Успенский Михаил

Семь разговоров в Атлантиде

Недалеко от них живут атланты, полудикие эгипаты, блеммийцы, гамфасанты, сатиры и гимантоподы. Если верить писателям, атлантам чужды человеческие обычаи: они не называют друг друга по именам, смотрят на восход и заход солнца как на гибель для них самих и их полей, ужасно проклинают его и не видят во сне того, что остальные смертные.

Плиний Старший.

…тогда, не будучи уже в силах выносить настоящее свое счастье, они развратились, и тому, кто в состоянии это различать, они казались людьми порочными, потому что из благ наиболее драгоценных губили именно самые прекрасные; на взгляд же тех, кто не умеет распознавать условия истинно блаженной жизни, они в это-то преимущественно время и были вполне безупречны и счастливы, когда были преисполнены духа корысти и силы.

Платон

— Итак, вы уверены, что рассказ мальчика — не игра воображения? — Да, уверен. — Но ведь могло же быть, что он начитался разных фантазий и все это увидел во сне? — Нет, я этого не думаю… Профессор чуть улыбается…

Ю. Шпаков, "Это было в Атлантиде"

1

— Кто будешь? Да из какой страны будешь? Мать и отец твои на имя кто? Как сюда, к воротам, попал?

— Зовусь именем Главк, из заморской страны. Матери-отца не помню, добрые люди воспитали и к делу пристроили. А прислан сюда неким незнакомцем.

— Как же ты моря переплыл, мосты миновал, неподкупную стражу подкупил?

— А никак не миновал. Повернул он меня трикраты, велел зажмуриться, а когда разожмурился — ввот он уже и ты передо мной в воротах стоишь. Ты, кстати, на имя кто будешь?

— Никак не зовут.

— Как это никак? У нас всех как-нибудь да зовут. Бывает, и имя-то так себе, срамота, а все равно зовут. Рабам, и тем клички дают для удобства. Может, и ты раб? Что же мне с тобой тогда речи вести? Я и так, без речей пройду… Эх!

— Никак не зовут.

— Как это никак? У нас всех как-нибудь да зовут. Бывает, и имя-то так себе, срамота, а все равно зовут. Рабам, и тем клички дают для удобства. Может, и ты раб? Что же мне с тобой тогда речи вести? Я и так, без речей пройду… Эх!

— Ну вот. Что, прошел? Или не очень? Ага, не больно-то прошел. У нас больно-то не расходишься. Болит лоб-то?

— Ой, болит. Кто же мне путь застит? Нету ничего. Может, тонкую бечевку натянули?

— Не бечовку. Никакую не бечевку. А валяется тут поперек дорожки одно словечко, оно и не пускает.

— Так бы и сказал, что заклято.

— Не заклято, а поперек лежит, пройти не велит. Ну что, берешь речи про раба обратно?

— Беру, беру.

— Нет, не так. Говори: не раб, не раб, но человек ворот.

— Не раб, не раб, но человек ворот.

— Вот так-то лучше.

— А что же ты мне имени назвать не хочешь?

— Нету имени. И не надо. Говори, зачем пришел.

— Пришел с товаром. Торговать пришел. Меняться, по-вашему. У нас товар, а у вас, говорят, купец.

— Где же товар? Не вижу такого. Руки пустые, ноги босые…

— В голове товар. Царю несу вашему.

— Царя у нас нет, а у нас вот кто зато есть: Держатель тверди да моря.

— И держит?

— Еще как держит. Топни-ка ногой. Не проваливается? Вот и хорошо. Держит, куда он денется.

— А у нас говорят: Калям-бубу землю держит на каменных руках.

— Глупости у вас говорят. Подумай сам хорошенько: как же может Калям-бубу землю держать, да еще море впридачу? А? Замучается!

— Не замучается, он бог.

— Не знаю, не знаю такого бога.

— Ну и плохо, что не знаешь. А вот если бы знал, да приносил ему жертвы почаще, он бы к тебе мирволил. Не торчал бы тогда у ворот на солнце.

— Сплюнь. У нас про него, гадину круглую, не поминают, а если и поминают, так сплевывают.

— Как же так? Оно же священное. Оно же у Калям-бубу из пуза выскочило, а за ним два арбуза. Без него, говорят, никакой жизни нет, одна тоска.

— От него никакой жизни нет — это точно. То вскочит, то свалится, зараза.

— А вот есть страна, где река Нил. Там солнце сильно уважают и богом зовут.

— Дураки, вот и зовут. Знаем мы эту вашу страну. Нету ее больше.

— Как же нету? Три года назад оттуда купец приезжал, финики продавал. Его за это еще дети неразумные финикийцем дразнили, хотя никакой он не финикиец…

— Чего три назад проезжал?

— А три года.

— Какого такого года?

— Ты что, годов не знаешь? Калям-бубу не знаешь, счета годам не знаешь… Ну, я тебя обучу. Смотри: день прошел — кладем камешек. Еще день — еще камешек. У жены Калям-бубу на подбородке волосы растут, как у мужика. Их немного, правда: три сотни, шесть десятков да еще пяток. Последний волос она, чтобы красоту наблюсти, вырывает, да он через четыре года снова вырастает. Как раз столько дней в году.

— Глупости говоришь. Смотри: день прошел — кладу камешек. Ночь пришла убираю камешек. День начался — кладу обратно. Ночь пришла — убираю. Вот так. Один камешек — один денек. За все про все.

— Ох, человек ворот, ты не злыми ли духами обуян? Голова не болит?

— Голова у тебя болит. Ты здесь глупостей не говори, а говори лучше дело. Чего принес?

— Про то старшим людям скажу.

— Ну, твое дело. Как на имя-то тебя?

— Главк.

— Как собака пролаяла.

— Не собачь меня, человек ворот. Я вам хорошую вещь принес, полезную очень… Да что ты за страж? Болтаешь тут со мной, а город, может, жгут уже и грабят!

— Никто нас жечь и грабить не может, до нас не вдруг-то доберешься.

— Вот я же добрался.

— Ты не добрался, тебя послали. Словечко тебя подхватило да понесло.

— Что у вас за словечко такое?

— Да уж словечко.

— Что же ты им хвастаешься? Вот у нас жрецы Калям-бубу сколько просяного пива не выдуют, секреты свои при себе держат. А ну как ваши боги разгневаются?

— Не разгневаются. Очень уж они нас любят.

— Боги, говорят, всех людей любят. По закону, ясное дело. Вот взять, к примеру, Калям-бубу…

— Боги только у нас есть, а у вас так: камни да бревна.

— Как же камни да бревна, когда они чудеса творят?

— Бывает, конечно. Редко, но бывает. То наши лазутчики над вами пошучивают.

— Легко тебе над моей верой ругаться, если я в чужой стране, без защиты. Я торговый человек, мою веру уважай, я ваших богов не задираю.

— И не задерешь. Они далеко, боги-то.

— Как далеко? На небе всего лишь.

— Сказал бы я тебе, где они, да ты не поймешь.

— Этак мы до вечера дела не кончим. Давай не будем про большие вещи говорить. Как ваш город зовут?

— Никак не зовут. Город и город.

— А страна?

— Страна и страна.

— Ну как-нибудь да должна ведь называться?

— Не называется никак, и все.

— То болтаешь все подряд, то тайны какие-то… Вы, может, гамфасанты?

— Не знаю. Может, и гамфасанты.

— А не авгилы, часом?

— Может, и авгилы.

— А давно здесь живете?

— Как это — давно?

— Ну, сколько лет?

— Каких таких лет?

— Да годов же!!!

— Опять он про года. Живем и живем.

— А кто главный у вас? Есть ли рабы? Много ли их? Хороши ли ремесла?

— У нас главный — Держатель. Без него бы все развалилось. Я тебе про него уже сообщал. Рабов у нас очень много: весь мир. Ремесла нам ни к чему, у нас и так все есть.

— А ученые люди есть? Мне к ним нужно.

— Ни к чему нам ученые люди. Мы сами ученые. У нас есть словечко, а в нем сила.

— Что за сила — слово?

— А большая сила.

— Да я понимаю, что большая. Вот мы с тобой разговариваем… Э, погоди! На нашем ведь языке разговариваем! Ты его откуда знаешь?

— На каком таком вашем? Язык и язык.

— На разных языках люди говорят. Левкоэфиопы есть. Рот откроет — и дыр-дыр, быр-быр. На пальцах торгуемся.

— Знаем и эфиопов. Черненькие такие, стыда не знают. Да только нету их.

— Да как же нету? Страна даже есть специальная — Эфиопия. У них золота навалом…

— Золота и у нас навалом. А эфиопов нет. Сдуло их наше словечко.

— Это ты прилыгаешь. То нильской страны нету, то эфиопов. Куда же они делись?

— А так. Нету и все. От них одно беспокойство.

— И нильской страны нету?

— Ясное дело, нету.

— А гробницы их, пирамиды? Ох, здоровы, ох, я видел!

— Да вон, выгляни за ворота. Видишь, одна стоит?

— Калям-бубу! Она же у вас не так стоит! Она же так грохнется — всех передавит! Кто же так пирамиды ставит — на маковку?

— Мы. Захотели и поставили. От нее тень.

— Спасите, Эники да Беники!

— Это кто еще?

— Калям-бубу дети. Один луну водит, другой моря баламутит. Ой, спасите! Может, у вас и висячие сады есть?

— Есть, конечно. Все как один висят. Корни в небо, ветками земли едва касаются.

— Э, боюсь я вас. Заверни меня обратно, человек ворот, а я тебе за это половину денег отдам.

— Не знаем никаких денег. И заворачивать тебя не буду.

— Ну так я пешочком пойду. Дело привычное, да еще Калям-бубу пособит.

— А тебя же словечко держит. А, не идет нога? И другая? Прилип?

— Не мучай ты меня. Позови кого поглавнее.

— Позову, как не позвать. Где тот камушек, что у нас за денек-то почитался?

— Чего шепчешь-то?

— Не твое дело. А ну, пошел!

— Калям-бубу! Камешек сам попрыгал! Боги, глядите-ка во все глаза: за угол завернул!

— Конечно, за угол. Там караулка. Не поскачет же он прямо к Держателю.

— Ты чародей, что ли?

— Человек ворот. Самому ходить — была охота… А, вон и начальство идет. Воскресни с восходом, начальство!

— Тебе того же, человек ворот. Кто это у тебя тут?

— Говорит, дело есть. Товар, говорит. Наш человек прислал, говорит.

— Еще что говорит?

— Еще глупости говорит. Заразу эту круглую славит. Калям-бубу какого-то нахваливает. Не наш человек, словом. Просит отвести его к ученым людям.

— Так. Кроме тебя кто его видел?

— Никто.

— Порадовались боги. Ну так сгинь, человек ворот, у которого трое детей, у которого вчера собака ногу сломала, у которого отец от плохой браги помер, у которого брат косой, у которого колено к дождю болит, который воды во рту на посту не держит, который неведомого человека перевстрел — сгинь и пропади!

— Да начальство! Да помилуй! Эх, не милует… Пропадаю! Человек! Имени им своего, смотри, не…

— Калям-бубу! Куда мужика дели?

— Сгинул да пропал. Имя назови мне.

— Э… Как бы сказать ловчее…

— Назови имя.

— Да мы так, по торговому делу. Купец я, и все.

— Не лги, купец.

— Да я знал имя с утра, как из дому-то вышел, да забыл. Об словечко какое-то запнулся, башкой об камень — слово-то и вылетело из нее. Набросали словечек — пройти нельзя, а сами строжатся. Вот и шишка, коли не веришь.

— Шишка, верно, свежая… Откуда будешь?

— Издалека. Перенесен словечком.

— Понятно. Страна какая?

— Какая у нас страна? Живем на дубу, молимся Калям-бубу, бабе его, детям и всей родове…

— Ты, видно, врешь. Надо тебя помучить.

— Не надо, начальство! Вот голова пройдет, я и вспомню. Вспомнил: я же привез кое-что. Надо к главному начальству.

— А что привез, не забыл?

— Накрепко помню.

— Как же так — имя не помнишь, это помнишь…

— А как человек в беспамятстве за свое добро обеими руками цепляется? Так и я в голове.

— Занятно. Иди за мной.

— Не могу. Приклеен.

— Отлепись!

— Гляди — отлепился. Чудно! Далеко ли идти?

— Иди и иди.

— Иду, раз пришел. А за что ты, начальство, этого, у ворот?

— Надо. Побыл и хватит.

— А ты большое начальство?

— Эх, не такое большое, как надо бы. А для тебя — ох, какое большое! Хочешь, глаз на неподобное место переведу?

— Не хочу. Глаза мне для дела нужны. А что это у вас все люди молчком ходят?

— Надо так. Я здесь спрашиваю, а не ты! Они молчат потому, что воды в рот набрали.

— Для чего?

— Ловчее молчать. Опять спрашиваешь!

— А что же ты сам воды в рот не наберешь?

— Я на службе. Мне допрашивать нужно, докладывать нужно… Тьфу ты, опять спросил, а я ответил. Молчи! Уже пришли.

— Э, да это же троглодитсякого царя дворец! Я его видел, когда в первый раз торговать ездил.

— Нету такого царя, а дворец наш.

— Да ведь он точь-в-точь такой же.

— Какой же он должен быть? Молчи, на кол посажу!

— Да я уж и так молчу, стараюсь…

— Сейчас предстанешь перед Большим Начальством мудрости и Большим Начальством Покоя…

2

— Твое дело — мудрость, мое — покой. Надо этого пришлого сразу, чтобы раз и нет.

— Нет, чтобы раз — и нет, это в другой раз. Его же прислали. Зря не пришлют.

— Чую, чую, что ничего не чую. Провижу, что ничего не провижу.

— Не твое это дело — провидеть. Твое дело — чуять, вот и чуй. Да, начальство ворот ты того… Все про него ведаешь?

— Ясно, что все.

— Как про меня? Или как я про тебя?

— Э, не шути. Плохо кончится.

— Ладно, воздержусь. Пусть войдет. Выспросим, тогда посмотрим, что с ним делать.

— Многих вам лет, большое начальство!

— Чего многих?

— Лет, чего же еще. А, вы ведь лет не знаете…

— Мы знаем все. А этих твоих лет у нас нет как нет. То-то мне начальство ворот жаловалось, что он все спрашивает. Что ты все спрашиваешь?

— На вопросах и ответах беседа зиждется.

— Ну вот мы и спрашиваем, а ты отвечаешь. Как твое имя звучит?

— Ой, плохо звучит: Птбрсхклзжбррр!

— Да, Мудрец, беда с такими именами: не поймешь и не запомнишь тем более.

— Ничего, Начальство Покоя, запомню, не бойся. А имя отца твоего?

— Ооооооааааааааоооооааауууууоооа. Тяжелый был человек.

— Что и говорить. А страна твоя где?

— Отсюда и не сказать, где. Знаю, что слева — море, справа — горы и долины.

— Глуп же ваш народ. Как его зовут, кстати?

— Белыми эфиопами кличут. Эфиопов знавали? Так вот те черные, а мы наоборот.

— Все ясно. Врет. Нету белых эфиопов.

— Так я и не говорю, что есть. Я говорю, кличут нас так.

— Кто же тебя к нам направил?

— А Калям-бубу его знает. И хорошо, видно, знает: вон в какую даль пособил меня закинуть!

— Чего же ты хочешь в нашей земле?

— Продать товар. Чего же еще купцу хотеть?

— Где же твой товар?

— Мой товар — мое умение. Дали бы, большое начальство, отдохнуть с дороги да поесть…

— Потом отдохнешь. Что за умение?

— Перекладывать слова на знаки.

— Это как?

— А вот так. Это палочка, это дощечка вощеная. Назови слово!

— Куда хватил!

— Смотри, Мудрец, не проболтайся сдуру!

— Не учи ученого, Начальство Покоя. Вот тебе слово, купец: «дерево».

— Та-ак… Вот и на дощечке — «дерево»!

— Какое же это дерево? Одни корешки какие-то. Вот я говорю: де-ре-во фи-го-во-е! Вот оно!

— Калям-бубу! И впрямь дерево! Фиговое! С листочками!

— Вот. А у тебя что за дерево?

— Ну вот и у меня — «дерево фиговое».

— Вижу — закорючек прибавилось. А толку? У меня оно растет и плодоносит, а у тебя?

— Вот, к примеру, напишу я все про это дерево: и как растет, и какие листья, и каковы плоды его на взгляд и вкус. Нашлют боги засуху, и погибнут деревья. А дощечка останется. И те, кто дерева этого не видел, все про него узнают…

— Так. Слышал я про это умение. Нам оно ни к чему. Дерево это я и так перед собой и другими представлю. Твое умение — баловство.

— Еще один прок: можно вести торговый счет ловчее, записывать, кто кому сколько должен…

— Мы никому ничего не должны, а если у кого что и заведется, мы и так заберем: очень любят нас боги.

— За что?

— Да уж есть за что. А торговое дело — не наше.

— Какое же ваше?

— Тайна богов.

— Ну так вот еще: можно про великие дела богов и героев записывать. Хотя бы про то, как из-за бабы герои десять лет воевали, или как Калям-бубу из двух арбузов мужчину и женщину достал. Наши мудрецы иногда так складно пишут зачитаешься!

— Говоришь бессмысленное. Наши деяния все другие затмевают, об этом весь мир знает, а кто не знает, тот узнает вскорости. Лета свои опять приплел. Нет, нет никаких лет! День есть и ночь есть.

— День да ночь — сутки прочь. Семь суток — неделя.

— Э, Мудрец, он говорит вредное. О таком даже слушать не хочется.

— Пусть говорит. Недолго ему говорить.

— Что такое, большое начальство? Я к вам как к людям…

— А кто тебе сказал, что мы люди? Нас боги избрали!

— Ну, у бога всего много. Сегодня избрал, а завтра, глядишь, встал не с той ноги и прибрал. Вот и наш Калям-бубу: то ничего, а то как расходится!

— Нет такого бога — Калям-бубу! Наших семеро есть — и все.

— Так не берете мой товар? Прогадаете!

— Еще и грозится. Ну, все, Мудрец, убирать его надо куда подальше. Поболтай с ним, коли охота припадет, а я уж пойду пытошный стан к работе ладить.

3

— Э, Начальство Мудрости, как же он пошел пытошный стан ладить, коли вы ремесла не знаете?

— Ремесла не знаем, оно нам ни к чему. А пытать — это разве ремесло? Это же удовольствие одно!

— Ничего себе удовольствие.

— Так. Звук, наружу не ходи, где раздался, там умри! Вот теперь нас никто не подстлушает. Вижу, купец, что ты не глуп, а глупым прикидываешься. Таким умением овладеть может не всякий. Поэтому давай говорить как умные люди.

— Обмен неравный — о чем говорить, когда я ничего о вашем народе не знаю.

— Со смертью играешь.

— Смерть и жизнь моя у Калям-бубу за пазухой.

— У меня в слове жизнь и смерть твоя! Знаю, что многих людей ты города посетил и обычаи видел. Вот это мне и нужно. Умением своим наделишь тайно меня одного…

— Ну вот, а говорил — баловство!

— Говорил не для тебя — для того, другого.

— А ты и вправду в стране самый умный?

— Должность такая. И не самый умный, а самый мудрый — разницу чуешь?

— Почуешь разницу, как воткнут кол в задницу. А то вдруг ты грамоте не научишься? Вот у меня племянник — его и добром, и розгой — все впустую. Стоеросовое дерево. Фиговое.

— Глумишься?

— Куда мне над мудростью глумиться. Только я крепко любопытен: где миру начало? Кто первое слово молвил и какое? Какая рыба всем рыбам царь? У меня много вопросов…

— Оттого, что ложна ваша мудрость. У нас никаких вопросов — одни допросы. Мы и так все про всех знаем. А не знаем, так под пыткой узнаем. Нас боги избрали.

— За что избрали, что за боги?

— Так и быть, расскажу. Жили мы здесь, как простое людское племя, прах земной. Спустились к нам как-то боги — семеро. И оказали мы им великую услугу, а какую — никто и не помнит уже…

— Умели бы писать — и запомнили бы…

— А в благодарность дали нам боги семеро силу слова. Слово это лишь нашему народу ведомо. С тех пор чего ни пожелаем — все нам прямо в рот сыплется. Знаем одну только радость. И поэтому велено нам править всем миром.

— Так прямо и велено? А что же боги делают?

— У них свои дела, божественные…

— Что же вы не всем миром правите?

— Придет время — будем.

— Так вы же времени не знаете, дней не считаете…

— А мы его остановили. Каждый день у нас один и тот же.

— Зачем это и отчего?

— Оттого, что провидим вперед. И провидец один наш великий провидел, что быть нашей славе столько-то и столько-то лет! А мы судьбу перехитрили: остановили время словом. Говорим: «Нет, нет никаких лет!» — вот и нету их.

— А время-то идет. Уже к вечеру дело.

— Это и есть наша печаль. Падает проклятое солнце — никак не удержать. Правда, мы, к утру сил набравшись, снова его подымаем, а время стоит.

— Ага, объяснил мне один тут на камешках. Только у нас мудрецы по-другому говорят. После трудов своих бог наш, Калям-бубу, струю пустил, и потекло время, как река. Всех нас эта река несет.

— Вот вас и несет, как мусор. А нас нет. Камень посреди реки видел? Вот так и мы.

— Когда-то и камень вода подмоет и покатит.

— А укрепить его, подпереть?

— Когда-то и река русло изменит. Будете на своем камне одни.

— Мы одни не будем. Перетащим к себе весь мир помаленьку. Видел пирамиду на площади?

— Вверх ногами-то? Видел.

— Перенесся наш человек в нильскую страну, осмотрел пирамиду и вернулся. И мы силой своей такую же мигом воздвигли. И в других странах если что хорошее имеется, к себе утянем.

— А зачем вы ее на маковку поставили? Некрасиво ведь.

— Чтобы видели силу нашу. Простую-то пирамиду любой дурак построит.

— Не скажи. Ее, говорят, тридцать лет строили. Как потрудился, так и погордился. А вам чем гордиться?

— Как чем? А силой?

— А куда вы нильскую страну дели? Тот, у ворот, говорил, что нету-де ее.

— А мы ее отрицаем. Больно близко к нам расположена. Вот мы и сказали хором: «Нет и нет такой страны, нам соседи не нужны!». Их и не стало.

— Я же там недавно бывал. Все на месте. Фараон сидит, командует, рабы вкалывают, крокодилы плавают…

— А ты докажи, что все на месте. Докажи. Докажи, что время идет. Докажешь? Нет. Так что давай все это забудь и помогай нам. Будешь хорошо жить, примерно как мы…

— Как же я буду избранникам богов помогать?

— Говоришь ты складно, уменьем великим владеешь, вот только силы слова у тебя нет…

— Еще спрошу: почему без имен живете?

— Есть имена, есть, только их каждый друг от друга в секрете держит. От нас, конечно, у народа секретов нет. Потому что если имя человека узнаешь, с ним все сделать можно. Взять, к примеру, Начальника Покоя. Он знаешь, сколько имен помнит? Много. Любого, который без звания, в нети отправит запросто. Потому и держится в должности.

— А твое имя знает?

— Знает, да что толку? Оно званием заворожено. А вот если он сможет так про меня сказать, что и без имени всяк узнает, тогда мне, конечно, туговато придется. Только он не умеет так, да и никто не умеет. Мы таких повывели.

— А у нас есть один такой. Про любого все как есть скажет, да складно притом. Достается от него многим. Злятся, конечно, да что сделаешь? И у нас слово силой бывает.

— Плохой человек. Вот бы его да на кол. А ты так не умеешь?

— Не привелось. Дар богов, говорят.

— Нехороший дар. И зачем это боги что попало да кому попало дарят? Мы таких людей не только у себя, мы их повсюду выводим. Положили такое заклятье, чтобы жизнь у них была короткая да несчастная. Крепко мы их прокляли, выдумщиков этих, и тех даже, которые когда-то еще родятся. Может, и отучатся выдумывать. И до вашего доберемся. Я думаю, ослепнет он…

— Вижу, что зря разболтался, хорошего человека подвел…

— О других не думай, о себе думай. Дадим тебе дворец, как у вашего царя… Как бишь его?

— Да кто там у нас сейчас — не скажу. Сегодня он царь, а завтра, глядишь, баранов холостит…

— Ну ладно. Потом вспомнишь. Давай клятву хоть своему Калям-бубу, а я ее скреплю словом. Клянись давай!

— Что-то не хочется. У меня дома родни полно, друзей. И вдруг вы их — да в нети? Пусть уж лучше меня одного.

— Другого найдем. Хоть один да согласится.

— Вот он пусть и соглашается. А я как-нибудь перемогусь. Меня за это Калям-бубу на свою вечную небесную гулянку возьмет. За ним добрые дела не пропадают, нет у него такой привычки. А ты и без грамоты проживешь, и так вон какой мудрый…

— Помрешь страшной смертью!

— Имя мое сперва узнай…

— А мы тебя и без имени.

— Сочинишь про меня что-нибудь? Да тебя твое же заклятье и прихлопнет: башка от лишней мудрости лопнет. А грамоты-то жалко, а? Не хватает ее, грамотешки-то?

— Да я тебя… Ничего, одумаешься, ползком приползешь. Отдам тебя Начальству Покоя. Очутись-ка у него!

4

— Ну, купец, не договорился?

— Не договорился.

— А Мудрец наш как тебе?

— У нас такие мудрецы обычно грушевые деревья околачивают от вредителей. А ты его, поди, тоже не любишь?

— Твоя правда, не люблю.

— Что ж ты мне правду говоришь, зачем это?

— А как же? Скажи я, что люблю его, а вдруг кто-то поблизости произнесет словечко-то? Я его тогда взаправду полюблю, а мне нельзя. Вот у вас хорошо, у вас можно смело врать что ни попадя. Я так думаю: великий человек был тот, кто первым врать наловчился! От таких цари пошли. Пришел он к людям, сказал, что царь, они и поверили: не знали, что врать-то можно. Потом, конечно, опомнились, да уж поздно. Ото лжи пошел на земле порядок.

— А правду говорить все же приходится?

— Так уж выходит. Безопасно только хором врать. Когда все кругом врут, и держава как-то крепче делается… А Мудрец-то тебе много порассказал?

— Да уж как водится…

— Узнаю птицу болтливую… Он тебя, между прочим, велел казнить, да полютей. А я не тороплюсь. Ты мне нужен…

— И я не тороплюсь. Знаю, что нужен. Дело привычное — цену набивать.

— Мое условие такое — поможешь мне его место у Высокого Табурета занять отпущу тебя. Прямо на порог родного дома.

— У тебя поумней меня советчики есть.

— Были бы, кабы сам же не повывел…

— И у нас такое случается.

— А ты — человек подходящий. Ум есть, а силы нет. И вот мы вкупе, сообща…

— Для такого дела время нужно.

— Да будет у тебя это… как его… ну, проклятое оно еще… Будет. И грамоте меня научишь.

— А это зачем?

— Как зачем? Легко ли мне в голове держать все имена и приметы? А так будут они у меня все в подвале, на табличках. Взял табличку, сказал слово — и нет человека. Была страна — нет страны.

— Так ты сам пожелай обучиться грамоте — то и будет.

— Э, чего нет в гоолове, то в слово не перейдет. Тут нам предел положен, как со светилом окаянным…

— Что вы его так невзлюбили?

— Мотается по небу, ночь делает.

— Чем плоха ночь? Бабу приласкать, отдохнуть, поспать. Сон иногда вещий приснится — тоже на пользу.

— Вот-вот, сон. Нам сны видеть нельзя. Особые сторожа по ночам ходят, сны гоняют.

— Как же без снов? Во сне, бывает, с богом поговоришь, он дельный совет даст. Помню, снится мне один раз Калям-бубу…

— Нет, нельзя. Люди разные, им что попало снится. Чуть зазевались сторожа и пропало дело. Одному вот снилось, что всемирный потоп настал. Еле отвели беду. А другому снилась все время всякая дрянь: полулюди-полукони, полубабы-полурыбы, змеевласые девки и прочее. И что же? Разбежалась вся эта пакость по свету.

— Слышал про таких полуконей, одного даже издали видел…

— Эх, заболтались мы с тобой. А все от того, что интересно со сторонним человеком поговорить. У нас как: он знает, что я спрошу, я знаю, что он ответит… Скука. Так что же мы с мудрецом сделаем?

— Думаю.

— Ну, думай. Одтыхай, подумай, поешь, поспи… Ох, беда, солнце опять закатывается! Стой! Не движись! Держи его, люди добрые! Эх, опять усилия не хватило… Иди, купец, спать. _автра трудный день будет.

5

— Ну что, купец, проспался?

— С вами, пожалуй, проспишься: всю ночь песни да пляски, глаз не сомкнул.

— А-а, так то сторожа сон гоняли, я же тебе объяснял.

— Как же вы при таком шуме спите?

— А мы отвар особый пьем на ночь.

— И крепкий отвар?

— Слона в сон повергнет!

— Это вы хорошо придумали — такой отвар пить.

— А ты-то придумал насчет Мудреца?

— Где тут придумаешь, когда голова от шума трещит!

— Ну тогда начинай учить меня грамоте.

— Изволь. Вели принести деревянный клин покрепче да колотушку потяжелее.

— Это еще зачем?

— А что же ты думал — грамота сама в голову пойдет? Нет, в этом деле без клина да колотушки никуда.

— А ты-то сам как учился?

— В точности так. Сколько клиньев извели на меня — целый корабль из того дерева можно бы построить.

— А не больно? Людей вот пытаешь, так им больно, говорят.

— Еще бы не больно. Недаром пословицу сложили: «Грамоту учат, на всю улицу кричат». Но потерпеть надо. Первый месяц тяжеловато, зато потом привыкаешь помаленьку. Да и дырки в голове зарастают. Вот потрогай — нету дырок?

— Нету дырок… Как это — первый месяц?

— Долгое это дело. Вот сегодня подолблю…

— Как это — сегодня?

— Опять забыл, что без времени обходитесь. Короче, как день, так долбить начинаю. Как ночь — отдыхаю. Как день — опять за колотушку. Как ночь — на боковую. Как день — подставляй макушку. Как ночь — убирай макушку. Как день — подать сюда новый клин. Как ночь — отдохни, начальство. Как день…

— Очень страшно. Так и вправду время начнешь понимать! Нет, купец, я передумал тебя домой отправлять. И грамоту твою учить передумал. Лучге я буду при себе грамотного человека держать: тебя то есть. Согласен?

— А проведает про то Мудрец, нам обоим окорот выйдет…

— Так я же тебя в маленького червячка для удобства превращу. Только имя скажи, а то не получится.

— И очень хорошо, что не получится. А то курица склюет, и останешься без писаря. А с врагом твоим поступим так… Есть ли у тебя на примете сочинитель?

— Откуда ему взяться? Которые были на примете, так те уже давно…

— Понятно. А скульпторы у вас имеются?

— Какие скульпторы?

— Вот статуя стоит — кто-нибудь ведь ее изваял из камня?

— Нет, это краденая. А своих никто не делает.

— Худо как… Ну да постараюсь тебя выручить. Никогда за такое дело не брался, да, видно, придется. Где моя табличка с палочкой? Ага, вот…

— Это ты что такое делаешь?

— Стихи складываю.

— Куда складываешь?

— На дощечку. Он, Мудрец, сдуру-то сам меня и надоумил. Та-татата-татата-татата-та… Слышишь, будто волна на берег моря накатывается?

Целый-то день он сидит при Высоком при том Табурете,

Дабы Держатель всегда мог обратиться к нему.

Мыслию куцей своей тщится небес он достигнуть,

Кратким умишком своим в море нырнуть норовит.

Каждое слово из уст его конским навозом

Падает в уши владыке и сердце печалит.

Он же, награды алкая, все мелет и мелет,

Не понимая, что тем рушит державы устой!

Теперь говори заклятье.

— Сказано! Порадовались боги: небольшим насекомым ползет Мудрец по залу! Вот уж нога Держателя занесена над ним! Вот уж топнуто священной ногой! Ну, спасибо, купец! Уважил ты меня, и я тебя уважу: подарю дворец либо два…

— А про Держателя ничего сочинить не нужно?

— Про какого Держателя? Про нашего Держателя? Да без него же все рассыплется! Мир под землю провалится, море высохнет! И как ты до такого додуматься мог?

— А вдруг да не развалится?

— Нет, лучше уж не рисковать. Вы, купцы, народ отчаянный, а нам рисковать нельзя…

— А давай попробуем: может, и ты на должность подойдешь.

— Не искушай. А то искушусь.

— Смотри, дело твое. Вот я однажды побоялся в нильской стране пшеницы закупить побольше, домой приплыл — ан там недород. Уж я локти кусал, кусал — до сих пор шрамы видны…

— Эх, была не была! Сочиняй!

— Сейчас. Та-татата-татата-татата-та… Эй, начальство, что с тобой? Что ты ежишься, корежишься? Да ты вроде и ростиком поменьше стал… А зачем из тебя лишние лапки лезут? Ну вот, так-то лучше, с вашим братом тараканом у нас, купцов, разговор короткий…

6

— Ну здравствуй, достойный купец! Спасибо тебе: ловко пособил мне от окружавшей меня недобросовестности избавиться. Я давно их на подозрении держал, а вот ты явился, и вся их гнилая сущность явственна стала. Давно, видно, лелеяли они черную измену…

— А ты-то кто будешь?

— Я-то? Или не узнал? Меня, Держателя тверди да моря? На всей земле самый главный титул.

— Можно его переделать, чтобы еще главнее стал!

— Неужто можно? Казалось бы, куда уж главнее… Ну-ка?

— Прибавить две буковки, всего и делов…

— Чего две прибавить?

— А буковкию Это значки, которыми слова закрепляются. Так вот, ежели две буковки прибавить, получится Содержатель тверди да моря. Дескать, ты не только держишь твердь да море, а еще и содержишь их за свой счет, вот сколь богат и могуч! А все люди, выходит, у тебя вроде как постояльцы, а за постой деньги платят.

— Славно придумано! Оно и вправду будто силы и мощи вдвое прибавилось, а всего-то две закорючки. Большая сила! Пригодишься ты мне. Задумал я заветную мечту всего нашего народа: над всем миром взять власть и силу. Но одна забота гложет царственное сердце: больно много на свете людей! У каждого в голове думка. Куда же это годится, если каждый свое будет думать? Вот когда все одинаково и враз думать станут, тогда порядок будет гармония называется. Вот я и раздумался: а не внедрить ли единодумие? И эта твоя грамота великому делу способствует! Если человеку мои мысли глашатай на площади будет втолковывать, он их и мимо ушей пропустить может. А вот когда они записаны будут, да покрупнее, да поярче, да на каждом углу, никто мимо не пройдет, всякий усвоит и так же думать примется. Прав ли я?

— Прав, как не прав, да только народ у вас неграмотный.

— Так ты же всех научишь. Ты же сам говорил Начальству-то Покоя покойному, что деревянными клиньями как-то грамоту вбивают…

— Тебе нет, деревянным не обойдешься, каменный нужен, а еще лучше железный. От железного, правда, дырки в голове остаются лишние. А вот простому-то народишку втолковать можно и без клиньев, особенно ребятишкам. Там, если что, простой розгой или подзатыльником управишься… Тебе же нет. Добудь-ка мне для себя хороший железный клин да кувалду…

— Нет уж, лучше я так, как есть, пребуду…

— Никак тоже меня в писаря прочишь?

— Хорошее имя придумал — писарь. Ты не просто писарь будешь, а Главный Писарь. Или Старший. Или Наиглавнейший Писарь тверди и моря. Нравится?

— Должность, что и говорить, почетная. Только наши писаря и философы со сказителями смеяться начнут: вчера еще мешки с пшеницей считал, а ныне Наиглавнейший!

— А мы их к ногтю! Они что у вас, сильно грамотные?

— Да уж пограмотней меня.

— А нельзя ли у них грамоту из голов повыбить? Теми же клиньями?

— Нельзя, она при человеке до смерти состоит…

— До смерти? Это еще лучше. Это нам раз плюнуть…

— Понял это давно. А какие мысли записывать будем?

— Мудрые, какие же еще? Пусть все люди живут в мире моих мудрых мыслей. Своих-то не будет, одни мои чтобы вокруг… И не на табличках жалких, а на высоких каменных стенах, да чтобы во всю стену…

— А вдруг они твои мысли постигнут, но при своих останутся?

— И это не беда. Надо, чтобы мои мысли повсюду были. Проснулся — на потолке. Глазами повел — на стене. Даже в отхожих местах пусть будут мои мысли у всех перед глазами! Глядишь, мало-помалу все остальные и вытеснят.

— Ловко. Ну, давай, самую главную мысль изобразим.

— Изображай. Я, Содержатель тверди да моря… Это что у тебя на дощечке за уродец?

— Это буква «я». Ее, по совести, в азбуке-то в черном теле держат: последней стоит…

— Кто же осмелился самую главную букву взад поставить? В нашей грамоте ей будет почет оказан… Но больно она у тебя мелкая. Я ее лучше увеличу и каменной сделаю. Ну, как?

— Солидно, что и говорить. В два человеческих роста, как бы не более.

— Нет, еще мелковата. Подвысить надобно…

— Эй, она же крышу дворца проломит!

— Не твоя забота. Нет, еще низковата. Нужно такой высоты сделать, чтобы аж в Египте видно было…

— Спаси, Калям-бубу! Под небо буква лезет! Зачем такую-то уж? Хватит! Хватит! Не видишь — верхушка обламывается? Ты же ее без фундамента мастрячишь! Убегай оттуда хотя бы сюда! Берегись! Эх, не уберегся… Помощнички тараканами сгинули, и самого как таракана прихлопнуло… Дворец развалил, дурак, народ без руководства оставил… Они же без власти да со своим заклинанием такого тут наворочают! Ну, натворил я на свою голову…

7

— Эй, купец! ты чего это натворил: развалил весь как есть дворец!

— Да не я это, люди добрые! Это Содержатель ваш, то есть Держатель тверди да моря. Его собственное «я» задавило до смерти. Видите, под камнем мокренько?

— И правда мокренько. Не врет купец! Только зачем ты его не остерег, не спас? Мы тебя живо сейчас за это погубим!

— Люди, нельзя его губить: посмотрите, где он сидит!

— Зачем ты, купец, на Высокий Табурет забрался?

— Как пошли камни падать, так и забрался. Со страху не то что на табурет, в ночной горшок залезешь…

— А нам что за дело, кто на Табурете? Он залез — он пусть и держит твердь да море, пупок себе рвет. А мы по-старому будем жить. Поклонимся-ка новому Держателю!

— Не хочу я к вам в Держатели! Я словечка вашего не знаю!

— Не беда, научим! У тебя помощники будут, хотя бы меня взять. Я у Начальства Покоя в младших подпыточных ходил, дело знаю…

— Я в Начальство Мудрости горазд: семь ученых слов знаю!

— Это каких же?

— Генезис, остранение, концепция, полифония, гипертекст, технократия да ………….!

— Ах ты бесстыжий! Да ведь …………… — вовсе не ученое, а срамное слово! Как у тебя язык-то повернулся…

— Вот незадача! Не берешь, стало быть, в Начальство Мудрости? Стало быть, сам ты, купец ………….!

— Молчи, матерщинник! Э, а что это у вас вода кругом льется? Опять кому-то всемирный потоп приснился?

— Нет, не потом. Это народ воду изо рта выливает. Хватит, намолчались!

— Люди добрые! Как мне вас называть-то? Раз уж намолчались, то теперь наболтайтесь вволю, я разрешаю и велю!

— Сказать ему, что ли?

— Еще проклянет…

— Не проклянет, он душевный…

— Ладно, новый Держатель, темнить не будем: атланты мы.

— А страна ваша, надо быть, Атлантида?

— Она самая!

— Так я и думал. Про вас давно в ученых книгах писано…

— Что про нас где?

— Все равно не поймете… Вот что, атланты! Давайте я у вас в державе порядком все устрою, а вы меня за это домой отправите!

— А как же мы без Держателя будем? Твердь провалится, море вытечет…

— У нас в иных городах и вовсе без царя управляются, вот так и вы. Выберите верных людей…

— Где их взять-то, верных? Нынче матери родной, и той верить нельзя…

— Купец правду говорит. На что нам власть, какая от нее сласть? Погуляем хоть как люди!

— Стой! Без власти вовсе все развалится. Ну-ка, скажите мне, атланты, пахать землю и сеять хлеб умеете?

— На что оно нам? Хлеба и так полно, только пожелай…

— А овец разводить?

— На что оно нам? Понадобится — вот и шашлык.

— А рыбу-то хоть ловите?

— На что оно нам? Охота осетрины — всегда пожалуйста!

— Эх, атланты! А ведь хлебушко-то кто-то вырастил, выходил, осетра в сети поймал. Не стыдно воровать-то?

— А что, семеро богов зря, что ли, наас избрали?

— Не знаю, не знаю. Только нет на земле такого народа, чтобы все поголовно воры были.

— Правильно, нету! Может, поэтому нас и избрали!

— Военное дело знаете?

— На что оно нам! Враги и так замертво повалятся.

— А если все ограбленные народы за своим добром придут? Всех-то не повалите!

— Повалим! Не таких видали!

— А с солнцем справиться не можете!

— Тьфу, пакость! Твоя правда, не можем…

— Вот так и с врагами будет. Их придет видимо-невидимо. Уже собираются. Какое там — идут уже! Я их ненамного опередил. Они такое вам устроют! И словечко не превозможет.

— Поди превозможет…

— А ну не превозможет?

— И правда, братцы, ну как они всем скопом придут и примутся злобно мстить? Сколько их там идет, говоришь?

— Сколько? А все!

— Как все?

— А вот так! Сколько есть людей на земле, столько и собралось. У каждого если не меч, то дубина хорошая…

— Надо стену ставить! Я такую у узкоглазого народа видел, перенять могу… Я понимаю, эфиопам там напинать или шумерам… Но чтобы все-то навалились!

— Нет, атланты, не поможет вам стена. Вы лучше пожелайте, чтобы ваша земля ото всех других земель отпихнулась, чтобы не добраться до вас было. Так спокойнее.

— Вот это дело! Одно слово — Держатель!

— А ну-ка поднатужимся! Как будто в соседние страны шестами упираемся! Раз, два, взяли! Пошла Атлантида-матушка!

— Хорошо идет!

— Подальше, подальше, страху меньше будет…

— Вот здесь в самый раз — от всех вдалеке…

— Вот и молодцы, атланты. Теперь учитесь жить как люди. Землю пашите и прочее…

— Попробовать, конечно, можно…

— Торговлю заведите, деньги в оборот пускайте…

— Какие деньги? Золота да серебра навалом у нас…

— Вместо золота да серебра возьмите за деньги то, чего у вас мало.

— А чего у нас мало? У нас всего много!

— Вот незадача… Что же придумать? Ага! У вас всегда тепло?

— Конечно, всегда! Что мерзнуть-то?

— Значит, нет у вас ни льда, ни снега?

— Чего нет, того нет. И не слышали даже.

— А я сейчас растолкую. Возьмите чашку с водой и пожелайте, чтобы стало вокруг чашки холодно-холодно… Ага! Вода твердой стала. Вот вам и лед!

— Что-то он в руке опять водой становится…

— А вы его в погребе, в яме храните. Он и не растает. Но вроде бы холодно становится… Ах вы, ненасытный народ! Что же вы делаете? Куда столько льда? От него же холод! Бежать, бежать надо… Эй, матерщинник, что в Начальство Мудрости мостился, иди сюда!

— Слушаюсь, Держатель!

— Хочешь сам Держателем стать?

— Как не хотеть: тогда весь лед под себя подгребу!

— Вот и подгребай, а меня домой отправь.

— А куда домой?

— Через море напротив нильской страны.

— Будь по-твоему. Освободи Табурет, я пока словечко шепну… Да не подслушивай!

— Калям-бубу! Они уже целые горы льда наворотили. Уже и домов не видать! Сейчас и пирамиду перевернутую скроет! Какая же это Атлантида? Это прямо Антарктида какая-то… Пусть так и зовется, не забыть бы ее на карту нанести… Эй, матерщинник, готов, что ли?

— Го-го-го-готов-в-в-в… Отправ-в-в-ляйся!

— Ну, прощай. Смотри не замерзни!

— Не твое дело! Я еще себе сейчас ледку спроворю…

Эпилог

— Здравствуй, певец.

— Здравствуй и ты. Узнал твой голос, Главк. Сам видишь — покарали меня боги, а за что — не знаю…

— Такая будет судьба теперь у певцов: век короткий да несчастливый…

— Так богам угодно?

— Да нет, людям. Правда, людьми бы их и не надо звать… О чем песни слагаешь? Записать за тобой не надо ли?

— Слышал ли ты про землю атлантов, что погибла в один день и одну бедственнную ночь? Вот про это думаю сложить песню.

— Поверь, не стоят они твоей песни. Не хотели жить своим трудом да своим умом, вот и сгинули. Я только что оттуда, околел совсем…

— Так рассказывай, Главк, будь моими глазами…

— Ну, с чего начать? Значит, когда пройдешь земли полудиких эгипатов, блеммийцев, гамфасантов, сатиров и гимантоподов…

Красноярск, 1982 г.

Content

Успенский Михаил
Семь разговоров в Атлантиде

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог