Алиса Лунина

Рояль под елкой

Глава 1

«Опять заявилась», — подумала старший администратор галереи «Парнас», увидев посетительницу. Эту высокую рыжую девицу лет двадцати пяти она помнила: месяц назад та явилась в галерею предлагать свои картины. Надо же, ей в тот раз отказали, а она опять пришла и картины снова на кой-то черт притащила!

Смазливая. Хотя, пожалуй, какая-то странная — говорит с придыханием, загадочно улыбается, явно под Литвинову косит…

А сумка клевая! Похоже, девица при деньгах. Зачем тогда малюет? Ей-то чего не хватает? Картины, кстати, тоже странные — кошки, кошки… Помешалась эта рыжая на кошках, что ли?

— Как вас зовут?

— Тамира-Тамира! — сообщила рыжая.

Тамира-Тамира! Каково! Ну точно, с приветом!

Старший администратор оглядела Тамиру, задержала взгляд на ее брендовом пальто и сумке «VSL» чуть дольше приличного и с какой-то даже радостью изрекла:

— Извините, но я уже говорила, что ваши картины нам не подходят!

— Почему?

— Потому! Не подходят, и все!

— Не подходят, и все! — послушно повторила Тамира. — Что ж, ясно. А вот скажите, вам лично мои картины нравятся?

Галерейная дама смутилась.

— А вам зачем?

— Мне важно знать, нравится ли людям то, что я делаю.

Дама подумала и заявила:

— Если честно — нет. Не нравятся. Я абстракционизм люблю. А кошки… Ну что кошки? И почему, собственно, кошки?

Тамира развернулась и направилась к выходу.

— С наступающим! — крикнула дама.

— И вас тоже! — машинально ответила Тамира.

На набережной Фонтанки она спустилась к реке. Зимний петербургский пейзаж: снег, вода, скованная льдом… Противненько, зябко и пронизывающий до костей ветерок с реки. Ненавижу этот город: мерзнешь в нем, мерзнешь и нечем согреться: ни тебе солнца, ни приветливых, улыбчивых лиц…

Тамира зажгла сигарету, прикрывая ее от ветра.

Итак, очередной отказ. Уже полгода она обивает пороги галерей в надежде выставить свои картины. И везде одно и то же — отказ. Скоро и галерей не останется, где бы она не побывала. Кажется, в шахматах это называется цугцванг, — когда ни один ход ни к чему не приводит. Думала, что может сегодня что-то получится — и вот накося выкуси… А почему, собственно, она надеялась на сегодняшний день? Потому что тридцать первое декабря, и даже такой большой девочке, как она, полагается верить в новогодние чудеса? Да ладно, Дед Мороз забыл привезти подарки, все нормально — обычный день… Промозглый и с ветерком, и хмурые неулыбчивые люди, которым твои картины на фиг не нужны. Почему, кстати? Она никак не может понять, что в них не так.

Тамира вытащила из пакета несколько картин. Расставила их, прислонив к гранитной стене. Вот ее любимая — «Солнце»: лиловый кот катит лапами солнечный шар. Или «Год кота»: рыжий кот в осеннем парке шуршит листьями. Кот рыжий, и листья рыжие, и картина такая яркая, радостная… А вот последняя, «Весеннее настроение»: розово-сиреневый кот с лукавой улыбкой.

Она писала их самыми чистыми красками, пропитывая своим ощущением радости, желая делиться им с другими. Но «другим» ее картины отчего-то не нравятся, и она никак не может взять в толк почему.

По ступеням спустилась девочка лет одиннадцати. Остановилась рядом с Тамирой. Голубые глаза, веснушки, шапка с помпоном. Девчонка как девчонка. В руках еловая ветка.

— Эй!

— Ну? — оглянулась девочка.

— Нравится? — спросила Тамира, показывая на картины.

Голубоглазая задумчиво уставилась на нарисованный прайд, потом улыбнулась:

— Нравится! — И добавила, подняв вверх палец: — Во!

— Хочешь, подарю?

— Хочу!

— Выбирай!

Ребенок недолго думая схватил розового кота.

— «Весеннее настроение», — пояснила Тамира.

— Угу! — кивнула девочка. — Еще у вас сумка клевая!

Тонкий детский расчет не сработал — Тамира усмехнулась и стала собирать картины.

— Ветку хотите? Там елки продавали, много веток валялось…

Тамира взяла протянутую еловую ветку.

— С Новым годом! — крикнула девочка. — Пусть у вас все исполнится!

— Пусть! — хмыкнула Тамира.

Она пила кофе в кафе. Смотрела в окно на Фонтанку и думала, чем заняться в жизни в ближайшее время.

Мимо окна шмыгали прохожие, озабоченные праздничными хлопотами. Тамира завороженно наблюдала картинки чужой жизни.

Тетка в вязаной шапке, с большими сумками в руках вдруг остановилась напротив окна и застыла со страдальческим выражением лица: «Ах, я забыла купить горошек!» (или селедку, или что-то там еще). Пробежал парень в оранжевой куртке, помахивая пестрым пакетом «Рив Гош» — сто к одному, купил подарок подружке. Прошла женщина с малышом, бебик довольный — несет игрушку. Вот подъехала крутая тачка и остановилась у кафе. Ах ты, господи, «Бентли»! Из нее вылез довольный собой толстяк. На перекрестке поцеловались два очень юных существа. Прошмыгнул старичок с пуделем, и даже у пуделя какой-то торжественный, весьма деловитый вид.

И все опасаются куда-то не успеть… А, понятно — не успеть встретить Новый год и оказаться в будущем! Как будто боятся опоздать на уходящий поезд.

А вот лично она никуда не торопится! И не надо ей ни оливье, ни селедки под шубой. И елки с фальшивыми шариками (потому что не радуют) не надо…

Размышления Тамиры грубо прервали.

— Какая девушка! — шумно восхитился подруливший к ее столику тот самый толстяк из «Бентли».

Тамира угрюмо взглянула на него, сопоставила марку машины, стоимость кашемирового пальто и дорогую борсетку в руках. Все ясно: очередной представитель армии «успешно реализовавшихся мужчин». Денежный мешок, короче говоря.

— Отвали, дядя! — процедила Тамира.

Но дядя отваливать не хотел. Понес какую-то пошлую пургу про ее огненно-рыжие волосы и полмира в глазах.

Она скривилась и жестом остановила незадачливого плейбоя: мол, не надо, и без тебя все знаю.

Тогда толстяк зашел с другой стороны.

— Может, у девушки есть финансовые проблемы? В этот Новый год я мог бы стать ее Дедом Морозом?

Вот сволочь, беззлобно подумала она, даже не стесняется, начинает с главного! В зоопарк бы тебя упрятать и показывать в клетке с надписью: «Приматы простейшие».

— У девушки нет никаких финансовых проблем, — усмехнулась Тамира, — их уже решил такой же толстый и лысый кретин, как ты!

Она подхватила картины и вышла из кафе, даже не доставив себе удовольствия полюбоваться на ошарашенную морду хозяина «Бентли».

Выйдя на зимний, шумный Невский, Тамира поняла, что хочет домой. Кстати, надо бы купить что-то, хм… к чаю, праздник все-таки! И недолго думая зашла в магазин за коньяком.

Армянский пять звезд? Да ладно, к чему эта аскеза, в конце концов, любовник платит — и Тамира под уважительным взглядом продавщицы купила «Курвуазье».

…В роскошной квартире с видом на бывший Екатерининский канал, ныне канал Грибоедова (в просторечии именуемый Канавой), Тамира открыла бутылку.

— За мой цугцванг! — провозгласила она, поднимая рюмку.

Тепло мгновенно разлилось по телу, и неудачи куда-то отступили. Накинув на плечи пальто и прихватив с собой коньяк, Тамира вышла на балкон.

Да, вид замечательный, что и говорить. В конце концов, снять такую дорогую квартиру стоило из-за одного вида. Если уж жить в этом городе, то именно здесь. Правда, пейзаж слегка портили навязчивые растяжки. Теперь, понятное дело, рекламщики на все лады мусолили тему новогодних праздников!

А вот у нее этот праздник вызывает лишь раздражение и печаль. У нее всегда в новогоднюю ночь такое чувство, что она сейчас не там и не с теми. Оно и понятно. И про «не там» — чужая квартира, временное пристанище, а где он, ее собственный дом? И про «не с теми», потому что уже третий Новый год она встречает в полном одиночестве, испытывая невозможную обиду и досаду: вот же, последние два часа, последний час, ну сейчас скрипнет дверь, зазвонит телефон — и все изменится, произойдет чудо, жизнь перевернется… Бой курантов! И вот оно, будущее, в котором все будет точно так же, как было.

В общем, хватит себя, как бабочку, нанизывать на эту иглу. Дудки! Никаких новых годов! Вечером она завалится спать и проснется уже утром, вместе со всем остальным человечеством, благополучно вступив в новый год.

Опустошив полбутылки — пить она умела, Тамира вернулась в комнату.

Пройдя мимо белого рояля, который принадлежал хозяевам квартиры, Тамира не смогла удержаться — подняла крышку и задумчиво провела пальцами по клавишам. Рояль жалобно отозвался. Жаль, играть она не умеет. И слуха у нее нет… и картины ее нигде не берут… И вообще она столько не выпьет, чтобы избавиться от печальных мыслей!

От скуки Тамира взяла в руки телевизионный пульт и принялась переключать кнопки. Конечно, разве можно обойтись без новогодней классики — всенародно любимого фильма «Ирония судьбы». История о том, как легко разминуться, никогда не встретиться и прожить всю жизнь, не зная друг друга.

Она включила телевизор поздно — фильм заканчивался. Финальные кадры: снег, унылые девятиэтажки с окнами, за каждым из которых ждут чуда.

Ведь и она когда-то ждала. Какая, право, жалость, что она выросла и перестала быть маленькой девочкой! В те прекрасные далекие времена у Деда Мороза всегда находились для нее подарки… Ах, говорила мама: «Тамира, зачем ты так быстро растешь, не спеши!» А она не слушала. Выросла — и вот вам бонус: взрослая жизнь и куча проблем. И Новый год в одиночестве.

Она снова переключила канал.

Словно в унисон ее мыслям зазвучала праздничная, затертая до дыр «Нарру New Year». Ха-ха, а песенка-то грустная! О несбывшихся ожиданиях и пустых надеждах. Тамира начала подпевать:

Все шампанское выпито.

Фейерверки давно погасли.

И вот мы сидим, я и ты,

Словно потерянные, с тоской глядя друг

на друга.

Вечеринка закончилась,

И наступившее утро кажется таким серым

И далеким от шумного веселья праздника.

Сейчас самое время сказать:

Счастливого Нового года!

Допев, Тамира налила себе еще коньяка и выпила, закусывая мандаринами, корки от которых бросала прямо на пол рядом с диваном.

…Темнело. Она вспомнила о еловой ветке, подаренной девочкой, и поставила ее в воду. Затем достала со шкафа единственное елочное украшение, которое в отличие от фальшивых, потому что не радуют, вызывало радость — старый сиреневый шар. На память из детства. Тамира взяла в руки еловую лапу, будто здороваясь, и повесила игрушку на нее.

Потом зажгла семь свечей: шесть расставила по комнате, а одну поставила на подоконник. Хотя это было опасно: мало ли кто увидит свечу с улицы и потянется на огонек?

От коньяка потянуло в сон. Тамира стянула малиновое платье, бросила его на пол и улеглась спать на кожаном белом диване в гостиной.

Пробуждение оказалось неожиданным и неприятным. Перед ней стоял неизвестно как попавший в ее квартиру незнакомец.

— А-а-а! — от ужаса закричала Тамира.

* * *

В аэропорту Вадим Дымов взял такси. Называя таксисту адрес: Набережная канала Грибоедова, номер… он мысленно закончил фразу: «Дом моего детства».

Такси неслось по зимнему, праздничному Петербургу. Изучая в окно порядком изменившийся за пять лет город, Дымов отметил, что Петербург все больше становится похож на европейскую столицу. А уж в европейских столицах Дымов толк знает — как-никак за последние три года исколесил с гастролями весь мир.

Из радио доносилась «Нарру New Year» группы «АВВА», ее сейчас крутили повсюду. Дымов вздохнул. Сказать бы уже побыстрее «Счастливого Нового года!» — его безмерно раздражают новогодние праздники, потребительская истерия и связанная с ними суета. Лично он не намерен принимать в этом участия: приедет домой и ляжет спать, чтобы отдохнуть перед завтрашним концертом.

В центре машина встала в пробке, и Дымов увидел растяжку. «Победитель международных конкурсов… Пианист Вадим Дымов» — и анонс предстоящего концерта в Большом зале Филармонии. Ему стало приятно: все-таки мировая слава — это одно, а знать, что тебя признали на родине, в городе детства, — другое.

…Он расплатился с таксистом и, подхватив изящный дорожный кофр, вошел в родное парадное. «Ну вот я и дома», — вздохнул Вадим и в порыве сентиментальности даже зачем-то погладил входную дверь. Поворот ключа — и он вошел в свою прежнюю жизнь. Дымов любил эту большую квартиру, с которой была связана огромная часть его жизни. За границей он часто вспоминал вид с балкона на канал Грибоедова и белый рояль в гостиной. Он поставил кофр на пол в прихожей и первым делом направился в гостиную, проведать рояль.

И вот тут он увидел нечто необъяснимое. Посреди гостиной на его диване лежало полуголое тело. Женщина. То ли спит, то ли мертвая!

От неожиданности Дымов закричал и как-то нелепо подпрыгнул на месте. Дама не пошевелилась.

Он отошел на пару метров и оттуда стал вглядываться в неопознанное тело. Что это? Петербургское привидение? Полноте, чушь какая! Но откуда она взялась? И что делать? Вызвать милицию? Вроде глупо. Что он скажет? Что отсутствовал за границей пять лет, а вернувшись, обнаружил в своей квартире на диване черт-те что в черных кружевных трусах?

— Эй! — сказал Дымов.

От волнения голос прозвучал хрипло и тихо.

Дымов прокашлялся и произнес громче:

— Эй! Как вас там…

Тишина.

Спит, бесстыжая! Ага, рядом с диваном стоит полупустая бутылка коньяка, насыпана мандариновая кожура, и валяется малиновая тряпка.

Дымов огляделся: в его гостиной на стенах всюду висели незнакомые картины. Исключительно кошки. Бред какой-то!

— Вставайте! — неожиданно громко закричал Дымов, разозлившись.

Рыжая девица потянулась и открыла глаза. Несколько секунд она ошалело смотрела на Дымова, а потом истошно завопила:

— А-а-а!

От ее вопля он сам вскрикнул и еще раз подпрыгнул на месте.

— Вы кто? — спросили они друг у друга одновременно.

Вопрос повис в воздухе.

Потом девица метнулась к журнальному столику.

Она схватила нечто темное, стянула чехол, и Дымов увидел в ее руках нож.

— Не подходи!

Девица угрожающе подняла нож вверх, как индеец.

На всякий случай Дымов отступил еще на метр — кто знает эту психопатку, вдруг и впрямь порежет…

— А теперь, отвечайте, кто вы такой и как сюда попали! — потребовала рыжая. — Небось какой-нибудь маньяк!

— Чего? — возмутился Дымов.

— Того! Увидели на улице красивую девушку, проследили, где я живу, взломали дверь, а теперь хотите меня изнасиловать!

— Я? Вас? Насиловать? — поперхнулся Дымов. — Да очень надо!

— Ну а что же вы тогда делаете в моей квартире?

— Я бы вас хотел об этом спросить! — огрызнулся Дымов.

Рыжая фыркнула:

— Я здесь живу!

— Интересно! А на каком, позвольте узнать, основании вы здесь живете?

— На основании того, что я плачу за эту квартиру деньги!

— Какие деньги?

— Такие! Полторы тысячи уе в месяц! — усмехнулась девица. — Кажется, вполне достаточно для того, чтобы хозяева оберегали мой покой!

— Арендуете квартиру? Да быть того не может! Вы лжете!

— Я никогда не вру! — с вызовом ответила девица.

Тут она наконец обратила внимание на собственную наготу и потянулась за платьем.

— Отвернитесь!

Дымов отвернулся, но встал боком, чтобы следить за ее перемещениями (он по-прежнему опасался, что эта дура пырнет его ножом).

— Можете повернуться!

Дымов обернулся — девица в малиновом платье гордо восседала на диване, поигрывая ножом.

— Милочка, это моя квартира! — крикнул Дымов, теряя всякое терпение. — Я Дымов!

— На здоровье! — отрезала девица.

— Черт знает что такое! — окончательно растерялся он.

— Совершенно согласна! Давайте выметайтесь отсюда!

— Что?!

— Проваливайте, я сказала!

— Хамка! Да я сейчас вызову милицию!

Он потянулся за телефоном. Девица расхохоталась:

— Звоните! Между прочим, у меня все в порядке! Оформлен договор аренды!

Взгляд уверенный, ни тени страха в глазах.

— Абсурд какой-то, — вздохнул он.

— Я не для того плачу деньги за аренду, чтобы ко мне врывались всякие омерзительные типы! — нагло заявила рыжая.

— Кому вы платите деньги?

— Хозяйке квартиры!

— Хозяин квартиры — я! — простонал Дымов.

— Ну как же! Ирина! Блондинка, деловая такая!

— Ирина?! — вскричал он. — Какая Ирина?!

— Я же говорю: блондинка, деловая, карие глаза!

— Моя бывшая жена?! — завопил Дымов как раненый зверь.

— Ну, это вам лучше знать! — усмехнулась девица.

— Она что, сдала вам мою квартиру? Покажите договор!

Девица лениво встала, прошла к секретеру, порылась в ящике и швырнула какие-то бумаги. Он пробежал глазами договор аренды и схватился за голову.

— Какая подлость! Вот тварь!

— Не выражайтесь!

Дымов подскочил к девице, потрясая договором:

— Но послушайте! Моя бывшая жена не имеет никаких прав на мою квартиру! Это незаконно!

— А мне плевать! — бесстрастно ответила девица. — У меня заплачено за два месяца вперед!

— Поймите, при разводе эта квартира осталась за мной! Как Ирина могла так поступить? Да я вас всех засужу! Вы мне обе ответите!

— Ну здрасьте! Я-то в чем виновата?! В том, что вы со своей бабой не разобрались вовремя? Небось при разводе обобрали ее до нитки, вот она и вынуждена сейчас сдавать вашу квартиру!

— Я? Обобрал? — возмутился Дымов. — Да я отдал ей все свое имущество: квартиру на Мойке, машину и дачу в Озерках! Вот только родительскую квартиру оставил себе!

— Не знаю, не знаю, — усмехнулась девица.

— Я сейчас позвоню этой мерзавке! — крикнул Дымов. — А, черт, я и номера не знаю!

Девица опять порылась в ящике секретера и протянула Дымову записную книжку.

— Звоните!

Дымов набрал номер бывшей жены и взволнованно прокричал:

— Ирина, что происходит, черт побери? Какое право ты имела сдавать мою квартиру, позволь узнать?! Как это «ничего страшного»? Ну и что с того, что меня не было? Ах, ты думала, что я вообще больше не вернусь? Немедленно, слышишь, немедленно, убери отсюда свою жиличку! Как не можешь? А мне наплевать на договор! Я вас всех отсюда с милицией выкину! Не надо милиции? Ну, так вот, слушай меня: чтобы сейчас же приехала сюда разбираться! Ах, прямо сейчас не получится? Ты за городом? Собираешься там встречать Новый год? Да к чертовой матери Новый год! Приедешь? Часа через три? Ну, хорошо, я подожду три часа! А потом буду звонить в милицию!

Он нажал отбой.

— Она приедет через три часа! — зачем-то сообщил он девице.

Та молча пожала плечами.

Дымов задумался. Итак, ему придется встретиться с бывшей женой. Между тем ему отчаянно не хотелось ее видеть. Как бы этого, однако, избежать? Разве что…

— Слушайте, а может, вы уберетесь отсюда сами? — с надеждой спросил он. — Мирно, без лишнего шума?

— Нет. Не уберусь! — отрезала девица и закурила.

Сигарета была заправлена в изящный позолоченный мундштук.

Курила рыжая девица манерно, явно работая на публику.

Дымов не удержался от иронии и спросил:

— Типа Серебряный век?

Девица бросила на него убийственный взгляд:

— Типа да!

— Я присяду! — тоном, не терпящим возражений, сказал Дымов и уселся в кресло. — Все-таки я у себя дома!

Девица промолчала.

Глава 2

Ирина в ярости захлопнула крышку сотового телефона. Итак, Вадим вернулся, кто бы мог подумать! Ну не сволочь ли он после этого?! Сидел бы себе в своей загранице, чего не хватало? Мировая известность, денег куры не клюют, от баб небось нет отбоя — так какого рожна ты приперся, дорогой бывший муж? Да еще, как нарочно, выбрал новогодний вечер! Будто специально хочет испортить ей настроение и праздник.

Приезд Вадима не входил в ее планы. Уже год она благополучно сдает его квартиру, получая за это немалые дивиденды. И между прочим, совершенно не мучается угрызениями совести! А что прикажете делать бедной женщине? Она на рояле играть не умеет, извините, не всем дано, а выживать в этой жизни, где каждый сам за себя, ей как-то надо. Вот и приходится исхитряться!

Ах, Дымов, видите ли, недоволен тем, что его квартира сдана. Жалко ему, что ли, все равно пять лет стоит пустая! А так в ней хоть кто-то живет, пыль протирает. Нет, Дымов, как был законченным эгоистом, таким и остался! Всегда думал только о себе. Эгоцентрик и жлоб!

Ирина вздохнула. Однако что ж теперь делать? Придется ехать на свидание с бывшим мужем, «разруливать ситуацию». Какой уж тут праздник! Интересно, насколько Дымов приехал и с какой целью? Если ненадолго, так пусть договорится с жиличкой, этой лахудрой Тамарой, и поживет в свободной комнате. Хуже, если он решил продать квартиру. Хотя с чего бы? Денег у него и так хватает, а за квартиру он вроде держится, мямлит какую-то сентиментальщину про память поколений, дом детства и прочую муру. Конечно, с его деньжищами можно позволить хранить квартирку в престижнейшем месте, тысяч этак за триста евро как память.

Ладно, будем действовать по обстановке!

Ирина закурила. В гостиную вошел ее юный любовник Илья. Сел рядом, выхватил сигарету, тоже затянулся.

На вид Илье было лет восемнадцать. При рождении феи одарили его щедро и исключительно козырными тузами — тут тебе и голубые очи, и золотые кудри, и лепной торс, и широкие плечи, словом, чистая замануха был этот Илюша. Рахат-лукум, любимое женское лакомство.

— А ты чего такая… Вроде не в себе? — Бывший муж приехал!

— Да ну? — удивился Илья. — Который пианист, что ли?

— Детка, у меня был только один муж! — процедила Ирина.

— Собираешься с ним встретиться?

— Придется!

— Ну и зачем? Вспомнить прошлое? Соскучилась, что ли?

— Илья, прекрати! Нам просто надо обсудить кое-какие дела!

Она не хотела посвящать любовника в подробности с квартирой на Грибоедова. Тем более что Илья вообще считал, что квартира принадлежит ей.

— Малыш, мне придется ехать в город!

— Сейчас? Ты с ума сошла? Новый год все-таки!

— Спасибо, я в курсе!

Она хмыкнула: как будто ей хочется покидать дачу и тащиться в город! Черт побери, она так ждала этого праздника, представляла, как они встретят его вместе с Ильей: шампанское, украшенная елка, важные слова и самые нежные объятия… И вот нате вам: Дымов в качестве Санта-Клауса!

— Илья, давай не будем обсуждать это и портить друг другу настроение. Смотаемся в город, по-быстрому решим проблемы и встретим Новый год где-нибудь в ресторане? А? Ты же хотел…

Илья заметно повеселел, он и в самом деле предпочитал встречать Новый год не дома вдвоем с Ириной, а где-нибудь в ресторане.

Ирина грустно усмехнулась: она научилась угадывать его мысли. Неужели ему так скучно с ней?

— Только давай закатимся в какой-нибудь приличный кабак и не будем экономить!

Ирина опять вздохнула. Какой же он все-таки капризный, эгоистичный мальчишка, привыкший жить на всем готовом! Стоит признать, что, потакая капризам, она совершенно избаловала парня. Но, даже понимая, что Илья вьет из нее веревки, она не могла ему ни в чем отказать.

Золотоволосый, голубоглазый, похожий на принца из сказки — Илюша, ее страсть и счастье! Даже кожа у него пахнет особенно — юностью! И этот запах сводит с ума.

Ирина с нежностью коснулась его руки.

— Детка, ты любишь меня?

Илья нахмурился. Ну вот, опять! В последнее время она стала задавать этот вопрос чаще, чем нужно. Чего она, собственно, от него хочет? Слюнявых признаний и собачьей преданности? Зачем усложнять? Они вместе, их отношения устраивают обоих, чего же больше?

— Илья, ты уделяешь мне мало внимания! — обиженным тоном маленькой девочки протянула Ирина.

Он усмехнулся — интонация не вязалась с возрастом любовницы. Внимания ей мало?

— Да все нормально!

Ирина скривилась: ну и отношение! Она вынуждена клянчить его любовь!

— Тебе хорошо со мной? — задала наводящий вопрос Ирина.

Илья принял правила игры и отозвался:

— Мне хорошо с тобой!

— Правда? — она засияла от радости.

Да, правда, Ирина — клевая тетка, к тому же обеспечивает его, чего еще надо? Поначалу ему даже было интересно с ней. Ее возраст и опыт привлекали его и возбуждали.

Они встретились полгода назад. Питер, лето, жара… Ему — восемнадцать лет. Невозможная скука и жажда взрослой жизни. Он слоняется по улицам дни напролет, потому что дома ждет мать, которая спит и видит, как бы сделать из него совершенство; портреты деда-академика на стенах и вся эта дурацкая псевдоинтеллигентность, вызывающая у него омерзение. Он пьет пиво в кафе на набережной и яростно ждет, что вот-вот что-то случится — и как минимум перевернет жизнь.

И вот наконец-то свершилось! К кафе подкатила красивая красная машина, из которой выпорхнула блондинка средних лет. Дамочка обвела столики взглядом и вдруг направилась к нему.

— Свободно?

Вполне себе дамочка — загорелая, фигуристая, глаза всезнающие, улыбка всепонимающая, в общем, «плавали, знаем!».

Илья поспешил кивнуть. Конечно, свободно, буду рад…

Дама приземлилась рядом, вся такая надменная, «на понтах», манерно закурила, закинув ногу на ногу, изящно отпила кофе, явно представляя, что она не на канале Грибоедова, а как минимум на Елисейских Полях.

«Сколько ей лет, — подумал он, — тридцать, тридцать пять?»

— Сорок! — усмехнулась она, словно прочитав его мысли.

Он судорожно вздохнул (ничего себе) и дерзко улыбнулся:

— У тебя еще все впереди!

— Намекаешь, что у нас с тобой общее будущее, мальчик?

Он отважно кивнул.

— Ну, тогда поехали, малыш! Кстати, меня зовут Ирина!

Через два часа они приехали к ней на дачу. Домик оказался вполне буржуазным — в два этажа, с камином в огромной гостиной.

— Выпьешь? — спросила Ирина.

Он кивнул, про себя подумав: для храбрости. Все-таки он ужасно волновался и, что там скрывать, робел.

Ирина разлила вино в бокалы и вдруг предложила:

— Посмотрим киношку? Блейк! Классика жанра!

— Какого? — глупо спросил он.

— Эротического! — улыбнулась она и включила экран.

…Ирина обрушила на него лавину страсти и женского опыта. До этого у него был лишь неуклюжий секс с девочкой-одноклассницей и пубертатные попытки наладить отношения с ровесницами. А тут любовница — опытная, начисто лишенная комплексов! В общем, в тот вечер он остался у нее, и вот уже полгода они не расстаются. Приятным дополнительным обстоятельством стала материнская забота Ирины о юном возлюбленном, подкрепляемая денежными знаками. Ирина постаралась оградить Илью от проблем. Например, от главной проблемы — матери, которая в то лето заставляла Илью поступать в институт. Почему-то на биологический факультет, чему Илья активно сопротивлялся. Узнав об этом, Ирина удивленно поинтересовалась:

— Почему биологический?

— Дед был ботаником! Профессором. Всю жизнь редьку с морковкой скрещивал!

— Ты что, тоже хочешь этим заниматься?

— Ага, сплю и вижу себя агрономом!

Ирина на миг представила себе, что студенческая жизнь заберет у нее Илью, — лекции, зачеты, молоденькие девки-сокурсницы… А он такой красивый!

— Не надо тебе никуда поступать! — решила она. — Я куплю тебе диплом! Сейчас с этим просто! И не ботаника, а какой-нибудь престижный… Скажем, пиар-специалиста! Хочешь быть пиар-специалистом?

— Можно! — кивнул Илья. — А сейчас-то мне что делать?

«Да, надо бы его чем-то занять, — вздохнула Ирина, — чтобы мальчик не заскучал!»

— Пойдешь на курсы вождения! — обрадовалась она удачно найденному решению. — Пока дам тебе свою машину! А потом купим новую!

Илья заметно повеселел. Чмокнул ее в плечо. Прошептал на ухо:

— Ирка, ты лучшая!

Ради таких слов она была готова на все. Черт его знает, может быть, это любовь?

А Илюшина мать никак не могла успокоиться. Даже позвонила как-то Ирине. Потребовала оставить мальчика в покое и назвала ее, вот нахалка, озабоченной старухой!

«У Ильи все в порядке! И не звоните сюда больше!» — отрезала Ирина и бросила трубку. В конце концов, она сама сможет позаботиться о мальчике!

…И заботилась, и из кожи вон лезла, чтобы у него было все самое лучшее! А как она хотела устроить ему незабываемый новогодний праздник!

Подумать только — их первый Новый год! Она мечтает все последующие годы встречать вместе со своим мальчиком, вздохнула Ирина. Но эта проклятая разница в возрасте! Что, если Илью начнет смущать ее возраст? Она, конечно, сдаваться не намерена, но ведь природу не обманешь. От отчаяния Ирина даже решила сделать себе в феврале приличный тюнинг. Там подтянуть, тут подправить, скинуть лет этак десять, чтобы выглядеть рядом с юным любовником не заботливой мамашкой, а подругой.

Ирина уже выбрала клинику подороже и хорошего врача. Расходы, конечно, предстоят немалые, но ради Илюши она готова на все!

Деньги, деньги… Где их брать? Салон красоты, который она открыла год назад, пока приносит лишь очень скромный доход. В сложившейся ситуации деньги за квартиру бывшего мужа — хоть какое-то подспорье! Поэтому пусть Дымов сваливает в свою заграницу и не будет жлобом!

Илья весело просвистел «Джингл беллз»: ляля-ля, ля-ля-ля… Любовники поцеловались.

— Что мой мальчик хочет получить на Новый год? — с нежностью спросила Ирина.

Илья хмыкнул. Вряд ли об этом стоит говорить вслух. Потому что он хочет новую тачку и добрую фею для исполнения всех желаний. Желательно побогаче, помоложе и покрасивее. На худой конец и Ирина сойдет, пусть только успокоится насчет любви и не сносит ему мозги своим нытьем.

— Я хочу получить тебя!

Илюша озвучил правильный ответ, и Ирина расцвела. Однако ее радость была недолгой. Любовник не удержался и тут же спросил, когда наконец она подарит ему обещанную квартиру на Грибоедова? При этом в его голубых глазах не было ни тени смущения.

«Вот сволочь, — с горечью подумала она, — даже не считает нужным скрывать алчность».

— Вернемся к этой теме как-нибудь в другой раз, — сухо сказала Ирина.

— Хорошо, — кивнул Илья. — Ну что, едем в город? На встречу с твоим бывшим мужем? Может, ты нас познакомишь?

Ирина сморщилась:

— Не думаю, что это удачная идея, детка! Подождешь в машине, пока мы с Дымовым обсудим кое-какие дела!

* * *

Тамира рассматривала незнакомца, ворвавшегося к ней в квартиру. Так себе мужчинка — довольно щуплый, рост весьма средний, серые глаза за стеклами очков. Блеклый какой-то. Костюмчик, впрочем, ничего, со вкусом, и не дешевый.

А Дымов в это время изучал Тамиру. Высокая, тонкая. Лицо бледное и нервное. Волосы цвета меди, и что-то русалочье в облике… Хороша. К тому же, если разобраться, она ведь не виновата в том, что эта стерва Ирина решила воспользоваться его отсутствием и сдала квартиру.

— Как вас зовут? — поинтересовался Дымов.

Тамира промолчала.

— Я спросил, как вас зовут, уважаемая! — Вадим повысил голос.

— Тамира-Тамира!

— Как?

— Тамира-Тамира! — невозмутимо повторила Тамира.

— Ну, конечно! — хмыкнул Дымов. — Имя вполне подходящее! Мундштук, Тамира-Тамира, все понятно!

— Что вам понятно?

Дымов махнул рукой, мол, неважно!

Между тем он, кажется, успокоился и повеселел: вот приедет Ирина, и все уладится! Рыжей Тамире придется уйти!

— Кстати, я с дороги. Пить хочется. Могу я воспользоваться своей кухней?

Он намеренно подчеркнул слово «своей».

Тамира кивнула:

— Конечно. Могу, впрочем, предложить коньяк!

— За наше случайное знакомство? — усмехнулся Дымов. — Ах нет, увольте! Предпочитаю воду!

…В кухне Дымов, к своему удивлению, тоже обнаружил на стенах кошачьи изображения в ассортименте.

Вернувшись в гостиную, он спросил:

— А зачем вы котов везде понавешали?

Тамира неожиданно заинтересовалась:

— Вам нравятся эти картины?

— Ну, как сказать, — пожал плечами Дымов. — Необычно!

Он вновь осмотрелся по сторонам. Приглядевшись, снисходительно одобрил:

— Пожалуй, что нравятся!

— Это Луис Уэйн! — пояснила Тамира. — Английский художник. Он всю жизнь рисовал кошек и боролся за права животных!

Дымов вежливо кивнул.

— А на той стене мои картины! Знаете, я тоже рисую кошек. И всегда только кошек!

— А почему только кошек?

— Не знаю, — вздохнула Тамира, — люблю! Живую кошку завести не могу: квартиры-то собственной нет, а в съемную нельзя. И я их рисую.

— Так вы художник? — улыбнулся Дымов.

Тамира радостно кивнула.

— Вы продаете свои картины?

Радость на лице Тамиры сменилась печалью.

— Нет. Я и выставить их не могу. На Невский сунулась — не пустили, там своя мафия. В галереи не берут. Поэтому пока просто висят на стенах.

Она улыбнулась, и его поразило выражение ее лица — какое-то детское, беззащитное…

— Я пристраиваю их в добрые руки. Вот, у вас, например, добрые руки?

— Не знаю… Не уверен… — смутился Дымов. — А кроме рисования, чем вы занимаетесь?

— Ничем! Целыми днями рисую или гуляю по городу! Знаете, я все жду чего-то… Что вот-вот начнется настоящая жизнь! — она вздохнула. — Мне уже двадцать семь, а я до сих пор не нашла себя!

Дымов укоризненно заметил:

— В таком возрасте пора бы определиться и знать, чего вы хотите.

Тамира усмехнулась:

— Ну, а вы, например, знаете?

Дымов почувствовал неловкость и виновато сознался:

— Да.

— А вы кто по профессии?

— Музыкант!

— Ах! — Тамира обрадовалась. — Чудненько!

— Кстати, этот белый рояль — мой!

— Рояль в кустах! — закричала Тамира. — Рояль в кустах! А знаете, в особо грустные вечера я за него садилась и представляла, что умею играть, молотила пальцами по клавишам, а они тоненько так, жалобно…

Дымов побледнел и бросился к роялю. Ревниво оглядел его, открыл крышку, прошелся по клавишам.

— Сыграете?

— Нет, не хочу.

— А вы что, давно не бывали в Петербурге?

— Давно. Уехал в Европу пять лет назад, с тех пор не приезжал.

— А почему уехали?

— Захотелось все поменять: страну, жизнь…

— Удалось?

— Пожалуй, удалось.

— Скажите, а почему вы развелись с женой?

Дымов хмыкнул. Еще чего, станет он распинаться перед этой рыжей куклой и рассказывать о своей жизни! Кстати, будучи человеком замкнутым, он никогда и никого не посвящал в личную жизнь.

О том, что он был женат дважды, многие его знакомые не знали. Тем более — о пикантных обстоятельствах первого брака. Дымов стыдился мелодраматичности той истории и предпочитал держать ее в тайне. Ведь все произошедшее и в самом деле отчаянно смахивало на мексиканский фильм: мальчишкой Вадим встретил женщину намного старше себя, та родила дочь, о существовании которой он узнал пять лет спустя, потом он вернулся к этой женщине, а потом ушел к Ирине. Кроме того, он вообще не любит вспоминать Еву — воспоминания сопряжены с огромным комплексом вины, и вина лишь усугублялась тем, что при разводе первая жена выказала себя человеком исключительно великодушным и благородным — они простились без упреков и утомительного выяснения отношений.

А вот со второй женой вышло иначе. Расстаться тихо-мирно не получилось. За робким предложением, скорее предположением («Послушай, тебе не кажется, что для нас обоих будет лучше, если мы расстанемся?»), последовали буря, ураган с нежным женским именем, торнадо, атомный взрыв!

Ирина обвинила Дымова во всех смертных грехах, выставила монстром и потребовала моральной компенсации, подразумевающей материальную. А он никак не мог взять в толк, почему это предложение стало для нее полной неожиданностью; с его точки зрения, развод был вполне логичной точкой в нескладной истории их отношений. В последние два года жизнь превратилась в ад для обоих. Супруги всегда были чужими, а тут и вовсе перестали выносить друг друга. Амбиции жены безмерно раздражали Дымова.

Взаимные обиды, скандалы — чем дальше, тем хуже. К чему было длить эту невыносимую пытку друг другом?

Все, что произошло потом, напоминало кошмарный сон или оперетту, в которой Ирине, само собой, была отведена роль жертвы, а Дымову — роль записного злодея. Ирина охотно участвовала в фарсе, а все окружение Дымова стало невольными зрителями.

В результате он добровольно, без суда, отписал бывшей жене недвижимость на Мойке, машину и дачу, оставив за собой только родительскую квартиру. Впрочем, даже этот жест не примирил Дымова с бывшей женой. Казалось, Ирина делала все, чтобы он чувствовал себя виноватым. Истерики, обвинения, требования — кошмар, который закончился лишь с отъездом за границу. Он стал физически недоступен для бывшей жены, и на этом его личные проблемы закончились.

Впрочем, начались другие: если на родине Дымов был довольно известным музыкантом, то в Европе ему требовалось подтвердить свой статус. Поэтому в последние годы его жизнь сводилась исключительно к музыке и выступлениям.

Дымов вздохнул.

— Не желаете говорить на эту тему? — догадалась Тамира.

— Именно.

— Неужели вам ни разу не хотелось вернуться в Россию?

Он пожал плечами:

— Пожалуй, нет. Я вообще предпочитаю ни о чем не жалеть. И не вспоминать прошлое.

— А у меня так не получается! — вздохнула Тамира. — Я почти всегда о чем-то жалею.

Она наклонилась и подняла с пола бутылку.

Дымов не без удивления понял, что барышня предпочитает «Курвуазье». Однако.

— А вы не слишком увлекаетесь спиртным? Эта рюмка, кажется, уже не первая?

— Пустяки! — расхохоталась Тамира.

Он неодобрительно поджал губы: девица квасит, как сапожник.

— Кстати, я вообще никогда не пьянею! Могу сколько угодно выпить и при этом — ни в одном глазу! Индивидуальные особенности организма!

— Что составляет предмет вашей гордости? — съехидничал Дымов, который пить не умел и не любил. — А знаете, сколько мне доводилось встречать прекрасных, талантливых и при этом спившихся людей!

— Ой, только не надо читать мне нотации! — нахмурилась Тамира.

Дымов пожал плечами. И правда, ему-то что за дело.

Тамира лихо осушила рюмку.

— Между прочим, я очень привыкла к вашей квартире!

— Рад за вас!

— Представляете, я долго искала варианты, а сюда зашла и сразу поняла: мое!

Дымов нахмурился: каково?! Ее!

— Клевая квартирка! И место, и дом, и мебель!

«Еще бы», — усмехнулся Дымов. Он лично занимался оформлением, приглашал дизайнера, заказывал мебель!

— Ну, и сколько же моя бывшая жена с вас берет? Кажется, вы сказали, полторы тысячи?

— Да.

— Ловко!

«Интересно, на что она живет», — подумал Дымов. «Деньги немалые, выходит, девушка не бедствует».

Тамира улыбнулась, как будто угадала его мысли:

— Вам, наверное, интересно, откуда я беру деньги, да?

— Ну что вы, — покраснел Дымов, — вовсе нет.

— Конечно, интересно! Ну так я вам отвечу! У меня богатый френд. Он всегда рад помочь деньгами.

— Любовник, что ли?

— Ага. Я — содержанка. По-вашему, это стыдно?

— Не знаю! Я как-то не задавался подобным вопросом. Впрочем, я убежден, что это ваше личное дело.

Вадим был недоволен тем, что его втянули в подобный разговор. Больная она на голову, что ли?

— Но я не хочу быть просто содержанкой! — заявила Тамира. — Я хотела бы стать гейшей! А этому надо долго учиться!

— Зачем вы мне это рассказываете? — удивился Дымов.

— А что такого? Я говорю правду!

— Но это как-то неприлично. Не всю правду можно и нужно рассказывать.

— О себе я могу рассказать все! Мне скрывать нечего!

— Но принцип privacy, — забормотал Дымов. — Вы знаете, в Европе, например, совсем не принято вываливать на собеседника свою подноготную…

— Наплевать! — усмехнулась Тамира. — Мы не в Европе! Да, я живу на деньги любовника. И квартира оплачивается из его кармана! Но он получает кое-что взамен!

— Мне-то что, — буркнул Дымов. — Главное, чтобы вас все устраивало!

— Устраивает — не устраивает! Дело в том, что у меня не получается ни зарабатывать, ни жить… Вообще ничего у меня не получается! Я могу быть только красивой игрушкой!

«В голосе надрыв, — отметил Дымов, — может, коньяк начинает действовать? Не приведи господь, разрыдается!»

— Вы красивая, могли бы стать моделью!

Тамира пожала плечами:

— Не хочу. Уж лучше гейшей при Кабанове.

— Кто такой Кабанов?

— Мой любовник.

Дымов взглянул на часы. Надо же, Новый год совсем скоро. Какой странный этот последний день года — возвращение в родной город, незнакомая девушка… Размышления прервал звонок на его сотовый. Увидев высветившийся номер дочери, Дымов вздрогнул: не самое подходящее время для разговора.

Он вышел в коридор, разговаривать при рыжей девице совершенно не хотелось.

«С Новым годом, Лера… Приехал, все хорошо, — виноватые, вымученные фразы. — Уже в квартире на Грибоедова. Какие планы насчет Нового года? Да, собственно, никаких. Как насчет встречи? Ты хочешь приехать сегодня?»

Предложение дочери встретиться Дымова озадачило. При других обстоятельствах он бы, конечно, согласился, но сейчас… Водевиль с рыжей девицей закончится неизвестно когда и чем. Не приглашать же Леру в этот дурдом.

Он смущенно пробормотал что-то невнятное и предложил еще созвониться. Звучало это, видимо, как вежливый отказ; кажется, Лера обиделась.

«Вот такая ты свинья, Дымов», — сказал он сам себе. Чувство вины перед дочерью и той женщиной опять накатило как волна.

Глава 3

Ё, последний рабочий день в этом году закончился! И то сказать, от работы кони дохнут! Теперь можно подумать о культурном досуге.

Сегодняшний досуг директор строительного рынка Петр Кабанов связывал исключительно со своей любовницей Тамарой.

Нет, конечно, сам Новый год он встретит с женой, само собой, но заехать на пару часов к любовнице и поздравить ее — святое дело! Кстати, желая сделать сюрприз, он не стал предупреждать Тамару о том, что заедет.

«Джингл беллз, джингл беллз, ля-ля-ля», — пели по радио. Петр начал подпевать, потому что на душе у него было светло и радостно; к тому же — Новый год, всенародно любимый праздник, и предстоящая встреча с ненаглядной Тамарой, разве мало поводов!

Мысли о любовнице, кстати, были такими, что на лице Петра засияла мечтательная улыбка. За три дня разлуки он успел соскучиться.

Странное дело, если раньше ему вполне хватало двух свиданий с Тамарой в неделю, то теперь хочется большего, — трех, а то и дополнительной встречи в выходной. Пожалуй, стоит признаться: совсем тебя, Петя, Тамара взяла в оборот! Прямо зависимость какая-то! И чем дальше, тем больше, бывает же так! Что характерно, ему никогда ни с одной бабой не было так интересно. Тамара — какая-то странная девка, с вывертом… И умная, постоянно книжки читает. А его жена Рита — только газету, «Телесемь». Томка картины с кошками рисует, а Ритка — исключительно морду себе по утрам.

А еще Тамара пытается приобщить его к культуре. Вот приходит он к ней на прошлой неделе, а она в слезах.

Он даже испугался:

— Томка, ты чего?

А она ему:

— Я фильм видела! Прекрасный и пронзительный! «Ночной портье»! Вот это чувства! Давай вместе посмотрим!

Из уважения к любовнице Кабанов, конечно, посмотрел. Но это такая хрень оказалась! Два каких-то сексуально озабоченных психа извращались, как могли, а Томка рыдала, дескать, вот это любовь!

— Фигня это, а не любовь! — строго сказал Кабанов любовнице. — Видишь, чем все для них кончилось? Если тебе порнуха нравится, так я тебе принесу сколько хочешь нормальных фильмов, и без всяких там извращений!

Но в ответ она его почему-то дураком назвала.

Странная Тамарка, что и говорить. Но даже к ее странностям он привык. Вот подумает о ней, и прямо какое-то тепло разливается по телу. И свиданий он теперь ждет, как никогда.

Кстати, через месяц у них годовщина совместной, так сказать, жизни. Что бы ей подарить? С новогодним подарком он как-то быстро определился. Роскошный комплект белья и какой-нибудь парфюмчик подороже, а вот на годовщину ему хотелось для нее чего-то необычного. Поразить, произвести впечатление.

Кабанов задумался. Дальше бриллиантовых украшений фантазия не шла. Ну а что? Выбрать покрупнее, небось довольна будет. Лучшие друзья любых девушек — крупные цацки! Однако Томка все-таки не «любая», а очень даже оригинальная, «с вывихом».

И тут его озарило! А что, если прикупить себе степень доктора наук и как бы невзначай, вручив бриллианты, сообщить, что вот, мол, есть и еще один повод для торжества, мне тут ученую степень присвоили?

Дело в том, что позавчера в офис Петру Кабанову прислали письмо с предложением купить диплом. Кабанов, который закончил лишь школу рабочей молодежи, предложением заинтересовался. Уж очень заманчиво скромно заметить при случае, что он кандидат каких-то там наук! Вот и на любовницу можно будет произвести впечатление…

В общем, не став откладывать дело в долгий ящик, Петр позвонил по указанному номеру.

Ему картаво ответили (сто к одному еврей, догадался Кабанов), что да, действительно, целый прейскурант дипломов и даже — вот не желаете ли — степеней!

— Это что ж, — опешил Кабанов, — и учиться не надо?

Голос на том конце провода захихикал.

— Ну, как вам сказать, уважаемый… Учиться-то оно, может, и полезно. Знаете ли, один умный человек как-то признался, что однажды думал всю ночь и ни черта не придумал! Уж лучше учиться, понял Конфуций.

— Кто такой? — озадачился Кабанов.

— Да неважно, — хмыкнул голос. — Он давно жил, и с тех пор многое изменилось. Теперь другой темп жизни! Зачем понапрасну тратить время? Мементо мори!

— Чего? — не понял Кабанов.

— Помни о смерти! — снисходительно ответил картавый. — Что значит живи полной жизнью и получай удовольствие!

— А, ну это да!

— Получаете диплом или степень и экономите столько лет жизни! Привлекательно, не правда ли?

— А то! — согласился Кабанов. — А скока стоит?

— Договоримся! У нас прейскурант по степеням и вузам! Вы кем, например, хотите быть?

Кабанов растерялся — сформулировать желание было сложно.

— Ну это… Высшее образование хочу! — наконец выдавил он.

— Не вопрос! — с готовностью отозвался служащий волшебной конторы. — Кстати, а сколько вам лет, уважаемый? И кто вы, простите, по профессии?

— Сорок! Бизнесмен!

— Ха! — обрадовался голос. — Так в вашем возрасте можно придумать что-нибудь и поинтереснее! Например, ученую степень!

— Кандидат наук? — радостно выдохнул Кабанов.

— Как насчет доктора? — великодушно предложила золотая рыбка.

Кабанов зажмурился от восторга и только спросил:

— Сколько?

Рыбка запросила много, но озвученная сумма Петра не смутила.

— Согласен! Выписывайте!

— Каких наук?

Кабанов замялся. А черт его знает…

— Скажем, юридических?

Кабанов задумался. Нет, юридические науки его почему-то не привлекали. Он почему-то даже полагал, что это как-то больше для евреев.

— А есть еще варианты?

— Исторических подойдет? — недолго думая, предложил чародей.

— Нормально! — кивнул Кабанов. — Можно! Я даже это, Пикуля когда-то читал. И про королей… Бурбонов. Или это, Дрюонов, да неважно.

— Прекрасно! Поздравляю! Вы без пяти минут доктор исторических наук!

Они обговорили детали и договорились о личной встрече после новогодних праздников.

На Кабанова произошедшее произвело неизгладимое впечатление, словно он, замирая от волнения, обратился к волшебнику Гудвину с самой несбыточной просьбой, а волшебник буднично и спокойно ответил: «Да пожалуйста! Хотите доктора? Завернем и ленточкой перевяжем! Любой каприз за ваши деньги!»

Петр представил, как он сообщит Тамаре о своем успехе и скажет, что его личное достижение — подарок ей. В честь, значит, юбилея. Мол, для нее старался. Учился по ночам, как этот… Конфуций!

А с Ритосом у них тоже в следующем месяце юбилей, бывают же такие совпадения. Ей-то чего подарить? Тоже проблема, блин! У нее вроде как все есть. Свой бизнес, машина, счет в банке и даже он, Кабанов.

Ладно, подберет и ей какие-нибудь бриллиантовые серьги подороже и опять же диплом покажет! Во Ритос удивится! В ресторане накроют поляну человек на семьдесят, и он между тостами, скромно так скажет: а вот, кстати, поздравьте меня. С докторской степенью. Доктор таких-то наук! Однако фурор будет. Гости зачирикают: как же так, когда, Петр?

А он им гордо:

— Тогда! Днями работал! Ночами учился! Сначала на кандидата вывернул, а теперь вот на доктора! Талант у меня, говорят, братцы!

«Эк я здорово придумал!» — похвалил сам себя без пяти минут доктор исторических наук Петр Кабанов и отправился на свидание к своей любовнице Тамаре в весьма приподнятом настроении.

* * *

Дымов с интересом изучал Тамиру. Все-таки ужасно странная девица. Бледное фарфоровое лицо, черный лак на ногтях, интонации Ренаты Литвиновой… Что там она про гейшу плела?

— Сто к одному, что вы считаете себя булгаковской Маргаритой!

Тамира удивленно уставилась на него:

— Вы откуда знаете?

— Несложно догадаться! Небось и шрамик есть на запястье?

Тамира по-детски покраснела и спрятала левую руку.

— Дайте-ка я посмотрю!

Он поймал ее за руку. Точно: нежное тонкое запястье пересекал шрам.

— Ага! Вот видите! — почему-то обрадовался Дымов. — Я так и думал!

— Ну и чему вы радуетесь? — разозлилась Тамира. — Тому, что человек резал вены? Это вовсе не смешно! Вы что, идиот?

— Извините, — забормотал Дымов, — не хотел вас обидеть. Не умею с женщинами разговаривать, что поделаешь!

Тамира надменно отвернулась.

— Я просто имел в виду, что вы принадлежите к определенному типу женщин… Тех, у кого непременно шрамик на запястье, черный лак и изломанные нервные жесты! И говорите, как одна актриса! Манерно так…

— Вам она не нравится? — заинтересовалась Тамира.

— Разве она может не нравится? — усмехнулся Дымов. — Я ее видел однажды в Париже, подумал, что она — новое воплощение Дитрих! Но знаете, что я вам скажу? Лично вам манерность как будто не к лицу.

— Почему?

— Искусственно, вымученно. И вообще… Будьте собой! Это избавит вас от многих проблем, поверьте!

— Какой вы скучный! — усмехнулась Тамира. — Зачем вы любите читать нравоучения?

Дымов неловко развел руками.

— И некрасивый! И хлипкий! А вот скажите, почему непременно если у мужчины сильный внутренний стержень, то плечи узкие?

Он покраснел.

— Не огорчайтесь! Зато вы, наверное, умный!

— Не мне об этом судить!

Они помолчали. Потом Дымов спросил:

— А чего вы вены резали? Несчастная любовь?

Кажется, Тамира даже обрадовалась вопросу.

— О, это была трагическая история! Можно сказать, роковая история, изменившая всю мою жизнь.

Девица томно вздохнула и кокетливо поправила рыжую прядь.

«Ну, сейчас начнется, — с тихой тоской подумал Дымов, — и зачем я спросил!»

— Я очень ЕГО любила! Он был такой красивый, невозможный мальчик!

Актерство из Тамиры так и лезло.

— А знаете, как мы познакомились?! Вы не поверите! Ну вот, представьте: была ночь. Я гуляла по городу, я знаете ли, люблю ночные прогулки, ветер в липах, огни на Неве… Короче, возвращаясь домой после полуночи, я свернула в тихий, совершенно безлюдный переулок. Ну, представляете, петербургский такой переулок, по которому по ночам никто не шастает, кроме привидений и всяких там неотмоленных чиновничьих душ!

«Шинель», — машинально отметил Дымов.

— А луна была в полнеба! И что-то зловещее в воздухе разлито! Ну ладно. Так вот, иду я по переулку, луна, фонари и все такое… Вдруг слышу из подворотни шаги. Они прозвучали громко и, как бы это сказать, значительно. Как судьба!

В голосе опять зазвучали литвиновские интонации.

— Смотрю я и вижу, что из подворотни выходит человек! Мужчина! Вернее сказать, юноша! Красоты необычайной!

«А как же иначе, — усмехнулся Дымов, — именно что „красоты необычайной“! Ну-ну».

— Черноволосый, кудри до плеч, сложен, как бог, и обнажен.

— В каком смысле?

— В смысле голый!

— Совсем?

— Абсолютно! Даже без ботинок! — гордо сказала Тамира.

— Что же это? — удивился Дымов.

— А вот слушайте дальше! И подходит он, значит, ко мне, ни слова не говоря, берет меня под руку, и мы идем вместе. Я молчу, как загипнотизированная, почему-то знаю, что должна молчать и ни в коем случае не оглядываться, как будто от этого зависит наша жизнь. И такое, знаете, чувство, что за нами наблюдают. Так мы дошли до моего дома. Поднялись ко мне, и только тут я почувствовала, что опасная сила за нашими спинами исчезла!

— И чего?

— Впустила незнакомца к себе, а он мне в ноги упал. Мол, я ему жизнь спасла, то-се! Оказывается, этот красивый невозможный мальчик имел одну большую и пламенную страсть — к карточной игре! Он играл в одном ну очень закрытом клубе — вам лучше не знать подробностей, — где творились странные вещи!

Тамира испуганно прикрыла ладошкой рот и округлила глаза.

— Скажите еще, на кон ставили жизни! — усмехнулся Дымов.

— Ах, не смейтесь! Как раз так все и было! В тот вечер он проигрался в пух и прах. Отдавать долг было решительно нечем. Ему сказали, что по законам клуба за это убивают. Но один из игроков оказался шутником: он предложил проигравшему раздеться донага и ровно в полночь выйти в тихий переулок. И если ночью в этом переулке ему повстречается женщина, которая не испугается и позволит проводить себя, парню простят долг. Если же такая женщина не встретится, его убьют. И вот он стоял и ждал своей участи… И, наконец, увидел меня!

Дымов хмыкнул: вот врет и не краснеет!

Однако вслух заметил лишь, что это классическая история, в которой принцесса спасает незадачливого рыцаря.

Тамира печально покачала головой.

— Ага! Только потом все было не как в сказке! Знаете, я так любила его! Прямо растворялась в этой любви! Я даже ничем другим не могла заниматься, кроме как любить его. А он взял меня и продал!

— Как продал?

— Ну так!

— Вы хотели сказать, предал?

— И предал, и продал буквально!

— Вы что, вещь?

— В грязном мужском мире женщина может быть вещью! Однажды мой возлюбленный опять проигрался в карты, платить было нечем, и он расплатился мною!

— А вы что же?

— А я согласилась, чтобы спасти ему жизнь! Три толстых потных мужика…

— Пожалуйста, избавьте меня от подробностей! — взмолился Дымов.

— Ну ладно! — пожала плечами Тамира. — Вам и слушать противно, а каково было мне? Все оказалось разрушено, понимаете? Я постоянно думала о том, как он мог предать меня. В результате в душе образовалась пустыня. Атомная война. И мне стало все равно, по любви или просто так… С Кабановым.

«Черт знает что такое, — подумал Дымов, — беллетристика какая-то! Разгул страстей, падшая женщина…»

Он долго молчал, а потом радостно выпалил:

— Я понял! Вы, конечно, придумали эту историю! Такие женщины со шрамами на запястье почти всегда что-нибудь придумывают!

— Как вам будет угодно! — ледяным тоном сказала Тамира. — Переубеждать вас я не стану!

Тут Дымову на сотовый позвонил его импресарио.

— Да, Майкл, приехал! Уже в Петербурге, — устало отозвался Дымов. — Ну как где? У себя дома! А ты не знал, что у меня здесь квартира? Ага, с наступающим, будь он неладен! Интервью прессе? Телесъемки? Это обязательно? Хорошо, я понял! Бай!

Он положил телефон в карман. Завтра и впрямь тяжелый день, надо бы лечь и отдохнуть, а он вместо этого занимается какой-то ерундой. Рыжая девица, что и говорить, занятна, но какое ему до нее дело? Ирина, как назло, не появляется. А три часа давно прошли!

Он вновь почувствовал раздражение.

— Кстати, каким вам показался город?

Девица явно желала продолжить светскую беседу.

Он промолчал.

— Знаете, у меня странные отношения с городом.

Тамира намеревалась развить тему, но Дымов грубо прервал ее.

— Дорогая, все, что вы рассказываете, безусловно, интересно, но не имеет отношения к моей жизни! Извините, но я не желаю вникать в ваши проблемы. Мне нужна моя квартира! Нужно отдохнуть с дороги, у меня завтра важный концерт!

— Ладно! Здесь четыре комнаты! Раз так получилось, я готова уступить вам одну!

— Ах, спасибо! Как это великодушно с вашей стороны! — хмыкнул Дымов. — Нет, милая, вы не поняли: мне нужна вся моя квартира! И без присутствия в ней роковых женщин с черным лаком на ногтях!

— Что вы прицепились к этому лаку?

— Не надо мне ни вас, ни вашего лака! Я просто хочу остаться в одиночестве! — простонал Дымов. — Что за напасть!

— Хотите, чтобы я ушла? — улыбнулась Тамира.

— Да. Очень хочу!

— Это решило бы ваши проблемы?

Дымов с надеждой отозвался:

— Точно. Решило бы.

— Ну, так вот фиг вам! — мстительно расхохоталась Тамира. — Никуда я не уйду! Меня отсюда можно будет только вынести вперед ногами! И жена ваша не поможет!

Дымов рассвирепел:

— Ах ты, дрянь! А я еще разговаривал с ней, как с человеком! Бредни всякие про голых придурошных Аполлонов слушал! Пошла прочь!

Тамира показала ему кукиш и внезапно стала демонстративно снимать платье.

— Вы что? — ошалел Дымов.

— А то! В знак протеста!

Полуголая Тамира улеглась на диван.

Дымов уныло заключил:

— С ума сошла.

Впрочем, не оценить совершенства ее тела он не мог — сложена рыжая была божественно. Он мгновенно разозлился на себя: ишь, распустил слюни, залюбовался! А она на это и рассчитывала! Тоже мне, гейша!

— Вам не стыдно? Лежите тут… Почти голая!

Тамира молчала.

Вдруг тишину прорезал дверной звонок.

— Это Ирина! — забормотал Дымов. — Немедленно оденьтесь!

— А что вы волнуетесь? — усмехнулась Тамира. — Это же ваша бывшая жена!

— Оденьтесь, я сказал… — Но договорить Дымов не успел, потому что в прихожей послышался звук открываемой ключом двери.

— Ха, — рассмеялась Тамира, — ну все! Ваш конец настал!

— Не понял? — удивился Дымов.

— Хана, капец, как угодно! Потому что это пришел мой любовник! Сейчас он сотрет вас в порошок!

Глава 4

— Пупсик! — донесся из прихожей мужской голос. — Я уже здесь!

Вадим Дымов почему-то почувствовал себя неуютно. Кто знает, что там за любовник у этой придурочной гейши.

Между тем полуголая Тамира по-прежнему лежала в вызывающей позе. На всякий случай Дымов отошел от нее подальше, к роялю. Как бы подчеркивая, что он не с ней, а решительно сам по себе.

В гостиную вошел здоровый, под метр девяносто, не иначе, бритый мужик. В какой-то вызывающе яркой гавайской рубахе. Дымова он не приметил и сразу направился к девице.

— Пупсик! Угадай, что принес тебе папа! — Бритый опустился на колени перед Тамирой.

— Ну? — лениво и равнодушно отозвалась она.

— Примерь! — Он достал из пакета комплект белья: трусы и бюстгальтер. Что-то красное и кружевное. — Специально по дороге заехал в магазинчик! Примерил на глаз, — бритый довольно хихикнул.

«Экая пошлость», — усмехнулся Дымов. Оставаться невидимым дальше он находил совсем уже неприличным и потому довольно деликатно кашлянул.

Мужик недоуменно оглянулся и, узрев Дымова, застыл в оцепенении.

— Добрый вечер! — вежливо сказал Дымов.

Глаза у бритого были круглые и черные, как две большие смородины. В них угадывалось чудовищное напряжение всех мыслительных процессов, происходивших в его голове. А мозг у него, видать, был только спинной. Попробуй объясни такому, что к чему.

Наконец мужик хрипло спросил:

— Ты кто?

Что-то в его голосе заставило Дымова заволноваться еще больше, интонация была добрая, даже угрожающая.

— Дымов! — отрекомендовался Вадим. — А вы, вероятно, Кабанов?

— Я-то Кабанов! А фигли ты тут делаешь? — неожиданно громко и грозно прокричал Кабанов.

Дымов смешался, не найдя что ответить.

Тамира потянулась за платьем и быстро оделась.

— Так… — мрачно произнес Кабанов. — Тамарка голая… Коньячок…

Ход его мыслей был примитивным, но, в общем, логичным.

Резюме последовало незамедлительно.

— Суки! — возопил Кабанов, и небеса содрогнулись от этого вопля.

— Ну зачем же так? — укоризненно забормотал Дымов.

Бушевавший Кабанов, кажется, стал еще больше и походил на взбесившегося снежного человека.

Совершенно некстати ему на глаза попался лежавший на столе нож Тамиры.

— На куски порежу!

Схватив нож, Кабанов бросился к любовнице.

Дымов сам не ожидал от себя подобного мужества. Он заслонил собой Тамиру и строго сказал:

— Кабанов, как вам не стыдно? Прекратите! Устроили тут оперу «Кармен»! Не в театре находитесь! Только мне в моей квартире трупа не хватало!

Кабанов как-то быстро успокоился и вкрадчиво, почти ласково, сказал:

— А и правда! Что с бабы-дуры возьмешь? Ты виновник! Ты ответишь!

— Я? — ужаснулся Дымов. — Почему я?

— Мою бабу трахать?! — прокричал Кабанов, потрясая ножом.

Дымов похолодел от ужаса.

— Что вы, Кабанов? Как говорится, и в мыслях не было!

Он подскочил к Тамире:

— Да скажите хоть вы ему!

— Откуда мне знать, что там у вас в мыслях было? — насмешливо отозвалась Тамира. — Может, и хотели…

— Тьфу! Как вам не стыдно!

Дымов понял, что на Тамиру надежды нет и надо выкручиваться самому. Желательно побыстрее, пока не наваляли или не пырнули под ребро.

— Я пианист! — зачем-то сообщил он Кабанову.

Как будто статус пианиста мог отмести от него обвинения в блуде с чужой любовницей.

— Пианист? — недобро усмехнулся Кабанов. — Может, скажешь, что ты сюда пришел на рояле поиграть?

— Ну почему на рояле? — стушевался Дымов.

— Пианист! А вот я сейчас тебе все пальцы переломаю, и посмотрим тогда!

Кабанов кинулся к Дымову.

— Не надо! — крикнул Дымов, пряча руки за спину. — Вы с ума сошли! Мои руки застрахованы! Я музыкант с мировой известностью!

Тамира вскочила и повисла у Кабанова на шее, оказавшись между мужчинами.

— Петя, не надо!

— Пошла прочь! С тобой потом разберусь! — хрипел Кабанов.

— Не трогай пианиста! Он не виноват! Петя, послушай меня, я все тебе объясню!

— Она все вам объяснит! — жалко поддакнул Дымов.

Кабанов брезгливо отодвинул Тамиру и процедил:

— Ну, объясняй, как ты до такой жизни докатилась? Стерва рыжая!

Он уселся в кресло, отшвырнул нож и закурил, почему-то стряхивая пепел прямо на изящный старинный столик.

— Объясняй! Только смотри, старайся складно объяснить, а не то рога поотшибаю! Обоим!

— Петя, с тобой совершенно невозможно разговаривать! — вздохнула Тамира.

— А раньше я для тебя хорошим был? — закричал Кабанов. — Раньше тебя Петя устраивал? И деньги мои не пахли? А теперь что? Петя, значит, рылом не вышел? Петю побоку? Пианисты понадобились?

— Дай мне сказать!

— Подождите! Она сейчас дойдет до главного! — вмешался Дымов.

— Заткнись, пианист! Не расчесывай мне нервы! Не ровен час в рояль закатаю! — честно предупредил Кабанов. — Ну, давай, рассказывай!

— Значит, дело было так. Сегодня я пошла в галерею, где у меня опять не взяли мои картины…

Тамира зачем-то начала издалека.

Кабанов расхохотался гомерическим смехом:

— Да у тебя их никогда не возьмут! Это ж ясно, как день! Кому нужна твоя мазня? Вот это и обидно, ты ж за мой счет живешь! Иждивенка! Сидишь на моей шее. И ни рубля не заработала, ни рубля!

Он добавил, обращаясь к Дымову:

— Знаете, чем она занимается? Кошачьи морды малюет!

Дымов промолчал.

Кабанов снова повернулся к Тамире:

— Это я, я купил тебе новую жизнь! Я тебе все, вплоть до трусов! А ты мне так отплатила!

— Да дай мне сказать! — взмолилась Тамира.

— Валяй!

— Ну так вот. Я сидела в кафе. Тут ко мне тип подкатил на «Бентли»…

— А! — закричал Кабанов. — Вот оно что! У пианиста «Бентли»! Значит, мой джип тебя уже не устраивает? Потянуло на большие деньги? Дрянь алчная!

— Ну, какая идиотка! — простонал Дымов. — Рассказывай по существу! Про меня рассказывай! Не отвлекайся!

— Только и можешь, что жить за чужой счет! — с презрением заметил Кабанов. — Кувыркаться из одной кровати в другую! Ты, пианист, еще не знаешь, какая она.

— Я живу за чужой счет? — возмутилась Тамира. — Разве я не плачу тебе своей заботой, теплом и вниманием? Между прочим, я занимаюсь твоим развитием, прививаю тебе вкус к прекрасному! Потому что я — гейша!

— Гейша! — презрительно повторил Кабанов. — Начиталась всякой фигни!

Он вновь обратился к Дымову:

— А ты думаешь, пианист, у нее там между ног что-то особенное? Поверь, то же, что и у всех!

— Что?! — Красивые голубые глаза Тамиры засверкали яростью.

— Что слышала! — отрезал Кабанов. — Не обольщайся на свой счет! А картины твои — жалкая мазня! Каляка-маляка!

— Значит, ты не веришь в мой талант?

Тамира задохнулась от гнева.

— Какой талант? Никаким талантом там не пахнет! У тебя один талант — деньги из мужиков выкачивать!

— Ах так! — мстительно усмехнулась она. — Ну так знай, Кабанов: ты устраивал меня до поры до времени, но теперь я встретила мужчину побогаче! Вот он, пианист! У него, знаешь, сколько денег? Тебе и не снилось! Теперь он меня трахает! А ты, Кабанов, пошел вон!

— Что она плетет? — схватился за голову Дымов. — Зачем? С ума сошла? Скажи ему правду!

Тамира хрипло расхохоталась:

— Вот тебе правда, Кабанов! Я теперь с пианистом!

— Убью! — закричал Кабанов и бросился к Дымову.

Вот так в России всегда расправлялись с интеллигенцией! Хрясь — и между глаз!

Перед Дымовым открылся космос. Сверкали звезды, и мчались планеты…

* * *

Очнувшись, Дымов увидел, что Кабанов с Тамирой разговаривают. На удивление спокойно и мирно.

— А, очнулся, пианист! — добродушно сказал Кабанов. — А я уж думал, ты того… с концами! Слушай, ну, мы вроде разобрались! Томка мне все рассказала, пока ты отдыхал! И про квартиру, и про бабу твою! Надо же, как в жизни бывает!

Дымов, постанывая, приподнялся.

— Что ж ты объяснить не мог, дурик? — снисходительно усмехнулся Кабанов. — Мычал что-то невнятное…

— Вам, пожалуй, объяснишь!

В голове у Дымова что-то ухало, а перед глазами продолжался парад планет.

— Ну, как вы? — сочувственно спросила Тамира.

— А как вы думаете? У меня завтра концерт, а вы мне такое лицо сделали!

— Что лицо? Лицо! Мог вообще убить! — пожал плечами Кабанов.

— Дикая, варварская страна! — с отвращением пробормотал Дымов. — Злобные, темные люди!

— Лицо — это пустяки, — виновато потупилась Тамира, — можно гримом замазать. Хотите, я вам замажу?

Дымов с ужасом отшатнулся.

— Уйдите от меня! Не хочу я от вас ничего! Теперь я и впрямь вижу, что вы эта… роковая женщина! От вас надо подальше держаться!

— Вот! — с надрывом произнесла Тамира. — Опять я во всем виновата! Как всегда! Хоть иди и в реку прыгай!

— Брось, — миролюбиво сказал Кабанов. — Нашла из-за чего прыгать! Пусть они прыгают! И не бойся, детка, никто тебя отсюда не вытурит! Со мной будут разбираться! Я жене пианиста быстро ноги повыдергиваю!

— Ирине, может, и неплохо было бы ноги повыдергивать, — задумчиво заметил Дымов, — а я, позвольте спросить, почему должен страдать? Я-то в чем виноват? Мне нужна моя квартира!

— Жилплощадь, брат, всем нужна! — хохотнул Кабанов.

Дымов брезгливо усмехнулся: какой, однако, абсурд! Он сидит в своей собственной квартире, которая, кажется, уже не его, ему бьют морду, а он после всего еще выслушивает бредни какого-то тупого гангстера и его сумасшедшей подружки. И в этом театре абсурда, или скорее пошлой водевильной пьесе, ему почему-то отведена главная роль! Как все это нелепо, право! И он нелеп и жалок. И не может постоять за себя. Взять бы да без лишних разговоров вытряхнуть эту шушеру вон, пусть потом разбираются с Ириной, да разве он сможет? Почему-то он всегда пасует перед такими кабановыми.

— А вы что же, насовсем вернулись или как? — поинтересовалась Тамира.

— Или как! На гастроли. Через неделю собирался уезжать!

— Тогда я вообще не понимаю, в чем проблема, — улыбнулась Тамира, — ведь я предложила вам занять одну комнату. Подумаешь, неделю перетерпеть!

— А я не хочу терпеть! — закричал Дымов. — Кончилось терпение! Я всю жизнь терплю от таких, как он!

Дымов бросил на Кабанова испепеляющий взгляд.

— До революции моему деду, между прочим, целый этаж этого дома принадлежал! А в двадцатом пришли такие каторжники, — кивок в сторону Кабанова, — и оттяпали! Пожалуйте выметаться вон! Хорошо еще, что деду за выдающиеся заслуги перед культурой оставили квартиру в четыре комнаты. А теперь снова приходят и хотят отнять!

— Не надо мне тут про двадцатый год втирать! Меня тогда и в проекте не было, — обиделся Кабанов.

— Вас, понятное дело, не было, а какой-нибудь дедушка Кабанов небось уже народился!

— И дедушку моего трогать не надо! Он в двадцатом честно на фронтах за идею бился!

— Вот-вот! — обрадовался Дымов. — Я почему-то так и думал! Готовил, значит, будущее для грядущих поколений. Таких, как вы!

— Пианист, ты это, темп сбавь! — предупредил Кабанов. — Я ведь могу не только за бабу навалять, а так вообще… За расхождение во взглядах!

— За идею, как дедушка? — усмехнулся Дымов.

— Ага. Как дедушка. Сыграешь себе тогда похоронный марш!

Кабанову было обидно. Ему почему-то казалось, что пианист посмеивается над ним. Как бы противопоставляет себя, такого умного, образованного и вообще пианиста, ему, Петру, простому бизнесмену, рубахе-парню с ШРМ за плечами.

Кабанов даже насупился. Да уж, извините, в консерваториях он не учился, однако же это никому не дает права насмехаться и считать себя умнее. К тому же вы про меня вообще ничего не знаете. Может, я, как Конфуций, все время учусь! Чему-нибудь новому.

Ситуация снова накалялась. Почувствовав это, Тамира попыталась выступить миротворцем. Ослепительно улыбаясь, она попросила:

— Не ссорьтесь! Прошу вас!

— Не ссорьтесь! Вам легко рассуждать, а поставьте себя на мое место! — всплеснул руками Дымов.

— Спасибо, я на своем месте! — хохотнул Кабанов. — И со своей бабой не разводился! Держу ее при себе, от греха подальше!

— Вы что же, женаты? — изумился Дымов.

— Еще как! — подтвердила Тамира.

— А вас это не смущает? — заинтересовался Дымов.

Тамира вздохнула:

— Не знаю, наверное, нет. Какая мне, в сущности, разница? Я за него замуж выходить не собираюсь.

— Правильно! — поддержал Кабанов. — Зачем замуж? Нам и так хорошо! Понимаешь, пианист, любовь — это любовь, а семейная жизнь — совсем другое! Кстати, я свою бабу знаешь, как держу? В ежовых рукавицах! Чтоб и пикнуть не посмела!

— Может, и правильно! — пожал плечами Дымов. — А то с ними так: чуть дашь слабину — и всё! Считай, пропал! Да еще вывернут наизнанку, будто ты сам виноват!

Неожиданно Тамира подошла к Дымову и нежно коснулась его руки.

— Бедный! В вас столько горечи! Должно быть, вы очень обижены на людей?

Дымов изумленно уставился на нее. Так, будто увидел впервые.

— И лицо вам разбили! — с грустью констатировала Тамира. — А насчет женщин вы не огорчайтесь, они разные бывают! Что женщины? Люди как люди! Знаете, у моей бабушки был дар — нести людям свет и радость и вообще жить для других! Ее даже звали, только не смейтесь, Терезой! Она была святая, точно вам говорю! А кроме того, попадаются и умные женщины, вы не сомневайтесь! Вот у меня тетя в Москве — профессор философии! Она умнее нас с вами, вместе взятых! Я когда с ней разговариваю, всякий раз чувствую себя дурой!

— А зачем вам быть умной? — удивился Дымов. — Вы красивая!

— Ну, мне бы тоже хотелось рассуждать о философских проблемах, — улыбнулась Тамира.

— Какие пустяки, право! Зачем вам философия? — усмехнулся Дымов. — Нелепость какая-то! А потом знаете, как говорится, если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика, если же философствует женщина, то уж это будет потяни меня за палец!

— О, точно! — обрадовался Кабанов. — Молодец, пианист! Точно подметил!

— Это не я, это Чехов подметил!

— Он тоже молодец! — кивнул Кабанов.

— Эх вы! — обиделась Тамира. — Я думала, вы тонкий, интеллигентный человек, а вы рассуждаете, как мужлан Кабанов!

— Дело не в этом, — загорячился Дымов, — а в том, что вы созданы не для рассуждений или чего-то там такого, а для созерцания! На вас достаточно просто смотреть. Совершенство не требует приложений!

Тамира смущенно отвернулась.

— Ну, ты даешь, пианист! Чего-то ты не туда поехал! — хмыкнул Кабанов. — Че ее созерцать? Трахай без разговоров, да и все!

— Животное! — процедила Тамира. — Знаешь, Кабанов, когда-нибудь я тебя брошу! Ей-богу, брошу!

— Куда ты денешься? — рассмеялся Кабанов. — Ты ж без меня пропадешь! Ты у нас девушка нежная, к жизни не приспособленная!

Тамира поднялась с дивана, подошла к окну.

— Огни отражаются в воде. Красиво…

И, повернувшись к Кабанову, без всякого перехода, серьезно и жестко сказала:

— Я, всего вернее, Кабанов, не без тебя, а с тобой пропаду. Впрочем, не все ли равно?

Сказала, отвернулась и закурила.

Дымов невольно залюбовался ее тонким, точеным профилем. Мундштук, манерные жесты… Дешевая киношка? Но почему-то цепляет. И явно что-то русалочье в облике. Впрочем, лучше бы ты, Дымов, на эту русалку не засматривался — очарует, утащит к себе в омут, защекочет… Или ее дружок, лесной вурдалак, тебя погубит. В общем, гибелью веет от этой наяды.

* * *

Слова любовника отозвались в ней болью и обидой: надо же, даже такой дуболом, как Кабанов, сумел понять про нее что-то главное, потаенное, то, что она тщательно скрывает. Ну да, он правильно понял и имел наглость произнести это вслух: она совершенно не приспособлена к жизни и не вписывается в социум. Патологически асоциальна. И от осознания этого через всю ее жизнь какой-то разлом идет. Трещина.

Завелась беда давным-давно, с самого Тамириного рождения. Какая-то она и в детстве уже была с хитрым вывертом.

Толком ни к чему не приспособленная, вся такая томная, прочь от реальности — в мечты и грезы, и уже с детсадовского возраста чувствовала себя прохожим, который все время мимо, мимо…

А хотелось не мимо, а четко в цель.

Кем же стать, как угадать себя?

Может быть, стать врачом и изобрести средство Макропулоса? А может, режиссером и снять фильм, над которым будут плакать миллионы людей в разных странах мира, или знаменитым писателем, таким, чтобы вокруг шептали: «Смотрите, вот идет знаменитый писатель!» Но она никак не могла выбрать что-то одно — просто патологическая неспособность сконцентрироваться на чем-то конкретном. Хваталась и за то, и за это и быстро сгорала! Ну что поделаешь, она не стайер, а бегун на короткие дистанции, вспыхнет стремительно и ярко и вскоре гаснет. И не хочется уже ни быть врачом и изобретать средство Макропулоса (кому это нужно?), ни снимать фильм, над которым будут плакать во всех странах, — занятие долгое и нелегкое. О писательском труде речи и вовсе нет: больно хлопотное и кропотливое занятие. Короче, ей хотелось всего, но сразу! К тому же при полном отсутствии дисциплины и организованности.

В школе ее считали чудачкой. Класса с четвертого Тамира заимела милую привычку на первую половину уроков вообще не являться, а во время второй — без зазрения совести дремать на последней парте, всем видом подчеркивая, что окружающая действительность ей глубоко противна. Ни двойки, ни увещевания не могли вернуть Тамиру в отдельно взятую модель социума «В» класса средней школы.

После школы Тамира со своим неприятием реальности, грезами и двойками поступила в некое высшее учебное заведение, где проучилась совсем недолго. Ее быстро отчислили за неуспеваемость, неуважение к устоям и асоциальность.

Дальше больше. Надо было как-то зарабатывать на жизнь и иногда чем-то питаться. И потому Тамира, сделав над собой усилие, отправилась сдаваться в лапы социума.

Она устроилась в какой-то офис и проработала там два дня. На третий ушла — после того, как узнала, что ее обязанности в конторе заключаются в продаже пнекорчевателей и мусоросборников. Конечно, любой труд почетен, и кому-то, безусловно, надо продавать пнекорчеватели и обеспечивать городское хозяйство мусоросборниками, но Тамире не хотелось тратить на это свою единственную жизнь и время, драгоценный Дар богов.

Затем она устроилась продавщицей в отдел косметики. Но розничная торговля оказалась неподходящим занятием для такой тонкой натуры, как она (возможно, крупная оптовая — подошла бы больше). Уже через два дня Тамире разбили прилавок. Подвыпившие парни, заглядевшись на красивую продавщицу, облокотились на хрупкий прилавок, чтобы поболтать с девушкой, ну и снесли все к чертям.

В итоге растерянная Тамира стояла среди осколков и выслушивала раздраженное бормотание директора, что ее задача на рабочем месте «не глазки строить, а работать на повышение продаж».

Глазки она вроде не строила, однако покупатели неизменно притормаживали возле прилавка и назначали ей свидания. Смешные такие мужчины! Один подошел, держа в руках крышку от унитаза.

И ведь не стыдно ему было с унитазной крышкой к ней подойти? Нет, стоит, даже не смущается. Серьезно так: «Давайте встретимся? Завтра». Ага, сегодня вот не могу, крышку на очко буду прикручивать, а завтра свободен, пожалуйста… Смешно, ну просто до колик! Как они глупы и самонадеянны!

Да и женщины, признаться, не лучше. Вот крутится идиотка и сорок минут выбирает помаду, как будто от этого вся ее жизнь зависит. А у самой такая морда лица, что помада тут вообще ни при чем.

Потом Тамире просто стало скучно в этом бесконечном дне сурка среди банок и ароматных склянок. Поняв, что в розничной торговле ловить нечего, она уволилась.

Устроилась секретаршей в крупную компанию, но и там продержалась недолго. На третий день начальник пригласил ее к себе в кабинет в обеденный перерыв и попытался употребить в дело прямо на огромном, дорогого дерева столе. И вот тут Тамира с удивлением обнаружила, что ее томность отнюдь не входит в противоречие с силой удара. Рука у нее оказалась тяжелой. От точечного джеба босс свалился под стол. А поднявшись, сразу, особо не стесняясь в выражениях, попросил Тамиру свалить по собственному.

В компании номер два повторилась примерно та же самая история. Проверять принцип дежавю в третий раз Тамира не захотела и на карьере секретарши поставила крест.

Следующим местом работы стало крупное казино, куда она устроилась крупье. Там она, кстати, задержалась дольше всего — на целых полгода. Затем, правда, ей и эта работа наскучила, фишка так легла, что ли: смертельно обрыдли алчные рожи и пустые глаза, в которых адским огнем светились три известные цифры. Короче, Тамира сбежала и оттуда.

И вот как-то так сложилось, что с тех пор она больше не работает, спряталась от социума, как улитка в панцирь, — фиг достанете. И вообще она искренне считает, что у человека, которой хочет что-то понять о себе и о жизни, нет времени на то, чтобы служить и зарабатывать деньги.

Может, конечно, бывают такие удачливые люди, которым удается и жить в свое удовольствие, и зарабатывать, но лично у нее так не получается. Она слишком хрупкая, слабая, уязвимая, чтобы вставать каждый день в восемь утра и отправлять себя на каторгу служения непонятным идеям. И вовсе это не лень, а просто другая организация, более тонкая, что ли. Вот Тамире, например, утром нужно несколько часов на то, чтобы просто прийти в себя. И это вовсе не каприз. Каждое утро она приводит в порядок голову, принимает ванну, заваривает себе правильный чай или варит нормальный, а не какой-нибудь псевдо, кофе, читает умные книги, гуляет по городу и рисует картины. Делает все вдумчиво и никуда не спешит.

Кстати, услышав однажды, как некая бизнес-дама заявила, что если бы она пила по утрам кофе, она бы ничего в своей жизни не достигла, имея в виду свой бизнес, Тамира подумала: «Господи, зачем чего-то добиваться, если у тебя даже нет возможности элементарно выпить кофе? Уповать на то, что в старости в качестве бонуса тебе будет гарантирован кефир? Но ведь это скука какая!» А разные там разговоры насчет преодоления себя и упоения от победы над собой — так это все люди придумали.

Между прочим, один мудрец из древнегреческих говорил, что свободное время есть непременное условие для духовного развития личности. А физический труд, факт, отупляет.

Вот! Тамира затем и высвободила по максимуму свое время, чтобы что-то понять в этой жизни, с чем-то разобраться и развиться духовно.

И тем не менее стать свободной не получается. В конце концов, деньги пока никто не отменял, и свобода от социума должна быть оплачена. Ну, хотя бы из средств любовника. Правда, в последнее время Тамиру начали тяготить товарно-денежные отношения. Вроде нормально все, но иногда такая тоска накатит… Или, как сейчас, раздражение.

Она взглянула на Кабанова. Вот он смотрит, словно что-то про нее понимает. Только что башкой не качает: мол, знаю, все про тебя знаю. А ни хрена ты не знаешь, товарищ дорогой! Ну ладно, тешь себя, свое мужское самолюбие, с которым вы, мужики, носитесь, как курица с яйцом! О-ля-ля, звучит двусмысленно, если не сказать, похабно!

Глава 5

— Ку-ку, Тамара! — донесся голос Кабанова. — Может, наконец, сделаешь одолжение, вспомнишь о нас, вернешься на нашу пошлую землю?

Тамира серьезно покачала головой, мол, так всегда: не хочется возвращаться на вашу землю, а приходится, потому что дергаете.

— Слышь, пианист, сыграй, а? — предложил Кабанов. — Все равно просто так сидим, твою бабу ждем?

— Нет, увольте! — отрезал Дымов. — Не имею ни малейшего желания!

Русалка Тамира затушила сигарету и присела на диван рядом с Дымовым, поджав под себя умопомрачительно длинные ноги.

Поигрывая рыжей прядью волос, томно спросила:

— Скажите, Вадим, вы, наверное, много путешествуете по миру?

Дымов сухо кивнул.

— Должно быть, это безумно интересно, — вздохнула Тамира, — расскажите нам о своих впечатлениях!

— Что рассказывать? — угрюмо ответил Дымов. — Как известно, пространство меняет форму в зависимости от нашего внутреннего состояния, как было показано в том гениальном фильме!

— Каком? — заинтересовался Кабанов.

Дымов снисходительно посмотрел на Кабанова и махнул рукой:

— Да неважно!

— Вообще, в натуре, я понимаю, — хохотнул Кабанов, — это ты, пианист, точно подметил! Вон я как-то на курорте в Турции так набрался, что пространство сильно поменяло форму! Я этим туркам в их пространстве все разнес! Веришь, нет, даже унитаз в номере своротил! А чего, знай наших!

— Скажите, Вадим, а можно мне завтра прийти на ваш концерт? — спросила Тамира.

— Зачем? — испугался Дымов.

— Как зачем? Я люблю музыку. Буду смотреть на вас, аплодировать… А в конце вручу вам свою картину! В знак благодарности.

— Нет, спасибо, не надо! — замахал руками Дымов. — Извините, но я предпочел бы, чтобы недоразумение с квартирой разрешилось сегодня и наше знакомство после этого закончилось.

— Значит, все-таки обижаетесь на меня из-за квартиры, — вздохнула Тамира. — А ведь я ни в чем не виновата! Откуда мне было знать про ваши обстоятельства?

— Теперь-то знаете, — резонно заметил Дымов.

— Знаю. Но уходить мне некуда. Родных у меня нет. А Кабанов, как вы уже знаете, женат. Вряд ли его жена обрадуется, если я приду к ним жить.

— Не-а, не обрадуется! — подтвердил Кабанов.

— Ну а, я не знаю, подруги? — предположил Дымов.

— Не имею! Девочки-подружки, завитые головки в кудряшках, болтовня, нехитрые желания, соперничество из-за всяких Кабановых — фи! Зачем мне это?

— А папа-мама? — вздохнул Дымов.

Тамира печально покачала головой.

— Я ж говорю, ты без меня пропадешь! — обрадовался Кабанов. — Одна в целом мире! Беспомощная, жалкая! Опять же с придурью! Да еще с какой!

Он подмигнул Дымову.

— Все придумывает что-то, привирает… Небось и тебе, пианист, про Тамиру-Тамиру плела? А она Тамара!

Тамира усмехнулась:

— Ну и что? Да, придумала имя. Я бы, может, и жизнь себе хотела другую придумать! В которой бы я тебя, Кабанов, и знать бы не знала! А любила бы кого-нибудь тонкого, нежного… Вот как его, — она кивнула на Дымова.

— Вы, кажется, опять начинаете его провоцировать, — поморщился Дымов. — Спешу напомнить, что в прошлый раз для меня это кончилось плохо.

Тамиру, впрочем, замечание Дымова не образумило.

— Подумать только, — с надрывом произнесла она, — я трачу лучшие годы на какого-то Кабанова! А моя молодость проходит! Жизнь проходит!

— Жизнь у всех проходит! — процедил Кабанов. — Не только у тебя, детка! Не понимаю, что тебя не устраивает? Живешь на всем готовом, чего тебе не хватает?

— Разве ты можешь понять?

В голосе любовницы звучало столько презрения, что Кабанов растерялся и не нашел что ответить. Взяв коньячную бутылку, он допил коньяк прямо из горлышка.

— Хороший коньячок!

И в сердцах отшвырнул пустую бутылку:

— Между прочим, на мои деньги куплен!

— Да что ты меня все время попрекаешь своими погаными деньгами? — возмутилась Тамира. — Будто они вообще имеют какое-то значение!

— Для тебя, может, и не имеют, потому что все на блюде приносят! — хмыкнул Кабанов. — А для меня деньги очень даже важны, поскольку я их зарабатываю!

— Кстати, а кто вы по профессии? — поинтересовался Дымов.

— Скрипач! — хихикнул Кабанов. — Сыграем на пару?

— Очень смешно! А если серьезно?

— Бизнесмен!

Ответ Кабанова рассмешил Тамиру. Она расхохоталась:

— Бизнесмен! Обычное жулье! Из тех, что считают себя хозяевами жизни!

Кабанов стукнул кулаком по столу:

— Тамарка, замолчи!

— Не буду молчать! — Тамира с вызовом посмотрела на любовника.

Дымов почувствовал, что назревает очередной конфликт.

Так и случилось. Кабанов заметался по комнате, ища выход гневу, пока наконец не нашел. Месть его оказалась изощренной: он сдернул со стены картину с нежным сиреневым котом и приготовился расправиться с ним самым жестоким образом.

— Не смееееей!!! — отчаянно закричала Тамира.

Дымову почему-то стало жалко и художницу, и ее картину.

— Не надо, ну зачем вы… — попытался он образумить Кабанова.

Тот, однако, на увещевание не откликнулся и воткнул в кота Тамирин нож.

— Не надо, он живой! — Тамира закрыла лицо руками и зарыдала. Кабанов снова занес руку для удара.

Не выдержав, Дымов бросился к Кабанову и повис на его могучей лапе.

— Прекратите, что вы делаете?!

— Уйди, пианист! — прохрипел Кабанов. — Сейчас тебе наваляю!

— Опомнитесь, вы же видите, что причиняете ей боль! — бормотал Дымов.

Кабанов снова воткнул нож. Тамира вскрикнула, как будто ножом ударили ее. Дымов изловчился и со всего маху залепил Кабанову пощечину. Только свист раздался. Кабанов отшвырнул картину и уставился на Дымова.

— Ты что, охренел? Ты на кого руку поднял, вошь балалаечная?

— Быдло! — парировал Дымов.

«Сейчас опять увижу парад планет», — подумал он, но ему почему-то было все равно.

— Смело, — усмехнулся Кабанов, — и для пианиста неплохо! Но сейчас культура в твоем лице понесет утрату! Считай, что в тот раз я просто размялся, а теперь все будет по-серьезному! Начнем с твоих пальцев!

— А вот пальцы трогать не надо! — закричал музыкант, который к таким жертвам готов не был, и попятился назад. Кабанов бросился вперед — физика двух тел, в которую неожиданно вмешалось третье.

Тамира, мирно рыдавшая на диване, вдруг вскочила, подняла с пола пустую коньячную бутылку и ударила ею Кабанова по голове.

Теперь парад планет наблюдал Кабанов. Он опустился на пол и тупо уставился в пространство.

— Лихо! — восхитился Дымов. — Вы смелая!

— Это вы смелый! — улыбнулась Тамира. — Не побоялись за меня заступиться! А ведь у вас руки, их надо беречь!

— К черту руки. Если бы струсил — себя бы не уважал, — честно признался Дымов. — Как вы думаете, что будет, когда он придет в себя? Поубивает нас?

— Не знаю.

Тамира подняла с пола искалеченную картину.

— Неужели нельзя исправить?

Девушка горестно покачала головой.

— Не огорчайтесь! — попросил Дымов. — Хотите… Я у вас куплю эту картину?

— Зачем?

— На память. Повешу на стену, буду вас вспоминать.

— Я вам так подарю. Или нарисую для вас новую.

Улыбаясь, они смотрели друг на друга.

Раздался стон Кабанова. Кажется, он начал приходить в себя. Дымов на всякий случай загородил собой Тамиру.

— Ну и стерва же ты, Тома! — беззлобно и даже с восхищением прохрипел Кабанов.

Он приподнялся и сел на диван. Виновато поглядел на разорванную картину. Сокрушенно покачал разбитой головой:

— Вот ведь, довела меня черт знает до чего!

— Кабанов, я тебе этого кота никогда не прощу! — пообещала Тамира.

— Ладно, Тамарка, извини! — миролюбиво сказал Кабанов. — Погорячился, был не прав! Хочешь, я у тебя куплю этого кота?

— Фиг тебе! — отрезала Тамира. — Никогда! Ни за какие деньги!

— Ну, заплачу за моральный ущерб, так сказать?

— Конечно, заплатишь! — усмехнулась Тамира. — Но не деньгами! Кстати, извинись перед человеком!

— Я перед ним еще извиняться должен? Между прочим, это он мне по морде своими музыкальными граблями съездил!

— Извинись!

— Ладно, — скривился Кабанов. — Ты это, пианист… не бери в голову. Понимаешь, она кого хочешь доведет. Баба такая, с вывертом! Устал я от ее капризов! Иногда, кажется, так бы и прибил! Но почему-то терплю! А скажи, пианист, Тамарка красивая?

— Очень красивая, — кивнул Дымов.

— То-то! Я привык к тому, что у меня все лучшее! Машина, женщины! А про эту, знаешь, как получилось? — Кабанова неожиданно потянуло на откровенность. — Ехал я, значит, как-то на машине вдоль набережной. Смотрю, стоит на мосту девица, эффектно так стоит. Платье желтое, волосы рыжие по ветру развеваются… Красивая, ну да не в этом дело, у меня и получше были, но есть в ней что-то такое, необычное…

— Есть, — согласился Дымов.

— Короче, подрулил к ней. Отвез в ресторан, поужинали. А она мне историю рассказала, мол, хахаль ее в карты проиграл и идти ей теперь некуда. Вот я и решил помочь девушке. А потом, веришь, нет, так к этой суке привязался! Баловать стал! Деньги на нее тратить немерено — еда, шмотки, квартиру ей снял вот эту, за очень приличные бабки!

— Мою квартиру! — ввернул Дымов.

— Все у нее есть, живи и радуйся! А ей, дуре, все чего-то не хватает! А чего, понять не могу.

Тамира молча слушала откровения любовника, но тут вступила в разговор, обратившись к Дымову:

— Скажите, а вот вы, например, понимаете, что мне нужно?

Дымов усмехнулся (необычная девушка, она, кажется, и сама себя не понимает) и промолчал.

— Баб вообще не поймешь! — убежденно сказал Кабанов. — Что там у них в башке — одному черту известно! А у этой особенно! Но веришь, пианист, мне ни с кем не было, как с ней! Я даже привык к ее причудам! А самое странное, знаешь что?

Дымов пожал плечами, нет, мол, не знаю, ни что в этой девушке «самое странное», ни почему ее любовника вдруг пробило на откровенность. Не иначе у него в голове после удара бутылкой что-то сместилось…

— А самое странное то, что ей как будто на самом деле деньги не очень нужны… Ну, то есть ей от моих бабок не плохо, конечно, — шмотки, то-се, но дело не в них… Я это не сразу понял, а когда понял — сильно удивился… Понимаешь, она такая дура, что ежели влюбится, то и за нищего пойдет! И когда я это узнал, то еще больше к ней привык!

— Кажется, это называется любовью! — усмехнулся Дымов.

— Да? — удивился Кабанов. — Ну не знаю. Любовь-морковь, сентиментальщина… Это все не для меня.

— Конечно, не для тебя! — фыркнула Тамира. — А вот скажите, Дымов, вы лично в любовь верите?

— Что-то я не пойму, — нахмурился Кабанов. — Чего это ты у пианиста все время его мнение спрашиваешь? Ты что, Томка, к нему клеишься, что ли?

— А тебе-то что?

— У него, между прочим, жена есть!

— У тебя тоже есть! — отрезала Тамира.

— Брось, Томка, ты же знаешь, что с женой так… Привычка! Слышь, пианист, а чего твоя жена не едет?

Дымов взглянул на часы. Ирина и впрямь не торопится. Однако это уже ни в какие ворота!

* * *

Мужчины молчали. Тамира курила. Странные какие-то мысли блуждали в ее голове. Что-то ее вдруг потянуло на размышления о любви.

Кстати, Тамирина женская история началась с довольно забавного случая.

В глубоком карамельном детстве она влюбилась в соседского мальчика. Было обоим по пять лет. Правда, как подозревает Тамира, ее пять лет против его пяти — совсем другое дело. Парень, прямо скажем, оказался инфантильный. Но это неважно: Тамира уже тогда умела придумывать и наделять избранника немыслимыми достоинствами, которых у него, может, отродясь не существовало.

И вот она придумала, что мальчик красивый (а он на самом деле, вообще-то, смахивал на хорька), щедрый (а ведь жлоб, каких свет не видывал: конфеты зажимал — страшное дело), благородный (ну, это тоже как сказать), — и влюбилась по уши. А он на нее внимания почему-то не обращал. Вот даже играть с ней не хотел. И вдруг — редкая удача!

Однажды мальчик сам к ней подошел и проявил интерес. Она его к себе в гости пригласила. Заявилась домой с мальчиком — гордая!

И с порога матери: «Вот мой друг Вася! Вырастем — поженимся!»

Только Вася как-то странно себя повел. Взял и первым делом в туалет побежал. Сидел там долго-долго, так что Тамира уже заскучала, а потом вышел, деловито попрощался и ушел.

Тамира с матерью зашли в туалет — а там большая куча, которую Вася почему-то не смыл. Мать Тамире и сказала, усмехнувшись: «М-да! А кавалеры-то нынче пошли дерьмовые! Советую сделать выводы!»

Тем не менее никаких таких особенных выводов Тамира не сделала и материнскому совету не вняла. Более того, к мужчинам ее тянуло, и обольщалась она ими, и верила, и так ждала, и хотела любви, что воистину сама была рада обмануться и принять за любовь свою жажду.

Ее первый любовный опыт пришел, когда ей было шестнадцать. Богатый и пожилой любовник оказался заботливым и нежным. Такая классическая история — не самое плохое, что может случиться с шестнадцатилетней девочкой, которая ищет любви.

Тамире, правда, довольно скоро стало понятно, что к любви эта связь не имеет никакого отношения, но мук, описанных в книгах, она не испытывала. Ну было и было. Будет и другое — настоящее, надо просто подождать.

Ждать пришлось недолго.

В следующий раз все оказалось больше похоже на правду: красивый молодой любовник, еще и венгр в придачу, что придавало ему в глазах Тамиры какой-то особенный шарм. Русского языка он вообще не знал, зато оказался изумительным любовником. И Тамира пустилась во все тяжкие. Полгода они прожили вместе, запрограммированные на страсть и нежность, а потом программа стала давать сбой — все-таки невозможно до бесконечности заниматься сексом, иногда ведь и поговорить о чем-то нужно. Тамире хотелось хоть какого-то содержания в отношениях, а его не было. И они с венгром расстались — разорвались. Он уехал на свою историческую родину, оставив по себе добрые воспоминания и дрожь в теле, рожденную ими.

И снова ожидания и поиски любви как главного смысла. А потом она встретила ЕГО. И все полетело в тартарары, откуда она, кстати, до сих пор не может выбраться.

История-то, в общем, получилась нескладная. Она любила его, они жили вместе. А потом она устала и от него ушла.

Стояла осень. А она ушла в одном платье, не взяв с собой ничего. И вот она летала по городу в своем желтом платье, как осенний лист. Ни дома, ни денег, ни будущего… И с каждым днем становилась легче. Кажется, она даже перестала есть и мерзнуть. Нет, конечно, были какие-то дома, случайные люди, но все это происходило, будто во сне. Она заходила в дома, чтобы спросить: «Как вы живете без любви?» А люди отвечали виновато: «Да вот так как-то… Живем».

Потом она уехала в Москву к тетке — профессору философии. Та кинулась спасать Тамиру: внушала, что нельзя изводить себя из-за любви, ударила по племяннице из всех пушек — Сократ, Аристотель… Один вообще говорил, что любовь надо лечить прогулками, вином и совокуплением. Ну, по прогулкам Тамира план перевыполнила — шлялась по городу, как безумная, и с вином постаралась — квасила, как сапожник. А вот с совокуплением никак, совсем никак — не могла, такое отвращение было.

Тетка ей и другие умные сочинения подсовывала. «Историю философии» Бертрана Рассела (хорошо, что в кратком изложении). Но ей из всего этого только одна вещь понравилась — слова апостола Павла о любви. Хорошо мужик сказал — вот и Тамире ничего не было нужно, кроме любви.

Тетка отчаялась и перешла на другие методы.

И что-то успокоительное стала ей в чай и суп подмешивать, от чего Тамира становилась вялая, как рыба, сонная и тупая. В общем, уехала она из Москвы. В тартарары.

А в этих самых «тартарарах» (господи, что это вообще такое?) у нее возникло подозрение, что обольщаться насчет любви, возможно, не стоит и что сложности от мужчин и содержания в отношениях с ними фиг дождешься, а любви-то, может статься, и нет вовсе. Есть, скажем, любовь к родине или к ребенку, а вот чтобы между мужчиной и женщиной — нет. А все, что вокруг этого сочинили, так это так, мираж.

Но, несмотря на все подозрения, Тамира, как Галилей, упрямо твердила: «А все-таки она вертится!» — и продолжала верить в любовь. И это, кстати, ее личный, вполне осознанный выбор.

А не далее как сегодня утром Тамира имела беседу с московской теткой. Они созвонились поздравить друг друга с Новым годом.

Тамира поинтересовалась, как там тетушка, все ли пребывает в компании Светония (ну а что, выигрышный вариант, Светоний, чай, ноги не сделает, вон он тут — всегда на полке, утешит и ободрит в трудный момент).

А тетка, разумеется, по давней привычке начала Тамире мозги промывать. Мол, живешь неправильно, мыслишь неконструктивно, с таким подходом к жизни — счастья не дождешься.

А Тамира свое гнет: «Не надо мне счастья, я любви ищу, а это разные понятия, вполне возможно, взаимоисключающие, тут я с тобой не спорю, но мне дороже „возвышающий обман“! Потому что истины ваши — низкие, а я хочу обмануться, обольститься и улететь с бедной грешной земли».

«И опять страдать?»

«А хоть бы и так! Все лучше, чем скучная жизнь без любви».

«Дура!» — рявкнула тетка.

«Это очень даже может быть!» — легко согласилась Тамира.

А ведь и в самом деле непроходимая дура: живет с Кабановым и мечтает о любви. Но ведь может случиться, что когда-нибудь, чудесным «однажды» она выставит свечу в окно, на огонек кто-то потянется и придет, и расколдует, и наполнит жизнь смыслом?

— У вас свеча в окне как-то призывно светит, — сказал вдруг Дымов.

Тамира задумчиво уставилась на него.

От ее взгляда Дымов смутился.

Глава 6

Неожиданно с балкона раздались шум и вопли, а через минуту в комнату влетел НЛО. Влетел, потому как появился очень быстро, а НЛО потому, что опознать объект оказалось весьма сложно.

НЛО выглядел как маленький рыжий мужичок, кудлатый и с бородой.

Узрев очередное чудо в своей квартире, Дымов вскрикнул:

— Что это?

Кажется, даже Кабанов взволновался и довольно испуганно спросил:

— Что за хрень?

Мужичок-НЛО раскланялся, как актер на сцене, и невозмутимо заявил:

— Позвольте представиться: Супермен!

— Какой еще Супермен? — воскликнул Дымов.

— Неужели комиксов не смотрели? — удивился человек-НЛО.

Дымов с Кабановым во все глаза разглядывали незнакомца. Из одежды на нем были красная накидка, подозрительно похожая на скатерть, и синие семейные трусы до колен. Под накидкой виднелась голая, поросшая рыжей растительностью грудь. На кривоватых ногах красовались клетчатые тапки.

— Откуда вы? — потрясенно спросил Дымов.

— Прилетел! Спасать! Все, как положено: красный плащ, синие трусы, море отваги! — Супермен довольно хихикнул. — Свечу в окне выставили — я и залетел на огонек.

— Да это Митрич! — рассмеялась Тамира. — Привет, Митрич!

— Приветствую тебя, царица Тамира! — с достоинством ответил супермен Митрич.

Дымов, чувствуя волнение и даже испуг, обратился к Кабанову, ища в нем союзника:

— Скажите, вы что-нибудь понимаете?

— Ни хрена! — честно признался Кабанов.

— Но вы тоже это видите? — прошептал Дымов.

— Вижу. Откуда-то, как черт из табакерки, взялся какой-то урод, — судорожно сглотнул Кабанов, — и говорит, блин, что прилетел!

— Ну, сразу и урод! — обиделся Митрич — человек-Супермен. — А я, между прочим, посланец иных миров!

Он ослепительно улыбнулся, обнажив редкие, примерно через один, зубы.

Прилетел вас спасать!

С этими словами Митрич жестом факира вытащил из-за своей красной накидки бутылку водки, гордо водрузил ее на журнальный столик, а сам уселся на диван.

— Гляжу, неспокойно у вас сегодня, — заметил загадочный Митрич, — кричите, ругаетесь… Нехорошо!

— Извини, — улыбнулась Тамира.

— Да ничего, я не в претензии! — великодушно кивнул Митрич, после чего, не теряя времени, принялся открывать водку.

— Он что, действительно упал с неба? — шепотом спросил Тамиру Дымов.

Тамира даже, кажется, огорчилась:

— Ну что вы, в самом деле? Что, у вас чувства юмора нет? С какого неба? Не понимаете, что человек пошутил? Это же Митрич, мой сосед!

— Именно! — подтвердил Митрич.

— А как он сюда… — глупо замялся Дымов.

— Я за стеной живу, — пояснил Митрич, — в соседней квартире! Через балкон перелезть — пара пустяков! Я к Тамире иногда в гости захаживаю! По-соседски, так сказать!

Митрич схватил стоявший на столе бокал и налил в него водки.

— Ну, за соседей, стало быть!

— На хрена про Супермена плел, засланец иных миров, — усмехнулся Кабанов, — и оделся, как клоун?

— У этого чувака тоже нет ни фантазии, ни чувства юмора! — печально констатировал опознанный Митрич. — Что за люди? Стараешься для них, придумываешь, мечешь, можно сказать, бисер…

Он горестно поник рыжей головой.

— Просто Митрич не такой, как все, — пояснила Тамира, — он любит придумывать, лицедействовать! Что вы хотите, бывший актер, когда-то играл в театре!

— В ТЮЗе, — скромно добавил Митрич.

Дымов вздохнул и неожиданно признался:

— Знаете, мне всегда в этом городе было неспокойно. Здесь словно дух безумия витает. Люди немного… странные. Я потому и уехал в Европу, подальше от местного климата. Даже забывать стал, как это у вас тут бывает. Как можно по-соседски зайти на огонек в трусах и непременно через балкон, не постучавшись…

— А тут, знаете ли, так! — кивнул Митрич. — Кстати, стаканчик хлопнуть не желаете?

— Нет, спасибо! — сдержанно отказался Дымов.

— Выходит, сосед? — Кабанов с недоверием разглядывал Митрича. — А я думал, тут однородный социальный строй!

— Помилуйте, ну где ж в Петербурге найдешь однородный социальный строй! — хихикнул Митрич.

— А я смотрю, сбоку окна старые, — протянул Кабанов. — И почему-то надпись: «Не отдам своего!»

— А нам эти ваши евроокна без надобности! — гордо заявил Митрич. — А своего и впрямь не отдам! Подкатывали тут всякие толстомордые, вроде тебя, продай да продай! А вот накося, выкуси, кукиш с маслом!

Митрич повторно осушил бокал.

— Ну и продал бы, деньги б приличные дали! — снисходительно заметил Кабанов. — Место-то престижное, а тебе, рванине, не все ли равно?

— Нет, — бесстрастно ответил Митрич, — не все равно! Тутошний я. Мы в этом доме сколько лет жили и жить будем! Не дождетесь! А я, выходит, теперь самый старый пень в этом лесу: коммуналки расселили, прежние жильцы разъехались. Только наша осталась на трех хозяев: я, Зубовы да Кузя Копейкин! Понаехала всякая новорусская шелупонь! И на все парадное только одна приличная дама, — он кивнул на Тамиру. — Я, признаться, к ней часто в гости захаживаю!

— Угу, — усмехнулся Кабанов. — Она любит всякие такие знакомства. Вполне в ее духе!

— Хорошая барышня! — кивнул Митрич. — Всюду кошечки, душевно. И всегда при деньгах! Занять можно.

— Еще бы! — рявкнул Кабанов. — Только это мои деньги, понял? Я ей даю! А она разбазаривает направо и налево, таким уродам, как ты!

— Что вы все время сквернословите? — строго заметил Митрич. — Это не делает вам чести!

На брань Кабанова Супермен, впрочем, внимания не обратил и налил себе еще стаканчик. На сей раз пригубил «за красоту» и уставился на Тамиру.

— А хороша! Мать честная, красивая, как пол-Европы! Сестра Лорен Софии! Пол-Европы, не иначе! Нет, я не говорю, что ты красивая, как вся Европа, зачем преувеличивать, но пол-Европы — точно!

Тамира усмехнулась.

Митрич вылупил глаза желто-зеленого кошачьего цвета:

— И главное, с этой барышней есть о чем побеседовать! Все бы жильцы такими были! А то вон у меня за стеной Зубовы! Тьфу, срам один. О чем с ними говорить? — раскипятился Митрич. — Бездуховность одна!

Дымов поперхнулся.

— Я Ваське Зубову говорю: «Ты мурло поганое, и говорить мне с тобой не о чем! Ты Тютчева не читал!» Зубов свои зенки оловянные пялит, а возразить не может, потому что и впрямь не читал! А как беседовать с человеком, который Тютчева не читал? Вот, скажи мне, сестра Лорен Софии?

Тамира пожала плечами.

Митрич нервно повел головенкой и сказал с надрывом:

— Жуть! «И темной ночью от тоски на рукаве повешусь!» А от бездуховности они, понятное дело, глупости творят. Вон Васька Зубов сожительнице глаз вилкой выколол!

— Как это? — поразился Дымов.

— Я же говорю, вилкой, — пояснил Митрич. — Он картошку жареную жрал со сковородки и футбол смотрел, а она ему смотреть помешала. Он раз — и тык ей вилкой в глаз! Хотя так вроде ничего живут, можно сказать, душа в душу. Но поговорить с ними интеллигентному человеку решительно не о чем.

— Она, что ль, интеллигентная? — хмыкнул Кабанов, кивнув на Тамиру.

— Могу поручиться, она интеллигентная! — с готовностью подтвердил Митрич. — Книжки читает и так вообще, с образованием, с понятиями. Тот, что до нее жил, покойничек, тоже был интеллигентный! У нас таких мало, в основном шваль всякая!

— Какой покойник? — вскричал Дымов. — Здесь?

— Ну, до нее эту квартиру художник снимал! Так он прошлой осенью из окна прыгнул!

* * *

— Какой ужас! — схватился за голову Дымов. — Подумать только, в моей квартире! О, проклинаю тебя, Ирина!

Митрич даже задумался.

— Постой, вроде не из этой квартиры жилец был. Ну, да, из соседнего парадного! Но это, впрочем, неважно. Главное, после него картины остались. Моя Клавка их на помойку снесла. Я было себе одну оставил на память, над кроватью повесил, только потом снял.

— Чего ж? — спросил Кабанов.

Митрич махнул рукой:

— Да ну! Тоска от нее такая — хоть плачь! На рукаве вешаться впору! Все какие-то спирали черные, дыры, что ли, космические? Клавка, дура, жаловаться стала, мол, меня те дыры затягивают на хрен, убери их от греха подальше! Я картину снял, и вроде сразу веселее стало. Вот Тамира хорошие картины рисует — со зверушками. А с дырами ну их… Не надо нам никаких дыр. Хватит с нас того, что живем черт знает где!

Сосед даже сплюнул.

— Что вы, уважаемый, имеете в виду? — не понял Дымов.

— Разве не знаешь? — Кошачьи глаза Митрича выкатились из орбит от изумления. — Так мы ж в Бермудах живем!

Видно, допился мужичок, понял Дымов.

Митрич, уловив в его лице недоверие, быстренько пояснил:

— Так ведь дом наш в интереснейшем месте расположен! Бермудский треугольник Петербурга, неужели не слыхали?

Дымов только головой покачал: ничего, мол, подобного знать не знаю.

— Э, — с досадой протянул Митрич, — темные вы! Про зоны геоактивные хоть знаете?

— Ну и что?

— Плохо они на людей влияют, вот что! Живет себе человек в такой зоне, живет, а потом ему начинают дыры космические мерещиться, и вдруг бац! — в один прекрасный день он из окна сигает!

— Вы про художника, что ли, того говорите?

— Про него самого. Или вот, к примеру: сидит человек, кушает, а потом ни с того ни с сего женщине — вилкой в глаз! А другой наш жилец, Кузя Копейкин, каждый день, как на работу, на Сенную площадь ходит — чайник старый продает.

— Зачем?

— А кто его знает? — вздохнул Митрич. — Места тут загадочные, скажу я вам! Влияние на людей оказывают!

— Да где зоны-то?

— Где-где! — передразнил Митрич. — Да вот тут и есть. Под нами, можно сказать. Все знают, в районе Сенной имеется геологический разлом, Бермудский треугольник, потому это место часто в литературе упоминается.

— Кем?

Дымов все больше изумлялся.

— Я думал, вы интеллигентные, — с разочарованием сказал Митрич, — а вы небось и про Тютчева не знаете! Кем упоминается! Стыдно не знать великих имен.

С горя Митрич осушил еще стаканчик.

— А то, что аномальные зоны повсюду, — точно говорю! Да и город вообще… Тут к нам один шаман приезжал! Так он ходил по улицам и натурально ужасался! — Митрич округлил глаза, подчеркивая важность сказанного.

— А че такое? — испугался Кабанов.

— А то! Говорит, аура исключительно неблагоприятная! Столько неотмоленных мертвых душ!

— Где? — Кабанов даже огляделся по сторонам.

— Везде! На улицах. В квартирах!

Митрич зачем-то указал пальцем в потолок. Все дружно проследили за его движением, однако ничего необычного не увидели.

— Они есть! Уверяю вас! Могу вам таких историй к ночи рассказать, что потом спать не будете!

— Ой, не надо мистики! — воскликнула Тамира. — Я такая чувствительная!

— Это не мистика, это жизнь! — строго возразил Митрич. — Живем-то знамо где, в Бермудском треугольнике! Тут всюду тени! Их так много, что кажется, будто в этих домах открыты двери в параллельные миры. Ходят туда-сюда, хотят общаться — а что тут такого, типичные петербургские истории! Помнится, я в первый раз, когда ко мне сущность пришла, испугался. Просыпаюсь, значит, ночью, от шороха. Думаю, крыса, что ли. Оказалось, не крыса, а вовсе даже женщина. Как водится, в белом. Склонилась надо мной и руками машет. У меня прям в горле пересохло. Чего тебе надо-то, спрашиваю. Она молчит. А руками все водит, водит. И вдруг она как крикнет: «Ты кто?» Ладно, я не растерялся и доброжелательно так ответил: «Я свой!» Ну, она тогда успокоилась, рукой помахала и ушла. А часто солдат какой-то приходит. В старинном мундире. И фрейлина. Та все плачет, жалуется, что ее отравили. Говорит, натурально ядом взяли и отравили, завистники подлые!

— Это уж, позвольте, какое-то Средневековье, — заметил Дымов.

— Так и оттуда шастают, — невозмутимо ответил Митрич. — Ходы-выходы во все временные периоды открыты! И из будущего человек приходил!

— Ну и что там, в будущем?

Митрич пожал плечами:

— Да ничего, по большому счету — то же самое. Это ж только нам кажется, что в будущем все непременно перемениться должно. А может, и нет его вовсе, ни прошлого, ни будущего, а все одновременно происходит. Здесь и сейчас. В этот самый момент. А эти-то приходят по ошибке, просто двери путают. Иной раз выспаться не дают — туда-сюда шасть… Ну да ничего, я привык! А соседу Кузе Копейкину по ночам царь является!

— Какой? — заинтересовался Кабанов.

— По описанию вроде на Павла похож!

— Че ему надо-то?

— Ну что надо, — вздохнул Митрич, — поговорить! О судьбе России. Возмущается, говорит, совсем страну развалили, довели хрен знает до чего! И в городе бардак развели! Куда ни глянь — форменный разврат! Для того ли, говорит, мой родственник город основал? А Копейкин ему возразил: мол, стоило ли вообще город на болотах строить? Так царь разгневался, ногами затопал. «Не тебе, — говорит, — об этом судить, тебя забыли спросить, строить или нет! Живи и радуйся»! Радоваться-то, положим, народ не спешит. И то сказать, наш болотный город навевает настроения все больше ипохондрические. Бывает, пройдешь по нему — такого насмотришься! Вот, к примеру, иду позавчера по Фонтанке. Без особой цели, можно сказать, прогуливаюсь. День такой серенький, унылый, ну одним словом, петербургский. Прошел Обуховскую больницу, гляжу — на дереве петля висит. Заботливо кем-то повешена.

— Может, для собаки? — предположил Кабанов.

— А кто его знает? — развел руками Митрич. — Может, конечно, и для собаки. А может, и нет, мол, пожалуйста, персональное приглашение на казнь! Ладно, иду себе дальше, прохожу мимо какой-то особо мрачной подворотни, вижу — сапог валяется. Вроде сапог как сапог, черный, среднего размера, но от него жутью веет, будто он с ногой, понимаете? Я развернулся и домой пошел. Подумал, ну его к лешему прогулки эти, Фонтанка длинная, кто его знает, что там дальше встретится! А впечатлительные-то люди вовсю с ума сходят, не выдерживают здешних испарений. Тут давеча шел я себе, а на меня из подворотни парень выскочил. Руками машет, чуть пена изо рта не брызжет.

— Наркоман, должно быть, торчок! — подсказал Кабанов.

— Да кто их разберет. Кричит мне ни с того ни с сего: дескать, такие, как вы, Россию продали! Я ему вежливо отвечаю: чудак-человек, зачем же так сразу обвинять? Вы меня и не знаете, может, я в судьбе России и не виноват вовсе? А он вместо ответа раз — и стукнул меня в лицо. Я спокойно говорю, мол, зачем же так, гражданин хороший, поступаете? И не совестно вам? А он мне — под ребра и улыбается. Я его увещеваю — а он снова под дых бьет. Тут я про Христа ввернул. Разве для того, говорю, такое страдание было принято, чтобы мы, братья во Христе, друг другу мордобой устраивали? А у парня-то глаза белые, мутные, ничего до него не доходит. Всю морду мне разбил до крови. В общем, толкнул я его легонько, он раз — и упал. Натурально завалился и лежит. Спит! Нарисовал я ему на лбу крестик своей кровью и пошел. Подумал, может, проспится да в себя придет… Много больных людей развелось, что и говорить! От такой жизни у нас люди с ума сходят. Места эти для человека гибельные, точно говорю! С ума можно своротить или еще чего похуже.

— Чего ж хуже-то? — спросил Дымов.

— Э! До мыслей преступных додуматься впору! Старушек потом недосчитаешься! И то сказать, времена нынче несправедливые — одним все, а другим ничего!

Митрич с чувством хлопнул кулаком по столу.

— Ну, положим, это всегда так было! — усмехнулся Дымов.

— Не скажи! Сейчас особенно! Отрепье на поверхность выплыло! — Митрич кивнул на Кабанова. — Не уважаю! Ишь, морда наглая, хозяин жизни!

Митрич задумчиво поглядел на Дымова и добавил:

— И таких, как ты, не уважаю! Потому что такие, как ты, таких, как он, и расплодили.

— Почему? — удивился Дымов.

— Потому. Бесхребетностью своей! — отрезал Митрич. — А вот ты бы взял, интеллигент, да увел у него бабу из-под носа!

— Митрич, не забывайся! — строго прикрикнула Тамира.

Сосед пожал плечами и направился к роялю.

— Сыграю! — пояснил он, открывая белую крышку.

— Ах, нет, увольте! — слабо вскрикнул Дымов. — Не трогайте инструмент, вы его расстроите!

Не обращая внимания на протесты Дымова, Митрич шустро застучал по клавишам и довольно бодро сыграл «Полонез Огинского». С душой и чувством. Во время исполнения Дымов морщился, как от зубной боли, но номер Супермена пришлось выслушать до конца.

Закончив, Митрич театрально поклонился слушателям. Кабанов промычал что-то одобрительное.

— В свое время мой талант был востребован! — гордо изрек Митрич. — Такие залы собирал!

Услышав про Большой зал Филармонии, Дымов поперхнулся.

После выступления Митрич допил водку и сообщил, что ему пора. Задерживать не стали. Человек-Супермен поднялся, плотнее запахнул красную накидку и потопал к балкону. Однако в последний момент вспомнил о своей миссии и сделал следующее предостережение:

— Смотрите тут поосторожнее, мать вашу!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Дымов.

— Известно что — одна баба и два мужика плюс эти чертовы Бермуды! Всякое может случиться!

Обращаясь к Тамире, Митрич добавил:

— Ежели чего, кричи! Я рядом! Буду вылетать для спасения!

Он вышел на балкон и исчез, растворившись в ночной темноте.

— Безумный город! — пробормотал Дымов. — Безумный вечер!

И в это время раздался звонок в дверь.

Дымов вздрогнул: а вот и Ирина!

Глава 7

Ева прислушалась: в соседней комнате ругалась Лера. Объяснялась со своим Мариком, причем в характерной манере — на повышенных тонах и не стесняясь крепких выражений.

Наверное, совсем разругаются, вздохнула Ева. Зачем, все-таки 31 декабря, потом сама, дура, будет жалеть… Пойти, что ли, заглянуть к ней в комнату, сделать большие глаза или хоть по голове постучать, дескать, опомнись, дочь, зачем на людей кидаешься… Может статься, послушает.

Ева отправилась в комнату дочери. Правда уже на пороге оказалась буквально срезана услышанным.

— Отцепись от меня, нудный мужчина! — проорала Лера в трубку, закончив свою тираду совсем уж нецензурными словами, чем очень шокировала Еву. После этого Лера бросила трубку на пол и повалилась на диван.

— Вы что, поругались с Мариком? — осторожно спросила Ева.

Дочь только кивнула в ответ.

— Зачем?

— Затем, что просила тебя, как человека: скажи, что меня нет дома!

Ева пожала плечами.

— Да, отказалась врать, я вообще не люблю врать, и, пожалуйста, никогда не проси меня об этом!

— Как вы достали с вашей патологической честностью! — ухмыльнулась Лера.

Да, ей не хотелось никого слышать, настроение не то, имеет право! Марик десять раз позвонил на мобильный! И ни на один вызов она не ответила. Потом вообще отключила телефон: «вне зоны доступа», достали все, пошли на…

Тогда этот придурок начал звонить на городской номер. А мать бросается к телефону, как подорванная. Небось звонка от отца ждет. Как узнала, что он сегодня приезжает, прямо с цепи сорвалась. Может, думает, он к ним придет встречать Новый год? Наивная!

Ева схватила трубку, там, конечно, ни какой не папочка, а Марик. И она честно сдала Леру: «Да, Марик, и тебя с наступающим, Лерочка дома, передаю ей трубку».

И чего после этого удивляться, что Лера высказала Марику все, что думает: «Оставь меня в покое! А ты не понимаешь почему? Я не люблю тебя, Марик. Не люблю. Нет, я не буду встречать Новый год с тобой. Да, передумала. Нет, не может быть. Не надо звонить. И выяснять ничего не надо. Никаких отношений. Ну все, сил больше нет… Отцепись от меня, нудный мужчина!»

А-ха-ха-ха!!! Может, хоть теперь поймет и оставит ее в покое?

Что такое, мама, ты шокирована? Ага, шокирована, глаза какие-то испуганные, и вид виноватый, сейчас затянет волынку…

— Тоже мне, Эллочка-людоедка! Господи, Лера, ну откуда в тебе это? Вроде приличный словарный запас, знаешь много стихов — и вдруг подобное убожество…

— Мать, любого человека можно достать, понимаешь? И вот он меня уже довел! Просто пипец, как довел!

Ева сморщилась. Лично ее довели словечки дочери. Пипец, капец — излюбленные выражения. Неужели они все в этом возрасте такие? Мало того, что дымит, как паровоз, да еще невозможный мат, изредка разбавляемый какой-нибудь убогой нормативной лексикой.

— Лера, довольно странно слышать эти бесчисленные «ецы» из уст профессорской внучки и дочери музыканта с мировым именем!

— Дети за родителей не отвечают! — язвительно отрезала Лера.

— Напрасно ты так с Мариком. Он искрен с тобой!

Лера почувствовала, что снова закипает. Господи, неужели так сложно понять, что ей не нужна его искренность! Ей просто нужно, чтобы ее оставили в покое. Она что, хочет слишком многого?

— Лера, у тебя что-нибудь случилось?

Ева попыталась зайти задать вопрос, вывести на откровенность, вот только прием давно не срабатывал. В последнее время Лера словно замкнулась в себе и пресекала любые попытки матери «поговорить по душам». Восемнадцать лет, вроде переходный возраст далеко позади, а у нее с дочерью сейчас больше проблем, чем когда та была подростком. И совершенно непонятно, как пробить эту броню.

— А Новый год где решила встречать?

Лера пожала плечами, мол, еще не знаю.

Снова зазвонил телефон.

— Не бери трубку! — процедила Лера.

Но Ева потянулась к аппарату.

И тогда Лера вдруг схватила телефон и яростно оборвала шнур.

Ева охнула, как от физической боли.

— Что ты, зачем?

— А ты думаешь, что я не знаю, не вижу, не понимаю?! Ты ждешь его звонка! Думаешь, он позвонит? Зря надеешься! Да он про нас думать забыл!

И покатился ком горячих и несправедливых фраз. Этот ком сбил Еву с ног — она рухнула, как подкошенная, и разревелась. Но перед этим успела дать дочери пощечину. Искренне. Наотмашь.

— Заткнись!

И Лера заткнулась.

Ева вышла из комнаты. Поставила чайник. Потом долго смотрела в окно на то, как падает снег.

Наверное, дочь права. Не позвонит. Хотя мог бы. Все-таки дочь, все-таки семь лет не виделись, все-таки Новый год…

Выкурила три сигареты и решила помириться с Лерой.

…Дочь лежала на диване и курила. Перед ней стояла пепельница, заполненная окурками.

— Между прочим, Минздрав предупреждает! Представь себе, курить вредно! Докуришься до желтых зубов и скверной кожи! И, в конце концов, от тебя воняет табаком, дорогуша!

— Мать, — снисходительно усмехнулась Лера, — тебе никогда не приходило в голову, что научить чему-то можно, лишь подкрепив это личным примером?

— Ты о чем?

— О том, что, сколько тебя помню — ты сама дымишь, как паровоз, и при этом пытаешься говорить мне о вреде курения. Ну и почему я должна тебя слушать?

Ева даже растерялась. А в самом деле, что тут скажешь? Она загрустила: получается, что многие разумные и правильные вещи, которые она пыталась привить дочери, не были той приняты на веру, потому что сама Ева поступала ровно наоборот. Вот ведь гады какие, эти дети: мотают на ус, подглядывают, все понимают, потом раз — и посылают тебя с твоими нравоучениями куда подальше, дескать, сами-то вы, папаша-мамаша, хороши!

— Как я понимаю, ты не будешь встречать Новый год с Мариком?

— Правильно понимаешь. Не буду!

— Не любишь его?

Ева ждала, вдруг ответит по-человечески? Нет, напрасно надеялась.

Последовало односложное:

— Не люблю.

— Но и со мной на Новый год не останешься? Может, осчастливишь?

— Мам, у нас там компания намечается. Из наших, институтских…

— Ясно.

Ну ладно, значит, опять одна. Спать, что ли, лечь? И никаких концертов и шампанского.

— Все-таки о Марике. Ведь вы дружили, все было хорошо. И вдруг — от ворот поворот! Почему? Мне кажется, он хороший, славный мальчик…

— Хороший, славный, но ему не светит, — честно сказала Лера, — потому что он никакой. Понимаешь?

— Смотри осторожнее с ним. Марик даже мне сказал: если что — покончит с собой! Ты потом себе никогда не простишь.

— Ты о чем, ма? Он же просто разводит нас такими угрозами, как ты не понимаешь?! «Если что». А если что, интересно знать? Если не дам ему? И что тогда? Повесится? Или бросится под троллейбус? Так, может, дать, чтобы чего плохого не вышло?

— Ну перестань, ну что ты говоришь… — забормотала Ева.

Лера строго заметила:

— Вот так вы и давали всю жизнь! Из опасения, как бы не вышло чего плохого.

— Кто мы?

— Ваше поколение. Причем с улыбкой на устах, читая стихи. Скажем, Евтушенко.

— Злая ты, Лера, — вздохнула мать.

— Я не злая. Просто ношу только солнцезащитные очки и не имею привычки носить розовые. За Марика не беспокойся. Это просто треп. Такие, как он, всех вокруг замучат шантажом и угрозами, но ничего не сделают!

— Ну а вдруг? Как ты можешь быть в этом уверена?

— Вдруг, значит, вдруг! Выходит, карма у него такая. Это его проблемы. А у нас с тобой своих хватает.

Ева вздохнула. Ее пугала присущая дочери способность, как в том анекдоте про английского лорда, быстро и совершенно бесстрастно определить: это его проблема, это ее проблема!

— И не фиг на себя чужие проблемы взваливать. Вечно ты за других волнуешься! Чего вчера эта твоя тетя Валя тебе целый час уши давила?

— Ну, ты же знаешь про ее обстоятельства…

— Ее обстоятельства — толстая задница, которую она боится оторвать от дивана. И вот и все. А ты ее жалеешь!

— А кто ее еще пожалеет? — вздохнула Ева. — Тем более — с толстой задницей. Ну, пусть это буду я.

Лера обняла мать:

— Жалостливая ты у меня, куда деваться! Нормальная такая российская женщина, даром, что из аристократии. И всю жизнь на тебе все ездят! Лицо вон какое усталое!

Ева отшутилась:

— Да ладно, говорят, хороший конь от работы не устает, только мышцы разминает!

— Смотри, чтобы совсем не заездили всякие тети Вали.

…Ева принесла дочери правильно заваренный чай и миндальное печенье — надо откармливать девочку. Лера совсем исхудала. Как вернулась из Москвы, совсем дерганая стала, не ест ничего. Впрочем, худоба ей идет. Тоненькая, изящная, огромные серые глаза в пол-лица с очень длинными, как на заказ, ресницами… Красивая девочка.

И не потому, что ее дочь, а просто Ева действительно видит, не слепая ведь — дочь у них с Дымовым красивая. Лицо такое живое, нервное… Отточенная пластика — не зря балетом занималась, на пользу пошло.

Серьезный поступок и ответственность — иметь дочь-красавицу.

Мальчишки телефоны обрывают, вон Марик с ума сходит от любви, и Илья стал часто захаживать…

Главное дело, непонятно, в кого она такая красивая. Сама Ева красавицей никогда не была. Так, миловидная. Невысокая, фигура мальчишеская, обычная, не экранная женщина. Да и Дымов в молодости только что на симпатичного тянул. Впрочем, ему и не надо было — талантом компенсировал и обаянием… А Лера — красавица. В театральный поступила. Правильно, с ее внешностью туда и дорога. Уже в одном сериале снялась. В массовке, правда, но надо же с чего-то начинать? Ей в актрисы — самое то. В крайнем случае, будет рекламировать шампунь или зубную пасту…

А куда ей еще? В отличие от отца звезд с неба не хватает. С детства ни прилежанием, ни усидчивостью не отличалась. К музыке никаких талантов не обнаружилось — не в отца пошла, в спорте тоже не задержалась. И в школе училась очень средне. Ленивая, никакой самоорганизации — Ева же видит. Знак, что ли, такой? Лев — вальяжный и царственный. Ну точно, ее Лера — львица.

Львица хрустела печеньем и пила чай.

* * *

В дверь позвонили.

Ева пошла открывать. На пороге стоял молодой парень.

— Лера Дымова здесь живет?

Ева растерянно кивнула.

— Для нее цветы!

Ева изумилась — цветов оказалось много. Целая роскошная корзина роз, как будто на юбилей.

— А от кого?

Парень уклончиво пожал плечами, мол, меня не касается, мое дело доставить по адресу, а там сами разбирайтесь.

— Это, наверное, очень дорого стоит? — спросила Ева и тут же устыдилась: дурацкий вопрос.

Парень усмехнулся. Дорого, недорого, распишитесь в получении, и дело с концом.

Вышла Лера. Взглянула на цветочное подношение равнодушно, словно поп-певица, которая давно привыкла к таким корзинам. Царственно подмахнула бумагу.

Отнесли цветы к Лере в комнату. Ева принялась считать розы и, насчитав три десятка, перестала. В общей сложности никак не меньше пятидесяти. Уйму денег, наверное, стоит.

— От Марика?

Лера кивнула.

— Красиво, — улыбнулась Ева. — Счастливая ты у меня!

Лера равнодушно пожала плечами.

— Неужели тебе все равно? Знаешь, а мне таких цветов никто не дарил.

— Неужели Дымов не дарил?

— Ну, это были гвоздики. Красные такие, подмороженные. Три штучки. Денег-то не было, тебе не понять…

Да где им понять, в самом деле. Избалованные растут. Раньше все как-то по-другому было. Раньше все было по-другому. Вот и созрели до классических фраз, стареешь ты, дорогуша, что ли…

Чтобы поддержать разговор с дочерью, Ева спросила про институт. Лера только лениво отмахнулась — да нормально все, что там может быть интересного.

Еве подобное отношение в принципе было непонятно: в ее представлении Лера как будущая актриса должна гореть, репетировать, не вылезать из театров, учиться и искать себя.

А она как вяленая рыба, ей-богу… Куда с таким темпераментом в актрисы? Ни тебе оформленных целей, ни страстных желаний!

Еще мама предупреждала: «Ева, ты с Лерой потом хлебнешь! Какая-то она у нас растет „не пришей кобыле хвост“. Ничего ее не интересует, ни к чему не стремится! Вот ты у меня совсем другая была».

Ну да, точно, Ева была другая. Барышня с порывами и культурными запросами. Все куда-то рвалась — то высшее образование получать, сначала одно, затем другое, потом в аспирантуру, а на досуге, в перерывах между учебой, ходила в походы, даже в горы. С альпинистами. Покоряли вершины и пели «Выше гор могут быть только горы…». Романтика!

Разве эти, нынешние восемнадцатилетние, пойдут куда? Лера вон ни за что зад с дивана не поднимет и песни у костра петь не станет. Другие они какие-то…

А единственное, чего Лера хочет и, не стесняясь, называет сверхзадачей, — комфорта и благополучия.

Еве непонятно, как можно в восемнадцать лет желать комфорта и благополучия? Разве это нормально? Сама она в этом возрасте была, как буревестник, — хотелось бури. В жизни, чувствах, чтобы штормило. Она жила на полную катушку и за кострами и песнями не замечала, как проходит молодость и меняются времена.

А нынешние ребята чем живут? Не хотят ничего, в глазах сплошные доллары… Травят себя всякой ерундой. Дескать, допинг нужен, чтобы «глаза блестели!». Тут давеча она у дочери траву обнаружила. Подозрительного свойства. Не выдержала, подняла шум.

А Лера ей: «Мать, не смеши мои ботинки! Подумаешь, безобидная Мария Хуана! Не герыч же, чего нервничаешь? В твоем веке был другой допинг, это нормально!»

«Ну да, стихи и песни под гитару!»

«И портвейн!» — съехидничала Лера.

Ева осеклась, потому что портвейн тоже был, отрицать это и врать дочери было бы некрасиво; и она промолчала.

С Лерой вообще нелегко разговаривать. Уставится огромными, в пол-лица, глазами, дескать, зря стараешься, мама, и потом выдаст что-нибудь такое, от чего Еве станет больно дышать.

Да что там, она теперь все чаще боится помешать дочери, показаться навязчивой, уговаривает себя: не лезь с расспросами, захочет — сама расскажет, вообще у Леры сложный характер, и капризы в ее возрасте естественны. Лера капризная, это точно. А по утрам к ней лучше не подходить. У девочки низкое давление. Она по утрам, пока кофейник не выдует, заторможенная и злая. Лучше не дергать и вообще на глаза не попадаться.

Во многом Ева, конечно, сама виновата: не умела быть с дочерью строгой, требовательной… Дымов-то особого участия в воспитании дочери не принимал; она растила ее на пару с матерью.

Так и жили — мать Евы, Ева и Лера. Ну, очень женская семья. Забавно, у них и животные были исключительно женского пола: кошка и собака, и почему-то обеих звали Маня.

И климат в их «бабском царстве» был очень мягким: тепличные условия, атмосфера любви и заботы.

Ева прошла типичный путь мамаши-интеллигентки в нескольких поколениях. Поначалу терзалась вопросом «бить или не бить?». И вроде уже пару раз склонялась к тому, чтобы бить, а потом представляла, сколько желающих «бить», причем в самые больные места, ее девочка встретит за свою жизнь, и думала: чего ради она-то будет вставать в эту очередь?

В итоге Ева исключила из своей системы воспитания любой диктат и давление. Хотя, наверное, и не было никакой «системы», а была просто сумасшедшая материнская любовь и нежность.

С присущим ей чувством юмора Ева говорила, что из нее получилась настоящая еврейская мамашка, которая носится с дочерью, как курица с яйцом. Кашель или температура у ребенка представлялись вселенской катастрофой, все в семье было подчинено интересам Леры. Евиным смыслом жизни было Лерино счастье. Ни больше ни меньше, без пафоса.

Собственно, Еву и саму так воспитывали. Она так же росла в «бабском царстве», вдвоем с матерью. Отец ушел, оставив их, когда Еве было пять лет. Мать сделала Еву центром своей вселенной. Мать вообще была уникальной женщиной. Она всегда повторяла фразу, что наша жизнь нам не принадлежит и что незнание этой печальной истины рождает самые большие женские разочарования. Неизвестно, от каких разочарований это знание уберегло Еву, но она приняла сказанное на веру. Евина жизнь принадлежала дочери.

Так что история повторялась.

И так же, как у матери, было чувство вины перед дочерью, о чем много лет спустя догадалась Ева, было оно и у Евы перед Лерой.

Потому что, даже изливая на дочь свою любовь, она не могла заменить ей отца. И Ева всю жизнь чувствовала вину перед дочерью за то, что все сложилось так, как сложилось.

Студенткой Ева влюбилась в профессора. Герой ее романа был в возрасте и, что хуже всего, давно и безнадежно женат.

Впрочем, Ева далеко идущих планов не строила, ничего у возлюбленного не просила и, тем более, не требовала. Растворялась в любви и нежности, расцветала от счастья, и ей, как в песне, не было нужно ничего, кроме гвоздя в стене, на котором висел плащ любимого.

Ну, может, еще пара-тройка свиданий в неделю. В месяц их набегало десять или двенадцать, а за десять лет их связи…

Впрочем, неважно. Важно другое: в тридцать два года Ева поняла, что надо решаться на ребенка, время поджимает. Она уже была готова родить от профессора и даже страстно этого хотела, но почему-то программа давала сбой: забеременеть никак не получалось. А потом любимый скоропостижно умер — в пятьдесят лет от инфаркта.

Два года Ева приходила в себя, пытаясь вернуться к жизни. Смыслом жизни для нее теперь стал ребенок. Которого не было. А между тем ее «женское» время стремительно таяло, — вот уже тридцать пять, и надо срочно что-то решать… А рожать не от кого… Не от первого же встречного…

И вот однажды, в гостях у каких-то знакомых, Ева увидела мальчика. Вадик Дымов. Двадцать лет. Тонкий, застенчивый, нервный. Говорили, гениальный.

И замирая от стыда («Господи, я же старая-старая!»), она его обольстила.

Нет, она знала: это счастье ей не принадлежит. Она не хотела, не надеялась, не собиралась посягать на Вадима. Ей нужна была маленькая девочка (она почему-то была уверена, что родится девочка), которая придаст смысл ее жизни. А Вадим… Ева сама понимала, что они не пара, и не собиралась портить парню жизнь, подписывать на какие-то обязательства и вообще сообщать о ребенке. Пусть мальчик ничего не знает, будет лучше спать.

Их связь длилась месяц. Ева уже знала о беременности, и согласно ее плану, они с Вадимом должны были расстаться. Правда, это оказалось сложнее, чем она думала. Неожиданно она влюбилась в Дымова. Помимо того, что он был подходящим биологическим отцом для ее будущей дочери, он оказался ласковым и нежным, страстным и щедрым. Кроме того, Ева уже тогда видела: мальчик действительно необычайно одарен, у него большое будущее в музыке. Случилось незапланированное — Ева привязалась к нему. Разрывать пришлось с кровью и мясом.

Она повторяла себе, что обижаться не на кого, правила игры были известны изначально. Ты должна быть благодарна за дочь и последнее закатное женское счастье…

Она честно сказала ему, что все кончено. Нет, не так демонстративно, мол, разрыв и все такое, обойдемся без шекспировских страстей, но деликатно, мягко, изо всех сил стараясь не обидеть. Сказала: «Вадик, а я замуж выхожу… Нет, не за тебя. Почему не за тебя? Потому что я для тебя очень взрослая»…

А он как раз собирался ехать в Москву (ему уже во все уши пели «Гений, гений!», и было понятно, какое его ждет будущее — где он, и где Ева). Спросил: «Так что, мне уезжать без тебя?»

«Уезжай!» — как приговор себе подписала.

Ну, в общем, вот так и получилось.

Вскоре Еве стало не до любовных переживаний. Беременность протекала довольно сложно, все-таки тридцать пять лет, и здоровье не ахти. Помучилась Ева будь здоров — три месяца пролежала на сохранении, а вместо прибавки в весе, наоборот, похудела. И очень боялась родить какого-нибудь урода. А родила красавицу.

Правда, едва не умерла при родах. Но это уже нюансы. Главное, что у нее теперь была дочь.

Увидев дочку в первый раз, она серьезно и торжественно сказала:

— Здравствуй, Лера!

А Лера сразу выказала себя необыкновенным ребенком. Посмотрела на Еву испытующе, не мигая, дескать, здрасьте-здрасьте, а можно ли вам доверять? А потом улыбнулась.

…Лера прожила на свете целых пять лет, пока Вадим не узнал о ее существовании. И так бывает. И не у какой-нибудь там донны Розы из мексиканского сериала или Себастьяна Перейро, «торговца черным деревом», а вот у нее, у Евы Симаковой, всю жизнь испытывающей ужас от любых мелодрам.

Дымов вдруг сам позвонил. Через пять лет.

— Я приеду?

И Ева, проклиная себя — ну ты же знаешь, что не имеешь права, будь благодарна за дочь и не лезь в его жизнь, — выдохнула: «Приезжай!»

Он приехал и увидел Леру. И почему-то сразу догадался. Даже лишних вопросов не задавал. Только один:

— Моя?

— Твоя.

Глава 8

Увидев цветы, Ева обрадовалась, как ребенок. Лера не знала, что мать любит цветы. Бедная Ева, я тебе на день рождения такую же корзину подарю.

Словно услышав ее, Ева призналась, что ей никто роскошных цветов не преподносил. Дымов дарил гвоздики. Три штучки, всегда почему-то или подмороженные, или подвявшие. Денег-то не было, тебе не понять…

Лера усмехнулась про себя: сейчас, что ли, есть? Даже этот букет смотрится нелепо в их обычной двухкомнатной квартирке. Стеночка — привет восьмидесятым, потертый диван… Бедная мама, идеалистка несчастная, ты никогда не умела устроить свою жизнь. Казалось бы, ну сейчас-то можно надавить на папика, для него деньги — пустяк, ведь та стерва смогла выжать из него по максимуму, а мать… Сидит тут на обшарпанном диване, на чужие цветы умиляется.

Странное щемящее чувство нежности и жалости охватило Леру. Что-то ее Ева стала сдавать… Господи, как жаль этих женщин с духовными запросами, они уже в шестьдесят безнадежные старухи… Надо бы ей кремиков купить подороже, а там заработает — на пластику мать отправит, если, конечно, уговорит.

На висках уже седина, стала носить очки. Хрупкая, маленькая Ева… Лера значительно выше матери и смотрит на нее свысока.

Мама, мама, я тебя очень лю…

А цветочки, кстати, не от Марика. Лере пришлось соврать. Марик, святая правда, из хорошей семьи, но беден, как церковная мышь, и с нулевым балансом, так, видать, навсегда и останется. Сам виноват — слишком много рефлексирует, постоянно стонет, как все плохо, и повторяет, что ни в чем нет смысла. Очень выгодная позиция. Если нет смысла, зачем что-то делать, работать, чего-то добиваться? Можно сидеть на родительской шее, материть все вокруг и ждать конца света. Правда, непонятно, зачем ему любовь. Сидел бы уж тихо, ждал апокалипсиса. Лера-то тут при чем?

Смысла, может, и нет ни в чем, а сексуальные порывы есть, природа-мать, что поделаешь, и Марик хочет Леру. Сейчас, наверное, надеется взять измором. Вдруг Лера хоть от усталости, наконец, ему даст?

А цветочки — от нажористого Т., нормального российского аллигатора, в смысле олигарха. Господин, даром, что из бывших товарищей, умеет пустить пыль в глаза. Он Леру в Москве задаривал подарками. Так забавно, подарил кольцо с бриллиантом, и карат такой душевный, не поскупился дяденька.

Когда Лера приехала, Ева сразу кольцо заметила. Спросила, откуда.

Лера соврала, что сама купила, мол, чешская бижутерия, нравится? Ева ответила, что не нравится. «Слишком вульгарная подделка, сразу видно, что дешевка, камни очень крупные. Сверкают, как бутылочное стекло!»

Эх, Ева-Ева, где тебе в бриллиантах разбираться, если у тебя за всю жизнь было единственное украшение — колечко с маленькой капелькой рубина? Вот прабабушка из графьев знала толк в украшениях, но всех их лишилась в семнадцатом году.

В общем, на хорошее колечко Лера в этот раз в Москву съездила. Т. еще приглашает, к колечку надо бы и серьги подобрать, да и колье не помешает.

А цветочками Т., получается, напоминает о себе.

Кстати, надо бы позвонить, поблагодарить. Или не надо? Ну ладно, в конце концов, хотя бы просто из вежливости.

Пока Ева заваривала чай, Лера набрала номер Т.

— Привет, детка! С наступающим! Давай говори быстрее, чего хотела. Я тут в аэропорту.

— Уезжаешь?

— Наоборот, только что прилетел.

Лера представила Т.: страшно деловой, очень занятый мужчина среднего роста, с брюшком, лысоватый (волосы нарастить, что ли, не может?); одень его попроще и поставь в другие жизненные условия — внимания не обратите.

Обычный такой мужчина, но ох, с понтами! Правда, для понтов есть основания — нолик с большой жирной палочкой. Все, что нажито непосильным трудом.

Главное, держится уверенно (уверенности придают денежные потоки, могучие и необратимые, как реки, а также хранители тела Т., прошедшие тщательный отбор). Женщинам нравятся уверенные в себе мужчины. Лера вот думает, принять интересное коммерческое предложение Т. или нет. Но ведь думает, тратит на обдумывание время и душевные силы, а не будь в Т. этой уверенности, стала бы она думать? Лысоватый, с брюшком дядька… То-то и оно!

— За цветочки спасибо!

— Да перестань. Захотелось сделать приятное девушке Лере. Кстати, странная девушка Лера, ты девственность еще не утратила?

«Вот циничный подонок», — усмехнулась про себя Лера.

— При мне пока.

— Молодец, блюди себя! Девственность — неразменная монета, даже в наше время производит впечатление. Ха! В наше — особенно! Цены тебе нет, — заржал Т. — В Москву-то не собираешься?

— Не было в планах.

— Так поменяй планы. Считай, я тебя приглашаю на Новый год. Организуем программу и подарки от Деда Мороза! Не без приятности проведем время.

Лера задумалась. А что, если… В принципе, чем не решение всех проблем?

Т. ее сомнения понял, но давить не стал. Просто сказал, что если она согласится, вопрос с перемещением ее тела из Петербурга в Москву он решит. «Доставят в лучшем виде!»

Лера ответила, что подумает, и если что — непременно воспользуется приглашением.

— Думай! Только недолго, а то желающих много! — честно признался Т.

На том и простились.

Ехать, не ехать… Не монетку же бросать? А обычный принцип «действия из противоречия», с помощью которого Лера решает сложные вопросы, здесь не работает. Спрашивается, чему противоречить? Разве что системе воспитания, с помощью которой мать с бабушкой обрабатывали Леру и отягощали всякими морально-нравственными установками: мол, чувства должны быть бескорыстны, за деньги отдаются только падшие женщины, и все такое…

Если так — то ехать. Потому что вариант, прямо скажем, неплохой, дороже уже не продаться. Купец подходящий! Да и так вроде не противный. Если настроиться, то можно даже, как говорит Т., «не без приятности провести время».

Или, напротив, войти в противоречие с разумом, который утверждает, что продажа девственности аллигатору Т. есть выгодное вложение капитала, и поступить непрактично?

Ну ладно, у нее есть еще пара часов. Если что, Т. быстро подсуетится, и на Новый год она успеет.

И кстати, надо бы разобраться с еще одним вопросом. Батюшка же приезжает, с какого-то перепугу вдруг решил посетить родные края. С этим-то что делать? Вроде надо встретиться, отдать дочерний долг, да и ему не мешает напомнить об отцовском… Как быть? Позвонить самой или ждать, когда позвонит он? Может, самой, невыносимо видеть, как бедная Ева ждет его звонка. Смотрит на телефон с собачьей тоской и ждет, вдруг Дымов поздравит их с Новым годом по старой памяти.

Позвонить самой… Сегодня? Поздравить с Новым годом? А будет ли он рад? Может, вообще с какой-нибудь телкой приехал и ему не до них с матерью. Как снег на голову — досадное напоминание из прошлого, Лерин звонок: «Папочка, это я, твоя Лера! Как кто такая, твоя дочка, вспомнил?»

«Ладно, позвоню, хватит рассуждать. В конце концов, ему надо было думать раньше. Когда в постель ложился. Думать о том, что от этого иногда бывают дети. И они потом вырастают. И, представьте, чего-то ждут от своих родителей и даже имеют на это какие-то права…

Позвоню. Хотя бы из духа противоречия! Тоже пусть не расслабляется, а то хорошо устроился, папаша!»

Действовать из духа противоречия Лера начала еще в детстве. Она быстро просекла, что к чему, и стала поступать «наоборот», назло окружающим, благодаря чему выглядела, вероятно, маленькой разбойницей. «Наоборот». «Не дождетесь». «Отцепитесь от меня». «Не вздумайте возлагать какие-то надежды!»

Будем делать так.

Папашка — известный музыкант, в его дочери ищут гены одаренности, хотят вылепить из нее подделку под отца. А вот нате: Лера еще в пять лет поняла, как надо сфальшивить и накосячить, чтобы от нее отвязались раз и навсегда, печально констатировав: «У бедняжки совсем нет слуха. На детях гениев природа отдыхает».

Отлично, Лера была довольна — теперь она могла отдыхать вместе с природой.

Она и к спорту не обнаружила никаких талантов. Врала, что тошнит и колет в боку, чтобы ее наконец оставили в покое. Но Ева на покой не соглашалась довольно долго, отчаянно пыталась переломить дочь, твердила ей о самоорганизации и воле. В каком-то смысле это была битва титанов.

Ева отдала Леру в балет и даже в приступах отчаяния обещала определить ее в суворовское училище: «Там тебе мозги вправят и сделают из тебя человека!»

Но в суворовское девочек не брали. Впрочем, и в балете Лера продержалась только два года, так что Ева проиграла битву.

Лера росла сама по себе, с удовольствием противореча всему и всем. Папа — музыкант, мечта эстетов, Рахманинов и Скрябин?! Ха! А она будет слушать тяжелый рок. Ударим тяжелым металлом по матушкиным ушам! Мать носится с ее волосами («Боже, какое кучерявое чудо!») — обкорнаемся под пацана, а будете возмущаться — вообще под ноль. Бабуля твердит о хороших манерах — Лера будет курить и неприлично выражаться.

Во всем и всегда «от противного». Дошло до того, что Ева однажды сказала ей: «Какая ты у меня противоречивая, Лера!»

К черту тупую рефлексию, сейчас позвоним и поймем, стоило — не стоило.

Она набрала номер отца.

Нет, конечно, все было не так плохо, как то, к чему она себя готовила.

Отец, разумеется, сразу узнал ее и даже постарался изобразить радость. Сам предложил встретиться. Однако на вопрос дочери: «Сегодня?» — начал мямлить, что, мол, сегодня вряд ли получится, он устал с дороги, перелет был трудным, и еще тысяча причин.

«Давай созвонимся завтра и обо всем договоримся! Передавай привет Еве».

От разговора у Леры остались неприятный осадок и твердая убежденность в том, что отец чем-то сильно занят и ему не до нее.

Дух противоречия потребовал мести.

* * *

Марик снова позвонил. Начал шантажировать. Мол, если она не согласится встречать Новый год в его обществе, лично для него год не наступит. Вот так. Выбирай, пожалуйста. Хочешь взять на душу страшный грех? Свобода выбора!

Спокойно, не на ту напал! Лера спокойно, даже лениво выдала: «Ты идиот и никогда меня не любил. Ты вообще не знаешь, что такое любовь, потому что элементарно не можешь, не способен выйти за рамки своего чертова „я“. Хочешь травиться? Пожалуйста! Кстати, говорят, алкоголь неплохо сочетается со снотворными. Можешь рассмотреть и другие варианты: прыжок с крыши или смерть через повешение. И не надо давить мне на уши и стараться произвести впечатление, — я все равно буду встречать Новый год без тебя. Веселиться и пить шампанское».

Отбой. Может, хоть на этот раз с концами? Наверняка?

Хорошо, что Ева не слышала, запричитала бы: «Какая ты, Лера, жестокая!» Вот в чем разница между ней и Евой. Ева, конечно, все бы бросила, сорвалась и побежала. Утешать. Наплевав на собственные желания и планы. А Лера — нет. Леру на понт не возьмешь. Она в эти игры не играет. В их семье за жалость отвечает Ева.

Возле матери всегда кто-то крутится. Какие-то бесполезные подруги, часами занимающие телефон и вываливающие на Еву свои жалкие проблемы. Мать постоянно подтирает этим клушам носы и бесконечно одалживает кому-то деньги (тоже мне, миллионерша! Несчастный искусствовед с дырой в кармане).

Лера как-то спросила у матери: «Тебе это точно нужно?»

Ответ ее поразил. «Человек не должен быть один!»

Больше вопросов Лера не задавала.

Довольно часто Евин гуманизм приводил к тому, что в доме (как правило, на кухне) заводилась какая-нибудь очередная тетка. Обычно тетка сливалась с кухонным интерьером, прижимала грузным задом табурет и жаловалась. На жизнь, которая заела, коллег по работе, мужа-придурка и неблагодарных детей. Бу-бу-бу, неустанно и с чувством. Ева слушала ее с печальным и просветленным лицом, изредка вставляя что-нибудь душеспасительное.

Лера заходила на кухню как ни в чем не бывало, угрюмо кивала на теткино приветствие, наливала свой чай-кофе и уходила, плотнее притворяя дверь. Это ваши проблемы.

Однажды Ева печально констатировала:

— В тебе очень много желчи. Откуда, не понимаю. Ни мне, ни бабушке, ни Вадиму это не свойственно.

— Вот именно. Ошибка мироздания, — развела руками Лера. — На вас с бабкой ни злости, ни гордости почему-то вообще не досталось. Желчи скопилось избыточное количество, и, чтобы исправить ошибку, ну хоть как-то, все влили мне. Ничего не поделаешь — халтура творца.

И Лера рассмеялась смехом печального отверженного демона, приводя Еву в ужас.

— А может, был кто-нибудь такой в роду, прабабка там или прадед, и я из-за него все время во что-то вляпываюсь! Вы думаете, Лера плохая, а это предок во мне проявляется.

Ева лишь покачала головой и заметила, что причина Лериной ипохондрии не в генах, с генами — полный порядок, а в том, что Лера страдает от недостатка общения, а решение проблемы в том, что ей надо бы «с кем-то дружить».

— Чего? — фыркнула Лера. — Дружить? Избави меня бог от такой сомнительной радости!

— Бедная моя девочка, ты так одинока, — пожалела дочь Ева и расплакалась.

Что правда, то правда, подруг у Леры нет. Впрочем, так было не всегда.

В детстве Лера стремилась к общению и была, что называется, ориентирована на человека. И что же такое должно было произойти, чтобы заставить девочку изменить эту естественную ориентацию?

Ведро. Дубль первый.

Однажды Еву посетила не самая удачная идея — отдать пятилетнюю Леру в детский сад. «Надо же ее, наконец, социализировать!»

И отдали. Прямо из «бабского царства», из вселенной любви. Лера хорошо помнит первое утро вхождения в социум: прощальный поцелуй Евы в раздевалке, слезы, ласковые ободряющие слова, шкафчики с коряво нарисованными зверушками, безразличие детей, которых собирали на прогулку…

На улице Лера решила сама подойти к играющим в песочнице девочкам.

«Здравствуйте, девочки!»

Девочки отвлеклись от игры, взглянули на Леру, а потом одна из них в красной шапке ударила Леру по голове ведром. Под ободряющий смех остальных детей.

Обычно детские ведерки довольно легкие, из пластмассы, но с этим Лере не повезло, видимо, это был вариант специально для новеньких девочек.

Лера увидела «небо в алмазах», и что-то изменилось в ее сознании после того, как она пришла в себя. Не то чтобы удар вызвал у Леры тектонический сдвиг, но, в общем, опечалил и несколько изменил ее представления. Хотя подумаешь, мало ли кому дают тяжелым ведром по голове ни с того ни с сего — мизантропами ведь становятся далеко не все. Тоже мне, тонко организованная натура!

Лера долго рыдала в углу, а потом ей захотелось переломать обидчице ноги. Но поскольку исполнить желание не было возможности, она пообещала сделать это, если ее не заберут из детского сада. Социализироваться Лере отчаянно не хотелось.

Забрали. До школы девочка сидела дома и получала исключительно правильное воспитание. Бабушка мешала этические категории с христианскими и кормила ими внучку.

Потом Лера пошла в школу. Тоже, конечно, не обошлось без потрясений. Но поскольку потрясения особенной оригинальностью не отличались, их можно вынести за скобки.

Ведро. Дубль второй.

Классе в третьем завелась у Леры подружка. Лера и Света всегда были вместе. За одной партой — вместе, домой — вместе, в кино — вместе, даже влюбиться в первый раз умудрились вместе. Делились переживаниями, мастерили всякие девчачьи секретики: стеклышки, фантики. Потом секреты пошли посерьезнее, но тоже общие.

Обнимались девочки, спали в одной постели, задыхаясь от нежности, а потом раз — и выросли, превратились в девушек. Лера — в красивую.

В десятом классе у Леры закрутился роман с одноклассником. Мальчик ухаживал, ждал у парадного, дарил цветы — все как полагается. Лера благосклонно принимала ухаживания. Ева следила за развитием событий с одобрением.

Подружка Света вздыхала: «Счастливая ты, Лерка!»

А потом вдруг все закончилось. И цветы, и ухаживания, и дружба со Светой. И вроде ничто не предвещало. Но случилась вечеринка одноклассников, с которой Лера ушла чуть раньше, а Света осталась с Лериным ухажером. А на следующий день Света сказала: мол, извини, подруга, но мы с твоим молодым человеком вчера «эээ… провели время».

И сказала, главное, без сожаления в голосе, гаденько так, торжествующе.

«Але, гараж, в чем дело?» — обратилась Лера к неверному.

Смутился голубь, молчит.

— Было?

— Было.

Лера до выяснения отношений опускаться не хотела, но все же сочла возможным задать один вопрос: почему?

Ответ поразил Леру цинизмом и хорошей такой, мужской честностью.

— С тобой надо было канителиться, ухаживать, то-се, а Светка сразу дала.

— А тебе надо было сразу?

— Этого всем надо, — улыбнулся настоящий мужчина.

Ну ладно, дала и дала, личное дело каждой женщины, но дальнейшее поведение Светы совсем уже не вязалось с представлениями об этике, скажем, Лериной бабушки-графинюшки. Черт его знает, что Свету на него спровоцировало. Может, зависть, а может, обида на подругу. Лера-то после разговора с неверным холодно и отстраненно, не без брезгливости, сообщила ей о разрыве.

Широкая душа Светы недоумевала.

— Как же так? Семь лет вместе! И вдруг вот так, из-за какого-то парня!

— Не из-за парня, — заметила Лера, но вдаваться в объяснения не стала.

Скорее всего, Света не смогла простить высокомерия, и горячая любовь превратилась в не менее горячую ненависть.

Ненависть вызвала целый ряд разрушительных действий по отношению к бывшей подруге. Детали Лера так никогда и не узнала, но Свете каким-то образом удалось настроить против Леры всех одноклассников. И в один не очень солнечный день на аутодафе под названием «классный час» наиболее активные девочки (наверняка среди них была девочка в красной шапке из песочницы Лериного детства) торжественно приговорили Леру к бойкоту.

— А тебе, Дымова, бойкот!

Заявление прозвучало довольно неожиданно, как-то врасплох, у Леры все поплыло перед глазами, как от удара ведром.

Видимо, все-таки не удалось «социализироваться»…

Тем не менее она встала и спокойно (слез не дождетесь) сказала:

— А я объявляю бойкот всем вам!

И ушла, изо всех сил стараясь держать гордо выпрямленную спину.

Дома, увидев зареванное лицо дочери, Ева испугалась.

— Что случилось?

Лера долго, целых две минуты размышляла (сказать, не сказать), потом выдохнула и попросила:

— Мать, купи мне боксерскую грушу. Говорят, отлично стрессы снимает!

На следующий день Ева купила дочери грушу. Стрессы, действительно, снимает замечательно.

Ведро. Дубль третий. «Вечное возвращение» по Ницше.

Уже в театральной академии Лера сблизилась с одной сокурсницей. Собственно, та первая пошла на контакт, и Лера откликнулась. Полечка — веселая, бездна обаяния.

И пусть между девочками уже не было той нежности, как у Леры со Светой, но, тем не менее, они дружили. И может, благополучно дружили бы и дальше, но надо же было такому случиться — главную роль в курсовом спектакле отдали Лере. А роль была такая — прямо мечта студентки.

Полечка тоже хотела эту роль и полагала (вполне возможно, не без оснований), что сможет сыграть ее не хуже Леры.

В общем, давно известно, что нельзя подвергать друзей испытаниям.

Видимо, для Полечки испытание было слишком серьезным, тем более Лера, сама дура, дала ей такой повод, можно сказать, толкнула подругу на предательство. И главная роль в спектакле, и папа — известный музыкант против Полечкиного рядового инженера, и слишком большие, до неприличия, глаза с избыточно длинными ресницами и, что уж совсем не по-товарищески (порядочные люди так не поступают), грудь большего размера, а бедра меньшего…

Чего вы от Полечки хотели?

История развивалась следующим образом.

За Лерой давно водилась привычка к резким суждениям и крепким формулировкам. Как-то, после семинара, на котором руководитель курса, заслуженная и уважаемая институтская гранд-дама, устроила «разбор полетов» режиссеру-новатору, Лера возьми да скажи Полечке: «Эта Соболевская — совершенная бездарность! Просто старая сука, ни черта не понимающая в искусстве! И вообще мышей уже совсем не ловит!»

Лера, сама того не зная, бросила камень, и пошли такие круги по воде …

На следующий день Соболевская при всем курсе устроила Лере разнос. Мол, как ты смеешь, фря зеленая, про меня всякое по институтским коридорам нести? Да я тебя отчислю на раз-два-три!

Лера взглянула на Полечку: ой, зарделась девочка, в самом деле, она же не ожидала, что Соболевскую после их разговора понесет и та при всем честном народе начнет сводить с Лерой счеты. К такому повороту Полечка, похоже, не была готова.

Но Лера не стала входить в Полечкино положение, встала и сказала при всех, обращаясь к подруге:

— У тебя, безусловно, есть перспектива когда-нибудь превратиться в такую же старую суку, как Соболевская!

И вышла из аудитории, как когда-то в школе.

После этого Соболевская действительно задалась целью отчислить Леру из академии.

На раз-два-три, как она обещала, не получилось, и тогда появилось письмо на имя ректора, в котором говорилось, какая Лера распоследняя шлюха и вообще плохая девочка, как разлагающее влияет она на весь курс. И прочее, вполне в стиле совковых доносов. Все это безобразие подписали пять человек с Лериного курса. Первой в списке значилась фамилия Полечки.

Уже был готов приказ об отчислении, когда Ева предложила обратиться за помощью к Дымову. «Все-таки не последний человек в искусстве, пусть позвонит кому надо и шороху там наведет!»

Лера наотрез отказалась: «Да ну, не хочу его об этом просить. Я понимаю, денег попросить не стыдно, а это… Не хочу!»

В общем, в итоге Ева позвонила Вадиму сама.

— А в чем соль? Чего она такого натворила?

— Да ничего особенного. Просто назвала старую суку сукой.

— Ну я понял, — вздохнул Дымов, — постараюсь что-нибудь сделать. Если получится.

— Спасибо, Вадим!

«Ну вот, — гордо заявила Ева, — отец сказал, что поможет! Значит, все будет хорошо!»

Лера усмехнулась. Ей почему-то казалось, что хорошо теперь уже никогда не будет. Во всяком случае, она вдруг перестала заниматься йогой (а она, как все продвинутые барышни, подсела на йогу) и решила брать уроки бокса. На полном серьезе. Просто молотить боксерскую грушу было уже недостаточно.

— С ума сошла, — охнула Ева, узнав о решении дочери. — Нос сломают или еще чего… И накроется твоя актерская карьера!

Лера лишь махнула рукой: ну сломают, и хрен с ним. Сделаю пластику, какие проблемы. Лишь бы в душу не гадили.

— Ты из-за Полины так переживаешь? — осторожно спросила Ева.

Лера ответила с горечью:

— А как ты думаешь? Не могу сказать, что я была готова с этим столкнуться. Блин, ну ведь не тридцатые годы! Ну может, при иных обстоятельствах, если бы она предала, я бы постаралась понять: пытали, заставили подписать… Но тут-то! Но сейчас! Без всякой угрозы для жизни! Что же за человек гнилой!

Ева обняла дочь и, задыхаясь (самой было больно, прямо на разрыв), сказала:

— Люди слабые! И с этим ничего не поделаешь!

— Ага, слабые! В том-то и дело! Знаешь, до чего ее слабость может довести? Подпишет все что угодно! Любой донос. Будь сейчас тридцать седьмой год, меня бы вообще живьем съели! Вместе с кроссовками! И я сама, и мамашка моя, и даже папа Дымов давно бы уже на Колыме были, в районе вечной мерзлоты!

Но на дворе стоял не тридцать седьмой, а раздолбайские нулевые, в чести был принцип «звонка другу». Кроме того, Дымов действительно занимал в искусстве «не последнее место» — и Леру в академии восстановили.

Хотя ту самую роль, из-за которой, как поняла Лера, и разыгрался весь сыр-бор, играла теперь Полечка (протекция Соболевской сделала свое дело).

Лера брала уроки бокса. Надо уметь держать удар. Конечно, от всех ведер добрых девочек это не спасет, но по-любому пригодится.

А подружек ей теперь не надо вовсе.

В детстве все эти сволочи носили красные шапки.

…Телефон постоянно звонил. Звонили многочисленные подруги Евы поздравить с Новым годом.

Ева устало улыбалась и вымученно выдавала в трубку очередное шаблонное поздравление. И много-много счастья!

Услышав от матери сто пятьдесят восьмой привет от какой-то там тети Клани («Ну ты помнишь ее, детка?»), Лера хмыкнула. Просто невероятно! И ведь довольны друг другом!

Общаются люди.

Глава 9

Разуверившись в женской дружбе, Лера завела приятельские отношения с мужчиной.

Не то чтобы она специально стремилась к этому. Все получилось само собой.

Ровно год назад, тридцать первого декабря, Лера отправилась отмечать праздник в компании приятелей.

Чего ради она туда поперлась, непонятно, правду сказать, эти люди ей были до лампочки. Просто парень с курса собирал компанию и пригласил Леру.

Подумав, она решила идти, поскольку других вариантов не было, а оставаться дома с Евой не хотелось. В середине декабря они похоронили бабушку-графинюшку. Евино лицо опухло от слез, в доме пахло тоской, безнадегой и корвалолом, но Лера, отчаянно жалевшая мать, тем не менее не хотела новогоднего праздника, превращенного в поминки.

В общем, она смалодушничала и решила сбежать. Ева, узнав о решении дочери, ничуть не обиделась. Сказала: «Может, и правильно, тебе надо развеяться, а я выпью снотворного и лягу спать».

…Компания оказалась сборищем разномастных и малознакомых людей. Первую часть вечера Лера отчаянно скучала, не разделяя шумное придурочное веселье («Зачем я здесь, зачем мне эти чужие люди?»), и даже хотела домой к Еве…

Со скуки она налегла на спиртное.

Особенного опыта распития спиртных напитков у Леры не было, и по неопытности она быстро и сильно захмелела. Можно сказать, первый раз в жизни напилась. Как сапожник. В хлам. До такой степени, что ей вдруг взбрело в голову пойти прогуляться на свежем воздухе.

Воздух оказался очень свежим. За бортом градусов восемнадцать мороза. Таким пустяком, как зимнее пальто и сапоги, Лера по пьяни заморачиваться не стала. Слегка покачиваясь на высоких каблуках, поддерживая подол вечернего платья, она побродила по безлюдному заснеженному двору и, обнаружив детские качели, с радостью на них взгромоздилась.

Градусы суммировались, и еще было тепло.

Как мутит! Вообще мутит, не от спиртного, а на душе муторно. И год был тяжелый… Бабка умерла, как никому не нужная, бесполезная.

Лежала в приемном покое, и к ней никто не подходил… А она наверняка, Лера уверена, и не звала на помощь. Аристократическое воспитание: всю жизнь боялась обременить кого-то. Так и жила, так и померла. И, конечно, чему удивляться, эти скоты решили: бабка старая, свое пожила, хорош, дай пожить другим, у нас в палатах мест не хватает.

А она так любила Леру и была, наверное, для нее вообще самый главный и полезный человек. А теперь бабушку зарыли в землю, и ей холодно. Холодно…

Последняя мысль сопровождалась отчаянным стуком чьих-то зубов. Ба, да это ж стучат мои зубы, да это ж я замерзаю! Лера стала соображать и вроде бы протрезвела.

Вставать надо, возвращаться в тепло… Там какие-никакие, а люди. К ним надо идти. Лера сделала попытку встать.

Странное состояние. Вроде голова соображает, а движения не координирует. Мозг посылает сигнал: «А ну давай, корова, вставай, чего расселась!» — и тут опа — сбой в программе, ноги-руки сигнал не принимают. Встать не может. Сидит, как приклеенная.

«Ну все, замерзну — и кранты», — поняла Лера.

Что делать-то, мать честная? На помощь звать? Орать: «Люди, я такая пьяная, что встать не могу. Не дайте замерзнуть»? И, может быть, даже кто-нибудь придет на помощь. Но это же гадость, такое кричать. Нет, лучше тихо отойти в мир иной.

Найдут потом, утром. Девушку в вечернем платье под толстой коркой льда…

— Але, — раздалось где-то рядом. — Бухая, что ли?

Лера заплетающимся языком, но с достоинством ответила:

— Конечно, нет! Ни разу не бухая.

Вгляделась в неопознанный объект. Какой-то незнакомый парень.

— А чего сидишь тут?

— На качелях качаюсь! — невозмутимо ответила Лера и икнула.

Парень насмешливо кивнул.

— У тебя проблемы?

Лера честно задумалась и вдруг как-то неожиданно ясно поняла, что да, у нее проблемы. Собственно, у нее вообще много проблем. Заревела отчаянно и безнадежно.

Парень снял куртку и укутал в нее Леру. Сел на соседние качели.

— А я с той же тусовки. Хозяин квартиры — знакомый чувак. Я видел, как ты уходила. Заметил, что под градусом. Время идет, тебя нет, и я пошел искать. Нельзя дать пропасть хорошему человеку. Что случилось-то?

Оставшись без куртки, парень быстро начал подрагивать. А Лера вдруг стала рассказывать ему обо всем, что наболело.

Про все свои ведра и смерть бабушки. Перемежая повествование икотой и пьяными слезами.

— Да ладно тебе, бывает, — утешал парень. — Любая бабушка когда-нибудь умрет, тут уж ничего не поделаешь, на то они и бабушки.

— Но на голом полу, как никому не нужная, как бесполезная! — всхлипывала Лера.

— А в этой стране никто никому не нужен, — убежденно заметил незнакомец, — и все бесполезные!

— Но это же страшно!

Парень пожал плечами, дескать, жизнь вообще — такая штука.

— Слушай, может, пойдем? Я уже вообще околел!

Тогда Лера честно призналась, что не может встать.

Незнакомец легко перекинул ее через плечо и понес в дом.

В квартире их отсутствия никто не заметил. Половина гостей уже спала (видимо, как Лера, не рассчитав сил), половина зависла на кухне, где пели под гитару.

— Ну, как ты? — спросил незнакомец.

— Плохо.

Он повел ее в ванну, закрыл дверь.

Леру долго и нудно рвало. Причем иногда мимо ванны. Даже на платье и волосы. Лера была сама себе противна.

Парень курил, стараясь не смотреть на нее.

— Ну все?

Лера кивнула.

— Фу, вот дерьмо! Давай снимай платье!

— Как?

— Через голову. Или что там у тебя, молния сбоку? А может, хочешь ходить в грязном?

Лера сняла платье. Незнакомец его постирал. И помыл Лере голову под душем. На нее вдруг накатили такие слабость и сонливость, что сопротивляться совершенно не было сил. Она буквально провалилась в сон.

Утром Лера с трудом раскрыла веки. В голове стучало набатом: не пей, сука, не пей… Рядом с ней в постели лежал незнакомый парень. По подушке рассыпались кудрявые волосы пшеничного цвета. Ужас какой!

Лера взглянула на себя и обмерла — она голая! Оглядела мужское тело рядом (мимоходом отметила, красивое).

Тут парень открыл глаза. Взглянул насмешливо:

— Ну?

— Что-то было? — с тоской спросила Лера, натягивая простыню.

— Расслабься. Не было ничего. Кстати, меня зовут Илья.

С тех пор подружились. Совместное пробуждение в одной постели все-таки сближает людей.

Кроме этого, точек соприкосновения было немного, но Лера считала, что в чем-то они с Ильей схожи.

Практически сразу она дала характеристику своему новому золотоволосому знакомому: красивое клубное животное, безумно эгоцентричное, полностью повернутое на собственной персоне, не без талантов — и красотой одарен, и дивно играет на рояле — подобно ей, несет на себе крест «приличной» семьи (ох уж эти профессорские семьи). А самое главное ценное качество в нем — именно звериная естественность.

Доверительные отношения, на удивление, возникли мгновенно. Звонки, встречи — и незаметно для себя Лера привязалась к Илье и даже стала испытывать к нему искреннюю симпатию.

Они сразу договорились, что секс исключается. Штука это, конечно, исключительно приятная, но товарищеские отношения портит и лучше обойтись без этого.

А летом Илья сообщил Лере, что закрутил роман с дамой сильно бальзаковского возраста, которую любовно называл «моя старая корова». Он сразу и честно признался Лере, что со своей старой коровой живет из-за денег. Потому что сука алчная.

Похвальная искренность. Лера встречала множество алчных сук, которые продавались за деньги или прочий интерес, но очень немногие из них имели смелость и даже достоинство признаться в этом.

В общем, отношения между Ильей и Лерой были братско-сестринскими и длились уже год. Лера почему-то была уверена, что Илья никогда не огреет ее ведром по голове. Ей с ним было куда комфортнее и проще, чем, например, с Мариком.

Она набрала его номер.

«Привет! Как ты? Как твоя старая корова? Встречаешь Новый год с ней? И сколько она тебе за это заплатит? Ладно, не злись, это шутка! Я где? Блин, восемнадцать лет думаю, где я вообще! Ну, не знаю еще, может, в Москву поеду, у меня там дела. Какие? Девственность поеду продавать. Почем нынче девственность? Моя — задорого. У тебя не хватит, Илюха.

Такие дела, у меня отец приехал. Не говорила, что у меня есть отец? Ну да, есть, представь себе, завалялся. Кто у нас отец? Да так, всего-навсего известный музыкант. Да нет, не поп-певец. Он по классическому репертуару.

Кто? Да ты все равно не знаешь. Ну, Дымов, что, говорит о чем-нибудь? Ну вот видишь. А эстеты пищат. Да, хорошо оплачивается. Да, я богатая наследница, надо было трахнуть меня, раз я богатая наследница? Нет, не обломится, забудь об этом.

Нет, напиваться больше не буду. Ладно, обещаю, что, если захочу покачаться на качелях, позвоню тебе. Примчишься спасать? А как же корова? Привет ей передавай. Скажи, чтобы была хорошей девочкой, а то отобью тебя у нее. Ну ладно… С наступающим! И всего-всего! По большому гамбургскому счету!»

* * *

Лера обвела свою комнату скучающим взглядом. Ну просто Версаль! Такая благородная ненавязчивая роскошь…

На самом деле, ремонт в квартире не делался уже целую вечность, с тех пор, как отец презентовал им эту двушку в старом доме на Петроградке восемь лет назад. Квартира довольно большая, и место неплохое, практически центр. По нынешним деньгам — довольно приличный подарок, даже в качестве откупного. Правда, папаша не последнее отдал — себе-то оставил куда большую жилплощадь на Грибоедова, мол, она дорога ему как память. Справедливости ради надо заметить, что законченным жлобом отца не назовешь: деньги на содержание дочери присылал исправно, а после окончания школы Лера получила перевод на довольно приличную сумму. Отец сказал, что она может распорядиться деньгами по своему усмотрению. Лера и распорядилась — купила себе красную «Мазду» и кучу дорогого шмотья.

Папашины деньги иссякли стремительно и совершенно некстати. А между тем у Леры было еще множество идей, как повысить качество их с Евой жизни. Вот хотя бы квартиру довести до ума.

Лера старается не замечать пожелтевшие, местами порванные обои, скрипящие двери, щели в паркете, но все-таки каждый день утыкается взглядом во что-нибудь этакое. Увы, гламуром тут и не пахнет, а между тем Лера хотела бы видеть квартиру стильной, отремонтированной и обставленной приличной мебелью, а не советскими уродцами (полированные шкафы кажутся врагами, потертый диван унылой потускневшей расцветки давно не радует, а проржавевшая ванна не вызывает желания нежиться в ней с пеной и солью).

В общем, Лера все видит, страдает, но молчит. Не хочет досаждать матери такой ерундой.

Еве везет больше, она действительно не замечает неурядиц. Быт для нее никогда не был особенно важен. Что ей эти обои, и двери, и протекающий кран? До того ли ей? Какие ремонты и замена сантехники, когда даже такая малость, как визит слесаря, начисто выбивает ее из колеи? А электрик с дрелью вполне способен начисто разрушить ее богатый внутренний мир?

Лере сложнее. Она любит роскошь и ценит комфорт. И, увы, испытывает раздражение от вынужденного пребывания в этой самой заурядной среде.

Помнится, приглашая к себе Илью в первый раз, Лера испытывала стеснение — живем, как нищие!

— А это твоя комната? — удивленно спросил Илья, введенный в заблуждение престижной машиной и дорогими шмотками.

— Да, — буркнула Лера с вызовом и будто увидела свою комнату со стороны: сплошная эклектика, так, что сложно предположить, кто здесь живет, много откровенно девчачьего: дурацкие плюшевые игрушки, письменный стол, оставшийся со школьных времен, посреди комнаты огромный фикус в кадке… Какое убожество!

Но Илья расплылся в улыбке и искренне заметил, что все «очень даже мило» и уж куда лучше выхолощенных пространств, подогнанных под «минимализм», где гибнет все живое.

Одобрив квартиру Леры, Илья стал здесь частым гостем. Познакомился с Евой и порой перекидывался с ней парой фраз. А как-то даже позволил втянуть себя в спор о материальных благах и вечных ценностях, возникший между матерью и дочерью, выступив, естественно, на стороне дочери.

И он, и Лера были убеждены, что в этой жизни надо уметь так разумно выстроить молодость, чтобы потом не было мучительно больно жить на скудную пенсию так, как большинству отечественных пенсионеров.

Лера давно задумывалась, как жить. Вот, скажем, ее Ева. Помешана на своей специальности, любит работу в музее и, кажется, вполне счастлива, связав жизнь с искусством, но при этом счастье достается ей недешево, ведь работу можно назвать скорее хобби. Причем весьма дорогостоящим, потому что за работу так не платят. Ну не может человек, находясь в здравом уме, получать удовлетворение от деятельности, эффективность которой оценивается государством в четыре тысячи рублей. Получается, женщина самоотверженно служит искусству себе в убыток. Кстати, если бы не поддержка Дымова, они — и Ева, и бабка, и Лера — давно бы ноги протянули.

К подобному самоотречению Лера точно не готова и вообще желает, по возможности, обойтись без жертв.

Она еще в детстве поняла: бог с ними, с деньгами, но вот чего она точно не хочет, так это унижения и зависимости, порожденных бедностью. А в России эти категории взаимосвязаны, и ничего ты с этим не поделаешь. Можно, конечно, попытаться разорвать связь понятий и податься в революционеры, но ведь проще заработать денег и подстроиться под систему, не пытаясь ее изменить. В общем, Лера в подростковом возрасте сделала вполне осознанный выбор — стать конформистом (кстати, Илья был человеком этого же выбора, что объединяло их сильнее, чем все остальное).

Кроме того, Лера еще в раннем детстве усвоила, что цветные бумажки каким-то странным образом превращаются в куклы, красивые платья, вкусную еду, путешествия и повышают качество жизни.

И вошла во вкус. Наверное, будь у нее в жизни пламенная идея, Лера могла бы отказаться от мелких идей комфортной жизни, но такой идеи не было. Как-то так получилось.

Ну, а раз так, чего ради?

Лера была из тех людей, которые искренне считают, что если насилие неизбежно — надо расслабиться и получить удовольствие. И надо так угадать, приспособиться, чтобы получать как можно большее количество бонусов при минимуме затраченных движений. В идеале — вообще без лишних движений.

Окончив школу, она решила трезво оценить свои возможности, чтобы сделать правильный выбор. Итак, что мы имеем? Увы, выдающегося интеллекта не наблюдается (хотя и дурой она себя, извините, не считает), и очевидно, что Софьи Ковалевской и Марии Кюри из нее не выйдет. Ну и не надо. Этот путь предполагает слишком много очевидно лишних затраченных усилий, хотя, возможно, и содержит где-то ближе к финалу крупный бонус в виде славы и Нобелевской премии.

Талантов особых бог не дал, даже в землю зарывать нечего. Голос не без приятности, но слабенький, можно, конечно, при достаточных финансовых вложениях раскрутиться на попсовом поприще, но где взять стартовый капитал?

В какую еще дверь заглянуть? Высиживать задницей, повторяя как заклинание: «Терпение и труд все перетрут», пока эта мельница жизни не перетрет тебя окончательно? Но ведь это скучно как, господи!

Илюша рассказал, что имеет привычку, прогуливаясь в гавани, наблюдать корабли. В летнюю пору в Петербург приходят роскошные огромные корабли, совсем из другой жизни. Под флагом какой-нибудь страны, одно название которой звучит пленительной музыкой.

На палубах кресла, в которых сидят люди, производящие впечатление счастливых. Отдыхают. И понятно, говорит Илюша, что за возможность сидеть в этих креслах заплачены большие деньги. Вроде бы в этой картинке есть все для того, чтобы считать ее красивой и убедительной иллюстрацией тезиса, что счастье возможно и здесь, на земле, за исключением одного: отдыхающие, все эти мистеры и миссис, глубокие старики и старухи, возможность сидеть на палубе и не париться они получили уже в преклонном возрасте.

Нам твердят, что для того, чтобы иметь деньги, стабильность и уверенность в завтрашнем дне, нужно много работать. Такова система. Тебя пропустят через пресс, отжав молодость, здоровье, лучшие годы, и, может быть, за это тебе на склоне лет достанется место на таком дорогом корабле. И ты будешь сидеть в кресле, уже не имея никаких желаний. А нельзя устроить так, чтобы на том же корабле — но молодым, богатым и здоровым? Почему нет? Ведь есть же такие везунчики?

Помнится, Илюша что-то такое сказал в присутствии Евы, а та почему-то обиделась, раскричалась, назвала их «избалованными сукиными детьми». А по сути, если вдуматься, Илья абсолютно прав. На самом деле все этого хотят. Разве кто-то добровольно может пожелать себе болезней, немощи и нищеты? Все хотят видеть себя и своих детей здоровыми и богатыми. Неплохо бы еще и знаменитыми! Нормальное, естественное желание. Просто Илья имеет смелость говорить о нем искренне и честно, не прикрываться всякими затертыми до дыр вечными ценностями и гуманистическими идеями.

Лера как-то спросила Илью, как он относится к товарно-денежным отношениям между мужчинами с кошельками и женщинами с запросами.

Нормально отношусь, хмыкнул Илья, пусть тебя лучше имеет мужик с кошельком, чем родина. И вообще, это какой-то странный стереотип, считать, что если тебя имеет родина — это почетно и заслуживает уважения, а если богатый дядька, честно расплачивающийся по тарифу, — это неприлично и вне всякой морали. Вдаваться в объяснения Илья не стал, но Лера поняла, о каких отношениях с родиной идет речь.

Собственно, про эти отношения она давно стала кое-что понимать. Как и про многие другие вещи тоже. Например, что весовой коллекционный чай лучше и полезнее дешевого в пакетиках, а правильно сваренный кофе дорогого зерна вкуснее растворимого суррогата, и что жрать всякую дрянь, как большинство российских женщин, например, макароны с хлебом, не комильфо, и что в тридцать-сорок лет надо начинать принимать дорогие гормоны, чтобы законсервировать свою красоту и не превратиться в старуху уже в пятьдесят, и что если не будешь ценить и любить себя любимую, то ведь и никто другой не оценит. Из выведенных аксиом следовала одна, главнейшая: молодость — это товар, надо суметь им выгоднее распорядиться.

Ева называла дочь безнадежно испорченным буржуазным существом (и считала, что тут, видимо, кто-то со стороны Дымова подгадил; не иначе была какая-нибудь стерва с запросами, из тех, что привычны к шелковым простыням и булкам со сливками! Вот мы, Симаковы, всегда ставили на первое место духовность!).

Лера только зевала — как надоела эта ваша духовка! И с удовольствием закусывала скучную беседу вкусной конфеткой.

Если слушать Еву, то получается, что даже привычка есть с дорогой посуды — это неприличный буржуазный предрассудок, а иметь «буржуазные» привычки стыдно. А Лера, например, считает, что дурная привычка — как раз полностью отрицать значение быта и мелочей, которые определяют качество жизни. С этой точки зрения у нас большинство людей дурно воспитано. Советской властью, что ли?

Вот, скажем, Леру всякий раз раздражает Евина манера есть. Мать вечно куда-то спешит, все-то у нее бесконечные дела (тетки на телефонном проводе ждут своей возможности излить душу), нормально поесть, понятное дело, нет времени. И Ева зачастую ест, стоя с тарелкой в руках.

Лера говорит, раздражаясь: «Мать, ты же не лошадь, есть стоя!»

Ева смеется: «Да это же мелочи!» Ха, мелочи!

Между прочим, не зря говорят, что дьявол — в деталях. А подумать — так все важно.

Глава 10

После окончания школы Лера озаботилась вопросом, куда податься, и критически оценила свои возможности с тем, чтобы без иллюзий разложить по полочкам все, что имеется. В резерве значилось:

— юный возраст (но следовало признать, что это, увы, продукт скоропортящийся);

— смазливая мордашка и привлекательная фигура (спасибо маме и папе-пианисту);

— отдельной строкой «Черт побери, я даже не лишена внутреннего содержания!» (бабка-графиня напела про вечные ценности, и кое-что из ее песен даже принято на веру).

В общем, неплохой стартовый капитал, да еще мозги в качестве бонуса, то есть понимание того, как выгоднее распорядиться капиталом. Ну и где у нас сейчас легкие деньги? Правильно, в кино или извольте в модельки, девочка!

И Лера устремилась в модельный бизнес. Пришла на кастинг. Дама неопределенного возраста (ей могло оказаться и сорок, и пятьдесят, и шестьдесят, но выглядела она при этом на честную тридцатку) просверлила Леру взглядом-рентгеном во всех местах и вынесла вердикт: «К строевой службе не годен».

— Почему? — изумилась Лера.

Дама развела руками:

— Ну, как почему? Красивая, конечно, девочка! Даже более чем. Но по росту ты пролетаешь. Как минимум на десять сантиметров. Жаль! Морковки, что ли, в детстве мало ела?

— Родительские гены, — вздохнула Лера.

— Гены — вещь серьезная, против природы не попрешь. Кстати, мордаха не подкачала. И тело в норме! Я б тебя взяла, не будь ты такой малышкой.

— Ну а в виде исключения?

Дама честно обрисовала ситуацию:

— А на кой? Желающих-то много. Всех мастей и расцветок! Слушай, попробуй в фотомодели податься, там такой рост при такой мордахе прокатит. Хотя это, сама понимаешь, не то…

Лера понимала и решилась на отчаянный шаг.

— А если ноги нарастить?

Дама усмехнулась:

— Ходули переломать? Попробуй. Не затягивай только, для нашего дела ты и так уже старая. Ну ладно, подрастешь — приходи!

«Будем ломать!» — решила Лера.

К делу она отнеслась серьезно, выяснила все подробности предстоящей операции, но споткнулась на банальном отсутствии денег (операция оказалась не из дешевых). Деньги она решила попросить у отца, но так как тот совсем недавно раскошелился на приличную сумму, истраченную Лерой на машину, то решила повременить с просьбой. Тем более что за обучение в академии тоже требовалось платить.

В общем, денег отчаянно не хватало, и не только на удлинение ног. Конечно, если жить, как советует Ева, «не выпендриваясь», то, может, и удалось бы существовать в рамках отпущенного бюджета. Но, черт побери, зачем человеку жизнь, если он не имеет возможности выпить нормальный кофе в модной кофейне, проголодавшись — утолить голод в приличном ресторане без страха получить отравление (что его ждало бы в дешевой закусочной) или ездить на собственной машине, избавив себя от ада метро? А без этих естественных привычек получается уже не жизнь, а издевательство, муляж.

Лера, кстати, честно пыталась заработать. В меру возможностей, конечно. Разгружать вагоны по ночам она, разумеется, не стала бы, торговать у метро — тоже не вариант. Лера пробовала работать «по специальности» — в кино. Но как студентка-младшекурсница и девушка с улицы она могла рассчитывать в лучшем случае на съемки в массовках. Денег это, понятное дело, принести не могло. Кому-то, впрочем, обламывались роли в сериалах и даже (редкое везение) — в большом кино, но за таким везением, увы, стояла пошлая протекция.

Лера попробовала было обратиться к отцу. Позвонила, прощупала почву на предмет знакомых в киномире, но Дымов, узнав, в чем дело, решительно сказал, что помочь дочери не может. Не будет он звонить «кому-то там, от кого что-то зависит» и унижать себя и свою дочь подобными просьбами.

Понятно, папашу вычеркиваем, остается другой распространенный вариант. Через койку.

Вскоре представился и случай. Сокурсница Лена предложила смотаться в Москву. Мол, давай, Дымова, махнем вместе, вдвоем веселее, посмотрим, что и как, предложим себя на ярмарке талантов, в нашем-то чухонском болоте глухо, ничего не происходит.

И Лера согласилась. Поехали!

В Москве начали с крупного продюсерского центра. На кону стояла роль в мутном, серий на сто пятьдесят, сериале. Претенденток, естественно, больше, чем серий. Но питерские девки не сдрейфили, завалились внаглую на кастинг и даже впечатление произвели на лысого такого дяденьку, который там в випах ходил. Дядька им раз! — и визитку сунул.

«Ах, из Петербурга? Надо же, как интересно! Вечером что делаете? Будет интересное мероприятие, приглашаю. А потом можно ко мне завалиться, я парень холостой!»

Парню было сильно за сорок, зато он пообещал поспособствовать их актерской карьере.

— Ну и? — хмуро спросила Лера. — Че делать-то?

— Ехать, конечно! — удивилась Лена. — А ты что, Дымова, ждешь, чтобы по любви?

Ленина ирония объяснялась просто: за три месяца до того она пыталась отравиться из-за любовных переживаний. Предмет ее девичьих грез, Ромео фигов, учился на их курсе. Две недели жертва любви провалялась в больнице, а виновнику даже не пришло в голову ее навестить, хотя знал, сволочь такая, все подробности. Однако трагизмом ситуации не впечатлился и даже имел наглость подкатываться к Лере с гнусными предложениями совместного досуга! Когда Лена вышла из больницы, Лера открыла подруге глаза на то, какое фуфло ее избранник. После этого Лена на любовь забила — и с чистой совестью, без всякой рефлексии, была готова ехать с виповым дядькой на мероприятие, а потом и к нему в имение, поговорить об искусстве.

— Ничего не поделаешь! Товарно-денежные отношения! Но зато все честно и в контракте сразу прописано! — сказала Лена и махнула на свидание с продюсером.

Лена уехала, а Лера разозлилась на себя. Сидела одна в гостиничном номере, пила вино и ругалась последними словами: скажите, пожалуйста, какая разборчивая, мужик ей, видите ли, не тот! Противный! Так надо было анестезию себе сделать, в смысле принять на душу грамм сто, а лучше двести, а лучше полбутылки, чтобы общий наркоз!

Лена и на следующий день уехала вести беседы об искусстве (продюсер, кстати, ее потом действительно пропихнул в сериал, не на главную роль, на подтанцовку, но тоже неплохо, надо же с чего-то начинать), а Лера все раздумывала, ждала непонятно чего. И дождалась, наконец, своего купца, того самого Т.

Но об этом — отдельный разговор, и к этому разговору, хочешь — не хочешь, придется вернуться, потому что сегодня Лере предстоит решить, воспользоваться приглашением Т. встретить Новый год вместе или…

С Т. можно стрясти деньги на ноги. А ноги для Леры не цель, а средство. Пошло, конечно, звучит, но куда деваться? Куда деваться с моралью в мире, где бабка-графиня умирала на холодном полу, как бесполезный, никому не нужный, человеческий хлам?

И если скользить по поверхности, то тут будет заметна только Лерина жажда денег, страсть к комфорту и дорогим вещам, но если копнуть глубже, так чтобы совсем неприлично глубоко, в самое душевное, потаенное, там обнаружится такая тоска и боль, от той истории.

…Когда бабушке стало плохо, ни Евы, ни Леры дома не оказалось. Она еще успела набрать номер «Скорой» и, открыв входную дверь, легла на кровать в своей комнате, ждать врачей. Тихо, спокойно, как вообще прожила жизнь.

Соседи позвонили Еве на работу: «Твоя мать в больнице. Увезли на „Скорой“.»

Ева сообщила Лере, и вдвоем они помчались в больницу.

Бабушка лежала на носилках в приемном покое, где ее оставили два равнодушных санитара. На холодном полу. Она была без сознания. Ева сразу поняла, что мать умирает, и стала кричать и плакать:

— Сделайте что-нибудь, ну, подойдите к ней кто-нибудь!

А потом было уже поздно. Бабушка умерла. Как считала Лера, от того, что ей вовремя не оказали помощь.

Лера бросила, как пощечину, наконец-то появившемуся врачу:

— Вы убили ее.

Бородатый хмурый врач пожал плечами:

— Инсульт, да и что вы хотите — семьдесят лет!

— Я вас ненавижу! — сказала Лера и заплакала.

Что-то в ней изменилось после бабушкиной смерти. Появилась злость и, может быть, страх. В том числе за Еву.

Не в деньгах дело. Лера не за ними гонится. Ей нужны не дензнаки, а уверенность и защищенность. И еще… Бабку не уберегли, но Лера не допустит, чтобы ее Еву однажды увезли в какую-нибудь грязную больницу и оставили подыхать на холодном полу. У Леры будет столько денег, что они все вокруг Евы станут на цырлах скакать. Она знает, что ей придется позаботиться о Еве, и к этому надо подготовиться.

Именно из-за матери Лера хочет, во-первых, кем-то стать, просто чтобы ее порадовать, а во-вторых, хотя бы в старости создать ей условия, каких она достойна. А для этого нужны деньги. Может быть, хотя бы ценой больших денег Лере удастся избавить Еву от комплексов и страхов.

Как-то они зашли в ресторанчик. И Леру поразило, как Ева вдруг стала себя беспокойно вести. Казалось бы, расслабься и радуйся, а Ева дергается, словно ждет, что сейчас придет кто-то и скажет: «Извольте выйти вон».

Отчего у них почти всегда такое выражение лица? Приклеилось, что ли?

— Мать, ты чего?

— Дорого тут, наверное! — тоскливо ответила Ева.

— Да и хрен с ним! Не дороже денег!

А самой так больно стало…

Когда Лера разбогатеет, она будет водить мать по ресторанам и театрам. И отправит Еву отдыхать куда-нибудь к морю. Отогреться за все годы.

Глава 11

В комнату вошла Ева с подносом.

— Кушай, давай, тебе поправляться надо! Худая стала!

— Это хорошо, — кивнула Лера. — Глядишь, подпаду под стандарт! Мне бы еще сантиметров десять росту добавить — и вообще будет нормально!

Ева укоризненно взглянула на дочь: неужели это так важно?

А Лера невозмутимо кивнула. Конечно, важно, даже очень.

На самом деле, взаимопонимание между матерью и дочерью было таким слаженным, что они понимали друг друга на уровне взглядов и жестов. Вот как теперь. Тем более что у обеих — очень выразительная мимика.

— Тортик хочу испечь, — улыбнулась Ева.

— Зачем? Купить же можно.

Ева округлила глаза: но твой любимый!

Лера махнула рукой: вредно. И вообще не трать время.

Ева расстроилась. Ей хотелось сделать для дочери что-то хорошее, а оказывается, той не нужно. Раньше она искренне радовалась, когда Ева пекла что-нибудь вкусное. Они пили чай вдвоем и разговаривали обо всем на свете, а сейчас так обидно мало времени проводят вместе…

Выпив чая, мать и дочь устроились на диване, накрывшись пледом. Включили телевизор. И наткнулись на самую печальную передачу, совсем не новогоднюю и вообще не праздничную…

Сухонькая старушка рассказывала историю своей любви и жизни, перемежая ее слезами и тихими вздохами. История и впрямь невероятная. Во время войны французская гражданка, где-то там у себя во Франции, встретилась с советским солдатом. И всё — любовь! Да такая, что француженка бросила родину, семью и пошла за любимым. Буквально на край света. А на краю света, то есть в России, ее ждали испытания: жизнь в нищей деревне, малопонятный советский образ жизни и, главное, предательство любимого. Потому что вскоре муж прельстился другой женщиной и французскую подругу бросил. Можно сказать, на произвол судьбы — в чужой стране, с ребенком на руках.

Француженка пыталась вернуться на родину — да кто бы разрешил при советском режиме? Сказали, мол, вы-то сами езжайте, а дочь мы не выпустим. Она, конечно, осталась — заложница любви.

И счастья было в ее жизни, может, на пару лет, а плата за него — целая жизнь в чужой стране, в нищете и женском одиночестве.

Финальные кадры: сидит сухонькая, сгорбленная француженка и поет тихо-тихо какую-то песенку.

Лера смотрела, повторяла потрясенно: «Дура, ну какая дура!» — потом взяла и разревелась!

А Ева заметила:

— Сама ты дура и ничего-то о жизни еще не знаешь. Бабка все равно счастливая! Ты просто пока не понимаешь.

И дальше, коротенько, минут на сорок — лекция, что любовь — большое счастье и главный смысл, и, наконец, резюме, что выше этого счастья ничего быть не может. И когда-нибудь ты это непременно поймешь!

— Отцепитесь от меня с таким вашим счастьем! — сказала Лера.

— Сейчас по морде дам, — пообещала Ева.

— Можешь хоть ногой в лицо ударить, то же самое повторю!

Вот тебе и взаимопонимание на уровне взглядов и жестов.

…Лера никак не могла успокоиться. Литературщина какая-то, почему непременно надо искать смысл в самопожертвовании и любви, как источнике боли? Дескать, любовь предполагает страдание, в противном случае, это просто межполовые отношения. Законченные мазохисты!

Думают причинным местом, а не головой, оттого и проблемы. Уходят в эмоции, а потом и рады бы вернуться, а дудки — не так это просто, пожалуйте страдать на полную катушку. Еще и других уверяют, что только так и надо! Пострадать за любовь — самое то!

Лера как-то читала про одну повернутую даму. Чего ей не хватало, непонятно. Сама была богатенькая, с титулом, с положением в обществе. И вот угораздило ее влюбиться в совершеннейшего козла. И козел-то был так себе, судя по фотографиям, ничего особенного, а вот влюбилась, да так, что вообще без башки. Замуж за него вышла. Он ей сразу же начал изменять и вообще себя ни в чем не ограничивал. Вообще гнилой мужик оказался. А потом что-то с ним случилось. Ноги, что ли, отнялись. Короче, неходячий стал. Ну, эта то ли идиотка, то ли просто самоотверженная женщина, не поймешь, за ним трепетно ухаживала, все свои деньги тратила на то, чтобы козла на ноги поднять. А он даже, будучи в таком состоянии, умудрялся ей изменять со всякими там медсестрами и сиделками. А эта все терпела, все терпела! И вот что это такое, как назвать?

Есть такой вид священной любви, агапэ называется. С одной стороны, может, эта история как раз агапэ, а с другой, простите — полный атас. Чего ради та дама перед козлом стелилась? Зная, что он все равно не оценит и что это игра в одни ворота?

Нет уж, женщины дорогие, вы как хотите, а она, Лера, в такие игры не играет!

Отношения должны быть комфортными и выгодными для обоих партнеров. И доля разумного эгоизма в них просто необходима.

Лера вообще давно подметила закономерность: чем с человеком лучше, тем он быстрее к тебе задом свою избушку поворачивает. Особенно это мужчин касается. Те мгновенно наглеть начинают, учуяв хорошее отношение и женскую слабину.

У Леры есть перед глазами печальные примеры. Такое агапэ, что просто жуть. Вот хоть бабку-графинюшку взять, вот женщина за любовь пострадала!

Дед в свое время развелся с ней. Но не потому, что расхотел жить с этой женщиной, а потому, что начались веселые времена и иметь жену из «бывших» считалось не комильфо. Мол, извини, жена, я, конечно, тебя люблю, и вообще жена ты неплохая, но я, как истинный ариец, тьфу, верный партиец, должен подстраховаться.

И подстраховался. Так потом и жили разведенные еще лет пять. А про то, что было бы, если бы партия потребовала от него больших жертв, лучше не думать.

Правда, через пять лет он все равно бабку бросил. Увлекся ее подругой правильного происхождения, да к ней и ушел. И, что удивительно, бабка, аристократ, получив такой удар ведром, ни на подругу, ни на деда зла не держала.

Мол, так сложились обстоятельства, что тут поделаешь.

И Лере в оба уха пела про любовь и высокие отношения. Дескать, нет ничего выше, в них смысл ищи. А какой смысл, когда Лера видит, до чего их дар любви довел, что в итоге они получили.

Вот, скажем, Ева. Что она хорошее от любви видела? Разве она не была достойна лучшей женской судьбы? Да, конечно, была! Имелся у нее в молодости любовник. Подробностей Лера, впрочем, не знает, мать не любит распространяться на эту тему (кстати, есть фотографии: дяденька в очках, наверное, жутко умный, и ее Ева, юная, с косичками, прямо внучка этого дяденьки), и, может, какую-то радость для себя Ева и находила в этих отношениях (иначе зачем их поддерживала?), но счастья там не было!

Что хотите делайте, но она смеет утверждать: не было у Евы счастья, какого она достойна! Трагедия всей жизни — не встретился Еве мужчина ей под стать, никто не отогрел ее.

А Дымов, разве с ним она была счастлива? Ну, выступил он как донор для зачатия (до понимания этого факта Лера сама дошла; Ева, конечно, подобного никогда не говорила, наоборот, всячески преувеличивала значение Дымова в их жизни), но что, кроме сперматозоидов, он ей дал? Да ничего. Мало того, отнял кучу здоровья и нервов, связавшись с той тварью.

Лере до сих пор обидно за свою Еву. Она не понимает, как отец мог оставить Еву, прекрасную и великодушную, и прельститься какой-то дешевкой. Телкой со счетчиком в глазах. Не самой молодой и красивой, кстати сказать. Пусть бы отец, если ему так было надо, завел себе на стороне, как деликатно говорит Ева, «отношения» и трахал бы телок, какие проблемы? Только бы не бросал их с Евой. Особенно Еву. Тихую, уютную, которая растворялась в отце полностью. Еву, которая была из тех женщин, что если не вяжут теплые носки, то, по крайней мере, суют их любимому, боясь, как бы тот, не дай бог, не простудился.

И что получила Ева за свой великий дар любви? Что они все получают?

А Лера хочет исключить себя из этой цепочки, в их «бабском царстве» довольно бабушкиных и Евиных жертв.

Лера пойдет другим путем. Лучше просчитать взаимовыгодные отношения, где каждый участник получит свой бонус и вознаграждение, чем платить в одиночку за чьи-то идеалистические представления о любви.

Кстати, Ева как-то предприняла довольно неуклюжую попытку устроить личную жизнь. Рискнула поверить в то, что и ей доступно нормальное женское счастье, без жертвенной самоотдачи и надрывающих душу чувств. Даже привела домой, знакомиться с Лерой, довольно смешного мужчину. Надеждой на счастье оказался товарищ лет пятидесяти. Плешивый и какой-то поношенный. Вел себя, правда, очень прилично, хвалил бабушкины пироги и усиленно интересовался Лериной учебой. Уходя, взглянул как-то умоляюще-жалко, мол, возьмите меня в семью, я хороший.

— Ну что? — спросила Ева. — Как он тебе?

Лера угадала в голосе матери волнение.

— Плешивый какой-то.

— Но зато очень хороший человек. И специалист по искусству эпохи Возрождения!

— Очень может быть, — перебила Лера. — В конце концов, что ему еще остается с такой-то плешью?

Она обняла Еву и снисходительно сказала:

— Мать, не позорься! Приличного нет, но и такого не надо.

И все, больше хорошего человека и специалиста по эпохе Возрождения Ева домой не приводила. И вообще тема устройства ее личной жизни ни разу не поднималась. Лера была довольна. Планета Лера не предполагала спутников.

Но теперь, когда она повзрослела и научилась обходиться без матери, вспоминая того плешивого положительного дядьку, чувствует что-то вроде угрызения совести. Может, надо было разрешить им попробовать? Дать им шанс? Кто знает… Вряд ли что-то получилось бы. Наплевал бы этот специалист по искусству ее Еве в душу и свалил куда подальше, оставив женщину с душевной травмой.

…Ева-Ева, идеалистка несчастная, взрослая ведь тетенька, а все ждешь чего-то и надеешься на чудо. Не надейся, не унижай себя ожиданием. Не смотри на телефон, Ева, не надо.

Лера вздохнула. Господи, как бы до нее донести мысль, что отец не собирается ей звонить?

* * *

— Лера, — Ева начала осторожно подступаться к разговору, который ее очень волновал. — Ты собираешься встречаться с отцом?

— Разумеется. Почему бы и нет? В конце концов, семь лет не виделись. Даже интересно, — Лера усмехнулась. — Как в кино. А то еще, знаешь, можно пошутить. Например, так: я с ним знакомлюсь, но не говорю, что я его дочь, сто к одному, не узнает — столько не виделись. В общем, туда-сюда, он на меня западает! Мы балансируем на грани, но в самый последний момент я ему говорю, предотвращая инцест: «Обломитесь, папаша! Я ваша дочь! Вам урок: надо было серьезнее относиться к воспитанию детей!»

— Прекрати! — Ева вспыхнула. — Гадость какая! Твой юмор меня иногда шокирует.

Лера пожала плечами. По ее мнению, проблема Евы заключалась в отсутствии чувства юмора.

— Мне бы хотелось поговорить об этом серьезно.

Вот именно, Ева, ты слишком серьезно ко всему относишься.

Ева молчала, тщательно подбирая слова; она боялась травмировать дочь.

— Мне не совсем нравится твое отношение к отцу.

Лера уставилась на мать с удивлением: а каким оно может быть, учитывая обстоятельства?

— Ты как будто обижена на него…

— Я не как будто, а действительно обижена на него.

— Но он ни в чем перед тобой не виноват!

— Неужели? Ну конечно, он ни в чем не виноват! Просто так сложились обстоятельства! Ваша с бабушкой любимая фраза! Отмазка для провинившихся. Вы готовы простить всех скопом, даже не вдаваясь в детали.

— И в чем, по-твоему, его вина? Что такого он сделал, чтобы заслужить подобное отношение?

— Скорее не сделал! — хмыкнула Лера. — А впрочем, это неважно. Передо мной он не виноват. Видишь ли, я не столь сложно организованное существо, чтобы мне можно было нанести душевную травму, лишив меня такой малости, как любящий папочка. Все нормально, ну безотцовщина — и что? Это обстоятельство я пережила в свое время и отравлять себе жизнь не стала. Так что дело вообще не во мне, как ты не понимаешь!

Я не могу ему простить тебя. И это, пардон, мое право. Я действительно считаю, что он мог бы отнестись к тебе, гм… хм… подберу фразу из твоего лексикона… более порядочно!

Ева в отчаянии заломила руки, так что пальцы хрустнули. Не надо ей такого сочувствия и любви! Более всего на свете она хочет, чтобы у Леры с отцом были хорошие отношения, а при таком подходе разве это возможно?

— Послушай меня, девочка, — Ева постаралась говорить спокойно, — ты еще очень молода и в силу возраста не понимаешь многих вещей!

— Да ну? — захихикала Лера. — Чего, например? Что мой отец всегда был слабохарактерной размазней и не устоял, когда его поманили пальцем?

— Может, это была любовь? — вздохнула Ева.

— Мать, я тебя умоляю, не смеши мои ботинки! Любовь!

Лера потянулась за сигаретами, задымила.

— Что за привычка курить в комнате? — не выдержала Ева.

— Из разряда дурных. Каждый человек имеет свои дурные привычки. И на солнце бывают пятна! Ты, например, склонна видеть во всех только хорошее. Сразу авансом — исключительно хорошее. И с моей точки зрения, это очень опасная дурная привычка. Курила бы ты лучше в комнате, что ли.

— Ты злая.

— Ага, — кивнула Лера, — я знаю. Так вот — то была не любовь, позволь мне судить об этом. Спиши на юношеский максимализм и дерзость суждений. Просто жила-была семья: мама-папа-дочка. Обычная, в общем, семья. Ну со своими, конечно, тараканами: папа — супер-пупер музыкант, и мама старше папы на пятнадцать лет, но дело-то не в этом. Жили ведь, любили друг друга, по крайней мере, друг о друге заботились. И вот на тебе: нарисовалась другая женщина — ничего особенного … Нет, если бы это была Клеопатра или там богиня Гера, я бы могла понять, но это была обычная женщина, какая-то там тетя-массажист, блондиночка с длинным лицом, короче говоря, псевдороковая женщина. Что и обидно. И эта тетя-массажист увела пианиста, как телка, в свое стойло. Как-то странно даже: культурный мужчина, так одарен в музыке, а в женщинах совсем не разбирается.

— Лера, перестань! — Ева прикрикнула, что случалось отнюдь не часто. — Нет у нас права судить и навешивать ярлыки! Откуда тебе знать о том, что она за женщина!

— От верблюда! Мне достаточно было видеть, как она поступила с папашей при разводе! Ведь он все отдал этой твари, а мы?

Ева покачала головой (мол, не о том ты, дочь, думаешь, отдал и отдал), а вслух произнесла:

— Тебе ли жаловаться? Он для нас никогда денег не жалел. И квартиру купил, и машину тебе подарил, на что обижаться?

— Откупился, можно сказать!

— Ну зачем же так? Почему не посмотреть на это с иной точки зрения? Искренне заботится о тебе, любит.

— Вот твоя «искренняя точка зрения» и довела тебя до… — Лера запнулась.

— До чего? — спокойно спросила Ева.

— До того, что встречаешь Новый год в одиночестве! До того, что смотришь, как собака, на телефон — вдруг он позвонит, вспомнит про тебя и, может быть, даже позовет! А я не могу понять, почему ты ему все простила, почему ты его ждешь? Что он тебе хорошего-то сделал?

Ева усмехнулась:

— Да у меня все, что было и есть хорошего, связано с ним. Например, ты!

— Тоже мне подвиг! Ребенка тебе любой мог заделать!

— Мог, — кивнула Ева. — Но мне хотелось, чтобы заделал не любой. А умный, тонкий, редкий… В идеале гениальный. Как Дымов. Потому и получился лучший в мире ребенок.

— И что в итоге? В сухом остатке? Новый год в одиночестве? Сидишь тут одна под елкой? А твой гениальный отец твоего лучшего в мире ребенка там где-то, неизвестно с кем…

Ева сама не заметила, как сорвалась на крик.

— Ну и что? Мне не повезло? Да, может быть, хотя это спорный вопрос. В любом случае, это не повод создавать вокруг моих проблем целую философию, основанную на корысти и голом расчете! Все эти твои ужасные, невыносимо пошлые рассуждения о том, что надо суметь продаться подороже, и прочая гадость! Я не хочу быть примером в твоей коллекции доказательств! Считаешь меня несчастной неудачницей? Так стань счастливой! И за меня тоже! А что я жду его звонка… Да, жду, ты права. Этого мне никто запретить не может. Даже я сама себе не могу запретить!

— Успокойся, ему не до тебя! Это жестоко, но кто тебе еще скажет правду? Он сейчас с какой-нибудь пассией к Новому году готовится…

Ева сникла, как от удара, и Лера задохнулась от боли — ей стало безумно жаль мать.

Сколько себя помнит, она всегда переживала за Еву; еще подростком девочка поняла, что во многих житейских вопросах она куда практичнее своей Евы и вообще имеет больший запас прочности.

Ева у нее очень хрупкая и ранимая, вечно витает где-то в облаках, и Лере хотелось защитить мать от этого мира.

Еще в детстве она с болью замечала, как на Еве все ездят. То знакомая позвонит, попросит с больным ребенком посидеть, пока та сходит в театр, то какая-нибудь очередная тетка займет полтинник и не отдаст, то на рынке обязательно самые гнилые фрукты подсунут. А Ева то ли гордая, то ли не понимает ничего, берет!

Лера все видит, все понимает, сочувствует матери и любит ее такой, какая она есть. Да, иногда она позволяет себе быть грубой. Усталость, плохое настроение, у Леры, тем более, характер тяжелый, бывает, если не в духе, так цыкнет на мать, что ого-го! Но упаси боже, если кто-то чужой на Еву пасть откроет. Тут Лера готова за мать глотку перегрызть.

Как-то соседка докопалась до Евы, пришла разбираться, мол, с какой стати та пропустила свою очередь мыть полы в парадном. Напомнила бы, и дело с концом, так ведь нет, начала Еву натурально распекать, мол, как вы можете теперь людям в глаза смотреть, а еще интеллигентов из себя корчите!

А Лера как раз боксом занималась, лупила свою грушу. Тут она от груши отвлеклась, заинтересовавшись ходом беседы. Долго, минут пять слушала интеллигентские уверения Евы: «Вы не подумайте плохого, и в мыслях не было умышленно пропустить свою очередь, да я сегодня же непременно…» Ну прямо бабушка-графинюшка!

И что-то вдруг у Леры в голове замкнуло, и она как была, в майке-алкоголичке и в боксерских перчатках, не помня себя от ярости, вылетела в прихожую.

— Я сейчас твоей задницей полы вымою!

Тетка пулей полетела к себе на этаж и потом Еву за три версты обходила.

— Ты что, дочь, разве можно так? — потрясенно спросила Ева.

— Только так и можно, — отрезала Лера, — будешь сопли жевать, сожрут вместе с ними. Не подавятся! И кстати, полы в парадном ты мыть больше не будешь! Еще чего, искусствоведы полы им будут мыть!

— Но, Лера, все моют…

— Ты — не все. Ты — моя мать. Проехали, я сказала!

В тот же вечер для мытья общественных полов Лера наняла дворничиху.

В общем свою Еву Лера никому не даст в обиду.

…Осознание того, что она обидела мать, расстроило. А увидев Евины слезы, Лера вообще задергалась: господи, да стоят ли они все, вместе взятые, твоих слез, мама?

Она обняла мать. Ну ладно тебе, перестань, не плачь…

— Ма, ты не беспокойся, все будет нормально! Я с ним встречусь, ну вот хочешь прямо сегодня? А чего? Поздравлю отца с Новым годом, пожелаю ему еще много нового счастья. Ты не переживай, я свою обиду никак не обнаружу! Буду вести себя как ни в чем не бывало. А знаешь почему? — Лера рассмеялась. — Потому что мне это выгодно. Глупо отказываться от такого нажористого папочки. У меня есть планы насчет него. И большой гамбургский счет, который он мне оплатит.

— Что ты говоришь? — забормотала Ева и тоже закурила.

Курили, молчали, потом Ева спросила, когда Лера собирается к отцу, до Нового года всего ничего.

Лера ее успокоила, дескать, успею. Сейчас оденусь и поеду к отцу на Грибоедова, а потом отправлюсь встречать Новый год со своими приятелями. А ближе к полуночи тебе позвоню, поздравлю.

…Мать и дочь выбирали для Леры праздничный наряд, когда Лера вдруг захлопнула дверцу шкафа и, подскочив к боксерской груше, принялась отчаянно молотить по ней. Ева даже испугалась.

За Еву. За то, что Полечка оказалась сукой. За то, что не хотелось бы иметь отношений с Т., но, видимо, придется. За бабушку с ее великим даром любви, умиравшую на холодном полу. За француженку.

— Господи, сколько в тебе ярости и боли! Откуда, дочь?

Лера помолчала, потом, усмехнувшись, бросила:

— Да все нормально. Ты представляешь, если бы это выходило наружу?

Ева вздрогнула.

Глава 12

— Может, вы сами откроете? Наверняка это ваша жена! — насмешливо сказала Тамира.

С секунду Дымов колебался. Он все-таки боялся: встретиться с Ириной означало встретиться с тем прошлым, которое он ненавидел и даже презирал. Потом направился в прихожую.

Тоскливый вздох (ну, здравствуй, прошлое), распахнутая дверь…

На пороге стояла бывшая жена.

— Привет! С наступающим! — сказала бывшая спокойно и буднично, словно они расстались вчера. — Рада тебя видеть!

Дымов сдержанно и холодно кивнул, мол, встреча наша вынужденная, и радости твоей я не разделяю. Прошлое я давно похоронил и на месте упокоения вбил осиновый кол.

— Почему тебя пришлось долго ждать?

Голос подчеркнуто суровый, чтобы бывшая жена сразу поняла, что он настроен решительно.

— Извини, Вадик, твой звонок застал меня на даче. Пока добралась до города, пробки, то-се…

Ирина притворила дверь. Вошла в коридор. Выглядела она достаточно жизнеутверждающе. Во всяком случае, моложе своих сорока лет. Стройная, подтянутая блондинка, шоколадный загар, обаятельная улыбка, шуба, мини-юбка, каблуки… В общем, интересная молодая женщина. И судя по всему, дела у бывшей шли неплохо.

— Для начала поговорим наедине? — предложил Дымов.

— Хорошо, — кивнула Ирина. — Наедине так наедине.

Они прошли на кухню.

Ирина села за стол, закурила.

Странное дело, она, кажется, вовсе не чувствовала себя виноватой. Держалась уверенно, ослепительно улыбалась.

— Вот, значит, как довелось свидеться, Вадик! А я, признаться, не думала, что ты приедешь!

— Понятное дело, не думала! — усмехнулся Дымов. — Мой приезд, надо полагать, спутал твои планы?

— Да, спутал! И зачем ты приехал? Сидел бы в своей Европе!

— Извини, в следующий раз посоветуюсь с тобой! — с издевкой ответил Дымов.

Но Ирина издевки не заметила и серьезно сказала:

— Конечно, если тебе нужен мой совет, всегда пожалуйста! Все-таки не чужие люди, Вадик!

Острый взгляд-рентген из-под белой крашеной челки. Под этим взглядом Дымов терялся, чувствовал себя меньше ростом, сутулился.

— Знаешь, Вадик, а ты неважно выглядишь! Осунулся, спина сутулая… Без моего массажа совсем пропадаешь!

Дымов усмехнулся: ну как же, как же.

— И сразу видно, что холостой! Кстати, чего ты не женишься?

— Ирина, менее всего мне бы хотелось обсуждать с тобой мою личную жизнь.

— Ну и зря! Я ж тебя знаю как свои пять пальцев, совет бы дельный дала, какая женщина тебе подойдет, а какая — нет.

— Спасибо, Ирина, я как-нибудь сам разберусь.

— Ну, я и вижу, как ты сам. Пять лет прошло, а не женишься!

— Тебя не могу забыть! — с иронией ответил Дымов.

Ирина, впрочем, опять иронии не уловила и приняла его слова за чистую монету.

— Поздно, Вадик, поздно. Ничего не исправить! Ты сам виноват!

Поразительно, никакого смущения, волнения. Уверенный взгляд… Его всегда поражала ее самоуверенность и способность во всех ситуациях выйти сухой из воды. Нечего мямлить, надо решительно заявить о своих правах, разозлился на себя Дымов.

— Вернемся к моей квартире, — сухо сказал Дымов. — Я возмущен твоим поступком до глубины души. Как ты могла, как ты посмела? Ирина, ты нарушила мои права!

Раздался презрительный смех.

— Ты этих рассуждений в Европе, что ли, набрался, Вадик? Так у нас не Европа!

— Да, не Европа, а дикая варварская страна! Однако, полагаю, и в этой стране частная собственность охраняется законом! Хочешь, проверим на практике?

— Что ты имеешь в виду?

— Вызову милицию, и посмотрим!

Ирина снова расхохоталась:

— Ну, давай, Вадик, звони! Вызывай!

Она порылась в сумочке, достала сотовый телефон и протянула Дымову.

— Держи!

Дымов растерялся:

— Что такое?

Накрашенные губы растянулись в презрительную улыбку.

— А, не хочешь скандала? В самом деле, фи, как вульгарно: известный музыкант Вадим Дымов попадет на страницы желтой прессы! Ай, как нехорошо! Ты все-таки не попсовый певец, Вадик! А серьезный музыкант с соответствующим репертуаром!

«Чертова стерва, — подумал Дымов, — стряхнуть бы с себя интеллигентские атавизмы да дать бы тебе в тщательно накрашенный глаз, чтобы заткнулась». Но вместо этого он укоризненно спросил:

— Тебе не стыдно?

— Нет.

— И ты ничего не хочешь сказать в свое оправдание?

— Ничего.

— Воистину наглость — второе счастье! Будь добра ответить, дорогая, какое право ты имела сдавать мою квартиру?

Ирина изящно затушила сигарету.

— Сдала квартиру? Какие пустяки, право, Вадик!

— Это не пустяки! И не смей со мной так разговаривать! — Дымов стукнул кулаком по столу.

— Ну что ты волнуешься, Вадик! Тебе нельзя! Не дай бог, еще руку сломаешь. Чем тогда на рояле играть?

Во взгляде снисходительность и усмешка, которые всегда выводили его из себя.

— Мы же не чужие, Вадик. Подумаешь, сдала твою квартиру! Ну сдала! А на что прикажешь жить?

— Да ведь я тебе и так все отдал! — возмутился Дымов. — А тебе мало! Ненасытная прорва!

Ирина невозмутимо пожала плечами:

— Большие потребности — большие расходы! Не злись! Давай решим полюбовно. У этой жилички заплачено за два месяца, пусть пока поживет!

— А ты спросила, согласен ли я?

Он едва удержался от того, чтобы снова не бабахнуть по столу кулаком.

— Тебе жалко, что ли? — искренне удивилась Ирина. — Эх Вадик-Вадик! Ты хороший человек! Интеллигент! Но тебя испортил квартирный вопрос! Что я вижу? Из одаренного пианиста ты превратился в жлоба!

Дымов схватился за голову. О чем можно говорить с этой женщиной? Эллочка-людоедка! Неужели у них могло быть что-то общее? Но ведь когда-то его тянуло к ней…

Их знакомство началось в больнице, где Дымов проходил курс лечения.

Он ходил к Ирине на массаж. Фея в белом халате — привлекательная блондинка с немного вытянутым, лошадиным лицом. Смеющиеся карие глаза, ослепительная улыбка, ласковые прикосновения рук… Он влюбился в ее руки — изящные, тонкие, словно музыкальные. От Ирины волнующе пахло чем-то цветочным, а после сеанса она поила его чаем и расспрашивала о музыке. В общем, полная гармония. Гармония длилась целых полгода, и он женился.

А вскоре у него закрались подозрения, что жениться было необязательно. Гармоничные отношения вдруг стали расстраиваться. Ему хотелось, чтобы в этом месте в партитуре стояла буква «р», piano, тихо, еще тише, но Ирина не понимала, piano не получалось, и звучала дикая фальшь. Как будто кто-то неумело бренчал на расстроенном рояле. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать фальшивой игры или вообще сбежать далеко-далеко.

И вот однажды он решился и сбежал. Правда, как теперь выяснилось, прошлое нагнало его.

* * *

— Ладно, не суетись! — строго сказала Ирина. — Мы все решим! Сейчас поговорим с жиличкой, обсудим, найдем выход из положения! Кстати, она там одна?

— Нет, — мстительно обрадовался Дымов, — с любовником! Вот такой бугай! И чуть что — лезет в драку! Кажется, дорогая, у тебя будут большие проблемы!

Она лишь усмехнулась в ответ.

— Привет, братцы кролики! — весело сказала Ирина, входя в гостиную.

— Здрасьте! — мрачно отозвалась Тамира.

— А мы вас уже заждались! — ухмыльнулся Кабанов, но вдруг выражение его лица странным образом переменилось. Он узрел Ирину и застыл на месте.

— Петя? — воскликнула Ирина. — Сколько лет, сколько зим!

Кабанов молчал и затравленно смотрел в пространство. Впрочем, Ирина тоже, казалось, была поражена.

— Петюня, а что ты делаешь в моей квартире?

— В моей! — подчеркнул Дымов.

Кабанов наконец пробормотал:

— Во, блин… Земля-то круглая! Надо ж так пересечься!

— Не могу поверить! Петя, так это ты, что ли, бугай-любовник?

Такой подставы Кабанов никак не ожидал. Хозяйкой квартиры оказалась лучшая подруга его жены Ирка, с которой еще на прошлой неделе гудели в ресторане. А теперь она его сдаст со всеми потрохами, ужаснулся Кабанов.

Ирина вдруг начала хохотать, как сумасшедшая.

— Что с тобой? — изумился Дымов.

— Ой, не могу! Держите меня! Кто бы мог подумать! — смеялась Ирина. Успокоившись, она подошла к Кабанову и фамильярно потрепала его за щеку:

— Ах, Петюня! Какой же ты хулиган! Значит, ты и есть любовник этой очаровательной девушки?

Кабанов забормотал что-то невнятное, мол, какая ерунда, просто шел мимо, зашел в гости…

— Ну что за детский сад, Петя? — строго сказала Ирина. — За кого ты меня принимаешь? Я ведь давно знаю, что за аренду квартиры платит любовник Тамары. Правда, я его и в глаза не видела и, конечно, не могла знать, что он не кто иной, как муж моей лучшей подруги Риты!

— Ну и я не знал! — развел руками Кабанов. — Слушай, Ирка, может, замнем эту тему, договоримся по-дружески? А? Между нами?

— Может, и замнем! — хохотнула Ирина. — Посмотрим, Петя, посмотрим… А Рита бы удивилась! Вадик, знаешь, чей это муж?

— Чей? — удивился Дымов. — Подруга, Рита… Неужели той самой Риты?

— Именно! Той самой! — торжествующе изрекла Ирина.

Дымов содрогнулся от воспоминаний. Из всего жениного окружения он в особенности не мог терпеть Риту — громогласную женщину, напоминавшую гренадера. Ему казалось, что Рите не хватает только усов и шашки, а все остальное для того, чтобы лихо рубить головы, у нее есть.

— Постой, она же вроде была не замужем? — спросил Дымов.

— Ну, — присвистнула Ирина, — вспомнил! Сколько лет прошло! Все меняется! Лет семь назад Рита открыла бизнес, свою охранную фирму, круто пошла вверх! Деньги, статус, то-се… А три года назад вышла замуж за этого вот Петю Кабанова! А Петя Кабанов, кто бы мог подумать, амуры на стороне крутит!

— Да ладно тебе, Ирка! — махнул рукой Кабанов. — Ты же все понимаешь, не маленькая! Марго я люблю, просто у меня кризис среднего возраста!

— Да-да, я понимаю, — приторно улыбнулась Ирина, — к тому же Тамарочка — такая интересная девочка! Кстати, Петя, а давно это у вас?

— Ну… — замычал Кабанов.

— Понятно! — кивнула Ирина. — А как серьезно, позволь узнать?

— Ну это… — замялся Кабанов и развел руками.

— Ясно-ясно, — еще шире улыбнулась Ирина. — Ну ладно, это не мое дело. Кстати, мне надо сделать один звонок. Прощу прощения, я отлучусь на пару минут.

Она вышла в коридор.

* * *

Федор Крюков сидел за компьютером и увлеченно проходил тесты. Прошел тест «Узнай, кто ты такой» и, познав себя с его помощью, принялся за тест «Узнай, насколько ты тупой». С успехом преодолел и его, не сломавшись даже на безусловно сложном вопросе: «Что поднимается на гору на шестнадцати ногах, а спускается на трех?» Наконец Федя с замиранием сердца подобрался к интригующему тесту под названием «Узнай дату своей смерти». Но узнать дату смерти ему не удалось, потому что в кабинет гордо вплыл его шеф Рита Кабанова.

Увидев начальницу, Федя расплылся в улыбке:

— Ты просто цветешь, Марго!

Рита Кабанова и впрямь цвела пышным цветом — большая, аппетитная, с формами, намеренно подчеркнутыми декольтированной блузкой и обтягивающими брюками.

Услышав комплимент, Рита благосклонно улыбнулась: стараюсь изо всех сил! Она полдня провела у косметички, а после честно боролась за фигуру в бассейне и сауне. Ничего не поделаешь, сорок лет — это вам не кот чихнул, приходится серьезно заниматься собой! А уж хорошо выглядеть в новогодний вечер сам бог велел!

— Между прочим, Рита, твой возраст тебе никак не дашь! — неуклюже подольстился к боссу Федя. — Кстати, не хочешь ли тест пройти? «Узнай свой истинный возраст»?

Рита нахмурилась, разговоры про возраст она не любила.

— Не хочу, Федя! И вообще хватит фигней заниматься! Давай про дела!

Федя с готовностью отозвался:

— Так мы это… работаем, босс!

Рита недоверчиво хмыкнула.

— Тут Коровин, который из банка, просил охрану поменять!

— Почему?

— Говорит, парни мышей не ловят!

Рита задумалась. Кадровый вопрос был для нее больным: где взять сильных, накачанных, да чтобы еще и толковых парней?

— Ладно, поменяй. Сидорова туда отправь. Он перспективный!

— Сделаем! — кивнул Федя. — А тут это, нам факс прислали. Центр какой-то. Во! Повышения квалификации. Компьютерные курсы и всякое такое. Нам это надо?

— Кому тут повышать квалификацию? — усмехнулась Рита. — Нашим мальчикам? Чтоб они в компьютерные игры про Шрека играли? Или как ты, Федя, порнуху в Интернете смотрели?

Федя стушевался и покраснел.

— Чего ж порнуху… Я культурно образовываюсь, так сказать… С утра вон в Эрмитаж сходил…

— Да ну? — удивилась Рита.

— Ага. Виртуальная экскурсия в Интернете! А в выходные, может быть, и так выберусь! В натуре!

— Ты чего, Федор? Перетренировался вчера на тренировке, что ли? Делать нечего?

Федя пожал плечами:

— Почему же нечего? Мне на культуру времени не жалко! Я еще Музей Прадо осмотрел на их сайте!

— Ты бы лучше работал, Крюков!

Федя застенчиво улыбнулся:

— Рит, а там, знаешь, картина есть. Рубенс, «Три грации»! И девушки — копия ты! Такие пышные, розовые!

Рита слегка зарделась, а потом вкрадчиво и нежно произнесла:

— Федь, я соскучилась!

Федор уставился на Риту с обожанием, словно подтверждая, что он тоже отчаянно скучает без нее и ждет не дождется следующего свидания.

— И потом Новый год, любимый праздник! Давай отметим?

Федя не поверил собственному счастью.

— Рита, ты, правда, хочешь встретить Новый год со мной?

— Увы, — вздохнула Рита, — это семейный праздник! Муж не поймет! Но до полуночи еще много времени, мы вполне можем сейчас поехать в какой-нибудь ресторан и отметить! Тем более что мой Кабанов поехал поздравлять своих друзей, и я свободна!

— Я бы от такой жены никуда не уехал! — подмигнул Федя. — Везет твоему мужу! Он хоть понимает, как ему свезло? Как вы вообще между собой?

Рита задумалась. Как они с Петей «между собой»? Да пожалуй, что ничего, в полном порядке. Конечно, иногда лаются, не без этого, живые же люди, но в общем и целом нормально, стабильно.

Она вспомнила, как они встретились четыре года назад. Кабанов работал начальником охраны в торговом центре. Большой, сильный, привлекательный, и главное — неженатый мужчина! Рита увидела его и сразу поняла: надо брать!

Первый год она вообще с ума сходила от чувств и нежности к Кабанову. Потом поутихла, стала поспокойнее, но зато пришло что-то другое: Кабанов стал родным и близким и настолько слился с домашним интерьером, что Рита совершенно не представляет жизни без него.

А страсти вот вам, пожалуйста — Федя Крюков двадцати пяти лет. И никаких угрызений совести она не испытывает — это же так, несерьезно все, к ним с Петей отношения не имеет.

Роман с Федей у Риты закрутился недавно. Какое-то время назад ей вдруг захотелось почувствовать себя женщиной. К тому же подруга Ирина стала рассказывать о своем новом любовнике — молодом, прекрасном, неутомимом в любви. И Рита взгрустнула: все-таки сорок лет, женский век проходит, и хочется, черт побери, чувств и потрясений! А тут появился Федор, не сказать, чтобы необычайно прекрасный, но молодой и в любви вполне неутомимый, и пошло-поехало: рестораны и пылкие свидания в отелях.

А дома — муж, родной в доску, любимый Кабанов и налаженный быт.

Что еще нужно для счастья? И Рита теперь чувствует себя полноценной, состоявшейся женщиной!

— Ну что, поехали в ресторан отмечать Новый год?

Федя расплылся в улыбке и с готовностью потянулся к любовнице, но зазвонил Ритин телефон.

Рита ответила.

— Да, Ирка, привет! С наступающим! Как дела? Ничего. А ты как? Что? Приехать сейчас к тебе? На Грибоедова, в квартиру твоего бывшего мужа? А на хрена? Сюрприз будет? Ирка, я сейчас не могу! Что? Все бросить и приехать? Умоляешь? Ну ладно.

Закончив разговор, Рита виновато развела руками:

— Извини, Федя. Планы изменились.

Федя сник.

— Неужели нельзя отменить?

Рита строго сказала:

— Нет, нельзя! Ирка — моя единственная подруга! У нее что-то случилось! Придется ехать! Вот, говорят, бабы дружить не умеют! Но это не про нас с Иркой! Мы друг за друга — во!

Рита подняла вверх увесистый кулак.

— Есть такое определение дружбы: мол, если другу позвонить среди ночи и сказать, чтобы через час он был на таком-то километре загородного шоссе с топором, то он поедет, даже ни о чем не спросив. Я за свою Ирку куда хочешь с топором поеду!

Глава 13

Однако водевиль становится еще более пошлым, усмехнулся Дымов, интересно знать, до чего мы дойдем в финале!

Он взглянул на Тамиру — она была грустна. Сидела на диване, поджав ноги, отрешенно смотрела в пространство. Дымов вдруг почувствовал к ней странную нежность. Может, и в самом деле надо было тихо занять одну из комнат, как предлагала Тамира, смириться, уснуть, а завтра, отыграв концерт, уехать?

Однако теперь уже поздно — все стремительно закрутилось и черт знает, куда еще вывернет.

— Во, блин, номер! — расстроенно заметил Кабанов. — Теперь сдаст меня с потрохами!

— А тебе не все ли равно? — спросила Тамира. — Ты вроде говорил, что жену держишь в ежовых рукавицах!

Кабанов только пожал плечами.

В комнату вернулась Ирина.

— Ну что же, вернемся к нашим баранам! Давайте, что ли, с квартирным вопросом разбираться! Итак, что мы имеем?

— Проблему мы имеем! — усмехнулась Тамира. — Между прочим, благодаря вам! Вот скажите, уважаемая, какое право вы имели сдавать квартиру, если она не ваша?

— Вижу, Вадик успел ввести вас в курс дела! — процедила Ирина.

Хорошо зная жену, Дымов видел, что она буквально закипает и уже плохо сдерживает раздражение. Кажется, сейчас разразится буря!

— Да, я все знаю, — спокойно подтвердила Тамира, — и не нахожу вашему поступку никакого оправдания!

От ее слов Ирина взвилась:

— Не твое дело! Что ты о жизни знаешь, фря зеленая! Хорошо, когда любовники деньги дают, а мне что делать? Самой приходится крутиться!

— Я и вижу, что вы решаете проблемы за чужой счет! — высокомерно заметила Тамира.

По лицу Ирины пошли красные пятна.

— Не устраивает — давай вали! Бери своих котов и уматывай!

— Что значит «уматывай»? — удивился Дымов. — Ты вроде говорила, что у нее заплачено за два месяца вперед?

Ирина промолчала.

— Если вы вернете деньги, я готова уйти, — сказала Тамира. — Разумеется, не сейчас, а дня через три, поскольку мне надо найти себе другое жилье! Заметьте, я иду вам навстречу исключительно из уважения к вашему бывшему мужу!

— Деньги… Нет у меня денег! — пожала плечами Ирина. — Где я тебе их возьму? Это у твоего любовника или вон у Дымова их куры не клюют, а я женщина со скромными доходами, для меня это большая сумма!

Тамира усмехнулась:

— И как же тогда быть?

Ирина нервно закурила.

— Как быть? Я, что ли, знаю, как быть?

— Ирина, — повысил голос Дымов, — ты просто обязана вернуть деньги! Девушка найдет себе новое жилье, и эта нелепая ситуация разрешится!

— Еще раз повторяю: таких денег у меня сейчас нет! — Ирина тоже взяла на полтона выше. — Я смогу их вернуть потом… Постепенно!

— Но мне надо сейчас! — не согласилась Тамира.

— Ей надо сейчас! — поддержал девушку Дымов.

— Дорогие мои! — В голосе Ирины зазвучал металл. — Что хотите со мной делайте, но денег у меня нет! Впрочем, разве ты, Дымов, можешь это понять? Тебе-то что?! Вышел, руками поводил и такие бабки загреб!

— Неправда! С неба ничего не падает! Это результат многолетнего труда! — загорячился Дымов.

— И таланта! — подхватила Тамира. — Таких, как он, один на миллион!

— Уж и на миллион! — крякнул доселе молчавший Кабанов.

— А мне приходится зарабатывать! И тоже руками, но тяжелым физическим трудом! Ибо труд массажистки — это тяжелый физический труд, которого ты, мой милый, никогда не знал!

Иринины глаза метали искры.

Дымов схватился за голову: неужели ему никогда не избавиться от этого кошмара?

— В чем, собственно, ты меня обвиняешь? — сухо спросил он.

— В том, что ты сломал мою жизнь! — прокричала Ирина.

— Я? Сломал твою жизнь? — изумился Дымов.

— Ты! — Ирина заломила руки. — Конечно, ты, Вадик!

— Да почему же?

Он почувствовал смущение и отвернулся.

— Ах, вы только посмотрите на него — сама невинность! — расхохоталась Ирина. — Интеллигент! Деятель культуры! А хотите, — она обернулась к Тамире с Кабановым, — я расскажу вам правду?

Тамира, видя смущение Дымова, пробормотала:

— Может, не стоит? Все-таки это интимные вещи.

— Нет уж, я расскажу! — кровожадно усмехнулась Ирина. — Пусть все знают, какой он человек!

— Ну, сейчас начнется! — хохотнул Кабанов.

— Это чудовище с глазами кролика, — с чувством произнесла Ирина.

— Что? — растерянно переспросил Дымов. — Я чудовище?

— Именно так! Жаль, что я не сразу это поняла! Нет, конечно, отдельные недостатки в Дымове я сразу разглядела, но полагала, что мне удастся их исправить.

— Вот! Одна из главных женских ошибок, — задумчиво сказала Тамира. — Женщинам всегда кажется, что они смогут изменить, перевоспитать мужчину, а это никогда не удается. И вообще, не надо никого менять. Если любишь, принимай со всеми недостатками. Если не можешь мириться с ними, оставь человека в покое!

— Ой, спасибо за ценный совет! — съязвила Ирина. — Тебе бы, милочка, психологом работать, а не котов рисовать! Видишь, Кабанов, как ты хорошо устроился, — рядом с тобой совершенная, все понимающая женщина! Уж куда там бедной Рите!

— Чего опять про Риту! — расстроился Кабанов.

— Ну что, Вадик, хватит или продолжить?

Ирина испепеляла взглядом бывшего мужа.

— Продолжай! — сказал Дымов. — Теперь мне даже интересно знать, как далеко ты можешь зайти в своей низости!

— Ну, изволь! — злорадно улыбнулась Ирина. — За мной не заржавеет! Итак, продолжаю! Твоим главным недостатком, с которым не смогла бы смириться ни одна баба, даже такая умная и благородная, как Тамара, является твой эгоизм, дорогой! Твой абсолютный, тотальный эгоизм! Тебе кажется, что мир вращается вокруг твоего рояля! Ты зациклен на музыке! Ты, Вадик, как Ленин в том анекдоте: жене сказал, что пошел к любовнице, любовнице — что к жене, а сам на чердак — и работать, работать! Каждое утро ты, Вадик, бежал к роялю и работал! А семьи для тебя не существовало вовсе!

— Ну, вы же знали, за кого выходили замуж! — отчеканила Тамира. — И выходили бы, например, за коммивояжера, какие проблемы?

— Вы, милочка, еще очень молоды, — усмехнулась Ирина, — и многого не понимаете! Знаете ли вы, каково это, жить с потусторонней личностью? Он же вечно отсутствует, витает в облаках. Бренчит на рояле или переживает «кризис жанра», уставившись в пространство! О чем-то думает! А о чем он думает, ты никогда не знаешь! Потому как он всегда погружен в свой богатый внутренний мир!

— Он талант, — вмешалась Тамира, — его просто надо любить, вот и все. Тихо и преданно.

— А меня кто будет любить, милочка? — фыркнула Ирина. — Я, может, хочу, чтобы меня тоже любили! Мне надоела игра в одни ворота!

— Вот! — торжествующе изрекла Тамира. — Все дело в том, что вы не способны на самопожертвование!

— Я смотрю, ты у нас очень способная, — усмехнулась Ирина. — Далеко пойдешь, девочка.

Она закурила и после паузы сообщила:

— Представляете, у меня от Дымова не могло быть ребенка!

— Ты… зачем об этом? — забормотал Дымов.

— А чего? Ведь правда! Главное, что странно, у нас по отдельности могут быть дети, а вот именно друг от друга — нет. Что-то не совпадает! А секс? Ха, я вам расскажу, как складывалась наша семейная жизнь.

— Не надо! — покраснел Дымов.

— Почему не надо? — заржал Кабанов. — Очень даже интересно послушать!

— Чего там интересного, когда год ничего не происходит? Ничего! Никакого секса! И ты думаешь, может, это в тебе дело или…

— Если вы не возбуждаете мужчину, проблема в вас! — мстительно заметила Тамира.

— Чего? — Иринины глаза округлились.

— Того! Настоящая чувственная женщина всегда сможет довести мужчину до безумия или уж, по крайней мере, до полноценного оргазма!

— Ну ты и дрянь! — не выдержала Ирина.

— В качестве примера могу привести Клеопатру или японских гейш! — невозмутимо парировала Тамира.

— Слушай ты, Клеопатра недоделанная, — рявкнула Ирина, — шлюха, вот ты кто!

— Дымов, — печально сказала Тамира. — Я не понимаю, как вы прожили с этой женщиной хотя бы один день!

Неожиданно в коридоре послышались чьи-то шаги.

— Это еще кто? — изумленно спросил Дымов.

Вопрос повис в воздухе. А через минуту в комнате появился высокий, похожий на ангела, прекрасный юноша с золотыми волосами.

* * *

Юноша холодно кивнул присутствующим. Достоинства в нем было, как у небожителя. Он прошел в центр гостиной и гордо застыл, взирая на всех с немым укором.

— Вам чего, молодой человек? — спросил Дымов и осекся.

Юное божество смерило его презрительным взглядом.

— Ой, какой вы красивый! — бесхитростно заметила Тамира. — С вас бы картины рисовать! Жаль, я не рисую людей!

— Благодарю, — с достоинством поклонился нереально прекрасный юноша, — вы тоже вполне приличная фифа!

— Кто? — не поняла Тамира.

— В смысле, девушка! — пояснил Аполлон.

«Кто этот посланец иных миров? — подумал Дымов, неужели еще один спаситель человечества?» Впрочем, лично он уже ничему не удивится: безумный город, безумные люди, да и он сам, видимо, на пороге сумасшествия, и вместо завтрашнего концерта в филармонии ждет его палата на Пряжке.

Кабанов тоже смотрел на новоприбывшего незнакомца ошалело. Решив внести ясность, Кабанов грозно спросил:

— Ты кто такой?

Вместо ответа Аполлон холодно молвил:

— Спокойно, дядя!

— Илюша, в чем дело? — взвилась Ирина. — Я же просила подождать меня в машине!

— А мне надоело! — отрезал прекрасный Аполлон, оказавшийся всего-навсего Илюшей. — Ты просила подождать пятнадцать минут, а сама торчишь тут хрен знает сколько! А мне скучно! Может, ты и Новый год хочешь встретить здесь?

— Не понимаю, как ты вошел? — спросила Ирина.

Илюша пожал плечами:

— Входная дверь была открыта! Решил зайти, поторопить тебя.

Натянуто улыбнувшись, Ирина сообщила:

— Познакомьтесь, это мой друг Илья!

— Так вот для чего тебе нужны деньги! — усмехнулся Дымов.

Ирина промолчала.

— А это че за некомильфо? — спросил Илюша. — Наверное, твой бывший муж? По описанию похож, плюгавый, плешивый…

— Полегче, молодой человек! — возмутился Дымов.

— Тот самый козел, что обобрал тебя до нитки? — с невозмутимой улыбкой продолжил Илюша.

— Что?

От такого хамства Дымов опешил.

Ирина, впрочем, ничуть не смутившись, махнула рукой:

— Ладно тебе, Илья! Вадику сегодня и так досталось! Забудем прошлое! Кто старое помянет, тому глаз вон!

— Ах, как это благородно! — с иронией заметил Дымов.

— Зря ты ему все прощаешь! — вмешался Илюша. — Таких скотов надо учить! Сама же говорила: подонок, придурок, жлоб!

— А сами-то вы кто?! — вдруг подала голос Тамира. — Кто дал вам право оскорблять человека?

— Ты чего, фифа? — удивился Илюша. — Не возникай!

Дымов усмехнулся.

— А знаешь, дорогая Ирина, в сущности, я ничуть не удивлен. Эта выходка вполне в твоем стиле.

— Ты о чем? — не поняла Ирина.

— О твоем молокососе. Давеча ты так расписывала мои недостатки и то, как тебе было со мной тяжело, прямо-таки невыносимо жить, что мне даже стало интересно, каков он, мужчина твоей мечты! И вот он, твой идеал — Илюша!

Илюша вспылил и бросился к Дымову:

— Полегче, ты!

Дымов, в который раз за сегодняшний вечер, приготовился быть битым. Однако теперь он был намерен держать удар и даже сам с готовностью бросился на наглеца Илюшу.

Глава 14

Провидение остановило намечающуюся потасовку могучей рукой Кабанова.

— Ша, пацаны! — сказал Кабанов, встав между драчунами. — Это неконструктивно!

— А ты чего вмешиваешься, гамадрил? — возопил Илюша.

— Мягче, сынок, — ласково пожурил Илюшу Кабанов, — а то ведь испорчу твою смазливую мордашку! И вообще, зря ты на пианиста бочку катишь! Он нормальный мужик.

— Нормальный! — с сарказмом протянул Илюша. — Жлоб! Пусть отдает жене квартиру!

Юноша с гордым видом уселся на диване рядом с Тамирой и посоветовал Ирине:

— Не вздумай отступать!

Кажется, даже Ирина смутилась, пробормотала что-то вроде «Ну, это слишком». Однако Илюша не унимался и бросил в сердцах:

— Засудить придурка!

— За что? — спокойно поинтересовался Дымов. Он странным образом успокоился и стал находить происходящее ужасно смешным и нелепым.

— За все! — лаконично и емко ответил Илюша. — А ты, Ира, сама виновата, развела тут дурдом! Надо было давно замки поменять и квартиру на меня оформить!

— Позвольте, это как вы себе представляете? — усмехнулся Дымов. — Документы оформлены на меня, юридически у моей бывшей жены нет никаких прав!

— А ты говорила, что квартира твоя! — Илюша метнул в Ирину тяжелый взгляд-дротик.

Дротик попал прямо в цель — Ирина дернулась и стала сникать на глазах. Забормотала что-то вкрадчиво-ласковое.

— Говорила, что мне подаришь!

В голосе златокудрого Аполлона звучали металл и сталь.

— Илюша, мы потом с тобой разберемся, — взмолилась Ирина, — найдем какой-нибудь выход…

— Выход? — вознегодовал юнец. — Почему-то ты всегда ищешь выход исключительно замысловато!

— Как? — испуганно спросила Ирина.

— А так! В своих интересах! — хмыкнул Илюша. — Тачку замылила, теперь с квартирой такая фигня!

— Боже, Ирина, какое падение нравов! — сморщился Дымов. — Подобного я не ожидал даже от тебя!

— Не причитай, Вадик, — отрезала Ирина и совсем другим, нежным и заискивающим тоном обратилась к своему божеству: — Малыш, мы все исправим, вот увидишь!

— Да уж постарайся, мамочка! — обиженно ответил Илюша.

— Живешь за Иркин счет, придурок? — без лишних церемоний осведомился Кабанов.

Вероятно, подобным лобовым вопросом он рассчитывал уязвить Илюшу, однако не вышло. Юноша без тени смущения спокойно ответил:

— Да.

— Вам не стыдно? — нахмурилась Тамира.

— А вам? — усмехнулся юноша.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы тоже живете за чужой счет, вашего любовника. Я — за счет любовницы. И какая между нами, позвольте узнать, разница?

— Я все-таки девушка!

— А это здесь ни при чем! Юноша, девушка — параллельно! Товарно-денежные отношения, ничего не поделаешь!

Илюша достал из кармана белой джинсовой куртки сигареты, манерно закурил.

— Куда катится мир? — возмутился Кабанов. — Не, блин, не понимаю. Когда баба за счет мужика живет — это нормально, но чтоб мужик — за счет бабы! Ну и ну!

— Вы слишком примитивно устроены, уважаемый! — В голосе Илюши угадывалось презрение.

— Ага! Я гляжу, ты хорошо устроен, раз за твое устройство тебе так платят! — ухмыльнулся Кабанов. — Ой, Ирка, не понимаю я тебя! На кой тебе этот щенок?

Ирина пожала плечами.

— Уверяю вас, он хороший, славный мальчик, просто рисуется сейчас!

— Но тебе-то, Ирина Ивановна, этот хороший и славный, прости за выражение, на фиг сдался?

Кабанов укоризненно покачал бритой головой.

Ирина как-то виновато ответила:

— Наверное, любовь.

— А я знаю таких, как он! — вздохнула Тамира. — Красивый изломанный мальчик. Он вас продаст. При первом удобном случае.

— Не каркай! — разозлилась Ирина.

— Слышь ты, пацан, а дальше как собираешься жить?

Кабанова явно заинтересовал Илюшин феномен.

— Да так и собираюсь. В свое удовольствие, — лучезарно улыбнулся Илюша.

— В смысле, спать с бабами за деньги? Но погоди, ведь получается, это они тебя имеют, ежели за деньги-то?

— Да ладно, — махнул рукой Илюша, — чего там… Вас вон семьдесят лет имели во все места, а вы молчали. Многие даже получали удовольствие!

— Прекрати! — вознегодовал Дымов. — Что ты про те времена знаешь, юная проститутка?

— В каждом из нас есть проституирующее начало, — философски заметил Илюша. — Вот хоть в вас, например!

— Во мне? Да как ты смеешь? Я музыкант!

— Вот именно, музыкант. Играете на потребу публике, зависите от ее капризов.

— Хочу заметить, что я не какой-нибудь попсовый музыкантишка! — возмутился Дымов.

— Попсовый, не попсовый, какая разница, — пожал плечами Илюша.

— Да что ты в этом понимаешь! — пренебрежительно хмыкнул Дымов. — Эллочка-людоедка в джинсах!

В ответ на это оскорбительное заявление Илюша вдруг подошел к роялю и открыл крышку.

— Не сметь! — закричал Дымов.

— Спокойно! — жестом короля в изгнании остановил его Илюша. — Дайте мне сыграть!

И торжественно объявил:

— Кейдж. «Четыре минуты тридцать три секунды тишины».

От изумления Дымов осекся и замолчал.

Кудрявый отрок взглянул на свои наручные дизайнерские часы, засек время и взялся за исполнение произведения. Четыре минуты Илюша со значением смотрел в пространство, скрестив руки на груди, а в финале с чувством тряхнул золотыми кудрями.

— Браво! — захлопала в ладоши Тамира. — Вы ужасно артистичный сукин сын!

— А то! — самодовольно сказал Илюша. — Не спешите записывать меня в дебилы! Я, между прочим, музыкальную школу закончил!

— Ты? — удивился Дымов.

— Форточку закрой, пианист, ворона влетит, — усмехнулся Илюша. — А ты думал, ты у нас один музыкальный гегемон? Если хотите знать, меня мамаша пичкала этой музыкой по самые уши! А я взял и на выпускном экзамене им Кейджа и выдал! Что тут было! Визгу, писку! В натуре — скандал! Я, впрочем, не жалею, что музыке учился, — улыбнулся Илюша. — Зато теперь могу сыграть при случае, произвести на женщину впечатление! Им это нравится!

— Какой ты ушлый! Откуда только такие берутся? — с сарказмом спросил Дымов.

— Оттуда! Как говорится, не пальцем деланный, — хохотнул Илюша, — от мамы! Папу, правда, ни разу не видел. А мамашка имеется! Все чего-то хотела от меня! С пяти лет на кинопробы всякие водила, мол, ты, сынок, должен зарабатывать, обеспечивать нам жизнь! Я обеспечивал. Даже в рекламе снялся: мальчик с супермягкой туалетной бумагой, не помните?

Кабанов отрицательно покачал головой.

— Она мне постоянно твердила: ты должен быть лучше всех. И грузила по полной: музыка, танцы, языки… Мне, понимаете ли, дед подгадил. Он у меня был профессор, доктор!

— Каких наук? — поинтересовался Кабанов.

— Биологических. Ботаник, в общем. Всю жизнь редиску с какой-то фигней скрещивал! Короче, типа мы интеллигентная профессорская семья, и я должен соответствовать, и все такое! Меня в таком духе воспитывали и всей этой лажей кормили. Короче, достали так, что в семнадцать лет я свалил из дома!

— Ты хочешь, чтобы мы тебя пожалели? — усмехнулся Дымов. — Зачем эти рассказы про трудное детство и хичкоковскую мать?

Илюша пожал плечами:

— Да мне ваша жалость параллельна, как и вообще вы сами! Я просто рассказываю про свой извилистый путь.

— Слышь, перец! — подал голос Кабанов. — Я тебе это как старший товарищ советую: берись за ум! Лучше в ботаники иди, как дед.

— Время покажет! — меланхолично изрек Илюша.

— А потом, парень, ну скажи честно: разве по любви не хотелось бы? — не унимался Кабанов.

— О чем ты, дядя?

— О том самом. Трахнуть какую-нибудь юную, тонкую, звонкую!

— Например, как эта? — Илюша кивнул в сторону Тамиры. — Ну почему же… Хотелось бы! С такой, пожалуйста, бесплатно. Ну, трахнул, а дальше что? Всякие там любовь, шуры-муры, это не для меня! Пусть меня любят!

— А он складывает из льдинок слово «вечность», — задумчиво сказала Тамира. — Какой-то прямо нарциссический монстр! Неужели ты никого не любишь?

Илюша пожал плечами.

* * *

Вдруг послышались сдавленные рыдания. Рыдала Ирина. Сначала тихо, «интеллигентно», потом по-бабьи, с надрывом, не стесняясь.

Дымову даже жалко стало бывшую: надо же, выходит, и в ней есть что-то человеческое, и она может страдать, и плакать, и даже вот, пожалуйста, любить.

Кабанову, судя по всему, переживания Ирины тоже были неприятны — он растерянно мял в руках носовой платок, приговаривая:

— Ирка, да брось ты! Нашла из-за кого!

А Тамира печально сказала:

— Он не стоит ваших слез.

— Хотелось любви, — сквозь слезы бормотала Ирина.

— Так кому не хочется, — понимающе кивнул Кабанов.

Отрыдавшись, Ирина выхватила у Кабанова носовой платок, от души высморкалась и успокоилась. Достала из сумки пудреницу, припудрила нос, а потом спокойно, словно между делом, отвесила Илюше звонкую оплеуху.

— Вот тебе, сволочь, за мои несбывшиеся ожидания и поруганную любовь! — прокомментировала свой поступок Ирина.

— Да ты что? — взвился Илюша. — Охренела?

— А вот тебе за всех женщин!

Ирина снова размахнулась и наградила любовника второй звонкой плюхой.

— А вообще правильно! — кивнула Тамира. — Тоже мне, мальчик Кай!

Илюша вскочил с дивана и в порыве негодования перевернул журнальный столик.

— Достала ты меня! — закричал златокудрый отрок. — Вторая мамашка нашлась! Грузишь, грузишь, любви какой-то требуешь! Надоело! И денег твоих не захочешь!

— Между нами все кончено! — взвизгнула Ирина.

— Ясен пень, — кивнул Илюша, — не сомневайся! Давай снова с пианистом сойдись и его нагружай. Этот придурок все вытерпит.

Дымов хотел было что-то сказать, но счел это ниже своего достоинства.

— Посмотрим, как ты теперь будешь жить, — нервно рассмеялась Ирина, — и на какие шиши!

— А я таких, как ты, с десяток найду, — спокойно парировал Илюша. — Еще и на конкурсной основе отбирать буду!

— Пошел вон, щенок! — закричала Ирина.

— Уже ушел, — усмехнулся Илюша.

После его ухода воцарилась тишина.

Ирина курила, нервно вытирая слезы.

Подумать только, самая большая любовь ее жизни закончилась так бездарно! Юное и прекрасное божество оказалось всего лишь алчным, наглым мальчишкой. Ирине было обидно и горько еще и от того, что свидетелем ее унижения стал ненавистный бывший муж.

Она взглянула на бывшего. Дымов смущенно отвернулся. Конечно, делает вид, что ему все равно, а между тем она точно знает, что в глубине души Дымов торжествует и смеется над ее поражением. Ирина вновь всхлипнула.

— Не расстраивайтесь, — сочувственно сказала Тамира. — Все к лучшему!

— Отвали! — отрезала Ирина.

Снова помолчали.

Наконец Ирина с горечью произнесла:

— Разве вы можете понять меня? Мои чувства, мою трагедию? Ведь я думала, что Илья чистый, неопытный мальчик, белый лист, на котором можно писать все, что хочешь.

— Ну, я бы так не сказал, — с иронией заметил Дымов.

— А ты-то чему радуешься? — вскинулась Ирина.

Дымов осекся:

— Не понял… Что значит «чему радуюсь»?

Ирина вскочила с дивана и подбежала к Дымову.

— Тому, что у меня жизнь не сложилась! — с ненавистью выкрикнула она ему в лицо.

— Уверяю тебя, ты заблуждаешься! — отшатнулся Дымов.

— Торжествуешь? Я тебя насквозь вижу!

С этими словами Ирина закатила ненавистному бывшему супругу пощечину похлеще той, что перепала Илюше.

— За что? — крикнул Дымов и удивился тому, что задал вопрос одновременно с Тамирой.

— За все! — отрезала Ирина.

— Что же это такое, — забормотал Дымов, — за сегодняшний вечер я получил столько побоев, сколько за всю жизнь не получал! Да будет ли этому конец?

И тут заверещал дверной звонок.

— А! — возопила Ирина. — Этот подлец вернулся, должно быть, одумался!

Но она ошиблась, это был не подлец Илюша. Вместо него в комнату вошла высокая крупная дама с бутылкой шампанского в руках.

— А чего это у вас входная дверь открыта? — спросила она с порога.

— Рита? — охнул Кабанов.

Глава 15

— Привет, Ирка! — низким хрипловатым голосом пробасила Рита. — Ну и зачем ты меня вызывала? Ой, — осеклась она, увидев Кабанова, — Петя? А ты что тут делаешь?

— А я тебе расскажу, что он здесь делает, — усмехнулась Ирина. — Затем тебя и позвала!

— Ты что же, Ира, позвонила Рите? — грустно спросил Кабанов.

— Ага, Петечка! Представь себе! Подумала, что лучше горькая правда! Зачем Рите прозябать в неведении? Пусть знает!

Ирина торжествующе поглядела на Кабанова с Тамирой.

— Да в чем дело-то? — недоумевала Рита. — На ночь глядя звонит Ирка, говорит, срочно приезжай на квартиру моего бывшего Дымова! Я подумала, случилось чего, надо ехать, спасать подругу! Топор в руки — и сюда! Кстати, привет, Дымов! Ты откуда, из-за границы?

Дымов кивнул.

— Че-то выглядишь не фонтан! — прищурилась Рита.

— Зато ты вполне жизнеутверждающе! — натянуто улыбнулся Дымов, отметив про себя, что подруга жены мало изменилась за прошедшие пять лет, разве что из брюнетки выкрасилась в блондинку.

— Как жизнь, Вадик? — хохотнула Рита и хлопнула Дымова по плечу.

От подобного приветствия музыкант слегка покачнулся — рука у Риты была тяжелая.

— Ну че звали-то? — гаркнула Рита так, что Дымов вздрогнул. Недаром Рита пятнадцать лет проработала в ВОХРе, отдавая приказы.

— Ты присядь для начала! — сочувственно улыбаясь, предложила Ирина. — История такая… щепетильная!

Рита нахмурилась:

— Ни хрена не понимаю! И кстати, откуда тут мой Кабанов взялся? Петя, ты ж вроде хотел Зуевых с Новым годом поздравить?

Кабанов промычал что-то невнятное.

— Тээээк, — зловеще сказала Рита и недобро уставилась на Тамиру. — А это кто такая?

Кабанов кинулся к жене:

— Рита, давай я тебе сам все объясню! Пойдем домой!

— Отвали, — отрезала Рита, — здесь разберемся! Короче, я жду.

— Марго, — печально и с пафосом произнесла Ирина. — Жизнь — сложная штука, иногда в ней происходят вещи, повлиять на которые мы, увы, не можем…

— Давай без ля-ля, — строго одернула подругу Рита.

— Если без ля-ля, то знай: у твоего Пети есть другая женщина!

Рита попятилась и села на диван.

— Это что? — Она как-то странно вращала густо накрашенными глазами, пытаясь осмыслить услышанное. — Правда, что ли?

— Правда! — усмехнулась Ирина. — Очень даже правда!

Рита уставилась на мужа, как удав на кролика. Кабанов съежился.

Глядя на него, Дымов содрогнулся. Ох, не хотелось бы ему сейчас оказаться на месте Кабанова!

— Это правда, Петя? — спросила Рита.

Петя затравленно молчал.

— Отвечать! — гаркнула бывший вохровский работник.

Побледневший Кабанов дернулся, как от электрического разряда, и забормотал:

— Марго, понимаешь, кризис среднего возраста, все такое…

— Кризис среднего возраста? Ты у меня до пенсии, блин, ваще не доживешь! Ты че, урод, наделал? Да я тебя в расход пущу! На Луну отправлю!

Рита махала руками и гневно топала ногами.

— Кто эта сука, говори! Я ей ноги выдерну!

Дымов заметил, как сжалась Тамира. Надо было срочно что-то придумать, спасти рыжую художницу, по крайней мере выиграть время.

— Как поживаешь, Марго? — любезно улыбаясь, спросил Дымов.

— Спасибо, хреново! Сам, что ли, не видишь, Вадик!

— А говорят, у тебя теперь свой бизнес?! — не отставал Дымов.

— Да! — рявкнула, будто пролаяла, Рита. — Охранное агентство! А этот черт Кабанов у меня работал. Охранником! Пока однажды не прикрыл меня телом! И я растаяла! Замуж за него вышла! Денег ему дала на открытие собственного бизнеса! А ты мне, Кабанов, значит, так отплатил? Ну я тебе устрою, ты у меня вместо груши будешь висеть в тренажерном зале, и мои парни на тебе будут учиться отрабатывать удары!

Кабанов поник головой.

— Где твоя шлюха, отвечай! — потребовала Рита.

Дымов засуетился:

— Кстати, Марго, знаешь, в Европе принято составлять брачные контракты, что существенно упрощает процесс…

— Извини, Вадик, в другой раз расскажешь! — процедила Рита. — Мне сейчас не до этого!

Дымов постарался изобразить наивность:

— А я думал, встретимся, поговорим о жизни!

— Слушай, ты не понял, что ли? — угрожающе прорычала Рита. — Говорю, не до тебя сейчас!

— Ну вот, пять лет не виделись, и все не до меня! — нарочито глупо хихикнул Дымов. — А были такими друзьями! Между прочим, я хотел познакомить тебя с моей женой!

— Потом, Вадик, — махнула рукой Рита.

— Зачем же потом, когда можно сейчас? Кстати, вот она!

Он указал рукой в сторону Тамиры.

— Томочка, познакомься!

Присутствующие уставились на Дымова.

— Твоя жена? — удивилась Рита.

— Ага! — радостно улыбнулся Дымов. — Красивая, правда?

Рита мрачно кивнула.

— Че-то я вообще ничего не понимаю! Ну Дымов с женой… А при чем тут мой Кабанов? Зачем ты мне звонила, Ирка? Сорвала меня с новогоднего корпоратива!

Ирина молчала, уставившись на Дымова.

— Вадик, что это значит?

Дымов демонстративно уселся рядом с Тамирой и поцеловал ей руку.

— Устала, дорогая?

Тамира испуганно покачала головой.

— Понимаешь, какие дела, Рита, — усмехнулся Дымов. — Меня не было в России пять лет. И вот сегодня я наконец возвращаюсь на родину, приезжаю в Петербург с красавицей-женой, из аэропорта мы едем ко мне на квартиру, которую, как ты знаешь, при разводе я оставил себе…

— Ну знаю, — подтвердила Рита, — подлец ты, обобрал бедную Ирку до нитки.

— Сейчас не об этом, — остановил ее Дымов. — Короче, я с женой захожу в свою квартиру, и что я вижу? Тут моя бывшая с любовником!

Рита судорожно глотнула:

— С моим Петькой?

— Ну, вот с этим бритым! — кивнул Дымов.

— Что? — закричала Ирина. — Дымов, да как ты смеешь? Не так все было, Ритка, не слушай его! Я тебе сейчас расскажу! Дело в том, что я сдавала квартиру Дымова…

— Первый раз об этом слышу! — возмутилась Рита.

Ирина смешалась:

— Ну, я просто не рассказывала тебе, думала, ты будешь меня осуждать. И потом я, конечно, не имела права ее сдавать…

— Врет и не краснеет! — отчеканил Дымов.

— Мне тоже так кажется! — угрюмо сказала Рита и сделала шаг в сторону подруги.

Ирина попятилась назад.

— Рита, это же полный бред! Ну сама подумай! Давай включи мозги!

Рита честно попыталась последовать совету подруги и напряглась. Даже задала Дымову дедуктивный вопрос:

— Слышь, Вадя, а почему они находились в твоей квартире?

— А я знаю? — пожал плечами Дымов. — Я ведь, когда уезжал, замки не менял, у Ирины были ключи.

— Сука ты, Ирка, — неожиданно закричала Рита, оставив всякую дедукцию. — Ты зачем мне позвонила? Приезжай срочно, откроется правда?! Ну и какая правда? Правда про то, что ты сука последняя?! С моим мужем связалась? Да еще и решила меня в ваши шашни мордой ткнуть? Покуражиться хотела?

— Рита, ты все не так понимаешь! — пролепетала Ирина.

— А ты думаешь, если я из ВОХРа, так ничего и не понимаю?

— Петя, да скажи же ты ей! — взмолилась Ирина.

Однако Кабанов в ответ сказал вдруг нечто странное:

— Слышь, Ирка, а может, и к лучшему, если она так будет думать?

— Почему к лучшему?

Его ответ несказанно поразил Ирину:

— Ну, вы все-таки подруги… Может, она скорее простит?

— Подруги? — прокричала Рита, в их разговоре ничего не понявшая. — Да таких подруг надо давить, как клопов!

Ирина вновь попятилась. На ее лице ясно читался испуг.

— Ритка, опомнись, я ж знаю, ты бешеная! Я помню, как ты первому мужу табуретку о голову сломала, а потом жалела! Рита, возьми себя в руки!

— Я и тебя бы с удовольствием табуреткой по башке шандарахнула!

Рита наступала на подругу.

* * *

Видя, что ситуация накаляется, Ирина бросилась к Кабанову и попыталась спрятаться за его широкую спину. Кабанов же только уныло бубнил:

— Ритуля, пойдем домой! Там во всем разберемся!

— Как ты мог, подонок? — вопила Рита. — С моей подругой?! Лучшей подругой?! Если бы ты мне просто изменил, вон с такой куклой, — она кивнула на Тамиру, — это ж одно! А с подругой — совсем другое! Этого я тебе точно никогда не прощу!

В глазах Кабанова появились какие-то проблески мысли.

— Я с ней изменял! — закричал он, указывая на Тамиру. — Вот моя любовница! Ирка ни при чем! Да мне твоя Ирка даром не нужна, старая уже и вообще не в моем вкусе!

Ирина взвизгнула:

— Ну и сволочь ты, Кабанов!

Но Кабанов не остановился:

— Говорю тебе, я с той изменял. Смотри, какая девушка!

— Как вы смеете? — театрально закричал Дымов. — Оскорблять мою жену?!

Тамира подыграла ему и, размахнувшись, ударила Кабанова по физиономии.

— Умница! — похвалил ее Дымов.

Она улыбнулась и села к нему на колени. Она вдруг почувствовала к Дымову благодарность и доверие, и еще что-то сильное и магнетическое, чему пока сама не находила объяснения.

Склонившись, Тамира прошептала:

— Спасибо, Вадим!

И поцеловала в губы.

При виде этой картины Кабанов издал зубовный скрежет.

— А я тебя недооценила, Вадик! — прошипела Ирина. — Отомстил так отомстил! Рита, неужели ты ничего не поняла? Дура! Дура набитая!

— Значит, дура? А мне в уши пела, какая ты, Ритка, умная! Ах ты, тварь лживая! Я тебе, Ирка, все патлы крашеные повырываю!

— Идиотка! — простонала Ирина. — И всегда была идиоткой! Господи, как я вообще могла общаться с такой дурой! У тебя же мозгов совсем нет!

— Это у меня нет мозгов? — до глубины души возмутилась Рита. — Ну ты и тварь! Притом изощренная тварь. Подумать только, вызвать меня сюда: мол, полюбуйся, как мы с Кабановым тебя с грязью смешали! Правильно, Дымов, что ты с этой гадиной развелся! Так ей и надо! Представляешь, Вадик, эта сука мне все уши прожужжала про своего любовника, постоянно о нем рассказывала! Могла ли я подумать, что это она о моем Петьке! Вообще ни стыда ни совести! Говорила, что ее любовник такой красивый, прям Аполлон!

— Да какой Кабанов Аполлон, ты посмотри на него! — закричала Ирина. — Морда тяпкой, глаза поросячьи!

— Зачем оскорблять? — обиделся Кабанов.

Рита, будто не слыша Ирину, продолжала:

— Рассказывала, что они сексом занимаются, как черепахи, по тридцать шесть часов! Урод! Я тебе покажу черепаху!

— Ну вот! — обрадовалась Ирина. — Разве Кабанов способен тридцать шесть часов заниматься сексом? Ты говорила, он вообще ничего уже не может!

Кабанов судорожно вздохнул.

— Это какой-то кошмар! — прошептал Тамире Дымов.

Она лишь печально улыбнулась в ответ.

Обезумевшая от обиды и гнева Рита продолжала махать кулаками.

— Это ж надо, так надо мной куражилась! Мне же и рассказывала про него! А потом небось оба надо мной смеялись?! Нет, тебе теперь не жить, Ирка! Ты у меня обиду смоешь кровью!

Тамира вздрогнула и тихо сказала Дымову:

— Их надо остановить!

Дымов встал с дивана. Он хотел вмешаться в конфликт, чтобы, по крайней мере, предотвратить кровопролитие.

В этот момент Ирина со словами «Рита, ну хочешь, я тебе покажу договор аренды?» неосторожно выскочила на середину комнаты, намереваясь пройти к шкафу.

Промах оказался досадным — Рита настигла подругу.

— Душить, как клопов! — заорала она, занеся руку для удара.

Дымов бросился наперерез и мужественно подставился под удар. Тяжелый кулак бывшего вохровского работника Риты Кабановой обрушился ему в лицо. Если точнее, в область челюсти.

Вадим Дымов в очередной раз за этот вечер вышел в открытый космос. Он уже не слышал растерянных извинений Риты, которая повторяла, что не хотела и что он вообще-то сам виноват, не видел, как Тамира бросилась к нему и встала перед ним на колени…

Вернулся Дымов на грешную землю, в свою петербургскую квартиру на канале Грибоедова только через пару минут.

— О, очухался! — обрадовалась Рита.

Она легко приподняла его и помогла подняться.

— Извини, Вадик.

— Пустяки, — улыбнулся он. — День сегодня такой, что ли…

Видя, что Дымов полностью пришел в себя, Рита успокоилась и снова переключилась на Ирину. Подруги успели обменяться парой убийственных реплик, когда непонятно откуда вдруг раздался шум и послышалось странное завывание. Как женщины ни были увлечены выяснением отношений, они все же замолчали и оглянулись. Увидели на балконе чью-то темную тень и вскрикнули.

Глава 16

В комнату влетел человек-НЛО, он же Митрич.

Если на Дымова с Кабановым появление Митрича теперь не произвело особенного впечатления, то Ирина с Ритой остолбенели и даже на время забыли о своих разногласиях. Тем более что Митрич выглядел еще эффектнее, чем прежде.

Видимо, он выступал в новом образе, который требовал от него затянуться в нечто черное и кожаное с крыльями, а на голову надеть шлем с какими-то не то антеннами, не то рогами.

— Слышь, Ирка, это что? — тихо спросила Рита.

Ирина только потрясенно покачала головой.

— А вот и я! — приветливо сказал Митрич и отрекомендовался: — Посланец иных миров, Бэт-мен!

— Кто? — переспросила Ирина.

— Неужели не знаете? «Человек — летучая мышь»!

— Че тебе надо? — растерянно спросила Рита.

— Прилетел на вашу планету! Набираем землян для изучения! Вы, например, нам очень подходите! — Митрич хохотнул и подмигнул Рите. — Будете на планете Альдебаран сексуальной наложницей!

Однако бывший вохровский работник не растерялась:

— А если я тебе сейчас твои антенны на хрен пообломаю?

Митрич задумался, потом покачал головой:

— Не стоит!

— Ну и лети тогда обратно! Без тебя тут проблем хватает! — отрезала Рита.

— Это тутошний сосед! — вдруг сказал Кабанов. — Местный шизик! Допился до синих соплей, а теперь летает!

— А гуманоидный прикид откуда? — поинтересовалась Рита.

— Реквизит. Работаю в нем на детских елках, — с достоинством ответил Митрич.

— Понятно! Отдыхай, батя! — скомандовала Рита.

— Я бы, может, отдыхал, так вы не даете! Шуму от вас сегодня! Уже час слышу женский, извините, писк, визг… Кричат, бранятся! Чего не поделили, дамочки?

— Мужика не поделили, — процедила Рита.

— Ясненько! — кивнул Митрич. — Это бывает! Мужчин нынче на всех не хватает! Дефицит!

— Дефицит, — хмыкнула Рита. — Честных людей сейчас не хватает, вот что я вам скажу. Сука на суке!

Митрич не согласился:

— Не скажите, дама, обобщать не стоит!

Рита махнула рукой:

— Обобщай не обобщай, а только с духовными качествами в нашем обществе — полный абзац!

— С этим не поспоришь! Давеча и я говорил про бездуховность! — обрадовался Митрич и снял с головы шлем.

— И ведь что обидно, — с надрывом произнесла Рита, — я ж ей верила, как самой себе! За сестру считала! Конечно, я давно знала, что женской дружбы не бывает, но думала, что у нас с Иркой исключение. А оказалось, фиг! Ох, какая я наивная! Нашла кому верить! Подлая ты душонка, Ирка! А все зависть! Черная зависть!

— Ты думаешь, что я тебе завидую? — изумилась Ирина.

— Конечно!

— Чему?

Рита усмехнулась и повела мощным плечом:

— Да всему! Фирме, доходам, тому, что я замужняя, а не как ты, разведенка!

— Знаешь, подруга, я, конечно, всегда знала, что ты туповатая, — нахмурилась Ирина, — но что до такой степени тупая, и представить не могла! Чему еще я, по-твоему, завидовала?

— А тому, что у меня столько поклонников! — заявила Рита.

Ирина стукнула кулаком по журнальному столику и решительно сказала:

— Поклонников вспомнила? Ну ладно, подруга! Тогда и я кое-что вспомню! Думаю, твоему Кабанову будет интересно послушать!

Кабанов вскинулся и уставился на Ирину.

— Что ж ты изображаешь из себя жертву и обманутую жену, — начала разоблачение Ирина, — когда никакая ты не овца невинная, а вовсе даже наоборот! У самой рыло в пуху!

— Что? — удивленно протянула Рита.

— То! — злорадно улыбнулась Ирина. — Или забыла о своем любовнике Крюкове?

Рита опешила и вытаращила глаза.

— Я не понял, — пробасил Кабанов, — что за дела? Какой, в натуре, Крюков?

Ирина расхохоталась демоническим смехом:

— А такой, в натуре! Охранник из Риткиного агентства! В постели зверь!

— Какой такой зверь? — взревел Кабанов.

— Ну, это, Петя, твоя жена так говорила, — усмехнулась Ирина, — мол, ее Крюков в постели — просто зверь! Что ж ты молчишь, Рита?

— Да! Что молчишь? — закричал Кабанов. — Я думал, ты честная женщина, а ты!

— А какое ты имеешь право меня обвинять? — возмутилась Рита. — Тем более — после всего, что я о тебе узнала! Конечно, мне пришлось искать женского счастья на стороне! С тобой-то я его уже давно не видела!

— Я тебе этого никогда не прощу! — заявил Кабанов. — Считай, между нами все кончено!

— Это ничего, в жизни всякое бывает! — убежденно сказал Митрич. — Вот я вам такую историю расскажу. Год назад случай был. Мы тут как-то с соседом Васькой Зубовым отмечали, значит, женский, извиняюсь, день, Восьмое марта! Сообразили с ним на двоих, хотя у нас вообще-то на трех хозяев квартира: я с женой Клавой, Зубов, значит, с сожительницей Ниной и Кузя Копейкин. Но Кузя с нами пить отказался, на него, бывает, находит. В общем, мы с Васькой на двоих того самого… И так, знаете, хорошо пошло, что до полуночи просидели. Потом пошли по комнатам — а тут лампочка перегорела в коридоре… Короче, захожу я к себе, свет не включаю, чтоб Клаву не будить, ложусь в постелю. Клава моя такая, эээ, мягкая, теплая… Тронул ее, а она отозвалась. И пошло-поехало, как в старые времена! А утром просыпаюсь, гляжу, мать честная, это ж не Клава!

— А кто? — заинтересовался Кабанов.

— А вовсе Нина! Зубова! Спит и в ус не дует! Ёк-макалёк! Я вскочил и бежать к себе! Смотрю, а из моей комнаты Зубов пятится!

— А Зубов, стало быть, с твоей бабой? — ухмыльнулся Кабанов.

— Так, в натуре, темно ж было! — всплеснул руками Митрич.

— Ну а бабы-то ваши?

— Так они и не узнали ничего!

— Тоже мне Декамерон! — усмехнулся Дымов.

— В жизни чего только не бывает! Но это еще ничего, — махнул рукой Митрич, — хорошо, что к Зубовым попал, а не к Кузе Копейкину.

Дымов закашлялся.

Митрич, кажется, понял, что сморозил уж что-то совсем несусветное, и виновато заморгал.

— Угу, — угрюмо сказала Рита. — Вот и у нас, выходит, Декамерон нарисовался!

— Про Крюкова хотелось бы объясниться! — с вызовом напомнил Кабанов.

— Обойдешься! — отрезала Рита. — Буду я перед такими свиньями бисер метать! Завтра же на развод подам без всяких объяснений! А из имущества тебе только пыль достанется! Так что Ирке ничего не перепадет, пусть не обольщается!

— Зачем сразу на развод? — попытался уладить конфликт Митрич. — Ну, изменил мужчина, с кем не бывает! Это вопрос такой, философический!

— Я за такую философию рога поотшибаю! — пообещала Рита. — Я им устрою веселую жизнь! Обоим!

Митрич укоризненно покачал головой:

— Э, женщина, не то говоришь! Нет в вас, дама, прогрессивности и великодушия! Вот я вам историю расскажу, вам полезно будет послушать. Про Карла Маркса.

— Кого? — фыркнула Рита.

— Вождя мирового пролетариата, — вежливо пояснил Митрич. — Он, знаете ли, в свободное от раздумий о мировом пролетариате время был весьма любвеобильным мужчиной. Ну и как-то так вышло, что обрюхатил по случаю свою служанку. О сыночке потом друг Энгельс заботился, но суть не в этом. Суть в том, что фрау Маркс была дамой прогрессивной и, узнав про похождения мужа, укорять своего Карла не стала. Так они и дальше жили, душа в душу. А служанка та потом все просила похоронить ее вместе с Карлом и фрау. Вот были люди! Вот отношения! А нынче что? Измельчал народ!

Рита вспыхнула.

— Я вам не Маркс и не Энгельс. И не надо мне тут зубы заговаривать.

Митрич сокрушенно кивнул.

— Вы, уважаемая дама, преувеличиваете масштаб своей проблемы! Вот вы, наверное, думаете, что у вас проблема? Ха! Так я вам скажу, что ваша проблема — не проблема!

— Слышь, мужик, шел бы ты, — пробурчала Рита. — Сами разберемся!

Митрич усмехнулся:

— Я и вижу, как вы разбираетесь! Орете, обзываетесь! Сознание у вас затуманено, вот что!

Рита вспыхнула:

— Ты чего говоришь-то? Что у меня нет проблем? Ничего себе! В один день я узнаю три вещи! Во-первых, что мой муж козел! Во-вторых, что он мне изменяет! В-третьих, что он изменяет мне с моей подругой, и она форменная сука! А ты говоришь, нет проблем.

— На самом деле у вас только одна проблема! — глубокомысленно вздохнул Митрич. — Та, что вы когда-нибудь умрете! А все прочее — это так… Нюансы!

Рита изумленно уставилась на Митрича:

— Это тут при чем?

— Все при том. Ибо все взаимосвязано и является звеньями одной великой космической цепи!

— Слышь, космонавт, я сказала, вали! — взбеленилась Рита. — Достал уже со своими нравоучениями! Положим, у меня есть проблемы. Но они будут и у всех прочих!

Рита сверкнула глазами в сторону Ирины и мужа.

Кабанов, уверенный, что супруга действительно способна создать ему нехилые проблемы, втянул голову в плечи.

— Ах, вот вы опять, — мягко пожурил Митрич. — Я ж говорю, проблема только в том, что вы, уважаемая женщина, когда-нибудь умрете! Ну, вот представьте: вы, такая мягкая, теплая и круглая, умрете!

Митрич даже взмахнул руками, подчеркивая трагизм ситуации.

— И вы будете лежать где-нибудь в морге! Холодная и желтая, как… — Он на мгновение запнулся, поискал подходящую фразу. Нашел, простодушно обрадовался и продолжил: — Как Луна!

Рита в каком-то оцепенении смотрела на Митрича.

— И какой-нибудь бездушный санитар брезгливо ткнет в ваше некогда такое теплое и круглое тело руками и… Ну неважно. А потом вас понесут чужие и, в сущности, безразличные люди! И они бросят ваше тело в могилу и начнут забрасывать землей. И только черви…

Рита с надрывом зарыдала.

Она вздрагивала всем своим крупным телом и тряслась в рыданиях.

Митрич сочувственно похлопал женщину по мощному плечу:

— Поплачь, поплачь, бедный Йорик! Вот ты уже задумалась о тайнах бытия, и это хорошо, это правильно…

Размазанная тушь текла по глазам, и Рита вскидывала головой, как лошадь. Все остальные молчали: им было неловко.

* * *

Прорыдавшись, Рита ушла в тихие слезы. Она села в кресло, отвернулась к окну и, казалось, выпала из общей беседы.

— Вот видите, — с воодушевлением указал на Риту Митрич, — может быть, теперь с ней все будет в порядке: она отринет суетное и земное и обратится лицом к вечности!

— Откуда вы взялись, доморощенный философ? — не выдержал Дымов. — Неужели эти ваши загадочные Бермуды и впрямь рождают Диогенов?

— Еще и не такое рождают, смею вас уверить, — обрадовался Митрич. — Вы погуляйте в округе, много чего увидите! В соседнем дворе на стене желаете знать, что написано? А вот, пожалуйста: «Логос — херня!»

— Что? — вскричал Дымов и, вдруг обхватив голову руками, хрипло расхохотался. — Я смотрю, вы неисчерпаемый кладезь невероятных жизненных историй.

— Именно так, — сдержанно кивнул Митрич. — Вот, кстати, не желаете ли послушать одну весьма пикантную байку про некую даму?

— Ах нет, увольте! Довольно на сегодня скабрезных историй!

— Ну как хотите, — пожал плечами Митрич. — Кстати, а выпить у вас ничего нет?

Он посмотрел на принесенную Ритой бутылку, но шампанского ему никто не предложил, и человек-НЛО заметно погрустнел.

— Че-то мне сегодня совсем покоя нет! Я прямо как МЧС. Все летаю, спасаю, постоянное напряжение, а горючего нет!

Дымов махнул рукой:

— Можете лететь обратно, как-нибудь сами справимся!

— Точно? — обрадовался Митрич. — Ну ладно. Полечу! С Новым годом!

Бэтмен пошел к балкону, помахал на прощание крыльями и вновь, как это уже было, растворился в ночной тьме.

После торжественного ухода Митрича воцарилось молчание.

Нарушила молчание Рита. Она стряхнула с себя оцепенение, перестала реветь и обратилась к Дымову:

— Слышь, Вадя, как ты думаешь, что мне с ними делать?

Она кивнула в сторону Ирины и Кабанова.

Дымов пожал плечами:

— Помилуй, Марго, зачем же ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну ты это, музыкант, интеллигент… Наверное, много о жизни знаешь! Вот скажи, что мне делать! Надрать Ирке уши?

— Нет, не надо!

— Почему?

— Это неинтеллигентно! — улыбнулся Дымов. — Будь выше, Рита! К тому же, как я понял, вы квиты, у вас боевая ничья! Может быть, вам стоит простить друг друга и начать игру снова?

Рита погрузилась в раздумья.

Наконец она подошла к Кабанову и с вызовом сказала:

— Ну, давай, Петя, выбирай! Сейчас же выбирай: я или она!

Рита указала на подругу.

— Дура набитая! — простонала Ирина.

Кабанов с готовностью отозвался:

— Конечно ты, Рита!

Рита гордо повела плечами, наслаждаясь унижением соперницы.

— Отвечай, что для тебя значит Ирка?

— Да ничего не значит! — обрадовался Кабанов.

— Тогда ладно. Слушай меня, — гаркнула Рита. — Кругом марш и дуй за мной! Дома будем разбираться! Даю тебе пять минут!

Она развернулась и бодрым кавалерийским шагом победителя направилась к выходу.

Проходя мимо бывшей подруги, Рита крикнула:

— Знать тебя больше не желаю! И не попадайся мне на пути!

После чего вышла, громко хлопнув дверью.

Кабанов, переминаясь с ноги на ногу, смотрел на Тамиру. Казалось, он хотел что-то сказать.

— Что стоишь, Петя? — насмешливо спросила Тамира. — Беги за ней. У тебя есть шанс!

Кабанов замялся, а потом бросился вслед за женой.

Глава 17

Лера уже собиралась уходить, когда Ева вспомнила про новогодний подарок. Встрепенулась, принесла красиво оформленный сверток.

Лера развернула бумагу. Увидев книги о театре, мемуары известных театральных актеров, взглянула на них равнодушно, как бы поверх.

— Спасибо, ма! Буду изучать!

Не будет, поняла Ева, и искренне огорчилась. Она тщательно подбирала книги, считая, что дочери, как будущей актрисе, это необходимо.

Лера, в свою очередь, тоже преподнесла матери подарок — парфюм модной марки.

— Искала аромат, напоминающий «Красную Москву», но такой архаики, понятное дело, теперь не встретишь. Озадачила продавщиц — мне надо для матушки аромат ее счастья и молодости! Вот, подобрали что-то похожее…

Ева старательно изобразила радость и раскрыла флакончик. На советскую легенду, конечно, не похоже, но довольно мило.

— Ма, я позвоню… С наступающим!

Обнялись, расцеловались.

— Пожалуйста, будь осторожна за рулем! — крикнула Ева уже с порога.

Она вернулась в комнату и растерялась: как провести новогоднюю ночь? Второй Новый год в одиночестве, это становится доброй традицией. Ну, а чего ты хотела? Чтобы Лера сидела в новогоднюю ночь рядом со старушкой-матерью, утешала ее и зевала в телевизор? Нет уж, не надо нам таких жертв. Пусть девочка развлекается. А она уж тут как-нибудь сама, за дремой и воспоминаниями скоротает вечер.

Еще совсем недавно в тебе нуждались (детские распахнутые глаза, искренний, отчаянный плач, когда ты уходила: «Ева, не оставляй меня!», а у тебя дела — выставки, семинары и куча подработок) — и вдруг наступает время, когда ты становишься не нужна. Твоя девочка стала взрослой.

Ничего не поделаешь, дети вырастают и уходят. К этому надо как-то привыкнуть. Удел родителей ждать и быть благодарным за любую малость — телефонный звонок или поздравительную открытку.

…А может, принять снотворное и лечь спать? Но ведь Лера будет звонить. Она обязательно позвонит ближе к полуночи, поздравит и расскажет о том, как встретилась с отцом. А Еве очень важно знать, как прошла их встреча.

Она улыбнулась, представив удивление Вадима. Должно быть, увидев Леру, он охнет, схватившись за сердце: «Неужели эта красивая взрослая девушка — моя дочь?»

Ева не без самодовольства думала, что красота дочери произведет на Дымова впечатление. Она гордилась дочерью. Когда они вместе шли по улицам, ей хотелось кричать: «Видите? Это моя дочь! Смотрите, какая она красавица!» Ева всегда гордилась дочерью, искренне считая, что ее Лера — человек интересный, глубокий, порядочный и честный.

Есть, конечно, недостатки, например, матерится, ведет себя нарочито вызывающе — так это все возрастное. Да и не в этом суть. Можно быть отъявленным подлецом с благообразной улыбкой на лице, велеречивым и приторно доброжелательным — знаем, видели таких! А Лера честная — рубит сплеча, говорит прямо и резко, что думает. Самое главное, за что Ева ей все готова простить, — в ней есть доброта и способность к состраданию, то, что французы называют sensabilite.

Вроде может быть резкой и даже грубой, а когда бабушка болела, Лера за ней трогательно ухаживала. Или вот с кошкой была история…

Несколько лет назад заболела их кошка Маня. Старенькая уже была, для кошки пятнадцать лет — целый век. Врачи поставили диагноз — онкология, сказали, сколько протянет, неизвестно.

А тут к Еве сослуживица заглянула. Увидела кошку, сморщилась: мол, усыпили бы, кошка-то онкологическая, а это, говорят, заразно! Да, по последним исследованиям выходит, что рак — болезнь заразная, там же гниет все, метастазы. Вам это надо?

После ее ухода Ева растерянно взглянула на дочь:

— Ну что ты скажешь?

Лера неожиданно зло процедила:

— Вот сука какая! Усыпить! Еще чего! В башке у нее метастазы, про душу я вообще молчу. Пусть усыпит свою маму из-за ОРЗ!

Кошка Маня прожила с ними еще год. Когда умерла, тихо, просто уснула, Лера очень плакала.

Она хорошая и нежная девочка, просто кажется колючим ежиком, выставляет свои иголки, защищается. А такая дерганая и нервная — потому что тяжело, когда тебе восемнадцать лет и ты еще ничего про себя не знаешь. Давно известно, быть молодым непросто. Ева вон себя вспоминает: кидало из стороны в сторону, не приведи господи, а сколько потребовалось шишек набить, чтобы хоть что-то про саму себя понять… А Лере это еще только предстоит.

А потом с личной жизнью у девочки не клеится. Переход из девчачьего мира в женский тоже мучителен, и отношения с мужчиной выстроить непросто, тем более Илья — парень совсем не простой. Ева долго не могла понять, что их связывает — то ли дружба, то ли что-то личное. Спрашивала у дочери, та отмалчивалась или отшучивалась, ни в чем не признаваясь. В итоге Ева сама пришла к выводу, что, видимо, все-таки личное. А что? — красивый мальчишка. Ева бы такого встретила в молодости — ни за что бы не устояла. Эгоизма, конечно, с избытком на пятерых хватит, но, может, это возрастное, и мальчик, благополучно переболев, оформиться во что-то приличное? Они ведь сейчас все такие…

Недавно, кстати, чуть не поссорились. Ева решила поговорить с молодежью, завязала разговор с Ильей, а тот изложил свои взгляды на жизнь. Мол, предпочитает «много и сразу». А в качестве аргументов понес какую-то чушь: красивые белые корабли, иностранные туристы, вокруг которых витает дух подлинной трагедии (дескать, все они исключительно пожилые люди, отдавшие лучшие годы системе), только еще не всплакнул бедный мальчик.

Ева искренне удивилась и ответила Илюше с усмешкой, как Лев Толстой Тургеневу: «Траги-изм, траги-и-изм… Где он видит траги-изм?»

Для нее в Илюшиной истории самое печальное то, что большинство и не поймет, в чем трагизм и что здесь не так. На палубах они сидят! Извините, не самый плохой вариант. Вот нашим пенсионерам сидеть некогда! Они с тележками в электричках трясутся, из последних сил на огороды тащатся и на своих убогих земельных наделах выращивают картошку с огурцами. И нет для них рая с положенным отдыхом в кресле на палубе белого корабля. Вот так.

Ева попыталась Илье с Лерой это объяснить: «Зажрались вы, ребятки, слишком быстро привыкли к белым булкам из французской кондитерской и к кофе со сливками. А вы задумайтесь, представьте, как жили ваши бабушки-дедушки? Про блокаду Ленинграда, например, вспомните! Или, скажем, почитайте прозу Шаламова! Ну, хоть рассказик прочтите, сделайте над собой такое усилие!»

Илюша кисло глянул и ответил заученно-равнодушно (видимо, не хотел ругаться с матерью подружки): «Послушайте, а почему мы должны оглядываться назад и ориентироваться на прошлое? То были тяжелые годы, мы что-то такое знаем из истории — голод в Поволжье и прочее. Да, грустно. Кто бы спорил, людей жалко. Но чего вы ждете от нас? Что мы захотим жить, как они? Так мы не хотим. Представьте себе, не хотим. И даже нечестно с вашей стороны от нас этого ждать».

Эх, сопляк! Сидит, рассуждает, горя никогда не мыкал. Ева от возмущения взвилась и закричала: «Что значит „мы не хотим“? Ах, скажите, пожалуйста, капризульки какие, они не хотят?! А те люди хотели? В блокаде оказаться хотели или, может, в лагеря мечтали отправиться? Просили дать им путевки?!»

Илюша в ответ холодно заметил, что нравится ей это или не нравится, но стремление к лучшей доле и экспансия как стиль жизни есть нормальное, естественное стремление любой белковой материи.

«Вот вы и есть белковая материя, — в сердцах сказала Ева. — И вообще, если хочешь знать, человек — прежде всего то, что он есть в сложных условиях, а ты, красивый золотоволосый юнец, об этом и не догадываешься!»

Илья опять снисходительно усмехнулся: «Это так характерно для вашего поколения. Все-то вам не плакать, а рыдать навзрыд, не жить, а гореть, не любить, а захлебываться в чувствах. И условия непременно самые сложные подавай, чтобы всю страшную правду о себе узнать!»

Ева сначала удивилась: какой, однако, испорченный мальчишка, но явно не дурак, даже с оригинальными соображениями, а потом рассердилась и хлопнула дверью.

Какие они эгоисты! Ева даже разревелась тогда от обиды, а потом задумалась: а так ли они не правы в своей юношеской, звериной жажде жизни? И что, в конце концов, разве она сама желает для своей дочери невзгод и испытаний? Нет. Если начистоту — она сама, как мать, хочет видеть свою дочь реализовавшейся и успешной. Только бы Лера была счастливой — за себя, за нее, за бабушку…

Ева прослезилась и взглянула на часы. До Нового года оставалось совсем немного.

* * *

Позвонила сослуживица Шурочка и что-то долго рассказывала. А Ева была невнимательна и слушала Шурочку рассеянно, погружаясь в собственные мысли и переживания. Нехорошо, конечно, но она все равно уже знала историю Шуры в подробностях и деталях. Шура говорила о том, что вот год был тяжелый, поганый такой год, потому что в этом году от нее ушел муж. «Прельстился какой-то дешевкой помоложе. И главное дело, мужик-то ничего особенного, всю жизнь мне испоганил, урод-гад-сволочь, веришь, Ева? А вот ушел! Каково?!»

Ева сочувственно молчала, позволяя Шурочке излить душу, зная, что при всем при том единственно правильным будет пожелать Шурочке, чтобы этот урод-гад-сволочь в будущем году к ней вернулся.

И когда монолог обиженной женщины уже близился к финалу, Ева искренне пожелала приятельнице этого счастья, и Шурочка благодарно отозвалась «спасибо!»

…Она заставила себя открыть шампанское, все-таки праздник. Ну, с наступающим, Лера! С наступающим, Вадим!

Ей вдруг вспомнился их самый первый семейный Новый год.

Вадим приготовил для дочери целую гору подарков, словно желал задарить Леру за те пять лет, что девочка жила без отца, а затем играл для них на рояле что-то волшебное. Наверное, это был лучший праздник в Евиной жизни.

Вообще тот год был счастливым. Ей даже кажется, что ей тогда в небесной канцелярии словно выдали счастья за всю жизнь. Сразу. Концентрированно. А потом уже, извините, лимит исчерпан — больше и не было ничего. Обижаться не на кого, правила игры были известны с самого начала…

Дымов возник в ее жизни спустя пять лет после рождения дочери. Нежданно-негаданно. Незапланированная стихия счастья. Он сильно возмужал за эти пять лет — уже не мальчик, а мужчина, знающий себе цену, музыкант, стремительно входящий во славу.

Он как-то сразу все понял о Лере — и признаваться не пришлось.

— Моя?

— Твоя.

— И что будем делать? Как жить дальше?

— Как жили, так и будем. Ты не подумай, я отнюдь не хочу связать тебя по рукам и ногам. Лера — моя забота!

Он помолчал и выдохнул:

— Сегодня я переезжаю к вам.

От счастья ей стало больно дышать, и вместо слов она просто кивнула — да, конечно.

— Это твой отец, Лера!

И они стали жить вместе. Одной семьей.

Она прожигала свое женское счастье, отмеренное небесной канцелярией, растворялась в любви к Вадиму и к Лере, казалась (да что там казалась — на самом деле), была счастливой женщиной. И тем не менее: знала, что где-то в глубине ее притаился и живет страх утратить счастье, боязнь прочесть когда-нибудь в любимых глазах «А ведь она старая».

Разница в возрасте с мужем тяготила Еву и служила идеальной средой для комплексов. Рядом с Вадимом она чувствовала себя клушей, заботливой еврейской мамашей и отчаянно боялась наскучить ему.

Вот все-таки странная категория «возраст»: с любовником, который был много старше ее, она чувствовала себя маленькой девочкой, играла роль вечной дочери, была младшей — и вдруг в одночасье, без всякой подготовки, пришлось войти в иную роль. Потому что рядом с двадцатипятилетним мужем она чувствовала себя старой.

А потом все кончилось. Через несколько лет Дымов сообщил, что уходит к другой. И хотя она знала, что рано или поздно это произойдет, оказалось, что подготовиться к такому невозможно.

Он ушел, оставив в ее душе выжженную пустыню. Но надо было как-то жить дальше. Ради дочери.

И вот:

…зубами мыши точат жизни тоненькое дно.

Это ласточка и дочка отвязала мой челнок.

Челнок отвязан. И дно становилось тоньше и тоньше. Оглянуться не успела — дочь выросла, а жизни так мало осталось, что дно уже видно.

Какое-то шампанское неправильное — почему-то от него хочется реветь.

* * *

От Петроградки до центра совсем близко — минут двадцать через Троицкий мост, только Лере потребовалось куда больше времени, чтобы доехать до канала Грибоедова. В конце концов, оказалось не так-то просто решиться прийти к отцу и заявить о себе.

Черт знает что такое! Волнение, и даже болит в груди… Надо успокоиться, прийти в себя!

Тормознув на светофоре, Лера достала из бардачка бутылку французского коньяка, сделала пару глотков, «чтобы глаза блестели» (иногда очень даже помогает, хлебнешь — и вроде веселее, и на конфликт отцов и детей смотришь проще), в конце концов, даже если он будет не рад, не турнет же он ее с лестницы! Приличный же человек, интеллигент, как-никак! Нет, если она поймет, что отец ей не рад, она умрет прямо там. Не сходя с места! Потому что ей, оказывается, ужасно важно, чтобы он был ей рад. А почему — кто его знает.

Вот только не надо про дочернюю любовь! Она запретила себе об этом думать много лет назад. Просто сказала однажды: «Не надо мне его любви! И без папашки как-нибудь проживу!» И все — как отрезало. А сила воли на что?

…Ой, куда это ее несет? Отвлеклась. Мужик из джипа у виска покрутил, мол, жить надоело? Себе покрути!

А впрочем, он прав. Не пей за рулем! Ладно, кажется, сегодня ей уготованы другие испытания, вариант с аварией оставим на будущее. Да откуда ж такое волнение?

Она остановила машину на набережной, вышла к Неве, вдохнула ледяной воздух.

Затренькал мобильный. Разговаривать ни с кем не хотелось, но, увидев номер Ильи, она ответила.

Лера уже научилась его чувствовать и по голосу сразу поняла, что ему плохо. Хотя Илья изо всех сил старался — нарочито быстро молол какую-то чушь, делано хихикал.

— Ты где?

Простой вопрос сбил его с взятого темпа. Илья замолчал.

— Ты что, не знаешь, где ты сейчас?

Лера встревожилась.

После паузы Илья ответил, что это, в общем, неважно. Ну, в каком-то кабаке, одном из…

— Тебе плохо?

— Ну, — он замялся, — похоже, сегодня моя очередь покачаться на качелях.

— Хочешь, я приеду?

Ради Ильи она действительно была готова поменять все планы и ехать спасать друга.

— Да ну, чем ты поможешь? Тем более я, в отличие от тебя в ту ночь, трезв и не рискую захлебнуться в собственной блевоте.

— Илья, да что случилось? Ты что, поссорился со старой коровой?

— Бери круче, я с ней расстался!

— Чего вдруг?

— Решил жить честно! Гыыы, — Илья вымученно рассмеялся. — Понял, что нас, кроме бабла, ничего не связывает, и это, наверное, не есть хорошо. Решил перестать быть проституткой. Проявлю оригинальность и подамся в честные девушки.

— Что ты будешь делать сейчас?

— Укурюсь в хлам или нажрусь до бесчувствия! Да ладно, шучу. Вот думаю, поехать, что ли, домой, мать поздравить… Вообще-то мы давно не виделись.

— Господи, мне за тебя уже страшно, — усмехнулась Лера, — ты стремительно превращаешься в положительного героя.

— Веришь, нет, сам себе противен!

— Ну ладно, удачи! Поеду к папочке. Без предупреждения. Картина маслом «Не ждали!». Денег попрошу и заодно настроение испорчу. С новым счастьем, что ли?!

— А то! — хихикнул Илья.

На этом друзья простились.

Странная штука жизнь. Получается, что если бы Илья поведал Лере во всех подробностях о том, что произошло с ним, она поняла бы, что речь идет об ее отце, но Илья скрыл от Леры подробности, и планы не поменялись.

Она села в машину и поехала к отцу.

Глава 18

Тамира подошла к окну и закурила.

— Ну что, девочка, осталась без спонсора? — насмешливо спросила Ирина.

— А вы без Илюши и подруги? — спокойно парировала Тамира.

Ирина горько усмехнулась. В самом деле, что тут ответишь? Вот и осталась ты, Ирина Ивановна, на полных бобах. Кто бы мог подумать, что так обернется? Ну, с Ритой все ясно, этой тупорылой бабе теперь ни за что не докажешь, что у них с Кабановым не было ничего, а Илюшу можно попытаться вернуть. Подарить что-нибудь, задобрить? Или не стоит? Сколько можно вымаливать его любовь? Да и давно ясно, что мальчик с гнильцой. Что ж ей так не везет? Чем она хуже этой рыжей? Тоже мне, роковая героиня! Из-за таких всегда все кувырком идет и мужики головы теряют. Идиоты! Не понимают, что это театральщина, у рыжей куклы каждый жест просчитан, и за всем стоит тонкий расчет выглядеть слабой, возвышенной, чтобы мужикам непременно захотелось опекать это неземное существо! Русалочка!

И даже Дымов, кажется, слюни распустил и увлекся этой дешевкой.

Ирина обратилась к бывшему мужу:

— Зачем ты это сделал, Вадик?

Дымов не ответил.

— Молодец! Отомстил так отомстил! А я думала, ты тюфяк!

Ирина добавила, обращаясь к Тамире:

— Думаешь, он что-то стоящее? Я тоже когда-то так думала. Пока не поняла, что он просто жалкое ничтожество. Слабое существо, которое только и может, что по клавишам раз-два-раз-два!

— Но, кажется, это он делает гениально, — усмехнулась Тамира.

Ирина невозмутимо пожала плечами:

— Для мужчины этого маловато. Хотелось бы, чтобы он еще кое-где, хоть когда-нибудь…

Тамира покачала головой. Какими стервами мы, бабы, можем быть, на какую азиатскую жестокость способны в стремлении отомстить мужчине! Если бы слова были материальны, то мужчины бы давно перевелись. Обиженные женщины их просто уничтожили бы с помощью гневных слов.

Она тут недавно книжку прочла. Одной прекрасной и умной женщины. И этот роман был пощечиной мужчинам. Пронзительной и беспощадной правдой. И Тамире так стало жаль авторшу, что она даже подумала: «Какие эти мужики все подонки и вообще сволочи!» И вспомнилась история из детства про кавалеров.

Но потом, буквально дней через пару, Тамира совершенно случайно увидела фильм «Восемь женщин». И эта история показалась ей такой похожей на правду. Страшное дело, как эти прекрасные женщины гнобили того несчастного мужика, плясали и пели на его костях, методично его убивали. Вот Тамира и озадачилась: а кто кого поглощает в межполовых отношениях? Может, вообще дело не в этом? Есть сущности пожирающие, а есть травоядные. Так и в отношениях без разницы, кто ты — дяденька или вовсе тетенька.

«А ты, Тамира, сама-то из каких будешь?» — словно раздался голос из темноты.

Она грустно улыбнулась: «А я где-то между. Сама никого не ем, но и мной, наверное, подавятся!»

А эта крашеная тетенька — явно из пожирающих. Причем с недюжинным аппетитом. Все ей мало, остановиться не может, зачем-то снова взялась бедного пианиста унижать. Зачем-то опять добавила с чувством, что он ничтожество из ничтожеств, ну и так далее.

Он как-то сжался, даже, кажется, сделался меньше ростом.

И Тамире так его стало жалко, так жалко, что прямо полюбила бы.

…Дверной звонок звучал как-то нервно, слишком долго, словно кто-то долго не решался позвонить, а потом нажал на кнопку что есть сил.

«Кого опять несет нелегкая?» — вздрогнул Дымов. Кабанов вернулся, женщина-солдафон или посланник иных миров?

— Здравствуй, папа! — сказала Лера, насмешливо улыбаясь.

* * *

Когда он узнал о существовании Леры, то решение возникло само собой: у ребенка должен быть отец, они с Евой будут жить вместе.

И началась совместная жизнь.

Конечно, бурного романа и «половодья чувств» не было, вместо этого — крепкая привязанность, дружба, доверие и множество общих интересов. Этого набора ему оказалось вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя рядом с Евой вполне комфортно.

Ева была заботливой, спокойной, создавала все условия для его реализации.

Разумеется, сказывалась разница в возрасте, порой его тяготила чрезмерная забота жены, в которой проскальзывало нечто материнское, — в двадцать пять лет, наверное, от женщины ждешь другого, но, в общем, все шло гладко. Кстати, отношения они так и не оформили.

Однажды он завел разговор о браке, но Ева отказалась. «Не бери в голову, Дымов, зачем такие жертвы?»

Ну ладно, не хочет и не хочет, он настаивать не стал.

Так и жили. Ева сосредоточилась на ребенке, полностью ушла в заботы о дочери, а он в это время искал себя, начал концертировать; в общем, существовали мирно, но при этом «параллельно», как две прямые. Рядом, но не пересекаясь.

А потом появилась Ирина. Решительная, деловая… Если бы не ее решительность и умение настоять на своем, он бы, возможно, так и не решился уйти. Но Ирина заявила, что если он сам не сообщит жене о разрыве, это придется сделать ей.

«Дорогой, твоей жене надо рассказать правду о нас! Ну что значит „тяжело“? Представь себя хирургом, который должен отсечь больной орган, чтобы помочь человеку, избавить его от боли. Неужели долгая ноющая боль лучше?»

Хирургом Ирина оказалась еще тем, это он потом понял. Она и ему по ходу дела с удовольствием бы ампутировала все, включая жизненно важные органы. Но это понимание пришло позже, а тогда он настолько подпал под ее влияние, что почти поверил: да, жить без этой женщины не может, и единственное честное решение — оставить ту, другую.

Дымов долго не мог на это решиться. Когда же он все-таки сообщил Еве о своем романе, было ощущение, что он ударил собаку или ребенка.

Ева ничего не ответила, промолчала, но во взгляде читалось: «Сволочь ты, Вадим…»

Лере тогда было десять лет.

…Он смотрел на нее и не верил глазам: неужели эта красавица — его Лера? Как это странно, однако. Была девочка, с хвостиками и ямочками на щеках. Она всегда просила его о чем-то — почитать книжку или сходить в зоопарк… А он так уставал — гастроли, концерты, — что на зоопарки и детские книжки уже не оставалось сил. Временами накатывало чувство вины, от которого он пытался избавиться, задаривая девочку бесчисленными мягкими игрушками и дорогими нарядами.

После женитьбы на Ирине он, конечно, встречался с дочерью, но их общение носило довольно стихийный характер. Теперь вместо мягких игрушек он дарил телефоны и украшения.

А после переезда за границу формой связи с дочерью стали денежные переводы и редкие телефонные звонки. Нет, он предлагал Еве отправить дочь жить к нему, но та была против, и как-то все не случалось.

В общем, он смотрел на взрослую красивую девицу и думал про себя: «Дочь ты прошляпил, Дымов». Девочка выросла, а он не успел заметить, когда это произошло. И ты ей теперь, незадачливый папаша, на фиг не нужен.

…Смущенно и виновато он пригласил ее пройти на кухню.

Дочь удивленно взглянула на него:

— А что, ты не один?

Будь проклят этот водевиль, обреченно вздохнул Дымов и пообещал «все объяснить».

Лера холодно попросила извинить ее за то, что не смогла предупредить о приходе. Он махнул рукой: да что ты, все хорошо, я очень рад видеть тебя при любых обстоятельствах. Интересно, это прозвучало как явно фальшиво и вымученно?

Усадив Леру в кресло на кухне, он вымученно стал задавать какие-то общие вопросы, в том числе о Еве. В ответ Лера усмехнулась, всем видом дав понять, что не особенно верит его интересу. Впрочем, на вопрос о матери ответила, и довольно развернуто.

Рассказала, что Ева ревностно следит за его выступлениями, слушает записи и по-прежнему фанатеет от его таланта…

Дымов нахмурился: ему не нравилась ее ирония. Впрочем, он промолчал.

— Так что ты хочешь объяснить? У тебя гости? — Лера вложила в улыбку убийственную порцию сарказма.

Он замялся.

— Может, мне лучше уйти?

— Ну что ты!

Какая идиотская ситуация!

Ну, конечно, Ирина никогда не отличалась деликатностью. Не стала ждать в гостиной и пришла разведать обстановку.

Заглянула на кухню:

— Вадим, кто пришел? Ой! Здрасьте!

Ирина оглядела Леру. По всей видимости, не узнала. Еще бы, девочка так изменилась!

— Познакомишь нас?

— А мы знакомы! — отчеканила Лера. — По крайней мере, я с вами точно. Мы же почти родственницы!

До Ирины дошло довольно быстро.

— А-а-а, вот оно что! Надо же, ты так выросла… Стала совсем большая.

Лера невозмутимо пожала плечами:

— С детьми это иногда случается!

— Идемте в комнату, — сказал Дымов, — чего здесь сидеть.

* * *

— Познакомьтесь, это моя дочь, Лера.

Тамира с Лерой кивнули друг другу. Дымов невольно залюбовался — как обе хороши.

— Кстати, это жена твоего отца! — мстительно ввернула Ирина.

И без того большие глаза Леры сделались огромными.

Тамира усмехнулась:

— Тетенька шутит, не обращай внимания!

— А что здесь вообще происходит? — спросила Лера.

— Это долгая история! — вздохнул Дымов.

— А я, в принципе, никуда не спешу, — с каким-то вызовом ответила Лера и в подтверждение уселась на диван, нога на ногу: мол, я-то у себя дома, а вы как хотите.

…Дымов постарался кратко изложить дочери события вечера, опустив за ненадобностью второстепенных персонажей: Кабановых, Илюшу и Бэтмана Митрича. Рассказывая, Дымов невольно морщился — уж больно пошло и неправдоподобно все это звучало: «Захожу — а тут незнакомая девушка, а потом приехала Ирина…»

Реакция Леры была своеобразной. Выслушав отца, она расхохоталась самым обидным образом, да еще и заявила, что лично для нее в этой истории нет ничего удивительного.

Присутствующие несколько удивились и попросили разъяснений. Лера не преминула их выдать.

— То, что твоя бывшая жена — исключительно предприимчивая тетенька, было сразу видно невооруженным глазом. У нее ж табло во лбу светится, а в нем — счетчик для подсчета бабла!

Свою фразу Лера произнесла, чеканя слова, намеренно подчеркивая презрение.

— Сопля зеленая! — вспыхнула Ирина. — Да как ты смеешь? Вот дрянь выросла!

Лера кивнула:

— И слава богу! Не в мать пошла, которую вы съели и даже не подавились!

— Что она мелет? — возмутилась Ирина. — Кого это я ела?

— Да всех, — отрезала Лера, уверенно держась избранного тона. — Вы, гражданка, как самка паука, — откусываете головы всем, кого встречаете на своем пути.

Кажется, даже Дымов удивился и взглянул на дочь с укором, дескать, это уже перебор. А вот Тамира сразу почувствовала к Лере симпатию, улыбнулась широко и приветливо. Молодец девушка, все правильно понимаешь!

— Я, конечно, знаю, что ты на меня обижена, деточка, но понимаешь ли, у взрослых так иногда бывает: мужчина влюбляется, уходит из семьи и создает новую. Это нормально, вырастешь — поймешь! — ядовито сказала Ирина.

Лера не задержалась с ответом:

— А вы знаете, Ирина Ивановна, у вас с годами характер вышел на лицо. Лицо у вас, извините, совсем не доброе, к тому же застывшее. Какая-то вы словно перекачанная. Наверное, на ботоксе сидите?

Ирина сморщилась: вот мерзавка!

— Ничего, придет время — и ты сядешь! Как говорится, все мы там будем.

Лера насмешливо рассмеялась.

— Ну не злитесь, что вы такая злая на нашу семью? Отцу моему никак не можете простить… Помню-помню, как вы на всех углах его славили, кричали, что он бросил вас, обобрал до нитки!

— Что ты можешь помнить, фря малолетняя? — не выдержала Ирина.

Вместо ответа Лера язвительно заметила:

— А ведь, в сущности, изначально было ясно, что он сбежит от вас!

Ирина метнула в Леру взгляд, тяжелый, как дротик.

— Да ладно вам, тетя, зубами скрипеть, — Лера мастерски отразила удар. — Вы как думали, на чужой беде счастье построить? Так не бывает! Пришло время, и вас списали в архив. И будьте благодарны за то, что с вами еще обошлись нормально, по-человечески, в смысле не крохоборились. Знаем-знаем, как вы папашу обчистили! Повезло мужику, что он не простой мужик, а с мировой известностью, и смог быстро приподняться, а был бы каким-нибудь инженером, всю жизнь бы расхлебывал последствия развода с такой стервой.

— Не хами, малыш, может, и сама пойдешь этой дорогой, — усмехнулась Ирина.

Лера кивнула, мол, очень может быть.

Ирина взглянула на часы.

— О! «На часах у нас двенадцать без пяти!» Ну что ж, надо найти другую компанию для встречи Нового года. Ах, не останавливайте меня, я все равно не останусь!

Она делано рассмеялась.

— В общем, счастливо оставаться. Все проблемы теперь решайте друг с другом!

Ирина выразительно посмотрела на Тамиру:

— Про деньги забудь, мне нужнее!

Тамира даже не повернулась.

Ирина подошла к Дымову и серьезно сказала, указывая на Тамиру:

— Дымов, даже не вздумай. С этой девицей точно пропадешь! Тебе нужна не такая женщина!

— Я как-нибудь сам разберусь, дорогая! — усмехнулся он.

Лере на прощание Ирина бросила:

— До свидания, прелестное дитя! Уверяю, ты еще меня заткнешь за пояс!

…Дымов вышел проводить бывшую жену в коридор.

Ирина гордо надела шубу, взяла в руки сумку и уже собиралась уйти, но на пороге вдруг задержалась. И словно смущаясь, сказала:

— Слушай, Вадим, а что, если нам все начать сначала?

Дымов вздрогнул и переспросил:

— Ты о чем?

Ирина пожала плечами:

— Ну, взрослые же люди, Вадик. Я о том, чтобы дать нам еще один шанс попробовать быть вместе.

— Ты что, серьезно?

— А что? Господи, почему у тебя такое выражение лица? Зачем же так волноваться? Тебе всего лишь предложили сойтись с бывшей женой!

Дымов вспыхнул:

— После всего, что было, после всего, что ты мне высказала, ты предлагаешь мне, как ты это называешь, «сойтись»? Да ведь ты ненавидишь меня, Ира!

— Ну и что? — усмехнулась она.

— Как это что? Как же жить без любви?

— А как другие живут? Ты думаешь, они любят друг друга? Тебе же не двадцать лет, Дымов! Я попробую стать другой. Налажу твой быт, стану твоим менеджером.

— Спасибо, у меня уже есть.

— Будешь думать только об искусстве! Все заботы я возьму на себя!

Оба замолчали. Наконец, Ирина нарушила тишину:

— Что ж, понятно. Мимо — так мимо. Кстати, хорошо, что у нас с тобой не случилось детей. Смотрю на твою дочь и радуюсь! Такая дрянь выросла, и ты ей абсолютно не нужен!

Дымов хотел было ответить, что у тебя и такой нет, поэтому бесишься и с юнцами в любовь играешь, но промолчал.

Ирина достала из сумки связку ключей.

— Держи! От твоей квартиры! Прощай, Вадик! С новым счастьем! И не забывай есть суп по утрам!

Глава 19

Пока Дымов провожал Ирину, барышни, предоставленные сами себе, пытались наладить общение.

Первой в разговор вступила Лера. Причем не слишком дружелюбно.

— Значит, получается, что ты эту квартиру сняла у Ирины, мать ее, Ивановны, не зная, что хозяин не давал разрешения на аренду?

— Получается, так.

— Ну, а теперь-то знаешь! Тем не менее, как я понимаю, уходить не собираешься?

Тамира улыбнулась:

— Знаешь, дело не в том, что я кому-то хочу что-либо доказать или остаюсь из принципа. Мне просто некуда идти. Только и всего.

— Сочувствую, — без особого, впрочем, сочувствия в голосе отозвалась Лера. — Но почему твои проблемы должен решать мой отец? Пользуешься тем, что он хороший человек и не может выкинуть тебя на улицу?

Тамира пожала плечами:

— Может быть. Ведь он действительно хороший человек. Я это уже поняла.

— Некрасивый расчет, — Лера строго покачала головой, — на жалость давишь. Или рассчитываешь, что он на тебя западет?

— Нет у меня никакого расчета, — Тамира потянулась за сигаретой, — отвали с такими вопросами. И вообще… Тебя кто-то уполномочил со мной вести эти беседы? Родитель вроде не просил.

— А он и не попросит! Он же интеллигентный, культурный человек, мужчина к тому же! Приходится мне за него.

— Тебе действительно нужно, чтобы я ушла? — спокойно спросила Тамира.

Если бы сейчас Лера сказала «да», она бы встала и ушла. Куда глаза глядят. Просто уже не осталось ни сил, ни желания сопротивляться.

Но странное дело, услышав вопрос, Лера, кажется, смутилась, задумалась, потом выдохнула:

— Да ладно, не в этом дело. Лично мне все равно, останешься ты или нет. Сами с отцом решайте.

— Спасибо, — улыбнулась Тамира.

— На здоровье! — отрезала Лера. — Дай сигаретку, что ли.

Несмотря на Лерины претензии, Тамира чувствовала к ней искреннюю симпатию — ершистая девчонка, с характером.

Сидя на диване рядом с Лерой, она ощущала знакомый запах дорогого коньяка (нюх у нее был натренирован, как у собаки). Тамира подмигнула Лере:

— «Курвуазье»?

Лера не смутилась и спокойно ответила:

— «Метакса».

— Помогает?

— Ну, в общем, да. Я же типичная питерская барышня — вялая, заторможенная — недостаток йода, что ли, сказывается. А примешь на душу и вроде пошустрее становишься!

Тамира радостно кивнула:

— Знаю-знаю! Сама балуюсь!

— Кстати, почему тебе некуда идти? Френд-то у тебя имеется? — без лишних церемоний спросила Лера.

— Уже нет.

— Любовь, что ли, прошла?

— Да не было там любви.

— Весь трабл в том, что любви вообще нет!

— В смысле?

— В том смысле, что люди сами себе насочиняли всякие «тьмы низких истин», весь этот геморрой в обертке «любви и высоких отношений»!

Тамира изумленно взглянула на Леру. Да-а. Ладно, когда тетушка-философиня, обремененная годами и тремя высшими образованиями, подвергает любовь сомнению, но красивая девочка в нежном возрасте! Да ей сам бог велел влюбляться и крутить романы.

Между тем Лера решила развить тему и выдала монолог, включивший в себя краткое жизнеописание своей бабушки, положившей жизнь на алтарь любви, и закончила его следующим резюме:

— Лично мне с этой любовью вообще надо быть осторожнее, у меня гены плохие! С моей бабкой в такое вляпаешься!

Тамира вздохнула: тяжелый случай…

— Может, тебе и надо вляпаться? Может, это твой путь, тот самый опыт «сын ошибок трудных», что делает нас самими собой?

— Ну, знаешь, иногда люди такой опыт получают… Что лучше бы без него…

Для пущей убедительности Лера привела печальный пример француженки («Вот тебе и любовь! Она ему поверила и побежала за ним на край света! А он поматросил и бросил»).

— А твоя мама?

— При чем здесь моя мама?

— Ну, она тоже считает, что любви нет?

Лера усмехнулась:

— Моя мама всю жизнь любит одного мужчину. И это чувство не сделало ее счастливой!

Какая занятная девочка, заинтересовалась Тамира, холодная, как Снежная королева. Но разве правильно быть такой снежной в восемнадцать лет?

— Моя мама — женщина системы «ради любимого готова на все!». При этом любимый — единственный и на всю жизнь, на меньшее не согласна! Кстати, имея подобный пример перед глазами, поневоле захочешь раз и навсегда исключить любовь из системы жизненных ценностей!

— И что тогда включить в эту самую систему вместо нее?

Лера пожала плечами:

— Карьеру. Самореализацию. Деньги, славу, независимость… Разве плохо?

— Неплохо. Только вот влюбишься и забудешь обо всем на свете. В том числе про карьеру, деньги и независимость.

— Понятно! Сейчас ты мне будешь промывать мозги, что «любовь нечаянно нагрянет» и чего-то там сразу станет. Это не моя история. Я привыкла анализировать свои чувства, сверяя жизненные планы с маршрутной картой.

— И что в маршрутной карте? Какова конечная цель?

— Как минимум стать известной актрисой. С приятным дополнением в виде банковского счета с энным количеством нулей и вип-пропуском в любые дыры мира.

— Ты очень смешная. Ты, наверное, думаешь, что все будет так, как ты хочешь? Ты все просчитала, наметила план. А жизнь — это стихия непредсказуемого… Что, если в тебя уже целятся из лука?

— Чего? — усмехнулась Лера. — Какого лука? И кто, купидоны, что ли?

— Возможно, и так. Или по-другому: любовь на тебя набросится, «как сумасшедший с бритвою в руке»? И ты пройдешь свой путь, прекрасный и трагический?

— По всему видно, ты много путей-дорог исходила! — не удержалась от колкости Лера.

Тамира на провокацию не поддалась и не ответила. Заметила печально:

— Я ведь и сама когда-то решила, что любовь — это мираж! Слишком много было ошибок, разочарований, но я просто ждала того, кого полюблю по-настоящему! И все случилось. Сумасшедшая, всепоглощающая страсть и нежность!

— Стесняюсь спросить, а чем все закончилось? — насмешливо спросила Лера. — Вот если быстро пролистать книжку с твоей историей, что окажется на последней странице?

Тамира вздохнула.

— Если честно, на последней странице было много слез, боли и отчаяния.

— Ну вот видишь! — даже обрадовалась Лера. — Еще одно доказательство в пользу моей теории.

— Какой теории? Что можно и нужно жить, исключая чувства?

— Такой жертвы никто не требует. Не надо их совсем исключать. Просто включать мозги, хотя бы иногда.

— Надо же, ты даже философский домик построила над своими рассуждениями. Чтобы убедительней смотрелось, что ли? Только он у тебя непрочный получился, как у поросят из сказки. Из веточек да прутиков, того и гляди развалится! Вопрос лишь в силе и направлении ветра! Заштормит, обрушится стихия — и все. Ты не обижайся, но я тебе правду скажу: ты очень красивая, но какая-то неживая. Тебе надо тянуться к жизни…

— Ты о чем?

— О жизни. О том, что надо захотеть стать живой. А пока ты мертвая.

— И что для этого нужно?

— Может быть, страдать, — тихо сказала Тамира и после долгой паузы добавила: — Но ты не отчаивайся, просто ты спящая царевна, которая еще может проснуться от поцелуя. Очень даже может, если принц найдется.

— Ага, — усмехнулась Лера, — принц разбудит, а потом наиграется и бросит на фиг.

— Возможно, — кивнула Тамира, — это сплошь и рядом случается, но дело-то, как ты не понимаешь, не в этом! Главное, после этого ты будешь чувствовать! Сердце растревожится! И станет болеть!

— Ты, наверное, больная? — с сочувствием спросила Лера. — Тебя кто-то растревожил, и ты до сих пор не можешь успокоиться.

В гостиную вернулся Дымов.

Тамира отметила, что он расстроен. Заметила она и то, что Дымов, пожалуй, смущается в присутствии дочери. А та, напротив, взяла в разговоре с отцом нарочито уверенный тон.

* * *

Впрочем, разговора не получилось, хотя Дымов искренне старался быть любезным и внимательным. И чем больше старался, тем отчетливее понимал, что не удается, — в роли заботливого отца он неубедителен. Опоздал лет на десять, папаша.

Да и сама обстановка не располагала — присутствие постороннего человека тяготило и отца, и дочь. Впрочем, надо отдать Тамире должное, она быстро поняла это и вышла из комнаты под благовидным предлогом:

— Не выпить ли нам чаю? Сейчас приготовлю.

Пока Тамира занималась чаем, Дымов попробовал поговорить с дочерью и спросил ее о профессиональных успехах.

Лера сморщилась: какие успехи, будто не знаешь, как в наше время сложно пробиться!

— А в чем сложности? — поинтересовался Дымов.

— В том, что не имею надежной крыши и жирного спонсора, только и всего, — пожала плечами Лера.

Дымов удивился и почувствовал себя безнадежно отставшим от жизни.

— А разве талант не может компенсировать отсутствия вышеупомянутых факторов?

Лера взглянула на отца так, как будто он сморозил очевидную глупость.

— Это у тебя талант, па. А мне в сериалах сниматься.

Дымов не понял логики:

— А при чем здесь это?

— Очень даже при том. Сложно кем-то стать, если ты просто девочка с улицы. И вообще… Лучше бы помог мне взять яркий старт.

— Лера, да что же я могу?

— Па, вот ты как раз можешь. Было бы желание. Один звонок — и к твоей дочери отнесутся, по крайней мере, с чуть большим вниманием, чем к другим. Кроме того, если не ошибаюсь продюсер К. — твой давний приятель?

Дымов пожал плечами:

— Да, со Стасом мы знакомы, кажется, лет сто.

— И почему бы тебе в таком случае не попросить его составить протекцию единственной дочери?

— Но он не занимается кино в принципе. Его тема — музыкальные проекты!

— Ерунда! У него наверняка куча знакомых в кинокругах, позвонил бы знакомому режиссеру — и все дела! Кстати, как раз сейчас я должна пройти кастинг в…

Прозвучало название проекта.

— Мне бы хотелось играть в этом фильме, папа.

— А что тебе мешает прийти на кастинг на общих основаниях и попытаться получить роль без протекции? В конце концов, есть верное, абсолютно беспроигрышное средство для достижения любой цели.

— Ну и какое?

— Просто стать самой лучшей в своем деле. Тогда ты станешь гарантированно востребована.

По кислому выражению лица дочери Дымов понял, что его сентенции не произвели на нее впечатления.

— Ладно, давай замнем эту тему! — усмехнулась Лера. — Не хочешь помогать — не помогай. Сама справлюсь!

Дымов попробовал было объяснить, что она все неправильно поняла и он, разумеется, готов помогать и поддерживать…

Лера оборвала его на полуслове.

— Все, па, проехали!

Дымов окончательно смутился и, чтобы поддержать разговор, поинтересовался, что интересует Леру помимо кино.

— Модельный бизнес! — честно ответила Лера. — Было бы неплохо в него втиснуться. Кстати, па, тут вот какая штука… Видишь ли, мне нужны деньги.

Дымов смущенно пробормотал, что, конечно, разумеется, он все устроит (черт побери, надо было ему самому завести этот разговор, не доводить до того, что бедная девочка вынуждена была сама поднять эту тему!), а потом спросил, просто от неловкости:

— А зачем, на что?

А Лера возьми да и скажи простодушно правду. Вот, дескать, собираюсь исправить промах природы. Сантиметров на десять, а если повезет, и на все пятнадцать. И рассказала про идею насчет увеличения роста и работы в модельном бизнесе.

— Подожди, так тебе эти деньги на что нужны? На то, чтобы ноги переломать?

Лера терпеливо объяснила, что смысл не в том, чтобы кости переломать, а в том, чтобы получить в итоге длинные, красивые ноги. Будет рост побольше — будет и больше шансов ухватить куш. На длинных ногах, наивный папа, легче бежать к цели, разве не так?

Но отец не внял голосу разума. Разнервничался, закричал, что не готов давать деньги «на ноги». На обучение вот пожалуйста, на путешествия, даже на наряды — с радостью, но на подобную «глупость и блажь» — увольте!

— Бред какой! Лера, о чем ты думаешь?

Последовал невозмутимый ответ:

— О будущем!

— А твоя мать знает?

На это Лера серьезно сказала, что только не надо приплетать сюда «бедную, замотанную мать!».

Дымов схватился за голову. Ему было решительно непонятно, как человек, находясь в здравом уме, может добровольно желать переломать себе ноги. И главное, ради чего?

В гостиную вошла Тамира с подносом. Поставила на столик чашки с чаем, присела на диван рядом с Лерой.

— Лера, я не пойму, ты хочешь быть актрисой?

Дымову было не до чая.

— Ну, — снисходительно кивнула Лера.

— При чем же здесь ноги?

— Хорошие ноги еще никому не помешали!

— Господи, ну кому какое дело до того, какие ноги были у Сары Бернар или, скажем, Комиссаржевской? Просто они были актрисы божьей милостью — и всё!

— Между прочим, актерство вообще от лукавого, — усмехнулась Лера, — а божья милость тут совсем ни при чем.

И, ткнув пальцев в Тамиру, с чувством добавила:

— Не всем же так везет, как этой! Ей феи в масть кинули, такая дылда!

Тамира пожала плечами:

— Ну, с ростом повезло. Хотя не сказала бы, что это сделало меня счастливой.

— А про счастье никто и не говорит! — Лера затянулась сигаретой. — И потом, с тобой вообще другая история! Ты, как я поняла, просто попала в ловушку всяких глупых эмоций, проморгала лучшие годы, не воспользовавшись бонусами от природы. А могла бы…

Тамира промолчала.

Дымов с отчаянием воскликнул:

— Лера, подумай хотя бы о будущем!

— Именно о нем я и думаю!

— Потом эти переломанные кости будут болеть, кому ты будешь нужна лет в сорок с больными ногами?

— Я и так в сорок лет буду никому не нужна, — хихикнула Лера, отпив чай, — хоть с какими ногами. Пример — твои бывшие жены!

Дымов едва не застонал: ему стало беспощадно ясно, как он виноват перед дочерью.

— И вообще, па, чего ты беспокоишься? Надо же, тебя столько лет не было, и вдруг ты приезжаешь и начинаешь беспокоиться? Не надо. Лучше пей чай!

* * *

«А рыжая клевая, — подумала Лера, — очень даже ничего девка. Надо же, с такой товарной внешностью еще про высокие чувства рассуждает и, кажется, вполне искренне. Во папаша девушку нарыл — чистый клад!

Понятно, месяца не пройдет, как она станет моей мачехой. Выходит, я опять пролетела с наследством; ничего не поделаешь, придется зарабатывать самостоятельно. Таким образом, вопрос, спать или не спать с Т., решился сам собой. И не надо ля-ля про времена и нравы, ничего не поделаешь. Раз по чесноку не получается, придется решать проблемы иным способом.

Кстати, пора бы сматываться. Папаша на рыжую смотрит, как на шашлык из баранины. Взрослая дочь с кучей претензий ему сейчас явно некстати.

Не будь эгоисткой, Лера, отвали и дай отцу возможность устроить личную жизнь. Тем более что рыжая, стоит признать — очень выигрышный вариант личной жизни. Всяко лучше, чем тетя Ира. Короче, сейчас уйду, и пусть им будет счастье. Черт побери, выросла я, что ли, раз начинаю так думать? Надо же, стала заботиться о других… Вообще, с этим надо быть поосторожнее, не ровен час стану, как бабка. Долю разумного эгоизма все же надо оставить и в себе культивировать.

А с деньгами, хрен с ними, сама достану. Буду любить папашу бескорыстно. Ну что, пора прощаться. Надо попрощаться как можно более убедительно. Актриса ты или…»

— Пап, мне пора! Меня ждут!

Вроде ничего, получилось.

Ой, надо же, уговаривать начали оба. Батюшка, кажется, искренне опечалился, начал уверять, что мечтает встретить Новый год с дочерью…

И рыжая вставила свои пять копеек:

— Ну куда ты, до Нового года — двадцать минут! Все равно никуда не успеешь, а встречать Новый год на улице грустно.

— Ладно вам, — остановила их Лера, — не переживайте. Нам всем будет лучше, если я уйду (все-таки не удержалась, вставила шпильку). Правда, заметив вытянувшееся лицо отца, тут же смягчилась:

— Пап, мне правда надо идти. Меня ждут!

— Он? — догадался Дымов и просиял.

— Ага, — усмехнулась Лера. — Он.

— Тогда совсем другое дело! Давай встретимся на днях и ты нас познакомишь?

— Договорились!

Дымов неловко обнял дочь. В прощальном поцелуе сквозила неподдельная нежность.

Неловкая попытка сунуть дочери внушительную пачку купюр была пресечена ее решительным «Не надо».

— Лера, ты прости меня…

— Все нормально, па… Все нормально.

— Ты мне очень нужна.

— Я знаю. И ты мне.

…Она спускалась по лестнице в парадном, когда от стены вдруг отделилась чья-то тень. Настолько бесшумно, что Лера вздрогнула.

— Какого черта?

Тень беззлобно ответила мужским голосом:

— Чего сразу его поминать?

В тусклом освещении парадного перед Лерой возникло нечто черное и кожаное, с крыльями.

— Мама, — тихо сказала Лера и начала оседать по стене.

— Спокойно, без паники, — отозвалось существо. — Вы, может, подумали, что я инфернальная сущность?

— Папа, — вместо ответа позвала Лера дрожащим голосом.

— Да никакая я не сущность. Я просто тут живу. На третьем этаже. Коммунальная квартира, звонить три раза. Чего вы испугались?

Лера, как загипнотизированная, смотрела на шлем, венчавший голову существа не то антеннами, не то рогами.

— Вот молодежь впечатлительная пошла! Может, думаете, я вас съем? Ам!

Сущность с чувством щелкнула зубами.

Лера застонала.

— Ладно, будет вам! Говорю же, я тутошний жилец. Митрич.

Лера беззвучно показала пальцем на его крылья.

— А, это… Новогодний костюм. Маскарад, — подмигнул Митрич.

— А чего вы тут притаились? Людей пугаете! — разозлилась Лера.

— Как говорится, и в мыслях не было, милая барышня, кого-то пугать. Курил, никого не трогал, наблюдал ход небесных светил. Неужели я вас действительно напугал?

Лера поднялась с пола.

— Конечно, напугали! Появились неожиданно, как черт из табакерки!

— Неожиданно! Ёк-макалёк! — хмыкнул Митрич. — Мало ли неожиданностей на свете! Жизнь из них и состоит! Молодая вы еще. И, наверное, думаете, что все про себя знаете?

— Ну, — осмелилась предположить Лера, — по всей видимости, больше, чем кто-либо другой.

Митрич даже засмеялся от такой очевидной нелепости:

— Не скажите, не скажите. Впрочем, молодости свойственны подобные иллюзии. Звезды! Вот кто знает обо всем куда лучше нас! Дайте-ка мне вашу руку, быстро!

Секунду поколебавшись, Лера протянула ладонь.

Незнакомец прямо-таки впился в нее глазами, а выпустив, печально покачал головой.

Лера опять испугалась:

— Что там?

— Ну, как вам сказать…

— Говорите, как есть!

— У вас, барышня, звезды встали довольно странным образом. Ммм… Время у вас сейчас судьбоносное. Вы прямо, как Илья Муромец, на перепутье у судьбы: направо пойдешь — смерть найдешь, налево — коня потеряешь, но в твоем случае не коня… А, неважно.

— Что за хрень такая? — искренне изумилась Лера. — Что это вообще значит?

— Более ничего сказать не могу, — вздохнул человек в шлеме.

— А куда идти-то?

— Сама решай. Все пути перед тобой открыты!

Лера хмыкнула:

— Ну, бывайте!

— Смотри, сделай правильный выбор! — прокричал вдогонку странный «жилец с третьего этажа, звонить три раза».

…Она вышла из парадного. Ну и куда идти: направо или налево, а может, назад, вернуться к отцу? Нет, это точно не вариант.

В результате она пошла к своей машине.

Глава 20

После того как Лера ушла, Дымов и Тамира долго молчали.

Молчание нарушил Дымов. Он горестно вздохнул и сказал:

— Как-то тяжело на душе. Дочь выросла, стала взрослой женщиной. Но ведь что-то не так. Я не могу избавиться от ощущения, что с ней что-то не так. И в этом — моя вина.

— Вы о чем? Мне кажется, с ней все в порядке.

— В порядке? Не знаю. Такое ощущение, что у нее вместо души — черная дыра, а ее циничные рассуждения просто приводят в ступор. Я уж не говорю про странную систему жизненных ценностей!

Тамира улыбнулась:

— Вадим, вы не расстраивайтесь, я ее разгадала. Все это рисовка, не более! На самом деле она обычная добрая девочка, мечтает о любви, просто боится кому-то довериться. Вот увидите, все будет хорошо! Ну, в том смысле, что у нее все еще будет очень плохо. И настрадается, и соплей на кулак намотает, и станет нормальной женщиной.

— Вы меня успокоили, — рассмеялся Дымов.

…Он вышел на балкон, вдохнул ночной, свежий воздух. На прекрасный странный город опустилась новогодняя ночь, и на небе появились звезды. Черт побери, ведь это его город! Город детства, юности… И Родина для него — именно этот город.

Дымову захотелось плюнуть на плотный гастрольный график, сдать обратный билет и задержаться в Петербурге до весны. Увидеть, как в парках появится листва, потеряться в любимом Павловске в теплый весенний день, назначить кому-нибудь свидание в Летнем саду… Например, этой прекрасной загадочной Тамире, так неожиданно, смело, без всякого разрешения, вторгшейся в его жизнь.

Он посмотрел внутрь через оконное стекло — и взглянул, словно со стороны, на картины на стенах, белый рояль, красивую рыжеволосую девушку, которая о чем-то мечтала… Ему вдруг показалось, что все это он уже когда-то видел. Может быть, во сне? В той своей прошлой, петербургской жизни? Вспомнив о снах, Дымов невольно посмотрел на темные окна слева от балкона, где предположительно жил безумный Митрич. Какие сны снятся ему, какие новые образы примеряет безумец? Какие желания загадывает в канун Нового года? Новый год! Дымов взглянул на часы и охнул! Без пяти двенадцать!

Он вернулся в комнату. Сел на диван рядом с Тамирой.

— Ну, вот, слава богу, все ушли. Кошмар закончился. Кстати, до полуночи остается несколько минут! С Новым годом, Тамира!

— С Новым годом! — отозвалась она.

— Хотите шампанского? — он кивнул на забытую Ритой бутылку.

Тамира покачала головой.

— Включите телевизор.

Зажегся экран, и появились куранты, которые озвучили переход в новое время.

— С новым счастьем! — улыбнулся Дымов.

Девушка коснулась рукой сиреневого шара на еловой ветви.

— Знаете, этот шарик — моя единственная собственность. Все, что осталось от дома и тех счастливых новогодних праздников. Кстати, вы любите Новый год?

Он покачал головой.

— А вы?

— Я как раз очень люблю. От этого просто ненавижу…

— Почему?

— Потому, что он никогда не оправдывает моих ожиданий.

…Уехать — вот решение всех проблем, подумала она. Все кончено. Утром отправиться на вокзал, взять билет и уехать отсюда. Куда? Да так ли важно? Хотя так хочется снега… Она вспомнила маленький северный город, в котором родилась. Там было место, куда она любила прибегать, — обрыв и огромная пропасть — она вставала на краю обрыва, раскинув руки, и раскачивалась, слушая ветер.

Вернуться туда, стоять на краю и ни о чем не думать, заморозить страхи и грусть… А потом упасть лицом в снег и заснуть. Вокруг все такое белое, красивое, слепящее от снега и солнца, а она спит…

От размышлений Тамиру отвлек Дымов. Спросил, чего бы она хотела в подарок. Тамира улыбнулась и промолчала. Сказать, что она хочет снега и смерти? Разве он поймет? Поэтому она ушла от вопроса, спросив о том же самом его.

Дымов рассмеялся и ответил, что хотел бы сыграть в новогоднем концерте в Вене. В зале радость и праздник, люди улыбаются… И вдруг он явственно увидел сцену, Венский зал и Тамиру среди зрителей. Она в красивом вечернем платье сидела в зале, и он играл для нее. Как будто бы он заглянул в будущее.

— Вадим, я хочу поблагодарить вас!

Она коснулась его щеки.

— Вы мой рыцарь! Спасли меня от разгневанной фурии!

— Пустяк! — рассмеялся он.

— Подумать только, как замечательно вы разыграли этот спектакль!

— Ну а что прикажете, смотреть на то, как вы, такая нежная и тонкая, попадете в лапы Риты Кабановой?

— А поделом! — усмехнулась Тамира. — Кстати, если честно, мне понравилось ощущать себя в роли вашей жены! Я подумала, что из нас бы вышла красивая пара! Вы не находите?

Дымов поперхнулся и с недоверием уставился на девушку. Как это прикажете понимать? Он даже встревожился.

Он всегда опасался, что женщины рассматривают его в качестве выгодной добычи — все-таки известный музыкант, слава, деньги… И если Дымов чувствовал, что барышня имеет на него виды, он тут же пугался и «делал ноги». Но с Тамирой все непонятно — она необычная девушка. Красивая, слишком красивая, но на профессиональную соблазнительницу ничуть не похожа.

— Устали?

— Да, — вздохнул Дымов. — Признаться, устал! Ну и денек выдался! Нежданно-негаданно на меня обрушился какой-то пошлый водевиль. Бывшие жены, любовники со своими женами! В общем, как говорил мой любимый писатель: «Метались малиновые тени мелодрам»! Все такое малиновое, вот как ваше платье, — он кивнул на платье Тамиры, — что просто жуть!

Девушка вздохнула:

— Водевиль, мелодрама… Представляете, а у меня всегда так!

— Кошмар! — искренне ужаснулся Дымов.

— Да… Страсти, страдания, — усмехнулась она. — Вот я поставила на окно свечу — и сколько людей потянулось на огонек!

Тамира достала сигареты.

— Понимаете, Вадим, моя трагедия в том, что я совсем из другого времени!

— А я знаю, — обрадовался Дымов, — вы барышня Серебряного века! Ну, конечно: манерность, изящество, тонкая красота, шрам на запястье! А главное, в вашем лице есть какая-то драма! Сейчас в женских лицах этого нет. А у тех женщин было. Я иногда встречаю такие лица в Европе, но столь редко, что всегда готов влюбиться в такую женщину, потому что это чудо, редкость необыкновенная!

Тамира рассмеялась. Вадим с удовольствием отметил, что смех ее звучал красиво и сложно, не какое-то бессмысленное ржание.

Но смех внезапно оборвался. Тамира нахмурилась.

— Что с вами? Отчего вы так погрустнели?

— А чему мне радоваться? Вся жизнь полетела к чертям. Ни квартиры, ни любовника. Вот пойду и прыгну с моста!

Заметив его вытянувшееся лицо, добавила:

— Не бойтесь, не прыгну! Хотя, может, и следовало бы! Нет человека — нет проблемы! Знаете, я всем только проблемы доставляю.

— Неужели ваш разрыв с Кабановым для вас так важен?

— Дело вовсе не в Кабанове. А в том, что… Хотите, чудный анекдот расскажу, почти про меня? Сидит мужик дома, слышит стук в дверь. Он спрашивает: «Кто там?» — «Смерть твоя». — «Ну и что?» — «Ну и все!» Чего вы не смеетесь? У вас что, нет чувства юмора?

Дымов нахмурился:

— Если молодая цветущая женщина рассказывает подобные анекдоты, это вовсе не смешно. Противоестественно как-то. И знаете, что я хочу сказать? Ведь этот Кабанов недостоин вас, вы унижаете себя им.

— Ну и что с того? — улыбнулась Тамира. — Ах, какой вы смешной! Я не приспособлена к жизни, понимаете? Мне надо от кого-нибудь зависеть. Я совсем не могу быть одна!

Она встала, подошла к окну. В стекле отразился ее красивый тонкий профиль.

— Знаете ли вы, Вадим, как жутко ночью одной? В этом городе страшно жить. Я здесь задыхаюсь без солнца. А солнца почти не бывает. Дождь, морок и страх. Лучше с Кабановым, чем одной.

— Думаю, я могу это понять, — кивнул Дымов. — Что же вы теперь будете делать?

Тамира повернулась к нему и серьезно сказала:

— Искать кого-нибудь, к кому можно прислониться!

— А я не подхожу? — усмехнулся Дымов.

— Вы слишком хороший! Вы не для меня. Мне не везет в личной жизни, потому что я дура! Мне, как в том анекдоте, все упыри кажутся летчиками! А потом они меня или продают в карты, или покупают, как Кабанов. И мне хочется броситься с моста или, скажем, сигануть с крыши… Такой соблазн, знаете ли… Ну и ладно, черт с ним!

Она беспечно махнула рукой и вдруг призналась:

— Знаете, я ужасно хочу есть. Так проголодалась!

Дымов расхохотался:

— Признаться, я тоже! Последний раз ел в самолете, сто лет тому назад! Подумать только, на что мы потратили вечер? Выяснение отношений, ужасные визгливые бабы… Господи, какой я был дурак! Зачем я с самого начала затеял весь этот сыр-бор? Предложил бы прекрасной незнакомке поужинать вместе и сэкономил бы кучу времени и нервов! Короче, Тамира, давайте готовить ужин?

Она вздохнула:

— Увы! У меня и продуктов-то нет! Даже не знаю, что делать.

— Может, ресторан? — подмигнул Дымов. — Отметим праздник?

Тамира представила, какой кошмар в эту ночь происходит в ресторанах, и покачала головой.

— А если заказать что-нибудь прямо сюда?

Она пролистала глянцевый журнал.

— Вот, доставка еды на дом!

По указанному номеру выяснилось, что заказать можно только пиццу и какие-то салаты. Тамира сделала заказ, который пообещали доставить через сорок минут.

Дымов почувствовал, как его наполняет радость. Ему постоянно хотелось улыбаться и говорить Тамире что-нибудь приятное.

— Знаете, мне все больше нравятся ваши картины! Я бы хотел, чтобы они всегда висели здесь! И этот ваш котописец — совершенно замечательный художник!

— Представляете, Уэйн потом сошел с ума, — вздохнула Тамира. — Мне, впрочем, иногда кажется, что честному человеку в дурдоме самое место!

— Ну, зачем же так? — усмехнулся Дымов. — Ах, Тамира, какая вы глупенькая! Вас надо спасать от себя самой. У вас прямо-таки страсть к саморазрушению.

— Да. Мне часто хочется все сломать, разрушить, а потом себя убить. Верите?

Широко распахнутые голубые глаза и манерные протяжные интонации, которые, хоть и излишне наигранны и театральны, отчаянно сексуальны и сводят его с ума.

— Очень даже верю!

— Особенно такие мысли приходят при растущей Луне! Понимаете, Вадим, полная Луна необычайно сильно влияет на людей! Между прочим, скоро полнолуние!

— То-то я смотрю, в моей жизни происходят невероятные события, — попробовал пошутить Дымов.

Тамира строго взглянула на него:

— Не смейтесь! Это не смешно. Знаете, Дымов, когда я смотрю на Луну, то ясно вижу рытвины, котлованы и еще вижу, будто в самом центре Луны, посреди лунного кратера сидят лунные бабы и продают яблоки.

— Кому?

— Кому-нибудь.

— Довольно странная ассоциация.

Тамира повела головой, и ее роскошные волосы, как у рыжеволосой красавицы Боттичелли, рассыпались по плечам.

— А я сама довольно странная, не находите? — лукаво улыбнулась она.

И столько в этой улыбке было кокетства и прелести, что Дымов просто растаял.

— Да и день сегодня странный! Все-таки первое января, первый день года! Год кончился… Как вы его провели, Вадим?

Что ей рассказать? Про свои бесконечные перемещения по миру? Вечером концерт, цветы, овации, номер в дорогом отеле. Утром чемоданы, такси, аэропорт, самолет, в котором со всех сторон люди. Другая страна — его встречают, хорошая машина, дорогой отель, снова цветы, овации, потом опять чемоданы, поезд… Или многочасовой перелет, иные часовые пояса, времени не понимаешь, дико хочешь спать, обалдевший, сонный, или задержка рейса черт знает на сколько, аэропорт, люди…

Вот так он колесит по миру, а потом ненадолго возвращается домой. Хотя ощущения дома по большому счету и нет. Просто квартира в престижном месте, богато обставленная, но этого мало, чтобы считать ее домом. Черт его знает, может, дом, как таковой, создает именно женщина? Вот Тамира, наверное, справилась бы. И Дымов представил ее смех в комнатах, а на спинке кресла — ее невозможное малиновое платье. И картины с кошками на стенах… В таком доме они могли бы быть счастливы… О чем ты думаешь, старик? Что за романтические бредни приходят в твою голову? Вадим вспомнил поговорку, казавшуюся ему сильно похожей на правду: «Если мужчина не романтик в двадцать лет, значит, у него плохо с сердцем. Если он романтик в сорок лет, значит, у него плохо с головой». В двадцать лет у него явно было плохо с сердцем, а сейчас, видимо, плохо с головой.

— Было много гастролей, — наконец ответил Дымов. — Города, страны… Очередная версия пространства сменяла прежнюю так быстро, что я, знаете ли, и не успевал замечать. Ни одного свободного дня…

— Вам это нравится?

Он пожал плечами:

— Это моя жизнь… А вы? Ваш год?

— Много гуляла по городу. Пила коньяк. Летом садилась на катер и ездила по каналам. Все чего-то ждала… И вот, пожалуйста, — Новый год!

— Знаете, в детстве я всегда волновался в этот день, словно мне предстояло нечто очень важное. И сейчас, признаться, волнуюсь.

— Из-за концерта?

— Нет, — честно ответил Дымов и сам удивился ответу, — из-за вас.

* * *

Кабанов уныло плелся за женой. Рита шла гордо, не оборачиваясь, а вот Кабанов, как жена Лота, не выдержал и уже во дворе обернулся, посмотрел на Тамирины окна. В соляной столб Петр при этом не превратился, однако мысль о любовнице, которая осталась с этим шустрым музыкантишкой на ночь глядя, ядом разлилась внутри. Супруги поехали домой в разных машинах. Каждый в своей.

Дома они уселись на диван в роскошно обставленной гостиной. Диван был большим, угловым, и супруги почему-то расположились по разным углам, максимально отдалившись друг от друга.

Кабанов виновато сопел, избегая смотреть на Риту. А та сидела, как изваяние, нахмуренная и грозная, всем видом подчеркивая, что до такого ничтожества, как Кабанов, она и снисходить не желает.

Кабанов, тем не менее, не считал возможным встать и отправиться в спальню. Он понимал, что наказание презрением и молчанием входит в обязательную программу и придется вынести ее до конца. Именно так, в гнетущей тишине, они встретили Новый год. Кабанов лишь краем глаза отметил, что стрелки на настенных часах отметили полночь.

— Ну и кто ты после этого, Кабанов? — наконец нарушила тишину Рита и тут же сама нашла ответ на вопрос: — Урод недоделанный! И вообще неблагодарный!

Кабанов молчал. На душе у него отчаянно скребли кошки. Но странное дело: не из-за того, что ему предстоит долгое и мучительное объяснение с женой, а из-за того, что он оставил Тамиру в обществе пронырливого пианиста, который, как понял Кабанов, совсем не прочь приударить за девушкой. А что, если Тамира с этим самым пианистом о чем-нибудь договорятся?

— Ты кем был до меня?

К реальности Кабанова вернул гневный голос законной супруги. И Кабанов миролюбиво ответил:

— Ну кем был, человеком и был. Чего ты, Рита, вопросы странные задаешь?

— Человеком? — взвизгнула Рита. — Это называется человеком?

— А кем, по-твоему? — удивился Кабанов.

— Приматом! — отчеканила Рита.

— Чего? — не понял Кабанов, продолжая думать о мерзком пианисте, запавшем на прелести Тамиры.

— Обезьяной недоделанной, вот чего!

Подобное заявление отрезвило Кабанова.

— Можно подумать, ты, что ли, меня доделала?

— А можно подумать, нет? Это я тебя сделала! Я вложила в тебя деньги и душу!

— Ну, положим, про душу спорить не буду, а деньги при чем?

— При том! Без моих денег был бы ты сейчас, Петя, простым тупорылым охранником! Каких у меня десятки! И некоторые, заметь, еще и получше тебя будут!

— Например, Крюков? — усмехнулся Кабанов.

Вместо ответа Рита встала, прошла к бару и достала бутылку коньяка. Вернувшись в свой угол дивана, она лихо опрокинула полную рюмку, затем другую. Пить Рита любила и умела.

— С Новым годом, Кабанов! — с сарказмом произнесла она. — С Новым годом! С новым, мать твою, счастьем! Что ты, кстати, в Ирке нашел?

Кабанов ответил хитро, вопросом на вопрос:

— А ты в Крюкове?

— Да отвали ты с Крюковым! — возмутилась Рита. — Неправда все это! Клевета! Иркины наговоры!

Кабанов покачал головой, мол, не верю. Он и в самом деле как-то сразу принял на веру факт наличия некоего Крюкова в Ритиной жизни. Не то чтобы его это особенно уязвило, но все же было неприятно и обидно. Однако тему развивать Петр не стал.

Опрокинув еще одну рюмку, Рита поделилась с мужем размышлениями:

— Ну ладно, Ирка тебе мозги запудрила, но ты-то ей на кой ляд сдался? Вот чего понять не могу!

Кабанов обиженно воззрился на супругу. Почему, собственно, она полагает, что как мужчина он не представляет никакого интереса?

— Между прочим, она всегда повторяла, что тебе недостает образования, интеллигентности и ума! — мстительно улыбаясь, сообщила Рита.

— Это ж как понимать?

— Да так и понимай! Что ты простой, как валенок!

Петр заерзал на белом кожаном диване. Да что же это, да как она смеет!

— Это в тебе, Рита, сейчас женская обида говорит! Сама знаешь, что я женщинам нравлюсь! И Ирка была не прочь, чтоб я за ней приударил!

Рита застыла с рюмкой в руках, уставившись на мужа.

— А насчет образования и всего прочего я тебе так скажу: не надо судить! — Кабанов рубанул в воздухе тяжелым кулаком. — Ты просто меня не ценишь и многого не знаешь!

— Да за что тебя ценить? И чего такого, интересно, я не знаю? — хмыкнула Рита.

— Я учился. Мне скоро степень дадут!

Рита залилась гомерическим смехом.

— Степень! Это ж каких наук?

— Исторических!

Рита хохотала и никак не могла остановиться.

— Да что смешного? — с отчаянием спросил Кабанов.

Рита повалилась на диван, не в силах с собой совладать.

— Не понимаю, что ты ржешь! — обиженно пробасил Кабанов. — Да, представь себе, я учился по ночам, как Конфуций!

Конфликтология говорит нам о том, что любой конфликт имеет свое циклическое развитие, фазы подъема и зоны спада. Казалось бы, конфликт между супругами Кабановыми уже начал затухать, однако вполне невинное упоминание Конфуция почему-то оскорбило Риту и заставило кривую супружеского конфликта с неожиданной силой взлететь вверх.

— Конфуций! Я тебе покажу Конфуция! — взъярилась Рита, резко перестав смеяться.

Она кинулась к стенке и принялась хватать стоявшие за стеклом части весьма недешевого сервиза и швырять их на пол, приговаривая:

— Вот тебе Конфуций! А вот тебе Ирка-сволочь!

Кабанов мрачно наблюдал, как супруга мастерски расправляется с посудой.

Когда летели тарелки, Рита кричала про Конфуция, а когда салатники и массивная супница — про Ирку-сволочь.

Через десять минут по батарее застучали соседи. Наверное, снизу.

Это еще больше подстегнуло Риту, и она принялась за чайный сервиз. Еще через десять минут с посудой было покончено. Последней Рита прикончила чашку Кабанова, большую, похожую скорее на ночной горшок, с надписью «Петр». Она бросила ее в Кабанова.

По батарее снова застучали, призывая к тишине.

Услышав наглый стук, Рита выскочила из комнаты. Вскоре она вернулась с изящным стальным ломиком и, кинувшись к батарее, принялась с остервенением бить по ней.

— Спать хотите, да? — кричала Рита. — Я вам устрою!

Кончилось все тем, что батарея, не выдержав ударов, лопнула и из нее хлынула вода.

— Рита, ты что, совсем чокнулась? — пробормотал Кабанов.

Вместо ответа Рита с ломом наперевес кинулась на мужа.

Он успел увернуться, перехватил руку жены, вырвал ломик и швырнул его прямо в зеркальное бюро. Раздался дикий грохот. А что было дальше, Петр не знал, потому что после броска он выскочил из комнаты, квартиры и бросился бежать, куда глаза глядят.

…Он бежал по темным улицам, словно уходил от несуществующей погони. А когда понял, что преследования нет, забрел в какой-то бар, где второпях осушил несколько стаканов водки. Кабанов надеялся, что спиртное как-то поможет унять щемящую боль внутри, до того ему незнакомую.

Новое странное чувство почему-то пугало Кабанова. Он никак не мог понять, что оно значит, хотя и догадывался, что связано оно с Тамирой.

Чувство было таким сильным, что даже водка не помогла от него избавиться. Поэтому Кабанов покинул бар и вновь побежал по улицам и кривым переулкам.

В нем бушевала ярость, усиленная алкоголем, но Кабанов не находил им лучшего выхода, как остервенело бить встречавшиеся на пути рекламные плакаты. Он крушил их с такой же яростью, как Рита батарею. И в очередном глухом переулке вдруг понял, что без Тамиры ему совсем ничего не надо. И даже ученая степень Оксфорда не имеет решительно никакой ценности, если об этом нельзя перед ней похвалиться. А как же Рита? А что Рита? Рита тут ни при чем! Он просто хочет быть счастливым, разве это запрещается? А потом Рита, она прочная и на земле стоит твердо, а Тамира… Как будто парит в воздухе. Ее надо крепко держать, чтобы она никуда с этой земли не улетела.

В общем, он должен о ней позаботиться. Вот сейчас он вернется на Грибоедова и скажет: «Тамира, теперь все пойдет по-другому! Отныне вместе!» В общем, что-нибудь в таком духе. А музыканта он с лестницы спустит… Или нет, гордо скажет ему: «Подавись своей жилплощадью! Я о своей женщине сам позабочусь!» Возьмет Тамиру за руку и уведет за собой. Куда-нибудь в отель. А потом они квартиру купят. И будут жить душа в душу. Она ему ребятишек нарожает красивых и, как она, с приветом.

Глава 21

Лера взглянула на часы: до Нового года оставалось десять минут.

Что там еще этот хмырь с рогами вещал? Смерть найдешь или чего-то там потеряешь? Предсказатели хреновы! Нажрался и пошел предсказывать. Знает она таких, один вон уже предсказал «награду за ожидание». Ну и где ее заслуженная награда? Зря она ему забашляла, да еще в валюте, получается, тот чудак ее обманул.

История случилась этим летом.

Она гуляла по городу, и ей захотелось зайти в Летний сад. На набережной, неподалеку от входа в сад стоял человек с картонкой в руках, на которой что-то было написано. Черт его знает, почему Лера остановилась и прочла: «Расскажу о жизни и творчестве писателя Александра Грина. Проведу экскурсию к дому, где жил великий писатель».

Вот что там было накарябано. От руки. На обычной картонке.

«Дичь какая-то! — подумала Лера, — наверняка очередной городской сумасшедший, какие в Питере из всех щелей лезут!»

И уже пошла себе дальше, но что-то вдруг прозвенело внутри. А может, стоит вернуться? Грин, «Алые паруса», «Бегущая по волнам»…

Она подошла и хмуро спросила:

— Ну и в чем смысл вашего предложения?

Человек улыбнулся и, заикаясь (он еще и заикается, е-мое!), ответил, что в Летнем саду он расскажет ей о творчестве писателя, а потом покажет дом, в котором тот жил.

— Это что же, далеко идти придется?

Лера даже обрадовалась, что нашелся повод отказаться.

Но человечек прямо картонкой замахал:

— Да ну что вы, дом рядом! В пяти минутах от сада…

Она обреченно вздохнула.

— Ясно! Ну, тогда пошли. Кстати, какова цена вопроса?

— Вы про деньги?

— Ну, в общем, да.

— Если дадите, сколько не жалко, я не откажусь.

…Рассказывал он увлеченно, почти не заикаясь. Леру вдруг ни с того ни с сего стало знобить. Странно, вроде вечер теплый, а пробирает натуральная дрожь. Впрочем, тут дело, кажется, не в погоде. Какого-то иного характера дрожь, нервная, что ли?

Нет, сначала она по-честному была настроена весьма скептически. Да и рассказывал добровольный экскурсовод не сказать что что-то особенное. Общеизвестные сведения — родился там-то, начал писать… Встретил даму сердца, звалась она…

Но довольно быстро Лера приумерила сарказм — уж очень искренне все это исполнялось. И голос у чудака срывался, и лихорадочный румянец играл на щеках…

Лера, кстати, отчего-то избегала смотреть на него, просто шла рядом, глядя перед собой — на деревья, цветы.

Возможно, потому, что он был некрасив и как-то даже литературно некрасив (слишком большие черные глаза, темные курчавые волосы, тщедушная фигура).

В общем, непонятно отчего, но только ее натурально начало колотить. А он все говорил, говорил… К моменту, когда чудак стал рассказывать о трагической жизни Грина в голодном Крыму в постреволюционные годы, Лера уже готова была разрыдаться.

Как же так: алые паруса, бегущая по волнам, волшебный порт Лисс — и вдруг ели ворон. Грин ловил ворон, чтобы накормить любимую женщину.

…Дом оказался действительно неподалеку. На Пестеля, в пяти минутах.

— Вот здесь они жили.

Она помолчала, потом спросила:

— Сколько я вам должна?

— Не знаю, — пожал незнакомец плечами. — Да и не в деньгах дело.

Лера усмехнулась:

— Вы прямо будто со страниц его романов.

Она достала сто долларов, которые всегда носила с собой в кошельке (мать сунула, мол, мало ли что). Он взял, даже не оценив достоинства купюры (видимо, действительно дело было не в этом), и пробормотал:

— Вы очень красивая! Похожи на актрису.

— Мне и положено на нее походить — в скором будущем я ею стану.

— Вы могли бы сыграть Ассоль! Знаете, он часто писал о женщинах демонического склада, женщинах-дьяволицах с красной помадой, а вот вы совсем не такая.

— Откуда вы знаете? Может, я как раз из этих… демонических женщин?

— Нет, — он упрямо покачал головой, — вы Ассоль, или Бегущая…

Глаза Леры зажглись недобрым огнем: «Ну да, как же, Ассоль! Ассоль, которая сказала бы Грею: да, я поеду с тобой, мой милый, если ты уничтожишь этот город!»

Он взял ее руку. Она думала — поцелует, но он не решился, просто крепко сжал.

И на прощание ни с того ни с сего сказал:

— Наградой за ожидание будет любовь!

Лера опешила.

— Это вы о чем?

— О вас!

— И долго мне ее ждать?

Он задумчиво посмотрел на нее (она поежилась — очень уж глаза большие) и огласил приговор:

— Нет, недолго! Вот увидите, в этом году вы встретите свою любовь.

Она усмехнулась:

— Ну, смотри, не обмани!

…Обманул! Год кончается, уже, в общем, кончился. Выходит, зря она дала сто долларов. Разве что до полуночи ей встретится «заслуженная награда».

* * *

Неожиданно послышалась мелодия. Что-то знакомое… Дымов улыбнулся, узнав — Энио Морриконе из кинофильма «Профессионал». Оказалось, звонил сотовый Тамиры. Увидев высветившийся номер, она усмехнулась:

— Представляете, Кабанов звонит!

— А я так и думал, что он не оставит вас в покое!

— Ну и что мне делать? Отвечать?

— Вы сомневаетесь, Тамира? Хотите вернуть Кабанова? — почему-то расстроился Дымов.

Она промолчала.

Телефон не умолкал. Тему из «Профессионала» прослушали уже в седьмой раз.

— Может, отключить? — предложил Дымов.

Тамира задумалась, потом решительно сказала:

— Лучше ответить! Чтобы у него не было никаких иллюзий!

Она взяла телефон в руки.

— Да, Кабанов, привет. Ага, давно не виделись. Что ты хочешь сказать? Как я дорога тебе? В самом деле? Недоразумение? Ну да, конечно… Все останется, как было? Придешь сейчас, чтобы забрать меня? Снимешь другую квартиру? Вот спасибо-то! Нет, Кабанов! Не придешь! Потому что меня здесь уже не будет! Куда я денусь? Улечу с Митричем на Альдебаран! Да, именно так и понимать! Прощай, Кабанов! Привет супруге!

Она захлопнула крышку телефона и выключила аппарат.

— Ну, вот теперь для Кабанова я недосягаема!

— И вы не вернетесь к нему?

— Нет!

«Она не вернется к Кабанову!» — обрадовался Дымов.

— Приходите завтра на мой концерт! Помните, вы говорили, что в финале подарите мне свою картину. Придете?

— Может быть, — улыбнулась Тамира. — Ах, Дымов, какой вы счастливый человек! Наверное, даже сами не знаете! Я вам так завидую!

— Почему вы думаете, что я счастливый?

— Ну, как же! Вы нашли себя в профессии! Реализовались!

Последнее слово она произнесла со значением.

— Мне кажется, я бы все отдала за то, чтобы угадать себя, раскрыться!

— У вас еще все впереди! Вы такая юная!

Тамира вздохнула. Как бы ей хотелось рассказать ему о своих страхах, излить душу, потому что с этим так сложно жить и почти невозможно справляться самой… Ведь ей так часто страшно. Особенно по ночам — она просыпается и понимает, что она еще не живет, а будто только готовится жить, готовится к жизни, в которой все будет по-настоящему. И любовь, и дело, дающее смысл… Можно и без дела, главное, чтобы была любовь… И если к талантливому человеку — то тем более собственное дело неважно. Она бы служила его таланту, и смысл был бы в этом.

Тамира задумчиво взглянула на Дымова. Да, она бы могла служить его таланту. Окрылять его своей любовью, всегда быть рядом, заботиться и стирать ему носки. Да, стирать носки — и это необходимо, чтобы Дымова ничто, даже носки, не отвлекали от служения. Ее проблема в том, что прежде она не встречала человека, соответствующего масштабу ее личности. В самом деле, о чем говорить: сначала взбалмошный мальчик, изломанный и нервный, потом Кабанов. А она ждала такого, как Дымов, его можно любить, не уязвив своей женской гордости…

Всего этого Тамира, конечно, вслух не произнесла, а лишь насмешливо заметила, что не всем с самореализацией везет так, как Дымову. В ответ Дымов с печальной улыбкой заметил, что это вряд ли вопрос везения, потому что ему пришлось много работать. И если ему и повезло, то только в том, что работа была ему в радость, потому что музыка — его мир и вся его жизнь.

— Вот я и говорю, что вы счастливец. У вас Дар. Вас бог поцеловал в темечко.

Дымов смутился и попробовал отшутиться:

— Какие вы серьезные слова говорите. Еще приму на веру, и тогда пиши пропало! Я, если честно, боюсь впасть в маразм и начать слишком серьезно к себе относиться, потому и стараюсь почаще хлопать себя по ушам, хотя иногда все же кажется, что есть опасность… Как в том анекдоте про одесского еврея. Играл он так себе, средненько, но любил при случае повторять: «С гениями беда. Вот Бах умер, Моцарт умер, Брамс умер. Я тоже что-то неважно себя чувствую…»

Тамира вздохнула:

— Смешно. А я просто живу, рисую кошек…

Дымов коснулся ее руки:

— Кошки — это прекрасно, замечательно! Ах, как прекрасно и оригинально, что вы рисуете именно кошек!

— А знаете, Вадим, — доверчиво, как-то по-детски, сказала Тамира, — я, может быть, когда-нибудь стану писателем! И напишу историю. Очаровательную и легкую, в которой новогодней ночью так долго шел снег и слышен был чей-то вздох: «Как странно все…» А наутро герой подарил героине белые хризантемы, невообразимо элегантные! Ах, как бы я любила эту историю!

Дымов улыбнулся:

— Значит, новогодняя ночь, и снег, и хризантемы? Полагаю, речь идет о любовной истории?

— Все лучшие истории на свете — любовные!

— А хотите, утром я принесу для вас хризантемы? — вдруг спросил Дымов.

Вместо ответа Тамира неожиданно сказала:

— Иногда мне кажется, что я знаю о любви все!

— Когда вы это говорите, я вам почти верю! — улыбнулся Дымов.

— Понимаю. Вы цепляетесь за это жалкое «почти», потому что если поверите совсем — влюбитесь в меня. Или еще хуже: полюбите, оставите в своей квартире и проживете со мной всю жизнь.

Дымов смутился.

— Не смущайтесь! Это шутка! Правда в каждой шутке есть только доля шутки… Но я не хищница! Уверяю вас! И я не пытаюсь завлечь вас в искусно расставленные сети!

— А жаль! — отшутился он.

— Мне просто нравится разговаривать с вами, понимаете? Поэтому я так откровенна! С Кабановым и поговорить не о чем! Сейчас скажу, как Митрич: «Бездуховность, ёк-макалёк»!

Оба покатились со смеху.

— С Кабановым у нас ничего общего! Он дарит мне платья, сумки, духи и, может быть, даже себя, а мне бы хотелось, чтобы мой возлюбленный подарил мне меня! Настоящую! Понимаете?

— Кажется, да!

— А потом, знаете, Дымов, говорят, что нужно избегать людей, которые лишают вас веры в себя. А Кабанов лишал меня веры в себя! Он постоянно подчеркивал, что без него я пропаду и что я слабая и бездарная и мои картины никому не нужны. И потому мне непременно нужно было порвать с ним.

— А хотите, Тамира, — тихо сказал Дымов, — я постараюсь подарить вам вас?

Тамира ничего не успела ответить, потому что их беседу прервал дверной звонок. На мгновение оба вздрогнули, потом с облегчением рассмеялись — ах да, это наверняка привезли заказ.

Дымов отправился открывать дверь.

— Доставка пиццы! — заученно и равнодушно объявил симпатичный черноволосый парень, разносчик пиццы в фирменном синем костюме.

— С Новым годом! А мы вас заждались! — весело объявил Дымов. Вадим находился в прекрасном настроении и чувствовал симпатию даже к этому незнакомому парню. Дымов подмигнул ему и зачем-то признался:

— Мы с девушкой очень проголодались!

Парень хмуро посмотрел на Дымова, не разделяя его радости, и угрюмо назвал сумму к оплате.

Дымов вдруг вспомнил, что наличных российских денег у него нет, он не успел обменять евро, и смутился: придется обратиться к Тамире.

— Минуту! Подождите, пожалуйста!

Разносчик остался ждать.

Тамира, выслушав просьбу Дымова, кивнула и вышла в коридор расплатиться. Однако, увидев разносчика, внезапно застыла с купюрой в руках. Парень почему-то тоже уставился на нее во все глаза.

Дымов стоял между ними и глупо улыбался. Он чувствовал, что происходит что-то не то, но, стеснялся спросить, что именно. Наконец черноволосый разносчик нарушил молчание и, ухмыляясь, спросил у Дымова:

— Тебе какую пиццу, урод?

Дымов машинально ответил:

— С сыром и ветчиной.

— Ну, держи! — сказал черноволосый и, раскрыв коробку, со всего маху залепил горячей пиццей Дымову в лицо.

От неожиданности Дымов закричал.

— Приятного аппетита! — с ухмылкой пожелал парень и мгновенно смотался.

Ни понять, ни предпринять что-либо Дымов не успел, а бежать за обидчиком с кетчупом на лице казалось Дымову не самой удачной идеей. Больше всего он боялся попасть в дурацкое положение, и вот на тебе — глупее не придумаешь! Он представил, как выглядит со стороны — нелепый, смешной человек с испачканной физиономией, — и ужаснулся.

Тамира бросилась к нему.

— Скорее идемте в ванную!

Он растерянно развел руками:

— Что же это за город такой? Город сумасшедших, больных людей!

— Простите меня, это я во всем виновата!

— При чем здесь вы? — насторожился Дымов.

— Понимаете, этот парень… Он… — Ну?

— Мой бывший любовник. Тот самый мальчик… Помните, о котором я рассказывала? Поверьте, я не знала, что он теперь работает в этой службе, я и представить не могла, что мы так нелепо встретимся. Вероятно, увидев нас вместе, он подумал бог знает что, приревновал, ну и…

— Боже мой! — схватился за голову Дымов. — Это какой-то ужас! Вы сеете вокруг кошмар и хаос!

— Я не специально…

Тамира заплакала.

Дымов поплелся в ванную. Тамира побежала за ним.

— Давайте я помогу!

— Оставьте, я сам в состоянии смыть эту гадость, — он раздраженно отвел ее руку.

— Простите меня! — лепетала Тамира.

— Сделайте одолжение, уйдите! Мне надо привести себя в порядок!

— Вот, можете надеть, — Тамира грустно указала на висящий в ванной белый махровый халат.

— Кабанова? — с отвращением спросил Дымов.

— Нет. Мой!

Она притворила за собой дверь.

…Приняв душ, немного поколебавшись, он все-таки облачился в белый халат. После чего вернулся в комнату. Тамира сидела на диване, потерянная, грустная. Она вновь попросила простить ее.

Дымов присел рядом.

— Надо же какое совпадение, кто бы мог подумать? Огромный город, и так нелепо встретились. Не думала, что так бывает!

— Конечно, не бывает, — хмыкнул Дымов. — Я имею в виду с нормальными людьми, а с вами, похоже, все бывает!

— До сих пор обижаетесь? Кстати, в этом халате вы очень красивый!

— Не подлизывайтесь! Ладно, переживу!

Поняв, что он не сердится, Тамира успокоилась. Даже рассмеялась:

— Знаете, а с пиццей на лице вы были ужасно смешной!

Он усмехнулся:

— С пиццей на лице кто хочешь будет смешным, дорогая! Шутки шутками, но печально, что мы остались без ужина!

— Кажется, в холодильнике есть фрукты! Она принесла большое блюдо с виноградом.

Зажгла свечи.

Дымов достал из саквояжа бутылку вина.

— Коллекционное. Вез старому приятелю. Вы, с вашей любовью к роскоши, должны оценить.

* * *

Лера остановила машину и вышла на набережную. Смешно, но это оказалось то же самое место, где она еще недавно говорила по телефону с Ильей. Шпиль Петропавловки плыл над городом. Снег валил густыми новогодними хлопьями. Вокруг ни души, только холодный равнодушный город.

Можно не стесняться и не сдерживать себя — заплакать, нет, даже разрыдаться с чувством, в голос…

Довольно нескладно вышло с этой встречей. Отец ее, конечно, любит, но, по большому счету, у него своя жизнь, и это, хотя и справедливо, безумно грустно. К тому же непонятно, что делать дальше. Как правильно угадать нужное направление? Кто ж его знает.

Запуталась ты, дорогуша.

А река, кстати, такая манящая, как бездна, и на дне ее решение всех проблем. Вот и хмырь с рогами говорил: «Направо пойдешь — смерть найдешь!» Неужели ей направо?

Нет, склонности к суицидам Лера никогда за собой не замечала, не стоит и начинать. И вообще нет у нее права решать проблемы столь радикально, хотя бы из-за Евы. Кстати, мать наверняка сейчас ждет ее звонка. И надо сделать над собой усилие, задержать дыхание, чтобы голос не дрожал, чтобы ничем не обнаружить отчаяния.

Лера позвонила домой. У нее хватило сил на нежные слова и на бодрый голос, и даже на заверения в том, что ей сейчас очень весело: «Собрались чудесные ребята, пьем шампанское! Что еще? А, ну еще поем песни! Ага, поем песни! Отец? Да, виделись! Ой, ну что ты, он был так рад! Спрашивал о тебе. Мы душевно поговорили… Нет, он был не один. У него были гости, какая-то семейная пара, старые приятели. Он передавал тебе привет и самые искренние поздравления! Мамочка, и я тебя поздравляю и желаю самого нового, самого лучшего, конечно, счастья!»

Уф… Справилась. Теперь можно повыть, как волк на луну. Хотя в чем смысл? Все это уже было. В ту новогоднюю ночь, когда хотелось блевать от алкоголя и тоски.

Сейчас с тобой нет Илюши и, значит, надо самой себя спасать. Слава богу, сегодня ты в лучшем положении — трезвая, и машина рядом, не замерзнешь. В машине тепло, можно хлебнуть коньяка и принять решение. Хотя, в принципе, вариантов немного. Собственно, только один — в Москву. Конечно, если еще не поздно.

Она набрала номер Т. и с ходу спросила, поздно или нет.

Т. тоже без экивоков, не вдаваясь в детали (хотя и пожурив слегка: «Чего так поздно спохватилась? Как я тебя теперь сюда доставлю, на ковре-самолете?»), сказал:

— Ладно, ты будешь дорогой девочкой, прямо сейчас езжай в аэропорт, я организую частный рейс. Через несколько часов окажешься в Москве. Жду! — и нажал отбой.

Да, утро Нового года она встретит в Москве. Не самый плохой вариант из возможных. Можно даже рассмотреть его как «награду за ожидание». А почему нет?

На Грэя Т., конечно, мало похож. С другой стороны, по нынешним временам — вполне принц. Мечта любой барышни. И повезут тебя к нему не в карете с кучером или, не дай бог, на троллейбусе, а на частном самолете. Чего тебе еще надо?

Т. можно назвать симпатичным.

А в их последнюю встречу, когда Лера уже совсем было решилась отдаться, Т. обнаружил в себе даже какую-то тонкую душевную организацию. Дело происходило осенним вечером, на роскошной даче. Классика жанра: ужин при свечах, изысканное вино, шелковые простыни, он, изо всех сил старающийся быть внимательным и нежным… Одним словом, идеальные условия созданы, успех запрограммирован — и вдруг стоп! Программа дала сбой.

Девушка поняла, что не может. Ну не может, хоть ты режь. Со стороны смотрелось, наверное, дико: забилась в угол кровати, накрылась простыней и смотрит, как овца на заклании. Другой бы, наверное, обиделся, а Т., на удивление, вошел в положение.

— Ну чего, первый раз в первый класс? Ты что, целка, что ли? Ломает? Да, я все понимаю.

Лера разревелась как-то по-детски. В жилетку Т., хотя он был по пояс голый.

Тот даже смутился:

— Ну, развела целую трагедию… Я вообще-то женских слез не люблю, чего ревешь? Тебя ж никто силой не берет. Не хочешь — и хрен с тобой. Дозреешь — скажешь.

— А ты будешь ждать?

— Может быть, — усмехнулся он. — Ладно, спи давай. Извини, я сегодня так вымотался…

Она проснулась рано утром. Т. еще спал. Странное ощущение — просыпаться в постели с абсолютно чужим мужиком. Дичь какая…

Она сбежала, как будто за ней гнались. Сразу поехала в аэропорт и улетела в Петербург.

Надеялась, что Т. позвонит в этот же день, но он не позвонил. Объявился только через неделю. Сказал, что Москва, чтобы там ни говорили, слезам верит, а сам он всегда рад поддержать молодую неопытную девушку. Так что ей, можно сказать, повезло.

Да и вообще, девственность, что ли, жалеть? Вот мать жалко. Ну, уедет она в Москву, а Ева здесь одна останется…

Лучше не думать об этом. В конце концов, самолеты летают несколько раз в день. Туда-сюда, туда-сюда… А у Т. даже есть частный. Так что все в порядке.

Лера села в машину и поехала на аэродром.

Глава 22

Из разбитой батареи текла вода, смешиваясь с разбитыми осколками сервиза и Ритиной жизни.

— Ушел, сбежал, подлый предатель! — подвывала Рита с отчаянием.

Господи, это ж надо было пройти путь в пятнадцать лет, дрессировать себя, как циркового пуделя, выдавливая по капле слабость и бабство, добиться каких-то результатов, чтобы в итоге получить все то же самое.

Пятнадцать лет спустя все то же — захлопнутая дверь и ощущение разбитой жизни. Пятнадцать лет назад от нее так же ушел мужчина, вернее сказать, сбежал, причем при схожих обстоятельствах. И как она могла снова в это вляпаться?

«Говорила ж тебе, Ритка, не верь им, ни за что не верь!» — оттуда-то из темноты зашептала мать, которой давно не было на свете.

Рита кивнула. Ага, вот и матушка с того света явилась, чтобы вновь произнести затертую до дыр от частого повторения фразу: «Верить мужикам, козлам этаким, никак нельзя!»

Первый раз Рита услышала материнский завет в десятилетнем возрасте, когда нашла мать в сарае с веревкой на шее.

Мамаша, не выдержав постоянных измен мужа, его беспробудного пьянства и связи с молоденькой соседкой, решила свести счеты с жизнью.

И пошла обманутая женщина, уважаемая доярка Клавдия в сарай, чтобы повеситься. А весу в ней было сто килограммов с гаком. Веревка, конечно, не выдержала и оборвалась.

Несчастная сидела на полу и ревела, вот, мол, даже повеситься толком не вышло. Тут Рита пришла.

— Мамочка, что случилось?

— Случилось, дочь, бабой родиться, вот так угораздило.

Тогда-то мать и поведала Рите всю женскую правду про подлую кобелиную сущность.

Ну, прорыдалась Клавдия, веревку отцепила и взялась за дело. Повеситься не получилось, так хоть мужа избить. Она его по всей деревне гоняла, а поймав, поколотила так, чтобы уж на соседок больше не заглядывался.

А дочери своей с тех пор все время внушала: будь сильной, Рита, не верь никаким чувствам и любовям! Мать и сама не верила и изо всех сил старалась внушить свои представления пяти дочерям.

За сестер Рита не скажет, однако за себя сможет: несмотря на все материнские внушения, она их на веру не приняла, предпочитая разобраться с этим на практике.

После школы Рита уехала из деревни и вскоре вышла замуж. Между прочим, по любви. Со своим первым мужем Гариком Рита прожила пять лет. Жили вроде хорошо. Бедно, но, в общем, складно.

Рита тогда как раз в ВОХРе работала, можно сказать, семью на себе вытягивала, потому что Гарик в институте учился. Тяжело, конечно, было жить на одну зарплату, но уж очень Рите хотелось, чтобы муж выучился и получил высшее образование. Так и тянула одна лямку семейного бюджета целых пять лет.

Потом Гарик окончил институт и даже остался на кафедре. Способный оказался. Рита им целый год гордилась.

Но однажды Гарик вдруг выдал: «Извини, Рита, ты хорошая женщина, и вообще дело не в тебе, а просто так сложились обстоятельства, но я того-того… Короче говоря, ухожу от тебя». И ушел.

Рита кричала вслед нехитрые команды «Стоять!» и «Вернись!», мешая их с отчаянием и слезами, но Гарик не был военным человеком и команд не послушался.

Позже Рита узнала «про обстоятельства» Гарика. Так называлась младший научный сотрудник Варвара Войтович с той же кафедры.

Рита даже унизила себя походом к сопернице. Пришла посмотреть на разлучницу (что в ней такое есть, чего нет в Рите), а заодно повторить христианскую заповедь, что прелюбодействовать стремно.

Но эмэнэс Войтович, тонкогубая змеища, заявила манерно и с вызовом: извините, Маргарита, но вы же сами видите, что у вас с Гариком мало общего, культурные барьеры, то-се! А мы с ним чудесным образом подходим друг другу.

Рита прямо плюнула в сердцах: ах, значит, ничего общего, то-се? А то, что у нас пять лет деньги были общие и, между прочим, заработанные исключительно мной, это как, уже не считается?

Она даже всерьез подумывала, не повторить ли подвиг матери (не повеситься, а избить Гарика — одного или на пару с эмэнэс, — но потом решила, что найдет силы и назло всем будет счастливой).

Рита принялась воспитывать в себе суперженщину, и надо сказать, некоторых результатов добилась.

Для начала она постаралась стать сильной и независимой. Сделала уклон на физвоспитание — ежедневно выкладывалась в спортзале по полной программе и приемами дзюдо могла запросто уложить многих коллег-мужчин.

Потом задумалась о финансовой независимости. Тем более, тут как раз начались интересные времена: перестройка, много новых возможностей. Ушла из ВОХР и подалась в челноки. Три года честно челночила с неподъемными клетчатыми сумками. Сколотила кое-какой первоначальный капитал и решила открыть собственное дело. Над форматом размышляла недолго — открыла охранное агентство. И процесс пошел.

Теперь уже более сотни парней — под ее началом. Но конечно, в реальности пришлось попотеть и яростно прорываться к удаче и сегодняшнему благополучию. К тому же управлять мужским коллективом непросто.

Кстати, позже Рита поняла: мужчины, они — слабые. Поэтому ненависти к мужскому полу, вроде той, что была у матери, Рита не испытывала. Напротив, она скорее даже питала жалость к этим Адамовым братьям.

Потому что на самом деле они куда слабее женщин. Вот сами подумайте, рожают-то женщины! Разве мужчины вытерпят такие муки? Да если бы мужчины могли рожать, весь род человеческий давно бы на корню вывелся. Они ж даже зубных врачей до колик боятся! Опять же статистика по смертности не в их пользу. А почему, спрашивается? Потому что женщины сильнее и выносливее.

Рита была сильной и выносливой много лет. Шла одна через испытания, а если в груди начинало ныть что-то слезливое, гасила эти чувства, не позволяя раствориться в жалости к себе. А еще она честно пыталась научиться жить без мужчины. И вроде почти научилась, однако что-то все же саднило в душе…

Девушке уже было сильно за тридцать. Материальная независимость, все блага, почет и уважение, а вот с личной жизнью по-прежнему — полный минус, только случайные и, в общем, ни к чему не обязывающие связи.

А потом вдруг на горизонте появился Петя Кабанов — и все изменилось. Рита доверилась ему и даже иногда позволяла себе быть слабой. И жили с Кабановым хорошо. Она вкладывала в мужа всю душу и все деньги, а то, что спала с Крюковым, так это не в счет, просто физиология. Главное, что она своей жизни без Кабанова вообще не представляет.

Рита подошла к окну и разревелась. Как больно! Она и не представляла, что так бывает. Рите казалось, что она закалила себя, выдрессировала, никаких соплей и сантиментов, а получается, что женская слабость с ее страхами и надеждами никуда не исчезала, а таилась где-то глубоко внутри и теперь превращается в глубокую бездну отчаяния…

И даже не сам факт измены мужа приводил Риту в отчаяние. Ну дал левака, дело житейское, мужик не может не изменять, к этому Рита относилась вполне философски. Но то, что Кабанов изменил ей с ее лучшей подругой, выходило за рамки приличий, подпадало под статью и заслуживало серьезного мордобоя.

Есть же, в конце концов, какие-то святые вещи, а спать с лучшей подругой жены — это уж, извините, мимо всяких моральных устоев. Эх, Ирина Ивановна, вздохнула Рита, что ж ты сделала-то? Неужели, кроме моего Кабанова, мужиков вокруг не оказалось? А так подумать, на твоем сучьем фоне и эмэнэс Войтович выглядит невинной пионеркой! Нет тебе оправдания, подлая ты женщина!

…То ли некий небесный оператор донес до Ирины послание Риты, то ли бывшие подруги просто настроились на одну волну, но только Ритин телефон запиликал, высветив ненавистный номер.

Рита сорвала с телефона крышку, будто чеку с гранаты, и, отрывисто дыша, крикнула в трубку:

— А фигли ты мне звонишь, Ирка?

Ирина в ответ довольно спокойно, даже бесстрастно, сказала, что звонит ей только затем, чтобы сообщить одну-единственную вещь:

— Мы с тобой обе дуры непроходимые, и нас сегодня развели по полной программе.

Рита уже собиралась отключить подлую Ирку, но потом все-таки решила выслушать. И не зря, потому что Ирина поведала много интересного: про встречу с бывшим мужем, коварную рыжую красотку и хитроумный план Дымова.

— Это ж что получается? — растерянно выдохнула Рита в финале.

— То и получается — полная фигня, — резюмировала Ирина.

— А твой любовник, он где?

Ирина печально заметила, что ее любовник «был, да весь вышел».

— Так, значит, у тебя с Петром ничего не было?

Ирина только усмехнулась в ответ, мол, нельзя быть такой тупой, Рита, для здоровья вредно!

На том разговор и закончили.

Рита разрыдалась шумно и с облегчением. Ну, слава богу, Ирка тут ни при чем. Уже хорошо. Лично она была согласна на что угодно — пусть бы у Кабанова был роман даже с Оксаной Федоровой, только не с Иркой.

Затем Рита попыталась воссоздать в памяти образ рыжей любовницы Петра. В деталях не получилось, но в целом засияло что-то очень красивое. Вот, значит, как, не устоял Петя, предался страстям.

Хотя неудивительно, от такой шмары у кого хочешь башню снесет. А потом ведь она сама с Крюковым… Рита прямо угрызения совести почувствовала. Она с Крюковым, а Кабанов, значит, рыжую нашел. Вполне логично.

Получается, оба виноваты, наломали дров. Однако что теперь со всем этим делать? Пойти повеситься, последовав примеру матери, или уж принять и смириться?

Она набрала номер Кабанова. Униженно залепетала (надо же, сама от себя не ожидала) какие-то бесполезные слова (зачем ушел, давай обдумаем-обсудим, в жизни всякое бывает…). А в ответ, будто ушатом ледяной воды окатили: Кабанов решительно ответил, что и думать тут не над чем и обсуждать нечего, разошлись, как в море корабли, — и вся любовь.

— Так ты совсем ушел? — взревела Рита. — Точно?

А Кабанов подтвердил. Точнее не бывает. И телефон выключил.

Рита опять разрыдалась. Стало быть, все еще хуже, чем она думала! Он, значит, к рыжей ушел! И сейчас у нее Новый год отмечает!

На волне отчаяния и ярости Рита вытащила из серванта последнюю уцелевшую салатницу и душевно шваркнула ее об пол.

Нельзя им верить, ох, права была мамаша!

А может, решить все радикально? Вешаться она, конечно, не станет, а зато у нее есть боевое оружие. Раз — и привет.

Ей вспомнился странный мужичок в шлеме.

Что он там плел? Дескать, единственная проблема в том, что ты когда-нибудь умрешь? Оно и впрямь так… А прочее — хрен с ним! Пока живой — можно все изменить. Нет уж, не дождетесь!

Рита смахнула слезу и потянулась за телефоном.

Крюков ответил сразу, словно ждал ее звонка.

Пожелал «нового счастья» бодро и искренне. Надо же, а он трезвый, удивительный человек!

На минуту Рита задумалась. А что, если сейчас взять и изменить жизнь, развернуть, выгнуть дугой? И Новый год — идеальное время для новых обстоятельств, и новое счастье, вот оно, пожалуйста — славный парень Федя хлопает ушами и ждет твоих распоряжений. Достаточно только решиться, вдохнуть побольше воздуха, и все даже, может быть, будет хорошо.

Но она хочет свою, старую жизнь, вот эту, с Кабановым!

Рита приняла решение.

— Федя, слушай сюда. Нужна твоя помощь…

* * *

— Ну вот, видите! Вполне приличный ужин! Можно было обойтись без пиццы! Хе-хе! — Дымов рассмеялся. — Право, Тамира, вы устроили мне незабываемый вечер!

— Простите меня. Я сейчас допью вино и уйду!

— Куда? — вскинулся Дымов.

— А вам не все ли равно?

— Нет, мне не все равно. Вы мне теперь как родная!

Он смотрел на Тамиру. В пламени свечи ее лицо казалось поразительно тонким…

— Это не ваши заботы. Я и так принесла вам много беспокойства!

Неужели она уйдет и он потеряет ее? Дымов встревожился.

— Нет! Об этом не может быть и речи! На дворе ночь, куда вы пойдете?

— Хорошо. Тогда я уйду завтра утром!

— Я вообще не понимаю, зачем вам уходить, Тамира. Оставайтесь, живите здесь, я буду рад, если вы останетесь здесь жить. И платить ничего не надо…

— Зачем вам это?

В голубых глазах — изумление.

— Квартира будет под присмотром! — нашелся Дымов.

— Не врите, — усмехнулась Тамира.

Дымов кивнул, мол, хорошо, врать не стану.

— Я не хочу вас потерять.

Кажется, она смутилась. Потянулась за сигаретами. Закурила.

— Может, все-таки расскажете, что за история была у вас с этим парнем? Я, признаться, так ничего и не понял!

Тамира пожала плечами:

— Что тут понимать? Нелепая история. Просто я не способна жить без любви. Совсем как моя бабушка Тереза. Та тоже не умела жить без любви и любила всех людей. Но я не могу найти утешение в этом. Разве это правильно — любить всех? Без исключения? И того лысого идиота, и истеричную соседку? Ну, может, и правильно, но я лично так не умею. Я бы хотела любить одного человека. И не абстрактного, а вполне конкретного. Или двух, например, мужчину и нашего ребенка. А мой возлюбленный… Вполне возможно, что я любила не его самого, а придуманный образ. Я придумала его, конечно, я придумала его. Я всех всегда придумываю…

После паузы она спросила:

— А хотите, придумаю вас?

— Ну что ты, не надо! — испугался Дымов.

— Я рада, что мы перешли на «ты»! Налей мне еще вина. Знаешь, Вадим, довольно часто, особенно ближе к полуночи, особенно в полнолуние, у меня будто открываются какие-то душевные шлюзы. И словно лавина нежности захлестывает! Хочется кричать: «Люди! Если бы вы вгляделись, если бы вы только вдумались! Ведь все, все достойны жалости и любви»! Веришь, Дымов, мне всех жалко!

Он заметил, что на ее лице появились слезы. Актерство? Неврастеническая экзальтация? Про любую другую женщину он бы так и подумал, только не про Тамиру.

— Если бы люди не боялись распахнуть сердца, они бы поняли, как прекрасен мир!

Взволнованный голос, глаза сверкают, слезы на щеках, перепила, что ли? Вроде выпили только полбутылки. А может, искренность? Неужели ты стал таким законченным циником, Дымов, что не можешь поверить в чью-то искренность? Впрочем, верить этой девушке, кажется, опасно. Поверишь, влюбишься — и привет!

— Я понимаю, о чем ты говоришь, Тамира! У всех есть душевные шлюзы, и иногда они открываются. Впрочем, ненадолго, срабатывает инстинкт самосохранения, потому что жить с открытыми шлюзами невозможно. Увы.

Он налил ей еще вина.

— А твой возлюбленный не пытался тебя вернуть?

— Нет, — усмехнулась Тамира. — В ту осень — нет. Думаю, он был слишком занят собственными проблемами. Потом, уже гораздо позднее, весной, мне сказали, что он ищет меня. Сложный период в его жизни закончился, и он вспомнил обо мне.

Дымов взял ее за руку:

— Этот шрам на запястье появился в ту осень?

— Да. Однажды я устала и решила улететь с этой земли. Но меня вернули обратно. Отчего-то всегда найдутся доброхоты, которые считают, будто вправе решать, когда тебе умирать. Они как Митрич — их никто не просит о спасении, но они чувствуют себя спасателями!

— Боже мой, какое счастье, что тебя спасли!

Он прикоснулся губами к ее шраму.

— Потом была больница. Беседа с нудной женщиной-психиатром с серым лицом, которая к тому же не имела никакого представления ни о любви, ни о душевных шлюзах. И выписка, и необходимость начать жизнь заново… Мне выдали мое платье. Я вышла в нем на улицу, как городская сумасшедшая — стоял октябрь, был невозможный холод. Меня захлестнули злость и обида на возлюбленного: значит, я люблю, страдаю, а ему и дела нет! Разве это правильно? Я голодна, мне нужны деньги и новое платье, и теплое пальто, и сапоги… И тогда я решила: отныне пусть мужчины заботятся обо мне! Холят, лелеют, и чтоб платья, и все самое лучшее… По-твоему, это мерзко?

Дымов пожал плечами:

— Ну почему? Нормальное женское желание. А задача нормального мужчины — оберегать, создавать условия. Я вижу, ты добилась своего?

— Ага, — улыбнулась Тамира. — Кабанов обо мне заботится. Платьев накупил — целый шкаф! Да еще каких! Вот, например, это малиновое — «Лакруа»!

— Значит, вскоре в твоей жизни появился Кабанов?

— Да. К весне, когда мой мальчик вдруг начал искать меня, я уже была с Кабановым. В приличном прикиде от «Лакруа». В этой самой квартире.

Тамира пригубила вино.

— Ты хотела вернуться к нему?

— Нет. Потому что любви больше не было. А для меня важнее всего любовь. Только она придает смысл всему.

— Знаешь, а я привык жить без любви, — признался Дымов. — Растворился в работе, гастролях… Страны, города, и каждый новый оказывается всего лишь продолжением пространства. Годы, которые оказываются всего лишь продолжением времени. И в этом пространстве и времени ты всегда один.

Тамира кивнула. В своих версиях пространства и времени она также была одинока.

— А у тебя есть друзья, Вадим?

Дымов усмехнулся:

— Есть. Сейчас скажу напыщенную банальность. Мой лучший друг — рояль.

— Понятно, — усмехнулась Тамира, — а почему так?

Дымов задумался. Может, причина в максимализме? Излишней требовательности? Ему всегда хотелось быть разбуженным дружбой, как выстрелом (как писал великий поэт), но не случалось.

В компаниях ему по большей части было грустно и сонно. И никаких выстрелов.

А вот глядя на Тамиру, он чувствовал себя разбуженным. Разбуженным любовью. И он знал, что завтра он будет играть только для нее, и это будет особенный концерт.

— Разве тебе не хотелось дарить этот мир кому-то? Путешествовать вместе?

— Конечно, хотелось. Я бы хотел дарить мир тебе, Тамира! Вдвоем мы бы объехали весь мир! И каждый твой день рождения отмечали бы в новой стране!

Дымову вдруг стало совершенно все равно, что эта женщина может рассматривать его в качестве трофея. Ну и что с того? Да он сам готов сдаться — добровольно. Принести себя ей в зубах и вильнуть хвостом…

Он казался себе Буратино, глупым и деревянным, который странствовал по свету, пытаясь отыскать сокровище, а оно ждало его здесь, за нарисованным очагом в родной каморке.

Да вот же она, та, которую ты ждал, о ком грезил! И белая кожа, и рыжие волосы, и тонкие пальцы с черным лаком на ногтях… Это она, она…

— Иди ко мне! — просто сказала Тамира.

И весь мир для него перевернулся.

* * *

Конечно, никаким разносчиком пиццы он не работал. Просто Олега в очередной раз подвела тяга к игре. Столько времени держался — и вот сорвался, опять проигрался в пух и прах. За три дня до Нового года играл с приятелями в бридж, а один из них возьми да и скажи ради смеха:

— Предлагаю пари, проигравший выполняет мое желание.

Олег, хоть и был пьян, все-таки поинтересовался:

— Какое желание? Может, ты, сволочь, захочешь, чтобы я с последнего этажа прыгнул? Так не дождешься!

Приятель успокоил:

— Таких жертв не потребуется. А вот пусть проигравший в новогоднюю ночь развозит по заказам еду и выпивку в компании, которая принадлежит мне.

Ударили по рукам — и понеслось. Играли полночи.

Максимум острых ощущений. Особенно у Олега, потому что он сразу стал проигрывать и проигрался совсем.

А жестокий приятель радостно потер руки:

— Ну все, давай выполняй! Тридцать первого заступаешь на смену. Потом отчитаешься, я тебе заплачу, как обычному сотруднику.

Так и получилось, что в новогоднюю ночь Олег, как последний лох или бедный студент на подработке, развозил жрачку. И было ему так хреново!

А с другой стороны, никаких особых планов насчет новогодней ночи у него все равно не было. Ну сидел бы сейчас с теми же приятелями-дебилами и кидал карты, — весело, что ли? Или вообще лег спать, потому что Новый год с давних пор терпеть не может. А так поездил, посмотрел, как люди веселятся, забавно даже. Впрочем, забавно было до тех пор, пока он не увидел ее.

После чего все стало плохо, кошмарно, ужасно. Кто бы мог подумать, что дурацкая шутка выльется в такой трагифарс? Надо же, увидел рыжую!

До этого он часто представлял, как они встретятся однажды, и фантазировал, придумывая детали и обстоятельства. В реальности же все произошло совершенно по-идиотски.

Когда он узнал Тамиру, его словно контузило. Даже понять не успел, что произошло. А когда увидел этого очкастого идиота, причинно-следственные связи установились довольно быстро, даже с учетом контузии, и захлестнуло волной ярости. Не удержался — надел ему на морду пиццу.

Что было в руках, тем и воспользовался. Была б бомба, не задумываясь, кинул бы. Ревность — страшное чувство.

Он и раньше рыжую ревновал по-черному и всегда боялся, что однажды ее потеряет. Может, потому и вел себя, как последний придурок?

А она такая же красивая. Живет с папиком. Понятно, позарилась на бабло, не иначе. Она и от него ушла, потому что захотелось сытой жизни. А что он мог ей дать? Не работал, редкие случайные деньги проигрывал в карты, а раздражение срывал на Тамире.

Последний год они мешали любовь с ненавистью; каждый день скандалы, чуть ли не до драки. С ним тогда вообще происходило что-то затягивающее и страшное. Не гнушался дурью, плотно сидел на траве, с игрой никак не мог развязаться. Бывало, по несколько дней не появлялся дома, даже не звонил рыжей.

И изменял ей, не без этого. Когда возвращался, за бурным выяснением отношений следовало примирение, и вроде все шло хорошо. До очередного срыва.

Она хотела ему помочь, пыталась отвлечь, вытащить. Но не понимала, что помочь никому нельзя, если только сам человек не захочет принять твою помощь. А он в тот момент не хотел. Просто не понимал, насколько все далеко зашло.

Кроме всего прочего, ему тоже порядком надоели ее странности. Их жизнь была похожа на балаган! Не каждый смог бы жить с женщиной, которая плачет невпопад и не к месту смеется; женщиной, которая, собираясь мыть посуду, зачем-то надевает шляпу. В общем, наверное, он устал от ее чудачеств и истерик.

Она все время ныла: мол, я тем не стала, этим не стала, а вот тем уже точно и не стану никогда. Ею надо было заниматься, а он погряз в собственных неудачах.

Когда рыжая ушла от него, он, если быть честным, не сразу это заметил. Слишком много оказалось проблем, требующих разрешения. Надо было себя за голову из болота вытаскивать. И он стал выкарабкиваться. Понемногу.

А потом почему-то вдруг захотелось что-то изменить. Может, карты так легли или звезды выстроились, а может, в башке что-то щелкнуло — но просвистела вдруг шальная мысль: а так ли я живу, а не будет ли потом мучительно больно и так далее…

И совершил над собой нешуточное усилие: отказался от допинга (только иногда — снотворное на ночь), перестал играть по-крупному (так, детский преферанс с друзьями), устроился на службу, благо приятель позвал в модный журнал фотографом. Зарабатывать стал прилично, на жизнь более чем хватает.

В общем, вроде выкарабкался.

И когда жизнь вошла в нормальную колею, затосковал по рыжей. Просто по-звериному. Долго искал ее, но так и не нашел. Никаких сведений, как будто она улетела на другую планету. И вот сегодня с другой планеты ему помахала рукой — красивая, недосягаемая, утраченная навсегда…

И вот он стоит новогодней ночью и, как последний придурок, натурально сходит с ума, потому что увидел свою бывшую девку. Которой, как оказалось, ему очень-очень не хватает (и в этом он сам себе боится признаться). И дебильных ее странностей, и вычурной манерности. Потому что она была одна такая. Вот и все. После нее он уже не мог увлечься ни одной женщиной. Нет, конечно, у него были любовницы, и даже много — спасибо природе, внешностью не обделен, бабы сами липнут, но все они шли по ведомству «безопасного секса». Безопасного, потому что не угрожали серьезными отношениями.

На душе было так муторно, что хотелось направить машину прямо куда-нибудь в стену и закатать тоску в бетон. Но машина-то служебная, и приятель ни в чем не виноват, и Олег постарался подавить свое настойчивое желание.

Он увидел бомжей, которые жгли костер и отмечали Новый год. Не раздумывая долго, Олег остановился, выгрузил из машины оставшуюся еду и выпивку и отдал бомжам — вот вам подарок от Деда Мороза.

…Оставив машину в автопарке компании, Олег вышел в ночь.

Он совершенно не знал, куда идти дальше.

Глава 23

В который раз он перецеловал каждый изгиб, каждую родинку Тамиры, не переставая восхищаться красотой ее тела.

— Тебе было хорошо?

— Хорошо?! — выдохнул счастливый Дымов. — Да я просто не ожидал от себя такого! Открылась бездна, звезд полна! Бездна безумия, страсти! Я и не думал, что так бывает! Тамира, ты была права насчет себя. Клеопатра! Гейша!

Они лежали, обнявшись. Странная ночь все не кончалась.

— Я увезу тебя отсюда. Далеко-далеко! И мы заведем много кошек. Белых, рыжих, серо-буро-малиновых, каких захочешь! И кучу сопливых ребятишек!

Он потянулся, чтобы поцеловать ее, но его нежный порыв грубо прервали. Дверным звонком.

— Какого черта? — нахмурился Дымов.

— Не знаю, — испугалась Тамира и прикрылась простыней.

— Не будем открывать!

— Не будем!

В дверь снова позвонили. Еще и еще.

— У Кабанова есть ключи от квартиры?

— Да. Но я закрыла дверь на внутренний засов.

— Очень хорошо! — кивнул Дымов. — Завтра я поменяю все замки. А послезавтра, если ты захочешь, мы вообще уедем! Подальше от призраков прошлого! В новую жизнь!

Любовники нежно поцеловались.

Между тем некто принялся выламывать входную дверь — удары сыпались один за другим.

— Точно, Кабанов! Его стиль!

— Ну и пусть долбится, хоть своей чугунной безмозглой головой бьет, — усмехнулся Дымов, — дверь сделана из сверхпрочной стали!

Минут через десять отчаянной атаки до Кабанова, видимо, дошло, и шум прекратился.

— Слава богу! — с облегчением вздохнула Тамира.

— Забудь о Кабанове! Забудь о прошлом! — попросил Дымов и вновь увлек чудесно обретенную возлюбленную в пучину страсти.

…Утомленная любовью, она лежала рядом с ним. Она не знала, любит ли его, но у нее было абсолютно точное ощущение, что в этот момент она наконец-то там, где должна быть, и с тем, с кем должна. И может быть, это даже больше, чем любовь?

— Ты просто одержимый! — рассмеялась Тамира. — Кто бы мог подумать!

— Я и сам не мог. Ты — это чудо! И какая чудесная, удивительная ночь…

— Вадим, скажи, мы когда-нибудь сюда вернемся?

— Вернемся. Пусть только страсти немного улягутся, все забудут про нас — и тогда, если ты пожелаешь, мы приедем! Главное, доверься мне, и я устрою, как будет лучше для нас обоих. А завтрашний концерт я буду играть для тебя. И все другие концерты в своей жизни — тоже. А ты будешь дарить мне свои картины. Обещаешь?

Вместо ответа Тамира поцеловала его.

— Но учти, я хочу, чтобы их видели и другие люди! Я намерен организовать выставку твоих картин.

Он представил их дом с картинами и кошками — и внутри разлилась какая-та безумная радость. Дом, в который ему захочется возвращаться.

Конечно, уже сейчас ясно, что с Тамирой Вадим вряд ли обретет покой, о котором, как ему казалось, он мечтал. Такие женщины волнуют, являются источником вечного напряжения, беспокойства, стимула. Вот и хорошо, к черту покой… Артист вы или банщик, Дымов? Покойно лишь в бане.

— И все теперь будет хорошо! Ты полюбишь меня и забудешь своих придурочных мальчиков и кабановых! Вот увидишь! А на Рождество мы куда-нибудь поедем! Куда захочешь, в любую страну… Знаешь, в прошлое Рождество я был в Париже. И день выдался свободный, в смысле, концерта не было. Я сидел в каком-то ресторане, почему-то стало очень грустно. И тут я услышал песню, которую любил когда-то, старый французский шансон. А в ней — такие слова: «Я помню, как я встретил тебя на Елисейских Полях, ты была юная, и у тебя были прекрасные волосы. Потом мы стали жить вместе, ты начала курить сигареты, но у тебя оставались все такие же красивые волосы. И однажды я вернулся домой — и ты сидишь на кухне в бигуди и куришь. И вот теперь, когда нам уже по пятьдесят, я прихожу домой, бегают внуки, и ты опять сидишь на кухне, опять в бигуди, опять куришь, на тебе какое-то старое платье, и я понимаю, что жизнь прошла, что от той девочки с Елисейских Полей, может быть, ничего не осталось. Но я все равно люблю тебя, потому что когда-то я встретил тебя на Елисейских Полях».

И я был уже совсем пьяненький, потому что мне, строго говоря, много и не надо, и так расчувствовался, что подумал: а ведь, наверное, неплохо встретить на Елисейских Полях женщину и полюбить, и прожить с ней, черт побери, всю жизнь, и не тяготиться этим, а даже, напротив, испытывать благодарность. И я загадал, чтобы встретить кого-нибудь. В общем, я шел по этим полям, а они, откровенно говоря, такие мерзкие, ничего романтичного, и никого не встретил. Вернулся в отель в расстроенных чувствах и завалился спать. А это Рождество мы будем встречать вместе, да?

Тамира кивнула.

Раздался шум и звон разбитого стекла — кто-то разбил балконную дверь.

* * *

Через секунду стало понятно, кто именно — в комнату ворвался разъяренный Кабанов. Взгляд его был безумным, а с руки капала кровь. В общем, зрелище не для слабонервных. От ужаса Тамира вздрогнула. Дымов заслонил ее собой.

— Чего затаились, как мыши? Делаете вид, будто вас нет? — хрипло расхохотался Кабанов.

Следом в комнату вошел Митрич. На сей раз он был одет весьма обыденно, без закидонов — майка и пузырящиеся на коленях треники.

Руки Митрича оказались щедро татуированы, а на груди красовалась надпись «Бытие определяет!». Вошел и тихо, даже виновато, встал в сторонке, возле рояля.

— Что все это значит? Извольте объясниться, — гневно сказал Дымов.

— Ща объяснимся! — пообещал Кабанов.

К этому моменту он уже успел оценить ситуацию.

— Своего не отдавай! — пьяненько прокричал Митрич от рояля.

Тамира укоризненно спросила:

— Митрич, это ты пустил его? Дал сюда пробраться?

Митрич виновато замигал желтыми глазами:

— Прости, лыбедь белая, бес попутал. Он пришел ко мне домой, стал уговаривать! Я, конечно, поначалу ни в какую! А он пристал, как репей: дай с твоего балкона пролезу! Хорошие деньги отвалил. Мне таких денег никогда не заработать. Ну я и согласился! Да, может, все еще обойдется? Может, и не прибьет, только малость попугает?

Кабанов подошел к дивану, где лежали любовники, и мрачно ухмыльнулся:

— Ну, на сей раз отрицать, что ничего не было, тупо, пианист!

— А я и не отрицаю, — смело ответил Дымов. — Все было. Волшебно! Замечательно! Несколько раз! И еще бы хотелось, если б ты не помешал.

— Прибьет, — сказал Митрич. — Как пить дать.

— Сволочь! — взревел Кабанов и взмахнул рукой, с которой капала кровь.

— Вы поранились, — заметил Дымов. — Вам надо к врачу.

— Сейчас ты у меня к врачам отъедешь! К патологоанатомам, — пообещал Кабанов.

— У вас с руки капает кровь.

— Не надейся! — закричал Кабанов. — С моих рук будет литься твоя, понял, пианист, твоя кровь!

Дымов молчал.

— Че, пианист, боишься? — ухмыльнулся Кабанов.

— А вот и нет, — бесстрашно ответил Дымов. — Иди ты знаешь куда! Это моя женщина! Я ее тебе не отдам!

— Убью, — пообещал Кабанов.

— Мда, — вздохнул Митрич, — оно и впрямь, на почве страсти столько преступлений случается. Вот у нас лет десять назад случай был. Вернулся, значит, один, как это бывает, из командировки, а жена того-самого, амуры крутит…

Рассказать пикантную историю Митрич не успел, потому что действие обрело драматический характер: Кабанов подскочил к дивану и рывком выдернул Дымова из простыни.

— Не сметь! — закричала Тамира так, что Митрич испуганно прикрыл уши.

Кабанов опешил и застыл с щуплым Дымовым в руках.

— Запомни, Петя: если ты хотя бы пальцем его тронешь — не увидишь меня никогда, — пообещала Тамира.

Кабанов на минуту задумался, потом швырнул Дымова обратно на диван. Тот встал, пытаясь сохранять достоинство, и начал одеваться.

— Ха! — заржал Кабанов. — Тело-то у тебя, пианист, не фонтан! Мускулатура вообще недоразвитая! Ты что, в детстве болел?

Дымов густо покраснел.

— Идиот, — строго сказала Тамира. — Знаешь ли ты, Петя, о том, что каждый человек в ответе за свое лицо?

— Не понял, — растерялся Кабанов.

— Правильно, ты и не поймешь. Не дано. Я раньше думала, ты не виноват в том, что у тебя такая внешность, а теперь думаю: ну как такого, как ты, можно любить?

— Не понял, — с угрозой повторил Кабанов.

Тамира усмехнулась:

— А в старости ты станешь невозможным толстяком с одутловатым глупым лицом.

— Этот недоносок, что ли, в старости будет нормальным? — закричал Кабанов, указывая на соперника.

— Да, этот будет, — мстительно улыбнулась Тамира. — Если хочешь знать, в старости он будет прекрасным. А лицо его станет просветленным.

Между тем Дымов успел набросить на себя халат.

— Винцо, халат, все дела! — рявкнул Кабанов. — Значит, не успела за мной захлопнуться дверь, как ты, Томка, уже нашла мне замену. И главное, с кем ты мне изменила? С этим задохликом, недочеловеком!

Дымов вспыхнул и заметил:

— Да ты пьян, уважаемый, от тебя за версту несет перегаром.

— Выпил, не отрицаю, — неожиданно легко согласился Кабанов. — Не каждый день тебя бросает любовница.

— Ничего, переживешь! Подобные сантименты не в твоем духе!

— Много ты знаешь о моем духе, пианист фигов! Может, в душе я чувствительный! Тамара, скажи ему, пусть отваливает!

— Во-первых, Петя, — спокойно сказала Тамира, — отвернись, мне надо одеться.

— Можно подумать, я тебя голой не видел, — хмыкнул Кабанов.

Дымова перекосило, и он строго попросил обойтись без пошлостей.

Тамира усмехнулась:

— Не отвернешься? Ну, хрен с тобой, смотри, мне наплевать.

Она невозмутимо встала.

— Мать честная, красивая, как пол-Европы, — заголосил Митрич, — королевна, Лорен София!

Надев платье, Тамира уселась в кресло и гордо заявила:

— Во-вторых, Петя, отваливать Дымов никуда не будет. Может, ты забыл, что это его квартира?

— Тогда ты собирайся, пойдешь со мной! — приказал Кабанов.

— А в-третьих, я никуда с тобой не пойду, — отрезала Тамира.

— Это как прикажешь понимать?

— Так и понимай! Я уже сказала, что между нами все кончено! И вообще, чего тебе надо, Кабанов? Просто мимо шел, решил зайти? Или, может, Рита выгнала? Ты ведь, как телок, поплелся за ней, тебе приказали, и ты пошел. А меня оставил с незнакомым мужчиной! Была бы я тебе дорога, не оставил бы.

Кабанов нахмурился:

— Это я поначалу не сообразил, растерялся. Понимаешь, привычка. Не так-то просто зачеркнуть прошлое и начать новую жизнь! Я только потом задумался. Вот, значит, приехали мы домой, вроде нормально. Рита, ясное дело, дуется, ну, разбила всю посуду в доме, ну, это, батарею грохнула, на меня с ломом рыпнулась, но это как бы несерьезно, понятно, что через неделю отойдет. А вот со мной что-то не так. Чего-то я этого Крюкова вспомнил, и вообще… Разные мы с Ритой люди!

— А мы с тобой, что ли, похожие? — не выдержала Тамира.

— С тобой это… Чувства!

— Вот уже и про чувства вспомнили! Ты ж говорил, сентиментальщина, любовь-морковь!

— Мало ли что я говорил, — развел руками Кабанов.

— Любовь — материя тонкая, — ввернул Митрич, — иной раз не знаешь, как повернет! Вот у нас случай был: один глухой влюбился в даму, а она, понимаешь, слепой оказалась! И ничего! Сошлись, живут душа в душу! Оно, может, секрет их гармонии в том и состоит! Я иной раз посмотрю на свою Клавдию и прям возжажду быть слепым — чего-то она с годами меняется не в лучшую сторону, толстая стала, впору сало топить. А когда пилить начинает, охота глухим заделаться, чтоб она, значит, надрывалась, а мне по барабану!

— Слушайте, оставьте ваши идиотские истории, — попросил Дымов. — Вы уже сделали свое черное дело! Сколько вам заплатили, тридцать сребреников?

Митрич виновато заерзал.

— Так зачем же ты, Петя, вернулся? — с иронией поинтересовалась Тамира. — Может, забыл свои носки?

— Издеваешься? Смелая стала? — угрюмо заметил Кабанов. — Зря ты так! Я за тобой пришел! Я полночи думал, места себе не находил, бутылку водки выпил и решил: все, с Ритой развод, с тобой сходимся! Что мне Рита? У меня давно свой бизнес, свои деньги! Так что ты, Тамара, не сомневайся, будешь обеспечена по самое не хочу!

Тамира расхохоталась:

— Да с чего ты взял, что я хочу с тобой сойтись? Фу, слово какое мерзкое! Выпил, говоришь? Ну и иди домой, а то протрезвеешь, жалеть будешь!

В этот момент у Кабанова зазвонил сотовый телефон.

— Але, да, Рита. Ага, ушел! Совсем ушел. С концами ушел. Почему? Потому. Не сошлись характерами, в натуре! Ладно, бывай! Привет Крюкову!

Он нажал отбой.

— Молодец, смело, — усмехнулась Тамира. — Только поздно.

— Почему поздно?

— Потому! Я хочу быть с ним!

Тамира взяла Дымова за руку.

Кабанов с отчаянием закричал:

— Томка, идем отсюда! Я тебе квартиру куплю! Твою собственную! Хочешь, двух… трехкомнатную! Идем?!

— Хоть Версальский дворец. Не пойду!

— Да ты дура, что ли? — не выдержал Кабанов. — Ты ж сейчас свое счастье отметаешь. Сама-то сознаешь?

Митрич назидательно заметил:

— Я ж вам объяснял про Бермудский треугольник. Людям свойственно в таких условиях совершать нелогичные поступки!

— Опомнись, я по-хорошему тебя прошу, — взмолился Кабанов. — Я даже этого пианиста тебе прощу!

Кабанов чувствовал настоящее отчаяние, он был готов на любые жертвы, даже на унижение. В конце концов, сейчас главное вернуть Тамиру. А дурь из ее головы потом можно будет выбить, да и пианисту по шее навалять…

— Нет, Кабанов, я лучше с моста кинусь, чем теперь с тобой пойду.

В ее голосе звенели решительность и гнев, а лицо пылало. Вообще в развернувшейся мелодраматической сцене Тамира себя явно чувствовала как рыба в воде.

— Где-то это уже было, — задумчиво сказал Митрич. — Прямо сюжет из великой литературы. Настасья, значит, Филипповна! Ох, зарежет он тебя, лыбедь белая!

— Зарежу! — пригрозил Кабанов.

Неожиданно Тамира встала и подошла вплотную к Кабанову. В руках у нее оказался нож.

Со словами «На, режь!» она протянула нож бывшему любовнику. Образ гордой Настасьи Филипповны Барашковой замаячил перед присутствующими.

— Тамира, что ты?! — ахнул Дымов.

— Мать честная, кровавый трагический финал! — застонал Митрич.

Дымов хотел броситься к Кабанову и заслонить Тамиру собой, но Кабанов, угадав его порыв, прохрипел:

— Не подходи, не то точно зарежу! Как овцу!

— Да тебе слабо зарезать! — расхохоталась Тамира.

По лицу Кабанова пробегали тени. Казалось, в нем свершается великая борьба, однако трагического финала не случилось.

Кабанов выхватил у Тамиры нож и спрятал его в карман.

— Я всегда знал, что ты психическая, — сказал он.

Тамира вновь расхохоталась.

Кабанов подошел к Дымову и с отчаянием попросил:

— Пианист, ну ты же сам все понимаешь! Больная она. Ее лечить надо. Ну что тебе, поиграешь и бросишь! А у меня все серьезно!

Дымов с сочувствием посмотрел на соперника и виновато ответил:

— У меня тоже серьезно.

Кабанов дернулся, как от удара, и закрыл лицо руками.

— Петя, ты что же, и в самом деле любишь меня? — удивленно спросила Тамира.

— Размечталась, — горько усмехнулся Кабанов.

Тамира изумилась:

— Значит, и впрямь любишь! — И добавила мягко: — Ты не огорчайся… Возвращайся к жене, все будет хорошо!

Кабанов ушел, едва не рыдая, повторяя почему-то «Сука-любовь!».

— Кажись, с концами ушел! — заметил Митрич. — Надо же, с виду медведь медведем, а такой чувствительный оказался! Не иначе Бермуды, психика не выдержала! Бытие, как ни крути, определяет!

Сосед переминался с ноги на ногу, желая развить интересную тему, однако Дымов с Тамирой выразительно молчали.

— Ну ладно, пойду я, — вздохнул Митрич. — У вас дела знамо какие. Не успеет за мной дверь закрыться, начнете миловаться. Ну и правильно! Пока молодые, развлекайтесь!

Он направился к балкону, но был тут же остановлен строгим возгласом Дымова:

— Через дверь! Извольте выйти через дверь! А про балкон и прочие тайные ходы забудьте!

Ни слова не говоря, Митрич поплелся в коридор.

Глава 24

Она ехала по новогоднему праздничному городу — сверкали гирлянды, гремели фейерверки. У Леры это почему-то вызывало раздражение. Она чувствовала себя чужой среди праздника.

Какие-то люди голосовали (понятное дело, в новогоднюю ночь — всегда проблемы с транспортом), она проезжала мимо. Некогда, надо успеть в аэропорт.

Огни, дворцы, мосты…

И вдруг посреди проспекта какой-то придурок прет, как танк, на красный свет.

Идиот, кретин, а чтоб тебя — вжах по тормозам! Машину занесло.

— Урод! — крикнула Лера, открыв дверцу.

Он подошел к машине и виновато сказал:

— Извини.

— И это все? — возмутилась Лера.

Конечно, она испугалась не на шутку. Кстати, «урод» при ближайшем рассмотрении оказался довольно симпатичным.

— Куда прешь? — все еще продолжала злиться Лера.

Ответ поразил ее своей искренностью и обреченностью.

— Не знаю.

— Пьяный, что ли?

Он махнул рукой и рассмеялся:

— Какое там! Ни в одном глазу.

Лера растерялась: странный какой-то. И печальный.

— На дорогу смотреть надо! Ты ворон ловишь, а мне потом за тебя в тюрьме сидеть!

Но сказано это было уже без злости, миролюбиво.

— Извини, — еще раз повторил незнакомец, — просто так хреново на душе, что вообще ни до чего.

— Бывает, — кивнула с пониманием Лера. — А как же праздник, снегурочки и веселье?

Он развел руками:

— Выходит, что не для меня. Подкинешь до Петроградки?

— Нет. Извини, мне надо в аэропорт.

— Ну ладно, — кивнул он. — С Новым годом!

— С Новым годом!

Она поехала вперед, он зашагал по проспекту в противоположном направлении.

Разошлись? Нет, так не будет! Все-таки Новый год. Да и вернуться недолго, Лера отъехала всего метров двести.

— Эй! Давай залезай, подвезу!

— Тебя как зовут?

— Олег!

— Разве правильно, Олег, в Новый год быть одному?

Он усмехнулся (красивая улыбка, отметила Лера):

— А ты сама?

— Так сложились обстоятельства.

— Вот и у меня они так сложились.

Когда проезжали мимо Троицкого моста, он предложил остановиться, выйти покурить. Неожиданно для себя Лера согласилась.

…Шпиль Петропавловки, снежное молчание Невы… Только теперь Лера была не одна.

— Знаешь, я сегодня третий раз оказываюсь на этом месте, заколдованное оно, что ли?

Олег кивнул.

— Я сегодня здесь тоже страдал.

Лера внимательно посмотрела на Олега. Печальный и надломленный, как демон на картине. Поинтересовалась, что же такое должно было случиться, чтобы в новогоднюю ночь человек вместо того, чтобы храпеть под елкой, приятно подкрепившись закусками, шляется по городу в одиночестве, не соблюдая правил дорожного движения.

Олег усмехнулся (обаятельный, в очередной раз отметила Лера).

— То и случилось. Встретил сегодня бывшую любовь.

— Ну и как?

— Да никак! Чужие люди. У нее своя жизнь, у меня тоже. Странно, когда мы были вместе, она говорила, что любит меня и готова ради меня на все, повторяла, что если разлюблю ее, порежет вены. А потом собралась и ушла. Наверное, надоела голодная жизнь.

Лера посмотрела на Олега: а ради такого можно и вены резать.

— А ты ее любил?

Ответа не последовало.

— А я не верю в любовь! — серьезно заявила Лера.

— Бывает, — рассмеялся Олег. — Ты поэтому в новогоднюю ночь оказалась одна?

— Может, и поэтому. Кстати, у меня тоже проблемы.

Лера осеклась. Говорить о проблемах не хотелось, да и вообще они начали тускнеть, скукоживаться, во всяком случае, казаться не такими серьезными.

— А куда ты сейчас?

Олег пожал плечами:

— Ввиду отсутствия иных вариантов — домой. В мерзость запустения своей холостяцкой квартиры.

— Значит, ты свободен? — спросила Лера и сама над собой рассмеялась, настолько глупо прозвучал вопрос.

Но Олег серьезно ответил:

— Абсолютно. Ни долговых, ни супружеских, ни прочих обязательств. Считай, я полностью к твоим услугам.

Лера почему-то смутилась.

— Кстати, хочешь выпить? У меня в машине коньяк.

…Они расположились на заднем сиденье. Включили музыку, достали коньяк.

— Ну, за Новый год? Тем более что он уже как тридцать минут наступил!

Сначала из бутылки отхлебнула Лера, потом Олег. От коньяка стало горячо-горячо. Лера повторила отстраненно, как бы про себя:

— Придет принц и разбудит…

Олег усмехнулся:

— Ты про меня, что ли? Нет, я не принц. Я скорее дракон. Или Кощей Бессмертный…

Он сжал ее руку, и от этого внутри Леры стало еще горячее.

— Но если ты хочешь, я поцелую и разбужу тебя, как бывает в сказках.

Лера вздохнула. Неужели это и есть обещанная «награда за ожидание»?

Что с ней, откуда такое волнение?

Есть такие парни — их посылают на землю специально для женской погибели. Та рыжая, должно быть, говорила про такого. Вот он, твой омут, Лера. Если хочешь — можешь прыгнуть. Причем уже сразу понятно: потом не вынырнешь.

Кстати, а почему, собственно, она должна подарить свой дар невинности Т.? Почему бы в первый раз не по велению души и тела?

— Слушай, а ты смогла бы мыть посуду в шляпе? — неожиданно спросил Олег.

Лера почему-то не удивилась, повела плечиком:

— Без проблем.

По радио играли романтические мелодии, точно специально создавая для Олега и Леры провокационный фон.

— Ты, кажется, куда-то спешила?

— Уже нет, — улыбнулась она. — А потом, туда я всегда успею.

— Ясно, — кивнул Олег и после паузы задумчиво сказал: — Тоска плюс тоска. А ты знаешь, две тоски, сложившись вместе, вполне могут составить одно счастье.

Лера почувствовала, как в груди что-то екнуло.

— Может, попробуем? Вдруг получится?

Они долго смотрели друг на друга.

От взгляда Олега по ее телу словно пробегали электрические разряды. Лера вдруг вспомнила сцену из любимого фильма. Путешественники попадают в плен к дикарям. Он и она: молоды, красивы, влюблены. Дикари хотят их убить и перед смертью привязывают парочку к деревьям. Юная героиня говорит своему возлюбленному, что не хочет умереть, не познав его любви: «Я хочу, чтобы ты сделал меня женщиной!» Далее следует безумно красивая сцена: мужчина, руки которого связаны, взглядом сделал все, о чем его просила возлюбленная. Как он смотрел на нее!

Так вот, Олег сейчас глазами мог… Оля-ля! Куда их заведут эти опасные игры? Они уже балансируют на грани!

Лера и Олег долго, до одурения целовались.

Куда нас вообще несет, в какой-то момент подумала Лера, но мысль тут же растаяла, как снежинка на автомобильном стекле. Подступила горячая волна желания и страсти, в которой вполне можно было утонуть и забыть обо всем на свете.

Хорошо, что в Лериной машине были тонированные стекла, — то, что произошло новогодней ночью на заднем сиденье, осталось скрыто от глаз случайных прохожих.

А что именно случилось? Ровно то, что должно было.

…Лера смотрела в окно на город, притихшая и счастливая. Теперь она знала, сколько в ней страсти и нежности.

Олег курил, кажется, он растерялся, поняв, что он ее первый мужчина.

Из магнитолы доносился гимн новогоднему празднику «Нарру New Year!».

Все шампанское выпито.

Фейерверки давно погасли.

И вот мы сидим, я и ты,

Словно потерянные, с тоской глядя друг

на друга.

Вечеринка закончилась,

И наступившее утро кажется таким серым

И далеким от шумного веселья праздника.

Сейчас самое время сказать:

«Счастливого Нового года!»

Лера подпевала. Впрочем, наступающее утро не казалось ей серым, а шумное веселье праздника представлялось куда более убедительным, чем пару часов назад. На душе у нее было светло и спокойно.

— Мы еще встретимся? — спросил Олег.

Лера лишь пожала плечами. Она и в самом деле не знала. Ей надо было многое обдумать, понять и разобраться в себе.

* * *

Кабанов вышел из парадного Тамиры. На душе было так же черно, как во дворе.

Он задержался на крыльце и достал сигареты. Закурить, впрочем, не получилось, потому что он увидел картину, от которой остолбенел и начисто забыл про курево.

К парадному подкатило пять машин. В свете фар возникла Рита в окружении дюжих молодцов.

Она шла прямо к нему, этакая донна Корлеоне с телохранителями.

— С Новым годом, Петя!

Кабанов попятился и на всякий случай промолчал.

— Иди в машину, быстро, — скомандовала Рита. — Я приехала за тобой!

Кабанов не двинулся с места.

— Хуже будет! — честно пообещала Рита.

— А своих упырей зачем взяла? — усмехнулся Петр. — Привыкла все силой решать? Интересно, что мне будет, если я не пойду?

— Иди, я сказала! — крикнула Рита, с удивлением понимая, что еще немного — и сорвется на слезы.

Кабанов хмуро оглядел Ритину группу поддержки. Мда, кабаны знатные, такие если навалятся, мало не покажется. Ишь как смотрят, прямо порвать готовы, особенно этот, в черной шапке.

Парень в черной шапке действительно глядел на Петра, буквально сверля его взглядом. Возможно, если бы Кабанов знал, что зовут парня Федор, а фамилия его Крюков, это что-то бы ему объяснило, но он не знал. И уж тем более откуда ему было знать, что в голове под черной шапкой зреют сейчас мысли, опасные для Кабанова. Потому что когда Крюков понял, зачем любимая женщина в разгар новогодней ночи вызвала бригаду своих парней, сняв их с охраны важных объектов, он почувствовал отчаяние и естественную мужскую злость к сопернику, которая вполне могла трансформироваться в нечто разрушительное, — ревность страшная стихия!

Федор в этот момент испытывал ревность дикую, как зубная боль. Да, все ясно, без вариантов: Рита любит мужа, иначе с чего бы она помчалась среди ночи, как подорванная?

Хотя что с того, что она любит Кабанова? Ведь он, Федор, ее тоже любит! Почему он должен уступать?

На миг в голове у Крюкова мелькнула шальная мысль — выхватить пистолет и сказать Кабанову, чтобы мотал от этой женщины куда подальше, а если вернется — он из него решето сделает. А потом силой увезти Риту куда-нибудь и прожить с ней всю жизнь. Может, рискнуть?

…Как тут не вспомнить Митрича с его «у судьбы на перепутье»?! Вот и бедный Федор застрял: направо, налево, куда идти-то? В общем, ничего у Крюкова не получилось, черт его знает, почему, генетика, что ли, не та? Только втянул Федя голову в плечи, промолчал и упустил любимую.

А Кабанов в это время решал, что делать, как быть и, главное, с кем.

Да и перед Ритой стоял вопрос: либо уж отпустить Кабанова на все четыре стороны, либо бороться за собственное счастье. Вот только надо еще определить, в чем оно? Может, это Крюков? Стоит рядом, сопит преданно, ждет ее решения…

…Решение Рита приняла быстро, как настоящий самурай, на семь вдохов. Не нужно ей никаких кульбитов и разворотов на сто восемьдесят градусов. И нового счастья ей тоже не нужно, а нужно свое старенькое, родное, замурзанное и любимое. Но за это свое она, будьте уверены, поборется. Не отдаст какой-то там чужой рыжей женщине, хватит с нее эмэнэс Войтович!

Рита сочла долгом предупредить:

— Если ты сейчас сам не сядешь в машину, тебя туда погрузят, как куль с песком!

И тут Кабанов взвился, разобиделся:

— Ты что, совсем охренела? Ну давай, расстреливай, чего там еще придумаешь! А добровольно я не пойду!

И тут с Ритой что-то произошло.

Она подошла к Кабанову и тихо, чтобы ее не слышала группа поддержки, зашептала:

— Петя, Петечка, вернись, прошу тебя! Ну, пожалуйста! Хочешь, я буду такой, как ты скажешь? Зависимой и слабой? Хочешь, агентство тебе отдам? Ты будешь работать, а я дома сидеть и печь тебе пироги!

— Ты что, Ритос? — спросил Кабанов, испугавшись такого резкого поворота даже больше, чем расстрела.

А Рита вдруг заплакала совсем жалко:

— Я не могу без тебя… Без тебя я просто умру… А теперь иди, куда хочешь!

Тогда Кабанов подошел, взял ее за руку и сказал:

— Поехали домой!

У машины Рита задержалась и объявила:

— Уезжайте ребята, свободны! Сама справилась!

После чего, застенчиво улыбаясь, села в машину.

* * *

В новогоднюю ночь Ева не нашла лучшего занятия, чем глотать невкусное шампанское и смотреть заезженный, но от этого не ставший менее любимым фильм «Ирония судьбы».

Причем смеяться в смешных местах, как раньше, ей не хотелось. Она смотрела фильм с серьезным, печальным выражением лица. Может быть, потому, что думала о женщинах, к которым, в отличие от прекрасной Нади, в новогоднюю ночь никто не пришел.

Еве так жалко этих женщин! Вот они едут в метро — серые лица, потухшие, безрадостные глаза — нелюбимые, усталые, как будто их отжали через гигантский пресс, убрав за ненадобностью мечты, желания, что-то живое и теплое. О такой ли жизни они мечтали в зеленом знойном лете своей юности?

Еве их жаль, потому что она — одна из них. Она бы всех этих женщин, замерзших, безжизненных, недолюбленных, грузила в вагоны и везла к морю. Туда, где жара, солнце и пальмы. Туда, где они оттают, переродятся и станут такими, какими их задумал бог.

А еще дала бы каждой по правильному мужчине. Умному, тонкому и сильному настолько, что у него никогда не возникало бы желания задавить кого-то своей силой. Да, будь ее воля, она бы все куда лучше и разумнее устроила.

А еще сделала бы так, чтобы в Новый год каждая женщина не чувствовала себя одинокой. Потому что это обидно и неправильно.

И придумала бы, может, специально для женщин какое-нибудь забористое шампанское с интересными пузырьками (пусть даже с самым сложным химическим составом), чтобы женщина могла выпить, сразу повеселеть и поверить в то, что праздник, хорошее настроение и новое счастье возможны и для нее.

Но нет такого шампанского. И вообще тебе пятьдесят с гаком, не мели ерунды. Снег идет, жизнь проходит… Ни то, ни другое, ни вообще ни что на свете изменить нельзя.

Ни мужчины, ни праздника, ни веселья. Листай фотоальбом, старая клуша, и вспоминай прошлое.

Фотографии веером: Лера с игрушками, косичками, бантиками; Лера идет в первый класс, Лера с кошкой, Лера-подросток, Лера на выпускном, Лера в своем первом фильме…

Евиных фотографий в альбоме почти нет, в основном это фото дочери. Потому что Лера — центр вселенной. Неизменно. И с течением времени — все сильнее.

Странная закономерность: чем больше Лера отдаляется от матери, уходя во взрослую жизнь, тем болезненней Евина зависимость от дочери. И тем серьезнее страх, что однажды дочь совсем отдалится — выйдет замуж, или, не дай бог, уедет в другой город или вообще в другую страну.

Что тогда делать ей?

Ей так важно быть нужной кому-то, о ком-то заботиться. Раньше заботилась о матери и дочке, а теперь мамы не стало, Лера выросла… Тяжело привыкать к мысли, что ты больше не нужен. Тут тебя старость и настигает, потому что, когда ты не нужен — начинаешь стареть. А она так устроена, что ей надо много отдавать, и тогда энергия к ней возвращается. Ева на полном серьезе стала задумываться о том, чтобы взять из детдома ребенка. Страшно, конечно, и не факт, что получит разрешение на усыновление, но, может, попытаться? Что-то она еще успеет сделать хорошего, вложит в кого-то нежность, которой, оказывается, еще много, отогреет любовью…

…Фильм закончился, пошел концерт — популярные вальсы, воздушные, легкие, праздничные. И что-то в Еве отозвалось, полетело навстречу волшебной музыке, захотелось смеяться и плакать — и вспомнился вдруг один день. Самый лучший в ее жизни.

С мужем и дочерью она оказалась в своем любимом Павловском парке. Вадим участвовал в вечернем концерте, а перед этим они решили вдоволь погулять.

Небо в тот июльский день было пронзительно голубым, и розы в парке пахли волшебно. Вадим держал ее за руку, а маленькая Лера смеялась. Ева испытывала какое-то сумасшедшее счастье и хотела остаться в этом дне навсегда.

…Устав от прогулки, они присели на лавочку, достали пакет с едой, и тут, в одно мгновение (как бывает только на Балтике), небо заволокли тучи. Вадим заметил, что, кажется, будет дождь и нешуточный, а Ева махнула рукой — пустяки! Ей никуда не хотелось уходить.

Они остались на этой лавочке даже тогда, когда дождь уже пошел, да что там — хлынул с неба всеми потоками. Ева села на колени к мужу, а к себе взяла Леру. Вадим держал над ними зонт. Дождь бушевал, и они смеялись над тем, что их скоро сметет стихия. Потом они с Вадимом целовались под одобрительным взглядом Леры. После дождя выглянуло солнце — и они, мокрые и счастливые, опять отправились гулять.

А перед самым концертом Вадим сказал ей, что будет играть только для нее.

Вот это и было счастье.

И все что до него — ожидание, а что после — воспоминание о нем.

Раздался звонок.

— Вадим? — спросила Ева, не веря в то, что слышит его голос.

Он поздравил ее с Новым годом и замолчал. Тогда Ева спросила его о Лере. Дымов рассказал о встрече с дочерью. Ева с удовлетворением отметила, с какой гордостью он говорит о ней.

Они обменялись парой вежливых фраз, но разговор не складывался. На прощание Ева сказала:

— Спасибо тебе, Вадим!

— За что? — смутился он.

— За один летний день!

Он промолчал, и Ева поняла: не помнит.

Но это уже было неважно. Потому что тот день был. И три счастливые тени, их тени, остались в Павловском парке навсегда. Заблудились в юном зеленом лете и бродят по аллеям вот уже тринадцать лет.

* * *

— Знаешь, я очень виноват перед одной женщиной, матерью своей дочери. Очень виноват.

Тамира кивнула, мол, понимаю.

— Так позвони ей. Поздравь с праздником!

— Как это? — вскинулся Дымов.

— Ну так… Набери номер, скажи что-нибудь. Просто скажи что-нибудь. Иногда это так важно.

Дымов вышел в другую комнату. С минуту колебался, а потом набрал в грудь больше воздуха и…

Ему показалось, что Ева плачет. Но, правда, она быстро взяла себя в руки и сказала совершенно спокойным голосом, что рада его звонку, поздравляет с праздником и «желает всего-всего, ну ты сам знаешь, Вадим».

— Стало легче? — спросила Тамира.

Он кивнул. После разговора с Евой ему действительно стало легче. Словно груз с души упал.

— Ночь кончается… Самая удивительная ночь в моей жизни! Не ночь, а целый роман! «Метались малиновые тени мелодрам!»

— Вот именно! И после всего, что было, я, как честный человек, просто обязан на тебе жениться! — серьезно заявил Дымов.

— Забыла спросить: Дымов, а ты богатый?

Он смутился:

— Все относительно… Но в принципе не бедный. Мои выступления расписаны на несколько лет вперед, и гонорары нельзя назвать скромными.

— Это плохо, что богатый, — вздохнула Тамира.

— Почему? — изумился он.

— Опять получается, что я с мужчиной из-за денег. А ведь это неправда!

— Какие глупости ты говоришь! — с облегчением вздохнул Вадим. — Я знаю, что ты со мной не из расчета! А потом, Тамира, деньги — это совсем неплохо. Ты привыкла к роскоши — я смогу тебе ее дать.

— Сыграй мне! — попросила она. — Я почему-то знаю: вот ты заиграешь, и я полюблю тебя. На всю оставшуюся жизнь. И пойду за тобой, как за крысоловом с флейтой… Куда хочешь пойду. Сыграй!

Дымов сел за рояль и заиграл.

За окнами начинался рассвет их новой жизни.

* * *

Митрич сидел на крыше и смотрел на удивительный странный город, раскинувшийся перед ним в великом своем безумии. И кто-то любил, кто-то плакал, кто-то играл Шопена, а Митрич просто сидел на крыше, с которой было видно все.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Алиса Лунина
Рояль под елкой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24