Анна Малышева

Суфлер

Глава 1

Александра снова и снова нажимала кнопку звонка, прислушиваясь к прерывистой канареечной трели за высокой двустворчатой дверью. Открывать не торопились. Женщина в недоумении взглянула на часы с оторванным ремешком, которые извлекла из кармана промокшей куртки, облепленной тающим снегом.

«Неужели я добиралась так долго, что меня решили не дожидаться?»

Но она тут же убедилась, что потратила на дорогу всего полчаса, идя быстрым шагом от Китай-города, где располагалась ее мастерская, до переулка близ Петровки, где жил старый знакомый, коллекционер Эрдель. Его жена позвонила Александре сорок минут назад. Они говорили всего-то второй раз в жизни, а по телефону и вовсе впервые, Александра едва знала ее, но сразу подумала, что голос жены Эрделя звучит как-то необычно…

«Мне показалось, она вне себя. Путалась в простых фразах, задыхалась, всхлипывала. “Пожалуйста, скорее, он вас зовет!” Напугала меня, толком ничего не объяснила, сказала только, что созванивается со знакомыми врачами, готовится везти мужа в больницу. И чтобы я немедленно приезжала! Я все бросила, рванула в метель переулками на Петровку, поскользнулась, ушибла колено, едва не сломала ногу… И где они все?!»

За дверью царила торжественная тишина. Переведя дух, Александра оперлась плечом о стену и вытерла тыльной стороной ладони лоб, по которому с волос стекали капли талой снеговой воды. Вне всяких сомнений, обитатели квартиры уехали, не дождавшись ее.

«Но что с Эрделем? – Достав сигарету, Александра чиркнула зажигалкой. – У него слабое сердце, при этом курит и пьет кофе в свое удовольствие. Этой осенью сильно простудился… Скверная была осень, тяжелая. Может, осложнения? Супруга ничего не объяснила. Дело серьезное, раз так заторопились в больницу. Но почему он требовал, чтобы я приехала?! Именно я?!»

В самом деле, это было странно. Александра, художница, давно разуверившаяся в своем таланте, зарабатывала на жизнь, помимо реставрации картин, еще и перепродажей предметов искусства и разных старинных редкостей. Иногда она продавала что-нибудь Эрделю. Этим их контакты и заканчивались. Более того, пожилой коллекционер был настолько искушенным собирателем, что угодить ему было трудно. Он чаще отказывался приобрести вещь или книгу, чем соглашался выложить просимую Александрой сумму. Женщина поддерживала общение с ним вовсе не ради выгоды. Ей нравилось слушать рассказы Эрделя, всегда посвященные старине и всегда необычные. Он редко покупал, но охотно делился воспоминаниями, зачастую поистине бесценными, иногда загадочными.

Одна история, услышанная Александрой при последней встрече, всего неделю назад, не выходила у нее из головы. Женщина все хотела позвонить Эрделю и уточнить кое-какие детали, но не решалась. Коллекционер не любил, когда его беспокоили всуе. Художница решила дождаться удобного случая, обзавестись предлогом – мало-мальски ценной книгой, которую можно будет показать Эрделю, и тогда уж расспросить его…

И вот все обернулось совершенно неожиданно. Эрдель, судя по всему, попал в больницу, не успев с ней повидаться, хотя очень этого желал. «Обычно я просила о встрече, – припомнила женщина, пряча окурок в консервную банку, прикрученную проволокой к перилам лестницы. – И частенько у него не находилось для меня времени. Что с ним случилось?»

Она набрала номер домашнего телефона Эрделя, затем номер его мобильного. Никто не ответил. Подойдя к окну на площадке, обвела взглядом двор и тут же обнаружила старую черную «Волгу», машину коллекционера. «Ну понятно, он не смог бы сесть за руль. Увезли на “скорой”. Что он хотел мне передать?»

Ждать было нечего, супруга Эрделя могла и не вернуться сегодня домой, задержавшись в больнице с мужем. Кроме того, Александра собиралась на выставку, которую устраивали знакомые. Там ее обещали свести с человеком, которому она давно мечтала быть представленной. «Одна из лучших коллекций итальянской живописи в Москве! И он вроде кое-что намерен продать или поменять… Согласен со мной познакомиться. Лучше бы поторопиться, все равно тут делать нечего!»

Поколебавшись минуту, женщина решила оставить записку. Черкнув пару слов, тревожных и сочувственных, она принялась пристраивать клочок бумаги в щель между створками дверей. И тут обнаружила то, чего сперва не заметила.

Записка в двери уже была. Крошечная бумажка, оторванный уголок газетного листа. «Ее оставили мне?»

Александра кончиками пальцев извлекла записку и развернула сложенный вдвое серый газетный обрывок. Почерка Эрделя она никогда не видела, они не подписывали бумаг, совершая все сделки устно, доверяя друг другу на слово, как большинство коллекционеров и посредников. Да собственно, о почерке и говорить не приходилось, глядя на корявую строчку, выписанную вкривь и вкось печатными буквами. Казалось, слова нацарапал ребенок. «Даже запятую не поставил!» – машинально отметила женщина, перечитывая краткое послание. Оно адресовалось, безусловно, ей, и хотя было предельно понятным, его смысл до художницы как-то не доходил.

САША БЕГИТЕ ИЗ МОСКВЫ

Подписи не было. Это и еще отсутствие запятой превращало послание в аналог телеграммы, отправленной на последние деньги. Александра отчего-то принялась старательно припоминать, когда сама в последний раз сочиняла телеграмму, пользуясь этим ныне вымершим видом связи. Оказалось, давным-давно, в годы учебы, в Питере, в Академии художеств, а точнее, в Институте имени Репина. Писала родителям в Москву: «Ремесло сдала теория завтра здорова скучаю». Лет пятнадцать назад. В прошлой жизни.

Опомнившись, женщина спрятала записку Эрделя в карман, а свою скатала в шарик и бросила в банку с окурками. Она вдруг передумала оставлять послание. Предупреждение, адресованное ей, смысла не имело. Александра была уверена, что не совершила ничего такого, из-за чего ей стоило бы убегать из родного города.

Врагов у нее водилось не больше, чем у любого обычного человека, да и не того они казались масштаба, чтобы от них бегать. И все же Эрдель, ставший жертвой загадочного скоропостижного приступа, едва удерживая ручку в непослушных пальцах, в последний момент перед отъездом в больницу пытался ее предупредить о некоей опасности…

Терзаемая неприятным и непонятным ощущением, Александра пошла вниз по лестнице, медленно отравляясь ядовитой смесью тревоги и недоумения. «Не “уезжайте” из Москвы, а именно “бегите”. Так, никак иначе! Он ведь серьезный человек, не стал бы шутить в таком дурацком роде. Он же знал, что я приму эти слова на веру. Так что мне делать?! В самом деле, бежать?!»

В более глупом положении она, наверное, еще не была никогда в жизни. Ей предлагали сделать категорически невозможное – слепо поверить чужим словам и выполнить указание, смысла которого она не понимала. Но предлагал человек, которого Александра безоговорочно уважала. Которому в данный момент нельзя было позвонить. Телефона его супруги художница не знала.

Все, что ей пришло в голову – навестить Эрделя в больнице и уж после разговора решать, паковать ли чемоданы. Сбитая с толку, озадаченная, женщина отправилась на выставку, которая должна была открыться через час. Медлить не приходилось.

Место, куда она спешила, официально не являлось выставочным залом. По всем документам то была обычная квартира, и никакой коммерческой деятельности в ней не велось. Это был шоу-рум от искусства, аналог нелегальных домашних бутиков, наводнивших Москву. Сюда приходили по рекомендации своих друзей или друзей своих друзей. Случайный человек на выставке был, таким образом, почти невозможен. Официально здесь ничего не покупали и не продавали. За даровое любование предметами искусства налог не взимался, и регистрировать такую деятельность, как приносящую доход, не считалось нужным. На самом деле, здесь заключались сделки, порой крупные.

Владели этим нелегальным выставочным залом старые друзья художницы. То была колоритная троица, часто становившаяся предметом сплетен. Александра познакомилась с ними лет десять назад, еще будучи замужем за известным художником Иваном Корзухиным. Ее муж, «алкоголик и паразит, заедавший чужую жизнь», как неизменно титуловала покойного ныне зятя мама Александры, продал этим галеристам несколько своих старых картин, чудом откопанных под грудой пыльных холстов. Реставрировала и освежала картины Александра, она же, на правах супруги, вела переговоры с покупателями. Ивану нельзя было доверить ни того ни другого. Он уже никогда не бывал трезв, его руки так и плясали, кисти и шпатели выпрыгивали из одеревеневших пальцев, как живые. Он отдал бы свои старые работы за пару бутылок водки, между тем как «ранний Корзухин» ценился довольно высоко и охотно приобретался западными коллекционерами. До смерти ему оставалось два года, но многие в Москве давно считали его умершим. Александре тогда едва исполнилось тридцать. Ивану было чуть за сорок, но выглядел он шестидесятилетним. Никто не понимал, что побуждает молодую интересную женщину делить с ним нужду на нетопленом чердаке, служившем мастерской, терпеть его бесконечное пьянство, безделье, визиты таких же опустившихся дружков-гениев, и даже оплачивать из своих скромных гонораров реставратора стихийные попойки. Все поголовно задавали ей недоуменные вопросы, а ответить она не могла.

«И что я сказала бы своим доброжелателям? – думала Александра, делая пересадку в метро и с неудовольствием глядя на часы. К началу выставки она уже опаздывала. – Что люблю Ивана? Это бы все объяснило, но ведь любила я его какой-то месяц после свадьбы, не больше. Скоро мне стало ясно, что я влюбилась в картины, которых он уже не писал, в славу, которая существовала уже как-то отдельно от него. В его имя, в его прошлое, в талант, который, как мне почему-то казалось, еще не погиб. А на самом деле я жила не с прежним человеком, а с его оболочкой, с его остатком. Жалела я его, что ли? Было ясно, что проживет он недолго. Мы протянули пять лет… Я думала, получится меньше… Уже в последний год, когда я собрала вещи и решила от него уйти, он мне сказал: “Ты, Саша, тот последний гвоздь, на котором держится моя жизнь!” И что ему вдруг в голову взбрело такое сказать? Я осталась. Из великодушия или малодушия, уж не разберешь. И снова терпела его пьянки и слушала античный хор, распевающий все ту же песню: “Что ты с ним вместе делаешь?!” Только Влад, Эрика и Настя не спрашивали меня об этом. Только эти трое. Может, потому мы и подружились…»

Влад, Эрика и Настя, те самые галеристы, к которым она сейчас спешила, жили втроем с давних времен, по воспоминаниям очевидцев – с ранней юности. Александре как-то рассказали запутанную историю их союза. Темным сюжетом и сложными отношениями персонажей она напоминала исландскую сагу. Вкратце суть ее заключалась в том, что изначально в Москве по соседству жили две подруги – Настя и Эрика, а потом, неизвестно откуда, в их мирную жизнь вторгся провинциальный парень. Влад, по легенде, посватался к одной из девушек (никто не брался утверждать, к кому именно). Его предложение было отвергнуто. Ему бы скрыться с горизонта, но события приобрели иной оборот. Вскоре все узнали, что трое молодых людей на паях сняли запущенную квартиру в центре, затем правдами и неправдами закрепились на этой площади, отремонтировали ее и открыли один из первых в Москве частных салонов, где перепродавали, выставляли и меняли все, что подпадало под определение «искусство» и обладало рыночной ценностью.

С тех пор они всегда держались вместе и только втроем принимали все решения. Осторожные попытки выяснить, с которой из девушек конкретно состоит в близких отношениях Влад и существуют ли такие отношения вообще, кончались провалом. Троица всем смеялась в лицо, отпускала на эту тему рискованные шутки и быстро прослыла шведской семьей.

Александра любила у них бывать и терпеть не могла сплетников, распространявших про ее друзей слухи, один другого диковинней. Ее зачастую осаждали расспросами, зная, что она с троицей накоротке. «Кто из них с кем? Влад с ними, с обеими? Или с Эрикой? Может, с Настей? Или Эрика с Настей, но тогда зачем им Влад? Ты хоть что-нибудь знаешь?» Художница неизменно отвечала: «Мне это неинтересно!» Разумеется, ей не верили, и уклончивые ответы заставляли сплетников думать, что она покрывает некую вопиющую и уж совсем неприглядную правду.

Дверь, украшенную маленькой белой табличкой со строгой надписью: «Прием по записи», открыла Эрика. Кивнув гостье, она заговорщицки шепнула:

– Все уже тут, но ТВОЕГО пока нет.

Это значило, что коллекционер, с которым обещали сегодня свести художницу, еще не приехал. Александра сразу упала духом. Машинально улыбаясь, она расцеловала Эрику в обе щеки, стараясь задержать дыхание. Сегодня от нее крепко пахло духами с резкой мускусной нотой.

Эрика всегда перебарщивала с парфюмом. Очень худая, смуглая, плоскогрудая, она могла походить на чахлого мальчишку, если бы не длинные черные кудри, спускавшиеся ниже пояса, и обузданные стальным обручем надо лбом. Лоб у Эрики был мужской – широкий, выпуклый, с высокими висками. Очки она тоже носила мужские – в тяжелых роговых оправах, старомодных фасонов, с толстыми линзами. Эрика, по общему мнению, была очень нехороша собой, с ее бесполой фигурой, желтой сухой кожей, неумением одеться и причесаться к лицу. Даже богатые волосы ее не украшали и смотрелись как-то мертвенно, будто наспех прилаженный парик. Обруч усугублял это впечатление, словно скрывая границу между настоящими волосами Эрики и накладкой.

– Не расстраивайся. – Хозяйка заметила настроение гостьи и ободряюще тронула ее за плечо. – Он приедет обязательно. Еще бы он не приехал.

– Да я не потому, – встрепенулась Александра. – Ты ведь знаешь Эрделя?

– Евгения Игоревича? – Эрика сдвинула брови. – Только не говори, что он…

– Нет, он жив, но попал в больницу. Внезапно.

– А видишь, какая погода, – Эрика показала на окно. В стекло остервенело бились крупные хлопья мокрого снега. – У меня у самой сегодня голова дурная. А ему-то за шестьдесят! Полагается иметь проблемы с сердцем.

Продолжая рассуждать о зиме, которая никак не установится, она проводила гостью в длинный зал, некогда созданный из четырех комнат, шедших вдоль коридора анфиладой, по принципу многих старинных квартир.

Посетителей сегодня было до странности мало – вот что первым делом отметила Александра. Порой на таких выставках устроителям удавалось собрать до пятидесяти человек. Троица устраивала себе рекламу, не тратя на это ни гроша, просто рассылая письма людям, в заинтересованности которых у них не было сомнений. На этот раз простая система впервые дала сбой. Восемь человек – и это считая Александру, присоединившуюся к гостям.

К ней уже направлялась Настя, полная розовощекая блондинка, чье миловидное лицо мгновенно исчезало из памяти любого человека, посмотревшего на нее. Александра даже после десяти лет знакомства затруднилась бы написать ее портрет по памяти. Некрасивая, почти уродливая, странная Эрика представлялась ей более интересной моделью.

– Вот и ты! – удовлетворенно произнесла Настя, взглянув на часы. – Осталось подождать нашего дорогого Степана Ильича. Влад его встречает внизу. Вы там пересеклись?

Александра отрицательно покачала головой, продолжая недоуменно разглядывать гостей, рассеянных по длинной зале, освещенной по случаю выставки до последнего уголка.

– Так мало народу? – вырвалось у нее. – Эрика сказала, все уже пришли…

– Пришли все, кого звали, – с таинственным видом подтвердила Эрика. – Сегодня особенный случай. Заметь, что и картин немного.

В самом деле, большинство экспонатов, висевших на стенах и расставленных на постаментах, оказались накрыты чистыми простынями или большими кусками холста. В конце зала красовалось три мольберта с выставленными на них полотнами, которых Александра на таком расстоянии толком не разглядела.

– Всего три картины? – уточнила она.

– Иди, взгляни, – легонько подтолкнула ее в спину Настя. – А там и Степан Ильич подоспеет. Не понимаю только, как ты не встретила Влада?

– Саша всегда витает в облаках, – ответила за гостью Эрика и, фамильярно приобняв ее за талию, повела к выставленным картинам. По дороге она шептала, кивая то направо, то налево, называя гостей: – Сестер Маякиных ты знаешь, парочка кладбищенских крыс, но их нельзя было не позвать, с ними ссориться себе дороже. Эти трое из Питера. Знакомы тебе? Встречались как-то? Я заочно не раз контактировала, а вижу впервые. Их Настя выписала. Гаев из Риги. Гляди, кланяется тебе.

Гаев, эффектный мужчина лет пятидесяти, седой, как лунь, но с окладистой черной бородкой, любезно поклонился Александре, с которой несколько раз встречался на аукционах. Однажды она уступила ему саксонский сервиз редкостной красоты, сохранности и комплектности, и после этого Гаев, вероятно, считал себя в некотором долгу перед нею. Сама Александра, привыкшая к более чем жестким нравам в среде торговцев антиквариатом, ничьей благодарности не ждала и не слишком в нее верила. Гаеву она улыбнулась мимоходом. Хозяйка, отойдя вместе с нею чуть дальше, заговорщицки шепнула:

– У тебя с ним что-то?..

– С какой стати? – удивилась Александра.

– Интересный господин. И, по-моему, он ждал, что ты к нему подойдешь.

– Ой, брось, мне не до романов сейчас! – мотнула головой художница, не удержавшись, однако, и оглянувшись на Гаева. Тот не сводил с нее пристального взгляда. Глаза у него были голубые, неуютно холодные, похожие на кусочки льда.

– О нем стоит подумать, – настойчиво нашептывала Эрика, неожиданно обнаружившая повадки свахи. – Кажется, свободен. Делец, умница. Денег куча. Гражданство двойное, Латвии и Норвегии. Говорят, отец у него был норвежец, капитан рыболовецкого судна, а фамилия у Гаева по матери, потому что в официальном браке родители не состояли. В любом случае, неплохой вариант.

– Хватит, несмешная шутка, – отрезала Александра, стряхивая руку Эрики со своей талии.

– Да я не шутила, – без обиды ответила та. – А вон там, в углу, Ира с Арбата, стоит спиной, узнала? Думаю, вас не нужно представлять.

Александра действительно даже со спины узнала женщину, которая негромко разговаривала по телефону, и рада была тому, что не придется с нею немедленно здороваться. У нее как-то вышла серьезная стычка с этой владелицей антикварного салона на Арбате. Один клиент Александры, часто отдававший ей картины на реставрацию, принес приобретенное в салоне Ирины полотно. Когда художница начала с ним работать, обнаружилось, что перед нею умелая подделка под начало девятнадцатого века. Вышел скандал, владелец фальшивки подал на упиравшуюся Ирину в суд. Свидетелем выступала Александра. Дело кончилось мировым соглашением, Ирина смирилась с заключением экспертов, забрала картину и выплатила компенсацию. Разумеется, после этого эпизода обе женщины не слишком стремились встречаться.

Ирина будто почувствовала взгляд художницы спиной. Она обернулась, и ее заметно передернуло. Александра слегка наклонила голову в знак приветствия. Владелица арбатского салона, чуть помедлив, так же кивнула в ответ. Приличия, во всяком случае, были соблюдены.

В следующий момент Александра забыла и о своих врагах, и о друзьях. Она разглядела наконец картины и остановилась, пораженная, спрашивая себя, как подобное мероприятие в центре Москвы обошлось без огласки, без журналистов, без участия авторитетных в среде собирателей лиц?

Все три картины, торжественно расставленные на мольбертах на фоне белой стены и подсвеченные маленькими прожекторами, были ей известны еще со времен учебы в Академии художеств. Александра не видела полотен воочию, но сейчас узнала их по фотографиям и репродукциям.

Когда-то, сдавая экзамены, она проклинала требования знаменитой и безжалостной к человеческим слабостям «Репинки». Ответив на вопросы билета, требовалось еще выдержать самое страшное испытание. Преподаватель показывал черно-белые снимки произведений искусства, числом до десяти, а студент должен был озвучить название картины, если речь шла о живописи, имя художника, год создания полотна, материал, где экспонируется. Наиболее дотошные студенты могли с точностью до сантиметра вспомнить размер шедевра. Александра как огня боялась этих блиц-допросов, во время которых у нее предательски слабела память. Обычно она описывала две фотографии из десяти, что считалось провалом. Но сейчас нужные сведения, как по команде, вынырнули из темного угла памяти и услужливо развернулись в голове – четкие, будто отпечатанные крупным шрифтом и освещенные ярким светом.

«Нет никаких сомнений! – Художница медленно переходила от одного мольберта к другому. – Вот это, слева, прелестный этюд Джованни Болдини, “Прачки”. Болдини делал к своим луврским «Прачкам» десятки этюдов, но я думала, что в России, в частном владении, нет ни одного. Справа, голову даю на отсечение, Томас Икинс, “Уличная сцена в Севилье”! Американская картина на подпольной выставке в Москве! Чья, откуда, где была приобретена?!» Но больше всего потрясла женщину центральная картина этой, уже более чем примечательной экспозиции. Александра не сомневалась, что перед нею Джованни Доменико Тьеполо, картина из числа его знаменитых маскарадных сценок, разбросанных по музеям всего мира, от Сиднея до Миннеаполиса, от Финляндии до Гонолулу. Этот венецианский мастер, сын знаменитого Джованни Баттиста Тьеполо, творца поражающих воображение фресок, одного из самых значимых фигур итальянского барокко, не был, возможно, столь же великим живописцем, как его отец. Но как яркий представитель той же позднебарочной тенденции ценился очень высоко.

– Невероятно, – проговорила женщина, вновь обретя дар речи и собравшись с мыслями. – Откуда все это?

Эрика не ответила. Обернувшись, Александра обнаружила, что та находится в другом конце зала, где что-то горячо обсуждает с Настей. Зато к художнице приближались сестры Маякины, которые удостоились от хозяйки салона нелестного наименования «кладбищенских крыс».

Собственно, этих двух дам неопределенного возраста трудно было назвать иначе. Они специализировались на том, что, по выражению той же Эрики, «обгладывали косточки в семейных склепах». Наследства забытые, внезапно открытые, состоящие под судом и спором – вот был их конек. Они никому никогда не платили настоящей цены за вещи и умудрялись покупать за гроши то, что стоило на вес золота. Были известны и куда более ловкие комбинации, когда желанная добыча доставалась сестрам попросту даром. Они умело опутывали жертву, с невинным видом предлагая займы, мелкие и крупные, втираясь в доверие, входя во все мелочи, становясь чуть не членом семьи. Волей-неволей они заполучали все, чего добивались, оформляя свое вступление во владение ценностями самым законным образом. С ними пробовали судиться наследники стариков, которых Маякины «опекали» вплоть до гроба, – бесполезно. Эрика утверждала, что у сестер есть свое кладбище, и немаленькое. «Эти стервы спровадили на тот свет не один десяток людей, – говорила она, и ее обычно тусклые глаза с желтоватыми белками вдруг загорались тлеющим яростным огоньком. – Они настоящие убийцы. Запомни, Саша, не связывайся с ними, что бы они тебе ни предлагали. Это наверняка будет уголовщина. Они-то выкрутятся, у них везде все схвачено, а ты сядешь, если не ляжешь в могилу!»

Александра не до конца верила в подобную угрозу, но не сомневалась в том, что Маякины – дамы опасные. Сейчас, когда обе подошли к ней почти вплотную и тоже принялись изучать картины, художница украдкой рассматривала их.

Одного роста, с виду одного возраста, почти на одно лицо – их родство было очевидно с первого взгляда. Лет им могло быть как и слегка за сорок, так и сильно под шестьдесят. Внешность словно одна на двоих: встречая их порознь, художница часто не сразу понимала, видит она одну сестру или другую. Одинаковая тонкая белая кожа с едва заметными морщинками, светлые, коротко подстриженные волосы, узкие губы, нетронутые помадой, почти одинаковая, словно форменная, одежда – темные юбки ниже колена, туфли на низких каблуках, закрытые блузки с длинными рукавами. «Монашки! – шипела Эрика, узнавшая, что сестры исправно посещают церковь. – Богу молятся, а сами людей на тот свет отправляют!» Их звали Вера и Надежда. Знакомые, у которых репутация Маякиных не отбила охоту шутить, иногда спрашивали: «А где же Любовь? Ведь должна быть еще и Любовь?» И сестры неизменно смеялись в ответ, и тогда улыбка линяла на лице шутника. В этих скромных женщинах не было с виду ничего пугающего, но смеющиеся они шокировали. Александре как-то случилось перепродавать часы восемнадцатого века. Их украшала фигурка – скелет в обезьяньей маске. Когда часы били, фигурка начинала гримасничать, изображая смех. Нижняя челюсть выдвигалась вперед, демонстрируя ряд редко расставленных зубов. Сделав три резких выпада, челюсть задвигалась обратно, и обезьянья маска вновь обретала непроницаемое выражение. Маякины «веселились» точно с такой же механической приветливостью, ясно давая понять собеседнику, как он ошибся, вздумав с ними шутить.

– Саша, что думаете? – спросила Вера, склоняясь над центральной картиной.

– Впечатляет, – осторожно ответила Александра, предпочитавшая не распылять эмоций перед людьми, которым не доверяла.

– Даже слишком впечатляет, – откликнулась вторая сестра, пренебрежительно поводя плечами. – Уж во всяком случае, простым смертным не по зубам.

– Дорого, очень дорого, – вздохнула Вера.

– Разве они продаются? – не выдержала Александра, которая в принципе не собиралась завязывать разговор с сестрами. – Я думала, просто выставка.

Маякины переглянулись и продемонстрировали краткий приступ веселья. Художница, уже привыкшая к этому зловещему зрелищу, перенесла его спокойно.

– Конечно, продаются! – прошептала Надежда, оглядываясь, словно боясь, что ее подслушают. – Настя с Эрикой из кожи вон лезут, чтобы окрутить важную персону… Только и ждут Воронова, видите, места себе не находят!

– А он что-то не торопится! – также шепотом сообщила Вера. – Будет хорошенький фокус, если он не придет!

– Нас всех позвали только для антуража, – продолжала Надежда, и ее обычно невозмутимое лицо передернула легкая судорога. – Могли бы не стараться. Мы и не стремились сюда попасть. Мы-то кое-что знаем про этих троих, которые еще имеют наглость распускать сплетни про порядочных людей!

– Ужас, что они о нас говорят! – поддержала ее сестра, испытующе оглядывая Александру. – Вас они уже просветили на наш счет? Нет? Удивительно. Всей Москве рассказали, а о вас забыли?

– Вы ведь с ними дружите? – ядовито осведомилась Надежда.

Александра, не ожидавшая такого нападения, смешалась, что-то пробормотала, но тут в дальнем конце зала послышался шум, и сестры, как по команде, обернулись туда.

– Ну вот, Влад его и притащил! – проговорила Надежда, и в ее голосе в равных долях были смешаны пренебрежение и зависть. – Этот тип у здешних барышень на положении лакея.

– Хуже, намного хуже, – шепнула Вера. Сестры и всегда-то разговаривали негромко, а сегодня, будто сговорившись, шептали. – Но мы же с тобой не из тех, кто обливает ближних помоями. Мы лучше промолчим.

– Да, если бы все умели вовремя помолчать, этот мир стал бы намного лучше! – поддакнула Вере Надежда.

Взявшись под руки, сестры двинулись навстречу важному гостю. Поколебавшись, Александра осталась возле полотен. Ей не хотелось лебезить перед «знаменитостью», и она рассудила, что сюда-то Воронов, во всяком случае, обязательно подойдет.

Издалека Степан Ильич выглядел очень солидно. Он напомнил Александре партийных функционеров из ее пионерского детства. Такие дядечки по праздникам приезжали в школу и говорили часовые никчемные речи в пищащий микрофон, пока директорша и военрук, стоявший у флага дружины, поедали высокого гостя преданными взглядами. Детям, выстроенным в каре и мечтающим только о том, чтобы рвануть домой, оставалось тоскливо разглядывать дядечку, в смысл речей которого никто даже не пытался вникнуть. Саша очень завидовала одной девочке из параллельного класса, которая так наловчилась изображать обморок, что ни на одной линейке не страдала дольше получаса. «Полчаса – это уж обязательно надо выстоять, – поучала артистка менее талантливых товарищей. – А то не поверят, что правда плохо стало. Потом все просто – глаза закатываешь, глубоко выдыхаешь и валишься на пол. Главное – колени сгибайте, ниже падать!»

На Степане Ильиче красовался дорогой коричневый костюм «с искрой», золотистый галстук, блестящие ботинки, в которых он по снежной слякоти явно не ступал. Лицо широкое, серое, цвета вареной говядины. Рядом отирался Влад. Прежде Александра не задумывалась о том, что представляет из себя этот мужчина, самый молодой из скандальной троицы. Ему едва исполнилось тридцать, тогда как Эрика и Настя недавно совместно отпраздновали тридцатипятилетие. Сейчас, после реплики одной из сестер Маякиных, Александре вдруг стало ясно, что она и сама всегда считала этого холеного мужчину чем-то вроде лакея.

«Он и в самом деле слишком какой-то услужливый, покладистый, – размышляла она, следя за тем, как Степан Ильич, сопровождаемый хозяевами, направляется к выставленным картинам, прямо к ней. – Никогда не слышала, чтобы он спорил с Настей или с Эрикой. У него будто и характера собственного нет. И его постоянно посылают с какими-то поручениями. Встретить, проводить, сбегать в магазин… Не то он слуга, не то просто приживальщик… Или любовник на содержании, сестрички явно намекали на это».

Александра не считала себя ханжой и всегда терпимо относилась к чужим страстям, если от них не отдавало уголовщиной. Она полагала, что если ее старым знакомым отчего-то нравится жить втроем, почему бы не оставить их в покое. «Я вот живу одна после смерти мужа который год, и меня тоже все атакуют вопросами, отчего да как… Общественное мнение нетерпимо, многое вызывает злобу, раздражение, дает повод для грязных шуток. Но если Влада содержат, отводя ему роль альфонса и лакея, тогда это правда отвратительно!»

Издали Степан Ильич выглядел довольно еще свежим мужчиной лет шестидесяти. Вблизи показалось, что ему, по крайней мере, лет на десять больше. К тому же он был не на шутку простужен, едва говорил, то и дело начиная задыхаться. Под потускневшими глазами были темные круги, как у человека, не спавшего несколько суток. Полные щеки обвисли, как и углы крупного рта. Степан Ильич то и дело натужно вдыхал воздух, делая при этом судорожные движения пальцами, будто пытался таким образом добыть недостающий ему кислород. В его груди раздавался угрожающий клекот.

– Вот это и есть ваш хваленый Тьеполо? – выговорил он, указывая на центральную картину, собрался добавить еще что-то, но зашелся в таком жестком приступе кашля, что не мог отдышаться несколько минут.

Все молча ждали, когда гость снова будет в состоянии говорить. Степан Ильич собрался с силами, но вид у него был жалкий. Александра боялась, как бы он не упал в обморок. Она видела, что мужчина очень болен, с трудом перемогается. Влад поддерживал гостя под локоть, и с каждой секундой это давалось ему все с большим напряжением. Эрика и Настя выглядели испуганными. Они явно не ожидали такого оборота событий.

– Посмотрим… – с натугой произнес Степан Ильич, наклоняясь к мольберту. – Поглядим, что тут у вас за Тьеполо…

Он не упал прямо на картину только потому, что Влад, уже с натугой подпирающий его сбоку, был начеку и успел рвануть грузное тело потерявшего сознание человека назад. Степан Ильич рухнул навзничь, громко ударившись затылком о паркетный пол. Раздались взбудораженные возгласы, женщина, приехавшая из Питера, издала горловой звук, до жути напоминавший крик выпи. Эрика и Настя хлопотали над неподвижным телом, толкая друг друга локтями, страшным шепотом подавая друг другу советы, но в целом ничего толкового не делая. Сестры Маякины невозмутимо наблюдали за происходящим, не выказывая намерения помочь, и Александра готова была поклясться, что на их лицах застыли злорадные, едва наметившиеся улыбки.

Гаев, сперва державшийся в стороне, первым заметил, что от действий двух перепуганных женщин, пытавшихся привести в чувство Степана Ильича, нет никакого проку.

– Надо вызвать «скорую», – решительно сказал он. – Он задохнется, если вообще еще дышит!

Сразу несколько человек разом принялись звонить в «скорую», как будто впервые осознав такую необходимость. Александра поддалась общей панике и вынула из сумки телефон, но тут же сунула его обратно. «Какой смысл? – подумала она, отходя от распростертого тела на несколько шагов. – Сейчас врач приедет, но успеет ли он?»

Женщина с сердечным содроганием наблюдала за тем, как лицо лежавшего на полу человека приобретает белесый оттенок. Он стал безжизненно бледен. Однако мужчина был жив, его веки слабо трепетали.

– В таком состоянии надо лежать в больнице, а не ездить по выставкам, – высказалась Вера, отступая дальше от тела и сопровождая свои слова выразительным жестом. – Мало ли чем он болен? Сейчас сезон гриппа. Мы все можем заразиться.

– Я уверена, что у него азиатский грипп! – подхватила Надежда, доставая из сумки платок и прижимая его ко рту. Уже сквозь ткань она глухо добавила: – В Москве эпидемия, неужели не слышали? Вера, едем домой! Спасибо за приглашение, угостили зрелищем, нечего сказать!

– Можете ехать, никто вас не держит! – не выдержала Эрика, только что закончившая телефонные переговоры со станцией скорой помощи. Она кипела, как человек, получивший неожиданный удар и желающий на ком-нибудь сорвать досаду. – Что вы за люди такие, есть в вас хоть капля порядочности?! Человек чуть дышит, а вы только о своих шкурах беспокоитесь!

– Как любезно! – ледяным тоном ответила Вера. – Хотя, чего и ждать в борделе.

Эрика явно собиралась вступить в перепалку, но Настя с испуганным лицом дернула ее за рукав свитера:

– Брось, послушай лучше, он что-то пытается сказать!

Все разом обернулись к Степану Ильичу и обнаружили, что тот в самом деле открыл глаза и обводил присутствующих помутневшим взглядом, будто искал кого-то. Его рот открывался и закрывался, слышались сиплые, сдавленные звуки, среди которых можно было, однако, различить слова. Над едва дышавшим человеком сомкнулось кольцо склоненных голов.

– Суфлер… – отчетливо расслышала Александра. Она стояла чуть поодаль, но слово ясно донесло до нее и несказанно удивило. В нем не было никакой связи с происходящим.

– Как он говорит? – взбудоражено спрашивал Влад, пытаясь протиснуться ближе и толкая своих подруг. – Что он просит? Суфле?!

Степан Ильич взглянул на него неожиданно прояснившимся взглядом, в котором читалась лютая ненависть, раздражение вспыльчивого человека, однажды привыкшего, что его понимают с полуслова, и не встречающего больше такого понимания. Серое лицо мужчины исказилось, из скривившихся губ рывками вылетело:

– Кар-ти-на…

– Тьеполо? – обрадовалась Настя. – Тьеполо ваш, все ваше, если захотите, обсудим позже, после доктора. Доктор сейчас приедет, сию минуту!

Сестры Маякины, опасливо топтавшиеся у двери, но никак не решавшиеся уйти, вновь подошли ближе. Их лица были одинаково непроницаемы, из чего наблюдавшая за ними Александра сделала вывод, что происходит нечто, очень интересующее «кладбищенских крыс».

– Если желаете, отвезем Тьеполо вам на дом. – Эрика, не терпевшая отлагательства, решила взять быка за рога. – Сегодня же. Расчеты потом.

Степан Ильич закрыл глаза и вновь открыл их. В его взгляде отразилась яростная мука, скорбное бессилие. Он сделал попытку снова заговорить, но задохнулся так жестоко, что его массивное тело судорожно передернулось.

– А ведь это агония, – прошептала за спиной у Александры одна из сестер Маякиных. Художница не оборачивалась, так что не поняла, какая именно.

Она не сводила глаз с умирающего. То, что именитый посетитель выставки умирает, уже становилось ясно и ей. Питерские гости молча переглядывались. На их лицах читалась та же мрачная мысль, и они без слов спрашивали друг у друга ее подтверждения. Гаев, скрестив руки на груди, стоял с постным видом нотариуса, явившегося к безнадежному больному узаконить его последнюю волю. Влад перестал суетиться и притих, в свою очередь догадавшись о сути происходящего. Только хозяйки салона, обычно такие чуткие, не замечали, как угрожающе изменился лежавший на полу человек. Они наперебой говорили, обращаясь то к нему, то друг к другу:

– Ни о чем не беспокойтесь, мы никому и не предлагали картины, дожидались только вас! Правда, Эрика? – тараторила Настя.

– Конечно! – с жаром подтверждала ее подруга, сверкая очками, криво сидящими на переносице. – Мы на аферы не пускаемся, это не в наших правилах!

– Сейчас же упакуем картину и отправим к вам Влада.

Неизвестно, слышал ли их Степан Ильич. Казалось, его оставили последние силы. Поэтому, когда он вдруг резко выбросил вверх руку, указывая на Александру, все отшатнулись, Рука тут же упала, в расширенных глазах мужчины читался вопрос.

– Да, да, – радостно подтвердила Настя, явно решившая, что научилась читать мысли умирающего. – Это и есть та самая женщина, с которой я вас хотела сегодня познакомить. Момент, конечно, не лучший, но все же… Александра Корзухина-Мордвинова, быть может, вам случалось слышать ее имя. Ей вы можете, безусловно, доверить вашего Тьеполо, ведь, что скрывать, картина нуждается в реставрации.

– Она последние сто восемьдесят лет висела в венецианском палаццо, где все фрески и зеркала погибли от сырости, – поддакнула Эрика. – И хотя Тьеполо висел на третьем этаже, в спальне хозяина, где посуше, он также пострадал.

Теперь Александра была готова присягнуть, что Степан Ильич даже не делал попытки вслушаться в любезную болтовню хозяек. Мужчина пристально смотрел на нее, будто силясь что-то прочитать в ее взгляде. Его пересохшие губы слегка раздвинулись, обнажая ровные, идеально белые вставные зубы. Александра не верила своим глазам: умирающий, глядя на нее, смеялся!

Внезапно его тело скрутила новая судорога, куда сильнее предыдущей. Голова часто забилась о паркет. Эрика и Настя вскочили, инстинктивно отпрянув к Владу. Питерские гости сочли за благо отойти в сторону, глядя на агонию с отвращением и состраданием. Александра дрожала, ее позвоночник будто прошивали электрические разряды. Только сестры Маякины и Гаев держались невозмутимо.

Когда спустя несколько минут в зале появился врач «скорой помощи», измерил вытянувшемуся неподвижному телу давление, выслушал сердце и констатировал смерть, именно эти трое рассказывали ему, как все произошло. Все остальные оказались слишком подавлены и напуганы.

Александра вообще не могла говорить. Она молча пожала руки своим друзьям, молча кивнула тем, с кем была знакома, и наконец ушла, жалея о том, что не сделала этого раньше, и о том, что вообще сюда приехала. «Он смеялся, глядя прямо на меня! Прямо на меня! Как будто в мой адрес!»

Женщина твердила себе, что несчастный наверняка слабо осознавал, где и среди кого находится, что ужасные приступы удушья, сопровождавшиеся судорогами, могли затемнить его сознание, и безумный смех, в котором слышалось нечто злорадное, – лишь плод галлюцинаций умирающего мозга. «Бормотал же он чепуху перед смертью! “Суфлер”! Картина Тьеполо называется вовсе не “Суфлер”! Там и не театр вовсе изображен, а маскарад на Каналь Гранде в Венеции! Так и называется: “Каналь Гранде”! Внизу красными буквами написано!»

Но сколько она ни утешала себя, успокоиться не могла. Александра была настолько выбита из колеи, что забыла о попавшем в больницу Эрделе. И вспомнила о нем, только выйдя на улицу и сунув руку в карман куртки, нащупывая зажигалку. Вместе с зажигалкой она извлекла записку коллекционера.

САША БЕГИТЕ ИЗ МОСКВЫ

Перечитав это краткое послание, Александра внезапно поняла, что именно этого ей сейчас хочется больше всего – сбежать из города куда угодно, лучше как можно дальше. Но сделать это было невозможно по многим причинам: невыполненные обязательства перед людьми, у которых она взяла вещи на реализацию и картины на реставрацию, обещание провести новогодние праздники с родителями («В кои-то веки!» – упрекала ее мать). Кроме того, к ней вот-вот должна была нагрянуть из Киева старая подруга, пятнадцать лет не бывавшая в Москве. Точной даты Александра не знала, потому что не знала ее и сама гостья. Все исключало отъезд.

Художница швырнула окурок в снежную кашу на тротуаре, спрятала записку обратно в карман, надвинула на лоб капюшон. Снег перестал, но поднялся сильный холодный ветер, обжигавший лицо и заставлявший щуриться. Женщина пошла вверх по переулку, придерживая поднятый воротник куртки возле горла. Шарф она, как назло, забыла. Александра глубоко задумалась, переосмысливая происшествие в салоне, и не сразу услышала, как ее окликают.

– Постойте! Послушайте!

Запыхавшийся мужской голос повторил это несколько раз, и Александра поняла наконец, что обращаются именно к ней. Обернувшись, она увидела в двух шагах от себя Гаева. Тот, тяжело дыша, остановился.

– Как вы бежали! Я еле догнал!

– Бежала? – удивленно переспросила женщина. – Я задумалась. Там… все кончено?

– Как будто. – Гаев махнул рукой, показывая, что тема ему неприятна. – У меня, знаете, предложение – давайте поужинаем? Я все хочу вас пригласить, начиная с того аукциона, где вы мне сервиз уступили, помните? И никак не могу вас поймать. Вы прямо неуловимы! И мне никто не хочет говорить, где вы живете!

Александра засмеялась, польщенная тем, что этот интересный холеный мужчина, всегда такой элегантный, непохожий на большинство ее знакомых, оборванных обитателей запущенных мастерских, искал встречи с ней.

– Дело в том, что у меня нет точного адреса, – с улыбкой ответила она. – Сама не знаю номера квартиры, да и не квартира это вовсе. Те, кто знает, на каком жутком чердаке я обитаю, наверное, не решались вас туда послать. Да вы бы вернулись с половины лестницы!

– Это почему? – живо заинтересовался Гаев, также повеселевший.

– Из-за крыс. Там бегают полчища крыс.

– О! – Мужчина пожал плечами. – Я совсем не такой сноб и чистюля, каким меня все тут почему-то считают. И крыс я не боюсь. Даже кладбищенских, тех, что ходят на двух ногах.

Последние слова он произнес, особенно выделив интонацией, и Александра поняла, что Гаев намекал на сестер Маякиных. Это окончательно подняло ей настроение.

– Что ж, идея с ужином мне нравится, – заявила она. – Пусть сегодня напоследок произойдет хоть что-то хорошее. Бывает же так, что весь день случаются одни неприятности.

– Бывает, что они случаются и дольше, – подхватил Гаев, галантно беря ее под руку. – Бывает, что намного дольше.

Глава 2

Они впервые общались так накоротке. Гаев привел Александру не в кафе, где перекусывают наспех, запивая бесконечные разговоры пивом или кофе, а в ресторан, очень маленький и очень дорогой. Взглянув в меню, женщина с улыбкой его закрыла:

– Я не гурман, а в винах тем более не разбираюсь. Выбирайте сами.

И Гаев долго выбирал, вполголоса переговаривался с официантом, озабоченно сдвигал брови, недовольно оттопыривал губы, просил принести и показать серую от пыли бутылку вина из погреба – словом, вел себя так, словно решал крайне важный вопрос. Александра развлекалась тем, что рассматривала маленький зал с низкими потолками, выдержанный в молочно-белых и шоколадно-коричневых тонах. Кроме них, посетителей не было, несмотря на ресторанный «час пик».

Когда официант принял заказ и удалился с довольным видом человека, знающего интересный секрет, Александра, улыбаясь, спросила своего спутника:

– Вы женаты?

– Был женат, – мгновенно ответил Гаев, ничуть не удивившись вопросу. – Давно разведен. А позвольте узнать, почему вы спросили?

– Вы так долго думали над меню, так тщательно выбирали, сомневались… Я вдруг подумала, как же вы жену выбирали, если она у вас есть?

Мужчина деликатно улыбнулся, показывая, что оценил шутку:

– Если бы я с таким же знанием дела выбирал супругу, то не развелся бы никогда, наверное. Но… Я не ошибаюсь только в мелочах.

– Делать крупные ошибки тоже надо уметь, – ободряюще произнесла Александра. – Не всем дано. Да и потом, без неудач скучно было бы жить.

– Вы говорите как счастливый человек. – Гаев не сводил с художницы изучающего взгляда. – Или как очень скрытный. Что вы скрываете, Александра?

Женщина, искренне удивленная, покачала головой:

– От вас – ничего. А потом, почему вы исключаете возможность, что я счастлива?

Ее собеседник, явно не желая вдаваться в объяснения, отмахнулся:

– Ну да, все мы счастливы, конечно. А вот скажите-ка, как вы оказались на этой несчастной выставке?

– Так же как и вы. – Художница, уже всерьез озадаченная, перестала улыбаться. – Мне прислали приглашение.

– Нет, не так же, как я. – Тон Гаева перестал быть любезным, он заговорил сухо, почти заносчиво: – Я-то предоставил картину для экспозиции и, скажем, ознакомления. Икинса.

– Это вы привезли Икинса?! – обрадовано воскликнула Александра. – А я все думаю, откуда он взялся! Встретить его в Америке, в Европе – куда ни шло, но здесь им интересуются единицы!

– Я привез его из Риги, – с прежней неприятной претензией заявил антиквар.

– Ах, ну да, Латвия – это ведь Европа!

Александра вымолвила эти слова автоматически, не думая издеваться, да, в общем, почти и не обдумывая их. В следующий момент она поняла, что могла обидеть собеседника. Но Гаев неожиданно рассмеялся, разом утратив свои высокомерные замашки:

– Ох, не говорите, да не просто Европа, а в квадрате, в кубе! – И доверительно присовокупил: – Кстати, я вовсе не латыш.

– А как с норвежским папой? – подстраиваясь под его шутливый тон, спросила Александра, довольная, что натянутая ситуация разрешилась смехом.

– Никак. – Гаев еще больше развеселился. – Чего только люди ни выдумают. Решили, что он был капитаном. Он был инженером и за границу ни разу не выезжал. Норвежское гражданство мне досталось кривыми путями – через жену-норвежку. Ту самую, с которой мы развелись. Она живет в Америке…

– Ну вот, а говорите, я что-то скрываю! – Александра откинулась на спинку стула, чтобы не мешать подошедшему официанту расставлять закуски. – Вы сами сплошная тайна! Можно это рассказывать знакомым или нет?

– А если я скажу «нет», будто бы не расскажете? – недоверчиво спросил мужчина.

– Разумеется, не расскажу. Я умею держать обещания… и хранить тайны.

Александра шутила, но, когда официант, скрывший от нее на минуту лицо спутника, выпрямился и отошел от столика, она увидела, что Гаев сидит с крайне задумчивым видом. Опомнившись, он предложил выпить за встречу, но вино, которое так долго выбирал, едва пригубил и ел нехотя, вяло дотрагиваясь вилкой до листьев салата. Его явно терзали назойливые мысли. Мужчина то и дело вопросительно смотрел на даму, но заговорить не пытался.

Художница ела с удовольствием, решив не забивать себе голову странностями в поведении человека, не поскупившегося для нее на роскошный ужин. Александру порою угощали люди, довольные приобретениями, сделанными с ее помощью, но это были скорее деловые застолья, в них не содержалось личного интереса друг к другу. А Гаев был ей интересен. «Да и я его, кажется, очень почему-то интересую. – Александра изредка бросала на мужчину осторожные взгляды, убеждаясь, что он по-прежнему витает в облаках. – На что это он намекал с выставкой? Почему бы мне там не оказаться, ведь я бываю на всех подобных мероприятиях?»

Гаев будто услышал ее мысли. Внезапно очнувшись, он негромко произнес:

– Вы, наверное, удивляетесь, почему я сижу сам не свой, странные вопросы задаю… А я вот обдумываю, говорите вы мне правду или лжете?

– Я говорю правду, – немедленно ответила Александра.

– Но если бы вы лгали, то ответили бы точно так же, – парировал Гаев. – Помните старую логическую задачу о деревне лжецов и деревне правдолюбов? Они все говорили путешественнику одно и то же. Он вывел их на чистую воду, задавая проверочный вопрос, с логическим допущением.

– Ну так задайте проверочный вопрос! – Художница чувствовала себя заинтригованной.

– Что ж… – Мужчина не сводил с нее глаз, одновременно прозрачных и непроницаемых. – Их будет несколько. Вы пришли на эту выставку, зная о том, что именно будет там экспонироваться?

– Нет, – чистосердечно ответила Александра. – Я была потрясена, увидев рядом Тьеполо, Болдини и вашего Икинса. Три таких редких шедевра! И каждый из очень известной серии! И такой нетипичный выбор для Москвы!

– Хорошо, другой вопрос. Вам был известен список приглашенных?

– Опять же, понятия не имела. Была удивлена, что почти никого нет.

– А мне вот показалось, что народу явилось куда больше, чем требуется, – будто про себя произнес антиквар. – И это трагическое происшествие, которым все кончилось, действительно, стало для вас неожиданностью?

Сперва женщина не осознала полностью смысла его слов, но когда вдумалась в них, положила вилку. Аппетит разом пропал, еда приобрела вкус жеваной бумаги.

– А для вас этот исход был ожидаемым? – с запинкой выговорила она.

– Скажите еще, что я причастен к этой нелепой смерти, – фыркнул Гаев. – Не о том речь. Но что-то должно было пойти не по привычному сценарию.

– Должно? – недоумевала художница.

– Вы не понимаете?.. – Мужчина пристально изучал ее лицо. – Я склоняюсь к мысли, что вы единственная из посетителей выставки не имели понятия об ее истинном смысле.

– Объяснитесь, – потребовала Александра. Она ощущала легкий озноб вдоль позвоночника. – Я не участвую ни в каких подозрительных проектах. Вам бы надо это знать.

– Не надо обижаться. – Теперь Гаев улыбался, участливо, с нескрываемой снисходительностью. – Ваша незапятнанная репутация мне известна. Как и всем остальным… Да, наверное, в этом и был замысел устроителей.

– Вы будете говорить прямо или продолжим играть в эту дрянную логическую игру?! – не выдержав, вспылила женщина. – Час назад на моих глазах умер человек, умер в страшных мучениях. Но при этом в последнюю минуту своей жизни он смеялся! Смеялся, глядя на меня, мне в глаза! Как это объяснить?! Может, вам и это известно, раз уж вы так прекрасно обо всем осведомлены?!

В другом углу маленького зала бесшумно возник официант. Он с самым безразличным видом начал сервировать к ужину стол на восемь персон. Гаев сделал знак говорить тише, указав глазами в сторону официанта. Александра замолчала, приложив ледяные ладони к разгоревшимся щекам.

– Я наблюдал, как этот бедняга смеялся, – очень тихо сказал мужчина, выдержав паузу, чтобы дать художнице успокоиться. – Смеялся, глядя на вас. Ничего более жуткого давно не видел. Я имею в виду, не видел наяву. Все мы, копатели прошлого, легко встречаемся с отмершими и воображаемыми ужасами, но теряемся, когда нас сталкивают с реальным кошмаром. Я ведь потому и догнал вас, Александра, что хотел расспросить об этой истории. Я думал, вы знаете больше меня… Оказалось, вам совершенно ничего неизвестно. – И выдержав еще одну паузу, добавил: – Это меня пугает.

– А меня вы пугаете, – отрывисто ответила женщина, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания официанта. – Говорите же, что знаете. Пусть это будет мало, но хоть что-то. При чем тут моя безупречная репутация?

Она ожидала очередного уклончивого ответа, игры в прятки, но Гаев ответил прямо:

– Степан Ильич знал о вашей честности не меньше остальных, вот почему вас позвали.

– Разве он и без того не доверял устроителям выставки? Зачем тогда пришел?

– Вряд ли он вообще кому-то доверял в своей жизни… – вздохнул Гаев. – И правильно делал, к слову. Был осторожен, предусмотрителен до омерзения… Но видите, это его не спасло.

– Не понимаю, – прошептала Александра, глядя на собеседника округлившимися глазами. – От чего же он мог спастись с такой запущенной пневмонией или астмой, с таким слабым сердцем… Я не знаю, от чего конкретно он умер, но помню, что поразилась, как человек в таком ужасном состоянии еще потащился на выставку?

– Степан Ильич никогда ничем не болел до последнего времени, – отчеканил Гаев. – Я был поражен его видом сегодня. Поражен до глубины души. И как все очень здоровые люди, не привыкшие валяться по постелям и больницам, он, конечно, поехал на выставку. Это его доконало… Правда, я не уверен, что если бы он поехал в больницу, его бы там вылечили.

– Вы что-то знаете, так скажите прямо! – взмолилась Александра. – Что от него скрывали? Кто скрывал? Какой подвох был на выставке? Почему вы ждали какого-то скверного происшествия и зачем устроителям понадобилась я, если уж вам известна другая причина, помимо той, которую они мне озвучили? Я шла туда как гость, эксперт и, возможно, реставратор, которого захочет нанять Степан Ильич. А на самом деле в каком качестве я была приглашена?

Приблизился официант, кативший сервировочный столик, где под серебряными крышками томились горячие блюда. Александра замолчала, на этот раз не дожидаясь предупреждающего знака Гаева. Пока меняли тарелки, ее спутник, откинувшись на спинку стула, покусывал сустав согнутого указательного пальца, измеряя женщину изучающим взглядом. «Он по-прежнему не верит мне, ничуть! – поняла художница. – Считает, что я прикидываюсь дурочкой. У него вид человека, которого пытаются надуть и который видит все махинации насквозь!» Наполнив бокалы, официант удалился. Гаев, не сводя с Александры глаз, поднял свой бокал:

– Что ж, помянем…

Она молча последовала его примеру, но поперхнулась красным вином, услышав окончание фразы, камнем упавшее в тишину:

– Убиенного.

Торопливо поставив бокал на скатерть, женщина зажала рот салфеткой. Откашлявшись, она севшим голосом проговорила:

– Вот это слово вы мне точно должны объяснить.

– При чем тут «должен», – качнул головой Гаев. – Я объясню вам ситуацию просто из человеческого участия. Из сочувствия, можно сказать. Я все-таки прихожу к выводу, что вы ровным счетом ничего не знаете, а значит, можете стать кое для кого легкой добычей.

Примерно месяц назад, когда антиквар проездом был в Москве, ему неожиданно позвонила Эрика. Неожиданно – пояснил Гаев – потому что своего мобильного номера он никому из троицы не давал.

– Я вообще не люблю, когда мне звонит человек, получивший мой телефон из неизвестного источника…

Но да уж ладно, Эрика единственная из них, кто не вызывает у меня отвращения. Анастасия – дура, ей все равно, чем торговать, хоть бы хохломой на Арбате. Этот их паренек без определенных занятий – болван, пустое место, типичный альфонс. Не знаете, почему такие нравятся женщинам?

– Не смогу ответить, потому что мне он не нравится, – Александра взяла вилку и тут же положила ее. – А откуда Эрика узнала ваш номер, знаю. Помните, на том аукционе, где мы торговались за один сервиз, вы дали мне свою визитку? Эрика встретила меня где-то в конце августа-начале сентября, и спросила, не знаю ли я случайно как с вами связаться. Ну, я и услужила старой знакомой… Не надо было?

– Значит, все началось куда раньше, чем я думаю. – Гаев встревожено подался вперед. – Собственно, я это подозревал…

…Эрика вела себя загадочно. Извинившись за неожиданный звонок, она принялась настойчиво просить о встрече. Объяснить, в чем дело, по телефону женщина отказывалась наотрез.

– Она говорила так странно, что у меня даже родилось подозрение, что я ей нравлюсь и она хочет выманить меня на свидание, – признался антиквар. – Понятно, я настаивал, чтобы она сказала прямо, что ей нужно. Совсем не улыбалось потерять вечер с женщиной, которая мне совсем не по вкусу. Но Эрика так и не сдалась. Она лишь сказала, что дело очень важное, секретное и обсуждать его по телефону невозможно. В результате я предложил ей приехать в гостиницу, где остановился. Сказал, что располагаю всего несколькими минутами, чтобы выпить с ней чашку кофе. Словом, был почти груб и не очень старался, чтобы наша встреча состоялась. Но Эрика так обрадовалась, будто я ей сделал роскошное предложение. Она принеслась точно в назначенное время. Не хотела, правда, идти в кафе, просила подняться в номер. Но этого как раз не желал я. Так что интимного разговора не вышло, иначе… – Гаев сдвинул брови. – Иначе, возможно, она сказала бы мне тогда больше, чем сумела или захотела, и события пошли бы другим путем. Но Бог все устраивает по-своему. И не всегда лучшим образом для нас, грешных!

Странное это было свидание. Эрика, и обычно-то довольно дерганная, сидела за столиком как на иголках, и как только кто-то появлялся в дверях гостиничного кафе, менялась в лице. Гаев пошутил, спросив, не следит ли за ней ревнивый поклонник? Он не думал заигрывать, хотел лишь разрядить атмосферу, но Эрика резко оборвала его, сказав, что не расположена шутить.

– Я спросил тогда, что ей нужно, зачем она правдами и неправдами раздобыла мой телефон и оторвала от дела? Честно говоря, я просто хотел в тот вечер выспаться после перелета через Атлантику. Не могу толком спать в самолетах, кошмары снятся. Она мне ответила, что есть возможность заработать кучу денег. И тут я страшно рассердился, потому что обращаться ко мне с подобным разговором давно уже никто себе не позволяет. Я себе на старость давно заработал. А тут эта ненормальная дамочка…

– Эрика абсолютно нормальна, – возразила Александра. – И насчет денег никогда зря не обещает.

– Но мне плевать и на ее вменяемость и на ее деньги! – раздраженно заявил Гаев. – Прошли те времена, когда я жертвовал сном ради заработка.

…Он не прервал встречи и не ушел сразу по неизвестной ему самому причине. Может быть, в этом были повинны глаза Эрики за толстыми линзами ее уродливых очков.

– В ее взгляде читалась такая мольба, невероятно! Никогда ни одна женщина на меня так не смотрела. И еще мне показалось, что в ее глазах был страх. И я остался… Человек слаб и любопытен.

…Голосом, часто срывавшимся на нервный шепот, Эрика сделала предложение, и Гаев вынужден был признать, что оно в такой же степени выгодное, сколь и необычное.

– Она спросила, какая самая редкая, неординарная картина в моей коллекции? Не самая ценная, а самая редкая, вот так-то! Этим она меня остановила. А я уж собирался просить счет и откланяться. Сыт я был по горло и ее сумасшедшим видом, и скверным кофе. У вас в Москве кофе варить не умеют. Редкая картина… Самая редкая? Поневоле задумаешься.

…Антиквар раздумывал над ответом недолго. Он не так давно сделал самое диковинное и неожиданное приобретение в своей жизни.

– Моя бывшая жена и сын давно живут в Америке. Я бываю там пару раз в год, уж точно на Рождество и на Четвертое июля. Не подумайте, что я праздную там День независимости, просто у сына день рождения, а это для меня святая дата.

Когда Гаев заговорил о сыне, его холодные глаза подернулись влажной сентиментальной дымкой.

– И вот, когда я этим летом был у Матвея в гостях (он уж сам женатый человек, к слову, двое деток имеется), к ним на праздник зашел родственник его супруги. А она, замечу вам, сто процентов американка, «wasp», как говорят, то есть белая англосаксонская протестантка. Семья уж лет четыреста живет на этом богоспасаемом континенте, в Филадельфии. Соответственно барахла и семейных преданий накопилось достаточно. И вот является ее двоюродный дядя – неприятный тип… Впервые за столько лет его видел, где-то они его прятали. Такого лучше пореже показывать родственникам.

Двоюродный дядя (впрочем, Гаев неточно запомнил степень родства) вел себя на празднике в честь Дня независимости и дня рождения Гаева-младшего как настоящий хулиган. Явился уже навеселе, сделал дамам ряд сомнительных комплиментов, раньше времени поджег фейерверк и опрокинул пиво в барбекю. Краснолицый старик с хриплым голосом и распущенными манерами искренне веселился сам и своей непосредственностью мешал веселиться другим. Гаев-старший ему, однако, неизвестно по каким причинам, пришелся по вкусу, и он пригласил его к себе домой после праздника, посмотреть «одну картинку», как он выразился.

– Картина ему, по его словам, досталась от бабки. Бабка была художницей. Училась в Филадельфийский лиге студентов, изучающих искусство, у самого Томаса Икинса, после того как его в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году вышибли с поста ректора Пенсильванской академии изящных искусств за то, что он поставил в классе перед студентами и студентками натурщика без фигового листка на причинном месте. Уже это было мне интересно, хотя картина, как я предполагал, была творением самой этой безымянной бабки, бросившей холст и краски после замужества. Как большинство дам.

…Гаев улетал в Латвию на другой день после праздника и потому воспользовался приглашением в тот же вечер. Каково же было его потрясение, когда он обнаружил в старинном захламленном доме не мазню из натурного класса, а прекрасную картину самого мастера, одного из основателей американской реалистической школы живописи.

– Я глазам своим не верил. Сомнений не было. И манера письма, и подпись, и тематика… У него была «севильская» серия. В девятнадцатом веке его картины ценились не слишком высоко, продавались по двести долларов штука. Но вы помните, пять лет назад, когда на торгах появилась его знаменитая «Клиника Гросса» и ее захотела приобрести Национальная галерея искусств в Вашингтоне, в Филадельфии был объявлен сбор средств для того, чтобы сохранить картину в родном городе Икинса. Было собраны тридцать миллионов долларов, и Филадельфийский музей искусств и музей Пенсильванской академии изящных искусств приобрели картину в совместное владение за общую сумму шестьдесят восемь миллионов долларов. И вот я стоял и смотрел на маленький шедевр, на сценку с севильскими музыкантами-цыганами, на смуглую уличную танцовщицу в белом платье, отделанном пурпурной лентой. Наивная роскошь нищеты и царственная роскошь солнца на белой грязной стене позади музыкантов… Достичь такого высокого поэтического эффекта столь скромными средствами мог лишь великий мастер. Итак, передо мной был Икинс, вне всяких сомнений. И еще, конечно, передо мной был этот отвратительный пьяный старикан, который с самодовольной ухмылкой спрашивал, что я «теперь» скажу, как будто я что-то ему говорил прежде.

…Гаев, по собственному утверждению, не стал обманывать владельца картины и прямо сообщил ему, что тот является обладателем лакомого кусочка для любого солидного коллекционера. Дядюшка разразился издевательским смехом и заявил в ответ, что знает это с самого раннего детства, с тех пор как, по его собственному выражению, перестал писать в штанишки, а это случилось вскоре после убийства Кеннеди.

– Затем он без преамбул заявил, что собирается продать это сокровище, так как ему осточертело охранять фамильное достояние. Оно ему не дорого, так же как не дорог никто из потомков, этих заносчивых идиотов, которые неизвестно почему считают себя изваянными из золота и мрамора, так выразился старый потаскун! Словом, старикан желал убить сразу двух зайцев – лишить наследников этой реликвии и нажиться, чтобы весело провести остаток своих никому не нужных дней. Не сомневаюсь, в каком-нибудь притоне со стриптизершами.

…Торговались недолго. Дядюшка цену своему Икинсу давно знал и отлично понимал, почем может его уступить. Гаев также чувствовал границу, за которой благоразумие должно восторжествовать над желанием приобрести шедевр. Не прошло и часа, как они сговорились и о цене, и обо всех деталях сделки.

– Дядюшка при этом выжрал пол-литра виски, стал пьянее пьяного, но здорово держался и не продешевил. Могу сказать, к его чести, что я заплатил по полной и не нажил на этом ни цента. Икинса вряд ли удастся продать дороже, разве что страстному любителю, да еще немножко ненормальному… Ну, это почти синонимы. А искать такого – еще одна история. В общем, я ничего не нажил, но и не проиграл и раздобыл редкий экземпляр для коллекции. Икинса такого качества в нашем регионе не сыщешь. Примерно это я и рассказал Эрике.

…Эрика, выслушав историю неожиданного приобретения американского классика, раскрыла свои карты. Она сообщила, что в конце декабря готовится совершенно особенная выставка. Это лично ее инициатива, подобных экспозиций они еще не устраивали, так что впереди или громовой успех, плюс немалая прибыль, либо полный провал.

– Она сказала, что собирается собрать три, максимум четыре значимых полотна, особенно редких, ценных, неординарных. Никакой огласки, никакой прессы. Никакой рекламы даже среди своих. Посетителей, а в их лице и покупателей, тоже будет двое-трое, не больше. Еще двое-трое экспертов. И все. Я спросил, в чем же тут может состоять мой интерес?

…Женщина ответила, что, учитывая избранный круг приглашенных, на картины могут быть установлены цены выше рыночных. Намного выше, как она рассчитывала.

– Эрика назвала все это vip-аукционом. Мне ее идея показалась странной с первых же минут. Чем дольше я думал, тем хуже понимал, в чем смысл. Я спросил ее, не проще ли свести меня – за вознаграждение, разумеется, – с любителем Икинса, готовым выложить мне за него цену выше рыночной, если уж она знает такого субъекта. Эрика настаивала, что это будет банальное посредничество, а она, дескать, надеется сочетать торг с искусством и заработать славу элитного галериста. Я сделал про себя вывод, что эта особа не уверена в том, что у меня приобретут Икинса по сходной цене, это просто торг наудачу.

Гаев, не желая связываться с сомнительным предприятием, перевозить картину, страховать ее, да и вообще играть вслепую, отказался. Но Эрика вцепилась в него мертвой хваткой.

– Когда она поняла, что призрачная выгода меня не привлекает, то предложила кое-что более ощутимое. Меня даже удивило, насколько она заинтересована в моем участии. Эрика пошла на невероятный шаг, предложила в случае, если моего Икинса никто не купит, оплатить все расходы, связанные с привозом картины в Москву, страховку и прочее. Она клялась, что позовет коллекционеров конкретно «на Икинса», обещала, что будет самый цвет.

К тому моменту Гаев заинтересовался проектом. Он, по его признанию, подозревал какой-то подвох, «без которого никак», но рассчитывал сбыть своего Икинса.

– Понимаете, Саша, я за него переплатил все-таки, – доверительно говорил мужчина, потягивая вино. – А таким сделкам нельзя радоваться бесконечно. Мне просто стало интересно, удастся ли его продать. Кроме того, хотелось его показать знатокам. Ну, я и согласился.

В маленьком зале неожиданно стало шумно. Появилась большая компания, для которой накрывали заказанный стол. Александра смотрела на людей, рассаживающихся по местам, на суетящихся вокруг них официантов и ничего не видела. Вместо ресторана перед ней снова возник длинный зал, три картины, выставленные для обозрения, умирающий на полу, столпившиеся вокруг люди…

– Если это весь ваш рассказ, то он ничего не объясняет, – произнесла она наконец, не дождавшись продолжения.

Гаев покачал головой:

– Беда в том, что это не все. Я приехал в Москву сегодня утром. Привез картину, как обещал. Имел удовольствие узнать про участие в выставке Болдини и Тьеполо – недурная компания для моего Икинса, что и говорить. Возобновить знакомство со Степаном Ильичом тоже было заманчиво. Я с Вороновым давно уж потерял контакт, а Эрика призналась, что ради него в основном все и затеяно. Еще мне стало известно, что приедете вы, это меня тоже обрадовало. Каждая встреча с вами – повод порадоваться.

Женщина сделала отстраняющий жест:

– Очень любезно с вашей стороны, но я жду объяснений.

– Сейчас вы их получите. – Гаев проводил взглядом спешившего мимо официанта и молчал, пока тот не удалился на достаточное расстояние. – Пару часов назад я узнал вещи, которые должны были остаться для меня тайной. Как и для вас, конечно, и для всех, кроме далеко не святой троицы, которая устроила эту махинацию. Первое – две картины заранее уже были проданы Степану Ильичу. Гости из Питера приехали чуть не к пустому месту, успели схватить только моего Икинса, и то потому, что Воронов не собирает Америку. Они сами посредники, кстати. Степан Ильич, узнав, что за картины продаются, посмотрев снимки, решил приобрести две. Задаток за них уже перечислен. Такое случается, если покупатель сильно заинтересован именно в этих полотнах и боится, что их перехватят. Мне самому случалось пару раз покупать так, заранее, почти вслепую… И я не жалел об этих приобретениях. Тут как раз ничего странного нет… Но это полдела…

Гаев замолчал и поиграл ножом, крутя его между пальцами. Александра, как завороженная, следила за блеском лезвия. «Помнится, мне кто-то говорил, что играть ножом – очень плохая примета, – вдруг подумала женщина. – Но кто говорил, когда и к чему эта примета?»

– А второе, что мне стало известно, Саша… – Голос мужчины прозвучал так тихо, что ей пришлось податься вперед, чтобы расслышать каждое слово. – Одно яблочко из этих двух, купленных Вороновым, червивое. Одна картина не то краденая, не то поддельная, не то все это разом. Бедняге покойному понадобилось бы не больше суток, чтобы обнаружить это. Такие вещи узнаются быстро… Уж если узнал я, узнал бы и он. Да я бы и сам ему сказал…

– Но не успели! – шепотом же ответила Александра. У нее перехватило дыхание.

– И никто не успел бы, – взгляд Гаева остекленел. – Он умер в неведении или осознав истину уже в агонии. И его смерть – единственный гарант того, что деньги останутся в руках у этой троицы… Обман не будет обнаружен. Наследники Воронова ни уха ни рыла не понимают в картинах. Разве что пригласят экспертов для оценки… Но когда это еще будет, да и обнаружит ли что-то экспертиза? Вы по опыту знаете, конечно, что любой результат можно признать спорным. В крайнем случае, мошенники могут заявить, что картину подменили на подделку уже после…

– Но разве вы ничего им не скажете?

– Нет! – Гаев быстро перекрестился. – Я не хочу умереть так же, как этот бедняга. И вы никому не скажете, Саша. Даете слово?

– Да ведь я и не знаю ничего по-прежнему. – Она пристально смотрела на мужчину. – От кого вы узнали?

– Упаси меня господь еще что-то сказать вам! – Антиквар снова сотворил крестное знамение. – Я до сих пор сам не свой. Унести бы ноги. И вам я советую уехать, если возможно!

– Уехать? – Александра подняла брови. – Такой совет я уже получила сегодня.

– Ну и воспользуйтесь им. – Гаев, казалось, не слушал ее толком. – Я вот думаю, оставлять ли Икинса? Или отказаться от сделки, пока возможно, послать все к чертям? Ввязываться в уголовщину – себе дороже… Но цена, которую мне тут уже шепнули на ушко, меня устраивает… Я бы вовсе не стал ничего говорить, но я вам обязан кое-чем, так что решил, услуга за услугу… Сами понимаете, ничто не обходится нам так дорого, как неведение в момент опасности…

– Которая из картин подделка или краденка? – в упор спросила Александра. – Ну, исключая вашего Икинса по определению?

– Не все ли равно? – с тоской в голосе спросил Гаев. – Я рассказал слишком многое. Просто не связывайтесь с этими картинами, исчезните с горизонта на ближайшее время. Пусть этого подгнившего Тьеполо реставрирует кто-нибудь другой. Пусть Болдини, который тоже, к слову, не в идеальном состоянии, обнаружат не в вашей мастерской. Мой Икинс, казалось бы, безупречен, но свойство подобных афер таково, что начинаешь сомневаться в очевидных вещах. И поверите ли, я спрашивал себя уже, а почему я так убежден в своей непогрешимости? Вдруг старый алкоголик в Филадельфии надул меня? Вдруг я сам себя надул, поверил химере, погнался за мечтой? А если старый хрыч украл эту картину из частного собрания какой-нибудь пожилой леди лет сорок назад, а теперь сбыл краденое за океан? Ничего неизвестно… Я в шоке от случившегося.

– Но как убили этого несчастного? – сжимая в замок заледеневшие вдруг руки, спросила Александра. – И кто убил?! Кто-то из них троих? Не верю… Я их знаю много лет. Никто из них не мог бы… Ни за что!

Гаев сжал двумя пальцами переносицу, словно удерживая на ней несуществующие очки, и с закрытыми глазами поморщился:

– Я ничего не желаю знать! Вы видели, как страшно он умирал. Это умудрились сделать на глазах у множества свидетелей, публично, и при этом комар носа не подточит. Если бы я не рассказал, что тут подвох, вы бы и не заподозрили, правда? Ну вот, считайте, что я ничего вам и не рассказывал!

У женщины с губ готов был сорваться очередной вопрос, но Гаев, будто угадав это, вскочил из-за стола с несвойственной ему порывистостью:

– Никогда, никому, ни слова о том, что я вам рассказал! Слышите? Или вы очень скоро узнаете, почему он смеялся перед смертью, глядя на вас!

– Но вы же знаете почему! Вы догадываетесь! – Александра тоже поднялась из-за стола. – Его же наверняка отравили? Он не ел и не пил на выставке, угощения там не предлагали, значит, это сделали заранее? Да постойте же, скажите…

Но антиквар, все больше меняясь в лице, выхватил из кармана твидового пиджака бумажник, бросил на скатерть несколько купюр и судорожным жестом позвал проходившего мимо официанта:

– Получите и вызовите мне скорее такси! Даме тоже! Да, два разных такси!

Александра не успела и слова сказать, как он исчез.

Спустя мгновение она увидела его фигуру за большим витринным окном, полускрытым белой шелковой «маркизой». Гаев надевал пальто, не попадая в рукава, одновременно говорил по телефону и озирался так, будто ожидал внезапного нападения. Но никто его не преследовал. Мирный московский переулок медленно заметало снегом, неторопливо ложившимся на мокрую мостовую. Ветер утих, и хлопья падали как во сне, сомнамбулически медленно.

Снова присев за столик, достав сигареты, художница следила за тем, как топчется в снегу Гаев. Вихрь мыслей, которые этот человек умудрился поднять в ней своим рассказом, постепенно утихал. Теперь они являлись одна за другой неторопливо, в том же сникающем темпе, как падающие за окном снежные хлопья.

«Что он наговорил? Почему я должна верить ему больше, чем людям, которых знаю десять лет? Он вел себя сейчас как психопат, а раньше казался таким уравновешенным! Но эта внезапная смерть могла выбить его из колеи. Он вообразил неизвестно что… Перепугался, что его втянут в историю. Как все коллекционеры, Гаев до смерти боится скандальных историй, а тут скандала не избежать. Но почему я должна бежать из Москвы? Если он узнал, что одна из картин краденая или фальшивая, почему не сказал, от кого пришла информация? Все это похоже на мистификацию. Если бы я верила всему, что мне нашептывает один антиквар о другом, хороша бы я была! Послушать их, они все честные и святые, а прочие поголовно убийцы, мошенники и воры. Так ни с кем связываться не станешь и копейки не заработаешь, а ведь мне светит реставрация Тьеполо. Если только он не врет и картины уже куплены несчастным Вороновым! Может, Степан Ильич был просто очень болен, неудивительно, в такую тяжелую погоду, в разгар гриппа… И почему я должна отказываться от заказа? Деньги как всегда нужны. Необходимы!»

К столику подошел официант и деликатно положил на край книжку с оплаченным счетом и сдачей.

– Принесите, пожалуйста, кофе, – попросила Александра. – И отмените такси. Мне машины не надо, я рядом живу.

Когда она подняла глаза, Гаева за окном уже не было. Его фигуру будто стерла мягким ластиком начинающаяся метель.

Глава 3

Дойдя пешком до дома, где она квартировала последние семь лет, занимая мастерскую в мансарде, Александра задержалась на минуту у подъезда. Ее остановила Марья Семеновна, домработница скульптора, жившего на третьем этаже. Кроме них, в этом наполовину истлевшем особняке обитал лишь еще один художник, Рустам, но и тот грозился на днях съехать. Ему удалось присмотреть другую мастерскую, с набором минимальных удобств.

Как тут же выяснилось, Марья Семеновна принесла именно эту печальную весть. Печальную, потому что для Александры каждая опустевшая комната в особняке, каждый умерший или уехавший сосед были очередной строчкой в длинном приговоре, который зачитывался ей самой. «Однажды и мне придется уйти отсюда, – со страхом говорила она себе. – Но куда?! Куда…»

– Рустам полдня вещи вывозил, – сообщила старуха, скаля в иронической улыбке железные зубы, придававшие ее увядшему рту схожесть с кощеевой пастью. – Кучу бросил, я уже и нам кое-что забрала.

Зайди к нему на квартиру, поищи себе что-нибудь. Там даже матрацев пара осталась. Дверь он запер, а ключ мне отдал.

Прежде Марья Семеновна едва терпела соседку из мансарды и, встречая ее на лестнице, в разговоры не вступала, а лишь что-нибудь нелюбезно цедила сквозь зубы. Впрочем, так она относилась ко всем представительницам женского пола, видя в каждой даме потенциальную опасность для своего обожаемого подопечного, очень неразборчивого в связях. Но в последнее время старуха сделалась почти ласковой с Александрой. Возможно, ее суровость смягчилась ввиду близкого конца «вороньей слободки», где много лет подряд обитали художники, скульпторы и реставраторы. Марья Семеновна казалась неотъемлемой частью этого ветхого строения в центре Москвы, в переулке рядом с метро «Китай-город». Такая же одряхлевшая, такая же непримиримая, она сновала вверх-вниз по окрестным переулкам, подметая пыль, грязь и снег истрепанными бархатными юбками, изумляя прохожих невероятными головными уборами – флорентийскими беретами, побитыми молью, альпийскими шляпами в винных пятнах, облезлыми золотыми сетками для волос. И, слушая ее сейчас, Александра впервые задалась вопросом: а что ждет эту старуху, когда мастерским придет конец?

– Ключ? – задумалась на миг художница. – Это неплохо… А я вот что подумала, Марья Семеновна… Почему бы мне не устроить у Рустама хотя бы спальню? Сами знаете, на что похож зимой мой чердак… Со всех щелей дует, с пола, с крыши… Эта зима доконает мою проводку, я и так уж боюсь включать обогреватели. У Рустама все же чуть теплее на втором этаже.

– И мастерская недурная! – обрадовалась старуха. – И к нам ты будешь ближе, мы вот прямо над тобой! А то сейчас между нами еще целый этаж нежилой, случись что…

– Вы боитесь? – изумилась Александра, впервые слышавшая от соседки подобные речи. – Да ведь вы же не одна, со Стасом!

– За тебя боюсь, не за себя, – отрезала Марья Семеновна. – Ты там иной раз закопаешься на своей голубятне в мусор, и не слышно сутками, не видно. Жива ли, нет ли? Неизвестно. Бери ключ, владей. Никто, видно, на эту мастерскую не позарится. В былые времена друг у друга светлые очи вынимали только чтобы тут закрепиться, взятки в Союзе раздавали, да еще за честь почитали у нас мастерскую получить… А теперь все прахом пошло. Не хватает еще только, чтобы ночью дом сгорел. Поджаримся, как куры на решетке…

Продолжая бормотать свои апокалиптические пророчества, старуха передала художнице ключ от мастерской Рустама. Женщина вошла в дом и принялась подниматься по темной лестнице, привычно ступая по истертым посередине мраморным ступеням. Каждую выбоину она помнила наизусть. Ей давно уже не нужен был свет, чтобы без остановки, вслепую преодолеть весь путь до своей мансарды. Начиная с четвертого, давно нежилого этажа, где проваливались полы, мрамор заканчивался, и наверх вела крутая железная лестница. Александра пролетела ее одним духом. Она была одновременно вымотана и взбудоражена событиями этого долгого дня и хотела скорее лечь в постель.

Как только женщина отперла тяжелую, обитую железными листами дверь, ей под ноги метнулась кошка. Черный зверек возмущенно мяукнул и пропал в темноте лестницы. Александра, сорвавшаяся с места из-за звонка жены Эрделя, забыла выпустить кошку на улицу, и Цирцея, привыкшая к свободе, была возмущена таким долгим заточением.

– Ах, Эрдель же! – простонала Александра, захлопывая дверь. Она добрела до тахты и включила стоявший рядом торшер. Усевшись на скомканный акриловый плед «под волка», женщина стиснула ноющие виски ледяными ладонями.

Напольные часы начала прошлого века, заключенные в подобие деревянного гроба, показывали половину десятого. Настольный будильник в железном корпусе настойчивым громким тиканьем убеждал ее в том, что уже без двадцати десять. И, наконец, наручные часы с оторванным ремешком свидетельствовали, что уже без пятнадцати. «Будем считать, что сейчас без двадцати десять. В больнице еще не должно быть отбоя… Но если Евгений Игоревич плохо себя чувствует, он, наверное, спит…»

Александра набрала домашний номер Эрделя и ждала до тех пор, пока звонок не прервался автоматически. «Дома никого! – Ее терзали худшие подозрения, которых женщина не решалась домыслить до конца. – Значит, жена осталась в больнице с ним. Значит, ему совсем плохо… И как она плакала, когда говорила со мной! Что она говорила? Ведь что-то же она такое необычное сказала, мне резануло слух, но было не до раздумий… Необычное…»

Александра посмотрела на замолчавший телефон и нахмурилась. «Она сказала, что созванивается со знакомыми врачами, чтобы определиться, куда ехать… И кажется, добавила мимо трубки: “Хотя он запретил мне звонить врачам!” Было это или послышалось? Могло и послышаться с перепуга!» Набирая номер мобильного Эрделя, художница не знала, чего опасается сильнее: того, что телефон не ответит, или того, что придется услышать дурную весть. Но в трубке немедленно раздался голос. Говорила жена Эрделя, на этот раз вполне спокойно. Но уже то, что телефон мужа оказался у нее, очень встревожило Александру.

– А, это вы, – без энтузиазма произнесла собеседница, узнав, кто звонит. – Да, пришлось оставить его в больнице.

– Что с Евгением Игоревичем?

– Пока неизвестно. Сердце плоховато, он сильно задыхается. Неудивительно! – В голосе женщины послышались раздраженные нотки. – Если в шестьдесят пять лет выпивать три литра кофе в день, ничего другого ждать не приходится!

– А где я могу его навестить? Когда?

Александра ожидала любого ответа: что пока не время, что врачи запрещают визиты, но то, что произнесла жена Эрделя, повергло художницу в шок.

– Ой, не получится! – раздалось в трубке. – Он ведь просил передать, чтобы вы ни в коем случае к нему не приходили! Прямо вот ни-ни!

– То есть… – растерялась Александра. Вероятно от изумления, она вдруг вспомнила имя супруги Эрделя, до сих пор упорно ускользавшее у нее из памяти. – Татьяна, вы уверены, что он это сказал?! Простите, я не понимаю, ведь…

– Да я тоже не понимаю, – оборвала та, – но передаю, что было велено. Нет, стало быть, нет. Он не хотел вас видеть, ни за что! И уж извините, но я страшно устала и хочу прилечь! Спокойной ночи!

И выключила телефон.

Александра сидела на краю тахты, свесив руку с замолчавшей трубкой, и немигающим взглядом уставившись в сумрак мансарды. Свет торшера с прожженным в нескольких местах пергаментным абажуром едва озарял пару метров в диаметре. Остальная часть обширного помещения растворялась в темноте. Близкая крыша дрожала под частыми ударами зимнего ветра, угрожающе громыхал отставший лист кровельного железа, будто по скату грузно шел средневековый рыцарь в полном облачении. Александра, давно уже научившаяся определять по интенсивности этого звука скорость ветра, поняла, что поднялась метель.

«Почему Евгений Игоревич не желает меня видеть? Мы всегда так хорошо общались… В последнее время особенно сблизились… После того как я чудом раздобыла для него этот редчайший герметический трактат…[1] И вдруг видеть меня не желает! Не мог же он обидеться за то, что я не успела приехать!» Отчаянно пытаясь разобраться в этой загадке, художница внезапно осознала еще два весьма странных обстоятельства, которые не сразу дошли до ее сознания. «Почему Татьяна забрала у мужа мобильный телефон?! Кто же так поступает, оставляя человека в больнице?! Ведь не в коме он, не умер!»

И вторая странность насторожила ее, едва она вспомнила последние слова супруги Эрделя. «Сказала, что ложится в постель отдыхать. Но я только что звонила им домой, никто не взял трубку. Конечно, она и не обязана была подходить к телефону. Но на звонок по мобильному тут же ответила. Так может быть, она вовсе и не дома сейчас? И это просто отговорка, чтобы от меня избавиться?»

Женщина встала, подошла к окну, открыла разбухшую створку. В лицо ей посыпался мелкий колючий снег, сдуваемый ветром с гребня крыши. Переулок, обычно затихающий ближе к полуночи, был необычно пуст для десяти часов вечера. Оранжевые луны фонарей висели длинной вереницей на перекрестье проводов. Настоящей луны не было видно, выше кровель домов бесновалась метель.

Александра не находила себе места от беспокойства. Все, случившееся сегодня, выходило слишком далеко за рамки обыденности, чтобы она могла заставить себя лечь в постель, закутаться пледом и уснуть. Женщина решила спуститься в опустевшую мастерскую Рустама на втором этаже и оглядеться там. Она снова застегнула куртку, которую принялась было снимать, и вышла на лестницу.

Спускаясь, женщина старалась производить как можно меньше шума. Хотя ключ был вручен ей официально, ее не покидало ощущение, что она незаконно пытается проникнуть в чужую квартиру. Откуда оно взялось, Александра не понимала. В этом доме, давно превратившемся в коммуну, почти все двери были незапертыми, многие вещи считались общим достоянием. Электроплитки, чайники, посуда, одеяла – все кочевало с этажа на этаж, в зависимости от того, к кому приезжали гости. И все же Александра почти прокралась мимо приоткрытой двери скульптора. Из квартиры раздавались громкие мужские голоса. К Стасу пришли гости. Незапертая дверь свидетельствовала о том, что Марья Семеновна была отправлена за покупками. Сама она никогда не оставила бы мастерскую открытой.

На втором этаже Александра остановилась, достала ключ и на ощупь отперла замок. Переступив порог, она с опаской пошарила по стенам вдоль косяков, ища выключатель. Вся проводка в доме была допотопная, наружная, во многих местах чиненая-перечиненая и даже вовсе оголенная. Неосторожное прикосновение могло закончиться фатально.

Вспыхнула лампочка, осветившая переднюю. Александра двинулась осматривать квартиру. «Недурно, – говорила она себе, – куда уютнее, чем у меня! А еще говорят, что женщина умеет создать вокруг себя уют из ничего, а мужчина – нет. Смотря, какая женщина… Я ни к чему подобному не пригодна. А Рустам-то молодец, даже выключатели новые поставил!» Свет в своей мастерской она давно включала с помощью пластикового черенка сломанной вилки, опасаясь, что ее ударит током. Из дыры в стене злобно таращилась окисленная медная кнопка, опутанная оголенными, подпалившимися проводами.

У Рустама в мастерской царил если не порядок, то его близкое подобие. Было видно, что художник пытался свести к минимуму неудобства, потратив такой же минимум средств. Проводка в стратегических местах была обновлена, а старая, опасная, частично вовсе убрана. Стены оклеены дешевыми обоями – наспех, небрежно, в шрамах и складках, но, во всяком случае, грязь и плесень были прикрыты. К черному выщербленному паркету прибит линолеум, грошовый, но целый, без дыр. Александре, привыкшей на чердаке к лишениям, убогое жилище показалось роскошным. Она обошла все три комнаты, потрогала лежавшие на полу старые матрасы, везде включила свет. «Здесь можно отлично устроиться! Спать, есть, мыться. Даже вода нормально идет из крана!» На чердак вода доходила в виде тонкой струйки, едва сочившейся из позеленевшего латунного крана, вмазанного в прогнившую стену.

Вдоволь нарадовавшись на свое новое жилье, Александра задумалась о переезде. И тут перед нею встала задача почти неразрешимая.

Мастерская на чердаке досталась ей после смерти мужа, с которым она прожила пять лет, вплоть до того дня, как нашла его мертвым на этом самом чердаке.

Ивану Корзухину, чью фамилию женщина отныне ставила рядом со своей, было тогда всего сорок пять лет. Ей – на двенадцать лет меньше. Оставшись вдовой в тридцать четыре, Александра не делала больше попыток ни выйти замуж, ни просто с кем-то сойтись. У нее на счету был еще первый, неудачный брак, заключенный в пору ее учебы в Питере. Ее избранником стал молодой скульптор из Архангельска, с которым она прожила недолго. У Александры сложилось убеждение, что она попросту не создана для семейной жизни, для устройства домашнего очага, и, к сожалению, для материнства. До какого-то момента она смутно мечтала родить ребенка «для себя», правда, не представляя, от кого и на какие средства, на какой площади этого малыша содержать, ведь чердак, продуваемый всеми ветрами и неимоверно грязный, для этого не подходил. Но врач, к которому женщина обратилась, вынес жесткий вердикт: ребенка у нее никогда не будет. И она смирилась с тем, что навсегда останется одна, и перестала мечтать о призрачном личном счастье вовсе, даже в шутку.

Все было прожито и пережито на этом чердаке, двенадцать лет Александра пыталась покинуть его и не могла – то по одной причине, то по другой. «Не то они искали меня, эти причины, не то я их находила? – думала женщина, бродя по освещенным комнатам своего нового пристанища. – Очень часто мне было трудно, редко – хорошо и всегда – одиноко. Но я оставалась здесь, в этом выморочном доме, вместо того чтобы попытаться устроить свою жизнь как-то иначе. Неужели я не смогла бы? Мне случалось зарабатывать хорошие деньги. Друзья не однажды предлагали за символические суммы пожить у них в квартире, пока они уезжают за рубеж на длительное время. Но каждый раз я умудрялась потратить деньги как-то иначе, а потом найти сотню причин, чтобы остаться на моем чердаке. Чаще всего говорила, что остаюсь потому, что не могу тащить за собой весь хлам, нужный мне для работы, свои бумаги, холсты, книги… Да, хлам…»

Даже теперь, когда она собиралась переехать всего тремя этажами ниже, мысли о вещах, с которыми художница за годы попросту срослась, очень ее беспокоили. И в самом деле, спрашивала себя женщина, как перетащить всю эту пыльную, запачканную, имеющую немалый вес и объем груду самых необходимых ей для работы материалов и книг? Как разместить их тут, каким образом устроиться, чтобы все было под рукой, в привычном порядке? Ведь несмотря на то что неподготовленный человек, увидев ее жилище, всегда бывал изумлен хаосом, в беспорядке был продуманный до мелочей смысл, каждая, самая ничтожная вещичка лежала на своем месте, годами неизменном. Перевозить вещи куда бы то ни было для Александры значило поставить под угрозу срыва все заказы. «Я не сразу смогу начать работать на новом месте, придется устраиваться не одну неделю. Но как тут хорошо! И совсем не дует с пола. Щели Рустам тоже заделал. Он устроился лучше всех нас. Уж на что Марья Семеновна следит за мастерской Стаса, но починкой и ремонтом старуха заниматься уже не может, не по силам, а самому Стасу давно на все наплевать!»

Наконец женщина стала склоняться к единственно возможному, как ей казалось, решению. «Здесь буду спать и сюда личные вещи перенесу – одежду, посуду. А наверху оставлю все для работы. Буду жить на два дома, как барыня. Наверху мастерская, внизу спальня. Здесь можно даже Риту по-человечески принять!»

С Маргаритой они не виделись пятнадцать лет, с тех пор как та первой закончила институт, где училась вместе с Александрой, и уехала домой в Киев. Оттуда спустя год внезапно перебралась в Данию, где собиралась выйти замуж. Но брак отчего-то не состоялся. Маргарита написала об этом подруге, тогда уже вернувшейся домой, в Москву, скупо, будто сквозь зубы, без каких-либо подробностей. Открытка пришла под Новый год. На ней был изображен заметенный снегом канал, по которому на коньках скользили румяные ребятишки. Картинка долго торчала за ширмой, стоявшей в комнате, где жила Александра с первым мужем. Ширма, как и открытка с адресом, так и остались в доме родителей, когда Александра переехала ко второму супругу, Ивану Корзухину, в продуваемую всеми ветрами мансарду, заваленную старыми холстами и прочим хламом.

Больше Маргарита не писала или же просто ее послания не доходили до Александры. Она как-то случайно узнала, что ее родители утаивали от нее половину почты, приходившей на их адрес. Из лучших побуждений, разумеется, чтобы дочь не водилась с «лишними» друзьями. Вероятно, их слишком впечатлил брак Александры с нищим скульптором из Архангельска, а затем со спившимся художником, пусть москвичом, но нищим и бездомным. Другого официального почтового адреса у художницы не было. И вот, совершенно неожиданно, через третьи руки, до нее дошло известие, что Маргарита собирается на днях быть в Москве, причем нагрянет именно к ней. Правда, точная дата приезда пока неизвестна.

– А твой адрес я ей сказал, – сообщил по телефону знакомый, доставивший новость. – Это ведь ни для кого не тайна.

Выйдя из квартиры и заперев дверь, женщина поднялась в мансарду. Эту ночь она решила провести у себя. «А утром найду Эрделя в больнице. Позвоню Татьяне еще раз и спрошу, куда его отвезли. Это просто каприз больного человека. Завтра он, возможно, захочет меня увидеть!»

Засыпая, она вспоминала историю, услышанную от Эрделя неделю назад. Александра никак не могла выбросить ее из головы, хотя в одиночку, без подсказок, такой ребус ей было не разгадать.

…Эрдель, по своему обыкновению, перебрал и забраковал все книги, что принесла ему тогда Александра. Угодить ему было очень трудно, и художница не ждала, что он приобретет хотя бы какой-то пустяк. «Я уже все собрал!» – часто говорил Эрдель, кладя последнюю принесенную Александрой книгу в стопку «отверженных». Она давно ходила в его квартиру на Петровке не с целью заработать, а чтобы послушать интересные истории, которых у Эрделя в запасе было множество.

Вот и неделю назад они сидели на просторной темноватой кухне, где даже средь бела дня горела лампа под желтым шелковым абажуром. Пили чай, болтали о пустяках, как старые друзья, давно обсудившие все самые важные темы. И тут Эрдель внезапно спросил:

– Саша, вы в судьбу верите?

Услышать подобное от человека, всегда настроенного более чем прозаически, Александра не ожидала. Поставив чашку, она вопросительно взглянула на коллекционера. Тот невесело усмехнулся:

– Ну да, в судьбу, в ту судьбу, от которой, по поговорке, не уйдешь?

– Пожалуй, – задумчиво проговорила женщина. – Случались со мной вещи, которых невозможно было избежать, как ни старайся… Вы об этом?

Эрдель смотрел в пространство, сидя неподвижно, словно не слышал вопроса. Теперь Александре бросилось в глаза то, что раньше ускользало от ее внимания. Старый знакомый сильно изменился с тех пор, как они виделись в последний раз, а это было несколько дней назад. За трое-четверо суток Эрдель осунулся, как-то осел, будто снег под солнцем. Даже вещи казались ему велики и висели на нем, как чужие. «Он болен! – с тревогой подумала женщина, глядя на хозяина квартиры и не решаясь задать ему прямой вопрос, рвавшийся с языка. – И серьезно болен, раз у него такие мрачные мысли! Неужели… Неужели…»

Эрдель продолжал, глядя в пустоту:

– Да, нельзя избежать… Старайся, не старайся. Даже если видишь опасность, давно видишь… Иногда лучше знать поменьше… Зачем это проклятое знание, если оно не может тебя сохранить от судьбы?

«Он говорит не со мной, а сам с собой. – Александра не знала, что и думать. Она впервые видела коллекционера в подобном состоянии. – Судьба… Похоже, он все-таки не болен, тут что-то другое!»

Она поняла, что угадала, когда Эрдель, опомнившись, спросил:

– Надеюсь, вы не думаете, что я истерик и психопат? В моем возрасте принято жаловаться на болезни, а я вдруг – на судьбу. Ну, ведь болезни – это дело житейское, никого не минуют. А судьбу все пытаешься обмануть… Напрасное дело! – И на миг умолкнув, продолжал уже без запинок: – Я вам кое-что расскажу, Саша. Это старая история, ей больше лет, чем вам, так что вы ее знать не можете. О ней вскоре забыли, забыли все, кроме людей, которых она коснулась непосредственно. Мне было двадцать два года. В этом возрасте ничего не принимаешь всерьез, только самого себя. Вот и я тогда не принял эту историю близко к сердцу.

Это случилось летом шестьдесят седьмого года. Эрдель был студентом историко-архивного института, его нынешняя квартира в переулке близ Петровки тогда еще представляла собой коммуналку, где в четырех комнатах теснилось три семьи. Он только начинал собирать свою библиотеку. У студента, живущего на грошовую стипендию и случайные подработки, денег не хватало хронически. Поэтому Евгений, которого еще никто не звал по отчеству, менялся книгами с друзьями, пропадал в букинистических магазинах, надеясь на случайную удачу… Но самые замечательные приобретения он делал, если где-то распродавалось чье-то наследство. Как все коллекционеры, молодой Эрдель был падальщиком и кружил вокруг таких распродаж, за гроши приобретая то, что стоило рубли, а порою и намного больше. Равнодушные и ничего не понимающие наследники рады бывали хоть что-то выручить за старые трухлявые фолианты, источенные жучком, изъеденные крысами и обметанные плесенью вдоль переплета. Однажды, приобретя содержимое целого книжного шкафа, студент расстался всего с тремя рублями. Будь у него пять рублей, ему отдали бы впридачу и сам шкаф – работы бургундского мастера, из грушевого дерева, покрытый резьбой. Обе филенки были расколоты снизу доверху, все четыре ножки оказались разной высоты, вдобавок, их изгрызли собаки. Каждый новый щенок, из тех, что на протяжении сотни лет появлялись в семье, владевшей шкафом, считал своим долгом воздать почести искалеченной мебели. Но лишних двух рублей у Эрделя в ту пору никогда не водилось, а обладай он такой суммой, она была бы неизбежно истрачена на книги.

Как-то раз ему редкостно повезло, во всяком случае, так показалось сперва. Друг и сокурсник шепнул Эрделю на ухо, что его дальние знакомые спешно распродают библиотеку. «По случаю смерти хозяина…» Этого краткого уточнения было достаточно, чтобы сердце молодого коллекционера сделало несколько лишних ударов. Спешная распродажа по случаю смерти! В такой ситуации никто особенно не дорожит старым хламом и цены ему точно не знает. Хотят освободить шкаф, комнату, а то и всю квартиру. Начать новую жизнь на свободном месте. По случаю смерти – это часто второпях, почти за бесценок. Иногда даром. У Эрделя бывали и такие удачи.

Стоит ли говорить, что он прогулял последнюю пару и поспешил по указанному адресу. Нашел старый особняк, в переулке неподалеку от Садового кольца, вблизи Арбата. Он приехал наугад, не известив о своем визите, так как телефона ему не дали. Дверь открыли сразу, едва он громко назвал имя пославшего его друга. На пороге стояла худощавая женщина с пронизывающим взглядом. Осмотрев неказисто одетого студента, она осведомилась, зачем он пожаловал.

– У вас продаются книги? – все больше робея, спросил Эрдель.

Женщина ответила не сразу. Она будто решала, стоит ли визитер того, чтобы с ним вообще заговаривать. Наконец, словно придя к некоему выводу, кивнула:

– Книги тоже. Идите, смотрите. Все – там.

Квартира была не коммунальной, Эрдель сразу это понял. Одна из дверей, ведущих в переднюю, была приоткрыта, за нею виднелся угол кожаного красного дивана. Роскошь по тем скудным временам немыслимая! У студента разом исчезли радужные надежды насчет приобретения книг за гроши. Он по опыту знал, что богатые люди денег на ветер никогда не бросают. Щедрой бывает только бедность.

Он вошел в комнату с красным диваном и, увидев книги, сразу забыл о робости. Их было множество, они стопками стояли прямо на паркете. Присев на корточки, Эрдель увлеченно принялся разбирать библиотеку.

Подбор книг его удивил. Много иностранных, на немецком, латыни, несколько греческих. Некоторые старые, отпечатанные еще в начале девятнадцатого столетия, некоторые – свежие, явно привезенные или присланные из-за границы. И все, к его разочарованию, посвящены естественным наукам. Эрдель собирал совсем другой род литературы, он уже тогда жадно глотал все, касающееся религии, истории христианских ересей. Доставать такую литературу было сложно вдвойне, порой – рискованно. Молодой человек решил приобрести здесь хотя бы несколько, самых ценных и редких книг, чтобы обменять их при случае на «свою тему». Но сколько за них запросят? Хватит ли денег хотя бы на одну?

Он собрался задать вопрос хозяйке, встал, оглянулся и только тут заметил, что изначально был в комнате не единственным покупателем, осматривающим выставленный на продажу товар. Кроме него, здесь находился высокий плотный парень с наглым сытым лицом, на котором была написана рано окрепшая склонность повелевать и подавлять. Парень рассматривал картину, висевшую на стене. Женщина стояла на пороге, скрестив руки на груди, и следила за посетителями. Возле ее рта залегли две глубокие презрительные складки. Она как будто заранее выражала недоверие к платежеспособности молодых людей.

– Сколько стоят эти три книги? – спросил Эрдель, несмело показывая отобранные томики.

Женщина подошла, взглянула на корешки, открыла одну книгу и с очень недовольным видом захлопнула ее. Это был популярный трактат по медицине, отпечатанный во Фрайбурге в тысяча семьсот девяносто шестом году.

– Книга очень старая, – заявила женщина, – и ценная.

– Сколько вы хотите за нее?

По глазам хозяйки Эрдель понял, что та не имеет никакого понятия о цене книги. Взгляд женщины беспокойно заметался, будто спрашивая совета у стен, оклеенных дорогими золочеными обоями, у кожаной мебели, у рояля, накрытого бархатной попоной с шелковыми кистями. Наконец она решилась и выпалила:

– Сто двадцать рублей!

Эрдель чуть не выронил книги, которые держал в руках.

Опомнившись, он аккуратно положил их поверх стопки и церемонно поклонился – невесть откуда, видимо, от шока, выскочили манеры, которые ему безуспешно пыталась привить бабушка.

– Это совершенно невозможно.

– Сколько же вы дадите? – насупилась женщина. – Книга стоит этих денег. Она и больше стоит. Вы явно не разбираетесь в книгах, если говорите, что я прошу лишнее. Это хорошая цена.

Они бы никогда не договорились. Эрдель яснее ясного видел алчность, написанную на лице этой дамы, еще не совсем увядшей, когда-то, возможно, и красивой, но производящей неприятное впечатление из-за жесткого выражения глаз и губ. Но тут неожиданно вмешался парень, изучавший картину. Он заговорил громко и авторитарно, словно с детства привык командовать людьми:

– А ну, покажите! Что там? Вот эта книга, что ли?

Взяв трактат, он одним пальцем пролистал истрепанные страницы и, скривив полные губы, вынес вердикт:

– Ей цена три рубля в базарный день.

– Три?! – взвилась женщина. – Да вы, молодой человек, цену деньгам знаете? Что ерунду говорите?! У вас, может, никогда больше трешницы и не водилось! Для вас и это – деньги! Три рубля! Издевательство!

– Будь это гнилье в хорошем состоянии, можно было бы взять за пятнадцать, – упорствовал парень с видом знатока, которому безразлично возмущение профана. – А эта никуда не годится. Она же в руках сыплется! Глядите!

Он указал на ковер, и все имели возможность полюбоваться на кусочки коричневой трухлявой бумаги, отвалившиеся при перелистывании страниц. Хозяйка разом притихла. Аргумент был предельно убедительный.

– Три рубля – сегодня, – продолжал полный парень, упорно не глядя на Эрделя, замершего в счастливом ожидании. – А через пару лет она превратится в труху, и вы не возьмете за нее и гривенника. Продавайте, если нашелся… любитель.

Вместо слова «любитель» так и слышалось «дурень», но Эрдель не обиделся. Трактат достался ему за эти самые смехотворные три рубля, тогда как стоила книга раз в десять больше. Остальные отобранные им книги хозяйка уже рада была сбыть за ту цену, которую авторитетно назвал парень с начальственным тоном и наглым лицом. В итоге за десять рублей Эрдель получил то, на что и надеяться не мог, – великолепную подборку лечебников, изданных на рубеже восемнадцатого-девятнадцатого веков в крупнейших европейских университетах. Он знал, что стоит ему показать эти книги одному знакомому профессору МГУ, который в свое время и приохотил его к собирательству, как тот сделает все возможное, чтобы ими завладеть. В частности, найдет книги на обмен, какие пожелает сам Эрдель.

Все складывалось прекрасно, чего еще желать? Но, покинув особняк, Эрдель не решился сразу отправиться домой, чтобы рассмотреть добычу. Что-то безотчетно тревожило его в той легкости, с которой ему удалось завладеть книгами. Он стоял в переулке и дожидался, когда выйдет его непрошеный благодетель.

Ждать пришлось почти два часа. Наконец тот показался. Пинком распахнув взвизгнувшую дверь подъезда, парень, не глядя по сторонам, зашагал в сторону метро. Он нес большой пакет из газетной бумаги, судя по всему, не тяжелый. Эрдель какое-то время шел следом, не решаясь остановить его, заговорить. Он был уверен, что остался незамеченным и потому испугался, когда парень вдруг резко развернулся и почти бегом бросился к нему с возгласом:

– Ты что это, шпионишь за мной?!

Эрдель признался, что ему еще никогда не было так стыдно. Ведь он в самом деле впервые в жизни за кем-то следил. Он принялся невнятно объяснять, в чем дело, выразил сомнение в том, что сделка законна. Его подняли на смех.

– За червонец разжился парой книжек и уже переживает! – издевался незнакомец. – Что, бабу пожалел? Не бойся, она по миру из-за тебя не пойдет. Эта скорее других без порток пустит побираться, чем свою выгоду упустит. Тут она просто не понимала ни черта. Нечего ее жалеть!

– А вы с ней знакомы? – Эрдель нерешительно убирал книги в парусиновую сумку. Все это время он прижимал их к груди, не решаясь спрятать.

– Первый раз видел! Да я таких баб знаю! – ответил парень и без церемоний представился, протянув руку: – Степан. Имя, да? Родители удружили, в честь деда. Давай уж на «ты», что за реверансы?

– Евгений, – Эрдель с чувством пожал руку новому знакомому, который начинал ему нравиться. – А ты что у нее купил?

– О, я, знаешь… – Степан вдруг остановился, взглянув на Эрделя с сомнением. – Ты только книги собираешь или еще чем интересуешься?

– Только книги.

– Тогда ты мне не конкурент, – кивнул парень. – Я у нее купил картинку. Ерундовая картинка, неизвестного автора, охотничий жанр.

Он опять умолк, явно боясь сказать лишнее, но юношеское тщеславие взыграло, и Степан торжествующе выпалил:

– За двадцать пять рублей купил, а ей цена все двести! Но состояние среднее… Она уж умоляла под конец, чтобы я забрал эту кислую мазню. Заплатил, можно сказать, за одну рамку.

– Как у тебя получается? – заинтересовался Эрдель. До сих пор он втайне считал себя везучим коллекционером, даже гордился умением покупать за гроши более-менее ценные книги. Но перед напором и апломбом Степана все меркло.

Мордатый парень хохотнул:

– Подход нужен к людям, усекаешь? Подход! Особенно к дамам пикантного возраста. Посмотри на себя, как ты выглядишь, как держишься? Будто нищий на паперти. «Можно книжки посмотреть… Сколько стоит?» Ты же не милостыню просишь! Ты пришел ей услугу оказать, дать денег за старый хлам. Так и веди себя как благодетель. А то еще, знаешь…

И Степан довольно похабно подмигнул, будто намекая на некие дополнительные обстоятельства. Эрдель, никогда не отличавшийся особенной смелостью с женщинами, пожал плечами, изображая равнодушие:

– Ну, с этой, предположим, не очень-то весело дело иметь!

Степан взглянул на него с искренним изумлением и присвистнул сквозь зубы:

– Ты, смотрю, в бабах ничего не понимаешь! Что она в годах, это хорошо, дурень! Ухаживать долго не придется, а кончается все одним и тем же. Я вот жалею, что двадцать пять ей заплатил! Несговорчивая стерва! Впервые у меня такое! Обычно они на все готовы, если поухаживать…

Он говорил о бывшей хозяйке картины даже как будто с уважением, удивляясь своей «промашке». А Эрдель, привыкнув к несложной моральной позиции новообретенного приятеля, от души веселился:

– В самом деле, если ты такой ловкий, что ж ты ей деньги дал? Остался бы подольше…

– Да не мог я. – Степан внезапно помрачнел и переложил сверток из руки в руку. – Она мне такое сказала, что всякое настроение пропало. Сунул ей деньги в зубы и ушел. Знаешь, после кого она все продает? Думаешь, после бабули или дедули? Я вот тоже так считал…

Эрдель признался, что не знает даже имени хозяйки, не то что подробностей распродажи. Степан вздохнул:

– У нее сестра умерла, у этой грымзы. Младшая сестра, еще тридцати не исполнилось. Это все ее имущество – и книги, и картина. Там еще пишущая машинка продается, одежда, барахло всякое. Все решили распродать.

– А от чего умерла? – полюбопытствовал Эрдель.

– Задохнулась, – коротко ответил Степан и, внезапно остановившись, протянул руку: – Ну бывай, может, пересечемся еще. Мне налево, а тебе куда, в метро?

Они и в самом деле за разговором незаметно оказались у станции метро. Эрдель ошеломленно огляделся, не узнавая знакомых мест, и спросил:

– Задохнулась – это как? От чего задохнулась?

– Иди разберись, – буркнул Степан. – Я эту мадам спрашивал, но она особо говорить не желала. Задохнулась и умерла, вот и весь сказ. Да если бы только это…

Эрдель видел, его новый знакомый хочет что-то прибавить, но не решается. Степан мялся, топтался на месте и наконец выпалил:

– Слушай, когда я оттуда уходил, меня на лестнице бабулька остановила. Завела разговор «о бессовестных соседях», как это у бабулек водится. Так вот, я интересную штуку узнал… Умерла-то не одна хозяйкина сестра. У нее еще была подруга, та тоже неделю назад скончалась.

Эрдель смотрел непонимающе. Степан явно хотел, чтобы его поняли с полуслова, а когда этого не случилось, рассердился:

– Ну что таращишься? От того же самого умерла. Соседка мне подробностей подсыпала. Обе страшно мучились, отек легких, бред, конвульсии, лица распухли. Из инфекционной больницы эту Софью, чьи книжки ты купил, сразу отправили в крематорий. Подругу тоже.

– Откуда соседка про подругу-то знает? – с неприязнью осведомился Эрдель.

– Подруга жила через два дома, за углом. Такие бабульки пол-Москвы знают, а уж свой район… Так вот, после смерти Софьи и ее подружки по домам ходил врач-эпидемиолог, всех осматривал, мерил температуру, спрашивал, какие жалобы на горло. Усекаешь? Болезнь-то была заразная! А эта стерва вещи после покойной распродает!

– Что за болезнь? – поежился Эрдель.

– Так тебе и скажут! Ребенок ты, что ли? Не понимаешь, панику нельзя поднимать. Я лично для себя решил, перепродам картину быстрее, домой даже не понесу, от греха. Ты тоже с этими книжками не слишком целуйся. А вообще… – Степан тряхнул головой, словно отгоняя дурные мысли. – Больше-то никто не заболел и не умер, так что бояться особо нечего! Бывай!

И развернувшись, зашагал прочь. Эрдель проводил его взглядом и пошел к метро. Он решил сразу ехать к знакомому профессору и оставить книги у него. Не то чтобы Степану удалось его напугать. В двадцать два года абстрактных угроз не боятся. Но у него осталось неприятное ощущение и от визита в арбатский особняк, и от своей удачной сделки, и даже от знакомства со Степаном, которое, в других обстоятельствах, ему захотелось бы продолжить.

Они не обменялись ни телефонами, ни адресами, не спросили, кто где учится. Но Эрдель, завершая рассказ, признался Александре, что был тогда абсолютно уверен: их пути еще пересекутся.

– Такие люди, как он, я, да и как вы, дорогая Саша, ходят одними и теми же дорожками, потому что других не протоптано… К сожалению, одними и теми же…

Он внезапно замолчал, к великому разочарованию слушательницы, которую очень увлекла эта история. Правда, Александра так и не сумела понять, какое отношение имеет к нынешней депрессии Эрделя происшествие более, чем сорокалетней давности? У нее сложилось впечатление что коллекционер остановился, побоявшись произнести всего несколько последних слов. Видя, что Эрдель вновь ушел в себя и принялся играть чайной ложкой, водя ею по пустому блюдцу, женщина решилась задать вопрос, который ее волновал:

– Ну а с вами-то что происходит, Евгений Игоревич? Что сейчас-то неладно? Ведь все это случилось так давно…

– Увы, Саша, – встряхнувшись, ответил он, глядя на нее такими печальными, тревожными глазами, что у Александры сжалось сердце. – То, что случилось давно, может повториться или уже повторяется сейчас… Дай Бог, чтобы я ошибся. Дай Бог!

Больше никаких объяснений не последовало. Тогда, неделю назад, расставшись с коллекционером, Александра пыталась сама додумать эту загадочную историю. Единственная догадка, проверить которую, правда, без Эрделя было невозможно, заключалась в том, что упитанный парень с наглым лицом и не самым популярным для своего поколения именем «Степан», собиравший картины, – не кто иной, как именитый ныне коллекционер Степан Ильич Воронов, знакомства с которым она долго и безуспешно искала.

Отправляясь на выставку, Александра уже выстраивала в уме возможную линию беседы с коллекционером. Она собиралась сказать ему о своем давнем знакомстве с Эрделем. Однако до беседы не дошло…

Уже в полусне, все глубже проваливаясь в мягко сияющий туман, откуда одна за другой выплывали тени, Александра снова увидела, как на полу выставочного зала бьется в конвульсиях грузный человек с побелевшим, отекшим, изможденным лицом. Сиплое агонизирующее дыхание умирающего подавало отчаянные сигналы о том, что воздух в легкие почти не поступает. Остекленевшие глаза отчаянно искали рядом что-то или кого-то. И вдруг остановились на Александре, и она вновь увидела то, о чем пыталась забыть – безумную, бессмысленную, обращенную в ее адрес улыбку.

Женщина коротко вскрикнула во сне и содрогнулась всем телом, словно пыталась убежать. Мышь, украдкой хозяйничавшая на столе и обнюхивающая маслянистую бумагу, в которую недавно были завернуты пирожки, покатилась прочь серым шариком и, неловко сорвавшись с клеенки, исчезла в темном углу. Налетевший шквальный ветер отчаянно загрохотал полусорванным стальным листом на крыше. Но этот привычный зимний звук не разбудил художницу. Она уже провалилась в более глубокий, придонный слой сна, где не было ни воспоминаний о прошедшем дне, ни страхов перед днем наступающим.

Глава 4

…В комнате, где она мирно беседовала с Эрделем, совершенно здоровым и даже необыкновенно веселым, было странное освещение. Свет падал через окно, сплошь заклеенное желтой от древности бумагой – словно специально для этой цели разорвали на страницы одну из книг коллекционера. Но на листах не было напечатано ни строчки. Они с Эрделем сидели за круглым столом, стоявшим у него на кухне, на этом сходство с его квартирой заканчивалось. Комната была незнакомая, Александра здесь никогда не бывала. Эрдель рассказывал ей запутанную беспредметную историю, смысла которой женщина никак не могла уловить. Она изо всех сил напрягала внимание, а отчаявшись, стала делать только вид, что слушает, боясь обидеть коллекционера. Когда в дверь с силой забарабанили, Эрдель разом умолк. Александра взглянула на закрытую дверь, а когда перевела взгляд обратно, обнаружила, что стул напротив пуст.

Стук не утихал, в нем появилось что-то назойливое, раздражающее нервы, присущее яркому свету, бьющему в усталые глаза, привыкшие к сумеркам. Наступил миг, когда Александра поняла, что спит и слышит стук извне, из реальности. Ей удалось вытолкнуть себя из незнакомой комнаты, и она очутилась в своей мансарде. Было светло (давно наступило утро), холодно (она забыла включить батарею на ночь). Плечо и рука, выпростанные во сне из-под акрилового пледа, озябли до одеревенения. В дверь, обитую железными листами, настойчиво барабанили снаружи.

Александра села на тахте, взглянула на часы – половина одиннадцатого. Так «рано», без предварительной договоренности, к ней обычно никто не приходил. Все знали, что она работает допоздна, порой до утра, и оживает после полудня. Выбравшись из постели, она подошла к двери и громко спросила:

– Кто?

– Да я это, – раздался приглушенный голос, который художница узнала сразу, спустя столько лет.

– Рита? Уже?!

Распахнув дверь, она обняла подругу, которая пыталась отстранить ее, со словами: «Дай хоть на тебя посмотреть!» Затащив Маргариту в мастерскую, Александра заметалась, спросонья и от радости не соображая, за что взяться: поставить чайник, усадить гостью, задать вопросы, так и крутившиеся на языке… Маргарита, едва оглядевшись, между тем воскликнула:

– Однако тут уютно!

Она была первым человеком, высказавшим такое мнение о мансарде, которую сама хозяйка втайне считала очень уютной и удобной. Александра обрадовалась, как обрадовалась бы мать не самого одаренного ребенка, впервые услышавшая похвалу его способностям.

– Правда?! – подхватила художница. – Во всяком случае, просторно. И я тут полная хозяйка.

– Это главное, – поддакнула Маргарита, обводя взглядом захламленные углы мастерской. Казалось, созерцание разрухи доставляло ей удовольствие. – Чего еще желать? Ты отлично устроилась!

Александра насыпала в турку молотый кофе, залила водой из чайника и принялась колдовать со старой электрической плиткой, имевшей обыкновение иногда выключаться по собственной инициативе. Попутно она посматривала на гостью, которая уже расположилась в старом кресле, набросив на колени валявшийся тут же плед. Маргарита курила, болтала и вела себя так, словно обитала в мансарде не первый год. Она стрекотала, то и дело твердя комплименты мастерской и самой Александре, а художнице все явственнее чудилось за этой стремительной болтовней нечто совсем невеселое. Маргарита словно пыталась выстроить стену из гладких, неискренних, мало значимых слов, чтобы спрятать за нею истинный смысл своего визита.

«Она изменилась. – Александра пыталась следить одновременно за лицом гостьи и за уровнем вздымавшегося в турке кофе. – Сильно изменилась, и как-то странно. Вовсе не постарела. Пятнадцати лет как не было. Волосы у нее раньше были длинные, черные, кудрявые, а теперь рыжее короткое каре. Но стрижка ее даже молодит. Не похоже, чтобы бедствовала, голодала – руки ухоженные, одежда недешевая. Но что-то с ней не так. Что-то очень не так! Какой у нее стал бегающий, беспокойный взгляд! Будто прислушивается к чему-то, ждет… И в глаза не смотрит. Раньше такого не было…»

Маргарита и в самом деле умудрилась ни разу не посмотреть хозяйке мансарды прямо в глаза. Сварив кофе и разлив его по кружкам, Александра нарочно уселась напротив гостьи, чтобы той было затруднительно смотреть куда-то в сторону. Но Маргарита уставилась в кружку и, казалось, говорила теперь с поднимающимся из нее ароматным паром:

– А я, знаешь, решила ехать без предупреждения. Зачем церемонии? Пыталась найти твой след через знакомых, по телефону, дали этот адрес… Подумала, поеду на авось… Вдруг обрадуешься?

– Да я очень рада! – заверила подругу Александра.

Маргарита вымученно засмеялась, глядя в кружку:

– Ну, тут не предскажешь, рада ты будешь или не рада, столько лет прошло… Неужели пятнадцать? Я в поезде стала считать и сбилась…

– Пятнадцать, – подтвердила Александра. – Ты поездом ехала из Киева?

Маргарита подняла наконец глаза и на миг взглянула художнице в лицо. Взгляд она тут же отвела, но Александра успела прочесть в нем смятение. Во всяком случае, именно так она расшифровала выражение, которое ошеломило и даже напугало ее.

– Почему из Киева? – переспросила Маргарита. – Я там уж лет десять не была.

– Но где ты жила все эти годы? За границей?

Она не боялась коснуться больной темы о несостоявшемся замужестве подруги. «Ведь это было так давно!» И правда, Маргарита усмехнулась:

– Везде понемногу! В том числе за границей. Да ничего интересного. Расскажи лучше о себе. Ты ведь вышла за Федора, я его помню, красивый был парень. Потом… Я слышала разное…

– Слышала правду, наверное, – пожала плечами Александра, разочарованная таким оборотом разговора. Она сейчас предпочла бы послушать чужую исповедь, чем самой ворошить старые воспоминания. – Люди повторяют и помнят чаще все неприятное… А неприятностей я с Федором хлебнула. Родители сразу восстали против него. Работать он толком не мог устроиться… Постоянно врал… Да еще на мои плачевные заработки, тогда-то, в девяносто восьмом году, содержал свою первую семью в Архангельске!

– Он был женат?! – вежливо изумилась Маргарита. Она даже не очень старалась изобразить искренний интерес. – Я не знала!

– Никто не знал, – отрезала Александра, окончательно утратившая желание откровенничать с неблагодарным слушателем. – Для меня тоже стало сюрпризом… Мы расстались, устали друг от друга. Ну а потом я познакомилась со своим вторым «принцем», вот сейчас мы сидим в его мастерской. Иван Корзухин, пейзажист… Слышала?

Гостья отрицательно покачала головой.

– Сейчас о нем помнят единицы, – вздохнула Александра, поднимаясь из-за стола, чтобы сварить еще кофе. – Тогда он вдруг снова оказался в моде, после целого десятилетия забвения… На короткое время. К сожалению, Иван был уже сильно болен… Работать не мог и не хотел.

– Чем он болел?

– Русской болезнью, – через плечо бросила Александра. – Пил горькую. Это даже запоем не назвать, он был пьян всегда. Более или менее.

– Как же ты с ним жила, зачем? – Наконец в голосе подруги послышались сердечные интонации. Маргарита, резко повернувшись в кресле, следила за тем, как хозяйка мастерской пытается включить строптивую плитку. – Да еще он был тебя старше, наверное?

– Всего на двенадцать лет. – Плитка в конце концов сдалась, Александра поставила на нее турку и повернулась к слушательнице. – Как я с ним жила, ты видишь. Оглянись, тут ничего не изменилось с тех пор, как он умер. А зачем? Этого я не знаю… Наверное, был один день, когда я любила его… Или нет, не было ни дня. Но мне хотелось с ним быть. Не знаю, что я себе вообразила? Спасти большого художника? Внести в его погубленную жизнь новый смысл? Наверное, я его просто жалела… И мне нравились его картины… Такие тихие, всегда с облачным небом, с раскисшими деревенскими дорогами, черными домишками… Какие-то смиренные… Будто жизнь, прожитая где-то на обочине, вдали от шума, или тайная молитва… Молитва про себя, за всех… За всю эту безмолвную вечную нищету…

На раскаленную конфорку гневной струей побежал вскипевший кофе, следить за которым женщина забыла. Плитка с протестующим треском погасла. Застонав, Александра схватила турку тряпкой и поставила на стол.

– Плитке конец, она давно этого ждала… Что это я расчувствовалась вдруг? Тебя увидела… Но не беда, мы с тобой сейчас переедем на новую квартиру.

– Куда это? – встревожилась Маргарита. – Я так устала, знаешь… У меня нет сил переезжать!

– Всего-то спустимся на второй этаж, – успокоила ее Александра. – Мне только вчера уступили пустую мастерскую. Там удобств больше, грязи меньше. Хозяин даже плитку бросил, куда лучше моей! Сюда я буду приходить только работать. И тебе не помешаю своими вонючими лаками, растворителями… Кстати, ты работаешь? Пишешь что-нибудь?

– Нет, давно уже нет, – рассеянно ответила подруга. Она вовсе не выглядела успокоенной, и казалось, что-то напряженно обдумывала. – Слушай, я все не решаюсь спросить, как ты относишься к тому, что я у тебя поживу?

– Буду счастлива. – Александра озадаченно нахмурилась. Смысл вопроса остался для нее темным. – Зачем спрашивать о таких вещах?

– Нет, ты, должно быть, не понимаешь… – Маргарита мялась, нервно улыбаясь и пряча улыбку за дымом очередной сигареты. Курила она почти беспрерывно. – Может, я надолго…

– Живи, сколько понадобится. Это не гостиница, тут хозяев-то как таковых и нет.

– Хорошо… – Гостья ссутулилась, стряхивая пепел в банку из-под кофе, стоявшую на полу.

Александра отметила, что ее рука слегка дрожит. «Она устала и вымотана… Что-то случилось, а говорить не хочет».

Маргарита будто угадала ее мысли и попыталась улыбнуться:

– Я все тебе расскажу, попозже… Когда приду в себя. Если бы ты знала, какими жестокими бывают люди! Как они любят добивать, приканчивать того, кому и так невмоготу! Ты не такая, ты и раньше была добрая и сейчас, я смотрю, не изменилась. Поэтому я к тебе и приехала.

Александра подошла и придвинула стул вплотную к креслу, где сидела гостья.

– Все расскажешь, если захочешь и когда захочешь. Не думай, что ты обязана это делать. Я к тебе в душу не лезу. Но если я могу помочь… Может, мне лучше знать подробности?

Рита выставила руку, будто отгораживаясь от возможных расспросов:

– Потом, потом! И ничего ты не сможешь сделать, Саша, правда. Ты уже помогла. Мне некуда было деваться… Есть, конечно, адреса, но туда мне нельзя… Меня бы там нашли.

– Ты бежишь?! Прячешься?! – догадалась Александра.

Ответа не последовало, но художница яснее ясного прочла его в карих, круглых от страха глазах гостьи. Александра решительно встала:

– Здесь можешь оставаться, сколько угодно. Ничего не бойся. Кто знает, что ты поехала ко мне? Один человек точно знает!

Художница имела в виду их общего знакомого, который предупредил ее о возможном появлении Маргариты. Подруга отмахнулась:

– Этот-то! Этого я не боюсь.

Александра не стала уточнять, кого боится ее гостья.

Ей уже было ясно, что любой конкретный вопрос пугает Маргариту. «Тут что-то серьезное, мне, как всегда, повезло ввязаться в историю, смысла которой я не понимаю! Но не могла же я ее выгнать, она ищет у меня помощи!» – думала художница, разливая по кружкам жалкие остатки уцелевшего в турке кофе. Это были последние крохи, следовало пополнить запасы. Она подошла к окну, взглянула на часто сыплющий мокрый снег, машинально поежилась.

– Сходим в магазин? – предложила она Маргарите. – Я живу безалаберно, у меня запасов нет. Собственно, холодильник сломался, но я и самых простых продуктов не храню, тут же мыши, да и крысы наведываются…

– Не стоит беспокоиться, – ответила Рита, судорожно имитируя улыбку. – Я не отъедаться к тебе приехала. У меня и аппетита нет. Незачем специально готовить.

– Я и не умею готовить, если помнишь! – засмеялась Александра. – Этим у нас славилась как раз ты!

В жизни не забуду, как ты читала нам мораль на тему, что нормальную еду умеют готовить только в Киеве… Это в нашей-то страшной академической общаге, где не то что гурманствовать, курить было противно! Я и подумала сейчас, вдруг ты приготовишь по старой памяти что-нибудь этакое…

– Я не против. – Маргарита делала вид, что ей весело, но улыбка, прилипшая к ее губам, все больше напоминала гримасу. – Если купишь мяса, пару луковиц, масло, перец и горчицу, я попробую что-то изобрести на скорую руку. Но плитку лучше раздобыть исправную. Только в магазин не пойду, если ты не против… Так устала… Прямо разбитая вся… Не обижайся…

Александра и не думала обижаться. Она уже одевалась на выход, попутно планируя в уме свой день, из которого, в связи с намечавшимся застольем, должны были исчезнуть все деловые встречи, а также, вероятно, поездка в больницу к Эрделю. Укол совести был не таким ощутимым, как ожидала художница. Вчерашний настрой – обязательно добиться встречи с Эрделем и все прояснить – улетучился. Александра не могла не признаться себе, что обижена. «Да что там, сильно обижена! – думала она, застегивая куртку. – Дружили годами, и вот вам… Не желает видеть. Может, ему наговорили про меня чего-то? В любом случае, сейчас он болен и не время выяснять всякую ерунду. Мы объяснимся… позже!»

Остановившись на пороге, художница спросила у подруги:

– Тебе ничего не нужно купить? Может, сигареты? Чтоб потом не бегать…

– Ничего, – ответила та, скорчившись в кресле и кутаясь в плед, тонкий, истертый, совсем не гревший. Промозглый воздух мастерской начинал пробирать ее до костей, как всех непривычных посетителей. – А ты запрешь меня?

– Не стоит, – улыбнулась Александра. – Я редко запираюсь, разве на ночь. Но если тебе страшно…

– Запри дверь, пожалуйста, от греха! – Маргарита вновь сверкнула своей пустой улыбкой. – Центр города… Мало ли кто забредет… Я тут никого не знаю…

Казалось, она подбирала слова наугад, не очень заботясь о смысле, просто добиваясь своей цели. Александра кивнула и, переступив порог, заперла дверь, повернув ключ на все три оборота, что делала крайне редко, только когда уезжала в долгую командировку. Спускаясь по лестнице, художница сделала неутешительный вывод: неприятности ее подруги такого рода, что та явно боится показываться на улице. «И Риту трясет от мысли, что кто-то может увидеть ее в моей мастерской!»

Александра вышла из подъезда и надвинула на лоб капюшон куртки. Снег успел превратиться в мелкий дождь. Начиналась оттепель, одна из тех затяжных, гнилых пауз, которые берет московская зима перед серьезными морозами. В такие дни, когда все вокруг жаловались на скачущее давление и головные боли, Александра, напротив, чувствовала себя отлично и находилась в приподнятом настроении. Причин этого парадокса она не понимала до тех пор, пока случайно не вспомнила историю своей первой влюбленности. История вышла глупая и недолгая, но характерно было то, что Александра от начала до конца была счастлива, а действие происходило именно в такую оттепель, пришедшуюся на самый конец декабря.

«Так все просто, – размышляла женщина, шагая вниз по переулку и стараясь не ступать в лужи, разлившиеся по тротуару. – Влюбленность, подробностей которой я даже не помню толком, решила, как я буду себя чувствовать в определенную погоду на протяжении всей жизни. Тогда же, лет в шестнадцать, я отчего-то решила, что стану художницей. Непременно художницей. И выбор задал маршрут на всю жизнь. Швырнул учиться в Питер, после привел в этот переулок, поселил в мансарде. Последовательно столкнул с обоими мужьями, со всеми нынешними знакомыми. С Эрикой, Настей, Гаевым, Эрделем. С Риткой, которая сейчас дрожит от страха, запертая на три оборота ключа… А если бы я подалась в науку, как мечтали родители, я шла бы сейчас совсем по другой улице, быть может, иного города, и кто знает, с кем. Быть может, у меня была бы нормальная семья, муж, дети. Была бы я тогда счастливее, чем сейчас?»

Ее несколько утешало уже то, что она не может определенно ответить на этот вопрос. Мать Александры все еще не смирилась с тем, что дочь к сорока годам не создала «нормальной» семьи, не родила ребенка, не состоялась в профессии. Она считала ее абсолютно несчастной, невезучей и в глаза называла неудачницей. Отец думал так же, но предпочитал отмалчиваться. Сама же Александра перестала и помышлять о том, чтобы жить по общим правилам.

«К тому же, если посмотреть на моих знакомых, то я не очень-то выбиваюсь из общего ряда, – размышляла она, входя в магазинчик на углу, где обычно закупала продукты. – Все в каком-то смысле неудачники в личном плане. Даже идеальный Гаев, как выяснилось, разведен. Да, Гаев… задал он мне загадку, однако!»

Купив все, что попросила Маргарита, и на собственное усмотрение, бутылку вина, чтобы отметить встречу, Александра уже собиралась выйти на улицу, когда случайно бросила взгляд на витрину. Переулок, как всегда в дневное время, был тесно забит машинами. Автомобили наполовину влезали на тротуар, частично торчали поперек мостовой, для проезда оставался узкий коридор, идти пешеходам приходилось, почти прижимаясь к стенам. Свободного места для парковки не было, начиная с рассветного часа. Александра знала даже нескольких местных жителей, которые продавали места в переулке, занимая их с ночи своими машинами, а утром уступая владельцам дорогих иномарок и взимая с них плату. Сейчас она наблюдала случай редкостного везения.

В будний день, в полдень, один из автомобилей, тесно припаркованных у магазина, покинул свое место, и освободившееся пространство немедленно занял другой. И этот, новый автомобиль, был хорошо знаком художнице.

«Эрика или Настя?» – спросила она себя, пытаясь разглядеть водителя за рулем белого корейского внедорожника, забрызганного грязью. Машина миллиметр за миллиметром вползала в узкий свободный «карман», задом перекрыв мостовую почти полностью. Наконец, подпрыгнув на бровке тротуара, внедорожник остановился. Дверь со стороны водителя еле открылась наполовину – мешала соседняя машина. Наружу осторожно выбралась Эрика.

Александра бессознательно выдохнула. Она, как и Гаев, считала эту странноватую женщину самой лучшей из троицы и предпочитала общаться с ней. Настя была, на взгляд художницы, чрезмерно самоуверенна и болтлива. С Владом не считались даже его сожительницы, настолько, что даже не доверяли ему водить новенькую машину.

Александра хотела уже поспешить к выходу, чтобы не разминуться с Эрикой – ведь та, несомненно, приехала к ней, других знакомых в переулке у нее, насколько знала Александра, не водилось… Но дальнейшие действия Эрики заинтриговали ее настолько, что художница не двинулась с места, продолжая наблюдать за знакомой.

Оказавшись на тротуаре, Эрика огляделась по сторонам, явно высматривая кого-то или что-то. У Александры создалось впечатление, что она ожидает приезда еще одной машины, уж очень пристально Эрика разглядывала каждый автомобиль, едущий по переулку. У нее, и всегда-то не блиставшей элегантностью, сегодня был вид человека, одевшегося наспех, да еще впотьмах. Красная куртка, явно мужская, на несколько размеров больше длинная юбка с перекошенным на сторону подолом, белые, забрызганные грязью кроссовки. Сама художница всегда одевалась без претензий, но подобной степени пренебрежения к себе еще никогда не достигала. «Такое впечатление, что она выскочила из горящего дома и надела, что добрые люди дали», – с удивлением думала Александра, следя за тем, как Эрика нерешительно топчется прямо перед витриной. Было забавно и отчего-то очень заманчиво наблюдать за знакомым человеком, который понятия не имел о том, что ты за ним следишь.

Александра сделала открытие: у Эрики, когда та думала, что никто на нее не смотрит, становилось совсем другое лицо. Его некрасивость всегда искупалась оживленной мимикой, отзывчивой на любое душевное движение. Сейчас лицо женщины мертвенно застыло, она о нем забыла, как о чем-то лишнем, ненужном. Только глаза жили, и Александра ясно читала в них тревогу.

«А ведь она проверяет, не следит ли кто за ней! – внезапно поняла женщина. – Вот опять, повернулась направо, налево… Не решается с места тронуться. У нее такой странный вид… Зачем она ко мне явилась, и без предупреждения?»

Ответ на этот немой вопрос был получен немедленно. Эрика, по всей вероятности, пришла к некоему выводу и решилась действовать. Она вновь открыла дверцу машины и вытащила на свет прямоугольный сверток, упакованный в холстину. «Картина!» – мгновенно поняла Александра, и сердце у нее упало. Разом вспомнился вчерашний вечер, выставка, закончившаяся катастрофой, полупризнания Гаева… И его непререкаемый совет отказаться от любого сотрудничества с троицей, устроившей злополучный вернисаж.

«Они же обещали, что я получу картину на реставрацию, да еще и со Степаном Ильичом познакомлюсь, а это заказы, новые связи, престиж, наконец… И я надеялась, что так все и выйдет… Что ж, она по умолчанию привезла картину ко мне… Но зачем такая спешка? Владелец только вчера умер… Неужели сегодня кому-то из наследников есть дело до реставрации картины? Это подозрительно. Вот так и поверишь в невероятное… Гаев умолял не связываться… Он был напуган. Сбежал от вопросов и мне велел уехать, если можно… А Евгений Игоревич? Он успел черкнуть записку о том же самом… Бежать! Это как-то связано? Он давно знал Воронова… Был подавлен последнее время… Вспомнил старую загадочную историю… Он ведь не знал, что я собираюсь на встречу со Степаном Ильичом. И вдруг вчера эта записка!»

Эрика неподвижно стояла на тротуаре, обеими руками прижимая к груди сверток. Она смотрела прямо на Александру, их разделяло только витринное стекло, да метра три-четыре… Но Эрика явно созерцала пустоту. «Она меня не видит без очков, – сообразила Александра. – И кого Эрика могла высматривать, слепая, как сова! Машину, надеюсь, вела все-таки в очках?»

Не выдержав, она вышла из магазина и приблизилась к старой знакомой.

– Ты что же, спишь стоя?

Эрика, услышав ее голос, конвульсивно дернулась, словно ее прошил электрический разряд. Похоже, она и в самом деле впала в некую прострацию, позабыв о реальности. Теперь женщина очнулась. Увидев рядом Александру, она издала слабый писк, как пойманная птица. От неожиданности Эрика даже не смогла сразу заговорить.

– Что это? – художница указала на сверток в мешковине.

Эрика нервно сглотнула, на ее бледных губах показалась вымученная улыбка:

– Ты меня напугала. Я задумалась. Это картины, что же еще? Я привезла, как договорились.

Александра тоже ответила не сразу. Она боролась с желанием наотрез отказаться от реставрации, а возможно, последовать советам Эрделя и Гаева. «Уехать, хотя бы на праздники. Происходит что-то нехорошее. Смысла я не понимаю, спросить не у кого. Но сперва в больницу к Эрделю! Он один может рассказать, что тут творится!»

– Забыла? – Эрика, часто моргая, заглядывала ей в глаза. – Ты же сама хотела реставрировать Тьеполо!

– Я понятия не имела, что это будет Тьеполо, – медленно проговорила Александра. – Вы же сделали из этого такую тайну… Кстати, зачем?

– А, да ты не понимаешь! – Эрика с досадой мотнула головой, ее спутанные черные кудри разметались по плечам. – Люди за это набавляют цену, за тайну. Ну а тебе-то что? Заказчик платит, его дело. А тут еще и Болдини…

– Значит, две картины? – Александра почти слышала биение собственного сердца.

Все получалось в точности так, как предупреждал ее Гаев. «Две картины, купленные Вороновым, нуждаются в реставрации, одна из них не то поддельная, не то краденая, не то все вместе. Откуда он это узнал, осталось тайной… Да, за тайны платят, но с меня-то что взять? Они все недоговаривают, пытаются втянуть меня в историю, смысла которой я не понимаю!»

– Две лучше одной, – резонно заметила Эрика. – Да что с тобой? Можно подумать, это у тебя дома вчера беда случилась. Мы всю ночь не спали, Настя до сих пор рыдает. Нервы сдали, хотя она долго держалась. Пришлось объясняться по телефону с вдовой, потом еще с детьми Воронова… Они все по очереди нам звонили, требовали отчета, даже угрожали, будто мы виноваты!… Семейка! У нас главные неприятности еще впереди… А тебе что! Ты свидетель.

– Мы все свидетели, виновных нет, – возразила Александра.

– Легко тебе говорить! – с горечью ответила Эрика, удобнее перехватывая сверток. – Что ж ты, передумала, не согласна? Неужели деньги не нужны?

– Нужны, как всегда.

– Так в чем дело?

«Правда, в чем?» – спросила себя Александра, пытаясь на ходу изобрести довод, который убедил бы не только Эрику, но и ее саму в том, что эта реставрация – зряшная и опасная затея. Но художница тут же поймала себя на том, что пытается придумать совсем иное оправдание – для того, чтобы все же взять картины на реставрацию.

«Гаев сказал, одна фальшивая или краденая. Одна. Если бы мне сбыли на руки одного Болдини или одного Тьеполо, все бы стало ясно… Я бы даже поняла мотив… Когда в таком деле замешан еще и реставратор, после большинство претензий предъявляется к нему. Испортил картину, подменил… У меня на памяти несколько эпизодов, когда реставратора обвиняли в подмене. Но мне отдают две картины. В чем тут смысл? Делают хорошую мину при плохой игре, а я должна послужить им ширмой? Но в таком случае, с их стороны логично было бы посвятить меня в курс дела… Сделать сообщницей. Попытаться меня купить, грубо говоря. А Эрика явно ничего не собирается объяснять. Стоит и смотрит удивленными глазами!»

Александра понимала, что попалась в ловушку. Ее грызло любопытство, сможет ли она определить, какая из двух картин является подделкой? «Конечно, смогу!» – уверенно говорила она себе, но тут же перед ее внутренним взором появлялись обе картины, установленные на мольбертах рядом. И уверенность гасла, сменяясь недоумением и тревогой. Обе с первого взгляда показались ей подлинными! «Обычно подделку смутно ощущаешь, неизвестно даже, которым из чувств… Работает интуиция, неосознанное впечатление… А тут – ничего! А если Гаев все наврал?!»

– Хорошо, – решилась Александра. – Я их возьму, конечно. Идем.

– Что тут было думать? – Эрика зашагала рядом по переулку, направляясь к дому, где располагались мастерские. В ее голосе слышалась обида. – Можно подумать, на тебя каждый день сыплются такие заказы!

– Такие? Нет, таких немного…

Художница специально выделила эти слова, произнеся их с тайным намеком на некие скрытые обстоятельства. Эрика то ли не поняла, то ли сделала вид, что не поняла. Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице, Александра отперла свою мастерскую и только тут вспомнила, что у нее гостья, – слишком ее занимали мысли о картинах.

Маргарита вскочила, увидев в дверях незнакомую женщину со свертком. Эрика едва обратила на нее внимание и поздоровалась мимоходом. Положив свою ношу на стол, она с облегчением расправила плечи:

– Ну, с рук на руки. Принимай. Деньги на днях, ладно? Ставка высшая, конечно.

– Договорились. Работа спешная? – Александра склонилась над свертком, осторожно потянула за бечевку, которой крест-накрест была стянута мешковина.

– Не торопись особенно, но и не тяни. – Эрика покосилась на Маргариту. Та отошла к окну и отвернувшись, курила. Она явно не хотела стоять лицом к гостье.

– Наследники не слишком торопятся? – осведомилась художница, отогнув верхний слой мешковины. Под ним показалась застиранная простыня, в которую Эрика обернула картины. – Ведь Воронов еще не похоронен!

– Ты как с луны свалилась, – пренебрежительно заметила Эрика. – Похороны сами по себе, а наследство само по себе. Такие люди жирного куска не упускают. Тем более уже появился отличный шанс перепродать эти две картины.

– С вашей помощью? – проницательно уточнила Александра.

– Естественно. – Эрика, вытащив из кармана куртки очки и надев их, следила за тем, как с картин снимаются последние покровы.

– Еще раз наживетесь на этих двух… Не сходя с места, так сказать!

– А как же! – В голосе антикварши слышалась законная гордость человека, провернувшего выгодную сделку. – А Икинс уже продан, его нет в Москве. Ночью уехал в Питер, экспрессом. Да ты вчера видела людей, которые его купили.

Художница тихонько рассмеялась:

– Похоже, год для вас кончается удачно, в отличие от многих и многих остальных!

– Ну а что же ушами-то хлопать? – Эрика искренне наслаждалась похвалами, ее желтое лицо даже слегка раскраснелось. – Наследники в картинах не заинтересованы. Похоже, будут многое из собрания распродавать… Хотя стараются вида не показать, но вроде им срочно нужны деньги. Чуешь, чем пахнет? Это удача, хотя и грешно так говорить… Но если бы Воронов не умер, коллекцию бы никто не увидел на торгах.

Художница уже не слушала ее восторгов. Тьеполо и Болдини лежали на рабочем столе, под светом сильной лампы, которую Александра включила специально, чтобы лучше рассмотреть полотна. Женщина склонилась над картинами, переводя взгляд с одной на другую. Она отмечала мелкие дефекты красочной поверхности, крошечные сколы краски, потрескавшийся лак, местами провисший холст. В случае с этюдом Болдини Александра ограничилась бы основательной чисткой и наведением свежего глянца. Тьеполо пострадал намного сильнее, он явно десятилетиями хранился в сильной сырости, провоцировавшей порчу. Красочный слой и грунт местами были утрачены вплоть до холста. Художница уже видела, насколько серьезная работа ей предстоит. Она опасалась даже того, что холст окажется прогнившим настолько, что в него придется вживлять новые нити посредством глазного скальпеля. «А его у меня кто-то взял на время. И как водится, увел навсегда!»

Опытным взглядом она оценила объем работы, прикинула ее сложность и возможную стоимость. Уже было ясно, что раньше чем через месяц не управиться, и то, если не будет неприятных неожиданностей.

Оценке пока не поддавался лишь один фактор. Сейчас, когда картины лежали перед ней, ярко освещенные, беззащитные, как будто обнаженные, она по-прежнему не могла понять, которая из них может быть поддельной. «А не поддельная, так ворованная… – пронеслось у нее в голове. – Еще хуже… Впрочем, я-то при чем? Они ничего не боятся, значит, спрятали концы в воду, хотя бы на время. Потому и перепродают все спешно, и с наследниками наверняка провели беседу на эту тему, поторопили… Назвав другие причины, понятно. Мне ничего не грозит. Ничего, ровным счетом!»

Александра выпрямилась и перевела дух. Она прекрасно знала, что очень многие картины, прошедшие через ее мастерскую, имеют историю настолько же темную и грязную, как слои лака, которые приходилось с них удалять. Чем этот случай отличался от других? Откуда взялась паника в глазах всегда уравновешенного, корректного Гаева? Чем объяснялась страшная предсмертная улыбка Воронова? И отчего ее саму мучило двойственное чувство – страстное желание докопаться до смысла этой загадки и такое же отчаянное нежелание прикасаться к опасной тайне?

– Так я тебе позвоню на днях, – обратилась к ней Эрика уже с порога. – Оценишь объем работы, назовешь свою цену, сразу привезу деньги. Всего хорошего!

Последнее относилось к Маргарите, которая упорно не покидала поста у окна. Едва обернувшись, женщина что-то пробормотала в ответ. Эрика уже внимательней посмотрела на нее и молча вышла из мастерской.

– Запри дверь, – попросила Маргарита, когда шаги на лестнице стихли.

Александра выполнила ее просьбу. Она и без понуканий повернула бы ключ в замке. Во-первых, теперь в мастерской появились ценные картины. Во-вторых, ей было сильно не по себе.

– Чего ты все-таки боишься? – спросила она подругу. – Неужели нельзя рассказать?

– А ты? – Маргарита сделала несколько шагов и остановилась посреди мастерской, нервно сцепив руки в замок. – Ты-то сама не боишься?

Александра хотела возразить, что ничего не боится, и никакой угрозы нет, но осеклась. Она понимала, что это прозвучит неубедительно. Страх, который она испытывала, питался именно неизвестностью его происхождения. И скрыть его она больше не могла.

Глава 5

Это был странный обед, совсем не похожий на те веселые пирушки в студенческом общежитии, которые устраивала Маргарита. Тогда, веселая, болтливая, шумная, она суетилась на грязной кухне, среди обитых почерневшим цинком столов, выгоняла из духовки единственной работавшей плиты обитавшую там крысу – для этого приходилось зажигать факел, свернутый из газеты. С потолка в кастрюлю осыпалась штукатурка, обнаглевшие тараканы пытались штурмовать разделочную доску… Но грязь и нищета никому не мешали веселиться. И уж меньше всех унывала Маргарита, обожавшая шум, веселье, болтовню. Послушать ее, лучшим городом на свете был, конечно, Киев, в Киеве продукты были куда свежее и вкуснее, грязи куда как меньше, а люди добрее и веселее. Александра втайне потешалась над прямолинейной подругой, но и уважала в ней этот патриотизм, как уважала любое искреннее, сильное чувство.

Сейчас о Киеве не прозвучало ни слова. Подруги спустились на второй этаж, забрав с собой купленные Александрой продукты и необходимую посуду. Маргарита принялась готовить и даже что-то рассказывала при этом… Но Александра, устроившаяся с краю стола чистить лук, видела, что гостья говорит через силу, а думает совсем о другом. На плитке, оставленной Рустамом, уже стояла сковорода. На ней один за другим появлялись знаменитые, памятные с голодных лет учебы, казавшиеся тогда воистину царскими – «рулеты королевы Марго». Свернутые в трубочку и обмотанные суровыми нитками тонкие пластинки свинины, щедро обмазанные изнутри сладкой горчицей, тесно ложились ряд за рядом. Масло звонко клокотало, выстреливая крошечными, жгучими петардами. Маргарита отобрала у подруги очищенные луковицы, молниеносно изрубила их ножом, посыпала содержимое сковородки и накрыла рулеты крышкой. Оставалось подождать всего несколько минут, чтобы лук зарумянился.

Александра открыла бутылку вина, поставила на стол стаканы:

– Садись, я все сделаю. Ты же в гостях, дай поухаживаю.

Маргарита послушно присела к столу, обвела взглядом убогую сервировку, вдруг закрыла глаза ладонью и разрыдалась. На сковороде протестующе затрещал подгорающий лук. Плачущая Маргарита, не глядя, обернула ручку сковороды полотенцем и поставила готовое блюдо прямо на столешницу, которую, впрочем, поздно было беречь. Дерево сплошь испещряли круглые ожоги.

– Ешь сама, я не буду, – с трудом выговорила она, вытирая слезы. – Не смогу куска проглотить.

– Рита, ну что это? – Александра подошла к подруге и обняла ее за плечи. – Это же невозможно терпеть! Скажи, будет легче. Никто от меня ничего не узнает, если ты этого боишься.

– Нет, не могу… – простонала гостья, отворачивая в сторону лицо.

– Постой, угадаю… Мужчина?

Она спросила так потому, что в годы учебы все переживания Маргариты были связаны с парнями. Подруга не видела себя вне сердечной драмы и, наверное, была бы счастлива поселиться на страницах любовного романа.

– Мужчина… – хрипло, с ненавистью произнесла Маргарита и впервые взглянула подруге прямо в глаза. – Был и мужчина. Все началось точно так, как ты подумала… Но продолжалось недолго… А закончилось таким кошмаром, какого ты и вообразить себе не можешь!

К счастью, Маргарита, начав рассказ, уже не останавливалась. Однако, ее торопливая речь ничуть не походила на беззаботную болтовню, которая была присуща ей прежде. Маргарита то и дело сбивалась, задыхалась, стискивала руки, будто пытаясь раздавить в кулаках свои беды. А бед оказалось предостаточно, как немедленно убедилась Александра.

И самым безобидным событием был несостоявшийся брак с датчанином. В самом деле, никакой трагедии не последовало. Они познакомились в Киеве, где датский медик работал в фонде, помогавшем жертвам Чернобыля, встретились прямо на улице. Маргарита призналась, что это была самая легкая победа в ее жизни – почти двухметровый викинг пал без боя, очарованный ее черными кудрями, ласковыми взглядами и кулинарными талантами. Правда, когда она приехала к нему в Данию, уже практически на свадьбу, к которой вся семья жениха была готова морально и материально, выяснилось неприятное обстоятельство.

– Он прекрасный был человек, – вздохнула Маргарита, осушая стакан вина, поданный ей сочувствующей подругой. – Я таких больше не встречала… Понимаешь, альтруист… Идеалист… И очень красивый, добрый… И любил меня… Но жить с таким невозможно. Он собирался сразу после свадьбы ехать с миссией то ли в Анголу, то ли в Сомали, короче, на войну, в страну без правительства… И меня, естественно, с собой звал.

– И ты…

– Оказался к тому же гол как сокол – из имущества один велосипед, жил на чердаке в восьмиметровой комнатке без душа, туалет в конце коридора, обедал у мамы, завтракал кофе и сухариком в кафе. Прости, но это как-то слишком!

Маргарита разрумянилась от вина, взгляд стал мягче, из него исчезло затравленное выражение. Ей явно надо было выговориться.

– Как ребенок… – повторяла она с ностальгической нежностью. – Просто как ребенок… Он даже не понял, почему я отказалась за него выходить. Я ехала, знаешь, с другими мыслями. Нищета мне и дома надоела. Дания, высокий уровень жизни… А он меня решил увезти в Сомали спасать вич-инфицированных малолетних проституток! Да еще под пулями, в жутком климате, без денег, без удобств… Мы расстались, но я еще три года жила в Дании. Он меня познакомил с другом, мы сошлись… Все было без обид. Я его не предавала, не думай!

Александра слушала не перебивая, устроившись на низком табурете, у ног подруги. Она давно взяла себе за правило не осуждать чужие поступки, так как и свою жизнь считала далекой от идеала. Сколько было сделано ошибок! Сколько хорошего осталось лишь в намерениях! Иногда она с растущим ужасом оглядывалась на пройденный путь. Нет, ничего особенно скверного она не совершила… И тут же возражала своей слишком уступчивой памяти. Ничего особенно скверного, если не считать той первой любовной питерской истории, еще до Федора, когда все кончилось истерикой и абортом, навсегда сделавшим ее бесплодной. Она даже имени того человека вспоминать не могла без судороги. Ничего особенно скверного, если забыть о том, как она год за годом все снисходительнее смотрела на свое «призвание» и вместо самостоятельной живописи занималась уже исключительно копированием и реставрацией. Было время, когда Александра пыталась утешать себя мыслями о том, что послужить искусству можно лучше, отреставрировав хорошую картину, чем самому написать плохую… Но даже ее саму больше не обманывал этот довод. «Ценность наших творческих неудач и ошибок в том, что они НАШИ, что, совершая их, мы совершали некий душевный труд… И пусть результаты жалкие, постыдные, но моя душа не спала в то время, когда я писала картины. Она спит сейчас, когда я возвращаю к жизни одно полотно за другим, спит, независимо от их ценности… Потому что в этом деле требуется прием, ремесло, мастерство, наконец… Но творчеству тут места нет!»

– Ты слушаешь? – донесся до нее голос подруги.

– Да, – встрепенулась Александра. – Ты три года прожила в Дании, с другом жениха…

– Не с ним, а с другим, – обиделась Маргарита. – Значит, ты все прослушала! Это был уже третий.

– А чем этот третий отличался от второго?

Художница не собиралась вкладывать в свой вопрос ядовитый смысл, и все же подруга возмущенно дернула плечом:

– Мораль читаешь?

– Просто интересуюсь, – поспешила оправдаться Александра. – Куда мне морали читать, со своей бы собственной разобраться!

– Я и подумала… не тебе ханжить-то! – Маргарита не сводила с нее пристального взгляда, вдруг ставшего оценивающим, жестким. От слез и следа не осталось. – Помнишь, как ты на свидания бегала к преподавателю, в дом на угол Седьмой линии и Среднего? Как я тебя потом, беременную, за ручку к врачу повела и свои деньги заплатила, потому что надоело за тобой следить, как бы ты не утопилась? Или забыла?

Александра медленно встала. К ее лицу разом прилила вся кровь от сердца и тут же отхлынула. В голове помутилось и разом прояснело. Она не ощущала ни гнева, ни обиды, только глубокое изумление.

– Что ты на меня так смотришь? – Маргарита наверняка сообразила, что перегнула палку, но держалась по-прежнему, с вызовом. – Что я нового сказала?

– Ничего… – с трудом проговорила Александра. – Я все очень хорошо помню. Я тебе обязана… Многим. Спасибо, что следила… И спасибо, что к врачу отвела.

– Ну ладно… – Гостья поежилась, поправляя накинутую на плечи куртку. – Не будем ссориться из-за старой истории… Я просто хотела сказать, чтобы ты не торопилась меня осуждать…

– Я, кажется, и не пыталась… – Художница говорила, как сквозь сон. Она поверить не могла в то, что Маргарита, всегда сердечная и отзывчивая, никогда ни словом не упомянувшая о той давней беде, вдруг так безжалостно выхватит нож.

– Ну, так сейчас попытаешься, – отрезала Маргарита. – От Лукаса я и родила дочь. Лукас – это мой третий.

Александра вопросительно смотрела, ожидая продолжения.

– Иоанна родилась слабенькая… Восьмимесячная… – Маргарита заговорила новым, незнакомым тоном, жалобным, просительным. Она как будто обращалась к человеку, от которого зависело решение ее проблем, причем обращалась без особого на то права. – Мне пришлось мучиться с нею у мамы, в Киеве… Лукас… Ну, он был никудышным типом. Совершенный подлец, и хотя деньги у него водились, в отличие от первых моих двух датчан, этот был хуже… Намного хуже!

Волнуясь, вытирая снова выступившие на глазах слезы, Маргарита рассказывала о своих злоключениях. Нет, ей решительно не везло с датчанами, не везло больше, чем с любыми другими мужчинами! Но Лукас оказался хуже даже, чем его предшественники-соплеменники.

– Эгон, тот, что в Африку поехал, был не от мира сего, второй – ни рыба ни мясо, да еще пил по-свински. А Лукас… О, этот знал, чего хочет!

По словам Маргариты, к известию о беременности русской подруги он сперва отнесся с энтузиазмом. Хотя предложения руки и сердца, которое могло решить все проблемы Маргариты с получением датского гражданства, не прозвучало, мужчина принялся строить планы насчет будущего.

– Чего только не было обещано! И всему я верила. Что квартиру мы переменим, переедем ближе к природе, чтобы ребенку было где гулять. И что работу он найдет, а то жил какими-то спекуляциями… Я подозреваю, он перепродавал краденое, которое ему спихивали старые дружки. Он ведь сидел, мой Лукас, за кражу. Давно, еще в юности.

– Повезло тебе, ничего не скажешь! – Александра понемногу отходила от удара, нанесенного подругой. Собственно, ее больше всего ранила неожиданность. Казнь давно состоялась, и художница сомневалась, что кто-нибудь может уязвить ее хуже, чем она сама.

– А может, и повезло! – ощетинилась Маргарита. Это заставило подругу заподозрить, что та по-прежнему неравнодушна к отцу своего ребенка. – Он мог быть очень милым, если хотел… Заботился, дарил подарки… Умолчу об остальном…

Вздохнув, она включила плитку и разогрела окончательно остывшие рулеты. Наполнив стаканы, подруги уселись за стол друг против друга, и уже за едой гостья продолжила рассказ.

Лукас выполнил, по крайней мере, одно обещание, а именно, перевез беременную сожительницу за город, на дачу, которую снял у друга. Начал ли он осуществлять другие благие планы, осталось неизвестным, потому что мужчина вдруг пропал, и надолго.

– И прежде исчезал на сутки, двое, но я привыкла и даже не возмущалась, когда он с невинным видом возвращался. Лукас был, как избалованный ребенок… – Маргарита говорила о любовнике с настоящей нежностью, и теперь Александра не сомневалась, что подруга в свое время была не на шутку влюблена. – Упрекать, ругать его было нельзя, он страшно обижался. Чуть не до драки доходило! С ним можно было только лаской…

Когда отсутствие будущего отца ребенка затянулось более чем на две недели, Маргарита потеряла всякое желание действовать терпением и лаской и проявлять прочие добродетели. Она принялась обзванивать тех его немногих знакомых, чьи телефоны имела. Затем обратилась в полицию, скрепя сердце, потому что Лукас терпеть не мог слуг закона и все государственные институты. Тогда-то и выяснилась страшная истина. Мужчину убили несколько дней назад, его неопознанный труп лежал в городском морге, а так как за эти дни никто не подавал в полицию заявления о пропаже, тело не смогли идентифицировать.

– Он был изуродован страшно. – У Маргариты задрожали пальцы, и она со звоном уронила вилку. – До неузнаваемости… Его убили ударом по затылку, проломив череп, а потом попытались сжечь… В полиции не смогли даже снять отпечатков пальцев, в таком виде были руки… Иначе отыскали бы его в архиве, он же сидел.

– Кто это сделал, нашли? – Александра тоже перестала есть. Непривычно сытный обед не шел ей на пользу, она чувствовала тяжесть в желудке. Рассказ подруги аппетита не улучшал.

Маргарита отмахнулась:

– Да кто искал-то убийцу? Меня вот они нашли и обрадовались, я же там последнее время нелегально существовала. Отказали в продлении вида на жительство, не посмотрели на беременность – им эти истории поперек горла… Высылают из страны. Прятаться?.. Но у кого, где? У второго своего, алкоголика? Еще чего. У родственников Эгона? Они в себя не пришли после нашего разрыва. Денег нет… Отправляться с моим пузом в лагерь для беженцев, сочинять легенды для миграционной службы на тему, как меня угнетали на родине? Сил уже не было… Мне все говорили, что я сумасшедшая уезжать на таком сроке беременности, что если ребенок родится в Дании, он может получить гражданство, а я вид на жительство… Стоит только похлопотать, найти адвоката, доказать, что мы с Лукасом вели общее хозяйство, жили в гражданском союзе… Но я не могла! Я не могла больше!

Александра кивнула и протянула подруге пачку с последней сигаретой. Маргарита жадно закурила, отодвинув прочь тарелку:

– Ну, я и уехала. Не буду вдаваться в подробности, поверь на слово, это были самые страшные дни в моей жизни. С большим животом, совсем одна, без денег, нервы на пределе… Мама меня не узнала, когда я явилась к ней. Заплакала и побежала на рынок за продуктами, чтобы меня откормить. Живот-то на нос лез, а так – кожа да кости.

Но Маргарита есть не смогла. Через пару часов по прибытии в Киев у нее начались сильные схватки. Мать отвезла ее в роддом, и спустя сутки она родила восьмимесячную девочку.

– Я рожала и рыдала, врачи уже начали на меня орать, чтобы я заткнулась. – Нервно смеясь, Маргарита жестикулировала зажженной сигаретой. – Я не могла остановиться. Меня сводила с ума мысль, что если бы я родила на пару суток раньше, все проблемы были бы решены. Ребенок, после недолгой возни, стал бы гражданином обеспеченной страны, со всем вытекающим соцпакетом. Я, как мать, была бы в безопасности. А так… Что мы с дочкой получили?

В родительской квартирке на окраине в двух комнатах теперь теснилось четверо. Писк и бесконечные болезни недоношенной девочки мгновенно превратили жизнь Маргариты в ад. Она чувствовала себя измотанной, несчастной, бесконечно уставшей, хотя все заботы о малышке взяла на себя ее мать. Даже отец, сперва не желавший разговаривать с дочкой, которая «нагуляла», иногда прохаживался с коляской в соседнем скверике. А Маргарита все реже прикасалась к ребенку.

– Ну, так получилось. – Она потушила окурок на краю тарелки. – Не родилось у меня вместе с ребенком материнского чувства. Наверное, перепсиховала еще в Дании, со смертью Лукаса, с этой унизительной высылкой… Может, я винила Иоасю во всех своих бедах. О таких вещах ведь не думаешь прямо. Просто начинаешь тихо сходить с ума…

Хотя время тянулось мучительно, первый год после родов прошел неожиданно незаметно. Иоанна немного выправилась, хотя по-прежнему подхватывала любую болезнь, еще не ходила и плохо набирала вес. Сама Маргарита превратилась в щепку. То ли от стресса, то ли от гормональной перестройки, ее роскошные кудри посеклись и часть волос вылезла. Это усугубило депрессию. Пришлось стричься коротко, чего она никогда в жизни не делала. Само по себе не очень значительное, это событие перевернуло жизнь молодой женщины.

– Я вышла из дешевой парикмахерской возле дома. Меня обкорнали. Пошла в магазин, купила краску… Решила перекраситься дома сама. Истратить на парикмахерскую лишнюю копейку не могла… И так нас всех содержал отец, а он зарабатывал немного… И вот вышла я из магазина, взглянула на свое отражение в витрине… Вдруг остановилась. Глазам не поверила. Вот эта измочаленная, несчастная, никому не нужная женщина – я и есть?! Что от меня осталось!

Придя домой, Маргарита завела с матерью пробный разговор на тему, что неплохо бы ей уехать в поисках работы. Почему для этого нужно было непременно уезжать из Киева, она не смогла бы объяснить, но это казалось Маргарите главным условием. Уехать! Не слышать больше ночного плача дочери, не ругаться с отцом из-за каждой копейки, не слушать жалоб матери, почти в одиночку несущей всю заботу о малышке… И мать, вопреки всем ожиданиям Маргариты, немедленно согласилась с ее, казалось бы, эгоистичным планом.

– Маму тоже все это измотало, – вздохнула Маргарита, – и мои слезы в подушку, и лишний рот, хотя что я ела… Но я действительно болталась там зря. И отец не стал настаивать, чтобы я осталась… Тоже сказал – пусть едет, куда глаза глядят. Добавил, правда, чтобы я вторую внучку принести в подоле не вздумала. С тем и уехала…

В наступившем молчании было слышно, как наверху, в квартире, занимаемой Стасом, поднялась шумная возня. Что-то потащили, уронили, раздался гул катящегося тяжелого предмета. Александра пояснила:

– Соседушка проснулся. Так что ж, куда ты подалась?

Маргарита не торопилась отвечать. С минуту она молча разглядывала сложенные на столе руки. Потом подняла глаза:

– Я поехала в Питер, нашла старого приятеля. Он устроил меня в реставрационную мастерскую. Там получала гроши, конечно. Все почти уходило на еду. Домой ничего посылать не могла…

Первое время женщина всерьез строила планы, как подыщет достойную работу с высокой зарплатой, хотя, если бы ее спросили, какая именно работа имеется в виду, она бы затруднилась ответить. Но проходили недели, месяцы, безденежье становилось хроническим. Способа вырваться из этой рутины Маргарита не видела.

– Меня как будто сглазили, – призналась она. – Раньше я всегда находила выход, не мучилась никакими сомнениями. А тут заело… Наверное, кураж потеряла, а без этого, сама понимаешь, ни одно дело не сделается!

Маргарита продолжила рассказ о своих мытарствах, но уже без прежнего настроя. Она мялась, повторяла одно и то же, прятала глаза и явно боялась уточняющих расспросов. Александра наконец не утерпела и задала вопрос, давно крутившийся на языке:

– А дочка, она так и жила с твоими стариками? В Киеве?

– А где же ей было жить? – Маргарита мгновенно ощетинилась. – Со мной, в грязных коммуналках? Было время, когда я даже спала в мастерской, потому что мне некуда было податься. И еще приходилось мыть за это полы…

– Но ты сказала, что не бывала в Киеве уже десять лет?

Маргарита запнулась, провела рукой по губам, будто запечатывая на них некое, готовое сорваться слово. Медленно произнесла:

– Так и есть. Говорила же я, ты будешь меня осуждать! Это неизбежно!

– И поэтому ты напала на меня первая, припомнила прошлое? – Александра печально улыбнулась. – Я сразу поняла, что ты обеспечиваешь себе тылы… Но я тебя не упрекаю. Всякое случается. Почему ты у меня ни разу не показалась? Может, в Москве дела пошли бы веселее?

– Да ведь я опять уехала в Данию, – тоскливо ответила Маргарита. – Оттуда во Францию… Похвалиться нечем, я просто жила прислугой в одном доме, у знакомой, которая вышла замуж за богатого француза. Она написала мне, звала приехать, я подумала, что вот он – просвет: немного заниматься русским языком с их детьми, немного помогать по хозяйству, в остальное время соберусь с силами и начну, может, свое дело… Открою худсалон… – Маргарита горько засмеялась. Меня законопатили на кухню и заставили вывозить грязь за своими отпрысками! Ничего не платили, ни гроша! Не на что было сигарет купить, и я их воровала, ты понимаешь, воровала у хозяина! Какой Киев?! Куда мне было ехать, с какими деньгами? Иоасю-то я на что бы стала содержать?

Она как будто спорила, хотя Александра ни словом ее не попрекнула. Многословность Маргариты, агрессивное сопротивление в ответ на любую попытку уточнить подробности ее несчастливого материнства наводили Александру на догадку, что худшее еще не сказано. Так и оказалось. Помедлив секунду, подруга будто с горы скатилась:

– И все кончилось так, как кончилось. Я обнищала, потеряла всякую надежду… У меня было одно желание: вырваться, уехать обратно, все равно, в Питер, в Киев… Позвонила маме. Покаялась во всем. Она-то думала, я зарабатываю во Франции деньги и не присылаю их по обиде. Обижаться было на что, родители меня на все корки проклинали, когда я им звонила. Я тоже не молчала… Иоася росла и слушала, что они про меня говорят… И в результате перестала со мной общаться… Всему этому надо было положить конец… И я решилась – вернусь в этот ад, пусть наступит расплата.

Расплату Маргарита, прожившая в отъезде в общей сложности восемь лет, представляла себе очень приблизительно: то же безденежье, попреки родителей, жизнь вчетвером, с уже подросшей и начавшей дерзить дочкой, в крохотной квартирке… Но действительность, с которой женщина столкнулась, вернувшись в Киев, ее ужаснула намного больше.

– Иоаси не было! Ты понимаешь?! Ее не было у них уже больше года, а они ничего, ни слова мне не сказали! Откуда же я могла знать, она ведь перестала говорить со мной по телефону! Они отправили ее в Данию! Они избавились от девочки, они ее попросту продали!

Александра невольно прижала руку к сердцу:

– Кому?!

– Родителям Лукаса! – Маргарита быстро вытерла выступившие слезы, в ее взгляде сверкала злоба. – Неизвестно, в какие руки она попала, я же с ними даже не познакомилась, они не желали меня знать. Лукас только все обещал меня представить, обещал… Его мать не хотела слышать о моей беременности! А когда на похоронах я попыталась с ней заговорить, она отвернулась и ушла! Отнеслись ко мне и к будущей внучке, как к прокаженным, а теперь спохватились, что остались одни на старости лет, и не пожалели ни сил, ни денег, чтобы найти и забрать Иоасю!

– Да как это возможно?! – Теперь Александру и саму затрясло, ей передалось нервное возбуждение подруги. – Они завладели ребенком без твоего согласия?!

– Ах, согласие… Мое согласие…

Разом сникнув, Маргарита виновато взглянула на нее:

– Его не требовалось, когда они все это проворачивали. Когда я уезжала в Питер, мама уговорила меня отказаться от дочки. Она тут же оформила опекунство на себя и отца, это было куда выгоднее, они начали получать пособие на Иоасю… Они получили полную свободу… А мне это связало руки, когда я начала искать дочку и бороться за нее!

Что-то в выражении лица подруги не внушило Александре доверия к этому признанию. Но в любом случае, она понимала, что Маргарита излагает голые факты. «Уговорили ли ее отказаться от ребенка, сама ли она психанула, может, еще в роддоме… Теперь расспрашивать не стоит, ни к чему. Но отчего или от кого она теперь прячется?»

Задать этот вопрос художница не решалась. Она предчувствовала, что ответа не будет. Маргарита вдруг осеклась, словно испугавшись, что сказала слишком много. Ее лицо хранило непроницаемое выражение, когда она с деланым спокойствием спросила:

– Что ж, ты по-прежнему соглашаешься меня приютить?

– Не сомневайся. – Александра перегнулась через стол, взяла подругу за руку и крепко пожала ее ледяные пальцы. – Почему ты все спрашиваешь?

– Я вынуждена спрашивать. – Маргарита затравленно отвела взгляд. – И сомневаться тоже должна. Мне за эти три года, что я бьюсь за Иоасю, пришлось пережить столько, что я не верю уже своей тени. Ведь меня собственные родители предали! Я тогда, вернувшись в Киев, даже не переночевала у них. Они заклевали меня, набросились с обвинениями, попреками, а потом и с угрозами! Мол, не смей приставать к датским благодетелям, там богатая, влиятельная семья, худо будет! Я за язык их не тянула, сами сказали, что им заплатили за внучку, и отец наконец купил себе дачку в Сквире, как всю жизнь мечтал. Теперь у них там вишни, воздух, прекрасная жизнь! Да и на счету, кажется, кое-что осталось… Мне что же, в самом деле, надо было поблагодарить этих замечательных датских бабушку и дедушку за то, что они все так хорошо устроили?!

– Ты хоть раз видела девочку с тех пор, как… – Александра хотела договорить «ее увезли», но осеклась, сообразив, что подруга по собственной инициативе не виделась с дочерью значительно дольше. Однако Маргарита не смутилась, а может, и не поняла двойственности вопроса.

– Мне удалось с ней один раз поговорить, – сообщила она. – Для этого пришлось следить за домом несколько дней. Иоася сперва испугалась, потом обрадовалась.

Она призналась, что хочет уехать обратно в Киев. У меня есть ее номер мобильного телефона, скайп, я знаю ее ники в социальных сетях. Если ее отрежут и от телефона, и от интернета, я выйду на нее через ее друзей. У нас все уговорено…

– Это прекрасно, – не выдержала Александра, – но, если ты борешься за дочь, почему в Москве, а не в Дании? И почему ты так боишься попадаться кому-то на глаза?

Маргарита судорожно выдохнула:

– Ах, господи, я думала, ты догадливее! Да я же в международном розыске!

Она схватила со стола пустую сигаретную пачку, заглянула в нее и в сердцах смяла.

– А ты на моем месте не попыталась бы увезти дочь?!

– Ты ее похищала! – ахнула Александра.

– Наконец, дошло!

Маргарита вскочила и нервно зашагала по комнате. Внезапно она остановилась и с крайним изумлением обвела взглядом стены, оклеенные дешевыми обоями, сборную убогую мебель, пыльные стекла не зашторенного окна. Женщина как будто впервые обнаружила себя в этом помещении. Поморщившись, она провела по лбу ладонью:

– Я наделала глупостей, совершила ошибку. Помчалась с Иоасей в аэропорт. Мне хотелось скорее исчезнуть… Я думала, ее хотя бы пару часов не хватятся… Но нас уже ждали! Я бросила девочку в аэропорту и сбежала! Я знаю, кто меня предал! Он один знал, что я делаю, один мог позвонить в полицию. Этот человек здесь, в Москве. Только он и мог это сделать. А самое ужасное, Сашка, что только он и может мне помочь вернуть Иоасю. И я не знаю, как быть!

– Кто он?

– Не спрашивай, – зло бросила в ответ подруга. – Адвокат, мой любовник, свинья – на выбор, это все о нем. Я сошлась с ним ради Иоаськи, думала, поможет мне ее отсудить. Опять же, надавал мне обещаний, и опять я, дура, поверила! Ничему меня жизнь, как видишь, не учит! А он меня продал ее бабуле! Дедушка уже помер, и теперь бабка вцепилась во внучку так, что когти не разжать! Старой грымзе одиноко в своем трехэтажном доме, барыне скучно с павлинами в саду!

– А может, стоит немного, совсем немного подождать, пока дело решится естественным путем? – робко предложила Александра. – Девочка в безопасности, в хороших условиях… Ничья жизнь не вечна… Скоро твоя дочь будет свободна, и тогда…

– Тогда?! – воскликнула Маргарита. – Что ты болтаешь?! Никакого «тогда» не существует! Иоасе назначат опекуна среди прочих родственников, ее отправят из окрестностей Копенгагена, где я хотя бы могу ее отыскать, туда, куда датский Макар телят не гонял! И все, все, понимаешь! До ее совершеннолетия еще очень далеко! Один раз мне удалось выпросить у нее прощение, но это не повторится! Когда я снова появлюсь, она может меня послать к черту! – Запнувшись и переведя дух, Маргарита выпалила: – Ты мне предлагаешь ждать, потому что сама никогда не была матерью!

– А ты… видимо… была… – От негодования, сдавившего горло, Александра еле выговаривала слова. – Ну да… Как же… Целый год… А потом…

– Прости! – Вспыхнув, Маргарита бросилась к ней, но Александра уже вскочила и отступила на шаг:

– Я вижу, ты сейчас не в себе, – проговорила она все еще срывающимся голосом. – Вот ключ. Устраивайся. Кажется, все есть, чтобы прожить… сколько потребуется.

– Сашка!

В голосе гостьи звенели близкие слезы, но художница, положив на стол, рядом со своей тарелкой, ключ, продолжила:

– Помочь я больше ничем не могу, уже и то чудо, что квартира освободилась накануне твоего приезда. Ну, живи. Я пошла к себе, наверх.

– Ради бога, прости! – Теперь Маргарита плакала. Однако она не посмела двинуться за подругой, которая отошла уже к двери. – Я действительно, не понимаю, что говорю, с ума схожу, нападаю на тебя на единственного человека, который мне помог!

Она бормотала еще что-то, но Александра не слушала.

Выйдя из квартиры, она плотно прикрыла за собой дверь и убедилась, что щелкнул язычок замка. Поднимаясь по лестнице, женщина чувствовала себя не столько оскорбленной, сколько опустошенной. «Получить два удара подряд по одному и тому же больному месту… Но самое ужасное – убедиться, что рана не зажила, что это никакой не шрам и ничего не затянулось. Но если мне еще больно, значит, чего-то я еще жду? Боль без надежды не живет. А надежды у меня никакой на этот счет не может быть…»

Поднявшись на третий этаж, она встретила Марью Семеновну. Сверкнув железными зубами, старуха осведомилась:

– Каково на новом месте? Новоселье справляла?

– Нет, почему вы решили? – остановилась Александра.

– А пахло-то из-под двери луком, жарким! – Марья Семеновна поправила плешивое боа, обвивавшее ее широкие мужские плечи поверх мужского же пальто, которое она донашивала за своим подопечным, скульптором. – Раньше ты вроде не готовила? Или важный гость?

– Вас не проведешь. – Художница невольно улыбнулась. Еще минуту назад она бы не поверила, что сможет улыбаться сегодня. – Гостья, это она и готовила обед. Из меня – какой повар! Она там поживет какое-то время, вы, если встретите ее, не гоните.

– Поживет?! Ты сдала квартиру! – пригвоздила ее проницательным взглядом старуха. – А вот об этом речи не было! Я бы и сама сдала, но пожалела тебя на твоем чердаке! Вот как ловко обернулась… Нам, старикам, за вами, прыткими, не угнаться… Почем взяла за нашу дыру?

– Клянусь, я ни копейки за это не имею, – Александра прижала руку к груди. – Это моя подруга, художница из Киева, вместе учились в Питере…

Она сознавала, что говорит неубедительно, взгляд собеседницы мягче не становился. Хотя, надо было признать, Марья Семеновна вообще не отличалась мягкостью и женственностью, и как частенько говаривала сама, ей лучше было бы родиться мужчиной, что всем пошло бы лишь на пользу.

– Ладно, не заливай! – грубо оборвала ее соседка. – Сидишь без денег, решила подкалымить, так и скажи. Терпеть не могу, когда врут в глаза! Что ж, сама там жить и не собираешься теперь?

– Когда она уедет… собираюсь… – промямлила Александра, окончательно уничтоженная недоверием суровой «музы» скульптора.

Марья Семеновна издала крякающий звук, нечто среднее между кашлем и отрыжкой, вкрутила в прокуренный до черноты янтарный мундштук сигарету, чиркнула зажигалкой и отправилась вниз.

В это время, около трех часов пополудни, она обычно ходила с поручениями, которыми щедро награждал ее скульптор. Иногда ей приходилось ездить на другой конец Москвы, а то и области, чтобы передать какой-то пустяк. Старухе, беззаветно посвятившей себя служению вечно полупьяному кумиру, и в голову не приходило жаловаться на то, что ее больным ногам не дают покоя. Придирчивая, недоверчивая, а порою по-детски наивная, она не подозревала скульптора в том, что тот под предлогом выдуманных поручений попросту удаляет из мастерской вездесущую и ревнивую прислугу. Александра отлично знала, что Стас пользуется редкими часами свободы, чтобы устраивать личные дела. Скульптор, отличавшийся устрашающей внешностью – его лоб пересекал багровый шрам, заработанный в давней драке с друзьями-собутыльниками, – как ни удивительно, пользовался успехом как у моделей, так и у заказчиц. Первые, правда, приходили в его мастерскую небескорыстно. Стас водил знакомства в художественных кругах Москвы, и пристраивал сговорчивых и, как правило, иногородних девушек к своим друзьям не только в модели, но порой и в любовницы, а то и в жены. Заказчиц, женщин не бедных, зачастую не молодых, приходивших к нему в основном с целью увековечить в бронзе покойного супруга, впечатляла как безобразная физиономия скульптора, так и его наглый напор, проявляемый в отношении любой женщины, независимо от ее возраста, внешности и темперамента. Уставшие от лишних денег и одиночества, скучающие, а зачастую и впрямь горюющие по покойнику клиентки сдавались без боя, просто от неожиданности.

– Лишь две дамы в моем присутствии могут чувствовать себя в безопасности! – похвалялся Стас, расписывая свои подвиги. – Моя муза, модель и цербер – ангел Марья Семеновна, потому что я ее уважаю. И ты, чердачный призрак, друг свободы, Александра, потому что с такими близкими соседками я дела не имею. Как говорил мудрец, где живешь, там не…

Вот и на этот раз, стоило шагам Марьи Семеновны замереть внизу, из приоткрывшейся двери мастерской показалось ухмыляющееся лицо ее подопечного. «Подопытного» – любил он поправлять в разговорах с друзьями.

– Ушла?

Задумавшаяся Александра вздрогнула, когда у нее над ухом раздался шепот.

– Ушла. – Она прислушалась к тишине на лестнице. – Ждешь кого?

– Должна прийти одна «фея», – по-свойски подмигнул ей Стас. – А ты что тут дежуришь? Выслеживаешь, нешто?

– Было бы еще кого! – с неожиданной злостью ответила Александра. – Ладно, удачи!

Когда она поднималась по лестнице, вслед ей донеслось залихватское:

– Насчет этого, Бальзаминов, я никогда не ошибаюсь!

– Нажрамшись уже? – обернулась женщина с площадки.

– Есть маленько. – Стас распахнул халат пошире, и всей пятерней любовно поскреб волосатую грудь. – Для куражу, исключительно.

– Нужен он тебе, этот кураж! – отмахнулась художница. – Смотри, как бы тебя Марья Семеновна не застукала с «феей»!

– Все предусмотрено! – прогудело снизу, когда она преодолевала последний пролет лестницы, ведущей в мансарду. – Марья уехала в область, заказывать кузнецу арматуру. А они какая-то родня, так что раньше ночи ее ждать не приходится! А может, и заночует старуха в Мамонтовке!

– Не очень-то надейся! – проворчала женщина себе под нос, отпирая дверь.

У нее в памяти был еще свеж случай, когда Марья Семеновна, посланная с фальшивым поручением на другой конец города, вернулась с полдороги и застукала Стаса с очередной «феей». Она устроила скандал не хуже ревнивой законной жены, отстаивающей свои права, собственноручно вытолкала девушку из подъезда, а потом мстила скульптору, на целую неделю перестав с ним разговаривать. Впрочем, от этой мести больше страдала она сама, так как Стас был только счастлив отдохнуть от ее нравоучений.

В мастерской Александра долго не могла взяться за дело, все валилось из рук. Сцена с Маргаритой расстроила ее куда сильнее, чем она решалась себе признаться. То, что Рита попрекнула ее былым грехом, а потом еще раз ударила по больному месту, безвозвратно изменило ее представление о старой подруге. Когда-то они не таились, вовсю откровенничали, изливая душу, и умудрились при этом ни разу не обидеть друг друга, ничем не оскорбить. Удар был слишком неожиданным, чтобы с ним можно было легко смириться.

«Рита многое, видно, перенесла за эти годы и рассказала, кажется, не все… Но это еще не дает ей права втыкать мне в грудь булавки, как Клеопатра рабыне!»

Александра топталась возле рабочего стола, так и сяк пристраивая картины под свет лампы, прикидывая, за которую взяться сперва. Ее манила перспектива заняться более сложной задачей – Тьеполо. Но Болдини можно было сделать куда быстрее, на днях, и сдав, получить деньги. Которых, как всегда, у нее почти не было. Выпрямившись, она вздохнула: «Значит, Болдини. Это логично, потом не буду отвлекаться, если вдруг срочно потребуют эту картину!»

Освободив мольберт, она установила на него этюд, а картину Тьеполо вновь бережно запаковала в тряпки и бумагу и, отнеся за ширму, уложила сверток на полку, расчистив место. Каждый раз, принимая на реставрацию такие ценные вещи, она опасалась за их сохранность. Серьезных клиентов у нее оставалось все меньше. Владельцы полотен предпочитали иметь дело с мастерскими, которые были надежно оснащены охранными системами. Особенно ценные картины хранились в сейфах. К Александре подобные шедевры теперь попадали редко и случайно, от самых старых и верных клиентов.

«Раньше я могла бы перевезти Тьеполо к Эрделю, на время, – тоскливо подумала она. – Он никогда не отказывал, выручал меня. А я даже не попыталась найти его в больнице, как хотела… Что за день дурацкий! И чему я обрадовалась? Подумаешь, Рита объявилась! За пятнадцать лет она стала другим человеком. И очень неприятным! И чтобы пообщаться с нею, я отодвинула старого хорошего друга!»

В сердцах, вынув из кармана куртки телефон, она собралась позвонить – но не самому Эрделю, чьим мобильником завладела его супруга, и не к нему домой, где, отчего-то предположила Александра, никого не было. Она вдруг осознала, что не видела простейшего выхода из ситуации. «У нас же минимум десяток общих знакомых, а то и более наберется! Чего же я жду, деликатничаю? Кто-нибудь да знает, где он!»

Но она не успела даже заглянуть в телефонную книжку. В дверь тихонько, еле слышно постучали. Художница услышала стук только потому, что стояла в паре шагов от двери. «Ритка приползла мириться!» – поняла она. Хотя Александра и уверяла себя, что прежние теплые отношения с подругой порваны, она обрадовалась, услышав виноватый осторожный стук. «Все-таки пришла!»

Александра отперла и распахнула дверь. Заготовленные слова замерли у нее на губах. На площадке стояла жена Эрделя.

Глава 6

Только один раз она виделась с этой женщиной, года два назад, и тогда же впервые с нею разговаривала, если можно назвать разговором несколько фраз, какие говорят друг другу при беглом знакомстве. А оно было именно беглым: Татьяна куда-то торопилась, когда Александра приехала к Эрделю с очередной пачкой ненужных ему книг. Тогда, в сумраке прихожей, в тесноте и суете, где пытались разминуться и одновременно знакомились две женщины, Татьяна показалась ей очень молодой. Художница удивилась, что у Эрделя такая юная жена, и даже было решила что это его дочь. Коллекционер развеял ее недоумение, самолично представив элегантную моложавую женщину как свою супругу.

Сейчас, вблизи, Александра убедилась, что жена Эрделя никак не младше ее самой, если даже не старше. Пепельная блондинка с тонкими чертами лица, прозрачными голубыми глазами, с дорогой сумкой подмышкой, в модном клетчатом пальто – Татьяна по-прежнему была красива, элегантна, но иллюзия беззаботности, молодившая ее, исчезла. Быть может, подумала Александра, тогда сыграло роль приятное оживление женщины, собиравшейся в театр, на премьеру. Эрдель, презирающий любой вид лицедейства, сопровождать жену не собирался, она шла с подругой.

Татьяна выглядела испуганной, подавленной и очень усталой. Увидев на пороге хозяйку мастерской, она судорожно выдохнула:

– Ну, слава богу, вы наконец дома! А я уже два раза заходила!

– Я отлучалась. – Александра, изумленная и испуганная, отступила, позволяя гостье войти.

Ей вдруг сделалось очень страшно. Первая мысль, мелькнувшая у нее при виде серого лица Татьяны, завладела ею полностью, она уже не могла думать ни о чем другом.

– С Евгением Игоревичем… Что? – последнее слово она вымолвила почти безголосо.

– С ним по-прежнему. – Татьяна сама закрыла дверь и повернула ключ в замке. – Все так же нехорошо.

«И эта боится!» – мелькнуло в голове у Александры, наблюдавшей за тем, как незваная гостья прошла к столу, бросив короткий взгляд на полотно Болдини, установленное на мольберте. В руке Татьяна держала перчатки. Кулак был стиснут так, что костяшки пальцев побелели. Бегло оглядев мастерскую, женщина осведомилась:

– Позволите присесть?

Спохватившись, Александра придвинула стул:

– Пожалуйста. Правда, угостить мне вас нечем. Плитка сломалась, кофе сварить не смогу. А чаю не желаете? Чайник еще жив еле-еле.

– Как вы живете! – бросила Татьяна, брезгливо подбирая полы дорогого пальто и присаживаясь на стул, испачканный давно засохшими красками. – Как в сарае!

– Это и есть сарай. – Предприняв торопливую и бестолковую попытку навести порядок хотя бы на столе, Александра вдруг осознала тщету своих усилий и остановилась, глядя на гостью. – Простите, а почему вы ко мне зашли? Все-таки что-то неладно?

Татьяна вдруг отвернулась и, уронив голову на колени, затряслась. Спустя секунду послышались глухие рыдания, которые она пыталась удушить скомканными в кулаке перчатками. Александра с сильно бьющимся сердцем подскочила к ней и обняла за трясущиеся плечи:

– Ну?! Говорите, умер?! Умирает?! Что можно сделать?!

Татьяна замотала головой, все еще отворачивая лицо, и с трудом выдавила, превозмогая нервные рыдания:

– Нет, не умирает, состояние стабильное, средней тяжести, так врач говорит, но… Я боюсь, слышите, я боюсь, что он сошел с ума!

– Да почему вы так думаете? – Переведя дух, Александра придвинула себе стул и присела рядом. – Что случилось?

– Он… вчера не велел мне ночевать дома, и я из больницы поехала к родителям, напугала их, ничего не смогла объяснить! А как сказать им, что муж считает, будто я должна скрываться! Да после этого мне прямой наводкой путь в дурдом, так-то!

Татьяна вытерла слезы перчатками и швырнула мокрые кожаные комочки на пол, словно пытаясь выместить на них злость. А она была очень зла, в этом не оставалось сомнений. Ее голубые глаза сделались почти белыми от гнева.

– И самое поганое, что я ему поверила, уж очень убедительно он говорил! Все твердила себе – нет, поеду домой, а в конце концов поехала к своим старикам! Умеет он убеждать!

– Может, он и болен физически, но психически всегда был абсолютно нормален! – осторожно произнесла Александра, стараясь не показывать, насколько неприятное впечатление произвел на нее этот рассказ.

Она очень старалась забыть о маленькой записке на клочке газетной бумаги, о записке, содержащей всего несколько кратких слов. Содержащей предупреждение, которое Эрдель, неизвестно по какой причине, сделал теперь и своей жене. Бежать, скрыться. Сменить место жительства, немедленно. «Значит, это не бред, не случайность, что-то серьезное, о чем невозможно было сказать яснее!»

Александра взяла свою куртку со спинки ветхого кресла, где та обычно висела, пошарила в карманах и, достав записку, протянула ее Татьяне. Та взяла бумажку, уже затертую на сгибах, развернула и, прочитав, пожала плечами:

– Что это?

– В смысле? – Забрав записку, Александра убедилась, что не перепутала ее с другой бумажкой, каких в карманах всегда обреталось множество. – Это же Евгений Игоревич мне оставил вчера!

– Когда успел? – проворчала Татьяна. – Ему же с самого утра было нехорошо. Да это и не его почерк.

– Почерка тут вообще никакого нет, а записку я нашла у вас в дверях, когда вчера приехала, по звонку! – теряя терпение, воскликнула Александра. – Хотите сказать, что не знаете о ней ничего?

– Я ничего не видела, – скривив тонкие губы, заявила Татьяна. – Во всяком случае, он был не в том состоянии, когда пишут письма!

– Но тогда кто это сделал?!

Татьяна зябко прикрыла колени полой пальто и вздрогнула. Александра, давно привыкшая к тому, что ее жилище зимой превращалось в нежилой барак, уже почти не простужалась, закалившись, и холод замечала лишь в сильные морозы. Избалованная холеная гостья дрожала всем телом, ежась на стуле.

– Ну откуда я знаю? – тоскливо проговорила она. – Мне есть о чем подумать, кроме этого. Случайно кто-то сунул. Перепутали дверь. Все равно! Скажите лучше, вы в последнее время за ним ничего странного не замечали? Не вел он с вами никаких… как бы сказать… неординарных бесед?

Александра расправила записку и, отойдя в угол, аккуратно положила ее в верхний ящик письменного стола. Ящик еле выдвигался, он был битком набит такими же «ценными» бумагами, которые женщина никак не решалась выбросить, сохраняя год за годом, напрасно собираясь разобрать. Но эту записку она твердо намеревалась «выяснить». «Ошиблись дверью? Там мое имя, там… Не знаю, как можно услышать в нескольких словах знакомый голос, но это был “голос” Эрделя! Он звал меня по имени, но всегда на “вы”. И мы дружили, хотя никогда не клялись друг другу в дружбе. Есть вещи, которые не нужно обсуждать. Подходят люди друг другу, есть о чем поговорить – и хорошо».

– Так заговаривал он с вами о чем-нибудь странном? – повторила Татьяна, не дождавшись немедленного ответа.

– Мы редко, так сказать, говорили о «не странных» предметах. – Александра плотно задвинула ящик.

Ей вдруг стало жарко. Женщина впервые осознала всю серьезность происходящего. До сих пор над ней довлело лишь аморфное предупреждение и столь же бесформенная невидимая угроза. «Здесь что-то не то, и очень не то. Мне надо было послушаться Эрделя, как я слушала его всегда! Он просил меня о немыслимом доверии, ну так и надо было довериться и, не размышляя, попросту уехать!»

Татьяна говорила что-то, не доходившее до сознания задумавшейся вдруг художницы. Очнувшись, Александра прислушалась.

– Его просто как подменили, – жаловалась Татьяна, обращаясь даже не столько к хозяйке мансарды, сколько к пустоте. Она раскачивалась на стуле, съежившись, втянув голову в воротник пальто, отчего казалась почти горбатой. Сейчас женщина не выглядела ни моложавой, ни красивой. – Он последнее время ждал беды, и вот дождался! Откуда эта напасть на нас?!

– Простите, о чем вы сейчас говорили? – Александра подошла к ней. – Он ждал беды? Говорил об этом? Какими словами?

– Нет, прямо не говорил, но мы так давно вместе, что слов не нужно. Он места себе не находил. То звонил кому-то, шептался, что-то выяснял, а если я – ну не скрываю! – пыталась подслушать, сразу бросал трубку. Уезжал куда-то, и ни слова куда, а у нас всегда было заведено говорить, чтобы я не волновалась. Он мог бы мне соврать, но он же никогда не врал…

Александра молча кивнула. Эрдель был беспощадно честен. Коллекционер не только никогда не врал сам, но и совравшего ему человека немедленно вычеркивал из списка знакомых. Тут, на взгляд художницы, таилось что-то слишком беспощадное, даже болезненное. «Но, – говорила она себе, извиняя эту бескомпромиссность, – бывают недостатки хуже!» В самом крайнем случае, если уж никак нельзя было сказать правду, Эрдель отмалчивался.

– Он никогда не врал! – Татьяна вдруг всхлипнула и вновь содрогнулась всем телом, а художница с ужасом поняла, что гостья говорит о муже как о мертвом.

– Ему кто-то звонил? – спросила Александра. – Может, угрожали? Требовали денег? В нашем деле бывает всякое. Шантажисты… Люди, считающие себя обманутыми… Просто сумасшедшие, которых всегда много трется вокруг антиквариата.

– Нет, я не замечала, чтобы его преследовали… – призналась Татьяна. Она говорила теперь совсем доверительно, словно близко знала Александру много лет. – Ничего подобного не замечала. О деньгах он тоже ни разу не заговорил. То, что я откладывала на новую кухню, так и лежит, он не прикоснулся… Нет, не в деньгах дело. Он изменился… И раньше не отличался разговорчивостью, а тут вдруг вообще замолк. Несколько раз заводил разговор о судьбе… О чем-то непонятном! Вот я вас и спросила…

– О судьбе?! – вздрогнула Александра. – Он говорил о судьбе, что?

– Ну что о ней вообще, говорят? – Татьяна коснулась пряди пепельных волос на виске бессознательным жестом женщины, привыкшей и желающей нравиться. Она как будто грезила наяву и говорила, ни к кому не обращаясь. – Что судьба беспощадна. Что от нее не уйдешь. А, глупости!

– Когда именно начались такие разговоры?

– Неделю назад…

Александра опустила взгляд. Неделю назад Эрдель заговорил с нею о неотвратимости судьбы. «И я посчитала это глупостью, оговоркой! В устах человека, который никогда не давал мне повода думать о нем как о глупце и пустослове! Я ничего не восприняла всерьез!»

– Судьба… Ну, известно, – проговорила она, пытаясь принять беззаботный вид. – Что о ней говорят, кроме глупостей!

– Нет, зачем же. – Татьяна поднялась со стула и принялась расхаживать по комнате, растирая кончиками пальцев виски, как человек, мучимый головной болью. – Зачем же… Он говорил вполне разумно, и о том, что было мне понятно, а я ведь никогда не претендовала на «умственность». Говорил, что преступление, совершенное много лет назад, может обрести новую жизнь и найти новые жертвы. Что ржавое ружье может выстрелить… О том, что…

Она остановилась, глядя на дощатый потолок, будто ожидая от него совета, и вдруг выпалила:

– …что самое жестокое возмездие, замаскированное под лакомый кусок, может быть принято в дар самым искушенным человеком!

– Возмездие?! – вскочила Александра. – Кому, за что?!

– То есть? – изумленно взглянула на нее гостья. – Не знаю… А что я сейчас говорила?

Выслушав минутную, безмолвную паузу, ставшую ей ответом, Татьяна нервно рассмеялась:

– Ох, все это очень странно! О чем бы он в последнее время ни рассуждал, получалась бессмыслица. У меня было ощущение, что он сходит с ума и ему все равно, слушаю ли я его. Он делал так! – Женщина щелкнула пальцами перед лицом Александры. – И повторял одно и то же, как в бреду. Говорил о том, что ему не уйти от возмездия, хотя бы он ничего и не делал, а просто жил, жил в Москве. А единственным выходом было бы уехать, убежать из города.

– Так и сказал? – дрожащим голосом повторила Александра.

– Да, так и сказал! – Гостья встала и сделала два шага, затем резко остановилась, словно вспомнив, что идти некуда. В ее взгляде замерло изумление, горькое и одновременно детски беззащитное. Так мог бы смотреть ребенок, обманутый в своих ожиданиях, да к тому же ничего не понимающий в том, что происходит вокруг. – Ну и что я должна была думать?!

– Почему нужно уезжать? – У художницы сильно билось сердце, его частые удары отдавались в ушах. – Кого тут бояться? Кого?

– Он не объяснил, – тоскливо ответила Татьяна. – Наверное, сам не знал. А может, считал, что я не пойму. – И доверительно, словно окончательно забыв, что едва знает хозяйку мастерской, добавила: – Мы прожили чуть не двадцать лет вместе, и этих лет не считали. Значит, жили хорошо. Но все-таки, я совсем не знала его. Нет, не знала. И не стремилась узнать.

– Мудро, – машинально ответила Александра. – Так можно прожить и сорок лет.

– Ну… – Татьяна подошла к окну, дернула разбухшую створку и жадно вдохнула хлынувший в мансарду сырой воздух. – Можно прожить и больше. Главное – понять, какое место ты занимаешь в жизни близкого человека. Не претендовать на большее. Не посягать на его любовь – не с другой женщиной, а со списком запрещенных Ватиканом книг…

Внезапно гостья и хозяйка одновременно обернулись к двери. Кто-то постучал несколько раз, отрывисто и настойчиво. Александра двинулась открывать, но остановилась, услышав вопрос, вырвавшийся у Татьяны:

– Кто это?

– Не все ли равно? – обернулась женщина. – Ко мне может прийти кто угодно.

– Ох, простите, я совсем с ума схожу… – Татьяна снова отвернулась к окну. – Муж заразил меня паранойей… Бояться неизвестно чего – это ужасно! Разве так можно жить?

…Открыв дверь, Александра обнаружила незнакомого мужчину. Вид у него был необычный – для посетителя ее мастерской, конечно. Где-нибудь в офисе или в банке он был бы на месте. Солидный костюм, виднеющийся из-под распахнутого замшевого пальто, бордовый галстук с искрой, запах дорогого парфюма – все это явилось словно из другого мира.

От неожиданности художница отступила на шаг, чем посетитель немедленно воспользовался и, едва не толкнув ее, вошел в распахнутую дверь. С этого момента у Александры возникло ощущение надвигающейся угрозы, которую принес с собой этот холеный, приятно пахнущий человек.

– Маргарита Лихайда здесь? – спросил он, пренебрегая предисловиями и приветствиями. Его взгляд быстро обыскал помещение мастерской. Татьяна смотрела на визитера неприветливо, но без страха. Она его явно не заинтересовала. Отвернувшись от нее, гость повторил, обращаясь к Александре: – Она здесь?

Художница едва не призналась, что подруга действительно в некотором роде «здесь», но в последний момент остановилась. Ей вспомнился страх Риты, ее рассказ о преследованиях, о несчастьях, перенесенных в последнее время. «Она же говорила о московском знакомом, которого опасается!» Художница решила слукавить:

– Она заезжала сюда утром, но уже уехала.

– То есть? – Мужчина брезгливо поморщился, словно к его носу поднесли нечто неаппетитное. – Мне сказали, что она к вам поехала!

– Но ее здесь нет. – Хамский тон собеседника все больше убеждал женщину, что она не ошиблась, скрыв истину. – Она уехала, повторяю.

Визитер внезапно решил представиться. Довольно галантно склонив голову, он изрек:

– Демин Андрей Викторович. Да вот, кстати, моя визитка.

Рассмотрев визитку, немедленно врученную ей, Александра полностью утвердилась в своих подозрениях. Перед ней, если верить тексту, отпечатанному на глянцевом кусочке картона, находился адвокат, член московской коллегии адвокатов. Именно адвоката упоминала Рита, рассказывая о человеке, которого боялась и на которого вместе с тем возлагала свои последние надежды.

– Ну, так чем могу помочь? – уже с вызовом произнесла художница, подчеркнуто небрежно бросая визитку на стол. – Ее тут нет.

– Куда же она могла поехать? Она сама мне говорила, что в Москве ей деваться некуда!

– Сама? – Александра пожала плечами. – Ну, вот пусть она сама и скажет вам, куда делась. Мне ничего неизвестно.

– Ладно… Не хотите говорить, как хотите…

Мужчина вновь обвел взглядом мастерскую, осмотрев каждый угол. Напоследок его внимание привлекла картина, установленная на мольберте. Александра внутренне поежилась. «Надо было прикрыть, о чем я вечно думаю? Когда на реставрации такие вещи, нужно помнить о безопасности! Мало ли что он за адвокат такой… Надо срочно показать визитку Рите! Только бы она сама сюда не притащилась, мириться!»

– А ничего картина, – высказался адвокат, подходя к мольберту вплотную и рассматривая полотно. – Ваша?

– Нет, – сухо ответила Александра. Также приблизившись к мольберту, она набросила на него кусок чистой мешковины. – Знаете, я сейчас работаю, и у меня посетитель. Я занята.

– Понял. – Мужчина усмехнулся, всем видом показывая, что ничуть не верит в ее занятость. – Удаляюсь, не мешаю. На всякий случай, если Маргарита все-таки появится или звякнет, передайте, что я ее искал, есть новости. Хорошие новости, которых она давно ждет!

Последние слова он произнес особенно многозначительно. Александра еле сдержалась, чтобы не спросить, в чем именно заключаются эти новости. «Пусть Рита его и расспрашивает!» Она все так же нелюбезно, отрывисто произнесла:

– Отлично, договорились.

Андрей Викторович помедлил на пороге секунду, вопросительно оглядел молчавших женщин, и, попрощавшись, закрыл за собой дверь. Удалился он куда церемоннее, чем ворвался, невольно отметила про себя Александра.

Татьяна, едва на лестнице стихли шаги, воскликнула:

– Какой неприятный тип! Зря вы кому попало, открываете! Даже не спрашиваете сперва!

– Никогда ничего не случалось, – возразила Александра.

– Прежде не случалось, а теперь всякое может случиться! – горячо ответила гостья и тут же мотнула головой: – Ну вот, я все за мужем повторяю! Боюсь, а чего бояться, не знаю, и вам он ничего не сказал… А слышали, Воронов вчера умер? Внезапно, где-то в гостях! Какой кошмар.

– Я хотела спросить, – Александра приблизилась к женщине. – Они ведь были знакомы с Евгением Игоревичем?

– Разумеется. Как бы им удалось не познакомиться, за столько-то лет? Давным-давно друг друга знали…

– Как давно?

– О, ну очень давно! – Татьяна, слегка отвлекшись от мрачных мыслей, слабо улыбнулась. – Женя что-то говорил аж о начале семидесятых годов… Я тогда еще в детсад ходила, а они уже начали свои коллекции составлять.

– А при каких обстоятельствах они впервые встретились, Евгений Игоревич рассказывал?

Татьяна улыбнулась уже совершенно явственно:

– Ох, не преувеличивайте моей осведомленности… Не так он много рассказывал про свои дела, и не так уж я внимательно его слушала, если честно.

Александра разочарованно опустила взгляд. Она очень рассчитывала узнать какие-то подробности той давней истории, которые могли бы пролить свет на то, что творилось в настоящем. Ведь Эрдель явно видел некую связь между своими нынешними тревогами и прошлыми событиями. «Он тогда рассказывал, конечно, о Воронове, о первом столкновении с ним на этих “узких дорожках”, какими ходят коллекционеры!»

Татьяна, уже не понукаемая расспросами, неожиданно добавила:

– Да ведь еще одна его старая приятельница тяжело заболела, на днях слегла. Он с ней и с Вороновым почти одновременно познакомился. Может, это его сейчас подкосило… Болеть-то он и прежде болел, но чтобы так тяжело…

– Что за приятельница? – жадно спросила Александра. – На днях – это когда конкретно?

Она и сейчас ожидала неопределенного ответа, но Татьяна спокойно и подробно информировала ее. Оказалось, что Тихонова Елена Вячеславовна (именно так звали давнюю подругу Эрделя) заболела неделю назад.

– Она наотрез отказалась ехать в больницу, лежит дома, хотя еле дышит. Давление скачет, и сердце уже сдает, – делилась гостья с жадно слушавшей художницей. – Родственники не могут ее отправить в больницу насильно, она руками и ногами упирается! Но если потеряет сознание, они немедленно ее увезут. Просто кошмар… Женя был сам не свой, ездил к ней несколько раз и вот – заразился, конечно, и сам слег.

– Заразился? Чем? – переспросила Александра. – Вы же сказали – сердце, одышка, причина неясна… А что об этой женщине врач сказал? Был же у нее хотя бы врач на дому?!

– Врач сказал – грипп неясной этимологии, прописал мощный курс антибиотиков, но снял с себя всякую ответственность, если она не поедет в больницу. Велел ей подписать отказ от госпитализации… – Татьяна с горечью отмахнулась, словно предупреждая ненужные вопросы. – Да что там, они упрямый народ, эти собиратели старинной дряни!

– Тихонова тоже коллекционировала что-то? – Александра тщетно рылась в памяти. Такого имени среди своих даже самых мимолетных знакомых она вспомнить не могла. – Что именно?

– Нет, она сама по себе ничем не увлекалась, Тихонова какой-то технарь, вообще от этого далека. Но квартира у нее битком набита разными разностями, еще от покойных родителей достались. Отец и мать – собирали оба. Женя часто у нее бывал, Воронов порой заглядывал… Меня вот только туда не приглашали!

Последние слова Татьяна произнесла с насмешкой в голосе, за которой, однако, хорошо различалась обида. Александра поняла, что равнодушие гостьи к интересам супруга было не только показным, но и напускным. И этому немедленно нашлось еще одно красноречивое подтверждение. Татьяна заявила:

– Тихоновой недавно шестьдесят лет исполнилось! В ее годы пора бы стать уже умнее… Поберечь здоровье… Но она все играет в семнадцатилетнюю девочку, с которой эти два оболтуса когда-то познакомились!

Повисла пауза. Татьяна, казалось, осознала, что сказала лишнее, обнаружив свою ревность. Ей было неловко. Художница поняла это, увидев тень, мелькнувшую в глазах собеседницы.

– А Воронов тоже ее навещал? – спросила она, торопясь разрядить обстановку.

– Вы имеете в виду, не там ли и он заразился? – Татьяна делано пожала плечами. – Ну, этого я не знаю. Я о его смерти услышала-то только сегодня утром. Не поверила сперва! Ведь он был здоров как бык. Хотя пил, курил, позволял себе разные излишества, никогда ничем не хворал… И вдруг, как скошенный сноп, свалился!

И снова Александра подавила в себе порыв рассказать гостье о том, что ей довелось стать свидетельницей этой смерти. Она сама не понимала, отчего вдруг стала отмалчиваться, ведь поделиться впечатлениями было бы так естественно! Но ей почему-то казалось, что лучше промолчать. Она боялась. Неизвестно чего – у страха до сих пор не было имени, названия, женщина даже не понимала природы его происхождения. И потому страх лишь усугублялся.

– Я была у мужа утром и не сказала ему о Воронове. Таких новостей не сообщают больным…

– И вы совершенно правы! – горячо подхватила Александра. – Не надо его беспокоить! А Тихонова как?

– Не знаю. – Гостья скривила рот, показывая, как безразлична ей старинная приятельница мужа.

Александра, уже знавшая цену этому напускному равнодушию, политично улыбнулась:

– Ну да, она ведь и моложе их, притом, женщины лучше сопротивляются любой инфекции… А не могли бы вы дать мне ее телефон?

– Зачем?! – изумилась Татьяна.

Александра, недолго думая, изложила наскоро сооруженную ложь о том, что она просит у всех координаты любых собирателей редкостей, просто в силу своей профессии.

– Никто не знает, где найдет, где потеряет! – сказала художница, и ей тут же почудилось, что эту фразу она недавно от кого-то слышала. – Коллекция-то ведь останется… Наследники, бывает, нуждаются в деньгах…

Ее напускной цинизм, целиком скопированный у Эрики, оказался убедительным. Она немедленно получила телефон и даже точный адрес, по которому проживала Тихонова. Александра с сильно забившимся вдруг сердцем убедилась, что та жила совсем недалеко от станции метро «Смоленская». Отчего-то художница с самого начала думала, что троица познакомилась именно в том районе. Что-то понемногу начинало связываться в ее сознании, оформляясь в еще нечеткую, зыбкую картину, уже входившую в определенные рамки. «Неделю назад Эрдель впал в депрессию, заговорил о неотвратимости судьбы. Рассказал мне историю о знакомстве с Вороновым. И вдруг загадочно замолчал, будто испугавшись чего-то, недоговорил. Неделю назад заболела Тихонова!»

– В какой все-таки больнице лежит Евгений Игоревич? – спросила она. – Хотел он того или не хотел, а я все же туда схожу. Хотя бы врача расспрошу… Мы так давно друг друга знаем…

Татьяна и на этот раз, вопреки ожиданиям, покорилась ее просьбе, словно позабыв о запрете мужа, который так решительно озвучила вчера вечером по телефону. Вообще женщина выглядела растерянной, ее заметно мучила тайная тревога, которую она не решалась высказать. Внезапно отряхнув пальто – чистое, грязь лишь мерещилась ей повсюду в захламленной мастерской, – она заявила:

– Что ж, мне пора ехать. Договорилась с подругой, сняла у нее квартиру на две недели. А они на все праздники уезжают на дачу.

– На праздники? – непонимающе взглянула на нее Александра и спохватилась: – Ах да, ведь Новый год через неделю!

Женщина совсем забыла о том, что близится единственный день в году, который она старалась проводить с родителями. Удавалось это не всегда, но на этот раз, она твердо обещала им, что никуда не уедет из Москвы. «А что теперь? – Александра с содроганием представила реакцию матери в ответ на возможную отмену совместного новогоднего застолья. – Если все обернется настолько скверно, что мне придется уехать? Знать бы только, чего и кого бояться?»

Татьяна уже простилась и ушла, и давно утихли внизу ее торопливые шаги, а художница все стояла на пороге, словно ждала чего-то. С трудом опомнившись, она закрыла дверь. «Пора за работу, каждый должен заниматься своим делом. Нечего думать о том, чего все равно нельзя понять!»

Она тщательно протерла рабочий стол влажной, затем сухой тряпкой, застлала его грубым чистым холстом. Сняла с мольберта этюд, еще раз внимательно осмотрела его и, убедившись в относительно приличном состоянии картины, положила ее на стол изнаночной стороной вверх. Вооружившись мягким, косо срезанным ластиком, Александра начала расчищать заросший грязью холст, нежно проводя заостренной гранью ластика вдоль нитей основы. Работа была чисто механическая, не требующая усилий ума, и ее мысли невольно вернулись к теме, с которой она безуспешно пыталась проститься.

«Значит, все они, все трое, были знакомы с давних пор… И раз Тихонова живет рядом с Арбатом, как я понимаю, в тех местах, о которых говорил Эрдель, есть шанс, что она связана с той старой историей. Но что же случилось? Как они заразились, главное, чем? И как все по-разному у них протекает! Женщина еще борется, не прибегая к помощи врачей. Здоровяк Воронов уже мертв. Эрдель…»

Ластик замер в ее руке. Нет, она не могла заставить себя заниматься привычной, рутинной работой. «Съездить, разве, в больницу?»

Александра в смятении отложила ластик. Уже по характеру этой пушистой, похожей на бурый мох, пыли она могла сказать, что картина висела в плохо и редко проветриваемом помещении, скажем, в углу библиотеки. «Поговорить с врачом? Передачу, может, не примут, но хоть записку передам! Почему она забрала у мужа телефон? Не спросила, забыла. Почему он не хотел ехать в больницу? Или она не говорила этого, когда звонила, мне послышалось? И это забыла выяснить. Тихонова ни в какую не ложится в больницу. Воронов переносил все на ногах. Эрдель тоже не хотел. Как сговорились! А может, правда сговорились? Но если людям в их возрасте становится невмоготу, они редко бегают от врачей! Не от самых последних в Москве врачей, к слову!»

Она решительно выключила сильную лампу, при свете которой расчищала холст. «Поеду! Если опоздаю и с ним что-то случится, а я так ничего и не узнаю, никогда себе не прощу!»

Застегнув сапоги, накинув куртку, женщина замешкалась, вспомнив о картинах. Оставить дорогие полотна в весьма условно запертой мастерской? Какого опытного вора остановила бы эта дверь, обитая железными ржавыми листами, и пусть исправный, но единственный и уже старый замок? Отнести их вниз, к Стасу? «Но у него сейчас “фея”. И Марья Семеновна возмутится, она против таких комбинаций. Не любит за чужое имущество отвечать! Да и рассердилась она на меня…»

Оставался один выход, самый простой и самый неприятный.

Александра заперла за собой дверь и торопливо спустилась по железной гремящей лестнице, которую в шутку называла своей гремучей змеей. Миновала нежилой четвертый этаж, как всегда, стараясь не смотреть по сторонам. Забитые гвоздями двери двух пустовавших мастерских печально напоминали ей прошлое, совсем недавнее. Тут жили ее друзья, к ним она спускалась запросто, одолжить кофе, сахару, сигарет, – и так же свободно они входили в мастерскую к ней. Двери она тогда вовсе не запирала. Никто их не запирал тут, пока весь подъезд был населен. Художники, скульпторы, реставраторы, их клиенты, модели и просто знакомые входили в любую мастерскую, как к себе домой. Жизнь кипела даже на лестничной клетке. Нынче все опустело. Женщина не хотела себе признаваться, что ей страшно в этом вымершем доме.

На третьем этаже она не удержалась, остановилась на миг возле двери скульптора. Оттуда слышалась музыка. «Фея» явно прибыла вовремя, романтический вечер обещал быть удачным. «Если только Марья Семеновна не сообразит, что ее и на сей раз отослали с ложным поручением. Странно, что ей это так редко приходит в голову! Мы все на удивление долго не замечаем обмана, когда речь идет о наших близких…»

Дойдя до второго этажа, она постучалась в дверь бывшей мастерской Рустама. Стучать пришлось несколько раз, под конец она забарабанила кулаком. Дверь распахнулась неожиданно для нее, Александра не слышала приближающихся шагов.

Маргарита стояла на пороге, стягивая на груди края расстегнутой вязаной кофты. Из-под них виднелось белье. Волосы у нее были мокрые, с потемневших рыжих прядей капала вода, и женщина машинально ежилась, когда щекочущие капли стекали по шее.

– Неужели моешься? – растерянно спросила Александра. Она давно отвергла идею омовений на своем убогом чердаке, за недостатком воды, а также из-за жестоких сквозняков. В зимнее время это было то же самое, что мыться на улице. За всеми гигиеническими нуждами приходилось обращаться к жившим неподалеку друзьям, в которых, к счастью, недостатка не имелось.

– Согрела воды в чайнике, вымыла голову, – Маргарита снова провела ладонью по слипшимся волосам. – Я простужусь тут на пороге. Что ты хочешь?

Художница отметила, что та говорила уже как полноправная хозяйка предоставленной ей квартиры, как будто к ней заявилась с пустыми разговорами надоедливая соседка. Она не обиделась, но внутренне сжалась. Слова, заготовленные было, примирительные и дружеские, остались не произнесенными. Александра сухо сказала:

– Мне срочно нужно уехать, а наверху остались две ценные картины. Ты не могла бы за ними присмотреть?

– За картинами? – рассмеялась Рита, округлив глаза. Впрочем, удивление было разыграно скверно, Александра видела, что бывшая подруга чувствует неловкость. – Это же не малые дети!

– Баловаться они, конечно, не будут, но их могут украсть, – так же отрывисто, бесстрастно произнесла Александра. – И я никогда за них не расплачусь.

– Да я не отказываюсь! – Посерьезнев, Маргарита отступила на шаг в глубь прихожей. – Сейчас намотаю на голову полотенце и поднимусь.

– Я на пару часов. – Александра протянула ей ключ от мастерской. – Иди туда и запрись. Там много книг… Не знаю, что еще предложить. Плохая из меня хозяйка!

Она хотела сказать о визите адвоката, но отчего-то промолчала. Снова промолчала о важном деле, второй раз за день, в совсем несвойственной ей манере. История, правил которой Александра еще не понимала, уже управляла ее поведением, меняла его неузнаваемо. Она как будто наблюдала за собой со стороны, удивляясь, огорчаясь и негодуя, но сделать ничего не могла.

И тут Маргарита снова удивила ее. Взяв ключ, женщина помедлила секунду, и вдруг, ни слова не говоря, бросилась на шею подруге. Александра ощутила ее дрожь – так дрожит человек, готовый разрыдаться. Но Маргарита сдержалась. Отстранившись, отведя в сторону взгляд, она севшим голосом проговорила:

– Ну договорились, я сейчас же поднимусь.

Александра торопилась и потому не стала спрашивать, чем вызван этот неожиданный сердечный порыв, внезапно вернувший их во времена студенчества, когда не было подруг ближе. Ей показалось, что Маргарита силится выдавить еще что-то, но она не стала дожидаться продолжения. Махнув на прощание, Александра побежала вниз по лестнице.

Оказавшись на улице, она торопливо пошла к метро, иногда переходя на бег. Отчего-то женщина очень спешила, хотя никто ее не подгонял и не ждал. Ей смутно помнилось, что приемные часы в больницах обычно бывают с четырех до шести пополудни. Уже была четверть пятого, а ведь еще надо было добраться до станции метро «Аэропорт», рядом с которой располагалась больница, в которую отвезли Эрделя, – хлопотами жены, обзвонившей в панике всех влиятельных по врачебной части знакомых.

«Даже если успею приехать в часы посещений, врачей конечно уже не будет, разве что дежурные? – Александра, с трудом переводя дух, бегом спустилась в переход метро, едва не упав на скользкой гранитной лестнице. – Какого лешего я ждала до последнего, почему все происходит так поздно, так неправильно, ведь меня наверняка никто сегодня и слушать не будет!»

И все же она не вернулась. Уже в электричке, втиснувшись в набитый вагон, женщина вспомнила, что со вчерашнего вечера не видела свою кошку. Цирцея, взятая с улицы, прижилась у нее всего год назад, но время от времени отправлялась бродяжничать, по старой привычке, томимая жаждой воли и острых ощущений, которую испытывает порой даже совершенно домашнее животное. Тощая черная кошка с пронзительно яркими зелеными глазами была единственным существом, делившим с Александрой одиночество и лишения на чердаке, продуваемом всеми ветрами. Когда кошка исчезала надолго, Александра переживала, как переживала бы за ребенка.

Именно долгим отсутствием Цирцеи она и пыталась объяснить волну тревоги, внезапно поднявшуюся у нее в груди, когда электричка тронулась и, набирая скорость, помчалась в глубину тоннеля. Это было просто, понятно и знакомо. Это не требовало объяснений. И это было совсем не то, что мучило ее и волновало, но сейчас женщина предпочитала думать иначе.

Глава 7

– Нет, к нему не пускают, – повторила медсестра, к которой Александре удалось обратиться со второй попытки. Полная женщина с приятным лицом говорила резко и даже агрессивно. Голос и тон на удивление не вязались с ее внешностью. – Сколько можно об одном и том же?! Нельзя!

– А как увидеться с врачом, который его наблюдает? – не сдавалась Александра.

Женщина посмотрела на нее так, словно услышала нечто оскорбительное:

– С каким еще врачом? Что вы придумываете? Нельзя. И вообще, посторонним…

– Но я родственница. Я… его дочь! – выпалила Александра и сама удивилась, как легко ложь соскользнула с ее языка. Она уже готовилась получить новую порцию категоричных отказов и уйти, однако медсестра неожиданно заинтересовалась:

– Дочь? А тут жена его была утром… Вы что же, ровесницы?

– Я от первого брака, – вдохновенно солгала Александра, почуяв, что напала на верный путь. – Я… Мы с его женой не общаемся.

– Вот что! – удовлетворенно произнесла медсестра. Она даже заулыбалась. – Значит, поэтому она велела никого к мужу не пускать!

– Жена велела? Не он сам? – переспросила Александра.

– Да что он может велеть, он лежит круглые сутки под капельницами, все равно что прикованный. Хоть и в сознании, а…

Не договорив, женщина красноречиво махнула рукой. У Александры дрогнуло сердце, и она осторожно спросила:

– Так можно мне с ним повидаться? Хотя бы на минуту?

– Ох, не знаю… – протянула медсестра. – Не было бы потом скандала…

Художница заподозрила, что та приняла некую мзду от супруги Эрделя, и возможно, теперь ожидала того же самого от нее. Взяток она раздавать не умела, и каждый раз, сталкиваясь с этим явлением, становилась в тупик. Как предложить, сколько? Денег, которых она в принципе, беречь не умела, было не жалко, но Александру преследовало ужасное ощущение, что она оскорбляет человека, протягивая ему подачку.

– Если вы с ней делите наследство, я не желаю получить по шее, ни за что! – продолжала медсестра, косясь по сторонам. – Хотя посещения разрешены, она просила ни в коем случае никого не пускать!

Александра молча расстегнула сумку, стала доставать кошелек. Увидев это, медсестра изменилась в лице, сделала отрицательный жест и пошла прочь по коридору. Художнице стало жарко от стыда, лицо словно кольнули сотни мелких иголок. «Как всегда, опозорилась! Не умею я этого!» Но тут же она увидела, что медсестра, остановившись на повороте коридора, выразительно манит ее за собой. Подскочив к ней, Александра, проявив несвойственную себе догадливость и ловкость, все же сунула в приготовленную ладонь тысячную купюру. Она понятия не имела, сколько может стоить такая нелегальная услуга, и просто дала то, что подвернулось. По всей видимости, она угадала. Медсестра, сдобно улыбнувшись, мелодичным голоском сообщила:

– Следующая палата. Отдельная, платная, так что можете оставаться сколько хотите. Женушка сказала, что сегодня больше не приедет. А если вдруг что, так я на посту до утра, предупрежу.

Она явно стремилась отработать полученные деньги.

Александра, сконфузившись, кивнула.

Палата, занимаемая Эрделем, была похожа на узкий пенал. Вся немногочисленная мебель стояла вдоль одной стены, вдоль другой можно было лишь провезти каталку. Треть палаты занимала кровать.

Когда Александра вошла, Эрдель лежал с закрытыми глазами. Женщине показалось, что он спит, таким неподвижным было его посеревшее, невыразительное лицо. Она остановилась в замешательстве. «Зачем я пришла? Если он правда был против, он мне не простит этого… Это просто невежливо!»

В следующий миг Эрдель открыл глаза и сонно посмотрел на женщину. Опустил веки и тут же снова широко распахнул глаза. Приподнял голову с подушки. Александра подскочила к нему:

– Евгений Игоревич, простите ради бога, что я без разрешения! Но я не могла не прийти!

– Саша… – Он смотрел на нее с выражением, которое ее озадачило. Во взгляде мужчины читалось беспокойство и вместе с тем вялая покорность. Ничего подобного взгляд Эрделя, человека сугубо прагматичного, прежде не выражал.

– Вы все-таки пришли. – Эрдель говорил шепотом, превозмогая слабость и, как показалось Александре, дурноту.

Она решилась придвинуть единственный стул и присесть рядом с кроватью. Склонившись, женщина взяла больного за руку. Прежде она не осмелилась бы на подобный жест, их отношения с Эрделем были при всей теплоте безличными. Но сейчас она чувствовала к нему острую жалость. Рука мужчины оказалась сухой и горячей.

– У вас температура, – сказала она, только чтобы не молчать, глядя в эти вопрошавшие ее глаза.

– Зачем вы пришли? – спросил он. – Я же велел вам уезжать из города.

– Записку все-таки оставили вы? Ваша жена не видела…

– Она вообще немногое видела! – с неожиданной резкостью ответил он и осекся, превозмогая новый приступ. Казалось, его мутило от любого, самого ничтожного напряжения сил. Переждав дурноту, Эрдель продолжал: – Почему вы меня не послушались?

– А чем мне это грозит? – Женщина не выпускала его руки.

Она чувствовала частое биение пульса, такого тревожного и близкого под тонкой кожей. Глядя Эрделю в лицо, она вдруг спросила себя, а выкарабкается ли он? Эрдель изменился сильнее, чем женщина решалась себе признаться. Его лицо словно уменьшилось, присохло изнутри к костям черепа. Взгляд, горящий, напряженный, немо спрашивал ее о чем-то.

– Вы не знаете, что здесь творится, – прошептал мужчина. Он полуприкрыл веки и смотрел на нее загадочно, непроницаемо, вдруг успокоившись, будто смирившись. – Ничего не знаете. Я написал – уезжайте… Надо было уехать на время.

– Но я не могла. Ко мне как раз приехала подруга. И праздники скоро, я обещала родителям… Работа…

Эрдель растянул сухие сизые губы в улыбке:

– Причины найдутся всегда. У меня их тоже оказалось много… И вот я тут.

– Вы заразились от Тихоновой?

Александра не знала, как у нее вырвалось это имя. Она спросила почти машинально, так одуряюще действовала на нее безнадежная обстановка этой маленькой, похожей на гроб, палаты. Эрдель широко раскрыл глаза и рванулся, делая попытку сесть. Покачнулся стоявший в изголовье штатив, нагруженный несколькими бутылями. Александра придержала пластиковую стойку:

– Осторожно, лежите. Я ничего такого не сказала. Это логично было предположить. Тихонова заболела как раз тогда, когда вы стали говорить со мной о неотвратимости судьбы… Вы навещали ее, а потом заболели сами.

– Откуда…

– Ваша жена рассказала о ней.

– Вечно…

Эрдель не договорил. Стиснув побелевшие губы, он смотрел прямо перед собой. В этот миг он был прежним – упрямым, несгибаемым, и, глядя на него, Александра понадеялась, что сама болезнь, чем бы она ни была, отступит перед этим человеком.

– Нет, я не заразился от нее, – мрачно сказал Эрдель, очнувшись от своих мыслей. – И вас я тоже не заражу. Теперь я понимаю, что ТАК это не передается. Но вы должны были послушаться меня и уехать.

– Если это не эпидемия, тогда почему…

– Саша, это другое… – Эрдель отвернулся к стене, окрашенной сиреневой масляной краской. Дышал он тяжело, неровно, каждый вдох давался ему с трудом. – Вас могут втянуть в историю… Лена жива еще?

Александра выпустила его руку, привстав, и тут же снова опустилась на стул.

– Тихонова? – Не дождавшись ответа, она сказала, пытаясь вложить в свой голос всю убедительность, которая была ей доступна: – Жива, и хорошо себя чувствует.

– Значит, у меня тоже есть надежда, – ответил Эрдель после паузы.

Дверь палаты отворилась. Вошла медсестра, принявшая у Александры подачку. Сделав ей условный знак, которого женщина, впрочем, не поняла, она подошла к постели больного и воткнула иглу в другую бутыль. Мило улыбнувшись, удалилась, подмигнув на прощание, будто намекая на некий факт, известный лишь им двоим.

– А Воронов? – после паузы спросил Эрдель.

– Во… – поперхнулась Александра и тут же добавила: – Не знаю.

– Разве вчера вы не были на выставке, где он умер?

Вопрос застал женщину врасплох. С минуту она сидела, опустив голову, без всякой надобности разглядывая свои руки. Потом подняла глаза и встретила взгляд Эрделя, вновь повернувшего к ней голову.

– Да, я видела его смерть.

– И какое впечатление? – задыхаясь, поинтересовался Эрдель.

Александра замолчала надолго. Она не знала, куда деть взгляд и наконец устремила его на капельницу. Раствор медленно, капля за каплей, перетекал из перевернутой бутыли в вену Эрделя. Женщина молчала, пока больной ее не окликнул:

– Ну так что?

– Он умер внезапно.

– Вам так показалось, – заявил Эрдель, отдышавшись после очередного приступа. – Ничего внезапного тут не было.

– Откуда вы знаете, что мы с ним виделись? Откуда вы вообще узнали о его смерти?

Теперь паузу взял Эрдель. Он закрыл глаза и, помедлив, ответил без всякого выражения, не поднимая век:

– Таня даже забрала у меня телефон, чтобы никто не мог со мной связаться. И тут всех настроила, чтобы никого не пускали. Видите ли, боится, что меня расстроят печальные новости. Но, как вы на своем опыте убедились, попасть в палату все же можно.

– К вам кто-то приходил сегодня?

– Вчера. – Не открывая глаз, Эрдель слабо усмехнулся. Эта бессильная улыбка, адресованная пустоте, ужаснула Александру. Она видела теперь яснее, чем прежде, как вымотан мужчина, как мало сил у него осталось для того, чтобы сопротивляться болезни.

– Что с вами? – шепотом спросила она. – Хотя бы это вы можете мне сказать?

Эрдель взглянул на нее лихорадочно блестящими глазами и сипло вздохнул:

– Ничего особенного, Саша. Это что-то вроде медленной смерти.

Женщина содрогнулась:

– Это не диагноз.

– А диагноза нет. И если бы даже его успели поставить, было бы слишком поздно. Мне капают витамины, антибиотики, но не знаю, какое все это оказывает действие. Воронов вообще не лечился. Он узнал, что заболел, вчера утром, когда и мне стало плохо. Такой здоровяк… И сразу конец. А я никогда не отличался крепким здоровьем, и вот, еще тяну… А Лена – женщина, борется дольше всех… С нее началось…

Помедлив, Эрдель, неотрывно глядя на собеседницу, продолжил:

– Я не хочу, чтобы кончилось вами, Саша. Повторяю – уезжайте, пока целы, не просите объяснений, не надо спорить. Поверьте на слово старому другу.

– Я не могу уехать сейчас, – тоскливо ответила она. – Я уже сказала…

– Тогда я умываю руки. Я пытался вас предупредить.

– Так не предупреждают, – возразила женщина. – Я взрослый человек, мне можно сказать больше, чем вы сказали. Можно сказать все! Полное неведение, и на его фоне такие приказы – это немыслимо.

– Я знаю не больше, чем говорю.

В палату снова вошла медсестра. На этот раз вид у нее был взбудораженный. Она скривила рот и заговорщицки произнесла, обращаясь к больному:

– Там супруга ваша. Я велела ей подождать на посту.

Александра вскочила и тут же спохватилась, что особенно бояться ей нечего. Она настолько успела войти в роль «дочери», что забыла о своем истинном отношении к Эрделю. И все же встречаться с Татьяной в роли нелегальной посетительницы ей не хотелось.

Эрдель, по всей вероятности, также не горел желанием присутствовать при этой встрече. Он сделал слабое отстраняющее движение пальцами руки:

– Идите, Саша. Все-таки помните, что я вам посоветовал.

– Что ж… – Она в нерешительности замялась на месте. – Забыть такое трудно… Но я все же не уеду.

– Тогда… – Он взглянул на медсестру, и та с готовностью заявила:

– Ну так я пойду, придержу ее там еще минутку. Но только уж не дольше.

Когда женщина удалилась, Эрдель, не сводя с Александры лихорадочного, чуть затуманенного взгляда, проговорил:

– Если решили остаться, оставайтесь. Но не берите в ближайшее время никаких картин на реставрацию и перепродажу. Слышите меня? Никаких!

Потрясенная, женщина не нашлась с ответом. Ведь то же самое, чуть ли не теми же словами, говорил ей вчера вечером Гаев! Внезапно ее осенило:

– У вас вчера был коллекционер из Риги? Вы знаете его, конечно, его все знают! Гаев!

– Неважно, кто у меня был! – срывающимся шепотом оборвал ее мужчина. – Выполняйте то, что я сказал!

– Вы о картинах с той проклятой выставки? – Теперь она решила не темнить. – Их было всего три. Икинса увезли в Питер перекупщики. Болдини и Тьеполо купил ваш друг Воронов. Они у меня. Сегодня утром мне привезла их Эрика.

– И вы… взяли?!

– Взяла, конечно, и уже начала работу. Ведь я этим живу! Оторвалась только, чтобы съездить к вам. Объясните, в чем дело? Они краденые? Поддельные? Одна или обе?

Секунду ей казалось, что Эрдель готовится сообщить нечто важное. В его взгляде метались такие молнии, что она не сомневалась – сейчас прозвучит и гром, и будут даны ответы на все вопросы. А что Эрдель знает ответы или хотя бы подозревает об истине, было очевидно. Но мужчина, поморщившись, выдохнул:

– Раз уже начали, то что ж… Теперь дела не поправишь! Я поздно узнал… Правда, может, вы нагрешили меньше нас троих, вас судьба помилует. А все же надо было бежать сразу, как я просил.

– Я не могла все бросить по одному вашему слову и бежать неизвестно отчего…

– И я не смог! – Голос Эрделя прозвучал неожиданно твердо, на миг набравшись прежней уверенной силы. – Да, Саша, труднее всего бежать от самого себя. От своих слабостей и страстей… Но я-то хоть знаю, за какие грехи расплачиваюсь, за что заплатил Воронов… А вы…

Не договорив, он сделал отстраняющий жест:

– Уходите!

И вовремя – дверь палаты приоткрылась, в щели мелькнуло покрасневшее от волнения лицо медсестры, устроившей свидание. Александра, поняв, что ждать больше невозможно, торопливо простилась и вышла. Она едва успела сделать несколько шагов и отвернуться к окну, наполовину скрывшись за выступом стены. За ее спиной в коридоре раздался торопливый стук каблуков, и с щелканьем закрылась дверь палаты. Медсестра подошла к Александре и заговорщицки сообщила:

– Еле-еле удержала ее. Сказала, процедуру проводят… Ну, пообщались хоть?

– Да, – нервно оглянувшись, ответила Александра. – Скажите, вчера вечером не вы дежурили?

– Я как раз заступила, а что?

– Кто к нему приходил? Ведь к нему приходили вечером?

– К отцу вашему? – Медсестра отчего-то пришла в замешательство. Пряча глаза, она вымученно призналась: – Да я же не стою на посту, как пришитая. Я по палатам проходила.

Все больше убеждаясь в правильности своей догадки, Александра настаивала:

– Вы не могли не увидеть! Это было поздно, уже после ухода его жены. Кто это был? Мужчина лет пятидесяти? Такой представительный, седой, похож на иностранца?

– Нет! – вырвалось у медсестры прежде, чем та успела сообразить, что проговорилась.

– Так вы его видели все-таки! – воскликнула Александра.

– Это была женщина!

Опешив в первый миг (уж очень крепко она успела убедить себя в том, что вечером к больному приходил именно Гаев), Александра быстро опомнилась:

– А что за женщина? Почему ее пропустили так поздно?

– У меня дела, – сквозь зубы бросила потерявшая терпение медсестра.

Она смотрела то на закрытую дверь палаты, где скрылась жена Эрделя, то на большие часы, висевшие напротив на стене. Как отделаться от визитерши, вцепившейся в нее, она явно не знала, зато предчувствовала, что дело может кончиться скандалом, если из палаты вдруг появится супруга больного. Во всяком случае, Александре думалось, что она легко угадывает ход ее мыслей.

– Просто опишите мне ту женщину, и я сразу уйду! – пообещала художница, так и не услышав более внятного ответа.

– Да чего ради… – буркнула медсестра.

– Я заплачу вам еще столько же, если хотите…

Внезапно переменившись в лице, медсестра пристально взглянула на нее и протяжно произнесла:

– Ой, что-то мне все это не нравится!

– Ничего хорошего, правда! – поддержала ее Александра. – Потому мне и нужно знать, кто к нему приходил.

– А мне потом – по шее?

– Я не скажу, от кого о ней узнала.

– А если суд? – шепотом спросила медсестра, опасливо косясь на дверь палаты. – А вдруг меня свидетелем потащат?! За тыщу-то рублей! Вот, заберите и не трогайте меня больше!

И медсестра в самом деле предприняла попытку всунуть в ладонь Александре скомканную бумажку, извлеченную из кармана широких белых брюк. Художница торопливо отдернула руку:

– Перестаньте, уберите! Ничего я от вас не прошу, никаких неприятностей не будет. Скажите только – что за женщина? Два слова!

Медсестра, спрятав деньги обратно в карман, направилась в сторону поста. Она шла размашистой, хозяйской походкой, и ее широкая спина выражала упрямую решимость настоять на своем и молчать, сколько будет угодно. Александра смотрела ей вслед с безнадежностью. «Ничего не скажет! То ли я слишком мало предложила, то ли та, другая, чем-то ее припугнула. Против Татьяны-то она легко согласилась “дружить”! Кто была та женщина? Эрдель не счел нужным сказать. Почему он молчит, почему?! Никогда между нами не было таких странных недомолвок. И мне не нравятся эти его рассуждения о грехах, о том, что, может, мне еще повезет! Когда это я полагалась на везение?!»

Медлить в коридоре не стоило. Медсестра демонстративно скрылась в ординаторской, сняв с себя всякую ответственность за охрану проблемной палаты. Час посещений несколько минут как закончился. В опустевшем коридоре появилась санитарка с ведром воды и шваброй. Она принялась мыть пол. Татьяна могла выйти из палаты в любой момент. Сколько Александра ни твердила себе, что ничего страшного такая встреча не сулит, тревога не исчезала. «Татьяна знает, по всей вероятности, очень мало, почти ничего. Сама напугана. Ее расспрашивать бесполезно. Эрдель отмалчивается. Смириться и слепо сыграть по его правилам? Странно, почти оскорбительно. Да и – судя по его словам – поздно… Бунтовать против абстрактной угрозы – бессмысленно!» Никогда еще художница не ощущала себя настолько обескураженной.

Миновав пустой пост, она спустилась по лестнице в гардероб, оделась и торопливо вышла на улицу.

К этому часу стемнело. Снег, было закончившийся, вновь пошел, но теперь сыпал редко, будто неохотно, сквозь сон. И вечерние улицы казались сонными, несмотря на людей – торопящихся домой, наполняющих метро, магазины, на поток машин, непрерывной огненной рекой льющийся по проспекту, которым шла задумавшаяся женщина. Москва часто казалась ей, коренной столичной жительнице, двойственным городом – сквозь понятный, рациональный, легко постижимый внешний слой сквозил второй, непредсказуемый, живущий в своем темпе и по своим законам. Так и сейчас: откуда в седьмом часу вечера, в предпраздничной горячке за неделю до Нового года, вдруг взялось в воздухе это медлительное умиротворение, созерцательность большого сонного кота, грезящего, глядя суженными янтарными глазами на пламя свечи, горящей в темной комнате? Как будто что-то невидимое само по себе жило и дышало на этих улицах, где снег мгновенно превращался в сырую слякоть, где от бесконечной череды светящихся окон и вывесок он не был белым – только алым, голубым, зеленым, желтым… Александра остановилась, прислушиваясь к своему внутреннему голосу, звучавшему вне связи с окружающим миром. Она забыла об Эрделе и его жене, о медсестре и вчерашней загадочной посетительнице больницы, которую никто не пожелал выдать.

«Почему я так нехорошо, неспокойно живу? – спросила себя Александра, глядя, как оранжевый в свете фонарей снег медленно порхает в оцепенелом безветрии. – Почему я не могу жить просто, как многие другие? Прошел день, и спасибо. Заработала немного денег… Попыталась нарисовать картину, перевести статью, что-то написать, меня ведь давно просят… Каталог к выставке составить… Получать от этого удовольствие, даже испытывать счастье – ведь я умела так жить прежде, совсем еще недавно, почему же сейчас все это кончилось? Я ничему не могу порадоваться от души, все какой-то червяк к сердцу присасывается… Вот, все эти люди, которые сейчас спешат мимо, – разве они настолько уж счастливее, спокойнее живут, богаче, веселее? А все же мне кажется именно так!»

Она вспомнила, как в детстве, в деревне, куда они с родителями ездили отдыхать и где снимали дом, за неимением дачи, старушка, мать хозяйки, долго разглядывала ее однажды, а потом загадочно произнесла: «Ты, девка, счастливая не будешь, ты вода каламутная!» Эти загадочные, наполовину непонятые слова напугали и озадачили десятилетнюю Сашу так, что она даже не решалась спросить кого-то из взрослых о значении слова «каламутная». После она узнала, что это значило всего-навсего «бурная», «буйная», то есть это можно было бы воспринять как комплимент своему живому, непокорному характеру. Но Саша уже тогда чутьем уловила звучавшее в голосе степенной старухи осуждение.

Женщина снова двинулась в путь, но теперь шла совсем уж не торопясь, удивляясь тому, что вдруг заспешила. Куда ей было торопиться? К кому спешить? Дома ждала лишь работа. Кошка бродила сама по себе.

Подруга явно жаждала уединения. Александра вдруг рассмеялась своим мыслям.

«Действительно, некуда торопиться, только изобретаешь поводы, чтобы скрыть от себя самой, что жизнь… не удалась? На чей-то взгляд – так. Даже почти на любой посторонний взгляд. Но для меня такая жизнь единственно возможна. Мне бы никто не поверил. Решили бы, что я не желаю вызывать жалость. Бывают старые девы, которые говорят гадости про мужчин и детей. Старые холостяки, утверждающие, что всему женскому полу место на панели или в колонии. Люди, маскирующие ненависть к обманувшей их жизни высказываниями из серии «зелен виноград». Вот и я отлично вписываюсь в эту категорию. Сорок лет. Два неудачных брака. Несколько профессий, в которых я примерно одинаково не преуспеваю – материально во всяком случае. Материально все вообще сложно. И детей нет и не будет. И вот я заявляю, что вполне счастлива и другой жизни себе не ищу. Кто мне поверит? Я сама в это едва верю…»

Уже в метро она спохватилась, что не взяла у Маргариты номер мобильного телефона. «Я ее привязала к мастерской, и придется ей сидеть в неведении, когда я вернусь!» Впрочем, беспокойство было неоправданным – задерживаться художница нигде не предполагала, все ее путешествие в больницу и обратно заняло бы примерно столько времени, на сколько она и отпросилась у Маргариты.

Затем Александра поймала себя на странности, когда вышла через две станции и отправилась к переходу на кольцевую линию. Она как-то вяло спросила себя, зачем делает такой маневр, ведь ближе и проще было бы проехать еще пару станций и затем уж пересесть на свою ветку. «А здесь две пересадки…»

В следующий миг, ступив на лестницу, Александра поняла, что едет на «Смоленскую». И это решение она приняла еще в палате, прощаясь с Эрделем, так и не сообщившим ей ни одной значимой детали. «Не в моих правилах оставлять вопросы без ответов, – говорила себе Александра, дивясь тому, как ловко обмануло ее подсознание, до последнего момента скрывавшее свою тактику. – А к тому же подобные вопросы. Опасные… Это как на авось протереть картину растворителем, не проверив толщину слоя лака, мазок, не попробовав состав, – вдруг да повезет и все само собой устроится лучшим образом? Опыт показывает, что на авось мне никогда не везет! А уж на этот раз рисковать подавно нельзя! Хотя Эрдель и темнил, речь идет о жизни и смерти, это я поняла!»

На «Смоленской», как всегда в часы пик, кипела толчея. Выбравшись наверх, переведя дух и остановившись в начале Арбата, Александра изучила клочок бумаги с адресом, продиктованным Татьяной. Переулок оказался ей знаком лишь по названию, она в нем не бывала, хотя поблизости проживали многие ее знакомые. Здесь же, по соседству, располагались магазины и салоны, с которыми Александре приходилось иметь дело. Здесь (при этом воспоминании у нее болезненно сжалось сердце) работал когда-то салон Альбины, ее единственной по-настоящему близкой подруги, умершей в марте этого года. Правда, салон закрылся уже давно, но художница не могла без волнения проходить этими переулками, где было так много пережито, совершено и еще больше оставлено – в том числе, неосуществленных благих намерений.

«Невозможно вот так взять и вломиться в дом, где лежит тяжелобольной человек. – Пройдя сотню метров и остановившись под навесом магазина, женщина повертела в пальцах клочок бумаги, не решаясь двинуться дальше. Нужный переулок был за углом. – Сперва позвонить бы… Но если наотрез запретят приходить? Если даже поговорить будет невозможно? Что ж, неужели мне вернуться ни с чем?»

Она понимала, что, скорее всего, исход телефонной беседы будет неутешительным. «Кто я для них? Незнакомка, не могущая назвать сколько-нибудь веского повода для встречи… Я сама остереглась бы пустить к близкому человеку, больному, непонятно кого! Но что делать? Если прямо пойду туда, они, может, и впустят меня, от неожиданности. Всего один бы вопрос задать!»

Каким будет вопрос, она в точности еще не знала, полагаясь, как всегда, на вдохновение, обычно выручавшее в пиковых ситуациях. Что представляет собой старинная знакомая Эрделя? Не испугает ли ее внезапный визит? От этого зависело все. Александра сунула записку в карман, адрес она уже затвердила наизусть. «Пойду!»

Дом, возле которого она остановилась, был двухподъездный, уродливый, серый. Застройка времен конструктивизма, заместившая либо снесенный старинный особняк, либо пустырь или садик между двумя зданиями девятнадцатого века. Александра мельком вспомнила о подруге, знавшей все и вся касательно сноса и застройки в московском центре. «Катя знала бы точно, что тут было раньше, назвала бы с лету. Но и она бы мне не помогла попасть к Тихоновой! И все-таки Катя многих знает. В том числе тех, кого не знаю я. Почему было не позвонить сперва ближайшим знакомым, не спросить совета? Может, меня бы сюда и рекомендовали…»

Художница трусила ужасно, хотя и не желала себе в этом признаться. На двери подъезда, где обнаружилась табличка с номером нужной квартиры, красовалась исцарапанная панель домофона с обожженными и стертыми кнопками. Александра без особой надежды нажала две нужные, затем «вызов»… Молчаливый домофон был мертв. Потянув на себя дверь, она легко открыла ее и ступила в темный и душный, остро пахнущий крысами и подвальными испарениями подъезд.

Ей было не привыкать к темным подъездам. Александра настолько обвыклась в своем выморочном дому, что ощущала себя неуютно в светлых, прибранных помещениях. В сумраке она видела неплохо. Кроме того, подъезд все-таки был слегка освещен, площадкой выше горела слабенькая лампочка.

Не понравилось ей и заставило остановиться другое. Александра услышала над собой голоса, причем мужские. Трусихой она себя не считала, но и рисковать напрасно тоже не желала. Дом, где обитала она сама, хотя и вовсе не был оснащен ни домофоном, ни иным средством защиты от вторжения незнакомцев, бродяги, наркоманы и прочие асоциальные элементы не посещали. Это всем казалось удивительным, но тому было простейшее объяснение. Марья Семеновна, негласно признанная и грозная староста подъезда, нещадно отражала любые попытки вторжения. Никто, независимо от звания, достатка и внешнего вида, не мог чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока бдительный цербер не учинит строгий допрос: к кому пришел гость, что делает на лестнице и почему бы ему, собственно, не подождать друга на улице? Гости Александры, впервые сталкивавшиеся со старухой, жаловались художнице на ее произвол и грубость. Те, кто уже имел счастье и случай познакомиться с Марьей Семеновной, уважали ее. В характере старухи было столько же стали, как и в ее жутковатой кащеевой улыбке.

Александра стояла, притаившись, и слушала разговор двух мужчин на площадке второго этажа. Видеть ее они не могли, а того, что открылась и вновь затворилась дверь подъезда, явно не заметили, так были поглощены беседой.

– Так что ты решил, ну? – настойчиво, даже агрессивно и явно уже не впервые спрашивал один. По голосу Александра безошибочно определила, что мужчина нетрезв.

Собеседник ответил не сразу. До художницы донеслось шарканье подошв по полу, затем скрип колесика неисправной зажигалки. Только потом прозвучал ленивый и негромкий голос. Александре пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова:

– Пока мать не согласна, ничего не будет. Что ты горячку порешь!

– Ты сам знаешь что! – яростно ответил импульсивный собеседник. – Как будто впервые слышишь? Мне деньги нужны были вчера!

– Это твои проблемы, не мои, – по-прежнему хладнокровно ответил второй.

– Не расплачусь – начнутся общие проблемы! Придется мне продавать свою долю квартиры, что ты тогда запоешь?!

– Урод! – Невозмутимый оппонент даже ругался без всякого озлобления. Ему как будто было лень проявлять эмоции. – Всегда был уродом…

– Поговори с ней сейчас же, убеди, что ждать нечего! – Теперь агрессивно настроенный собеседник сменил тон на плаксивый. Он уже не настаивал, а умолял: – Ты сможешь! Что тебе стоит?! Ей уже все равно!

– Я что, всю жизнь буду с тобой нянчиться? – неожиданно визгливо ответил ему оппонент. Он тоже перешел на повышенные тона. – За каким это бесом, хотелось бы знать?! Ты мне жизнь сломать решил, заодно уж со своей?!

– Гад… – с подвыванием произнес истеричный. – Гад проклятый, ты что же, бросишь меня подыхать из-за каких-то паршивых грошей…

Сообразив, что эти двое представляют куда больше опасности друг для друга, чем для нее, Александра стала подниматься по лестнице. Завидев ее, мужчины смолкли и повернулись к ней одновременно. Даже при тусклом освещении Александра заметила, что одеты оба вполне прилично и на бродяг или прочих маргиналов, которыми богаты арбатские окрестности, не похожи.

Мужчины молча посторонились, чтобы разминуться с ней на узенькой, в два шага шириной, площадке. Александра поднялась на площадку второго этажа, оглядела таблички на дверях. «Сюда!» Увидев нужный номер, она снова взглянула на мужчин. Они, не двигаясь, выжидающе смотрели на нее. Александра подняла руку, чтобы позвонить, но не успела этого сделать.

– Звонок не работает, – сказал один из наблюдателей.

– Да? – Александра в замешательстве опустила руку. Она собралась было постучать, но ее смущало пристальное внимание мужчин, буквально стерегущих глазами малейшее ее движение. Внезапно она догадалась: – Вы не из этой квартиры?

– Из этой, а что вам нужно?

– Я к Тихоновой Елене Вячеславовне.

Последовала пауза. Мужчины обменялись взглядами, значения которых Александра не поняла, хотя и следила за их лицами внимательно. Что в них промелькнуло? Испуг, недоверие, настороженность? В этих взглядах был страх, Александра не сомневалась. Но чем она могла напугать двоих взрослых мужчин?

– К ней можно? – спросила она, когда молчание стало ее особенно тяготить.

– Она болеет, – хрипло вымолвил тот, который заговорил с ней первым. Второй молчал. Судя по всему, именно он устроил истерику и все еще не пришел в себя.

– Знаю, потому и пришла.

– Зачем она вам? – Мужчина пожал плечами, и это движение вдруг показалось Александре искусственным, дурно сыгранным. – Она лежит с температурой, мы к ней только врача пускаем.

– Но я пришла от ее старого друга! – Художница постаралась вложить в свой голос всю доступную ей от природы силу убеждения. – Мне обязательно нужно ее увидеть!

– А кто вас послал?

Она хотела произнести «Эрдель», но с изумлением и ужасом услышала собственный голос, произносящий все так же напористо:

– Воронов!

Это был один из тех моментов, которых Александра очень боялась. Подсознание на какую-то секунду брало верх над рассудком, но эта секунда решала многое, и порой самым роковым образом. Она уже успела осознать, что предпочла переменить имя, чтобы в случае каких-то неприятностей не поставить под удар Эрделя. Воронову было уже все равно, а старыми друзьями Тихоновой были оба коллекционера. Но это не уменьшило шокирующего эффекта, который она сама испытала от своей внезапной лжи.

Мужчины тоже были, видимо, потрясены. Изумленное молчание свидетельствовало об этом выразительнее любых вопросов. Наконец тот, кто говорил с нею изначально, осторожно осведомился:

– Воронов? Так он же вроде вчера…

– Умер, – поторопилась подтвердить Александра. – Но он дал мне поручение сходить к Тихоновой… Не вчера, еще раньше…

Она врала на ходу, торопясь изобрести подробности запутанной истории с обменом картин, в которой эти двое ни за что не разобрались бы. Но это оказалось излишним. Мужчина, утвердительно кивнув, произнес:

– Идемте, попробуйте поговорить с мамой.

И поднявшись на площадку, отпер дверь в квартиру. Он вошел первым, не пропустив женщину вперед. Второй мужчина за ними не последовал. Переступая порог, Александра снова услышала внизу знакомое уже чирканье колесика дешевой зажигалки.

В прихожей оказалось так же темно, как в подъезде. Вдобавок, помещение было еще и неимоверно тесным. Каждый раз, попадая в дом конструктивистской постройки, Александра гадала, с какой еще диковинной планировкой встретится. Наиболее впечатляли квартиры без признаков ванных и кухонь, построенные в тот период, когда предполагалось, что трудящийся, вернувшись с работы, удовлетворит все свои нужды в общественных столовых, банях и прачечных. Проектировщик данной квартиры явно решил, что просторная прихожая – пережиток мещанства («Чай, не баре, енотовых шуб на оленьи рога не вешать!») и свел помещение к узенькой кишке, по которой приходилось двигаться гуськом.

Все двери располагались по одну сторону коридора, вторая стена была глухая. Дойдя до конца, мужчина приоткрыл застекленную дверь и, заглянув внутрь, обернулся к Александре:

– Она вроде спит. Зря побеспокоились. Позвонили бы сперва.

– Я и хотела, – смущенно, шепотом призналась Александра. – Но потом подумала, что раз уж все равно оказалась рядом, проще зайти…

– Ей лекарство принимать через полчаса. – Мужчина пристально посмотрел на гостью, словно ожидая, не скажет ли та чего еще.

Вопрос читался в его взгляде ясно, но был Александре совершенно непонятен. И снова она различила уже знакомое выражение глубоко спрятанного страха. Ей не мерещилось: так и было. Этот крепкий, коренастый мужчина, на голову выше художницы и раза в два тяжелее, – ее боялся!

– Посидите, подождите, я все равно буду ее будить, – неожиданно предложил хозяин в тот миг, когда Александра уже решила не настаивать на встрече.

Из открытой двери на нее пахнуло душком спальни тяжелобольного, спертым, приторно теплым, химически насыщенным – то ли спиртовым испарением лекарства, забытого открытым на столе, то ли травяного настоя, остатки которого женщина успела заметить в графине. В спальне было почти темно, только в дальнем углу, у наглухо зашторенного окна, горел тусклый ночничок, жиденький красноватый свет которого лишь усугублял сумрак. На постели виднелась отвернувшаяся к стене фигура, укрытая чуть не до ушей. Едва вдохнув отравленный болезнью воздух, Александра пожалела о своей настойчивости.

– Идемте, чаю попьем! – Хозяин сделался вдруг очень приветливым. – Что вы стесняетесь? Она обрадуется, что знакомая пришла. Вы же знакомы с мамой?

Александра отлично заметила ловушку, расставленную в этом вопросе, и ответила вполне хладнокровно, следуя за хозяином в обратный путь по узкому коридору:

– Лично мы не знакомы, но слышала я о вашей маме много.

– От Воронова?

– В том числе от него…

Войдя вслед за хозяином на кухню, располагавшуюся непосредственно рядом с входной дверью, Александра лихорадочно припоминала все подробности о Воронове, которые ей могли бы сейчас пригодиться для того, чтобы создать иллюзию знакомства с этим «великим человеком». Именно так, без тени насмешки, как-то назвал покойного один общий знакомый, причем от души его ненавидевший.

Но придумывать ничего не пришлось. Мужчина предпочел сменить тему.

– Я не представился, меня Валерием зовут. – Войдя в кухню, он обернулся и протянул гостье руку: – Будем знакомы!

Назвавшись в ответ, женщина с удивлением оглядела помещение странной, пятиугольной формы. Пятый угол, вопреки всем правилам архитектуры, не выдавался наружу, образуя остроугольный эркер, а напротив, вдавался в глубь помещения, да еще и не с внешней стороны, а со стороны подъезда. Это производило странное, даже тревожащее впечатление – казалось, некий великан ударил по стене огромным топором, пытаясь прорубить ее, но остановился, не окончив дела. Валерий сразу понял ее удивление и привычно пояснил:

– Что делать, планировка уж такая. И не переменишь ничего. Мы уж сколько обращались, хотели даже объединить эту кухню с соседней комнатой, а эти углы убрать в стенные шкафы – вот бы хорошо было! Но нам отказали. Тут тронь одну стену, все посыплется. Да мать-то этим и не занималась в общем… Ей такие мелочи всегда были безразличны!

Усадив гостью за стол, Валерий включил чайник, выставил угощение – начатую коробку шоколадных конфет, вазочку с сухарями. Александра, привыкшая за много лет фиксировать мельчайшие приметы обстановки, машинально отмечала взглядом каждую деталь на этой необычной кухне. Плитка на стенах серая, некогда бывшая белой, еще тридцатых годов, появившаяся здесь вместе с самими стенами. Но фриз, под самым потолком, довольно высоким – новый, из португальских бело-голубых расписных плиточек-кабанчиков, похожих на одинаковые шоколадные плитки в пестрых обертках. Двухконфорочная газовая плитка – другая и не уместилась бы в остром углу, – напомнила женщине недавнее посещение подмосковного дачного поселка, где ей довелось встретить такой же раритет коммунального хозяйства выпуска аж семидесятых годов. Другой острый угол был занят расшатанным журнальным столиком, по счастливому совпадению – также треугольным, почти идеально вписывавшимся в странную планировку помещения. На столике громоздились чашки, блюдца, тарелки с засохшими остатками еды. Вдоль противоположной, прямой стены в ряд выстроились дорогой красный холодильник с вынесенной на верхнюю дверцу панелью управления, стол, несколько табуреток. Раковины не было. Впрочем, Александра, уже знакомая с причудливыми планировками таких домов, ничему не удивилась. Разве что тому, что хозяева, прожившие тут не один десяток лет, так и не нашли способа сделать свою жизнь удобнее и проще.

«Сыновья равнодушны – еще понятно, мужа у Тихоновой, быть может, нет, – думала Александра, примостившись на табуретке у стола, поджав ноги, чтобы не мешать Валерию передвигаться по узкой кухне. – Но сама-то она как смирилась с тем, что таскать грязную посуду приходится в ванную комнату? Это же попросту негигиенично, не говоря уж о том, что тяжело…»

Валерий наконец с грехом пополам накрыл на стол. Гостье досталась последняя чистая чашка, хоть и треснувшая, а себе он выбрал кружку из грязной посуды, составленной на столике. Чувствуя на себе внимательный взгляд Александры, он почти виновато пояснил:

– Это не кухня, а горе, видите сами. Если б ванная была за стеной, мы бы пробили перегородку и провели сюда воду. Пусть бы тут стола не было или холодильника. Но ванная в другом конце коридора, за маминой комнатой.

– Удивительная квартира! – искренне ответила Александра, глядя, как Валерий наливает ей чай – зеленый, свежезаваренный и неожиданно очень душистый. Только сейчас, сидя в размаривающем тепле старого дома, спрятанного в узком арбатском переулке, где само время, казалось, дремало, подобно свернувшемуся в клубок старому коту, женщина ощутила, как продрогла и вымоталась.

Она украдкой рассматривала хозяина, усевшегося по другую сторону стола и выбиравшего себе конфету в коробке. Сперва, в тусклом освещении подъезда, он показался ей старше. Теперь она видела, что ему никак не больше сорока. Высокий, коренастый, крепко сложенный, мужчина уже начинал полнеть. В его русых волосах была сильно заметна седина. Короткая щетина на округлых щеках вряд ли являлась артистической бородкой, которую Александра часто наблюдала на лицах своих знакомых. Мужчина просто не успевал бриться или пренебрегал этой процедурой. Глаза, покрасневшие, усталые, смотрели отчего-то виновато. И по-прежнему Александра видела в них глубоко спрятанный вопрос.

Однако он его не задавал, а вместо этого согласно кивнул в ответ на ее реплику:

– Удивительная! Все только и удивляются, как мы тут шикарно живем! – Валерий тоже разглядывал гостью, то глядя прямо на нее, то отводя глаза, будто испугавшись. – Сколько раз мы просили маму поменяться, переехать, но она уперлась – останемся тут и точка! А был вариант в этом же районе, в хорошем брежневском доме, с человеческой планировкой. Да что там, с ней не договоришься.

– Что говорит врач? – решилась спросить Александра, сделав маленький глоток чая, оказавшегося слишком горячим, и тут же поставив чашку обратно на блюдце.

– Что он понимает! – с досадой ответил мужчина. – Мы не спим с братом уже неделю. Мать задыхается, почти не говорит, выглядит ужасно. В больницу не едет, а отправить ее насильно мы права не имеем, она подписала отказ!

– Это что-то… инфекционное? – осторожно поинтересовалась женщина.

– Если бы! – воскликнул Валерий. – Тогда бы у нас были основания увезти ее принудительно. Но, по всей видимости, это просто осложнение после простуды, которую мама перенесла недели три назад. Она тогда все бегала, в постель не ложилась. Выздоровела, внешне. И вдруг, чуть больше недели назад, сломалась. Вечером вышла из своей комнаты, лицо красное, глаза опухшие. Говорить не может, шепчет.

Он в отчаянии махнул рукой, словно отгоняя возможные слова сочувствия, которые готовы были сорваться с губ Александры.

– И все полетело так быстро, на всех парах, и за сутки ее уже стало не узнать! Никакой больницы, ничего не желает, мы ее лечим, колем ей антибиотики, витамины, приглашали уже двух профессоров и гомеопата. Толку нет.

– Но ей не хуже?

– Куда же еще хуже!

На глазах мужчины показались слезы, и Александра испугалась. Она не могла видеть, как плачут представители сильного пола, и даже никогда не пыталась понять, почему на нее это производит такое уничтожающее впечатление.

– Каждые сутки – ад, каждую минуту ждем самого страшного… – Валерий жаловался, словно позабыв о том, что перед ним сидит незнакомый человек. – А тут еще Петька…

Он осекся и, вдруг опомнившись, посмотрел на Александру:

– А что велел передать ей Воронов?

– Кое-что… на словах… – смешавшись, ответила женщина.

– Вы смотрите, если что-то неприятное, так лучше не надо! И о его смерти – тоже ни-ни! Ей только этого сейчас не хватает!

– Не беспокойтесь… Я не буду ничего такого ей говорить… Я всего пару слов!

Видя искреннее горе сидевшего рядом с ней человека, Александра все острее ощущала мерзость своей лжи. Но как было сказать правду в этой ситуации? Как признаться, что она пришла исключительно из личных соображений, поделиться опасениями, которых даже не может сформулировать толком? Попросить помощи и совета у женщины, измученной недельной болезнью, может быть, близкой к агонии?

– А Эрделя вы знаете?

Ей показалось, что знакомое имя прозвучало у нее в спутанных мыслях, а не наяву. Испуганно дернувшись, она в упор посмотрела на мужчину. Тот повторил:

– Эрделя? Евгения Игоревича?

– Знала… Знаю… – поправилась она тут же, поймав себя на том, что упомянула о старом знакомом в прошедшем времени.

– Он жив еще?

Повисла пауза. Мужчина смотрел исподлобья, как бык на бойне, ожидающий удара. Александра опустила глаза, чтобы он не прочитал в них страха. Она не понимала, отчего ее вдруг затопил прилив опустошающего ужаса, такой силы, что женщина внезапно лишилась дара речи. Как будто что-то невидимо появилось на этой странной кухне и встало рядом, подслушивая их разговор. Больше всего ее ужаснуло то, что и Валерий задал вопрос еле слышно, будто боясь, что их подслушивают. Наваждение продолжалось краткий миг, короче секунды. Потом все стало по-прежнему.

– Жив, – ответила Александра, глубоко вздохнув, ощущая мучительный, колющий жар в затылке. – Вы знаете, что он в больнице со вчерашнего дня?

Валерий молча кивнул.

– Евгений Игоревич сам вам позвонил? Ему вчера было так плохо, что он не смог поговорить со мной…

– Нас известили, – скупо бросил мужчина.

Он взглянул на часы, висевшие над столом, – прекрасные флотские часы, в круглом корпусе из полированного красного дерева, с медным циферблатом и увеличительным стеклом. Александра давно уже отметила их взглядом, дивясь про себя, что такая ценная вещь начала прошлого века, в отличной сохранности и рабочем состоянии, содержится как бы между прочим, на тесной кухоньке. Здесь тоже виделось нечто безалаберное, равнодушное.

– Пора давать лекарство, – со вздохом сказал Валерий, поднимаясь из-за стола. – Войдем вместе. Помните – ни слова про смерть Воронова! А про Эрделя скажите, что ему лучше.

– Это даже не будет неправдой, – произнесла женщина, также поднимаясь. – Он совсем неплохо выглядел.

– Кого вы хотите обмануть? – Валерий стоял почти вплотную к ней, она видела даже кровавые прожилки на белках глаз, следы бессонницы. – Воронов умер, и если кто-то из двоих оставшихся выживет, это вряд ли будет наша мать!

– Почему вы так говорите?! – в ужасе воскликнула Александра.

– Потому что эти проклятые старые олухи натворили беды!

Внезапно замолчав, Валерий смотрел на нее невидящим, остановившимся взглядом. У художницы вдруг возникло чувство, что он разговаривает вовсе не с ней, а с тем самым невидимым и неслышным существом, присутствие которого она ощутила на какой-то краткий миг. Это был страх, даже не материализовавшийся в некий объект и оттого еще более пугающий. В призраков Александра не верила, если при ней рассказывали подобные истории, выслушивала их с чувством неловкости – как можно опуститься до таких глупостей! Но если бы ее спросили, точно ли она убеждена в том, что на этот раз с ней просто сыграло шутку воображение, Александра не нашлась бы с ответом.

– О чем вы? – осторожно спросила женщина. – Что они сделали? Почему они все заболели?

– Это старая история. – Валерий вдруг очнулся и преувеличенно торопливо направился к двери. – Уже неважно.

Александра тем не менее была слегка обнадежена тем, что он невольно заговорил на «запретную» тему. «Быть может, мне удастся вывести его на откровенный разговор! – думала она, следуя за хозяином по узкому темному коридору, в конце которого слабо светилась застекленная дверь. – Ему явно хочется с кем-то поделиться, и почему бы мне не стать этим благодарным слушателем?»

Валерий приотворил дверь и, заглянув, обернулся:

– Уже не спит. Подождите.

Стоя в тени, Александра из-за дверного косяка наблюдала, как мужчина подошел к постели. Одеяло, которым была укрыта больная, едва шевельнулось, когда сын склонился над матерью:

– Ну как? Давай лекарство принимать.

Та ответила что-то очень тихо, так что Александра не расслышала.

– Все равно принимать надо! – настойчиво повторил сын. – Ничего, что пока не помогает, нужно время… А еще бы лучше, мам, в больницу!

Ответа на этот раз не последовало. Александра следила за тем, как Валерий, стоя у стола, набрал в горсть несколько таблеток из разных пузырьков и блистеров, сверился с бумажкой, на которой, по всей вероятности, был записан порядок их приема, налил воды из стоявшего на старинном буфете графина. Со сдвинутыми бровями, суровый и сосредоточенный, он был олицетворением заботы. Александре, украдкой разглядывавшей его, вдруг показалось красивым это, в общем, заурядное лицо. «Вот то, о чем мне все время говорит мама… Семьи у меня нет, детей никогда не будет. Она все твердит, что мне в старости некому будет стакан воды подать… Ну и что, отвечаю, разве я сама не дотянусь? Это все пока шутки… Но может настать такой день, что и не дотянусь… И не будет у меня рядом сына. Но второй-то? Даже не показывается. Неужели все еще в подъезде торчит?»

Преодолев слабое сопротивление, которое пыталась оказать строптивая больная, Валерий все же настоял на своем, и таблетки были приняты. Ставя на стол опустевший стакан, мужчина нарочито небрежно произнес, явно стараясь как можно меньше взбудоражить мать:

– К тебе тут человек пришел на минутку.

– Кто? От кого? – На этот раз Александра расслышала голос лежавшей в постели женщины. Он был слабым, ломким, как хруст растираемого между ладонями сухого листа.

– От Эрделя.

Художница вздрогнула. На миг ей показалось, что Валерий обладает способностью читать мысли: ведь он назвал имя, которое она надеялась утаить, спрятав его за именем Воронова! Впрочем, загадка тут же объяснилась. Поправив две подушки, подсунутые под спину больной, Валерий вышел в коридор и шепнул:

– Идите, но недолго. Я сказал, что вы от Эрделя, потому что от Воронова она бы никого не приняла.

Все меньше понимая, как следует себя вести, что говорить, художница вошла в душную полутемную комнату. Подойдя к постели, она негромко представилась:

– Здравствуйте, я – Александра Корзухина. Я пришла… от вашего друга, от Евгения Игоревича. Может, он когда-нибудь упоминал обо мне… Мы давно с ним знакомы…

Женщина полулежала в постели, опираясь на заботливо подсунутые сыном подушки, и молча смотрела на нее запавшими, измученными глазами. Свет красного ночника был таким слабым, что эти темные глаза казались черными, и оттого различить их выражение было невозможно. Худое лицо с высоким лбом, рассеченным между бровями глубокой морщиной, круглый волевой подбородок, скульптурно вылепленные, удивительно красивой формы уши – все это Александра молниеносно отмечала взглядом, одновременно представляя эту женщину молодой, здоровой, полной сил. «Она была очень красива когда-то… Она и сейчас эффектна… Несмотря на свалявшиеся волосы, круги под глазами, отекшие веки… Почему она так смотрит на меня? Почему молчит?»

– Я хотела задать вам вопрос… – понизив голос, в надежде, что Валерий, стоя в коридоре, не услышит ее, продолжала Александра. – Важный вопрос… Поэтому я посмела вас побеспокоить…

Снова ее слуха коснулся слабый сухой шелест растираемого листа:

– Уходите…

Губы женщины, лежавшей в кровати, почти не пошевелились. Александра, не веря ушам, переспросила:

– Что?

– Уходите.

– Почему? – глупо спросила художница.

– Если вы сюда пришли, значит, он уже мертв. Я не могу с вами сейчас говорить.

И Тихонова отвернула голову к стене, показывая, что не скажет больше ни слова.

Глава 8

Александра шла к двери, как во сне, а выйдя из спальни, чуть не столкнулась с Валерием, которого не заметила в шаге от себя. Мужчина с тревогой вполголоса спросил:

– Все?

– Все… Я пойду…

Женщина ощущала странное безразличие ко всему происходящему, внезапно пришедшее на смену волнению, надеждам, страхам. «Может быть, – мелькнуло у нее вдруг в голове, – именно в этом состоянии говорил Эрдель, когда твердил, что от судьбы не уйдешь, осталось только ждать…» Она направилась в сторону входной двери, и остановил ее только голос Валерия:

– Вы не можете так уйти!

Оцепенение не покидало ее. Александра остановилась, даже не осмыслив как следует услышанного, просто по инерции, потому что ее окликнули. Обернувшись, она вяло спросила:

– Не могу?

Вопрос показался ей бессмысленным уже в тот миг, когда шевельнулись губы, чтобы его озвучить. Но Валерий, очень взволнованный, подошел и взял ее за руку:

– Не уходите, мне нужно кое-что вам сказать. Я к матери и обратно. Идите в кухню. Нет, лучше сюда!

Она не сопротивлялась, когда мужчина буквально втолкнул ее в дверь, следующую от кухни, со словами:

– Ждите тут!

И исчез, закрыв за собой дверь. Оставшись в темноте (свет хозяин не позаботился включить), Александра глубоко вздохнула, впервые с того момента, как вышла из комнаты Тихоновой. Как будто грудь перестала сдавливать невидимая, но сильная и жестокая рука. Этому способствовало и то, что ей удалось наконец сделать глоток чистого холодного воздуха. Здесь была открыта форточка, и по всей вероятности, давно. Комната совершенно выстыла, но после прелой духоты спальни это было даже приятно.

Ожидая возвращения хозяина, женщина невольно отмечала странную тишину, наполнявшую этот молчаливый, будто вымерший серый дом, втиснутый между двух старинных особняков, уродующий своим нелепым угрюмым фасадом весь переулок. Давно наступил вечер, в такую пору в жилых домах слышится музыка, подвывание пылесоса, собачий лай, детские крики, топот ног… А здесь не было слышно ничего. Редко-редко из переулка, заметаемого снегом, доносился шелест шин проезжавшей мимо машины. Но даже и этот звук был словно прикрыт пуховой подушкой. А может, его смягчал снег – Александра наблюдала кружение хлопьев возле фонаря, висевшего прямо за окном, на уровне второго этажа.

Свет она, последовав примеру Валерия, также включать не стала. Ее глаза уже привыкли к освещению, проникавшему через окно с улицы. Она отчетливо различала все детали обстановки этой узкой, вытянутой в длину комнаты. Вдоль обеих длинных стен высились книжные стеллажи. Под окном стоял большой письменный стол, заваленный книгами и бумагами. В тишине все явственнее становилось резкое тиканье часов. Александра поискала их взглядом и нашла в углу. Огромные, похожие на узкий высокий шкаф, напольные часы упрямо отщелкивали время, словно выиграв у него пари, с удовлетворением отбивали на лбу проигравшего противника издевательскую дробь. Заинтригованная, она подошла и провела пальцами по резьбе, покрывавшей футляр. «Свежий лак, недавно реставрировали. Какая богатая выделка! И боковые стенки тоже в резьбе. По фасону футляра вроде бидермайер, но по “богатству” – скорее уж эклектика, не удивлюсь, если русская!»

Она решилась уже было включить свет, чтобы рассмотреть заинтересовавшие ее часы – как всегда, стоило отвлечься на любимый «предмет», как все дурное забывалось, – но вдруг, опередив ее намерения, под потолком вспыхнул белый стеклянный колпак лампы. Александра сощурилась и увидела на пороге Валерия.

Мужчина прикрыл за собой дверь очень осторожно, стараясь не производить шума, громким шепотом осведомился:

– Я недолго?

Александра неопределенно качнула головой.

– Она уснула только что, – вполголоса продолжал Валерий. – Пришлось дать снотворное, врач разрешил иногда. У нее сейчас сердце находится под большой нагрузкой.

– Мне так жаль, что я ее расстроила, – тоже шепотом ответила Александра. – Я не ожидала, что она в таком ключе воспримет мое появление… Ваша мама почему-то решила…

– Что Эрдель умер, – подхватил Валерий. – Да вы присядьте, в ногах правды нет. Разговор будет у нас… не знаю, правда, долгий ли. Может, вы сразу убежите…

Он придвинул женщине полукресло, обитое потрепанной велюровой тканью цвета граната. Александра присела, он же опустился на край широкой кушетки, застланной лоскутным ватным одеялом. Комната служила одновременно и спальней, и рабочим кабинетом.

– Мама не зря так подумала, оказывается, – глядя в пол, будто нехотя сообщил Валерий. – А я вот зря представил вас, будто вы от Эрделя. Просто с Вороновым мама была на ножах последние дни… А насчет Евгения Игоревича ужасно беспокоилась, даже когда он еще был здоров… Ну а уж вчера вечером, когда узнала, что он попал в больницу…

– Кто ее известил об этом? – перебила Александра.

– Одна знакомая.

«Женщина! К Эрделю в больницу вчера вечером тоже приходила женщина!»

– Кто конкретно, хотелось бы узнать? – спросила художница, стараясь не выдать волнения. – Мы с ней знакомы, я думаю.

– Да все вы, коллекционеры, знакомы друг с другом! – В голосе мужчины прозвучала, как ей показалось, горечь. – Но мама не сказала мне, кто приходил. Я как раз ушел в аптеку, дома остался Петя, вы его видели на лестнице. Он и впустил ту женщину. Говорит, что не знает ее… Да он правда мало кого знает, редко тут жил. С восемнадцати лет мотался черт знает где и с кем! В нашей жизни не участвовал!

– А почему ваша мама делает такую тайну из того, кто ее навещал? – с тревогой осведомилась Александра. – Это странно!

– Не знаю, – вздохнул Валерий. – Но даже говорить об этом не захотела. Только проронила, что приходила знакомая с очень плохими вестями от Эрделя, сказала, что тот попал в больницу. Хотел бы я узнать, что это за добрая душа потрудилась! Ведь все знают, как мать больна, ее нельзя тревожить…

Мужчина сидел, повесив голову, рассматривая сцепленные в замок руки. Говорил он как будто, обращаясь к своим пальцам:

– Мать еще до того, как во второй раз расхворалась, сильно изменилась. Стала сама не своя. Воронов к ней несколько раз приезжал, и это только при мне. Я же не все время дома сижу, иногда уезжаю. Три раза в неделю читаю лекции по истории искусства в гуманитарном университете… Петька, тот вообще только в последние дни тут появился. Где его раньше мотало, понятия не имею. Так что Воронов мог бывать тут еще чаще, чем я думаю…

– Чем был опасен Воронов? – прямо спросила Александра, почувствовав, что самое время задавать вопросы, на которые в других обстоятельствах мужчина может и не ответить. – Что он сделал такого, отчего сам заболел, заболели ваша мама и Эрдель? Это он виноват? Он их заразил?

– Заразил? – недоуменно переспросил Валерий. – Чем, простите, он мог их заразить?

– Но они же все заболели практически одновременно… – растерялась Александра. – Я не понимаю чего-то?

– Заболеть-то они заболели, да вовсе не потому, что заразились чем-то, – проворчал мужчина, пожимая плечами. – То же самое произошло много лет назад с Галиной, старшей сестрой мамы, и с ее подругой, которая жила тут рядом, через два дома. Тогда тоже все шептались, что девушки заразились какой-то чуть ли не легочной чумой. Всю квартиру нам залили дезраствором, и Софьину тоже… А в медзаключении написали потом, что тетя умерла от банальной пневмонии. И ее подруге Софье то же самое написали. Две здоровые молодые женщины, никогда ничем не болевшие, якобы умерли от не леченной, запущенной пневмонии! Я полагаю, это просто отговорка. Правды не сказали.

Александра изумленно слушала, не решаясь больше переспрашивать и возражать. Ей казалось, что мужчина сам себе противоречит, но его волнение свидетельствовало об искренней убежденности в своих словах.

– И потом, разве тетя проворонила бы такую опасную болезнь, она же сама была медик по образованию! – Валерий как будто спорил, но обращался при этом по-прежнему к своим рукам, а не к притихшей слушательнице. – Да не просто медик, а пульманолог! Только что интернатуру закончила, институт с красным дипломом. Она бы вовремя легла в больницу и подруге не дала бы пропасть! Нет, пневмония тут совершенно ни при чем. И зря нам квартиры хлоркой поливали, и перед соседями, мама рассказывала, еще сколько лет приходилось оправдываться. Люди ведь темные, их напугать легко. Кто-то сдуру ляпнул «чума», так все от нас и шарахались долго еще, как от чумы.

– Простите, но так просто две молодые, здоровые женщины подряд не умирают, – робко проговорила Александра, воспользовавшись паузой. – Чем-то они заразились…

– Говорю вам, нет! – раздраженно ответил Валерий. – Они отравились, вот что!

– Что вы имеете в виду?! Чем отравились?!

Мужчина вдруг с силой растер лицо ладонями, будто пытаясь очнуться от приступа дурноты. Он впервые взглянул прямо на сидевшую рядом Александру, и она прочитала в его глазах отчаяние.

– Я ничего толком об этом не знаю! Мама когда-то, давно, обронила раз, что причину смерти указали неверную, что обе подруги отравились по неосторожности. Ей самой тогда было семнадцать лет, она многое видела, знала… Но всегда избегала этой темы. И еще раз у нее вырвалось, когда она слегла окончательно. На днях… Я уговаривал ее принять лекарство, она – ни в какую… И вдруг сказала: «Ничем это мне не поможет, я не больна, а отравилась, как отравилась когда-то бедная Галя… И как Софья!»

Александра не могла вымолвить ни слова. Не дождавшись ответной реакции, Валерий с тяжелым вздохом закончил:

– А потом мать добавила: «Мы все трое пропали, это Степан виноват!»

– Воронов? – выговорила наконец женщина. – Но каким образом?! Как?! А главное, почему врачи ничего не знают об отравлении?! Ведь их всех не от того лечат!

– Мать не желает говорить. Сказала – это ни к чему. Судьба есть судьба. От нее не уйдешь.

– Может быть, она бредила? – осторожно предположила Александра.

Ответом ей был выразительный взгляд. Мужчина поднялся с кушетки и, подойдя к окну, закрыл форточку.

– Моя мать не из той породы людей, которые говорят что-то зря, – сказал он, стоя спиной к гостье. – И голова у нее, несмотря на температуру и лихорадку, пока ясная. Она сказала правду… Но только не всю.

– Вы понимаете, что в таком случае ее нужно обязательно расспросить? – Художница тоже поднялась с места. – Это ни на что не похоже! Тогда умерли две молодые женщины и никто не смог им помочь, сейчас уже одна жертва есть, и две жизни в опасности!

– Она ни о чем рассказывать не желает. Точно так же, как не желает ехать в больницу.

– Это настоящее безумие! – воскликнула женщина. – А почему она, увидев меня, решила, что Эрдель умер?! Хотя бы это не осталось для вас тайной?!

Валерий обернулся:

– Это она мне как раз только что сказала. Оказывается, у нее с ним был взаимный уговор. Когда они поняли, что заразились, то договорились: если Эрдель умрет, к матери придете вы.

– Именно я?!

– Он ей сказал – вы. Назвал ваше имя.

– Но я ничего не знаю об этом! Впервые слышу! Я виделась с ним пару часов назад, и он ничего мне не сказал!

– Значит, вам кто-то должен был после передать это поручение. Может быть, его жена. Может, кто-то, о ком вы ничего не знаете.

– Но ЗАЧЕМ я должна была прийти сюда?!

– Этого я опять-таки не знаю. В этой среде вечно какие-то тайны… Калитка открыта, но нет, нужно лезть через забор! – Валерий задернул штору и отошел от окна, приблизившись почти вплотную к женщине. – Да вам ведь это отлично известно!

– Полагаю, что и вам небезызвестно? – заметила Александра. – Вы ведь историк искусства, как я поняла?

– Теоретик. Это совсем иное. Они-то практики, все эти собиратели редкостей. Осквернители могил и копатели помоек. Первооткрыватели старых шкафов со скелетами. Сумасшедшие фанатики. Хотя моя мать никогда антиквариат не собирала, это все ей по наследству досталось, из третьих, четвертых рук. Мама биолог.

Александра вздрогнула: напольные часы, прямо у нее за спиной, начали отбивать время. Размеренные удары, сопровождаемые сиплым шипением пенящегося шампанского, катились, как тяжелые бильярдные шары, один за другим падая в лузы тишины. Обернувшись, она взглянула на циферблат.

– Уже семь! А меня-то ждут!

Вспомнив о Маргарите, прикованной к мастерской данным словом, она почувствовала себя неловко. «И позвонить нельзя!» Порывшись в карманах, Александра достала клочок бумаги и торопливо написала на нем свой номер телефона:

– Вот, если что-то странное еще будет происходить, немедленно мне звоните! Согласитесь, это как-то удивительно, узнавать стороной о себе такие загадочные вещи!

– Хорошо. – Он взял бумажку и положил ее на письменный стол. – А я вас немного провожу. Собирался выйти, нужно кое-что купить. Пока мать спит… А Петька обещал весь вечер дома пробыть, но вот, его опять нет…

Пришлось ждать, пока хозяин оденется. Он долго искал кепку, наматывал длинный шарф, рылся в карманах короткого пальто. Движения у него были заторможенные, от застарелой бессонницы.

Когда они вышли наконец на улицу, мужчина с наслаждением вдохнул сырой холодный воздух и закашлялся. Александра с тревогой покосилась на него, и он, поняв причину ее беспокойства, пояснил:

– Нет, я не заразился. Это вообще не заразно.

– Вы убеждены в этом?

– Вполне.

Александра остановилась прямо под фонарем. Лицо мужчины было хорошо освещено, и она пристально в него всмотрелась. Он выглядел больным, но возможно, был только вымотанным.

– Если вы не будете хоть изредка отдыхать, тоже заболеете, пусть и чем-то другим, – сказала она, сама себе дивясь: какое ей было дело до здоровья малознакомого человека?

К счастью, ее совет не показался Валерию неуместным. Ему, видимо, было даже приятно услышать, что кто-то о нем заботится. Мужчина кивнул.

– Да я рад бы выспаться разок, но… Брат только обещает подежурить, а как нужен, так его и нет. – Валерий слабо улыбнулся. – Ну, вот мой магазин, на углу. А вам, если к метро, как раз в другую сторону. Или вы на машине?

– У меня нет машины. – Александра тоже улыбнулась, тепло, дружески, и первая протянула руку: – Ну, звоните… У меня теперь есть ваш домашний телефон, так что какая-то связь будет. Я очень, очень переживаю!

Она не уточнила, за кого и за что именно переживает: за больную или за свою, оставшуюся неясной роль в услышанной истории, но собеседник не требовал уточнений. Они простились, как хорошие знакомые, и уходя прочь по заметенному переулку, Александра спиной ощущала взгляд мужчины. Она не обернулась, чтобы проверить, смотрит ли он на нее, но была уверена – он все еще стоит у аптеки на углу.

И только уже втиснувшись в вагон метро, еще более переполненный, она вдруг задала себе вопрос, который упорно не отпускал ее полдня, а потом как-то сам собой забылся, отошел на второй план.

«Да ведь Эрдель сам оставил мне записку с приказом бежать из Москвы! Нашел в себе силы написать, пытался меня предостеречь! Каким же образом, уехав, я могла выступить в роли гонца, если бы с ним что-то случилось?! Одно противоречит другому. Если умолял бежать, то нарушил слово, данное старой подруге, и причем данное, как минимум, неделю назад. Когда она заболела, а он и сам уже почувствовал недомогание. Что случилось? Он узнал о какой-то грозящей мне опасности? Но Валерий уверяет, что эти трое не больны, а отравились, а чем я могу отравиться, при каких обстоятельствах? В чем еще может заключаться угроза? Не понимаю!»

Домой она добралась, когда часики с оторванным ремешком, болтавшиеся в кармане куртки, показывали десять минут девятого. Александре пришлось еще забежать в магазин, купить хлеба и колбасы. Она чувствовала голод, обед с Маргаритой был безнадежно испорчен, приправа из жалоб и оскорблений не пошла стряпне впрок.

Возле подъезда художница заметила свою кошку. Цирцея тощей черной тенью скользила вдоль стены, всем своим видом показывая, что хочет остаться не узнанной. Но Александра догнала строптивицу и подхватила ее на руки, с укоризной приговаривая:

– Это что за номера, тебя сутки нету дома! Идем, угощу кое-чем. Колбаска, а?

Но еще прежде чем соблазнительно пахнущий пакет был поднесен к носу кошки, зверек пружинисто выгнулся у нее на руках и соскочил на снег. Александра нагнулась:

– В чем дело? Идем домой, нагулялась!

Цирцея пристально смотрела на нее огромными зеленоватыми глазами, казавшимися еще глубже от света фонаря, висевшего на проводах, натянутых поперек переулка. Внезапно приподнявшись на задние лапки, кошка несколько раз нежно ткнулась мордочкой в подбородок хозяйки, чем очень ее умилила. Цирцея как будто просила прощения за свою несговорчивость. Однако, выказав миролюбивый настрой, кошка ни с того ни с сего, вдруг присела и воровски скользнула под запертые железные ворота, ведущие в соседний двор. Женщина выпрямилась, изумленно провожая животное взглядом.

«Не завела бы она себе кавалера, проклятая бродяжка!» – ругалась про себя Александра, открывая дверь подъезда и привычно взбираясь по темной лестнице. Каждую ступеньку она помнила наизусть, свет был ей попросту не нужен, как и прочим уцелевшим обитателям выморочного дома. «Опять возиться с котятами, раздавать их насильно, умолять знакомых избавить меня от обузы! Кому нужны беспородные! Оставить у себя не могу, мастерскую изгадят, все испачкают, изорвут. Цици-то, к счастью, чистоплотна…»

Проходя мимо двери бывшей мастерской Рустама, она прислушалась и даже дернула ручку на всякий случай. Просто для очистки совести – Александра не сомневалась, что подруга все еще наверху. Маргарита отлично понимала, какую ценность представляют порученные ей картины и насколько важно их сберечь.

На площадке третьего этажа художница снова приостановилась и прислушалась под дверью обитаемой квартиры. Оттуда раздавался гул ожесточенно спорящих голосов. Два голоса было или все же три – вот что безуспешно попыталась определить Александра, томимая любопытством. «Успела ли “фея” улизнуть до возвращения “музы”, или попалась ей в когти? Если так, не завидую девчонке! Или Стасик просто не успел замести следы гулянки, и теперь идет следствие?…»

Поднявшись наконец к себе в мансарду и остановившись у двери, она по привычке опустила руку в карман куртки, нащупывая ключ, но тут же вспомнила, что передала его Маргарите. Дубликат остался в мастерской, в ящике письменного стола. В былые времена Александра беспечно хранила его на полке, над умывальником, на глазах у всех и каждого, до тех пор пока ключ однажды не украли. Теперь она стала осторожнее.

Художница попробовала дверь – заперто. Она постучала раз, другой, затем начала барабанить кулаком по железной обшивке. Грохот поднялся такой, что наверняка его слышали даже единственные соседи на третьем этаже. Но Маргарита не слышала. Дверь не отпирали.

«Она либо крепко уснула, либо обманула меня и ушла по своим делам! – Закипая, Александра безуспешно решала, что следует предпринять. – А я-то, идиотка, оставила дубликат в мастерской! На что он мне там теперь сдался! Как я и голову там же не оставила!»

Постучав еще с минуту-другую (теперь уже ногами), Александра пришла к выводу, что подруги в мастерской нет. Даже человек, сваленный исключительно крепким сном, пробудился бы от подобного грохота. Она вытащила часы и рассмотрела циферблат при свете зажигалки. Половина девятого. «И у меня нет ее телефона! Даже этого я не предусмотрела!»

Спустившись на второй этаж, Александра принялась стучаться в бывшую мастерскую Рустама. С тем же успехом – за дверью не раздалось ни малейшего звука, никаких признаков жизни уловить не удалось. И от этой двери ключа у нее также не было.

«Это слишком! – Александра, вымотанная бесконечным днем, полным неудач и неприятностей, прижалась спиной к стене и в изнеможении опустилась на корточки. – Еще и в подъезде придется ночевать, не дай бог! Куда-то тащиться, проситься на ночлег? Ритка, век не забуду! Устроила мне веселый праздничек!»

Наверху хлопнула дверь, послышались приближающиеся шаги. Александра подняла голову и увидела Стаса. Скульптор спускался, натягивая на ходу пальто и не попадая в рукава – до такой степени он был заведен. Мужчина не заметил впотьмах, при слабом свете уличных фонарей, проникавшем сквозь окно на площадке, притулившуюся у двери фигуру и вскрикнул, когда Александра окликнула его:

– Что, застукали вас?

– Иди ж ты к черту! – выдохнул мужчина и присел рядом на ступеньку. Достав сигареты, он протянул открытую пачку Александре. – Что тут прохлаждаешься?

– В буквально смысле прохлаждаюсь, – проворчала она, беря сигарету. – Прозябаю, можно сказать.

– И то смотрю, прозябла уж совсем! – подхватил Стас. – А меня да, застукали. Велели убираться.

– И куда ж ты? – Александра наклонилась к любезно поднесенной зажигалке и прикурила.

– Посмотрим, Москва большая! – залихватски ответил Стас. Он, впрочем, действительно никогда не предавался унынию, ссорясь со своей прислужницей. – Мне все будут рады.

– Все ли? – сощурилась Александра. – А припомни, что тебе пообещал твой дружок-товарищ, у которого ты всегда от «музы» прятался? Кажись, на неприкосновенность твою покушался?

– Мы – лица звания не духовного и не депутаты, посему никакой неприкосновенности в нас не наблюдается, и прикасаться к нашей персоне никому да не возбраняется же! – лихо парировал неунывающий скульптор. – А угрожал он мне, правда, не буду отрицать. Это из-за его сестры.

– Из-за жены! – с упреком напомнила Александра, едва удерживаясь от смеха. – Ты же сказал, что приставал к его жене!

– А ну да, была там еще и жена! – покладисто заметил Стас. – Да черт с ними со всеми, переночую у Лельки, на Якиманке.

Тут Александра встревожилась. Лелька с Якиманки, также скульпторша, изготовлявшая по преимуществу модели для бронзового литья, была жестокой и отчаянной алкоголичкой, отличавшейся при этом властностью и непримиримым ухарством. Она жила, что называется, с открытыми дверями, к ней приходили, как в кабак, без спроса, и уходили запросто, не прощаясь. Это был черный, безоглядный, беспробудный запой отчаявшейся во всем и во всех широкой бестолковой натуры. Александра относилась к этой женщине со смешанным чувством жалости и брезгливости. Когда-то к Лельке ходил похмеляться и ее супруг, Иван, и всегда это кончалось загулом на несколько суток, потому что вырваться из этой клоаки слабому, больному человеку, не умеющему говорить «нет», было немыслимо. Стас тоже бывал «болен Лелькой», во всяком случае, его визиты к ней кончались плачевно. Скульптор сбивался с пути на неделю, а то и на месяц, заказы оказывались брошенными, несчастная «муза» металась по друзьям, выискивая блуждающего по всей Москве подопечного, хитро скрывавшегося на разных чердаках и в подвалах… Сама же Лелька, всем на удивление, могла работать на самом дне отчаянного запоя. Она лепила модели одну за другой верной, набитой за годы рукой, и никогда не задерживала заказы, которые посылала ей наперебой вся Москва и даже провинция.

– Стоит ли к Лельке? – попыталась вразумить старого приятеля художница. – Помнишь, прошлый раз ты так жутко сорвался… Это же могила, ты ведь разумный человек!

– А куда же мне идти-то, в самом деле? – Стас глубоко затянулся, поморщился, видимо, вновь переживая подробности недавнего скандала, и вдруг удивленно посмотрел на Александру, будто впервые осознав ее присутствие рядом. – Слушай, а что ты на лестнице-то загораешь, в самом деле?

– Подруге ключ отдала, а она куда-то ушла.

– Подруга? – заинтересовался скульптор. – Симпатичная?

– Не в твоем вкусе, – отрезала Александра. – Представь, я имела глупость отдать ей ключ и от своей мастерской, так что теперь ни туда, ни сюда. Это просто ужасно.

– Так иди к нам, Марья тебя примет. – Стас в две глубокие затяжки докурил сигарету и затушил окурок о мраморную истертую ступеньку. Встал, сладко потянулся. У него был самодовольный вид сытого, нагулявшегося по крышам кота, который ничуть не расстроен тем, что вляпался в очередную неприятность. – Переночуешь, если что.

Александра поблагодарила, и скульптор ушел. Женщина осталась сидеть на корточках. Холод становился все более ощутимым. Она начинала дрожать. Все батареи в доме давно пришли в негодность, стекла в подъезде были частично заменены листами фанеры. Это постаралась та же Марья Семеновна, иначе на площадках лежали бы груды наметенного снега. Сквозняки гуляли жесточайшие. Художница встала и со стоном растерла затекшие колени. Приходилось что-то решать, иначе ей, несмотря на закаленность, грозила простуда.

Поднявшись этажом выше, она постучалась в мастерскую Стаса. Дверь распахнулась почти немедленно. Марья Семеновна, взволнованная, растрепанная, издала какой-то звук, явно готовясь произнести речь, но, увидев Александру, запнулась. Художница поняла, что та ждала своего подопечного.

Конечно, во временном пристанище ей не отказали. Марья Семеновна, обычно беспощадно и оскорбительно суровая ко всем особям женского полу, с некоторых пор делала исключение для Александры, относясь к ней более снисходительно. Прежде она ее не переносила, направо и налево рассказывая, как «хитрая бездарь и мазилка Сашка» завладела сперва рукой, сердцем и фамилией гениального «Ванечки Корзухина», а затем и его мастерской. Впрочем, вражда никогда не принимала открытого характера, Марья Семеновна попросту не здоровалась, встречая Александру на лестнице.

Текущий год многое изменил. Он был очень непростым для художницы. Несчастья посыпались, как из черного рога изобилия, да и, судя по тому что происходило сейчас, конца им не предвиделось. Весной умерла ее старая закадычная подруга, которой она бесконечно дорожила, а месяц назад в результате нелепого стечения обстоятельств погиб коллекционер, с которым Александра работала восемь последних лет[2]. Эти две смерти как-то оглушили ее. Она часто ловила себя на том, что смирилась и теперь покорно ждет очередного удара судьбы, заранее принимая его как данное. Возможно, Марья Семеновна заметила подавленное состояние соседки и попросту ее жалела. Впрочем, заглянуть в душу к этой дряхлой и непреклонной «музе» не мог никто, даже ее обожаемый подопечный. Это был сфинкс, не снисходящий даже до того, чтобы задавать загадки.

Сидя в комнате, выполнявшей роль столовой, месте гулянок и жарких споров, доходивших порой до потасовок, Александра пила чай, медленно согревалась и слушала брюзжание старухи.

– Девчонке лет шестнадцать, пигалица, Стас с ума сошел! Его же посадят за развращение несовершеннолетних! Ка-ак дала я ей пинка под хвост! Ка-ак стрельнула она отсюда!

– Марья Семеновна, я уверена, эта девушка не в первый раз идет в гости в мастерскую к какому-нибудь кентавру. – Александра подняла глаза от дымящегося в кружке чая. – Никто никого не посадит. И может, она вовсе и не малолетка.

– А ты видела ее? – впилась в нее взглядом старуха. – Видела, как она сюда пришла?

– Нет, но предполагаю, Стас не стал бы связываться с уголовщиной, – сдержанно ответила Александра. – Да и потом… Он еще молод, и здоровье не окончательно погубил, как ни странно… Его можно понять – иногда хочется побеситься… И почему бы… Почему бы…

– Так! – оборвала ее Марья Семеновна, все явственней свирепея. – Значит, ты за него? Значит, ты все его делишки знаешь? Обманываете меня вместе, да? И не совестно гонять старуху на другой конец Москвы, чтобы устроить тут бордель, – тьфу, мерзость!

– Нет, я хотела только сказать, что слишком уж вы его зажимаете в кулак. – Александра, обычно старавшаяся ни с кем не конфликтовать, тоже завелась и по обыкновению пошла на принцип. В такие моменты она была готова спорить до последнего патрона. – Он зрелый мужчина.

– Он безответственный мальчишка! – Сморщенные губы старухи дрожали от негодования. – А тебе, Саша, стыдно его защищать и покрывать! Однажды его прирежет какой-нибудь ревнивый жених, или брат, или отец там, – он же не смотрит, на кого влезает, ему, кобелю, все равно!

– Ну а то, что сейчас случилось, лучше, что ли? – не сдавалась Александра. – Знаете, куда он поехал? На Якиманку, к Лельке.

– Мать же вашу! – выдохнула Марья Семеновна, разом теряя запал. Она с вытянутым лицом повернулась к двери, словно в надежде, что блудный воспитанник вдруг появится на пороге, и тут же снова вспылила: – Сколько волка не корми, он все в лес смотрит! Значит, опять в запой! А ты почему сразу ко мне не прибежала, пока он далеко не успел уйти? Все от меня скрываешь! А я к тебе по-людски!

– Ну, я ему не нянька, – проворчала Александра, отворачиваясь.

Ей было немного жалко деспотичную старуху, но с другой стороны, та сама загнала себя в ситуацию, где конфликты становились неизбежны. Наивно было думать, что артистическая, пылкая натура Стаса покорится сектантскому целомудрию старой девы. Были ли у самой Марьи Семеновны какие-то романтические переживания в прошлом – об этом не знал решительно никто.

– Ну так и иди отсюда, я тебе тоже не нянька! – О стол, перед которым сидела художница, ударилось что-то металлическое. Александра повернулась и с изумлением увидела ключ. Массивный ключ, выточенный из редкостной старой болванки, точный близнец того, которым она отпирала свою мастерскую.

– Откуда он у вас?! – воскликнула она, хватая ключ. – Это мой!

– Сто лет валяется, еще с тех пор как Иван был жив, – сквозь зубы бросила старуха, делая вид, что поглощена уборкой в большом буфете, набитом разномастной посудой. – Иди к себе, нечего тут.

Александра попрощалась и охотно ушла. Коротать вечер, а то и ночь в обществе вздорной, неприветливой «музы» было бы удовольствием последнего разряда. Женщина бегом взлетела к себе в мансарду: ее очень тревожила судьба оставленных картин. «Ведь я объяснила Рите, насколько они ценные, но нет! Все бросить и удрать! По-дружески, что уж там! За один день она умудрилась предать меня несколько раз!»

В мастерской все было так, как она оставила, уходя. Погашенная лампа над рабочим столом, придвинутый стул, перевернутая вверх изнанкой картина, лежащая на чистом куске холста. Заглянув за ширму, Александра убедилась, что и сверток с драгоценным Тьеполо лежит на полке, точно в прежнем положении. «Она вообще здесь была?! Такое впечатление, что сюда и муха не влетала!»

Художница прошлась по мастерской, заглянула во все углы. У нее рождалось странное ощущение, что она осматривает незнакомую комнату, а не свое собственное жилище, где обитала уже двенадцатый год, с которым срослась физически и морально, как с защитной оболочкой. Все было привычно, на своих местах, но что-то неуловимо изменилось. Женщина как будто чувствовала след чьего-то недружелюбного, отнюдь не мирного взгляда, пробегавшего недавно по тем же предметам, которые сейчас осматривала она сама. «Мистик сказал бы, что здесь ощущается «чужая эманация, – подумала она, останавливаясь посреди мансарды. – Всю жизнь считала это чепухой, но сейчас готова поверить, что иногда такие вещи можно ощутить. Тут кто-то был. Пришел и ничего не тронул».

Заперев дверь, Александра разделась, включила вторую батарею. Одна работала без передышки, даже в отсутствие хозяйки, которая очень боялась, что старенькие ветхие сети не выдержат напряжения и проводка вспыхнет. Но выключить батарею вовсе значило заморозить мансарду до нежилого состояния.

Открыв кран, женщина постучала по нему ладонью. Вытекла ленивая струйка воды, которой удалось сполоснуть руки. Потом вода остановилась. «Либо опять пробка, либо труба перемерзла. Как уже сто раз бывало!»

Художница включила чайник, отыскала в шкафчике чистую кружку, заварку, заглянула в сахарницу и замерла, держа крышечку в руке, глядя в пустоту. Ее мысли, как вспугнутые птицы, летели в разные стороны, и ни за одной она не могла уследить. Ей казалось, что она думает одновременно обо всем и ни о чем. Заварив чай в кружке, она присела к столу. Александра двигалась осторожно, словно боясь кого-то разбудить. Этот вечер не похож был на обычный.

Она пыталась заставить себя думать о житейских мелочах, о грядущем через неделю празднике, который предполагалось провести с родителями. Но ощущение чего-то чужеродного, прочно угнездившегося в мастерской, не покидало женщину. Отставив кружку в сторону, она включила рабочую лампу, срезала наискось свежий ластик и, склонившись над картиной, принялась за расчистку ее оборотной стороны.

Работа отвлекала. Александра, осторожно водя острым краем ластика вдоль волокон старого холста, медленно погружалась в привычный для подобных механических действий транс. Мысли больше не бунтовали, требуя объяснить необъяснимое. На душе стало легче.

«Сколько грязи! В каком свинарнике висел этот Болдини? Впрочем, видала я ценные полотна, которые не трогали, не чистили и не переворачивали бог знает сколько лет, только из почтения к их ценности. И тем самым губили. Картина требует внимания и ухода, как любая вещь… Отличные часы стояли в комнате у Валерия. Я бы взяла на реализацию. Ушли бы моментально. Даже знаю, кто бы взял. И в кухне отличные часы. Хотела ведь сказать, что помещение малоподходящее, испарения от готовки, жир, влага, копоть…»

Положив истертый ластик, Александра подняла картину и с силой подула на холст. Затем, вооружившись жесткой кистью из конского волоса, принялась счищать остатки грязи и пыли.

«Завтра сниму лак. Наверное, успею за день, слой вроде не такой уж толстый. Во всяком случае, белое на картине не стало желтым, как часто бывает. Оно все еще белое, но как полежавший яичный белок, неприятного цвета. Даже удивительно, насколько хорошо сохранился авторский слой! У Болдини сильный, импульсивный мазок, воспроизводить его точь-в-точь я бы не хотела. Перепись есть перепись. У меня всегда остается осадок после таких лихих реставраций. Кому-то по душе дописывать за гением, а мне неловко. Что толку мудрить, имитируя его запись, как делают наглые? Или робкими цветовыми точечками заполнять пустоты на грунте, как принято сейчас повсеместно? Как говорится, лак все скроет и покроет… Но мне тошно после этого!»

Зачистка оборотной стороны холста была закончена. Александра перевернула картину. Допивая остывший чай, мгновенно становящийся ледяным в стылом воздухе мастерской, она прикидывала, в какие сроки успеет уложиться. «Завтра зачистка от старого лака. Денек пусть продышится, займусь пока Тьеполо. Даже боязно браться, настолько холст запущен. Может, и подклеивать придется. Может, даже целиком проклеивать. Совсем ветхий холст, даже удивительно, насколько он успел прогнить, за какие-то двести с небольшим лет. Можно подумать, холсту намного больше. Но картина-то явно позднего периода. То есть где-то срез восемнадцатого и девятнадцатого веков. Кто-то при мне говорил, что она находилась в ужасных условиях, в сильной влажности… Боюсь, придется собирать ее по клочкам, в результате и прописывать заново целые куски. Ох, как мне это не по сердцу!»

Женщина взглянула на часы. Близилась полночь. Она изумилась тому, как незаметно прошло время. Впрочем, за работой оно всегда шло быстро. Александра встала, потянулась, разминая затекшие плечи. Выключила лампу, набросила куртку. Она решила проверить, не вернулась ли Маргарита в квартиру на втором этаже. Александра сама не могла понять, что ее гложет сильнее – беспокойство за подругу или желание устроить той выволочку за пренебрежение данным обещанием.

Спустившись на второй этаж, женщина дернула дверь мастерской. Та бесшумно открылась. Рустам, педантичный во всем, не забывал даже о таких мелочах, как смазка петель.

В передней было темно, но в дальней комнате, в той самой, где они сегодня так неудачно пировали, горел свет. Александра громко крикнула:

– Рита! Ты дома?

Ответа не прозвучало. В тишине не услышать ее окрика было невозможно. Александра пошла на свет, прислушиваясь и недоумевая. Маргарита могла заснуть, но оставить дверь открытой, притом что она, как огня, боялась постороннего вторжения и умоляла сохранять ее инкогнито?

В комнате, освещенной настольной лампой, выхватывающей из полумрака остатки обеда, выключенную плитку, переполненную пепельницу, – никого не было. Тахта, на которой, как предполагала Александра, будет спать гостья, была не застелена. Жалкая стопка постельного белья, которую сама же художница принесла сюда днем, так и лежала в изголовье нетронутой. Александра обошла комнату, хмурясь, дотрагиваясь то до одной вещи, то до другой, будто немо прося у них совета.

«Что такое? Дверь была заперта несколько часов назад, теперь открыто, свет горит, но никого. Что за притча?»

Остановившись у окна, она обернулась, еще раз окидывая взглядом всю комнату, и крик замер у нее в горле, перехваченном судорогой. Она вдруг увидела то, что не было заметно с другого ракурса. За распахнутой дверью, в углу, на полу сидел человек. Она видела только его ноги, в брюках, блестящих ботинках, нелепо вывернутые, похожие на небрежно брошенные части манекена.

Ей, повидавшей на своем веку множество натурщиков, рисовавшей бесчисленные гипсы, копировавшей сотни картин, с первого взгляда сделалось ясным то, чего она предпочла бы не знать. Сидеть в подобной позе живой человек не мог. Мужчина за дверью был мертв.

Глава 9

Александра не сразу решилась к нему подойти. Только убедившись в полной неподвижности сидевшей за дверью фигуры, она сделала несколько осторожных шагов, подавшись вперед и присматриваясь. Наконец, оказавшись рядом, женщина слегка притворила дверь, и тогда свет лампы упал прямо на тело.

Она глубоко вздохнула, внезапно ощутив обморочную дурноту. «Адвокат! Как его звали, забыла… Забыла напрочь имя…» Глядя на покойника, Александра безуспешно заставляла себя вспомнить его имя, как будто от этого зависело что-то важное. В конце концов, опомнившись, женщина вытащила из кармана часы. Пять минут первого. Она попыталась сообразить, почему узнать точное время было так важно для нее, и не смогла. Все мысли были какие-то неповоротливые, чужие, Александра никак не могла с ними освоиться.

«Где Рита? Кто его сюда впустил? Кто открыл ему дверь?» Только задав себе эти вопросы, женщина окончательно очнулась от шокового оцепенения и содрогнулась всем телом от новой волны обдавшего ее страха.

Склонившись над мужчиной, она пристально разглядывала его, не решаясь дотронуться. Он был мертв, сомнений не оставалось. Какой смертью умер адвокат, Александра понять не могла, ран и прочих следов насилия на теле заметно не было. Наконец она решилась коснуться его руки. Ее собственные пальцы были ледяными – и от холода, стоявшего в нетопленой комнате, и от страха, но рука покойника показалась ей еще холоднее. То был инертный, безмолвный холод неодушевленного предмета. Александра отдернула пальцы, бессознательно вытерла их о куртку, сунула руки в карманы и поежилась.

«Нужно вызывать полицию… Неизбежно, нужно. Сходить к Марье Семеновне, она практичная, знает, что нужно предпринять. Я сделаю что-нибудь не то. Куда пропала Ритка?! Черт, что тут произошло?! Звонить в полицию или подождать, пока Рита вернется? Вдруг я ее подставлю? Вдруг…»

Ей внезапно вспомнился очень давний эпизод, относящийся к раннему детству. Мать по какому-то поводу сшила себе выходное платье – зеленое, в пол, с бархатным цветком на плече. Совсем как в кино. Именно эта ассоциация с кино, с миром нереальным, где все возможно и позволено, и увела, должно быть, послушную девочку слишком далеко в область фантазий. Очнулась она с портновскими ножницами в руках, перед зеркалом. Мамино платье, укороченное вдвое, болталось на пятилетней Саше, как на вешалке. Цветок съехал на живот. Подрезанные рукава махрились где-то возле тощих локтей, искусанных комарами. На полу валялись зеленые лоскуты. Тишина в комнате была зловещей, все предметы и – главное – отражение в зеркале казались ужасными, незнакомыми. Но ужаснее всего было, конечно, только осознание случившейся катастрофы – и случившейся только по ее вине! То, что сделала Саша дальше, тоже пришло из мира грез. Обычно она тут же сознавалась в своих проступках, получала выговор, раскаивалась и мирно жила дальше. Но на этот раз девочка была убеждена, что никогда не будет прощена. Хуже того – не сумеет объяснить, почему сделала то, что сделала. Саша положила ножницы на подзеркальник, сняла с себя остатки платья, аккуратно повесила их обратно на вешалку, а вешалку пристроила на приоткрытую дверцу шкафа, откуда ее и сняла. Вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Удивительным и мучительным образом несчастье осталось незамеченным до вечера. Только когда мама пошла переодеваться в то самое злополучное платье и из спальни донеслись ее растерянные возгласы, Саша по-настоящему осознала, что натворила. До тех пор ей казалось, что за закрытой дверью может произойти чудо, и платье само собой срастется, собравшись из лоскутов… Хотя на самом деле девочка, конечно, ни во что подобное не верила.

И сейчас она поступила так же. Выпрямившись, Александра в последний раз взглянула на мужчину, отвела глаза и вышла из комнаты, затворив дверь. Она торопливо обошла всю квартиру, везде на минуту-другую включая свет и убеждаясь, что других сюрпризов судьба ей не уготовила. Наконец Александра вышла на лестничную площадку, плотно прикрыв за собой входную дверь.

«Пусть разбираются те, кого это прямо касается, – думала она, поднимаясь по лестнице и стараясь ступать тише, чтобы ее не услышала Марья Семеновна. – Пусть сами решают, что делать и куда звонить. А мне не нужно таких приключений. Я запрусь и не открою никому на свете. А Ритка вернется, даст мне ответ!»

Женщина старалась не думать о том, что при сложившихся обстоятельствах подруга может и не вернуться. Александра пыталась припомнить, были ли у гостьи какие-то вещи, когда та приехала. «Одна только сумка на плече… Не дорожная, обычная. Когда мы пошли вниз устраиваться, мне пришлось выдать Рите все, даже полотенца у нее не было. С таким-то багажом она явилась издалека… будто тоже сбежала второпях. Откуда? Не из Киева, но откуда же? Осталась ли сумка в мастерской на втором этаже? Идти поискать? Нет, ни за что! Еще раз увидеть этого, за дверью! Как его звали, как же его звали?!»

Войдя в мастерскую и заперев дверь, она немедленно бросилась к столу и схватила валявшуюся там визитку, которую днем вручил ей непрошеный визитер. «Демин Андрей Викторович!» Прочитав это имя, Александра присела и спрятала лицо в ладонях. Она ощущала смертельную усталость. Бесконечный день загнал ее в тупик, откуда, как ей казалось, не было выхода. «О, бывают, бывают такие проклятые дни, когда все делается только к худшему, и каждый последующий шаг ухудшает ситуацию. Цуцванг. Иван любил этот шахматный термин. Когда я попрекала его очередным запоем, он говорил в ответ: “Что поделать, моя жизнь – это цуцванг”. Ненавижу это слово. Оно как грязный темный коридор, забранный в конце глухой решеткой».

Телефон, зазвонивший в кармане, напугал ее до тошноты. Трясущимися пальцами вытащив его, она увидела на затертом дисплее незнакомый мобильный номер. «Рита?!» Но в трубке зазвучал мужской голос.

– Вы не спите? Я вас не разбудил? Это Валерий.

– Боже, – задохнувшись от волнения, женщина плотнее прижала трубку к уху. – Ваша мама…

– Нет, она спит. Ей даже как будто лучше. Полчаса назад приняла лекарство и сразу уснула.

– Вы меня напугали. – Александра взглянула на часы. – Нет, я не спала, я ночью часто работаю. Что-то все-таки случилось?

– Да… – Валерий ответил не сразу. – Случилось кое-что. С одной стороны, это чисто семейное дело, но я вдруг подумал, что вы мне можете помочь… Только это нельзя обсуждать по телефону…

– Хорошо, давайте встретимся завтра, – предложила Александра. – Вам несложно будет приехать ко мне? Я работаю, не хотелось бы отлучаться. Живу недалеко.

Вновь последовала пауза, на этот раз еще более продолжительная.

– Лучше бы вы приехали к нам, – сказал наконец мужчина. – Мне нельзя оставить больную надолго, а срочно нужно кое-что вам показать.

– Хотите что-то продать? – догадалась Александра. Привыкнув иметь дело с коллекционерами, членами их семей, она тонко чувствовала ситуацию. В этом бизнесе водилось множество тайн, недомолвок и уверток. Сопоставив подслушанный ею разговор братьев на лестнице, Александра сделала вывод, что у младшего были какие-то денежные затруднения, о которых он не решался сообщить матери, перекладывая эту неприятную миссию на брата. А каким путем решаются подобные вопросы в семьях, где годами копится антиквариат в таком количестве, что продажа некоторых предметов не замечается владельцем, ей было известно очень хорошо. Это почти не считалось кражей, во всяком случае, с годами она перестала так считать. Деньги оставались среди родни. До заявлений властям не доходило, честь семьи оказывалась дороже проданных вещей.

– Если не возражаете, об этом завтра. – Александра удивилась, что собеседник говорит вполголоса, будто боясь быть услышанным, хотя его арбатская квартира была достаточно велика, чтобы уединиться где-нибудь для разговора и не потревожить спящую больную. – Я хотел бы увидеться с вами как можно раньше. Утром, скажем, в девять?

– Помилуйте! – испугалась Александра. – Я никогда так рано и не встаю. Для меня уж проще в пять-шесть утра, я часто еще не ложусь в такой час, и метро уже открывают. Хотя, конечно, это шутка! – поспешила она поправиться. – В пять я уже ни на что не гожусь. Дело настолько спешное, что нельзя отложить до полудня?

– Боюсь, вскоре его можно будет отложить навсегда. – В голосе мужчины послышались надтреснутые нотки. Заинтригованная Александра на миг забыла о собственных злоключениях. – Боюсь, я слишком его запустил, ни во что не вмешиваясь. Позвоните мне завтра, когда проснетесь. То есть уже сегодня… Извините еще раз, что побеспокоил.

Положив на стол замолчавший телефон, Александра включила «рабочую» лампу, придвинула ближе к столу мольберт, установила на него картину Болдини. Вынула из буфета бутыль с растворителем, коробку с одноразовыми перчатками, пачку ваты, новую поролоновую губку. Женщина двигалась торопливо, будто кто-то ее подгонял, хотя на самом деле спешки никакой не было. И только устроившись на табурете у мольберта, вооружившись первым ватным комком, пропитанным растворителем, и осторожно, едва касаясь, протерев нижний правый угол картины – Александра всегда начинала зачистку с места, где стояла подпись, – женщина задумалась, зачем взялась за такое «пахучее» занятие посреди ночи.

«С ума сошла! Ведь проветривать – это спать потом в леднике. Решила же, что начну завтра. Да и переночевать больше негде… Думала, на втором… Но теперь там другой “жилец”»…

Назвав так про себя труп, Александра съежилась. Она старалась не думать о пережитом час назад ужасе, но на самом деле только о нем и думала. Даже когда говорила с Валерием и всерьез озаботилась его проблемами, мысленно она все равно оставалась на втором этаже, в пустой квартире, рядом с телом адвоката.

«А если Рита вернется? Что я ей скажу?» Мысль невольно легла на строчки ее излюбленного стихотворения, которое она встретила в дореволюционном журнале еще в юности и тогда же заучила наизусть. Казус заключался в том, что подряд было опубликовано два разных перевода, и в голове у девушки они неожиданным образом смешались. Таким образом, у Александры оказался свой, личный, составной вариант знаменитого стихотворения Метерлинка. Именно он и звучал у нее в голове, отказываясь вернуться к канону, как мотив, существующий сам по себе, сопровождающий женщину всю жизнь. И сейчас, продолжая осторожно размывать толстый пожелтевший слой лака, покрывавший картину, Александра повторяла:

– А если он возвратится,

Что должна ему я сказать?

– Скажи, что я и до смерти

Его продолжала ждать…[3]

– А если он увидит,

Что комната пуста?

– Скажи: угасла лампа,

И дверь не заперта.[4]

– А если он спрашивать будет

О том, как свет угасал?

– Скажи, что я улыбалась,

Боясь, чтобы он не рыдал.

– А если он и не спросит,

Должна ли я говорить?

– Взгляни на него с улыбкой,

И позволь ему позабыть.

«Угасла лампа… И дверь не заперта…» – повторила про себя женщина строчку, внезапно приобретшую для нее новый смысл. «Нет, лампа как раз горела, когда я пришла. На столе – остатки нашего злосчастного обеда. И этот бедняга в углу. Господи, он ведь все еще там! А тот, кто его убил, может, поблизости? Или вернулся, пытается замести следы? А я, ненормальная, идиотка, делаю сама перед собой вид, что ничего особенного не происходит, и мило занимаюсь реставрацией. Хорошая мина при плохой игре! А сама умираю от страха. Ведь я одна в доме. Я, да старуха на третьем этаже. Даже Стаса нет. Господи боже! Никогда у нас такого не случалось, а ведь по нашим-то беспризорным делам давно могло бы произойти. Ритка пропала, как не было… Жива ли она-то сама?! Может, все же в полицию позвонить?!»

В дверь постучали. Александра, ощущая, как кожа на затылке съеживается, а шея покрывается мурашками, бесшумно поднялась с табурета, положила грязный комок ваты на блюдце, сняла перчатки. Ее трясло, взгляд женщины лихорадочно блуждал по мастерской, ни за что не цепляясь, пока не остановился на куске арматуры. Железную раму когда-то одолжил ей Стас, женщина выпросила ее, чтобы растянуть на весу старинный самаркандский ковер, требующий реставрации и слишком тяжелый для деревянной рамы. Раму Стас после забрал, а одна из ножек так и осталась у Александры. Скульптор попросту забыл об этой детали.

Подкравшись к железке, художница аккуратно, стараясь не шуметь, взяла ее и прикинула в руке. Увесистая, удобная, она вполне годилась на то, чтобы дать отпор. «Жалкое утешение. – Александра не сводила взгляда с двери. – Но хоть что-то. А у меня свет горит. На лестнице темно, и все видно. Я попалась, попалась. Наконец случилось то, что мне давно предрекали. И никто ничего не услышит!»

– Ты откроешь, нет? Хватит придуриваться!

С перепугу Александра не сразу узнала раздавшийся за дверью голос. Когда же до нее дошло, что там стоит Марья Семеновна, она с радостным возгласом бросилась открывать.

– Слава богу, это вы!

– Тише, что орешь? – оборвала ее гостья, переступив порог мастерской. Она самолично заперла дверь, дважды повернув ключ в замке. Взгляд у старухи был жесткий, более обыкновенного, а вид настолько воинственный, что Александра оробела. Марья Семеновна сжигала ее инквизиторским взором.

– Что скажешь? – загадочно поинтересовалась старуха, нарушив тягостную паузу.

– Смотря о чем, – осторожно ответила Александра. Она по горькому опыту знала, что «музе» лучше не перечить, и если та не в духе, дать ей выплеснуть ярость. Никакого сопротивления Марья Семеновна на дух не переносила.

– Да о твоем хахале, который в рустамовой мастерской мертвый сидит, – бросила гостья. – Кого ты думала одурачить? «Подруга из Киева приехала! Обед сготовила!» Зашла я посмотреть на твою подругу, полюбовалась, имела удовольствие!

Александра порывисто схватила за руку старуху, а та от удивления даже не попыталась высвободиться.

– Клянусь, я не знаю, как это случилось! Я не понимаю, как он вообще туда попал! Дверь была заперта, а ключ моя подруга унесла, я же вам сказала!

– Хитро! – Марья Семеновна пришла в себя и выдернула руку с видом крайнего отвращения, словно прикосновение художницы непоправимо запятнало ее. – Очень хитро придумала! Только мне эту байку можешь не травить! Никакой подруги я не видела, зато на всю лестницу жарким пахло. Ты даже ради законного мужа не готовила, а ради хахаля расстаралась! Что там у вас между собой вышло, я знать не желаю, но если дело кончилось криминалом, отчего бы и это не спихнуть на какую-то паршивую подругу? Может, когда я тебя днем на лестнице встретила, он уже мертвый был?

– Что вы говорите… – Александра прижала ладонь к сильно забившемуся вдруг сердцу. До нее дошел ужас положения: старуха в самом деле не видела Маргариту и с полным правом могла сомневаться в истинности ее существования! – Ко мне правда приехала утром подруга из Киева! Как вы можете обвинять меня… Когда я вам лгала?!

– Прижмет, и не то соврешь, – отрезала старуха. – Лучше скажи, как у тебя ума хватило приложить мужичка и бросить его в открытой квартире, у нас у всех под носом? Хоть бы где живешь не гадила! А про нас подумала, нет? Обрадовалась, что я тебе ключ отдала, можно в пустой квартире хахаля прикончить, а что у Стаса с давних еще лет судимость имеется – забыла?! Его же сразу, как миленького… Квартира-то прямо под нами!

– Прекратите… – Александра сглотнула ледяной комок, душивший ее. – Это все омерзительно. Эти ваши домыслы… Я его впервые видела…

– Ну спасибо, хоть не отрицаешь, что видела! – Марья Семеновна издевательски усмехнулась. – А то могла бы и вовсе заявить, что ключ на улице потеряла, а он, дескать, его нашел, узнал адрес, забрел в квартиру, да сам себя и кончил! Кто он такой, кстати?

– Адвокат… – убито проговорила Александра.

Силы внезапно оставили ее. Она уселась на разбитый диванчик, потеснив кипы старых журналов. У женщины было ощущение, словно из нее вдруг разом вынули кости. Ссутулившись, она рассматривала серые доски пола, словно надеясь прочесть в щелях и узорах не крашенного затоптанного дерева полезный совет. Марья Семеновна, помолчав минуту, уселась рядом, вплотную к художнице. Александра с удивлением услышала ее проникновенный голос, зазвучавший совершенно в ином тоне, ласковом и сочувственном:

– Ну девка, плохи твои дела. Это сословие ох как друг за друга заступается! Он тебя что, бил?

– Я его не знаю! – Александра отвернулась, пряча выступившие на глазах едкие слезы. Она все яснее понимала, что, если не появится Маргарита, оправдаться не удастся. Не верила соседка, знавшая ее много лет! Почему же вдруг поверит полиция?

– Ну пусть ты его не знаешь… – миролюбиво подхватила старуха. – Что-то же все-таки случилось между вами? Небось, ты там была одна, дверь забыла запереть, а он вошел… Ну а дальше?

Александра посмотрела на нее измученным, молящим взглядом, и старуха с досадой пояснила:

– Да я же помочь тебе хочу, дуреха, придумать, что полиции говорить станешь! Неужели неясно – так, как ты сейчас мямлишь, нельзя!

– Не было ничего, – севшим голосом ответила Александра. – Правда в том, что не было совершенно ничего. А врать я не буду. Я не сумею.

– А ты и не пытайся. – Марья Семеновна как будто обрадовалась, услышав такой ответ. – Ты изображай, что находишься в шоке. Постой, тебе надо бы пару синяков, царапины там, на руках, на шее… И рубашку порви, надо, что бы хоть пуговицы отскочили… Тогда можешь говорить, что какой-то тип неизвестный ворвался в квартиру. Напал на тебя с целью изнасилования, а ты толкнула его, он отлетел к стене, ударился, упал, ты с перепугу убежала. А я скажу, что нашла тебя в невменяемом виде.

– Ой, что за бред! – поморщилась женщина, невольно дотрагиваясь до воротника рубашки, которую старуха предлагала порвать. – Да и неправдоподобно. Он приходил ко мне сюда, наверх, когда у меня была посетительница. Она его видела. Так что ваше «неожиданное нападение» ни в какие ворота не лезет.

– Почему же… Может, он следил за тобой? – предположила Марья Семеновна, но тут же отвергла эту версию: – Ну пусть, раз его тут видели, вы были знакомы, а тут уже на предумышленное убийство может потянуть. Решат, что ты его в нежилой дом заманила, чтобы прикончить. Дело хуже, чем я думала. А кто его видел?

– Жена Эрделя.

– А что ей тут понадобилось? – заинтересовалась старуха. Она знала вдоль и поперек всю художественную и коллекционерскую Москву, и имя Эрделя, часто к тому же бывавшего в гостях у Александры, не составляло для нее тайны. – Вроде вы не подруги?

– Эрдель сильно болен. Она заходила рассказать…

– У нас тут сейчас свои болячки, похуже… – вздохнула Марья Семеновна. – Ну, девка… Вы, тихони, все такие! Еду, еду, не свищу, а наеду, не спущу! Я ждала, что ты номер выкинешь… Но такое! Ты хоть знаешь, что у нас в доме отродясь никого не убивали? Дрались сколько раз, бывало, до крови, но чтобы до смерти… Боюсь, конец пришел нашему Берендееву царству. Прикроют это кефирное заведение! Ты хоть одна была?

Александра не сразу поняла смысл последнего вопроса, заданного все тем же тоном искреннего участия. Когда же уяснила себе, о чем спрашивает старуха, к ее обычно бледному лицу прихлынула краска:

– Одна ли я его убивала?! Вы об этом?! Правда не понимаете, что я к нему даже не прикасалась?! По-вашему, это так просто, взять и убить человека?! Что я о вас-то самих после таких слов могу думать?!

– А думай, что хочешь! – Марья Семеновна вдруг рассмеялась, показав все свои железные зубы, тускло и мертвенно блеснувшие в свете лампы. – Ты про меня всякое думай, а я про тебя стану. А делать все-таки что-то надо. Вот, погоди! Говоришь, жена Эрделя его видела тут, наверху. А внизу-то, на втором этаже, не встречала она его?

– Ну понятно, нет! – воскликнула Александра и тут же поправилась: – Полагаю, нет! Они ушли отсюда порознь.

– Значит, никто и не знает, что он там был! Так, можно вытащить его на улицу и сунуть в подворотню.

Пусть там и лежит! – Старуха рассуждала вдохновенно, ее деревянное лицо даже оживилось и помолодело. – Только ты меня не подводи, скажи правду: одна это провернула? Чтобы потом какой третий лишний не образовался… Значит, тащим его вместе. У меня силы уже не те.

Александра опомнилась окончательно. Переведя дух, она решительно возразила:

– Нет, никуда мы его не потащим, как вы любезно предлагаете. Это дикость! Кто-то ведь его убил, и пусть этого типа полиция ищет. А мы не виноваты, нам бояться нечего. И за Стасика не бойтесь. Судимость у него за драку в пьяном виде, старая. И потом, он давно пьяный лежит у Лельки.

– Это и подозрительно, что пьяный! – со знанием дела возразила старуха. – Скажут, прикончил человека и напился с перепугу. Мне ли не знать, как они дела шьют.

– Вы столько об этом знаете, неужели сами сидели?

Александра спросила не всерьез, больше желая урезонить разошедшуюся старуху. Но Марья Семеновна метнула в нее такой огненный взгляд, что художница остолбенела.

– Осуждать легко, – процедила «муза» сквозь стиснутые зубы. – А ты вот посиди-ка. Ни за что, как сама говоришь. Посиди, выйди и доказывай всем всю жизнь, что ты не верблюд. Тьфу на тебя! Помочь дурехе хотела!

Отвернувшись, воинственная визитерша направилась к двери. Ошеломленная отповедью, Александра метнулась за ней:

– Я ничего не знала, я не хотела…

– Ментам расскажешь, чего ты хотела, чего само случилось, – через плечо бросила Марья Семеновна, уже стоя на пороге мастерской. – Звони, звони в полицию. Я не дура, тащить его на виду у всей улицы, под монастырь себя подводить, ради твоих прекрасных глаз. Тут мало ли кто в окно в этот час смотрит? И машины ездят… А второе: я-то думала, ты человек. А ты барахло!

Произнеся приговор, старуха вышла на лестницу.

Александра нерешительно последовала за ней и стояла на площадке перед открытой дверью до тех пор, пока удаляющиеся шаги не утихли на третьем этаже и не хлопнула дверь мастерской скульптора. Тогда женщина вцепилась пальцами обеих рук в волосы и яростно взъерошила короткие пряди.

«Идиотка! Права старуха, сто раз права, я барахло! Она хотела мне помочь от души, сделать такое, на что не всякого за деньги уломаешь, а я разыграла законопослушную куклу! Ну и получу теперь по полной! Кто мне поверит, что этот незнакомый никому на свете адвокат СЛУЧАЙНО пришел ко мне в мастерскую, а через несколько часов СЛУЧАЙНО обнаружился мертвым в квартире двумя этажами ниже?! В квартире, ключ от которой был только у меня, как скажет Марья Семеновна, потому что она не станет меня выгораживать, спасая своего Стасика! Она не будет играть в “не знаю”, после того как я ее обидела! А почему я его убила, когда, как – это будет всех волновать в последнюю очередь. Главное – будет очевидно, что это сделала Я… Когда, в самом деле, он погиб?! Ко мне он явился примерно в половине четвертого… Около четырех я спустилась на второй этаж, попросить Ритку покараулить картины. Она мыла голову… У нее были мокрые волосы, и вода текла с них на кофту. Я еще подумала мельком, что надо было дать ей хоть старый халат, переодеться, у нее же совершенно ничего с собой не оказалось. Когда в начале девятого я вернулась и снова толкнулась в мастерскую Рустама, там было заперто. Около полуночи я нашла тело. Но когда он умер?!»

Ее била дрожь, хотя холода она не чувствовала. Женщину трясло так, что она вцепилась немеющими пальцами в ледяные железные перила, окаймлявшие площадку. Темная лестница, от мансарды до подвала, прислушивалась к ее прерывистому, загнанному дыханию. Сердце колотилось так, словно Александра бегом преодолела все этажи, поднявшись от первого до пятого.

«Он мог быть мертв почти с того момента, как ушел от меня!» Ее одолела тошнотворная дурнота. Женщина почувствовала страшную слабость. «Если допустить, что, когда он спускался, его каким-то образом повстречала Рита… зазвала к себе… что-то у них вышло… Почему она бросилась мне на шею? Я еще тогда подумала, как это странно. Извинялась таким образом за свое хамство, за свои жестокие слова? Может быть… Но теперь я могу думать и по-другому. Хорошо сказала Марья Семеновна: “Ты про меня думай всякое, а я про тебя стану!” Никому думать не закажешь. Рита могла его убить. Она его ненавидела. Но сама же сказала, что от него зависит судьба ее дела. Зачем тогда убивать этого адвоката…»

Дверь в мастерскую оставалась открытой. Драгоценное тепло быстро улетучивалось, вытекая в ледяной, насквозь продуваемый сквозняками подъезд. Прежде Александра не допустила бы такого расточительства, но сейчас ею овладело странное равнодушие ко всему, что было важно и значимо раньше. Она не могла думать ни о чем, кроме тела, оставшегося в мастерской на втором этаже.

И равнодушно, будто наблюдая со стороны за какой-то незнакомой и неинтересной ей женщиной, художница обнаружила, что спускается по лестнице, даже не притворив двери, за которой остались две дорогие картины. Она шла тихо, прислушиваясь к каждому шороху на лестнице, и ощущала, как темнота тоже прислушивается к ее бесшумному передвижению.

Даже Марья Семеновна, обладавшая исключительно острым слухом, не услышала, как Александра прокралась мимо мастерской скульптора. На втором этаже художница остановилась возле страшной двери. «Зачем я сюда вернулась? Нужно звонить в полицию. Другого выхода нет. Тело не может там оставаться. И все равно придется давать объяснения. Адвокат приходил ко мне, этому есть свидетель. И Марья Семеновна молчать не станет. Рита исчезла. Если бы я была убийцей, я бы тоже постаралась исчезнуть, наверное. Однако появление Риты вообще выглядит мифом. Гостья, которую видела одна я. Кто мне поверит…»

«Эрика!» Это имя ярко сверкнуло на фоне черных мыслей, и Александра изумилась, отчего оно сразу не пришло ей на память. «Эрика видела Риту и, конечно, не откажется подтвердить это. Рита хотя и очень старалась не показать своего лица, но описать ее Эрика, думаю, сможет. Это мое спасение! Завтра же с утра позвоню ей, попрошу помощи… Только бы она не уехала из города! Да, но это завтра… А прямо сейчас придется звонить в полицию и сдавать им Риту… Господи, неужели я должна это сделать?! Но иначе-то все подозрения падут на меня…»

За окном лестничной клетки внезапно вспыхнул давно бездействовавший фонарь. Женщина содрогнулась, свет застал ее врасплох, ослепил и как будто даже оглушил. Дверь мастерской теперь была ярко освещена, виднелись даже ниточки, выступавшие тут и там из покоробленной клеенки обивки. И Александра заметила то, на что не обратила внимания впотьмах. Дверь была чуть приоткрыта – на толщину вязальной спицы, не более того.

«Марья Семеновна бросила впопыхах. А запереть не заперла. Стало быть, ключа у нее второго нет. Всем на свете не запасешься. Ключ есть только у Риты, и это именно она впустила сюда адвоката. Почему я все сомневаюсь, она ли его убила? Она ненавидела его. Он был ей необходим, но… Тут ключевое слово – был. Может, хорошая новость, которую он ей принес, перевела его в другой статус. Или вышла нелепая случайность. В любом случае, Рита поступила по-свински. Сбежала, подставила меня. И в мастерской моей она не появлялась. У меня расстроены нервы в последнее время, вот и померещилось, будто там кто-то побывал. Как это вообще можно почувствовать? Бредни. Вот то, что за этой дверью, – угроза, самая реальная. Не отвертеться. И вряд ли завтра я смогу выбраться к Валерию, как обещала. Что-то подсказывает мне, что весь день придется потратить, общаясь с полицией. И это в самом благоприятном случае – один день…»

Она слегка потянула на себя дверь, вглядываясь в темноту квартиры, вслушиваясь в звенящую, как ей казалось, тишину. Тьма отталкивала ее и в то же время манила, как бездна, в которую тянет заглянуть, хотя бы для того чтобы отшатнуться. «“Скажи: “Угасла лампа, и дверь не заперта”… Теперь все точно. Но я не выключала свет, когда уходила. Это – Марья Семеновна. Почему Рита не заперла дверь, когда уходила, бросив труп? Ведь ясно же, что так его быстрее найдут. Может, она вовсе и не думала о том, чтобы выиграть время, убежать подальше. Может, все было совсем иначе… Вдруг там осталась ее сумка? У нее была с собой одна сумка, набитая всякими мелочами. Но ни белья там не оказалось, ни даже мыла. Все мне пришлось дать. Сумку она бросила или забрала? Может, найдется хоть что-то из забытых вещей? Зажигалка, щетка для волос, старый билет… Что-то обычно остается, хоть какой-то след человека. Слов Эрики может быть мало. Скажут – старая знакомая, общие дела с клиентами, вот и выгораживает…»

Александра открыла дверь настежь, и в темную переднюю упал свет фонаря, разгоравшегося все ярче. Ей было проще войти в квартиру, оставив за спиной распахнутую дверь. Неслышно ступая, она прошла в комнату, где они с Ритой пировали, и, нащупав на столе лампу, включила ее.

Невинная картина, которую озарил легший на стол круг света, ошеломила женщину так, что она вскрикнула. На столе не было больше ни тарелок с остатками еды, ни стаканов из-под вина. Пепельница, битком набитая окурками, стояла рядом с лампой опорожненная и даже вымытая. На ней еще блестели капли воды. «Кто-то уничтожил все следы!»

Обернувшись, Александра с содроганием взглянула в угол за дверью. В первый миг ей показалось, что она различает очертания сидящей в полутени мужской фигуры. Но художница тут же поняла, что обманулась.

Тело исчезло.

Глава 10

Александра металась из угла в угол, лихорадочно оглядывая каждую мелочь, все предметы скудной меблировки, часто моргая, словно стараясь проснуться. Ничто из прежней, кошмарной обстановки не вернулось. Не оказалось ни объедков на столе, ни окурков в пепельнице. Исчезла пустая бутылка из-под вина и скомканная сигаретная пачка, которую, Александра помнила, подруга в сердцах швырнула на продавленный диван. Не было даже стопки белья на диване. Это художница заметила не сразу, а заметив, бессильно присела на край этого прокрустова ложа, на котором некогда без труда умещался сухопарый, невысокий Рустам.

Последнее открытие ее добило даже сильнее, чем исчезновение трупа. Теперь ей стало ясно, что убрал комнату не чужой человек, а некто, заинтересованный в уничтожении всех улик. Что здесь совершилось убийство, женщина больше не сомневалась. «Прибраться могла она сама, мог и ее соучастник, тот, кому она дала ключ от квартиры. Предположим, кто-то был… От трупа она в одиночку избавиться не смогла бы. Рита хрупкая, адвокат мужчина плотный. Его ведь надо было выволочь на лестницу, утащить, спрятать или увезти… Куда они его дели, не бросили ли просто у подъезда?! Постельное белье, которое дала ей я! Она явно подумала, что это будет уликой против меня, если в будущем убийство все же свяжут с этой квартирой, а в ней найдут белье… Зачем бы кому-то понадобилась эта рвань? Там же всего две простыни застиранные и дырявое покрывало… Я не понимаю, как и зачем она это сделала… Но теперь ясно, что все это сделала Рита!»

Александра достала из кармана часы и бессмысленно поглядела на маленький тусклый циферблат, не в силах установить время. Наконец уяснила, что стрелки приближаются к половине второго. Встала. Ноги были как чужие, голова ощутимо кружилась, но неожиданно прояснела. Вместе с ясностью мыслей вернулся обжигающий ужас, который охватил ее, когда она увидела труп в опустевшем сейчас углу.

«Следы замели в то время, когда Марья Семеновна была у меня, ругалась. Она же сразу побежала ко мне. Может, они стояли внизу, наготове, видели, как она зашла в эту проклятую квартиру, и ждали, когда старуха выбежит. Они не могли знать, вернется она от меня или нет, вызовет ли сразу полицию. Поспешили замести все следы и утащить труп. Действовали молниеносно, надо признать, и до черта хладнокровно. Рита? Если это она, я ее совершенно не знаю. Она изменилась неузнаваемо. Если был сообщник, то это настоящий дьявол. И де они сейчас? Уже далеко, радуются, что оставили нас с носом? Или где-то рядом, ждут, что дальше будет? В любом случае, я не собираюсь оказываться глупее их! Мне тут тоже делать больше нечего!»

Она направилась к двери походкой заводного автомата, шагая так размеренно, словно делала перед кем-то вид, что никуда особенно не торопится. Вернулась с полдороги, выключила настольную лампу. Поймала себя на том, что делает это не пальцами, а тыльной стороной ладони, усмехнулась. В этой комнате наверняка осталось множество отпечатков ее пальцев, других ничтожных следов пребывания – оброненного волоса, характерно смятого окурка, высохшего оттиска обуви, испачканной уличной слякотью. Тех самых мелочей, забываемых мимоходом, о которых человек никогда не вспомнит и которые выдают его в роковые моменты с головой так же необратимо, как выдало бы собственное признание.

Выйдя на лестницу, Александра с теми же предосторожностями поднялась к себе. Марья Семеновна то ли умудрилась уснуть после пережитых потрясений, то ли делала вид, что спит. Ее дверь не открылась. «А мне безразлично, что она обо мне думает, – сказала себе женщина, входя в мастерскую. – Пусть думает, что угодно. Жить, оглядываясь на чье-то мнение о себе, я не могу. Не буду!»

С кем она безмолвно пререкается, для самой художницы оставалось неясным. В этот миг она была бесконечно зла на весь мир. При том двигалась она все так же размеренно, спокойно собирая вещи. Захватила остатки денег из ящика письменного стола – крохи от прошлого гонорара. Запихала в объемистую брезентовую сумку нужные в ближайшее время бумаги, журналы и книги. Сумка мигом сделалась неподъемной. В боковой карман Александра положила зубную щетку, пасту, сунула комок чистого белья. Это были все сборы, на них ушло несколько минут.

Еще минут десять она потратила на то, чтобы упаковать картины Болдини и Тьеполо. С первой приходилось осторожничать, потому что верхний слой лака был уже частично удален, оставшиеся наслоения изрядно размягчились и впитывали любую пыль, как губка воду. Пришлось проложить поверхность папиросной бумагой. К Тьеполо Александра вообще предпочитала лишний раз не прикасаться, опасаясь утраты красочного слоя. Вся картина была покрыта глубокими трещинами – зловещими кракелюрами, затронувшими не только лаковый и красочный слой, но и основу картины, что говорило о том, что от шедевра может уцелеть один лишь подгнивший холст. Художница завернула картину в очередной слой чистой мешковины и осторожно уложила в огромную картонную папку-портфель для эскизов рядом с Болдини.

И только повесив на одно плечо сумку с бумагами и книгами, на другом пристроив папку на длинном ремне из парашютной стропы, она спросила себя, куда собирается ехать среди ночи. И что вообще предпринять? Об этом Александра до сих пор не думала, или ей казалось, что она не думает. На самом деле перед ней корявыми огненными буквами горело предупреждение, оставленное Эрделем на клочке серой газетной бумаги. «САША БЕГИТЕ ИЗ МОСКВЫ».

Именно это она и собиралась сделать, стараясь ничего не планировать, чтобы не дать себе опомниться. Бежать куда угодно, как можно дальше! Спрятаться в самом непредсказуемом месте, а их водилось, к счастью, немало.

«Я могу работать, где угодно! Незачем жариться тут на сковородке, ждать, когда и тебя прикончат и припрячут на полчасика за дверь, чтобы потом выбросить, утащить неизвестно куда…»

Она бросилась к письменному столу и достала из нижнего ящика испачканный красками, заскорузлый, как старая кожа, тряпичный сверток с инструментами для реставрации. Александра собирала их по крупицам, примеряясь именно к своим нуждам и методам работы, и очень ими дорожила. Тут было все: иглы для сшивания холста, шелка и пергамента, хирургические скальпели для расчистки, крошечные глазные скальпели для реставрации прогнивших холстов, бережного вплетения в них новых нитей. Один скальпель, любимый, самый универсальный и удобный, отсутствовал, был отдан взаймы, но оставшихся вполне хватило бы, чтобы проделать необходимую работу. Здесь же был набор любимых кистей, он постоянно подвергался обновлению, подходящие можно было купить почти везде. «Растворитель, масло, краски, лаки – все куплю, не потащу с собой. Бежать, бежать, Эрдель мне сказал это несколько раз, самый верный друг, человек, которому я всегда верила, как самой себе! Стоило сомневаться?!»

Рванув верхний ящик, проверяя, не забыто ли что-то ценное, она увидела записку, оставленную Эрделем, и еще раз перечла простые, пугающие своей многозначительностью слова, которые знала наизусть. «Да, да, бежать! Не из Москвы, так из этого дома! И Риту, если полиция станет расспрашивать, покрывать не буду! Все, игрушки наши теперь врозь!»

Положив записку обратно в ящик и задвинув его, женщина уложила инструменты в сумку, погасила настольную лампу и вышла на лестницу. Дверь заперла на ощупь, давно привыкнув делать это в темноте. Спустилась торопливо, больше не заботясь о том, чтобы не привлечь внимания той же Марьи Семеновны. Но та сидела в мастерской Стаса тихо, как мышка. По всей видимости, старуха была напугана куда больше, чем пыталась показать.

Оказавшись на улице, Александра быстро пошла вверх по переулку, надеясь поймать машину ближе в метро, к районе Солянки, где даже ночью было оживленно. Так и вышло, уже через десять минут она с комфортом расположилась на заднем сиденье старых «Жигулей» и беседовала с таким же старым, жизнерадостным таксистом-нелегалом о трудностях жизни в столице, где все дорого, и о том, что Новый год уже через неделю, а праздничное настроение совсем не ощущается.

И только высадившись со своим громоздким багажом перед подъездом серого дома в арбатском переулке, Александра осознала, что творит. Ворваться среди ночи, даже без предварительного звонка, в квартиру, где лежит тяжелобольная…

«Но ведь Валерий меня звал, – уговаривала себя женщина, входя в подъезд и взбираясь по лестнице. – Он попросту умолял меня приехать поскореее!»

Она окончательно утратила решимость, остановившись перед дверью квартиры Тихоновой. Звонок был испорчен, но она и не осмелилась бы звонить, беспокоить больную. Стучать среди ночи, поднимать шум было вдвойне неловко. Достав телефон, она набрала номер Валерия. «Если не ответит, просто уйду. Мало ли куда можно податься. Знакомых полно. Что мне вздумалось ехать прямо сюда, да еще тащить с собой картины? Что он подумает, увидев меня с таким багажом?!»

Валерий ответил, когда она уже собиралась сбросить вызов.

– Я стою за дверью. – Александра испытывала страшную неловкость, произнося эти простые слова.

– Вы имеете в виду…

– Я приехала. Но если не ко времени, я…

Женщина не договорила. Послышалось щелканье отпираемого замка, и Валерий открыл дверь. Мужчина был изумлен и растерянно растирал ладонью покрасневшее лицо.

– Только что заснул… – признался он. – Проходите.

– Ужасно, что я так вваливаюсь. – Александра переступила порог и, оказавшись в тесной прихожей, еще больше ощутила громоздкость своего багажа. – Сама не знаю, как решилась…

– Это отлично, что решились! – Мужчина помог ей снять с плеча папку-портфель. – А что здесь, если не секрет?

– Две картины.

Валерий остановил на ней взгляд, которого Александра не поняла. В нем, как ей показалось, сочетались недоверие и неприязнь. Но мужчина тут же отвернулся, глядя в глубь коридора. Ей тоже послышалось в темноте какое-то движение.

– Брат, как ни странно, дома, поэтому мне удалось поспать, – негромко произнес Валерий. Он так и стоял с громоздкой папкой, не ставя ее на пол. – Знаете, это лучше отнести ко мне в кабинет. Ваши картины?

– Увы, нет. Во всех смыслах слова, не мои. Я их не писала, и я ими не владею. – Александра говорила шепотом, идя вслед за мужчиной в комнату, где уже побывала вечером. – Извините, что притащила… Боялась, что из моей мастерской их украдут.

– А лучше бы все картины на свете кто-нибудь украл да сжег! – с неожиданно прорвавшейся ненавистью произнес мужчина.

Александра сперва решила, что ослышалась. Но когда Валерий поставил папку с картинами возле своего письменного стола и обернулся к замершей посреди комнаты женщине, она прочла в его глазах настоящую ярость. Это выражение так не вязалось с его мирным обликом, что художница опешила.

– Не удивляйтесь, что я так говорю. – Валерий закрыл форточку и задернул штору. – Вы ведь художница?

– Я не часто себя так называю, – пожала плечами женщина. – На данный момент я больше реставратор.

– Это еще хуже!

Александра не выдержала, ее начинала раздражать эта загадочность, казавшаяся все более нарочитой.

– Простите, что же тут плохого? – спросила она, стараясь держаться как можно бесстрастней. – Продлить жизнь нескольким шедеврам, а некоторые даже спасти от окончательной гибели, разве это такое скверное дело? И кто это говорит – искусствовед!

– Вы идеалистка! – бросил Валерий. – Даже удивительно, что человек вашей профессии может остаться таким незамутненным!

– Я всегда полагала, что можно остаться незамутненным, как вы выразились, будучи представителем любой профессии, – все так же сдержанно ответила Александра. – Ничего удивительного тут нет. Это зависит от личных качеств человека. Мне приятнее думать, что я своим ремеслом приношу пользу, а не вред. Да любой человек скажет вам то же самое, потому что это в людской природе – самообольщаться, оправдывать себя. Я совершенно не вижу, в чем я провинилась…

– Да, продлевать жизнь шедеврам! – с прежней, злой язвительностью перебил ее Валерий. Казалось, он не слушал доводов гостьи. – А людям жизнь сокращать! Куда как благородно, что уж там!

– Я не понимаю…

– Вы думаете, у меня бред, я тоже заболел? – Мужчина строптиво мотнул головой, будто отгоняя севшую на лицо муху. – Нет, я здоров, и надеюсь таковым остаться, потому что здоровье – это прежде всего здравомыслие, а у меня его хватит, чтобы никогда не иметь дела с этой проклятой торговлей шедеврами! Моя мать сейчас из-за этих шедевров находится при смерти, так как, по-вашему, я должен к ним относиться?! И к людям вашей профессии – как?!

Александра сняла с плеча сумку, которая с каждым мгновением казалась все тяжелее, поставила ее на ковер и без приглашения присела на край стула.

– Объясните хоть что-нибудь, пожалуйста. Можете оскорблять, но объясните! Происходит что-то невероятное! Эрдель не желает ничего обсуждать, ваша мама отказалась со мной разговаривать. Больше мне обратиться не к кому…

– Мне тоже. – Валерий с шумом придвинул полукресло и сел почти вплотную к женщине, так что их колени едва не соприкасались. – Мне тоже больше не с кем это обсудить. Молчать и ждать, когда она умрет, и ничего не сделать… На это я не согласен.

– Все молчат и чего-то ждут, – осторожно ответила Александра. – Если бы только знать, чего. Неизвестность пугает хуже всего на свете.

– Я жду кризиса. Жду, что она отдышится. И жду момента, когда смогу настоять на своем и убрать все картины из дома. Она всегда была страшно упряма, и на этот счет, и на любой другой, но сейчас ей придется признать мою правоту!

– Снова картины?! – воскликнула женщина. – Чем же они виноваты в болезни вашей матери?

Она не ждала прямого ответа, но Валерий ответил немедленно и очень резко:

– Тем, что иногда очень дорого стоят, и некоторые люди готовы погубить ближнего, чтобы нажиться.

– Кстати, извините за бесцеремонность, – на этот раз, перебила Александра, – мне нужно бы распаковать одну из картин. Я только что легонько снимала лак, и боюсь, переезд для нее не на пользу.

– Делайте, как вам угодно. – Валерий провожал ее взглядом, пока Александра суетилась, разворачивая свертки. Она установила освобожденного от обертки Болдини на стул, осторожно отделила папиросную бумагу, чуть липкую от поверхностно размягчившегося лака, и с гордостью обернулась к мужчине:

– Взгляните, это стоит того!

Нагнувшись вперед, Валерий пристально рассматривал картину. Заметив, что его особое внимание привлекает подпись автора, Александра, порывшись в кармашке сумки, извлекла и подала ему лупу, с которой редко расставалась:

– Посмотрите, полюбопытствуйте, все в порядке. Подпись утоплена в «тесто», в свежий «родной» лак, все последующие слои лака, которые я буду постепенно удалять, наложены поверху. И кракелюр, он тут небольшой, идет поверх букв, а не буквы поверх трещин. Вот видите – трещинка… Такая же «родная», как и везде.

Увлекаясь, женщина говорила все с большим энтузиазмом, указывая то на один, то на другой участок картины:

– Микроскопа у меня, правда, сейчас нет. Когда-то был, но его выпросили на время и, как водится, не вернули. Все равно я способна разглядеть и так. Видите, я уже тут расчистила немного лак… Сразу же видно – подпись не смывали и не переписывали заново.

– Я вижу, что подпись в порядке, – ответил мужчина, даже не прикоснувшись к лупе. – А микроскоп, бинокулярный, у меня есть, если вам нужно – пользуйтесь.

– Вот удача! – Александра с лупой наклонилась к картине. – Мне нужно бы хорошенько рассмотреть Тьеполо. Он тоже тут, в портфеле. Там состояние полотна куда плачевнее.

– Я смотрю, вы запросто носите с собой довольно примечательные картины!

Оторвавшись от созерцания этюда, мужчина глубоко вздохнул, будто просыпаясь. Александра с удивлением отметила неприязненное выражение, написанное на его лице.

– Живу в довольно примечательном месте, так что приходится все ценное носить с собой, – пояснила женщина. – Мне нельзя сейчас оставаться в своей мастерской…

– Что-то случилось? – Валерий внимательно наблюдал за ней, а женщина все больше смущалась. – Вы приехали среди ночи… Ну? Я вижу, что-то стряслось?

Его сердечный тон оказал на Александру обессиливающее воздействие. Все тревоги и страхи этого бесконечного дня, который никак не мог завершиться, будто разом надавили на ее плечи. Закусив губы, женщина помотала головой, и с трудом выговорила:

– Не спрашивайте, или я разревусь. Я сто лет не плакала и не знаю, что со мной будет, если сейчас расклеюсь. Да, случилось, и случилось очень плохое. Только я не могу рассказать. Это… личное.

– Как хотите. – Валерий встал. – Пойду поставлю чайник, взгляну, как мать спит. На Петра надежда плохая, он сам уж давно уснул, небось.

И уже на пороге, обернувшись, добавил:

– Ночуете-то у нас?

Вопрос был задан таким естественным тоном, что Александра неожиданно кивнула:

– Если возможно…

– А что невозможного? – удивленно спросил мужчина. – Располагайтесь здесь. Я пойду к матери, подремлю там, в кресле, все равно с нею надо сидеть. Первые несколько суток она страшно задыхалась, присмотр был нужен ежеминутный. Ну а Петр переночует у себя, если не удерет. Ему все дома не сидится. Сейчас принесу вам белье… А утром поговорим о деле. Лучше на свежую голову. Беседа будет непростая…

Обернувшись, он вгляделся в темноту коридора и, понизив голос, добавил:

– Не хотелось бы, чтобы вы приняли меня за помешанного… Ну я сейчас вернусь. Скоро уж три.

Взглянув на старинные часы, которые так ей понравились в первый визит, Александра убедилась, что хозяин комнаты прав. Она чувствовала себя странно. Усталость, нервное напряжение, предчувствие приближающегося срыва – все будто вдруг исчезло. Сейчас женщина ощущала удивительную расслабленность, словно разом исчезли все причины, по которым ей стоило волноваться, – а ведь она всего-навсего сбежала от них на короткое время.

«Уму непостижимо, что может случиться за двое суток! – Подойдя к окну, женщина отвела край плотной шторы и оглядела спящий заснеженный переулок. – Вышло, как мне и приказал Эрдель – я бегу. Поздно, но бегу. Пусть пока не из Москвы, но кто знает, как все переменится завтра? Ведь ничто не кончилось. И Эрдель даже не подозревал о том, что мне устроит Рита, а ведь только “благодаря” ей я и сбежала из мастерской. Бог мой, а что подумает Марья Семеновна, если зайдет вдруг в квартиру Рустама, – а она-то зайдет! Мало того что прибрано – труп исчез! Она же решит, что это я подсуетилась… Что опять доказывает мою виновность…»

За спиной у нее скрипнула дверь, женщина обернулась. Валерий, отчего-то выглядевший смущенным, собирал в охапку постель, на которой спал сам.

– Вот белье, уж что нашел, у нас сейчас во всем беспорядок. – Он положил стопку белья на стул, придвинутый к кушетке. – А я к матери.

– Вы не сказали… Не скажете ей, что я снова пришла? – задала Александра вопрос, вертевшийся у нее на языке. – Она была так расстроена…

– Конечно, не скажу. Петя спит, тут, за стеной, – Валерий указал на ряд тянувшихся вдоль стены книжных полок. – Будить его среди ночи, чтобы известить, что вы у нас ночуете, я не стану. Да и вообще, многовато чести о чем-то его извещать. Вы, если вдруг в коридоре столкнетесь, не особо церемоньтесь.

– Однако, братская любовь! – улыбнулась Александра.

– Она самая, – коротко ответил мужчина и, пожелав спокойной ночи, вышел, затворив за собой дверь.

Художница присела на край кушетки. Некоторое время она сидела неподвижно, не доверяя небывалому ощущению покоя, наполнявшему все ее существо. И откуда оно взялось, чем его можно было объяснить? «Как будто я уже бывала в этом доме раньше, именно в этой квартире, но не помню, как, когда… Такое бывало прежде, несколько раз, но всегда связывалось с эстетическими переживаниями. Вид, здание, картина, музыка, зачаровавшие, напомнившие что-то очень давнее… Но здесь все незнакомо, и в этом доме я никогда не бывала. Я бы помнила эту странную квартиру. Остались бы в памяти асимметричная кухня, коридор-кишка, эта комната-пенал».

Часы коротко зашипели и пробили три. Александра, как зачарованная, сосчитала про себя удары. Когда в тишине растворился последний, гулкий отзвук, ей вдруг стало чего-то жаль. «Я могла бы слушать эти звуки долго, долго… В этих часах мне больше всего нравится то, как они звучат. Богатый, глубокий звон, округлый, как раковина. Может быть, поэтому мне здесь хорошо – запомнился бой часов, и я его хотела услышать снова».

Не выключая света, не прикасаясь к белью, женщина прилегла и опустила голову на подушку без наволочки. Она закрыла глаза, слушая тугой шум крови в ушах. «Сейчас усну. Вломилась среди ночи в чужой дом, к незнакомым людям, а усну как ни в чем не бывало, будто так и надо, и мне совсем не совестно, ничуть…»

Александра уснула прежде, чем эта мысль, медленно плывущая в ее сознании, распалась на отдельные слова, на буквы, превратилась в пыль, в труху.

Кошмар, куда она перенеслась, словно упав в лифте в тот подвал, где ютятся самые нелюбимые и навязчивые сны, был ей знаком и противен до такой степени, что Александра коротко застонала, снова обнаружив себя в старых декорациях. Маленькая комната в родительской квартире, комната, где она налаживала семейную жизнь с первым мужем, приехав из Питера. Мольберт с установленной на нем картиной. На холсте деревенский пейзаж: ветхий деревянный дом, запущенный сад, грозовое небо. Она протирает губкой, щедро пропитанной растворителем, лак, которым густо покрыта, просто-таки заляпана картина. И происходит катастрофа – краски вместе с лаком утекают, пейзаж превращается в набор мутных цветовых пятен. Повторяется то, что произошло однажды, тринадцать лет назад, и вовлекло ее в череду странных и страшных событий, венцом которых стал развод с первым мужем и нелепый, никому непонятный и никем не одобренный брак с автором испорченной картины, Иваном Корзухиным, человеком уже тогда конченным[5].

Этот сон снился женщине вне всякой зависимости от внешних обстоятельств жизни. Она могла увидеть его и в счастливые моменты, и в тяжелые времена, которых бывало куда больше. Обстановка кошмара не менялась, он был заунывен, как постылый поклонник, которого никак не удается отвадить. Та же комната, мольберт, картина, которую она не могла видеть без содрогания, и грязная краска вперемешку с растаявшим лаком, каплями собравшаяся по нижнему краю подрамника…

Но сейчас кое-что изменилось. Александра так же стояла у мольберта, осторожно протирая губкой лаковую пленку. Она знала – по опыту, приобретенному в реальности тринадцать лет назад, и по сюжету всех предыдущих серий этого кошмара, – ЧТО должно произойти. Тем не менее Александра не пыталась что-либо изменить в течении сна. Погибшая однажды от ее руки картина должна была погибнуть снова.

За ее спиной открылась дверь.

Она ничего не услышала, но почувствовала едва уловимое движение воздуха. Затылком женщина ощущала чье-то молчаливое присутствие. Некто или Нечто, раньше сон не посещавшее, стояло на пороге и наблюдало за ней. Почти ничего не изменилось и вместе с тем изменилось все.

Александра чувствовала, как тает время сна, размягчается и утекает, словно слой пожелтевшего лака, протертого растворителем. Вот наступил миг, когда картина должна была погибнуть, а художница – в сотый раз ужаснуться своей неосмотрительности. Из-за того, что она по неопытности неверно определила состав красок, которыми было написано полотно, и толщину лакового покрытия, живописный слой погиб… Так произошло и теперь, но ужаса Александра не испытала. Она понимала, что настоящее зло, которого следовало бояться, молчаливо ожидало у нее за спиной, никак себя не проявляя.

Медленно, пытаясь не выдать волнения, женщина обернулась. Она не решилась бросить на дверной проем прямой взгляд и взглянула вскользь, тут же отвернувшись, делая вид, что ничего и не пыталась рассмотреть. Но увидеть Александра успела достаточно.

На пороге стоял адвокат. Он выглядел точно так же, как в тот миг, когда появился в дверях ее мастерской на Китай-городе. Холеное полное лицо, дорогой костюм под распахнутым коротким замшевым пальто, бордовый галстук с «искрой», виднеющийся из-под шелкового кашне. Но взгляд, прежде сверлящий и наглый, погас, стал пустым и стеклянным. Мужчина стоял в застывшей, принужденной позе манекена. Александра, оцепенев, наблюдала за ним уже в упор, убеждаясь, что тот ее не замечает.

«Да ведь это призрак, он мертв, – сказала она себе, наблюдая за человеком на пороге. – Он исчез наяву, а теперь нашел меня во сне, каким-то образом напал на мой след. И теперь он сможет приходить в этот проклятый сон, как к себе домой!»

За спиной мужчины виднелся темный коридор. В этом сне Александра никогда не поворачивалась к двери, она даже не знала, была ли та заперта. Скорее всего, заперта, она всегда работала при закрытой двери и открытой форточке, из-за вони растворителя. Сейчас женщина видела кусок коридора и с уверенностью могла сказать, что он не имеет отношения к квартире ее родителей. Но ей был определенно знаком этот узкий коридор-кишка, оклеенный старыми зелеными обоями, с отслоившимися замасленными углами. В следующий миг женщина узнала его. «Коридор из квартиры на Арбате, у Тихоновой. Две квартиры совместились». Если бы ее спросили, где именно она находится, Александра не смогла бы ответить. Она находилась в особом пространстве сна, где действовали свои законы, лучи света преломлялись иначе, привычная перспектива искажалась, меняя предметы, их свойства и сущность до неузнаваемости.

В этот миг по коридору, за спиной адвоката, быстро прошел человек. Мужчина или женщина, Александра не успела рассмотреть. Мелькнул силуэт, пятно лица, на мгновение попавшее в полосу падающего из комнаты света. Фигура адвоката передернулась – вся разом, как не может передернуться человек, а лишь его отражение в воде. Обстановка комнаты тем временем торопливо растворялась, текла бесформенными цветовыми пятнами, словно на этот раз Александра промыла растворителем не холст, а весь мир своего кошмара. Женщина проснулась.

Обнаружив себя в чужой комнате, на не застеленной кушетке, полностью одетой, она в первую секунду не могла вспомнить, как сюда попала. Потом рывком села. Сердце заколотилось, подпрыгивая к горлу. Сон продолжался в реальности, сменив общую обстановку, но повторяясь в деталях.

Посреди комнаты, спиной к ней, стоял мужчина. Прямой, неподвижный, он остановился перед стулом, на котором был установлен этюд Болдини. Услышав шорох за спиной, мужчина обернулся. Александра глубоко, судорожно вздохнула, увидев при свете настольной лампы его лицо.

– Что случилось? – спокойно спросил мужчина. – Я вас напугал?

– Нет… – с запинкой выговорила художница, не сводя с него глаз. – Вы… Петр?

– Да, Валера сказал мне, что вы у нас заночуете. Я его только что сменил, он пошел спать. Да и вы спите себе, я так зашел, на огонек. Хорошая картина, правда?

– Картина отличная. – Александра машинально провела рукой по растрепанным коротким волосам, слежавшимся от сна. Взглянула на часы в углу. Стрелки на бронзовом циферблате показывали без пяти шесть. Она не могла поверить, что проспала почти три часа, ей казалось, что прошло не больше десяти минут.

– А что вы так испугались? – Петр улыбался, явно рассчитывая на продолжение беседы. – У вас были такие глаза, будто вы, ну, минимум, черта увидели!

Александра тоже вынужденно улыбнулась. Она никак не могла прийти в себя.

– Это спросонья, – пояснила она, – я очень глубоко заснула.

– А я, мерзавец, вас разбудил! – весело продолжал Петр. – Извините, ради бога. Досыпать будете или я сварю кофе, поболтаем?

– От кофе не откажусь… – неуверенно проговорила художница. – Все равно уже не усну.

А когда мужчина вышел из комнаты, снова провела ладонью по волосам, будто пытаясь таким ненадежным способом вместе с прической привести в порядок идущие вразброд мысли.

«Это просто невероятно! Немыслимо! Такое сходство! В первый миг мне показалось, что передо мной – Гаев! Только тот седой, а этот брюнет. Петр с Валерием родные братья?! Между ними ничего общего!»

Когда она выходила из комнаты, часы пробили шесть. Женщина остановилась на пороге, чтобы дослушать последний удар. Но больше эти звуки ее не успокаивали. Умиротворенное чувство, возникшее среди ночи так необъяснимо, так же беспричинно исчезло. Наступил новый день, и первым, что он принес, была новая загадка, а любая загадка теперь вызывала у женщины только тревогу.

Глава 11

Она чуть не на цыпочках прошла по темному коридору, постояла секунду, прислушиваясь, у застекленной двери спальни. Сквозь матовые стекла по-прежнему пробивался размытый свет красного ночника. Оттуда не доносилось ни звука. Умывшись в тесной ванной с растрескавшимися, окрашенными мрачной зеленой краской стенами, Александра прокралась обратно по коридору на кухню, где ее уже ждал Петр.

– Ранние мы пташки, – жизнерадостно говорил он, наливая кофе в керамические кружки и ставя одну перед гостьей. – Ну, кто рано встает, тому Бог подает. Я тут, собственно, и не живу. Сейчас убегаю.

– Как ваша мама себя чувствует? – осведомилась Александра, разглядывая усевшегося напротив мужчину и не переставая удивляться его невероятному сходству с антикваром из Риги.

Цепкая память художницы хранила все подробности строения лица Гаева, и сейчас сверяла один параметр за другим, отмечая полное или почти полное сходство. Высокая переносица, широкий лоб с двумя небольшими залысинами по бокам, широко расставленные голубые глаза льдистого оттенка… Правда, Гаев носил окладистую черную бородку, почти совсем не поседевшую, в отличие от шевелюры, а Петр брился. Кроме того, молодой человек (с виду ему казалось лет тридцать) был заметно полнее. Но на этом различия заканчивались.

– Мама по-прежнему, – бойко, без тени печали и тревоги ответил Петр. – А вы знакомая нашего преподобного Валеры? Или мамина? Он мне что-то буркнул, когда будил, а я не понял толком.

– я…

Но собеседник ее не слушал, он явно предпочитал вести беседу единолично и с воодушевлением говорил, мелкими глоточками прихлебывая кофе:

– Валерка ничего мне не рассказывает, считает дурачком, что ли? Я не глупее его, хотя у меня и нет диплома искусствоведа. Ну, если честно, вообще диплома нет, два вуза бросил, не окончив. Вы Валеркина подруга, да? Он вроде бы о вас не говорил.

– Мы только вчера познакомились, при вас, в подъезде, – не сдержала улыбки женщина. – Вы ведь видели, как я пришла сюда.

– М-м? – Мужчина вопросительно поднял брови, и Александра снова содрогнулась. Точно таким же движением поднимал брови и Гаев, в минуты недоумения! «Внешнее сходство я еще могла бы допустить в виде исключения! Но мимика!»

– Так это были вы? – Петр рассматривал ее без церемонии, в упор, и она не читала в его взгляде и тени мужского интереса. – В подъезде у нас темновато, да и я был вчера на взводе. Не помню, что я там болтал…

– Я тоже не помню, не вслушивалась, – ответила она, отводя глаза. Ее смутил цепкий, обыскивающий взгляд собеседника.

– А, ну конечно, теперь в памяти всплыло! – воскликнул мужчина, чуть помедлив. – Вы пришли к матери от Воронова. Точно, от того ее старого приятеля, который вдруг помер. А как это случилось?

– Он тяжело болел. – Александра упорно смотрела мимо собеседника. Ее взгляд был зафиксирован на часах, которые привлекли ее внимание во время первого визита.

– И давно болел?

– Понятия не имею. Мы не были самыми близкими друзьями на свете.

– Говорят, какая-то темная история с его смертью вышла. – Петр упорно держался выбранной темы, хотя собеседница всячески подчеркивала свою незаинтересованность в ней.

– Кто говорит? – Не удержавшись, Александра снова взглянула на мужчину. Он издевательски улыбался, и эта улыбка на удивление не вязалась с предметом обсуждения.

– А все говорят, – легко ответил он. – Мамины друзья звонят, спрашивают нас, как и что. Валера считает, что мы должны скрывать от нее смерть Воронова. А я думаю, надо сказать.

– Зачем же беспокоить больную?

– Вы нашу мать, видно, мало знаете, раз так говорите! – Петр закурил, не переставая улыбаться. Эта улыбка, будто прилипшая к губам, ничего ровным счетом не выражавшая, начинала бесить женщину. – Она не из чувствительных. Нервы у нее – ей-ей! Так вы с ней, значит, не знакомы?

Назойливый вопрос и немедленно вслед за ним наступившее молчание тяготили женщину. Она колебалась, придумывая ответ. «Солгать? Зачем, с какой стати что-то скрывать? И ложь все равно обнаружится, тогда это сыграет против меня. Но почему он так прицельно расспрашивает? И он до жути, просто до неправдоподобия похож на Гаева!»

– Я что-то ужасное спрашиваю? – Мужчина перестал наконец улыбаться. – У вас такое выражение лица, будто я вам, ради забавы, кладбище предложил осквернить!

– Почему же… Имеете право спросить о чем угодно, раз уж я нелегально оказалась на вашей жилплощади. – Александра пыталась сохранять независимый вид, но чувствовала себя все неуютней. – Нет, я вчера впервые услышала о вашей маме и увидела ее тоже в первый раз. Но у нас много общих знакомых. В частности, покойный Воронов.

– Опять покойный Воронов! А зачем вы к ней вчера приходили? Что он просил ей передать?

– Ну а вот этого я, пожалуй, могу вам и не говорить. – Художница неожиданно для самой себя успокоилась. Теперь ей стало ясно, что собеседник интересуется ее особой куда сильнее, чем пытается показать. До сих пор его отношение было ей непонятно и потому внушало тревогу.

– А почему бы и не сказать, ведь Воронов умер? – Петр ничуть не смутился. Пуская к потолку дым, он щурился и с неослабевающим любопытством рассматривал женщину. – Что за тайны? Я хорошо его знал. Занятный был тип, всегда всех поучал. Как нарвешься на него, так советов не оберешься. Как жить, что делать, чем заняться. Вроде не старый, а демагог несусветный. Мать его недолюбливала. Мне вот и странно слышать, что он перед смертью кого-то послал к ней. Зачем?

– А если узнаете, успокоитесь?

– Я спокоен. – Будто в доказательство своих слов мужчина потушил сигарету и положил на стол руки ладонями вверх. – Видите, я абсолютно открыт и спокоен. Это вы что-то темните.

– Я не понимаю, почему должна передавать вам то, что касается только двух людей, вашей мамы и Воронова.

– Понятно. Интересно, – сцепив руки в замок, мужчина в упор смотрел на собеседницу. – А особенно интересно то, что мама почему-то думает, будто Эрдель умер. Причем думает она так потому, что вы к ней вчера приходили. Якобы у мамы с «псевдопокойным» был какой-то уговор… Ну, у них вечно какие-то уговоры, в глубочайшей тайне. Валера весь вечер ее убеждал, что Эрдель жив, но она не поверила. А позвонить ему не получилось, трубку берет его жена. Почему-то забрала у него мобильник, когда отвезла в больницу. Ну а жене мама не поверила бы. В больницу тоже звонить бессмысленно, если его самого к телефону не позовут. Уж если мать что себе вбила в голову, ее не переубедить. А в том, что Эрдель умер, ее убедило именно ваше появление! Вот я и интересуюсь… Ведь Воронов тоже помер, так сказать… Вы, получается, этакий вестник смерти?

– Вы все знаете лучше меня, – сдержанно ответила Александра. – Мне известно куда меньше.

– Но при этом именно вы посредник между этими двоими и мамой, а не я! – возразил Петр.

– Хорош посредник, который даже не знает своей роли! – возмущенно воскликнула женщина. – В чем же заключается это посредничество?!

– Ну, это вы уж перегибаете палку! – Петр скривил губы, его ноздри дрогнули, выгнулись и застыли – тоже в точности как у Гаева. – Вы за идиота меня считаете, что ли? Не хотите говорить, не надо. Зачем же так нагло врать? Или вас Валера предупредил, что я умственно отсталый? Я не тупее его!

– Бросьте, – перебила женщина, уже захваченная пикировкой. – Я ничего не скрываю. Это у вас тут сплошные тайны. Например, кто приходил к вашей маме и сообщил ей, что Эрдель попал в больницу? Это ведь было при вас?

– А вам какая разница?

Дав этот краткий грубый ответ, мужчина встал и открыл форточку. В кухню полился утренний ледяной воздух. Из переулка слышалось глухое шарканье лопаты, дворник вышел чистить снег. Передернув плечами, Петр, на удивление миролюбиво, добавил:

– Да и вообще, какая разница, правда?

Казалось, его настроение мгновенно сменилось с назойливо-агрессивного на дружелюбное. Он вдруг засмеялся:

– Вот что, давайте меняться, ваш секрет – на мой! Я вам опишу того человека, а вы скажете, что должны были передать матери от Воронова?

– Идет.

– Вы первая! – предупредил он.

– Хорошо, скажу чистую правду. Не хочу больше вас обманывать, – помедлив секунду, ответила Александра. – Воронов меня вообще сюда не посылал. Это я придумала для того, чтобы иметь какой-то предлог напроситься в гости.

Петр молчал, скрестив руки на груди, глядя в пол возле своих ног, будто пытался отыскать взглядом мелкий оброненный предмет. Потом пожал плечами и, повернувшись, закрыл форточку. Вовремя – кухня выстудилась, художница уже прятала озябшие пальцы в растянутые рукава свитера. Впрочем, познабливало ее больше от волнения.

– Ну, откровенность за откровенность, – проговорил наконец мужчина. – Я не разглядел того человека.

– Вы считаете, я вам сейчас вру?!

Александра поднялась со стула. Ее обдала жаркая волна стыда и негодования. Стыдилась она своей прямоты, а негодовала, опять же, на себя. «Можно было соврать какую-нибудь ерунду, и он бы поверил, проверить-то нельзя! Что я наделала!»

– Нет, зачем же врете? – возразил Петр. Он говорил совершенно спокойно, без тени злобы. – Вы просто не хотите со мной откровенничать. Я вас могу понять. Вы меня впервые видите. Ну и я вас тоже, соответственно. Давайте на том и закончим.

Женщина подошла к нему почти вплотную и заговорила со всей доступной ей силой убеждения:

– Я не соврала, поймите, мне куда выгоднее было соврать! Но я сказала правду. Сами подумайте, ведь вы съели бы любую ложь! Я бы сказала, что Воронов послал меня сюда предложить для обмена какую-то картину, и этого было бы достаточно!

– А что ж не сказали? – со спокойной насмешливостью осведомился мужчина.

Замявшись, Александра развела руками:

– Да, сделала глупость. Но я не люблю врать. Потом чувствую себя оплеванной.

– Вы себя считаете порядочным человеком, да? – Петр снова заулыбался, но на этот раз в его улыбке появилось нечто сочувственное. Он смотрел на женщину куда дружелюбнее. – Приятное ощущение, конечно. А мне вот часто привирать приходится. Не врать, а именно привирать. Не обманешь, не продашь. Я маклер. Ну что, придется поверить, раз вы такая честная. А вам очень нужно знать, как выглядела женщина, которая приходила к матери?

– Поверьте, да! – взволнованно произнесла художница. Ее очень обнадежило то, что Петр впервые «подарил» загадочному посетителю пол – прежде он упорно умалчивал даже об этой подробности. – У меня есть предположение, что она самым тесным образом связана с этой историей, конкретно – с болезнью вашей матери. Неужели вам это безразлично? Вы знакомы с ней? Можете хотя бы примерно описать?

Вместо ответа Петр протянул руку. Удивившись, она приняла ее, ощутив в ответ довольно сильное рукопожатие. Ладонь у мужчины оказалась болезненно горячей и сухой, как нагретый на солнце пергамент. Александра вопросительно взглянула ему в лицо, но Петр не выглядел больным. Он снова улыбался ничего не значащей, пустой улыбкой, которая была ей так не по душе.

– Давайте-ка я вам лучше кое-что покажу, – предложил он и, не выпуская руки Александры, двинулся прочь из кухни. Женщине волей-неволей пришлось последовать за ним.

Они миновали комнату Валерия, и Петр открыл следующую дверь. Войдя, Александра оказалась в точно такой же узкой комнате-пенале, как и та, в которой обитал старший брат. У нее мгновенно заколотилось сердце, напрямую получив инъекцию знакомого яда – духа жадного коллекционирования.

Ибо в этой комнате, вне всяких сомнений, обитал коллекционер. Комната Валерия принадлежала книгочею, комната матери братьев ровным счетом ничего не говорила об увлечениях и роде деятельности ее обитательницы. Но здесь каждый предмет, каждая мелочь громко заявляли о том, чем занимается их обладатель.

Мебель в основном состояла из шкафов и сервантов – ничем не примечательных представителей шестидесятых и семидесятых годов прошлого века. Александра едва заметила простую железную койку, приткнувшуюся в дальнем углу, у балконной двери. Ее внимание было целиком занято содержимым сервантов, видневшимся за стеклянными дверцами и витринами. На шкафах громоздились друг на друге картонные коробки – прямоугольные обувные, круглые из-под шляп и посудных сервизов, тут же угрожающе кренились стопки виниловых пластинок, заросшие лохмотьями розовато-бурой паутины. Александра безошибочным чутьем антиквара ощущала: рядом дремлет, дожидаясь капризного взгляда обладателя, огромное собрание редкостных вещиц.

Подойдя к самому дальнему шифоньеру, Петр привстал на цыпочки и снял сверху одну из коробок, стоявшую не в штабеле, а особо. Привычно дунул на картонную крышку, и Александра загодя поморщилась, ожидая, что в воздух взметнется облако пыли. Но крышка оказалась чистой. Отнеся коробку к кровати и отвернув матрац, мужчина поставил ее на панцирную сетку.

– Идите, взгляните! – жестом пригласил он гостью, замершую на пороге. – И закройте за собой дверь.

Она послушно выполнила его указания и приблизилась.

Александра даже не предполагала, что именно может увидеть. В гостях у собирателей старины ей случалось разглядывать самые необычные вещи, и обычно она с первого взгляда хотя бы приблизительно угадывала их предназначение. Но на этот раз художница всерьез озадачилась. Чуть ли не впервые Александра не смогла сразу определить, для чего служили предметы, которые Петр предъявил, развернув черный полотняный сверток, оказавшийся внутри коробки.

С первого взгляда ей показалось, что это какие-то старинные аптекарские принадлежности. Александра увидела узкие стеклянные трубочки разной длины и толщины, прямые и загнутые, несколько стеклянных пипеток с грубо нарисованными делениями и множество мелких стеклянных пузырьков – круглых и грушевидных, размером от фасолины до горошины. Но она тут же отвергла про себя «аптекарскую» версию – пузырьки были уж слишком малы, чтобы содержать лекарства. «И у них у всех круглое дно, нельзя поставить, все сразу выльется!»

Ей вспомнился знакомый коллекционер из Праги, чудак, собиравший только аптекарские курьезы всех времен, со всего света. В его собрании были бандажи «для придания прямизны» носу, ночные «прижиматели к черепу» ушей, увеличители бюстов и корректоры кривых ног. Эти устрашающие изделия, в обилии фабриковавшиеся известной немецкой фирмой, имевшей патент на подобные каучуковые устройства, наводняли его дом наряду с пузырьками и флакончиками всех мастей и размеров, а также весами, ступками, терками и тиглями. Подобных стеклянных изделий в его более чем представительной и полной коллекции не водилось.

Петр не торопился давать объяснения. Он молча ждал, что скажет Александра, именно такое впечатление родилось у женщины.

– Ну и как это относится к предмету нашего разговора? – не выдержала она, нарушив затянувшуюся паузу.

– А у вас нет даже версии, что именно я вам показываю? – вопросом ответил Петр.

– Удивительно, но нет. Что это такое?

– Может, вам станет понятнее, если вы взглянете еще вот на это?

Петр развязал маленький узелок на одном из углов тряпки и предъявил женщине с десяток ртутно-серебристых, жемчужно-металлического оттенка бусин. Бусины были круглые и грушевидные – такой же формы, как прозрачные пузырьки. Александра заинтересованно склонилась:

– Похоже, какие-то украшения?

– Это бусины. Искусственный жемчуг, старинный, изготовленный еще в восемнадцатом веке во Франции. – Петр ласково пересыпал стеклянные шарики из тряпицы себе в ладонь и любовно поднес их к свету. – Это была целая история с его изготовлением. Сперва делался состав, обеспечивающий такой вот эффект ртутного свечения. Его готовили из чешуи рыбы уклейки. Чешую размалывали, растворяли в щелочи и давали смеси перегнить на прохладе. Несколько раз промывали смесь щелочью, выдерживали ее в темноте, в бутылях, как вино, и очень нескоро, спустя год-другой, она приобретала этот ртутный блестящий отлив. Затем созревшую смесь по каплям через трубочки вдували в стеклянные шарики, потом промывали шарики изнутри чистым спиртом, который также вдували через трубочки. Когда масса высыхала, внутрь капали растопленный воск, чтобы бусина приобрела тяжесть. Вот и все.

Александра осторожно взяла с его ладони одну бусину и покатала ее между пальцев. Фальшивая жемчужина была мало похожа на настоящую, но обладала своей, особенной красотой, отличавшей ее от всех кустарных изделий того же рода, с которыми ей в изобилии приходилось сталкиваться по роду деятельности.

– Это совсем неплохо, – сказала наконец женщина. – Оттенок ненатуральный, но эффектный и совершенно изумительный. Похоже на ртутный шарик.

– И жизней эта субстанция погубила не меньше, чем настоящая ртуть. – Взяв у нее жемчужину, Петр присоединил ее к остальным и снова бережно упаковал их в уголок платка. Он явно нервничал, видя свое сокровище в чужих руках, и Александра, которой была хорошо понятна эта пристрастность коллекционера, ничуть не обиделась. – Работницы дышали в сырых холодных подвалах парами гниющей чешуи и щелока, когда непрерывно размешивали это месиво. Затем подвергали опасности свои легкие, вдувая его через трубочки в жемчужины. Пары спирта их испорченным легким тоже здоровья не прибавляли. А то, что вы тут видите, – рядовой набор инструментов для изготовления этого замечательного жемчуга, который пользовался когда-то большим успехом. Стоил тоже недешево, к слову.

– Спасибо, что просветили, – искренне поблагодарила его Александра. – Я никогда не задумывалась над тем, как это делалось, хотя фальшивые жемчуга мне время от времени в руки попадались. Правда, такие ни разу. Сколько стоит сейчас подобная бусина?

– Я не продаю. – Петр, беспричинно помрачнев, быстро упаковал коробку и поставил ее обратно на шкаф. Он повернулся к женщине с вызывающим видом, заложив руки за пояс джинсов: – Ну, вы так ничего мне и не скажете?

Александра растерялась. Ей вовсе не казалось, что она должна сделать какие-то выводы из демонстрации, которая только что произошла на ее глазах. Художница пожала плечами:

– Сказать нечего. Ни Воронов, ни Эрдель меня сюда не посылали. Первое я сама придумала, а кто придумал второе и зачем я должна была сюда прийти от Эрделя, не знаю. Вот разве что прибавлю, что и о существовании вашей матушки я не знала еще до вчерашнего дня.

– Ну а вот это уже наглость!

Неизвестно чего еще наговорил бы ей вспыливший обладатель сокровищ (изумленная, Александра видела, что ее откровенный ответ довел мужчину до белого каления). Но дверь комнаты внезапно открылась.

На пороге стоял Валерий. Завидев его, младший брат мгновенно замолчал.

– Что… ты… кричишь? – Валерий говорил негромко, со сдерживаемой яростью. Каждое слово он произносил по отдельности. – Мать больная за стеной спит, забыл?

– Сделай милость, оставь при себе свои морали! – При внешней дерзости слов Петр, однако, отвечал тихо, почти робко. – Без них тошно.

– Тошно? Как бы хуже еще не было.

Произнеся эту загадочную угрозу, Валерий перевел тяжелый взгляд на женщину. Та, в свою очередь, почувствовала себя преступницей, хотя и не понимала, в чем ее можно обвинить. Взгляд Валерия именно обвинял. Она это понимала и потому поспешила оправдаться, наугад, вслепую.

– Мне только что показали очень интересную коллекцию искусственного жемчуга. – Женщина попыталась улыбнуться, хотя не в силах была изображать беспечное веселье. – Никогда ничего подобного не видела.

Петр сделал резкое, раздраженное движение. Брат, не ответив гостье, через ее голову обратился к нему:

– Успел уже со своей паршивой коллекцией?

– Я смотрю, вы тоже многое успели! – огрызнулся тот. – Договорились между собой, да?

– Нам не о чем договариваться! – переменившись в лице, ответил Валерий. – А тебе разве не хватило той каши, которую заварил? Мало показалось?

Петр бесцеремонно указал на Александру:

– Она ломает комедию, а ты, дурак, ей веришь! – Он повысил голос, совершенно не считаясь с тем, что предмет обсуждения стоит в паре шагов от него. – Уверяет меня все утро, что нашу мать не знает и никто вообще ее сюда не присылал!

– А кто тебя просил спрашивать?

– Без просьб как-нибудь обойдусь!

Они, вероятно, так и продолжали бы переговариваться через голову Александры, но женщина, возмущенная до крайности, не выдержала:

– Может, вы все-таки объясните, за что мне выказывают такое недоверие и по какому поводу подобные страсти? А то я будто в кино, на немом фильме с китайскими титрами! Все вижу, но не все понимаю!

Братья одновременно уставились на нее, как будто вдруг обнаружив присутствие третьего лица в комнате. Первым опомнился Валерий. Проведя рукой по лбу, будто стирая ненужные мысли, он совсем иным тоном проговорил:

– Конечно, нам с вами необходимо объясниться. Я и собирался сделать это утром, но не при нем.

– Смотри, не покайся потом! – угрожающе произнес младший брат.

– И то смотрю. Давно смотрю на тебя, чучело, – невозмутимо ответил ему старший.

Они бы непременно снова сцепились, но Александра умоляющим жестом сложила руки:

– Прошу вас, разговаривайте пока со мной! Друг с другом еще успеете наговориться!

– А, в самом деле. – Петр издевательски поклонился женщине: – Не буду вам мешать. Узнаете много любопытного!

Он пошел к двери, с порога вернулся и прошипел брату в лицо:

– Почему ты ей доверяешь?!

– Потому что не доверяю тебе! – бросил тот, отворачиваясь. – Иди, ты здесь лишний.

Петр помедлил секунду, будто ожидая продолжения, и, хлопнув дверью, исчез. Валерий глухо выругался и проговорил сквозь зубы:

– Скотина, мать же спит! Ему на все плевать!

Он вышел вслед за братом, Александра, не удержавшись, тоже выглянула в коридор. Она успела услышать, как закрылась входная дверь. Валерий вернулся, красный и возбужденный:

– Ушел-таки. Что он вам наговорил?

– Ровным счетом ничего, – чистосердечно ответила Александра. – В основном пытался меня выспросить, зачем да от кого я вчера к вам явилась.

– Да, он всегда пытается сыграть в свою пользу, – проворчал Валерий. Мужчина слегка успокоился и понизил голос: – Мы очень шумим. Мать проснется, разволнуется. Вас я ей показывать, понятно, не хочу. Она и так испугалась вчера. Погодите…

Подойдя к двери спальни, он приоткрыл ее и, заглянув в щель, обернулся:

– Как ни удивительно, спит. Ей как будто чуть полегче. Или мне кажется… Я уже ни в чем точно не уверен. Это тянется бесконечно, как плохой сон…

Они вернулись в комнату Петра. Закрыв дверь, мужчина остановил на Александре долгий взгляд. Выражение его глаз показалось женщине до того странным, почти пугающим, что она внутренне содрогнулась и несмело вымолвила:

– Вы мне и в самом деле верите?

– Это самый странный вопрос, какой только можно задать. – Мужчина не сводил с нее неподвижного взгляда. Его измученное лицо выглядело постаревшим на несколько лет. – Отвечу так: поверю, когда вы перестанете мне лгать. Я готов вам верить. Вы кажетесь мне непричастной ко всей этой истории.

– Так и есть! – Александра не сдержала вырвавшегося у нее нервного смешка: – Уверяю вас, у меня нет ни малейшего умысла против вашей матери, против кого-то еще! Я не преследую никакой личной выгоды, я даже не понимаю, откуда могла бы взяться эта несчастная выгода, из-за которой, как вы сказали ночью, сейчас гибнут люди. Хотя мне ли не знать, как это бывает, особенно в среде антикваров! Я уже давно этим занимаюсь и могла бы рассказать столько историй о том, как человеческая жизнь ценилась меньше старой тряпки, треснувшей вазы, посредственной картины… Вы скажете – людей уничтожают за меньшее, за кусок хлеба, глоток водки, просто по прихоти, без причины! Но ведь это действуют отбросы общества, опустившиеся, потерявшие себя люди! А в мире, где торгуют антиквариатом, орудует так называемая элита, вот что ужасно!

Она говорила сбивчиво, горячо, как не говорила ни с кем уже давно. Александра не боялась показаться смешной этому, в сущности, незнакомому человеку, ей хотелось высказаться, излить душу. Она чувствовала, что слова ее звучат высокопарно и, может, не убеждают слушателя, но остановиться не могла. Когда же поток душивших ее фраз иссяк, она почувствовала опустошение вместе с неловкостью. Валерий, опустив глаза в пол, молчал.

– Вы… не все знаете… – добавила женщина, поборов охватившее ее смущение. – Воронов меня не посылал сюда. Я с ним вообще не знакома. Я знаю только Эрделя, а этот адрес, имя вашей мамы и подробности их старой дружбы я узнала от его супруги. И это был единственный след, который меня сюда привел.

– А причина прийти к незнакомым людям? – Валерий по-прежнему не поднимал взгляда. – Причина все-таки была?

– Болезнь моего друга, Эрделя, – хрипло вымолвила Александра. Она сама чувствовала, как неубедительно это прозвучало, и осеклась.

Валерий посмотрел на нее прямо.

– Болезнь друга – причина благородная. – Его голос тоже слегка сел. – Другой нет?

– Есть сопутствующие моменты, – поторопилась ответить она. – Очень много странностей…

Мужчина внезапно закрыл ладонями лицо. Его руки заметно дрожали.

– Вы правы, странностей более чем достаточно! – глухо произнес он. И, отняв пальцы от раскрасневшегося лица, резко произнес: – Пожалуй, придется мне принять на веру вашу неосведомленность. Надеюсь, мне не грозит об этом пожалеть, как обещал мой ненаглядный братец.

Александра молча следила за тем, как Валерий снял со шкафа ту самую коробку, содержимое которой ей только что демонстрировал Петр. Когда мужчина принялся разворачивать черную тряпицу, скрывающую стеклянные трубочки и пузырьки, она негромко произнесла:

– Все это я уже видела.

– Видели? – Валерий поднял голову от коробки. – А знаете, что это?

– Полагаю, теперь я знаю о предмете достаточно. – Александра позволила себе улыбнуться. – Перед нами инструменты для изготовления искусственного жемчуга, примерно конца восемнадцатого-начала девятнадцатого веков, и несколько образцов готовой продукции. Именно так я бы написала в проспекте, готовя этот лот для продажи на аукционе. И знаете что? Пожалуй, он ушел бы одним из первых, прежде самых ценных картин, столового серебра и фарфора. Таковы законы рынка. Первым стреляет самое негодное и нелепое ружье на свете.

Казалось, мужчина ее не слушал. Он рассматривал пучок блестящих стеклянных трубочек, красовавшихся на развернутой черной тряпице. Затем осторожно, словно боясь сломать, взял одну и поднял на уровне лица. И, как зачарованный, глядя сквозь стекло на светлое уже окно, произнес:

– Перед вами то, что убило Воронова, а сейчас пытается убить Эрделя и мою мать. Боюсь, оно может убивать еще долго… Остановить это смертельное поветрие в силах только правда, но слов правды в этой истории еще никто не произносил.

Потрясенная слушательница молчала. После тяжелой паузы Валерий добавил тусклым, надломленным голосом:

– Но это только мое предположение. Настоящего ответа я не знаю, хотя пытался найти его чуть ли не всю сознательную жизнь…

Глава 12

В ее жизни бывали минуты, которые (она понимала это немедленно) оставались в памяти навсегда. Их было немного, все наперечет, и каждую Александра помнила и хранила в душе, как сокровище, никому на свете больше не нужное, но для нее самой бесценное.

Так, в начале девяностых годов, будучи впервые в Париже, она случайно зашла в церковь Святой Одили на бульваре Стефана Малларме, и, угодив уже к концу мессы, выслушала проповедь. Священник лет сорока говорил по-французски со славянским акцентом, негромко, слегка задыхаясь в конце каждой фразы. В его словах не было ничего примечательного, но Александра навсегда запомнила высокие витражные окна, бросавшие красно-желтые отсветы на белый стихарь доминиканца, горевшие с двух сторон кафедры высокие свечи белого воска, судорожное, раздражительное покашливание за своей спиной – на задней скамейке сидели две древние иссохшие старухи. Больше в церкви никого не было, и может, именно из-за этой вопиющей малолюдности она впервые почувствовала близкое присутствие Бога.

Еще она помнила летний бесконечный закат, набережную Невы, у моста Лейтенанта Шмидта, и себя, стоявшую, оперевшись о теплый гранитный парапет цвета сухой запыленной розы. Ей было двадцать пять лет, и казалось, жизнь кончена и ждать больше нечего, не будет ни одного светлого дня, ни одной спокойной ночи. Время просто не имело права течь дальше, неся на себе ее тяжелое отчаяние, течь невозмутимо, спокойно, как текла перед ней мутная серая река, позолоченная далеким закатом, неся на своих мелких волнах мусор и прогулочные катера, баюкая спящие корабли, ожидавшие часа разведения мостов. В тот вечер она узнала, что человек, которого она любила, ничем не готов поступиться ради нее – ни семьей, ни уважением коллег, ни даже просто риском огласки их связи…

«Макроцефал, которого вчера… Лепили дети красными руками… А нынче точит оттепель с утра… И облака плывут за облаками…»[6]

Эти стихи, которые читал ей возлюбленный, которые стали для нее почти девизом их отношений, теперь не отпускали ее, и молодая женщина бессмысленно повторяла их, глядя в воду. «И облака плывут за облаками… И облака…» Наступил миг, когда смерть перестала казаться ей страшной, самоубийство – отвратительным. Она перегнулась через парапет, внимательно вглядываясь в глубину темных вод, где маняще колыхалась красно-бурая масса водорослей – словно заботливо приготовленная постель… В этот миг на ее плечо легла дрожащая горячая ладонь. Александра почувствовала, как сердце обдало кипятком. «Он! Догнал! Передумал!» Обернувшись, она увидела Маргариту. Подруга, задыхаясь, стояла рядом и смотрела на нее с такой жалостью, с таким состраданием, что Александра вдруг очнулась от кошмара, тягостного и сладкого вместе, в котором жила последний год, любя женатого человека. Именно тогда, в золотой вечерний час, отравленный гнилой сыростью реки, ограбленная и отвергнутая, дошедшая до края, она впервые поняла, что жалость может быть выше любви, а дружба сильнее отчаяния. В тот час она разом утратила многие иллюзии.

Такие минуты, по прошествии которых ничто не оставалось прежним, она научилась различать уже по своему отношению к ним. Ее состояние в такие моменты было необычайно приподнятым, восприятие обострялось, глаза как будто раскрывались шире, взгляд охватывал больше. И сейчас, сидя на краю единственного расшатанного стула в комнате Петра, вдыхая застоявшийся, пропитанный едкой пылью воздух, она чувствовала, что не забудет этого разговора, сколько бы времени ни прошло.

– Старшая сестра мамы, Галина, была для их родителей светом в окошке. – Валерий тоже присел, на край койки, так и не выпустив стеклянной трубочки, которую продолжал вертеть в пальцах.

Александра зачарованно следила за монотонными движениями блестящего маятника. В его сверкании было нечто гипнотическое.

– Остался целый альбом с ее фотографиями, на всех снимках – только тетя. У мамы фотографий куда меньше. А ведь тетя совсем не считалась красавицей. Она даже не была симпатичной. Он должен быть где-то здесь, альбом, но дело не в том, как она выглядела. Это неважно.

– Неважно, – как завороженная, повторила женщина.

– Дело в том, как к ней все относились. Она была семейным божком, иначе не скажешь. Мама младше ее на девять лет, само по себе – уже повод преклоняться перед старшей сестрой. Но перед Галей преклонялись все. Родители считали ее невероятно умной и талантливой, да она и была такой. Школа с золотой медалью. Мединститут – ни одной четверки, ни в одной сессии. Что это значит, знает тот, кто учился в подобном заведении. Мне тут видится нечто маниакальное…

Валерий произвел указующий мах стеклянной трубочкой, словно пронзил в воздухе нечто невидимое:

– Ни единого сбоя в системе, ни одной неудачи! О чем это говорит? О том, что перед нами какая-то совершенная система? На мой взгляд, это свидетельствует как раз об обратном. Человек, который не делает ошибок, не совершает глупостей, идет по ровной линии к ясной цели – в моих глазах ненормальный. Близкий к сумасшествию.

– Люди точных наук, в том числе и медики, часто такие, – несмело возразила женщина.

Валерий усмехнулся:

– Я вижу, что плохо объясняю. Вот моя мать тоже пошла в «естественники», стала биологом. Что из того? Она совсем не такая, совершенно! Обычный человек, земной, далекий от каких-то великих целей и планов. А тетя мечтала о славе.

– Тогда другое дело, – поддакнула Александра, которая очень боялась потерять внезапно возникшее расположение рассказчика. – Люди, которые гонятся за славой, это особая каста.

– Именно! – вздохнул Валерий. – Такова и была она и такую же себе нашла подружку, Софью. Та к тому времени закончила МГУ, защитила кандидатскую по вирусологии. Точную тему не помню – что-то об устойчивости некоторых бактерий и грибков к вымораживанию, кажется.

– Серьезные были девушки!

– О, да. Очень серьезные. Софья была старше тети на три года, но главной в их честолюбивой паре оказалась именно тетя. Она была генератором идей, как сейчас принято говорить. Софья же больше смахивала на книжного лабораторного червя. Маме было тогда семнаддать, и она всегда говорила мне, что эти две девицы производили на нее впечатление самое угнетающее. Она как раз заканчивала школу, уже решила стать биологом, метила в МГУ, где училась и защитилась Софья, то есть влияние они на нее уже оказали, конечно. Но при этом, говорила мама, ей всегда было ясно, что достичь их уровня не удастся. Они как будто стояли на некоем невидимом пьедестале. За ними даже парни не ухаживали. Их будто отгораживала от остального мира стеклянная перегородка, за которой они культивировали свое превосходство.

– Мне перестает нравиться эта пара, – не удержалась от замечания Александра. – Вы правы, в них было нечто маниакальное, если они именно так себя и вели.

Валерий кивнул и осторожно положил стеклянную трубочку обратно в коробку. Александра отметила преувеличенную бережность его движений. Стекло, на ее взгляд, не было таким хрупким, чтобы расколоться от малейшего прикосновения, но мужчина вел себя так, словно даже дуновение воздуха может повредить этому сокровищу.

– Нечто маниакальное, как сказали бы сейчас, в наше-то испорченное время, или нечто гениальное – так про них говорили тогда. Ну а маме они казались недосягаемыми образцами для подражания. Она мне даже призналась, что, идя на экзамены в университет, больше всего боялась не того, что провалится, а того, что по этому поводу могут сказать старшая сестра с подругой. Вот до чего! Осудят не родители, не друзья, а эти две богини в белых халатах!

– А что, собственно, объединяло этих девушек? – спросила художница, нахмурившись. – Одна – врач-пульманолог, насколько я поняла, вторая – вирусолог, научный работник. Общее-то есть, но маловато для такого тесного сотрудничества. Они, как я поняла, над чем-то вместе работали? Не на пустом же месте они культивировали свою гениальность?

– У девушек, действительно, были общие научные интересы, – с готовностью ответил Валерий. – Тетя как раз писала кандидатскую. Старшая подруга, с высоты своего опыта, ей немало помогала, по рассказам мамы. Тетя вечно пропадала у Софьи, тут рядом, за углом. Или по вечерам сидела в ее лаборатории при МГУ. Диссертация, от которой загадочным образом не осталось даже листка бумаги, была, как говорит мама, посвящена легочным заболеваниям бактериальной этимологии. В частности, легочной чуме.

Александра встала. Она сделала это бессознательно – будто кто-то потянул ее за ниточки с потолка, заставил разогнуться колени. У женщины перехватило дыхание. Она в упор смотрела на Валерия, а он так же молча и загадочно смотрел на нее. Паузу первым нарушил он.

– Итак? Что вы думаете?

– Погодите, а обе девушки умерли… Разве не от этой самой «чумы»?! Ведь что-то такое говорили?!

– От чего именно они скончались, точно так никто и не узнал. В свидетельствах о смерти было написано «пневмония», но легочная чума начинается, как первичная пневмония. Думаю, были проведены все необходимые анализы, ведь их забрали в больницу. Но либо чумную палочку в мокроте не выделили, либо предпочли скрыть это от родственников. Однако по домам ходили, температуру людям мерили, в горло смотрели и подъезды хлоркой поливали.

– Легочная чума… Я ничего не знаю об этом, но… – Александра коснулась пальцами вдруг занывшего виска. Ее слегка лихорадило от волнения. – Послушайте, я сейчас в таком странном состоянии, мне достаточно намека, чтобы поверить во что угодно, потому что я извелась, пытаясь понять, что творится! Эта болезнь и то, что сейчас происходит с вашей матерью, с Эрделем… Ведь у них что-то с легкими, оба дышат с трудом. Вы допускаете мысль, что у них может быть что-то в том же роде?!

– Итак, это для вас открытие? – Он так и подался вперед, жадно отслеживая малейшее движение ее лица.

Александра отпрянула:

– Знаете, я не первый раз за последние дни слышу нечто подобное! Мне уже высказывали недоверие по поводу того, что смерть Воронова явилась для меня неожиданностью!

– Кто, позвольте спросить?

Она колебалась всего секунду. Любопытство, вкупе с уверенностью, что сейчас волнующий ее вопрос разрешится, взяло верх над осторожностью, и она призналась:

– Гаев, коллекционер из Риги. Вы… знакомы?

Наступившее вслед за тем молчание было красноречивее любого ответа. Валерий смотрел на нее остановившимся взглядом. Мужчина все больше прищуривался, так что, в конце концов, его глаза стали напоминать две узкие щели.

– Гаев… – повторила женщина, не дождавшись ответа. – Отчего-то он думал, будто я хорошо осведомлена, как умер Воронов. И ваш брат полагает, будто мне многое известно о том, что сейчас творится в моем окружении. Вы, думаю, тоже находитесь в некоем заблуждении.

– Не догадываетесь, почему?

– Мне надоело догадываться, хотелось бы узнать точно. – Женщина вновь приложила руку к виску, голова болела все сильнее. Вдруг ее обожгла ужасная мысль. Она испуганно подняла глаза на собеседника: – Я могла заразиться этой гадостью?! Тут же вся квартира заражена, наверное?!

– И вы туда же! – Отмахнувшись, Валерий открыл форточку. – Я все время проветриваю, но это формальность. Болезнь не заразна. Это не чума. Это даже не настоящая пневмония. С мокротой бактерия практически не выделяется, или в самом ничтожном количестве. Но оказывает настолько токсичное воздействие, что исход может стать летальным. Вы не заразитесь, если не будете целоваться с больным в губы. Вам ведь не придет такое в голову?

– Вы это точно знаете? – подозрительно спросила женщина.

– Представьте, да. Мама была хорошо ознакомлена с диссертацией старшей сестры. Она одна знала, отчего умерли подруги и насколько бессмысленной была вся эта возня с дезинфекцией и контролем здоровья окружающего населения.

Валерий собирался сказать еще что-то, но вдруг замолчал, прислушиваясь. Метнулся к двери, задев и чуть не сбив с ног женщину. Александра испуганно посторонилась. Мужчина исчез в коридоре, спустя мгновение за стеной, в спальне, послышался его встревоженный голос. Но что он говорил, разобрать было нельзя.

Художница помедлила. Затем, крадучись, сделала несколько шагов и тоже вышла из комнаты. Теперь голоса, доносившиеся в щель приоткрытой двери спальни, были слышны отчетливо.

– Ушел? – Женский голос звучал неожиданно ясно. Он был слаб, но в нем не осталось следов угасающего сипа, который Александра слышала в прошлый свой визит.

– Ушел, у него какие-то дела, – отвечал Валерий с фальшивой бодростью.

– А с кем ты разговаривал?

– По телефону. Разбудил тебя?

– Я и сама проснулась. У нас никого нет?

– Конечно, никого, мама.

Послышался глухой натужный кашель. Но и он изменился.

Клокочущего, рвущегося из груди, не находящего облегчения звука не было. Так мог откашливаться любой сильно простуженный человек.

– А эта… эта больше не появлялась? – спросила женщина. После приступа она говорила очень тихо, чуть слышно, но Александра, чутко напрягавшая слух, различила каждое слово.

– Нет, мама, нет, – с напряженным безразличием ответил сын. – Не думай ни о чем, она не придет. Давай примем лекарство.

– Не надо.

– Старая песня. Тебе же становится легче!

– Но не от таблеток, – упрямо ответила женщина. – Хватит. Иди, я не хочу, чтобы ты подолгу тут сидел.

– Ты же говорила, что опасности при таком контакте нет! – Мужчина произнес эти слова чуть громче, и Александра невольно сжалась. Ей показалось вдруг, будто Валерий понял, что она подслушивает, и говорит специально для ее сведения.

– Я буду спокойна и во всем уверена, когда поправлюсь… – с натугой выговорила женщина. – Если… поправлюсь. Ты говоришь, Женя еще жив… Но тогда я не понимаю, зачем приходила эта… Ты меня обманываешь…

– Нет, мам, та женщина пришла… по ошибке. Она мне все объяснила.

– Вы что же, виделись? – Тихонова снова повысила голос.

– Говорили по телефону. Все, тебе нельзя так напрягаться. Принимай лекарство и молчи!

Валерий говорил с шутливой строгостью, которая не вразумила бы и ребенка. Но его мать, вероятно, устала спорить. В спальне послышалось негромкое стеклянное звяканье, булькнула переливаемая вода. Заскрипела постель, раздался глубокий вздох.

– Какой гадкий вкус, – слабым детским голосом пожаловалась женщина.

– Если тебе и дальше будет лучше, послезавтра принимать уже не будем, – смилостивился сын.

Александра поспешила вернуться в комнату Петра, и вовремя. Спустя несколько минут туда вошел Валерий. Он молча сделал знак следовать за ним.

Приведя гостью в свою комнату, он шепотом проговорил:

– Мать заподозрила, что в квартире кто-то есть. Она слышала ваш голос. Так что сейчас лучше закончим разговоры. Я вас выпущу, и уж извините, попрошу сегодня нас не беспокоить.

– Но я… – прошептала женщина.

Валерий остановил ее, сделав отрицательный жест, словно зачеркивая в воздухе все возможные возражения:

– Матери только полегчало, я не могу рисковать ее здоровьем ради того, чтобы объяснить вам ситуацию несколькими часами раньше. Давайте увидимся в городе вечером. Если можно, неподалеку отсюда. Я смогу выбраться на часик, одна знакомая обещала подежурить.

– Скажите хотя бы, какая связь между этим набором для изготовления фальшивого жемчуга и фальшивой чумой, которая якобы не заразна?! – взволнованно произнесла Александра. – Ведь ваша мама не может слышать нас на другом конце квартиры! Скажите, и я уйду!

Валерий с сомнением покосился на закрытую дверь комнаты, но все же решился:

– Этот набор принадлежал Галине, маминой сестре, и играл немаловажную роль в том, что заболели обе подруги. Как я понял, они надышались какой-то гадостью через эти трубочки и отравились. Но больше ничего о процессе заражения мне неизвестно.

– А сейчас? Почему вы думаете, что сейчас он тоже сыграл такую роль?

– Вы очень настойчивы! – уже почти с неприязнью ответил Валерий. – Скажем, я обнаружил эту реликвию, всегда пылившуюся в самом дальнем углу, примерно недели две назад в материной комнате. И набор был чистенький, стерильный, явно после недавнего употребления приведен в порядок. Тогда же у нее часто стали появляться старые друзья.

– Эрдель и Воронов?

– Именно. И первые подозрения о характере их болезни появились у меня тогда же! Вот, вы узнали все, что знал об этом я. А теперь…

Валерий шагнул к двери, но женщина, окончательно заинтригованная, не двинулась с места.

– Но каким образом старая болезнь, или отрава, как вы предпочитаете ее называть, или чем там она еще является, могла вернуться? Ведь прошло столько лет! Откуда она взялась?

– Поговорим об этом вечером, – настойчиво повторил Валерий. – Понимаете – не сейчас!

И она сдалась, почувствовав наконец неловкость. У нее на языке вертелся вопрос о рижском коллекционере, вопрос, который так и остался без ответа. Но хозяин так явно пытался ее спровадить, так торопился, что медлить было неудобно.

– А что же делать с картинами? – опомнилась Александра, уже двинувшись было к двери.

– Вы разве не заберете их с собой? – Мужчина оглянулся на полотно, так и стоявшее на стуле.

– Пока некуда… – Вспомнив о том, что ожидало ее дома, художница внутренне сжалась.

Ее изумляло и тревожило уже то, что Марья Семеновна, знавшая номер ее мобильного телефона, не позвонила, хотя наверняка успела с утра наведаться в мастерскую, где обнаружила труп. «Насколько я ее знаю, она просто обязана была туда заглянуть… Она мало того что любопытна, но и очень смелая. Ее бы не остановила перспектива снова увидеть мертвое тело… даже меня не остановила. И все же она не звонит. Неужели думает, что это я избавилась от трупа?! Боится связываться, чтобы чего не вышло с полицией? Меня боится подставить телефонным разговором?»

– Что ж, пусть пока останутся. – Валерий неуверенно оглянулся на картины. – Я запру комнату, на всякий случай. Полотна, вы сказали, очень ценные?

– Да, очень. И боюсь, я вас прошу о слишком большом одолжении, – поежилась женщина.

– Это мне ничего не стоит.

Она оставила на сохранение еще и книги, инструменты для реставрации, папку с заметками, которые собиралась отредактировать на досуге. Все это Александра сложила в углу, за часами, которые как раз начали отбивать девять. «Еще так рано! А кажется, будто прошел целый день с тех пор, как я проснулась! Я измоталась, устала. Нужно отдохнуть, но это невозможно. Будет ли в моей жизни хотя бы один безмятежный день, какие бывали прежде, на природе, с этюдником, без единой черной мысли? Неужели все это ушло безвозвратно, как уходит само время?»

Валерий сдержал слово: он при ней запер дверь ключом, торчавшим снаружи в скважине. Затем вынул ключ и вручил его оторопевшей женщине с весьма галантным полупоклоном:

– Вот. Примите.

– Но это же ваша комната? – изумленно ответила она.

– А картины и вещи ваши. Не могу же я взять на себя такую ответственность, оставив дверь нараспашку, или забрать ключ себе. Он должен быть у вас. Не беспокойтесь, ключ существует в единственном экземпляре. Все остальные давно потеряны.

– А как же вы сами попадете к себе в комнату? – Александра едва удержалась от того, чтобы спрятать руки за спину, так ей претило это предложение. – Нет, я не могу. Это странно. Я, получается, вас попросту выживаю с собственной территории.

– Я сейчас крайне редко бываю на своей территории, как вы изволили выразиться. – Валерий улыбнулся. – У меня и вещи-то все в материной спальне, и бумаги, и книги. Ну же, берите. Вечером вернете.

И она послушалась, взяла ключ. К этому решению женщину подтолкнула подспудная тревога за сохранность картин, которая терзала ее с того момента, как они появились в мастерской. «Надо было послушаться Эрделя и бежать из Москвы, именно бежать! – думала женщина, опуская ключ в карман куртки, прощаясь с хозяином, последний раз медля на пороге квартиры, вслушиваясь в ее сонную, пропахшую лекарствами тишину. – И тогда бы ничего не было, и я не дрожала бы за сохранность баснословно дорогих полотен, не лишилась бы дома, старой подруги, покоя и крепкого сна!»

Они договорились созвониться во второй половине дня, и Александра ушла. Спускаясь по лестнице, она с невеселой улыбкой вспоминала слова, некогда сказанные Пьером Абеляром об одном из его учителей: «Если кто-нибудь приходил к нему с целью разрешить какое-то недоумение, то уходил от него с еще большим недоумением».

«Да, что и говорить! Хотя какие-то ответы мне уже удалось получить, главные вопросы все еще остаются в тени. Что я увидела? Больную женщину, несколько стеклянных трубочек, двух братьев, которые не могут говорить друг с другом без того, чтобы тут же не поссориться. Богато! И все же это лучше, чем ничего. Я рискнула, не побоялась быть навязчивой, задать несколько лишних вопросов – и вот уже кое-что сдвинулось… Но как они могли заразиться? “Отравиться”, на этом слове настаивает Валерий?»

Выйдя в переулок, женщина с минуту стояла, вдыхая мягкий утренний воздух. Удивительно мирно, безмятежно, провинциально тихо было в этом заснеженном мирке, в самом центре Москвы, в двух шагах от Арбата и Садового кольца. Где-то неподалеку ласково звякал колокол в церкви, невидимой за высокими домами. С деревьев, грузно свесивших надломленные узловатые ветки через осыпавшуюся кирпичную стену садика напротив, то и дело срывались мокрые комья подтаявшего снега. Начиналась оттепель.

«В Европе сейчас сочельник!» Александра медленно двинулась прочь. Каждый раз, ступая в подтаявший глубокий снег, еще не расчищенный лопатой дворника, незримо скребущегося в другом конце переулка, ногу приходилось высвобождать из мокрого плена. Сапоги уже успели пропустить талую воду. «В Европе пост, люди идут в церковь. В сочельник церкви битком набиты, а в остальное время там разве туристов и старух увидишь. В окнах висят кружевные и деревянные игрушки в виде ангелочков, оленей, елок. Горят свечки. По углам стоят Санты и звонят в колокольчики, собирают на праздник для бедных. Пахнет отовсюду ванилью выпечки, жареным гусем, китайскими и бирманскими благовониями – да, Европа уже начинает пахнуть по-новому в Рождество… Иногда увидишь в окне – чья-то тень приблизилась и вдруг отдалилась, исчезла в светящемся мареве зажженных свечей. Остановишься и думаешь, так, совершенно беспредметно: кто это был, и счастлив ли этот человек в такой день, и как проходит его жизнь, чего он ждет, чего хочет? Казалось бы: к чему это знать? Но вот, почему-то хочется ощутить себя причастной к чужому теплу, свету. К празднику за этими неплотно задвинутыми шторами. Без всякой зависти, без недоброго любопытства. Просто бывают дни, когда хочется, чтобы все люди в мире стали едины…»

Она поскользнулась на зеркальце обнаженного льда и едва не упала, в последний миг удержавшись на ногах. Александра ушибла руку, резко и неловко опершись о стену углового особняка, с которым поравнялась. Остановившись, женщина перевела дух, сердито выговаривая себе: «Самое время искалечить пальцы, когда на руках сложный заказ!»

Оглянувшись, она удивилась, что прошла так мало. Ей, занятой своими мыслями, короткий путь по заснеженному переулку показался долгим. Серый дом, где жили Тихоновы, был всего лишь третьим от угла, где она сейчас остановилась. Внезапно у нее глухо застучало сердце, как всегда в минуты волнения.

«Эрдель говорил, что подруга женщины, после которой распродавали книги и картины, жила через два дома, за углом. Имелась в виду Галина Тихонова. Если взять за отправную точку ее дом, то “через два дома, за углом” – этот розовый особняк, следующий!»

Александра, замирая от непонятного волнения, разглядывала дом, мимо которого прошла вчера, отыскивая жилище Тихоновой. «Действительно, подруги жили совсем рядом. Что называется, можно летом друг к другу ходить в тапочках. Тем более, в этих переулках раньше все было очень по-домашнему, соседи жили как родственники. Сейчас все переменилось… В частности, во многом сменилось здешнее население. Но кое-кто мог уцелеть от прежних времен, когда здесь жили две подруги… Ведь Тихоновы-то не переехали. Остался кто-то наверняка и в этом розовом доме…»

Она ощущала небольшую лихорадку, голова слегка кружилась, походка стала неуверенной, шаткой. Александра чувствовала, что заболевает, но это могли быть и симптомы нервной усталости, измотавшей ее в последние дни. «Валерий уверяет, что болезнь не заразна, но ведь он точно ничего не знает. Это он утверждает со слов матери, которая сама, как я поняла, ни в чем не уверена. Воронов умер. Эрдель был так слаб! Тихоновой как будто легче… И никто на лекарства не надеется. Валерий на многое намекнул, но толком не объяснил. Не знает больше ничего? Испугался? Передумал? Он все время как будто прощупывал почву, науськивал меня на откровенность… А когда ничего не дождался, закрылся. Но поговорить-то ему и впрямь, кажется, не с кем. Все будет зависеть от того, поверит ли он мне на слово…»

Александра уже стояла возле единственного подъезда розового особняка. Кованые перила маленького крылечка сохранились еще с прежних времен, как и дверь – тяжелая, дубовая, двустворчатая, почерневшая от старости и сырости. Укрытая под полукруглым чугунным козырьком, выкованным в форме раковины, она угрюмо взирала на женщину, остановившуюся рядом в нерешительности. Замка на двери видно не было.

«Неужели открыто?» Поеживаясь от все усиливавшегося озноба, Александра поднялась на крыльцо, потянула тяжелую створку, взявшись за вихляющую на гвоздях латунную ручку. Дверь подалась. В этот миг художница поняла, как отчаянно надеялась на то, что вход в подъезд будет закрыт, заколочен, недоступен. Но, как и в случае с домом Тихоновой, ничто не преградило ей пути.

«Меня как будто ждали там и тут… Разве так живут в самом центре, совершенно беспечно?» – спросила она себя, стоя на пороге, разглядывая опрятный с виду, хотя и сильно пахнущий кошками, до потолка облицованный треснувшими зелеными кафельными плитками подъезд. «Ведь тут столько мимоходящего народу. Может, тут уже одни офисы? В центре часто так. Торговля, маленькие фирмы, кабинеты частных врачей… И бордели, как же. Но в таком случае обязательно был бы домофон. Нет, не похоже, что сюда прорвалась цивилизация!»

Она не знала ничего: ни этажа, на котором жила когда-то покойная Софья, ни ее фамилии, ни имени сестры, распродававшей вещи покойной, той прижимистой женщины, с которой некогда столкнулись Воронов и Эрдель. Все это мог бы сообщить Валерий, но звонить ему Александра не решилась. У нее было стойкое мнение, что мужчина очень насторожится, услышав такие вопросы. «Нет, он и без того напуган, держится начеку. Если я еще больше его заведу, он попросту не станет со мной разговаривать, и я останусь у разбитого корыта!»

Остановившись на площадке первого этажа, женщина оглядела четыре двери, по две с каждой стороны. Одна новая, железная, обшитая ламинатом, с несколькими замками, которыми обитатели, вероятно, стремились компенсировать отсутствие общего замка на подъезде. Две другие двери демонстрировали презрение жильцов к внешним опасностям. Это были старые двустворчатые столярные изделия, выщербленные и облезлые, с простенькими замками, утопленными в щелистое дерево. Один дверной проем, в глубине площадки, оказался заложен кирпичами.

Александра, заинтересовавшись, подошла и попробовала пальцем цемент в шве. Ее догадка оправдалась: «Свежий, недавняя кладка. Но с чем соединили квартиру, если замуровали этот выход? С соседней квартирой? Судя по двери, там живут не настолько богато, чтобы прикупать недвижимость. Скорее всего, квартиру купила фирма, и пробивали выход на улицу. Оплатить такой проект частному лицу – на это нужно иметь особые причины. Зачем влезать в эту тягомотину, идти на расходы, штрафы, рисковать возможными ссорами и тяжбами со всеми подряд? Конечно, там фирма!»

Проверить догадку было легко: с лестничной площадки был второй выход во двор. Туда вела дверь, обитая листовым железом, напомнившая Александре ту, что преграждала вход в ее собственную мансарду. Сделав несколько шагов, женщина открыла дверь, вышла и оказалась в типичном арбатском дворе, спрятанном от посторонних глаз стенами тесно окруживших его домов. Сюда выходили две подворотни, из проемов которых слышался шум более оживленных улиц. В углу двора теснились мусорные баки, рядом с ними ожесточенно скребла когтями лед большая дворняга. Две ее лохматые соратницы, помельче, стояли поодаль, с интересом наблюдая за ее трудами. Выдрав, наконец, вмерзшую в снег кость, крупная дворняга потрусила в подворотню. Мелкие, перетявкиваясь на ходу, словно обмениваясь мнениями о добыче, потянулись следом.

Проводив взглядом собак, Александра взглянула направо и убедилась, насколько верно вычислила замысел владельцев замурованной квартиры. В стене, на месте окна, был устроен выход на улицу. Скромная черная дверь, без всяких претензий на роскошь, одна ступенька, звонок. Маленькая табличка, белеющая на двери, привлекла внимание женщины. Подойдя, она прочитала несколько слов, выписанных черными буквами на эмали.

«Оценка и скупка живописи, старых книг, антиквариата. Прием по договоренности. Запись по телефону…» Далее значился номер.

Александра кивнула, словно подтверждая себе самой, что ничего иного увидеть и не ждала. Собственно, что тут было странного? В центре Москвы существует множество крошечных фирм, офисами для которых служат переоборудованные квартиры. Тут могла быть вывеска фирмы, торгующей пищевыми добавками, реклама хироманта, гадалки, свахи, туроператора, юриста, собачьего парикмахера. Скупка антиквариата была естественным продолжением этого ряда. То, что такая фирма обосновалась именно в доме, где некогда жила Софья, после которой остались старинные книги и картины, могло быть случайностью.

«Но может, и нет, – сказала про себя женщина. – Может, тут есть некая связь!»

Для очистки совести она поднялась на крыльцо и нажала кнопку звонка. Послышалось слабое жужжание. Дверь не открыли. Тогда Александра достала телефон и, с трудом находя озябшими пальцами нужные клавиши, записала номер, значившийся на табличке. А закончив набор цифр, неожиданно для самой себя, нажала клавишу вызова, хотя за миг до этого не собиралась звонить.

Художница могла предположить любой исход этого поступка. Ей ответят или не ответят. Разговор получится или не получится. У нее появится некая информация о прежних жильцах этого дома (а может, и той самой квартиры, где теперь располагался антикварный салон). Или такой информации ей не предоставят, по незнанию или по нежеланию.

Она могла предположить все, кроме того, что произошло в действительности, в тот же миг, когда была нажата клавиша с изображенной на ней зеленой телефонной трубкой.

Номер, мелькнувший на дисплее, тут же сменился двумя словами.

«Вера Маякина» – прочитала ошеломленная женщина на слабо светящемся дисплее. Она не сразу осознала простой факт, что набранный номер уже значился в ее записной книжке под этим именем. Сперва ей показалось, что произошло нечто сверхъестественное. И потому, когда гудки вдруг сменились резким женским голосом, несколько раз повторившим «Алло!» со все возраставшим раздражением, Александра ответила после долгой паузы и с запинкой:

– Да, здравствуйте… Это я…

– Я вижу, у меня отразилось, что вы, но почему так рано? – удивилась Маякина. – Вы же в это время спите обычно?

– А дело в том, что… дело в том…

В чем дело, Александра придумать не могла. Ее голова вдруг опустела. Она слышала в трубке дыхание Маякиной-старшей, смотрела на табличку, на заснеженный двор, на машину, медленно въезжавшую в подворотню… У нее появилось ощущение, что все это – не с нею, не сейчас, и не то, чем кажется – словно на действительность наложили прозрачную пленку с размытым изображением совсем других предметов и людей.

– Что вы хотите? – все более напряженно расспрашивала ее старшая Маякина. – Или что-то случилось?

– Я… хотела вас кое о чем спросить, – опомнилась наконец женщина. – Думаю, вы должны это знать. Вы все про всех знаете.

В трубке раздался польщенный смех:

– Ну не все, да и не про всех. А в чем дело?

– Вы давно знакомы с Гаевым?

– С Виктором, из Риги? Да как бы лет двадцать уже, – немедленно ответила собеседница. – А то и больше. Я его еще с юности знаю, а мы ведь с ним ровесники. Оба в этом году шестой десяток разменяли. А почему вы им интересуетесь?

– У него есть родственники в Москве? – проигнорировав вопрос, спросила женщина. – Близкие родственники? Сестра, возможно, с другой фамилией, племянники… Наконец, у него может быть здесь взрослый сын?

В трубке повисло молчание. Затем Маякина коротко откашлялась:

– Что за расследование? Вы на него в суд подавать не собираетесь, часом? А то потом греха с вами наживешь!

– Нет-нет, – поспешила заверить Александра. – Это личный интерес.

Маякина сдавленно рассмеялась:

– Эк… То-то вы все друг к другу присматривались! Ну, там особо рассчитывать не на что. Виктор не из тех, кто даст себя охомутать. Однажды попался, так бывшая у него полшкуры отсудила, да еще и сына на другой край земли увезла. Разве что, коротким романом соблазнишься? Ухаживать он умеет. Но отвечать за свои подвиги не любит.

– Ну так есть у него тут родня или… дети? – настаивала Александра.

– Радость моя, – наставительно произнесла Маякина. – Ты же знаешь, что у нас в стране ситуация с мужчинами плачевная и нормальных на всех не хватает. Так что, вполне возможно, Виктор, будучи проездом, завел тут и нетребовательную любовницу, и ребенка.

Может, даже целый выводок. Я понятия не имею. Ты-то чего опасаешься? Что он и тебе Пиноккио на старости лет состругает?

– Да перестаньте! – уже раздражаясь, перебила собеседницу Александра. Она чувствовала, что нить разговора ускользает, грязнет в бессмысленной болтовне, в которой ее словоохотливо умудрилась утопить Маякина. – Ничего я не опасаюсь, просто хочу знать, не живет ли у него в Москве взрослый сын, очень на него похожий, лет тридцати, чуть больше, около этого?

– Похожего встретила? – полюбопытствовала Маякина.

– Настолько, что оторопь берет, – призналась Александра.

– Ишь! А Гаев-то, он своеобразный… А как звать молодого человека?

Александра едва не озвучила имя, но тут же запнулась.

«Если бы Маякина знала Петра, она бы догадалась, о ком я, и сказала имя сама. Такую внешность спутать трудно. Она либо вовсе не знает, о ком я говорю, либо проверяет меня!»

– Имени не знаю, – вымолвила художница, собравшись с мыслями. – Это случайная встреча. Просто удивило сходство. Что ж, не буду вам надоедать.

– Да чем надоедать? – приветливо откликнулась Маякина. – В кои веки позвонили. А кстати, у меня для вас небольшое поручение. Хотела сама сделать, но что-то замоталась, столько всего перед праздниками навалилось… Да и живу я сейчас на такой дремучей окраине, пока по пробкам доберусь… А вы ведь у нас в центре обитаете, вам будет нетрудно.

– Что ж, постараюсь сделать, – скрепя сердце, ответила Александра. Она очень не любила эти «небольшие поручения», которые, как правило, не представляли из себя ничего легкого и приятного. Но отказывать Маякиной не хотелось, та могла быть в равной степени полезна и опасна.

– Голубушка! – В голосе Маякиной появились заискивающие нотки. – Не стала бы вас отрывать от дела, я же знаю, это нехорошо, но надо, вот как надо! Да и вам новое знакомство может быть полезно. Короче, недалеко от вас, в районе Смоленской, живет моя подруга старая, некая Елена Вячеславовна. Она сейчас хворает, а должна была передать мне кое-что, мы уж сколько времени тому назад договаривались… Так не будете ли вы так любезны съездить или пешочком сходить к ней и забрать для меня пакет? Сразу скажу, не буду интриговать – там осетровый клей. Ну, вы реставратор, вам известно, на что он потребен. Холсты проклеивать, с грунтами колдовать, левкас наводить. Отличный клей, высшей очистки, такой всю осень в Москве было невозможно купить, вы, наверное, в курсе? А у нее завалялся еще со старых времен. Сашенька, вы слушаете меня?

– Да. – Александра едва разомкнула рот. Губы словно слиплись. – Слушаю…

– А мне как раз очень нужно! То есть художнику одному знакомому, прямо зарез без этого клея. Он пробовал заменить кроликовым, его-то полно, да и намного дешевле. Но это себя не оправдало, хотя кто-то говорит, что разницы мало.

– Я тоже предпочитаю проклеивать холст на осетровый клей, – ответила Александра. – И вообще, если можно взять хороший материал или лучший, всегда беру лучший, сколько бы ни стоило.

– Ну вот и я о том же! – обрадовалась Маякина. – Сделаете? Сходите? Можете хоть сейчас, лишь бы побыстрее. А она уж предупреждена, что я кого-нибудь пришлю, не удивится.

– Елена…

– Вячеславовна, – подхватила собеседница. – Адрес такой…

И художница без всякого удивления услышала название переулка, в котором только что побывала. Маякина повторила адрес два раза, затем осведомилась, как скоро Александра сможет туда наведаться?

– Я б не торопила, но человек ждет.

– Я сделаю все сегодня же, – пообещала художница и, чувствуя все усиливающуюся слабость, спросила: – А вы обещали Елене Вячеславовне, что приду именно я? Или мог прийти кто угодно?

– Вы или кто-то другой, какая ей разница? – удивленно ответила Маякина. – У вас голос странный. Все в порядке?

– Я простудилась, кажется.

– Вот жалость-то! Ну, что ж поделать, сейчас многие хворают… – вздохнула Маякина, никогда не упускавшая случая посочувствовать. – А Эрдель, слышали уже?

– Умер? – шепнула Александра.

Собеседница, обладавшая острым слухом, все же разобрала слово, произнесенное еле слышно, и разочарованно протянула:

– Знаете уже? От кого? Я сама только что узнала, мне позвонила его жена.

– Я не знала. Догадалась.

– Что за зима, Бог мой! – после паузы заметила Маякина. – Воронов так внезапно скончался, а какой здоровенный был мужик! Сейчас вот Эрдель. Вы ведь с ним дружили, кажется? Соболезную… Ну так смотрите, зайдите к Елене Вячеславовне, у нее же, кстати, и вещички кое-какие дома имеются, вам будет любопытно. Вечером созвонимся.

И Александра должна была повторить, что обязательно выполнит поручение сегодня.

– Я немедленно туда отправлюсь, – добавила она вдруг отвердевшим голосом, оглядывая заснеженный двор, безлюдный и тихий, будто зачарованный. – Тем более это правда совсем недалеко от меня. В двух шагах буквально.

Глава 13

У нее стучало в висках, голова горела, но мысли не путались, наступило удивительное прояснение. Словно кто-то зачерпнул горсть свежевыпавшего снега и начисто протер замутненное стекло, заслонявшее от нее действительность. Спустившись со ступеньки крыльца, она в последний раз взглянула на дверь.

«Случайности закончились, – сказала себе женщина, оттягивая тяжелую дверь подъезда, пересекая площадку и снова оказываясь в переулке. – Таких совпадений не бывает. Квартира в том же доме, что была у покойной Софьи. Тихонова – в старых знакомых. Маякины, получается, из той самой семьи, которую навещал когда-то Эрдель, покупая книги?»

Бредя обратной дорогой, сворачивая за угол, она все замедляла шаг. Серый дом притягивал ее взгляд и одновременно отвращал. Один его вид вызывал сильное желание бежать… Но все же она шла вперед, заставляя себя не думать о самом ужасном – о смерти Эрделя, о своей непонятной миссии во всей этой истории. Мысли, которые Александра гнала прочь, упорно возвращались, неся с собой темный страх, которым была с недавних пор отравлена вся ее жизнь. «Ведь я могла бы сказать Маякиной “нет”, не вдаваясь в объяснения!» Она нащупала ключ, лежащий в кармане куртки, ключ от запертой комнаты Валерия, и стиснула его в кулаке.

«Я никогда не думала, сколько Маякиным на самом деле лет, они мне казались то старше, то моложе, у них лица без возраста. Вера сказала, что Гаев ее ровесник, разменял шестой десяток в этом году. Стало быть, ему, как и ей, пятьдесят один год. В то время, о котором вспоминал Эрдель, ей было семь лет! Она старшая, значит, Надежде было пять или около того. Совсем девчонки! Эрдель не видел в той квартире детей, но женщина, с которой он торговался из-за книг, вполне могла быть их матерью… Или это дети Софьи?! Нет, немыслимо, чтобы фанатичка, поглощенная научными исследованиями, да еще в прежние-то времена, хладнокровно, без мужа, родила двоих детей! Или… муж был, просто развелись?»

Она поймала себя на том, что почти бежит, бессознательно ускорив шаг. Серый дом был теперь рядом, она остановилась у нужного подъезда. Александра перевела дух. «Никто не говорит всего до конца. Все что-то скрывают, о чем-то молчат. А Эрделя больше нет! Рисковать мне незачем, не для кого. Да он и не просил об этом, напротив, умолял бежать. А я не слушала… Как не слушаю и сейчас!»

Женщина никак не могла окончательно осознать то, что твердила про себя уже несколько минут. «Его нет, он умер! За что я сражаюсь?! Кому теперь нужна правда, кого еще можно спасти?»

Она повернулась бы и ушла, чтобы никогда не возвращаться в этот переулок, если бы не ключ в кармане, не две картины, оставшиеся наверху. Бросить их было невозможно. И Александра, сделав над собой усилие, вошла в подъезд.

Поднявшись на второй этаж и приготовившись постучать в уже знакомую дверь, она обнаружила, что та чуть приоткрыта. Это неприятно напомнило женщине свежее впечатление от посещения бывшей мастерской Рустама. Стучаться Александра не стала. «В конце концов, – подумала она, – у меня ключ от комнаты Валерия, и это дает некое право на вход в квартиру!» На самом деле ей не хотелось встречаться ни с кем из обитателей квартиры. Она уже злилась на себя за то, что оставила на попечение малознакомого человека картины, за которые несла полную ответственность.

Крадучись, Александра вошла в темную прихожую. Прислушалась, но голосов нигде не различила. «Отчего открыта дверь? Так делают, если вышли на минуту и тут же собираются вернуться. Надо спешить!» Сделав несколько неслышных шагов, она оказалась возле двери в комнату Валерия. Вложила слегка дрожащими пальцами ключ в замочную скважину, повернула его. Раздался легкий сухой хруст, будто терлась о камень металлическая мочалка. Дверь подалась, едва женщина нажала ручку.

Первым делом она бросила взгляд на стул, где оставила картину Болдини. Та исчезла. Почувствовав жар в сердце, Александра обвела взглядом комнату и тут же обнаружила пропажу. Картина переместилась со стула на письменный стол и лежала лицевой стороной вверх, на свету. Штора была отдернута, и в комнату беспрепятственно падали лучи утреннего солнца. День начинался ясный.

Потрясенная, художница поспешила к столу, позабыв и о том, что находится в чужой квартире, и о том, что ее никто сюда на этот раз не звал. Первым делом она бросила взгляд на красочную поверхность, матово поблескивающую на свету, а затем в сердцах задернула штору, чтобы уберечь картину от лучей. Она кипела от негодования, еще более едкого оттого, что его некому было высказать. «Оставить картину со снятым слоем лака на солнце! Притом, что картина такая “белая”, чуть не наполовину из еле тонированных белил! Что я с ней потом делать буду?! Она же пожелтеет, как столетняя газета!»

Александра вновь отдернула штору и склонилась над полотном, придирчиво осматривая его, как мать осматривает упавшего ребенка, ища следы ушибов. Конечно, ничего страшного не произошло, и белый свет декабрьского московского утра был совершенно не опасен. И все же встревоженной художнице казалось, что ее глаз замечает некие мелкие и очень неприятные перемены в красочном слое картины.

Он как будто вспучился местами под истончившимся слоем лака. Широкий, шероховатый, темпераментный мазок Болдини хранил следы его растрепанной кисти. Это был мазок импрессиониста, преклонявшегося перед японским наивом, презиравшего тончайшие европейские лессировки, столько лет бывшие эталоном совершенства. Теперь структура мазка выглядела, даже на беглый взгляд, еще более объемной. Александра, испуганная и озадаченная, не знала, чему приписать такой эффект.

«Неужели мазок настолько рельефный? Я просто не заметила это под лаком? Да лака-то было много, перебор, как еще холст не провис. Просто преступление, накладывать этакий неподъемный слой на подобную фактурную живопись. Она теряется! Даже я не сразу рассмотрела, с чем имею дело…»

Она по опыту знала, как сложно реставрировать рельефные мазки, особенно в местах их утраты, сколько нервов, терпения и кропотливого труда приходится прилагать, чтобы заполнить пустоты в основе и красочной поверхности, приноравливаясь к оригиналу. Работать приходится при боковом освещении, чтобы внимательно следить за мельчайшей тенью, отбрасываемой налагаемым грунтом, в неудобной позе, со свернутой набок шеей.

«К счастью, здесь грунт и красочный слой совершенно целы. Но почему они так странно выглядят? Раньше было незаметно! Словно в какой-то сыпи…»

То, что наблюдалось под вконец истончившимся слоем желтого лака и впрямь напоминало сыпь, мелкую, как манная крупа, проступавшую сквозь красочный слой масляной живописи. «Сыпь», как назвала ее про себя Александра, располагалась неравномерно. В некоторых местах ее не было вовсе, где-то она гнездилась кучно, образуя целую колонию, и потому была особенно заметна. Если бы эта странная шероховатость была присуща всему холсту, художница, скорее всего, восприняла бы ее как нечто должное, как одну из индивидуальных особенностей картины.

«Что-то странное. – Нахмурившись, женщина подняла картину и вплотную приставила ее нижним краем к оконному стеклу, чтобы на холст упало как можно больше света. – Неладно с краской или с грунтом? Обычно подобные дефекты наблюдаются при написании картины нетипичными или некачественными материалами. Такие полотна довольно-таки быстро начинают стареть и приходят в негодность. Они могут погибнуть в первые тридцать лет жизни или после первой реставрации. Но чтобы столько лет спустя начались едва заметные изменения? И у такого профессионала, как Болдини, который уж что-что, а соблюсти технологию живописи мог без труда?»

– Доброе утро!

Александра едва не выпустила из дрогнувших рук картину, услышав голос за спиной. Обернувшись, она обнаружила на пороге комнаты Петра. Он стоял, скрестив по-наполеоновски руки на груди, и улыбался углом рта – криво и многозначительно.

– Я даже не сомневался, что снова вас увижу! – заявил он.

– А я… не думала, что мы так скоро столкнемся. – Женщина не выпускала из рук картину. – У меня было впечатление, что вы поссорились с братом и куда-то уехали надолго.

– А вот у меня сложилось впечатление, что вы с моим братом очень близко сошлись и еще очень долго нас не покинете! – Издевательская полуулыбка не сходила с лица мужчины.

– Где Валерий? – Александра пыталась не выдать своей тревоги. Она смотрела прямо в лицо собеседнику, говорила сухо и отрывисто.

– Он повез мать в больницу. Вы уже знаете? Эрдель рано утром умер.

– Знаю, – мрачно ответила Александра.

– Вот и ей только что сообщили по телефону. Сразу наступило ухудшение. Она сама решила ехать, все эти дни упиралась. А теперь настояла, чтобы вызвали «скорую».

– Это ужасно. – Внезапно обессилев, Александра решилась положить картину обратно на стол.

Петр проследил за ее движением, настороженно поворачивая голову. Улыбаться он перестал.

– Как видите, я своей миссии, якобы у меня имевшейся, так и не выполнила. – Александра присела в кресло. – В случае смерти Эрделя, как вы считали и как считала ваша мама, к ней должна была прийти я. Но я опоздала… Ее здесь нет, и миссии у меня никакой нет. Сейчас минутку посижу и уйду.

– Зачем же торопиться? – Петр обернулся и прикрыл за собой дверь.

Александра встала, собираясь сказать, что передумала отдыхать и уже уходит. Но женщина онемела, увидев в руке у Петра ключ. Он запер дверь и положил ключ в карман куртки. Александра машинально бросила взгляд на стол и убедилась, что ключ, который передал ей на прощание Валерий, лежит рядом с лампой, как она его и оставила, войдя и бросившись спасать Болдини от яркого света.

– Значит, был второй! – вырвалось у нее.

Мужчина понял, о чем речь, и снисходительно кивнул:

– Конечно, тут все в двух экземплярах, нас же двое братьев, и права у нас на все равные. Но Валера часто предпочитает об этом забывать. Право первенства, знаете. Первородство. Прочие такие дела.

– Хорошо. – Она все еще старалась держаться внешне хладнокровно, хотя ее волнение выдавали и слегка срывающийся голос, и, как она сама чувствовала, искаженное лицо. – Чем я могу быть вам сейчас полезна? Мне лучше уйти.

Петр, словно не услышав, заложил руки в карманы куртки и подчеркнуто неторопливо прошелся по комнате. Не дойдя до Александры двух шагов, остановился:

– Вы удивительная женщина. Вы все время врете и при этом считаете, что я обязан вам верить. Я понимаю еще, когда так поступают недалекие молоденькие дамочки, у которых ветер в голове, которые мужчин считают озабоченными идиотами. Мол, им сам Бог велел врать. Но вы-то не такая. Вы умная. Вас даже Валера зауважал отчего-то.

– Вы ошибаетесь. – Александра тоскливо отвела взгляд. Ей было не страшно, скорее, тягостно оставаться в чужой квартире, в запертой комнате с незнакомым и неприятным человеком. В то, что он способен причинить ей зло, она не верила. Зато остро ощущала исходившую от Петра неприязнь, ощущала, как удушливую, темную волну, то и дело захлестывающую ее, поднимавшуюся все выше.

Мужчина резко, фальшиво хохотнул:

– Ну да, я ошибаюсь. И все же вы пришли к нам, когда умер Эрдель. Зачем? Скажете, это совпадение, я опять ошибся? Вошли в нашу квартиру…

– Дверь была открыта, – поспешила перебить Александра.

– Вошли в квартиру, влезли в чужую комнату…

– Валерий оставил мне ключ! И он обещал, что больше сюда никто не войдет, что ключ всего один! Это его комната, он имел право!

Но ее горячие возражения не произвели впечатления на Петра. Мужчина презрительно пожал плечами:

– Какие у него могут быть исключительные права, не понимаю, ведь квартира наша с ним пополам. Мать ее отписала нам по дарственной. А где и чья комната, в документе не указано. Так что половина этой комнаты тоже моя. Выбирайте любую.

– Я ваших дел не знаю. – Александра судорожно глотнула воздух. От волнения у нее кружилась голова. – Я только хочу забрать свои вещи и уйти.

– Да что тут ваше? – Голос мужчины внезапно повысился и едва не сорвался на истерический визг. – Это барахло, что ли?

Он указал на брезентовую сумку, стоявшую в углу, куда ее и поставила женщина. Картонная папка-портфель, где лежал тщательно упакованный Тьеполо, стояла рядом.

Александра, взглянув на нее, сразу обратила внимание, что пряжка отстегнута. У нее перевернулось сердце.

– Да, это мои вещи, и кто-то их трогал! – воскликнула она. – И я даже не буду спрашивать, кто, второй ключ-то оказался у вас! Мало того, вы картину переставили, со стула на стол, да еще положили прямо на солнце. Она могла погибнуть!

– Небольшая потеря! – фыркнул Петр.

– Для вас-то, очевидно, не великая! А я бы всю жизнь потом работала, чтобы оплатить владельцу убыток!

– Этой картине цена не такова, чтобы всю жизнь из-за нее горбатиться!

Продолжая издевательски улыбаться, Петр подошел к столу и бесцеремонно взял картину. Александра потянулась, чтобы воспрепятствовать, но мужчина уже завладел этюдом Болдини. Держал он его так небрежно, словно у него в руках оказался рыночный натюрморт массового производства.

– Осторожно! – вырвалось у художницы.

– Осторожность требовалась, когда этой старой крашеной тряпке придавали благородный вид, – заявил мужчина, не глядя на Александру, продолжая созерцать полотно, поднесенное к свету. Его губы кривились и подрагивали, на них то и дело мелькала издевательская улыбка. – Но осторожности никто не проявил. Результат? Двое умерли. Что будет с матерью, еще неизвестно, но сегодня она была нехороша.

– Крашеная тряпка? – с трудом выговорила Александра. – О чем вы? Вы имеете представление о том, чья это картина?!

– Это не картина. Это дрянь.

Петр небрежно положил полотно на стол и повернулся к женщине. Его глаза, пугающе узнаваемые голубые глаза Гаева, искрились от злого, еле сдерживаемого веселья, которое испугало Александру больше, чем прямая угроза. Она невольно отступила на шаг. Мужчина улыбнулся открыто:

– Вы очень, очень ошибаетесь, если считаете эту пакость картиной, – продолжал он, поворачиваясь к стоящему на полу портфелю и бесцеремонно извлекая оттуда второе полотно, в небрежно намотанной мешковине. – И эту гниль – тоже.

– Что же это тогда, по-вашему? – слабым голосом спросила Александра. У нее было ощущение, что она оказалась в дурном сне, который развивается по законам кошмара, заставляя снящихся ей людей делать и говорить совсем не то, чего от них можно было бы ожидать. – Это полотна великих мастеров, Джованни Болдини и Доменико Тьеполо. Вы, простите, художник? Искусствовед? Коллекционер? Торговец антиквариатом?

– Я маклер, – холодно ответил мужчина, рывком освобождая картину Тьеполо от обертки и кладя ее на стол рядом с этюдом Болдини. – По бедности, берусь за все, что подвернется, не брезгую самой малостью. При случае, могу продать и картину. Но вот только не эту дрянь! Эту – нет!

И он широким жестом обвел лежавшие на столе картины.

– Уж если вы так смелы, что вернулись, и так глупы, чтобы меня считать дураком, скажите, пожалуйста: вы настаиваете, что перед вами полотна тех самых авторов, которых вы так уверенно назвали?

«Он сумасшедший, – мелькнуло в голове у женщины. Мысль мгновенно заслонилась другой, еще более тревожащей: – Он знает куда больше, чем пытался показать утром, когда играл в дурачка!»

– Разумеется, я в своих словах не сомневаюсь, – ответила она, при этом горько сожалея о том, что позволила Петру занять позицию между собой и дверью. «А то бы я успела схватить ключ со стола, метнуться к двери, отпереть… Нет, не успела бы, он бы не позволил мне убежать! Зачем он запер дверь?!»

– Почему вы сделали вывод, что перед вами картины этих авторов, а не каких-то других? Любых других?

Вопрос показался ей еще более странным, и все же Александра, скрепя сердце, ответила:

– Для того чтобы сделать именно такие выводы, не нужно прилагать какие-то особенные усилия. Я, позволю себе заметить, не только перепродаю картины от случая к случаю. Я сама художник. Я реставратор, наконец, и даже в большей степени реставратор, чем что-то еще. Я могу судить об этих полотнах как профессионал. А то, что говорите вы… На вкус и цвет товарища нет.

– Но авторство-то не из воздуха, полагаю, взялось? – упорствовал мужчина. – Вам назвали эти имена? Или вам хватило подписей на картинах?

– Послушайте, это очень странно. – У Александры дрожали губы, и она говорила уже с трудом, оглушаемая бешеным биением собственного сердца, отдающимся в уши. – Разумеется, я их сразу узнала, мне было давно известно о существовании этих картин. Надписи читать в таком случае не обязательно.

– Чистейшей прелести чистейший образец! – издевательски протянул мужчина. – Ну а у вас не закралось мысли, что перед вами просто качественные копии давно известных картин? Неужели, видя у кого-то на стене в столовой «Мону Лизу», вы каждый раз абсолютно убеждены в том, что перед вами подлинник Леонардо?

– Не сводите все к абсурду! – Александра вспылила было, но неожиданно успокоилась. Как ни странно, этот человек, пожелавший поспорить на отвлеченную тему, затронул весьма чувствительную струну в ее душе. – Существует множество факторов, соотносясь с которыми, профессионал, и даже любитель, может… ну хорошо, не на сто процентов быть уверенным, что перед ним подлинник, но на девяносто пять. Потому что проблема подлинников вообще стоит очень остро. Особенно сейчас, когда технология подделок бежит вперед семимильными шагами. Эксперты соревнуются на скорость и выносливость с делателями фальшивок, и все это в целом двигает прогресс. Развиваются методы экспертизы и еще быстрее развиваются способы их обойти… Потому что одна удачная подделка может навсегда обогатить талантливого проходимца.

Петр смотрел на нее пристально, сощурившись, и слушал, не перебивая. Александра же окончательно обрела уверенность, напав на излюбленную тему, и говорила без всякого стеснения:

– Конечно, есть вещи, которые можно рассмотреть только в лупу или лучше под микроскопом. Например, я сразу обращаю внимание на подпись художника. Именно подпись подделывают чаще всего. Смывают и наносят другую, «звездную». Если подпись слегка утоплена, значит, ее ставили «в тесто», в невысохший на красочном слое лак. Это вернейший признак того, что подписывал картину сам автор, уж кем бы он ни был. Бывает, что подпись парит между двумя слоями лака, она не утоплена. Это говорит о том, что художник (или подделыватель) подписался много позже создания самой картины, которая после была еще раз отлакирована реставратором. Это уже наводит на мысли о подделке. Если подпись лежит поверх двух и более слоев лака или поверх трещин, которые на старых картинах, как правило, нередки, если ее состояние лучше, чем общее состояние картины, – это подделка.

– Но вы остались довольны подписями на этих картинах? – нарушил молчание Петр, остававшийся все таким же серьезным. Он в этот миг удивительно напоминал всегда собранного, сдержанного Гаева, и Александра внутренне содрогнулась.

– Вполне, – скупо ответила она.

– Обе картины подписали их авторы, по-вашему?

– Я могу выдвинуть такое предположение, хотя под микроскопом не исследовала. Но мне и с лупой все было ясно, – с вызовом произнесла Александра. – Неплохо бы посмотреть картины под ультрафиолетовой лампой – это позволило бы оценить состояние лаковой пленки, выявить свежие участки. Они всегда выглядят темнее. Если колдовали над подписью, то темные участки окажутся именно в тех местах. Но и эту западню можно обойти. Достаточно приобрести лак, не темнеющий в УФ-лучах, сейчас такие уже выпускаются. Вот они, достижения технологии! Ну и есть более трудоемкие уловки, к которым я сама прибегаю. Например, бывает, снимая старый лак, я сохраняю испачканные тампоны. После промываю их в растворителе… И получаю, таким образом, тот же самый старый лак, которым можно потом крыть картину. Нигде ничего не потемнеет. Но в случае с этими картинами все слишком очевидно. Подпись и тут и там, – она поочередно указала на обе картины, – ставили непосредственно после завершения работы. Вам было интересно мое мнение, я его высказала. Теперь разрешите мне уйти.

– Вы настолько уверены в своей правоте, в подлинности картин, что даже не хотите знать, почему я утверждаю обратное? – Петр рассматривал лежавшие на столе полотна. Вид у него был задумчивый, отстраненный.

Александра, улыбнувшись, взяла полотно Болдини. К более ветхому Тьеполо она избегала лишний раз прикасаться, чтобы не спровоцировать осыпание краски, уже утраченной в нескольких местах.

– Ну, чего же вам еще? – снисходительно спросила она, поворачивая картину изнаночной стороной к Петру. – Вот, я расчищала холст, имела возможность все рассмотреть. Могу утверждать, что это вполне достоверный, джутовый холст, вытканный на станке времен Болдини. Это не лодзинское, жидкое, «экономичное» машинное тканье конца девятнадцатого-начала двадцатого века. Не советский, серый толстый холст, прочный, но малогигроскопичный, как ни печально. Это выткано на ручном стане, в девятнадцатом веке, во Франции. Видите – характерные узелки? Они от деревянного гребешка, которым ткач направлял нити утка. Холст прибит на подрамник гвоздями, а не скобками, как делается сейчас.

Перевернув картину, она указала на подпись в правом нижнем углу:

– Об этом, самом важном участке, который чаще всего подделывается, я уже все сказала. Химического анализа состава красок я не имею возможности сделать, да и не стала бы возиться. Мне все ясно. Рассматривать картину в инфракрасных лучах, чтобы увидеть нижележащий рисунок, или делать рентген, чтобы посмотреть на белильный подмалевок, – все это экстренные меры, их принимают, когда речь идет об очень важных сомнениях. А сомнений у меня нет.

– Поразительно, – сквозь зубы процедил Петр. – Как же вы датируете холст Болдини?

– Как полагается, – уже раздраженно ответила Александра. – Середина девятнадцатого века.

– Начало двадцать первого, – бросил мужчина, кривя рот. – Это копия. Холст вы датировали верно, но старые холсты, как вам известно, в больших количествах закупаются, отмываются от грошовой мазни, которая их покрывала, и служат для написания новых «шедевров». А если бы была необходимость реанимировать старый ткацкий станок, чтобы соткать на нем аутентичные холсты, сделали бы и это. Скопировали бы и пряжу. Ставки уж очень заманчивые. Вы-то должны знать.

– Мне непонятно ваше упорство, – пожала плечами Александра. Она неожиданно успокоилась, пафос, с которым разглагольствовал Петр, теперь почти смешил ее. – Вы таким образом ничего не докажете. Холсты покупают, отмывают, записывают заново… Но при чем здесь это? Так можно указать на любого прохожего и заявить: «Это убийца!» А спросят, почему ты так думаешь, объяснить: «Некоторые люди – убийцы. Это – человек. Он может быть убийцей. Значит, он убийца!»

– Вас ничего, совсем ничего не смущает, когда вы смотрите на эту картину? – перебил Петр.

Она уже собралась было ответить отрицательно. А после, ничего больше не слушая, забрать вещи и уйти. Александра уже совсем не боялась этого странного человека и не позволила бы ему встать у себя на пути. Но внезапно женщина вспомнила о «манке» неясного происхождения, которая бросилась ей в глаза этим утром на полотне Болдини.

– Красочный слой слегка деформирован, – сказала она, преодолев внутреннее сопротивление (уж очень ей хотелось навсегда распрощаться с неприятным собеседником). – Условия хранения, вероятно, были далеки от идеальных… Может, лишь в последние годы…

– Покажите, что вы имеете в виду?

А когда она указала несколько участков, покрытых мелкой бугорчатой сыпью, будто топорщившей краску изнутри, на губах мужчины снова появилась улыбка – кривоватая, недобрая. Он молча отвернулся, открыл нижний ящик стола и вытащил, с видимым усилием, тяжелую картонную коробку. Открыв ее, извлек микроскоп – бинокулярный, дорогой, при взгляде на который Александра тихонько вздохнула. Она знала, что такая модель стоит около двадцати тысяч, и не могла себе позволить подобный расход.

– Прошу, – резко произнес Петр, включив микроскоп в сеть.

Не дождавшись ответных действий от озадаченной женщины, он взял картину Болдини и, по-прежнему обращаясь с нею без всяких церемоний, пристроил на освещенный предметный столик так, что участок, пораженный сыпью, оказался под прицелом объективов.

– Справитесь? – все так же отрывисто произнес он, меряя Александру взглядом.

– Что… я должна там увидеть? – У нее отчего-то пересохло в горле, она говорила еле слышно. – Зачем все это?

– Взгляните, полюбопытствуйте. Вам будет интересно. Вы так увлекательно говорили о гонке, в которой участвуют эксперты и мошенники. Перед вами – очередной ее виток.

Она с содроганием склонилась над окулярами и от волнения долго не могла справиться с фокусировкой. Ее стесняло присутствие Петра. Тот стоял рядом, женщина слышала его сдавленное тяжелое дыхание. Наконец она заставила себя успокоиться и медленно навела резкость.

Картина, открывшаяся перед ней, была давно знакома художнице. Каждый раз, когда Александра наблюдала живописный слой под микроскопом, она не могла удержаться от того, чтобы не сравнить это зрелище с крылом бабочки. Те же красочные чешуйки, пылинки, трещинки, хаос, одушевленный общей гармонией. Однако сейчас ее глазу явилось кое-что еще, и она видела такое впервые.

Сыпь, пучившая краску изнутри, имела, как оказалось, не только рельеф, но и собственный цвет. Александра, изумленная, озадаченная, определила его как серо-сизо-голубоватый: именно такая цветовая гамма преобладала в областях, где гнездилась «манка». «Дефект красочного слоя? Но почему он сам имеет окрас?! Снизу проступает более ранняя красочная запись? А если Петр прав и тут внутри имеется нечто, кроме белильной подмалевки? Ведь это не могут быть белила… Белила ни при каких условиях так не выглядят. Это стабильное вещество. Что же тут такое?»

Мужчина, стоявший рядом, как будто услышал ее немой вопрос:

– Впечатляет? Неужели вы и сейчас ни в чем не сомневаетесь?

– Но что это? – прошептала она, не отрываясь от окуляров. – Ни на что не похоже. Какая-то порча… Что-то с грунтом, кажется… Это идет изнутри, будто прорастает сквозь краску!

Подняв голову, она взглянула на Петра и повторила:

– Что это?!

– Суфлер.

Она судорожно вздохнула, ей вдруг перестало хватать воздуха. Видимо, женщина сильно переменилась в лице, потому что Петр забеспокоился:

– Хотите воды?

– Не надо. – Она оперлась о край стола. Белый снежный свет, падавший в окно, вдруг начал причинять мучительную боль глазам. Комната слегка прокручивалась вокруг своей оси, как карусель, которая никак не может остановиться. – Как вы сказали? Это слово…

– «Суфлер», – Петр тоже вздохнул. – Так называется то, что вы видели под микроскопом. Он и есть убийца двоих не старых еще мужчин. «Суфлер» разложил и состарил их легкие так же, как разложил грунт и состарил на полторы сотни лет красочный слой, достоверностью которого вы так впечатлились, что и слушать меня не хотели!

– Это легочная чума?!

– Опять чума! – фыркнул мужчина. – Да откуда такие средневековые страхи! Нет, это лабораторным способом выведенная грибковая субстанция, которую ее исследовательнице вздумалось окрестить этим словом. Особенность размножения грибка в том, что его влияние на среду вначале едва заметно. Невидимо, как присутствие суфлера на театральной сцене.

Встретив изумленный взгляд Александры, Петр рассмеялся:

– Да, такая ассоциация сразу возникла бы у меня, у вас, но она неверна! Девушка, которая работала с этим грибком, совсем не была театралкой. Она интересовалась только своими исследованиями, а если и собирала старинные книги, то они также были по медицине или алхимии. «Суфлер», от французского «souffler», «дуть», «раздувать» – так называли в средние века ремесленников от алхимии, старательных фанатиков, которые действовали всегда вслепую, экспериментальным путем, без конца что-то смешивая и выпаривая… Она-то, сама будучи таким «суфлером» от науки, имела в виду именно это значение.

– Эта девушка, она…

Петр продолжал, как будто не услышав ее робкого голоса:

– Грибок паразитирует на органических материалах животного происхождения. Ему все равно, в чем размножаться – легкие, бронхи, слюна, гнилое мясо, осетровый клей…

– Осетровый клей? – Александра окончательно очнулась от сковавшего ее обморочного оцепенения. – При чем тут осетровый клей?

– Холст, который вы только что рассматривали, написан на грунте, приготовленном из осетрового клея. И этот грунт основательно заражен грибком. Семейный рецепт аппетитного пирога с осетриной и грибками!

Мужчина неискренне хохотнул и тут же замолчал, наблюдая за произведенным впечатлением.

– Вы утверждаете, что это начало нынешнего века? – Александра снова приникла к микроскопу. Сердцебиение улеглось, теперь она обрела небывалую сосредоточенность, голова прояснилась. – Быть не может. Краска старая. Ну да, я вижу, что она старая. Эта сыпь, ваш «суфлер», еще не делает погоды, он только пучит ее изнутри! Во всех прочих местах она старая, и все!

Женщина выпрямилась и с вызовом посмотрела на противника. Она ощущала себя так приподнято, словно ей предстояло защитить честь мундира. «Что он понимает в технологии живописи?! Нахватался где-то чего-то и морочит мне голову! Я вижу то, что вижу! Я дам заключение для любого аукциона, пусть бы оно меня навсегда похоронило, о том, что картине больше ста пятидесяти лет!»

– Сядьте, – приказал ей Петр. Именно приказал, а не предложил.

Ошеломленная его повелительным тоном, женщина послушно опустилась на стул.

– Копия этюда Болдини выглядит на сто пятьдесят лет, но написана при мне на старом отмытом холсте месяц назад, – сурово, глядя в сторону, будто стыдясь своих слов, продолжал он. – У нее, строго говоря, вообще еще нет возраста. Я испытывал вас. Сказал «начало двадцать первого века», значит, ей могло быть и десять лет, и двенадцать… Но вы стали опровергать даже это! К слову, венецианский этюд «Тьеполо» был написан сорок пять лет назад.

Взметнув рукой, словно отбив в воздухе ее бессильный, протестующий ответный жест, мужчина улыбнулся:

– И сейчас этюд гниет, умирает. «Все, что цветет скоротечно, скоро и увядает!»

– Это откуда цитата? – шепотом спросила женщина, вновь ощутив обморочную дурноту.

– Это мое, личное, – спокойно ответил Петр. – Я ведь маклер, а плох тот маклер, который не умеет при случае импровизировать «под антик». Некоторым клиентам нравится. А теперь давайте поговорим серьезно.

Глава 14

Она сидела неподвижно, не сводя глаз с двух картин, уже не спрашивая себя, не снится ли ей это, есть ли исход из затянувшегося кошмара? А Петр, примостившись на подоконнике, увлеченно рассказывал.

– Галина, старшая сестра нашей матери, была большая оригиналка, судя по всему. Она едва замечала то, что происходило вокруг нее, была целиком поглощена своей диссертацией. Кстати, защитить ее она так и не успела, умерла. Диссертация пропала. Валера считает, что тетка ее уничтожила, но мне что-то не верится. Это же был труд всей ее жизни! Хотя что она там успела прожить, умерла в двадцать шесть лет! Она никогда бы не уничтожила диссертацию. Нет, тут приложила руку Софья, ее подруга. Это она заварила кашу, которую нам приходится хлебать!

…Именно Софья, злой гений их семейства, оказалась главной героиней его рассказа. Софья работала у себя в лаборатории с популяцией грибка, сыгравшего впоследствии такую роковую роль в жизни подруг. Правда, именно младшая подруга подала ей идею поселить грибок не в стандартном питательном бульоне, а в иной среде, чтобы проследить за его поведением. Галина предложила для этой цели осетровый клей.

– Когда Софья развела клей обычным способом и заселила туда грибок, результаты ее очень заинтересовали. Тут было, что называется, идеальное сочетание, паразит и среда понравились друг другу. Грибок развивался прямо-таки красиво. Именно это слово повторяла мать, вспоминая, что ей рассказывала тетка.

– Осетровый клей – не такой уж распространенный материал, чтобы запросто «взять» его и попробовать что-то туда заселить, – решилась вставить слово Александра. – Его еще достать нужно. Причем исчезает он сезонами – то в продаже сколько угодно, то совсем нет. У вашей тетки явно имелся друг-художник, и у него были запасы.

– Был, был такой друг, именно художник! – подтвердил ее догадку Петр. – Но имени его история не сохранила. Правда, не знаю, он ли подал ей идею с клеем. Может, и не он, сама додумалась. Ему-то какое дело было до этого поганого грибка?

– Верно, художник будет скорее опасаться таких вещей, – кивнула Александра. – Испортить картину, заразить ее плесенью – не самое привлекательное дело. Как это вообще могло случиться?!

Петр назидательно поднял палец:

– Вот, мы и подошли к сути истории! Она начинается, когда грибок вынесли за пределы лаборатории, где подобные внеплановые эксперименты продолжать было уже невозможно, они привлекли бы постороннее внимание. Тогда, без принятия мер предосторожности, на свободе, грибок и начал убивать.

Петр передавал то, что узнал со слов матери, бывшей свидетельницей и непосредственной участницей тех давних событий. Драма завязалась, достигла апогея и закончилась за один месяц. Именно столько потребовалось времени, чтобы две подруги заразились, заболели и умерли от болезни, показавшейся всем непосвященным такой же загадочной и страшной, как чума.

– Все началось, как шутка, – говорил он. – Мать рассказывала, что Галина вдруг, ни с того ни с сего, начала интересоваться дедовским собранием картин. Наш дед собирал пейзажи, жанровые сцены, охотничьи, ну и копии какие-то. Ничего ценного, правда, у него не водилось. Мазня нестоящая. Сестры эти картины просто не замечали, и вдруг с Галиной такая перемена. Начала расспрашивать, разглядывать, а потом под каким-то предлогом выпросила две картины, чтобы повесить их у себя в комнате. Вот в этой самой!

Он обвел рукой стены, и Александра инстинктивно поежилась. Осознание того, что здесь жила женщина, повинная в смерти Эрделя, подействовало на нее, как укол иглы.

– Галина всегда, всю жизнь запиралась в комнате, предпочитала уединение, говорила мать. Но с какого-то момента к ней вообще доступа не стало. И все чаще приходила Софья, приносила какие-то свертки, коробки, они запирались и сидели тихо-тихо, будто в комнате никого нет. Однажды мать вошла в комнату к деду – там сейчас ее спальня – и застала врасплох Галину. Та копалась в открытом шкафу, где дед держал всякие мелочи, разрозненные коллекции.

Молодую девушку неприятно поразила эта сцена. Рыться в чужих вещах, по ее мнению, было омерзительно. Галина, застигнутая на месте «преступления», покраснела, но не пыталась оправдаться. Она молча вышла из комнаты, унося с собой картонную коробку из-под обуви.

– Мать эту коробку знала, да и вам я ее показывал утром. Там лежал набор для изготовления фальшивого жемчуга и конечный продукт – готовые жемчужины. Эту диковинку дед очень ценил и брать дочерям не разрешал, только показывал из своих рук. Мать решила воспользоваться моментом и разузнать, чем втайне занимается сестра, под предлогом, что выдаст Галину.

Петр считал, что Галина, будучи домашним божком, не очень-то боялась родительского гнева. Возможно, в том, что она сдалась и согласилась просветить младшую сестру, сыграло роль то, что молодая женщина чувствовала себя неуверенно, и ей нужно было чье-то одобрение – или осуждение.

– Галина привела мать в эту комнату, сняла со стола простыню и показала картину, одну из двух, отданных ей дедом. Второй картины на стене не было, и на вопрос матери, куда та делась, Галина не ответила, сделала вид, что не слышит.

Девушка, привыкшая преклоняться перед умом, знаниями и упорством старшей сестры, потеряла почву под ногами. Галина, которую она считала непогрешимой, без спросу брала чужие вещи, куда-то девала их, не давала никаких объяснений по этому поводу, отмалчивалась в ответ на прямые вопросы.

– Галину будто подменили. Прежде она была серьезная и спокойная, очень уверенная в себе, в своей правоте. Любимая фраза: «Все, чего я еще не знаю, я узнаю!» А тут пошли какие-то нехорошие тайны. Мать вспоминает, что у сестры даже взгляд изменился. Галина перестала смотреть глаза в глаза.

Галина предложила младшей сестре внимательно взглянуть на картину, но девушка ничего особенного не увидела. Полотно, по ее мнению, выглядело, как и прежде, хотя это трудно было утверждать наверняка, ведь все эти посредственные картины воспринимались ею, как пятна на обоях. Потом она заметила какую-то грязь на картине. Красочный слой потускнел и местами приобрел голубовато-серый отлив. Казалось, на полотне засохло пролитое, сильно разбавленное молоко. Когда девушка спросила сестру, что это такое, та впервые произнесла при ней слово «суфлер».

– Мать решила, что та с ума сошла. Ведь Галина была медиком, пульманологом, писала кандидатскую диссертацию на очень серьезную тему. А тут вдруг картина, запачканная неизвестно чем, какой-то «суфлер». Конечно, мать сразу во всем обвинила Софью. Только та могла бы так сильно повлиять на Галину, больше сестра никого на свете до такой степени не уважала.

Галина увлеченно рассказывала о том, что занимало ее в последнее время, а младшая сестра слушала, в ужасе осознавая, какая пропасть отделяет их теперь друг от друга. У Галины совершенно переменились жизненные цели. Диссертация была теперь чем-то вторичным. Она призналась, что все еще работает над той же частью, над которой корпела месяц назад. Галину целиком занимал «суфлер», с которым ее познакомила Софья.

– Грибок не был оригинальным открытием Софьи, она работала в группе под общим руководством известного специалиста в области бактериологии. Самостоятельно она занималась только исследованиями закономерностей его размножения, роста. Я не специалист, пересказываю, как запомнил, да и вряд ли мы с вами поняли бы то, что имелось в виду этими двумя сумасшедшими учеными девицами! – Нервно рассмеявшись, Петр добавил: – Как выяснилось, сами они тоже не все понимали. Иначе остались бы в живых.

«Суфлер» обладал способностью разлагать и очень быстро поедать почти любую органику, в которую его заселяли. Причем разложение не останавливалось ни при высыхании субстанции, ни при ограничении доступа воздуха, ни при понижении или повышении температуры. Замораживание никак не повлияло ни жизнестойкость грибка. При размораживании бульона, в котором он плодился, «суфлер» повел себя так же жизнерадостно и продолжал делиться. Его убивало лишь продолжительное кипячение.

– Когда Софья рассказала об этом подруге, Галина внезапно загорелась и предложила проверить, как поведет себя «суфлер» в необычных условиях. Скажем, что он сможет сделать с живописным полотном? Как на грех, при ней недавно завели разговор о поддельной картине, которую состарили искусственно. Подделка обнаружилась под микроскопом, когда исследовали многочисленные трещины в красочном слое и грунте. В трещинах не оказалось ни пыли, ни грязи, никаких следов «долгой» жизни. Картину просто нагревали, а затем морозили, чтобы добиться появления кракелюров. Именно этот разговор, случайной слушательницей которого она была, да исследования Софьи, которая тоже вечно что-то подогревала и вымораживала, и натолкнули тетку на остроумную и дерзкую мысль… А живость мысли и пытливость ума у нее были, если я смог это до вас донести, просто необыкновенные…

Девушка выпросила у отца две картины. Покупать полотна для опыта самостоятельно у нее не было средств, Софья была не богаче. Подруги экономили каждый грош, чтобы приобретать научные книги, как новые, так и старинные. Это был единственный вид собирательства, который их привлекал.

Первую картину они «убили» сразу, протерев ее растворителем. Полотно погибло бесповоротно. Инициатива исходила от Галины, которая предлагала снять лак, чтобы он не мешал контакту красочной поверхности с грибком. Неопытность помешала им осуществить попытку. Со второй картиной подруги решили не рисковать и попросили снять лак профессионала – приятеля Галины, художника. Ему, конечно, истинной сути происходящего не объяснили. Затем девушки протерли крепким бульоном, зараженным грибком, поверхность очищенной от лака картины и стали наблюдать ее в комнатных условиях. Единственной предосторожностью, которую они применяли, было частое проветривание. Правда, Софья хладнокровно утверждала, что заразиться таким путем невозможно.

Именно эту картину и удостоилась созерцать младшая сестра Галины, окончательно оцепеневшая от всего услышанного.

– Эффект-то был, но совсем не такой, как они ожидали. Полотно девятнадцатого века, дрянная копия известной средневековой батальной сцены, вовсе не превратилось на их глазах в старинную картину, в свой прототип. Оно просто покрылось матовой голубоватой пленкой, которая вела себя на удивление инертно. Софья уверяла, что грибку не хватает питания, состав краски, в основном минеральной, не пришелся ему по вкусу. И вот тогда Галина, проявлявшая к делу все более маниакальный интерес, вспомнила, что тот же ее приятель художник иногда использовал для левкаса, грунта и прочих технических нужд материал под названием рыбий клей, на сто процентов органический. Она пошла на многие хитрости и уловки, чтобы привлечь к делу ни о чем не подозревающего молодого человека, ничего ему толком при этом не сообщив. Соврала, что готовит подарок для родственницы, и он даром написал для нее копию известного полотна Тьеполо. При изготовлении грунта был использован редкий дорогой материал – осетровый клей. Написал он картину на старом отмытом холсте, оставшемся после первой неудачной попытки. Уж как тетка уломала его на это, не знаю, но он, наверное, был в нее влюблен по уши, если согласился и сделал все, как она хотела.

Далее подруги, не желавшие рисковать, посвящая в свой эксперимент посторонних, действовали вдвоем. Софья, усвоившая особенности техники наведения грунта, заявила, что справится с задачей. Именно для этого и потребовались инструменты, которые Галина тайком взяла в шкафу у отца. Их собирались применить в тот же день. Технология, придуманная Софьей, была не сложна. Она планировала сделать несколько микронадрезов на свежем красочном слое, вплоть до грунта, и осторожно внедрить туда бульон из осетрового клея, в котором грибок так замечательно себя чувствовал. Этого бульона у нее было заготовлено столько, что, как она сама шутила, хватило бы подделать «целый Эрмитаж».

– То есть она понимала, чем они занимались? – не выдержала Александра. – Эти барышни целенаправленно изобретали новый способ подделки картин! Причем, никто их к этому не вынуждал! Они взялись за это не ради денег, не ради наживы, а из любви к науке?! Так стоит понимать?!

– Боюсь, тут не шла речь о любви, – пожал плечами мужчина. – Тут уже было нечто маниакальное. Добиться своего любой ценой…

Дальнейшим событиям, во всех мельчайших деталях, младшая Тихонова была свидетельницей сама. Спустя какое-то время явилась Софья. Она была неприятно поражена тем, что подруга раскрыла их тайну младшей сестре, но Галина убедила ее, что та их не выдаст. Впрочем, Софья боялась огласки лишь потому, что любые эксперименты вне стен лаборатории были запрещены. Она вовсе не строила планов по производству искусственно состаренных картин. Елене разрешили присутствовать при эксперименте. Та осталась и все видела собственными глазами.

– Подруги долго раздумывали, какими инструментами воспользоваться для внесения маленьких капель клея внутрь порезов. Наносить клей кисточкой они сочли малоэффективным. Софья боялась, что мазка будет недостаточно, он не проникнет в грунт и вновь оставит подозрительные пятна на поверхности. Она желала внедрить в прорезанный под слоем краски «карман» довольно значительную каплю бульона.

Еще накануне были принесены из лаборатории разнообразные пипетки, но они оказались совершенно не приспособленными для того, чтобы выполнить такой ловкий трюк. Шприц для инъекций также был отвергнут. При непосредственном проколе оставались пузыри под красочной поверхностью, а прорезанные «карманы» были настолько малы, что даже при самом осторожном нажатии помпы вязкий бульон вытекал наружу и оставлял роковые, очень заметные внешние следы. После того как подруги поставили несколько предварительных неудачных экспериментов на отрезанном уголке холста, Галина вспомнила об отцовской коллекции и взялась позаимствовать у него коробку с инструментами для изготовления фальшивого жемчуга.

– Я дал вам рассмотреть эти инструменты, и вы помните, наверное, что кончики тех стеклянных пипеток изогнуты, некоторые – почти крючкообразно.

Это сделано для того, чтобы промывать спиртом самые труднодоступные места внутри жемчужин, которые бывали иногда сложной формы. Такая пипетка, в отличие от обычной лабораторной, позволяла «посадить в карман» любую жидкую субстанцию в минимальном количестве. Но требовалось принудительное усилие, то есть вдувание, под стать названию грибка-«суфлера».

Подруги, словно одержимые, с муравьиным упорством трудились, обрабатывая картину. Сменяя друг друга, молодые женщины погружали в бульон стеклянные трубочки, слегка втягивая в себя воздух, набирали микродозы бульона и с величайшими предосторожностями вдували его в едва заметные надрезы. Тихонова-младшая вспоминала потом, что это было похоже на колдовской ритуал. Подруги унялись, лишь нашпиговав картину в десятках мест.

– С них пот лился градом, мать вспоминала, что к концу этого процесса она и сама сидела мокрая, как мышь. Хотя Софья неоднократно повторяла, что это совершенно безопасно, а Галина, будучи медиком, вряд ли стала бы участвовать в операции, грозящей жизни и здоровью, мать места себе не находила. Эта сцена выглядела странно, почти зловеще…

– Я ничего не знаю о бактериях, грибках и прочем, – нервно произнесла Александра, когда мужчина без видимой причины вдруг умолк. – Но я бы держалась от всего этого подальше. Нельзя шутить с такими вещами.

– Никто и не шутил, – глядя на полотно Тьеполо, вздохнул мужчина. – Видите, краска в десятках мест сошла, а холст прогнил?

– Я обратила внимание. Это в местах, где они инфицировали картину?

– Да. Их версия оказалась верной, и холст начал стареть. Процесс продолжался до тех пор, пока этот фальшивый Тьеполо почти целиком не превратился в гниль. Он протянул сорок пять лет, провисев на этой самой стене, прямо над постелью брата… Валерий, как вы могли видеть, жив-здоров. А подруги умерли через месяц после этой церемонии.

– А сколько прожила бы я, если бы взялась за реставрацию? – дрогнувшим голосом осведомилась женщина. – Или… я уже подцепила заразу?

– Думаю, реставратор, не контактировавший со свежим бульоном, заразиться не может.

– Думаете?! Софья была уверена в том, что процесс безопасен! Чего стоила ее уверенность? – Александра, вспыхнув от негодования, вскочила. – Это преступно, втягивать в такую историю человека, который не имеет представления о последствиях! Меня, знаете, не раз и не два пытались соблазнить заняться подделками, но это грозило, максимум, уголовной ответственностью. Никак не смертью! Ведь вы все знали, так?! И ваш брат тоже обо всем осведомлен?

– Не хуже меня.

– Вот на что он намекал все время?

Мужчина кивнул с удовлетворенным видом:

– Именно. Намекал, ходил вокруг да около, а сказать прямо не решился, потому что он трус. А я вам все подробно, ничего не скрывая, рассказал. Я-то понял, что вы к этой истории непричастны.

– Как же вы поняли? Неужели на слово поверили?! – Александра пыталась иронизировать, хотя ощущала такую душевную горечь, доходящую до физической, что ее рот то и дело наполнялся слюной с металлическим привкусом. – Я и вам, и Валерию, и Гаеву говорила, что ничего не знаю, и все вы держались так, будто я вру!

Гаева она упомянула, не собираясь делать намеков, просто потому, что ей вспомнился разговор в ресторане, во время которого антиквар туманно пытался предостеречь ее от неведомой опасности, а перед этим осторожно прощупывал почву, пытаясь догадаться об ее осведомленности. Александра помнила, как переменился в лице Валерий, когда она упомянула при нем это имя, как упорно он отмалчивался, не желая отвечать на вопрос о знакомстве с рижским антикваром.

А Петр как будто не услышал произнесенной фамилии. Он пожал плечами:

– Почему я должен верить на слово? Интересно, вы часто вслепую доверяете незнакомым людям? Тем более явились вы к нам от имени двух типов, которые погубили нашу мать… Явились с непонятной целью… Мать вас ждала до последнего, чтобы что-то передать. Что?

Александра остановила на собеседнике долгий вопросительный взгляд, ничуть его не смутивший. Он упорно повторил:

– Что она должна была вам передать в случае смерти Эрделя, и никак не раньше? Об этом-то вы знаете?

– Узнала недавно, – вымолвила женщина, когда молчание сделалось тягостным.

– Насколько недавно?

– Только что. Час назад, по телефону.

Показалось ли ей, или Петр, умевший сохранять непроницаемое выражение лица в сложные моменты, заметно содрогнулся?

– Кто вам позвонил?

Она хранила молчание, видя, что мужчина находится на пределе нервных сил. Его внезапно загоревшийся взгляд блуждал, лихорадочно ощупывая ее лицо. Но смотреть глаза в глаза Петр избегал.

– Кто вам звонил? – повторил он. – Гаев? Ведь Гаев?

– Я скажу кто, – спокойно ответила женщина. – Но не раньше, чем вы сообщите факты, которые мне необходимо знать. Кто написал для вас месяц назад картину Болдини? Кем доводится вам Гаев? И какова была моя роль во всей этой афере?

– Начну с простого. Гаев – мой дядя со стороны матери, – вымолвил Петр, после минутного колебания. – Вас наше сходство впечатлило? Нет, он мне не отец, к счастью. Сохрани бог от такого папеньки!

– Ваша мама и он – брат и сестра?

– Двоюродные. Когда он бывает проездом в Москве, то иногда видится с нею. Останавливается дядя обычно в гостинице, встречались они в городе. Но, в общем, не часто. У него своя жизнь, у мамы своя. И лучше бы им и дальше видеть друг друга пореже… Но месяц назад он ей позвонил, назначил встречу… С этого и началось.

Мать никогда не имела тайн от младшего сына, своего любимчика. Возможно, такое предпочтение родилось из-за внешнего сходства Петра с ее любимым кузеном, мужчина сам это признавал. Быть может, тут играла роль материнская тревога, всегда обращенная к слабому, неудачливому, ничего не добившемуся в жизни ребенку. Так или иначе, Петр знал как все подробности встречи матери с Гаевым, так и все детали старой истории о смерти двух подруг, которые только что передал Александре. Валерий, живя у матери под боком, зачастую оставался в неведении о том, что происходило рядом.

– Мать и дядя встретились, против обыкновения, здесь, на квартире. Мать сразу поняла, что-то неладно. Дядя пытался острить, как всегда разыгрывал денди, которому на все наплевать, блестел бы цилиндр. А потом признался, что дела его плохи. Он потерял деньги на счету в банке, в Латвии, совершил несколько неудачных сделок, проиграл судебный иск против человека, который был ему должен. Мать ничем не могла ему помочь. Она даже квартиру эту успела подарить нам с братом в равных долях, боялась, что возникнут споры по наследству. Со стороны Валеры, разумеется! – На его лице обозначилось едкое выражение. – Ведь братишка всегда думал о том, как бы я его не обокрал, а сам тем временем пытался обчистить меня. Вытеснял отсюда, локтями, тычками, пинками, пока я не оказался на улице. Если вы жили так, по-собачьи, без семьи, так знаете, что это. А нет – и рассказывать вам нечего. Ну, я наделал глупостей, назанимал в одно время денег не у тех людей… Настала пора отдавать. Нечем… У матери тоже голо. И тут еще любезный дядя из Риги падает, как ветка сирени на грудь. Словом, беда. И занять негде. Мать всю жизнь тянула нас одна, отец умер давным-давно, я еще был маленьким. Все было на ней, за все она отвечала. Мать стала искать выход… И кое-что вспомнила. Сейчас я дам вам ответ на остальные ваши вопросы.

Почти все вещи, которые остались когда-то после смерти подруг, были распроданы их практичными наследниками. После смерти Галины уцелела лишь картина «Тьеполо», так и провисевшая долгие годы на одном месте… Продавать ее отец не собирался. Когда он, один-единственный раз спросил, откуда в доме взялась эта копия, Елена ответила, что ее написал для покойницы в подарок приятель-художник. Опровергать ее слова было некому, так как поклонник Галины больше в их доме не появлялся. Вторую картину, безнадежно испорченную голубоватой пленкой, покрывшей красочную поверхность, Софья забрала к себе перед тем, как окончательно слегла, у нее она и осталась.

– Софья жила у сестры, замужней женщины, очень крутого характера, до того скупой, что ей приходилось вносить плату за проживание, – рассказывал Петр. – Софья утаивала от нее деньги, чтобы пустить их на книги. После ее смерти сестра все распродала подчистую, и книги, и немногие принадлежавшие покойной вещи. В том числе была продана и эта несчастная картина.

– Ее купил Воронов? – вырвалось у Александры.

Петр удивленно поднял брови:

– А вы, гляжу, твердо решили меня удивлять! Именно. Тогда мать и познакомилась с ним, а также и с Эрделем. Семнадцатилетняя девчонка, они были постарше… Она случайно присутствовала при том, как парни пришли осматривать вещи. После смерти Софьи мать часто заходила к ней в дом, по старой памяти играла с ее племянницами. Те были совсем маленькие девчонки и очень тосковали по тетке. Воронову она приглянулась, парень он был нахрапистый, ловко выманил у нее телефон. А там и Эрдель на горизонте появился. Стали дружить втроем… Ничего серьезного, впрочем, насколько я от матери слышал, у них не намечалось, Воронова она держала на расстоянии, а Эрделя воспринимала только как друга. Тем более тогда же она и отца встретила, а вскоре вышла замуж.

…Ломая голову над тем, как выручить любимого кузена, а заодно оплатить старые долги сына, Тихонова внезапно вспомнила о недавнем разговоре, который произошел у нее со старшей племянницей покойной Софьи. Они продолжали еще созваниваться изредка.

– Мать привыкла всех опекать, сколько бы лет опекаемым не исполнилось, – с горечью признался Петр. – Вера этим ловко пользовалась. Если ей что-то было нужно, она всегда…

– Вера? – Александра переспросила, на удивление для себя самой, спокойно. Просто ей хотелось снова услышать имя, упоминания которого она ждала.

– Да, мать дружила с Верой Маякиной, та по-прежнему жила тут, рядом, даже салон открыла. Надежда уехала куда-то на окраину. – Петр внимательно смотрел на художницу. – Вы ведь должны быть знакомы? Маякиных вся Москва знает.

– Я не вся Москва. Но с ними знакома, конечно.

– Тогда вас не удивит комбинация, которую придумала эта гениальная женщина. Она ведь в средствах не слишком разборчива, а уж когда обстоятельства складываются не в ее пользу, и подавно…

Вера Маякина, уже долгое время на пару с сестрой промышлявшая скупкой антиквариата и живописи, тем не менее занималась этим неофициально и своего салона или магазина никогда не имела. Однако с недавнего времени ее планы изменились, она возмечтала стать настоящей хозяйкой собственного дела. Получив все соответствующие разрешения, провела небольшую перепланировку в квартире, превратив ее в салон. Потратилась на обустройство, рекламу и очень надеялась на успех, который позволил бы вернуть затраты. Но ее ожидания не оправдались. Дела шли даже хуже, чем прежде, и женщина признала свое поражение.

– Это не удивительно, – не удержалась от грустной улыбки Александра. – Мне даже странно слышать, что такой опытный маклер, как Маякина, решила осесть на одном месте. Всякому известно, что волка ноги кормят, а в нашем волчьем деле и подавно. Посредник, не имеющий своего салона, часто зарабатывает куда больше… И перед государством отчитываться не приходится!

– Именно, – с понимающей ответной усмешкой кивнул Петр. – Но – честолюбие, самомнение, а может, и возраст, жажда покоя… Все это сыграло с Верой плохую шутку!

Маякина, внезапно простившаяся с былым благополучием, начавшая уже запутываться в долгах, вдруг припомнила давнюю историю гибели своей тетки, которую детально знала со слов Тихоновой. Она стала расспрашивать о судьбе полотна, купленного когда-то Вороновым. Не знает ли старшая подруга, куда оно делось впоследствии? Этого Тихонова не знала, ей помнилось смутно, что Воронов почти сразу сбыл его куда-то на сторону. Затем Вере захотелось узнать, как поживает знаменитый «Тьеполо»? Узнав, что состояние полотна изрядно ухудшилось за последние годы, Вера очень впечатлилась. Она бралась устроить реставрацию и все расходы была готова нести одна. Тихонова удивилась, потом насторожилась. Копия, да еще испорченная разрушительной работой грибка, уж точно не стоила возни. Но Вера горячо желала взглянуть на картину.

– Мать подумала: почему бы не пригласить Веру в гости, вдруг та приобретет копию? Денег на тот момент не было совсем… Валера всегда запирает свою комнату, но у меня есть второй ключ, о котором он, как видите, не знал. Я вошел сюда вместе с обеими женщинами, видел реакцию Веры. Та была ошеломлена. Она видела этого «Тьеполо» давно и мимоходом, а теперь получила возможность разглядеть как следует. Чуть ли не обнюхала полотно и спросила, точно ли мы уверены, что это копия? Мать пошутила, спросила, не желает ли она купить картину по цене подлинника? Мол, мы с удовольствием продадим, тяжелый материальный тупик.

Но у Маякиной были планы, идущие куда дальше приобретения и реставрации полотна. Прежде всего она пожелала детально узнать, впервые за долгие годы, как была заражена копия, выглядевшая двухсотлетней, тогда как ей не было и полувека. Получив объяснения, женщина задумалась, а затем сделала неожиданное предложение.

– Я присутствовал при этом историческом событии, хотя Вера очень хотела меня выдворить. Но мать настояла, чтобы я остался. Тогда Вера сдалась и раскрыла карты. Она сказала матери, что готова приобрести «Тьеполо», при условии, если получится «соскрести с него грибок и пересадить его туда, где он начнет размножаться». Мать сразу догадалась, что Вера задумала повторить старый опыт, но уже с определенной целью, с целью наживы. Ее ужаснула такая возможность, она твердо отказала. Пыталась убедить Веру, что ничего у нее не получится. Да так, по ее мнению, и было, ведь грибок не мог быть активен вечно. Все-таки Вера приобрела картину, хотя и заплатила за нее ровно столько, сколько стоила копия, без всяких там грибков и прочих подвохов. По ее словам, она и так оказывала нам милость. Деньги были небольшие, наших проблем они не решали. Но все только начиналось…

По словам Петра, сам он никак не стимулировал продолжение этой истории, привыкнув к страшным дырам в своем бюджете. Зато Гаев, чьи финансовые проблемы были куда серьезнее, немедленно заразился идеей Веры, едва лишь узнал об инциденте с купленной картиной.

– Первым делом он упрекнул мать за то, что та чуть не даром отдала «Тьеполо», из которого можно было добыть драгоценный грибок. Затем нарисовал перед ней впечатляющую картину того, как можно будет решить проблемы, сделав с десяток «шедевров». На этом, конечно, хитрый лис обещал навсегда закончить эту неприглядную деятельность. Мол, небольшой грех – полгреха. А если еще потом да покаяться! Гаев пристал к матери, твердил об одном и том же, и она наконец не выдержала, призналась в том, о чем никто из нас не слыхивал. Все-таки необыкновенная женщина! Столько лет хранить тайну!

Оказалось, что Софья, будучи серьезно больной, не строя иллюзий по поводу выздоровления, предприняла последнюю попытку увековечить свое имя. На свет вновь явился злополучный набор для изготовления фальшивого жемчуга, с его стеклянными трубочками и заготовками для бусин затейливой формы. Софья вдула в каждую жемчужину порцию крепкого бульона из осетрового клея, зараженного грибком, и запечатала воском – по рецепту прежних мастериц, также жертвовавших своими легкими. Она передала коробку Елене Тихоновой и велела беречь ее, как зеницу ока.

– Софья сказала, что этот образец нужно сохранить. Что «суфлер», опыты с которым ставились не в легальных лабораторных условиях, показал себя таким удивительным образом, что в будущем может прославить ее. Она только о славе и думала, даже умирая… Галина тоже была при смерти. Вскоре обе подруги скончались.

Пошептались по углам и перестали, забылась даже история с повальной дезинфекцией и медосмотром соседей. «Тьеполо» медленно старел, вися на стене, у всех на глазах, никому не интересный. Вторая картина, когда-то купленная и перепроданная Вороновым, затерялась в Москве. Набор для изготовления жемчуга вернулся в шкаф. Отец Елены Тихоновой вскоре также умер, она вышла замуж, у нее появилась своя семья, все стало забываться, как страшный сон. Прошло сорок четыре года, прежде чем «суфлер» снова явился на свет. В былые времена его вызвало к жизни тщеславие и безрассудство подруг. Сейчас – безденежье и алчность.

– Неужели ваша мама согласилась продать образцы грибка Вере Маякиной?! – Александра ощутила ползущий по спине холодок – словно гадюка скользнула вдоль позвоночника, от затылка к копчику. – Это… безумие. Эта женщина способна отравить весь город, чтобы заработать пару монет! Может, уже отравила!

– Есть мнение, что никого она не отравила, – спокойно ответил Петр. – Ведь сколько она ни скребла тут и там несчастного прогнившего «Тьеполо», ничего не добыла, кроме инертной гнили. Разумеется, мать не продала ей набор. Но она не отдала его и Гаеву, хотя тот просил об этом на коленях. Она отлично знала, что любезный кузен способен на то, что Маякиной только присниться может! Все его благие намерения «сделать» десяток картин для раздачи долгов – чистой воды ложь. Она и сама не видела иного способа выпутаться из финансового тупика, но не желала терять контроль. И потому обратилась к друзьям, которым доверяла. Мать твердо решила изготовить столько «шедевров», сколько необходимо для оплаты счетов, не больше. Потом она намеревалась уничтожить остатки бульона, попросту сварив его, как поступила некогда Софья, уничтожавшая следы своей деятельности.

Александра спрятала лицо в ладонях, а когда отняла их, ее щеки были мокры от слез.

– Друзья – это Эрдель и Воронов?!

– Именно, – кивнул Петр, хладнокровно наблюдавший за ее реакцией. – Они тотчас прилетели на зов. Эти сумасшедшие коллекционеры, вы знаете не хуже меня, всегда готовы поучаствовать в какой-нибудь безумной затее. Влезть по шею в помойку, испачкаться во всех грязях, даже рискнуть жизнью. Хотя, о последнем мать до поры не говорила!

– Они отравились, слепо ей помогая?! Ничего не зная о том, что им грозит?! – ахнула женщина.

– Она не заставляла их принимать участие в процессе инфицирования, друзья сами рвались в бой! – пожал плечами Петр. – Мать и привлекла-то их к делу лишь потому, что сама финансово не потянула бы изготовление качественных копий старых шедевров, да еще на основе из осетрового клея. Это – немалые деньги. Что-то продать из отцовской коллекции, часы, например, или бронзу – на это нужно время. Мать спешила, кредиторы торопили…

Воронов с Эрделем, уяснив, в чем состоит просьба старой подруги, сами пожелали участвовать в процессе инфицирования картин. Интерес их, впрочем, порождался разными мотивами. Скептически настроенный Эрдель был заинтригован самим процессом. Практичного и корыстолюбивого Воронова интересовал «коммерческий» результат. Тихонова, отчаявшись отговорить друзей на примере погибших некогда девушек, вынуждена была допустить их к работе. Мужчины в один голос утверждали, что смерть подруг и их эксперименты с грибком – случайное совпадение. Что по Москве тогда наверняка ходила некая грозная инфекция, о которой вслух не говорили, а те, кто соотнес дезинфекцию и медосмотры со смертью Софьи и Галины, просто перепутали причину и следствие. Все, что могла сделать в данной ситуации Тихонова, – это первой набрать дозу бульона из откупоренной жемчужины. Это не облегчало мук совести, но хотя бы ставило ее на одну доску со всеми. Кроме того, как она призналась младшему сыну, друзья чуть ли не убедили ее в своей правоте, настолько скептически оба восприняли смертельную угрозу, которую нес в себе «суфлер».

– Бульон перед употреблением пришлось изрядно размачивать свежей порцией клея, но в результате он оказался отличного качества. Взгляните, что делается с Болдини! Его невозможно отличить от настоящего! А между тем копия написана на старом холсте месяц назад, а инфицировалась здесь, в этой комнате, матерью и Вороновым. Эрдель, очень интересовавшийся процессом, целиком взял на себя Икинса. И у него тоже все отлично получилось.

Александра не в силах была задать ни одного вопроса. Вскользь произнесенное имя Икинса хлестнуло ее, как огненным кнутом. Женщина больше не плакала, слезы высохли. Она не сводила с Петра неподвижного взгляда.

– Конечно, мать надеялась избежать той участи, которая постигла подруг. Отравлять своих друзей она тоже не собиралась. Софья перед смертью твердила, что сделала слишком концентрированный бульон, и оттого с его испарениями оказалось возможным вдохнуть роковую дозу грибка. В «жемчужинах» был крепкий концентрат, но мать изготовила на его основе раствор намного жиже. Верила ли она в безопасность процесса до конца, не знаю… Когда она заболела, спрашивать уже не стоило. Ее уничтожало сознание своей вины.

Воронов за немалые деньги заказал две отличные копии редких картин. Эрдель участвовал из чистого любопытства. Эксперимент был поставлен в первых числах декабря. И уже спустя две недели обе картины выглядели совершенно иначе…

А самочувствие всей троицы было различным. Эрдель внезапно ощутил недомогание, впрочем, тут не было ничего удивительного, в сырую погоду он часто простужался, и осенью перенес ангину, скверно отразившуюся на состоянии его и без того истрепанного сердца. Воронов ни на что не жаловался. Зато Тихонова слегла всерьез. Она совсем недавно перенесла сильную простуду, и наступил рецидив.

К середине декабря стало ясно: заболели двое из троих. Тихонова отказывалась от помощи врачей. Эрдель был страшно подавлен и ждал худшего. Один Воронов крепился, уверяя друзей, что их «простуда» не имеет ничего общего с «суфлером». Он развивал бурную деятельность по устройству выставки, которой суждено было стать самой большой аферой в его многотрудной и отнюдь не добродетельной жизни. Тихонова и Эрдель не могли ни помогать ему, ни мешать. Да и поздно было вмешиваться. Воронов забрал обе картины, на что имел полное право, так как являлся их заказчиком и владельцем. Гаев, вновь объявившийся к тому времени в Москве, все так же остро нуждавшийся в деньгах, никому мешать и не собирался. Узнав о замысле Тихоновой, он полностью его одобрил и лишь посетовал на то, что кузина была настолько неосторожна и рисковала своим здоровьем.

– Уж будьте уверены, – со злобой присовокупил Петр, – своим здоровьем этот лис ради нее не рискнул бы! Он всегда появляется, когда черная работа сделана другими, и снимает сливки… Внешне на него похож я, это да, а вот характером он – вылитый мой братец. Да, Валера, наш благостный правильный Валера! – повторил мужчина, встретив недоуменный взгляд слушательницы. – И поверьте мне на слово, такие положительные типы – самые опасные! Думаете, они оба в этом деле остались ни при чем? При чем, да как еще!

Созывать для продажи трех подделок настоящий аукцион было рискованно. Подобное дело не терпело лишних глаз и экспертных сомнений. Воронов предложил созвать для фальшивых полотен фальшивый аукцион. Ему самому внове была эта уловка, зато Гаев знал технологию подобных афер блестяще. Именно он встретился с Эрикой, предлагая ей предоставить галерею для выставки трех картин – «Болдини», «Икинса» и «Тьеполо». Он туманно намекнул женщине, что с одной из картин неладно. Эрика отнеслась и к предложению, и к намеку с пониманием. Какую из картин он имеет в виду, Гаев намеренно не сказал. Для него было очень важно, сумеет ли галеристка определить ХОТЯ БЫ ОДНУ ПОДДЕЛКУ ИЗ ТРЕХ.

– И она… – проговорила Александра.

– Не смогла этого сделать.

– Я тоже не смогла… Они выглядели невероятно правдоподобно… – Женщина коснулась пальцами лихорадочно горящей щеки. – Этот ваш «суфлер» сделал то, чего не смог бы сделать ни один человек. И сделал это именно потому, что он не человек. Он состарил картины ЕСТЕСТВЕННО.

– И, пожалуй, только он да Эрдель сделали это бескорыстно! – Петр рассмеялся, но гневный взгляд художницы его остановил. Мужчина пожал плечами: – Да, Эрдель умер, но моей вины тут нет. Поверьте, я этому не рад. Рад кое-кто другой!

Для пущего правдоподобия и для безопасности картины были разрознены. «Болдини» Воронов отвез своей давней знакомой, владелице антикварного салона Ирине, которая с радостью согласилась на все его требования за небольшое вознаграждение. Ирина выставляла картину как «свою», пришедшую к ней на комиссию. «Икинса» представлял Гаев, игравший роль владельца редкостного шедевра. Он окутал появление полотна легендой, как всегда, не поскупившись на ложь. Сложнее всего было договориться с Верой Маякиной. Воронов желал перекупить у нее «Тьеполо», не оправдавшего ожиданий, куда за большие деньги, чем она сама за него заплатила. Но Вера не пожелала расстаться с картиной задешево и выставила ее на аукционе от себя, явно рассчитывая на большую прибыль. Впрочем, она была готова тотчас продать «Тьеполо» Воронову, если покупатели не заинтересуются «шедевром».

Так владельцы салона получили три полотна. Осторожная Эрика не поделилась информацией, полученной от Гаева, со своими компаньонами. Умная, опытная галеристка была глубоко озадачена, не сумев вычислить подделку, – одну из трех, как ей было сказано. Ни Настя, ни Влад ничего не заподозрили. Их восторженная реакция была второй серьезной проверкой, которую три «шедевра» успешно выдержали.

– Покупателей, как вы уже поняли, – улыбнулся Петр, предлагая оценить пикантность ситуации, – было всего трое – маклеры из Питера. Рисковать и звать толпу народу не хотели. В случае провала и шума было бы больше. Питерцы, едва появившись на пороге, сразу набросились на «Икинса». Предложили столько, что решили все наши проблемы. Воронов должен был инсценировать покупку двух прочих шедевров, для правдоподобия. Внезапно ему стало плохо, и он в одночасье скончался. Остальное вы видели и поняли сами.

– Остальное?! – едва переведя дух, Александра поднялась со стула. – Это ваше «остальное», якобы вдруг ставшее понятным, представляет теперь еще большую загадку! Чего от меня хотели, когда позвали на этот фальшивый аукцион? Чтобы я взяла на реставрацию картины? Из рук Эрики я бы взяла их в любом случае!

– Ваша лютая принципиальность в вопросе о подделках известна всей Москве, – улыбнулся Петр. – Вы были там просто необходимы, для ублаготворения питерцев. Одно ваше имя действует на покупателя как антидепрессант. Человек успокаивается: его тут не обманут.

– Кому в голову пришла идея использовать меня в качестве успокоительного?!

– Гаеву. Он очень лестно о вас отзывался!

Александра закусила губу:

– К черту такие лестные отзывы! А почему он битый час врал мне в кафе, рассказывая байки об Икинсе, умоляя скрыться и ни с кем из вашей компании не иметь дела? Чего боялся? Уж не того, наверное, что я заражусь, когда займусь реставрацией? И зачем вообще была задумана эта реставрация, ведь никто же не был заинтересован в том, чтобы картины выглядели лучше! Зачем их было тогда старить?!

– Вы правы, правы во всем, Гаеву дорога только своя собственная шкура, – сочувственно кивнул Петр. На его лице обозначилось такое довольное выражение, словно он был рад услышать эти вопросы. – Все просто. После смерти Воронова дело приобрело уж очень серьезный оборот. Гаев хитрец, он-то решил втянуть вас в аферу, сперва навязав картины на реставрацию, затем исподволь посвятив в суть дела. Он был убежден, что, будучи уже вовлеченной в процесс, вы согласитесь сотрудничать с ним. Но он к тому же отъявленный трус. Когда Воронов умер, Гаев испугался, что при реставрации вы обнаружите истину и тогда не станете молчать.

– Я и не стала бы!

– А я им говорил! – Мужчина, ничуть не смутившись, улыбнулся. – Но ваше молчание и сотрудничество надеялись купить.

– Кто?!

– Гаев и Валерий. Да, да, и Валерий, он – глаза и уши Гаева, когда его самого тут нет. Он еще больший трус, чем дядюшка, и вечно прячется за его спиной, но хочет того же, чего все остальные, – денег. Поверьте, я – самое незаинтересованное лицо во всей этой компании! И не ради меня мать решилась продать оставшиеся жемчужины, где был запечатан «суфлер»! Я больше ни о чем ее не просил, с тех самых пор как она заболела! Я ее не торопил! Мать боялась Эрделя, тот пригрозил оглаской, если она продаст грибок. Я знаю, что все ждали его смерти, чтобы провернуть эту сделку. Мать – с ужасом, остальные – с нетерпением. И с кем-то она договорилась… Вот я и спрашиваю, кто вам звонил? Гаев?

– Маякина, – отрывисто бросила Александра.

– Вера… Все-таки раскошелилась! – Петр спрыгнул с подоконника и остановился перед женщиной. – Что ж, мы живем в мире подделок и фальшивок. Мать это понимает.

Петр сцепил руки в замок, хрустнули стиснутые пальцы.

Глядя Александре в глаза, цепко и неотступно, он внезапно севшим голосом проговорил:

– А я предлагаю задвинуть Веру, Гаева и всех прочих. «Суфлер» здесь, у нас. Мы его не отдадим, даже если мать уже взяла аванс. Это не наше дело. Сейчас вы возьмете коробку и уйдете. Потом встретимся и все обсудим. Видите, я вам абсолютно доверяю. Мы с вами можем сделать такое, что им всем не снилось! Такой шанс выпадает раз в жизни. Вам всякий поверит, у вас репутация, а я…

Он не договорил, вдруг запнувшись и тревожно повернув голову к двери. Александра машинально взглянула в ту же сторону. Теперь и она услышала, как в замке с наружной стороны поворачивается ключ.

Дверь открылась. Внезапно художнице померещилось, что она наяву попала в сон, который видела, ночуя в этой комнате. За спиной у стоявшего на пороге Валерия, на фоне стены коридора, показалась еще одна фигура. Готовый вырваться у женщины крик тут же сдавило в перехваченном судорогой горле.

В коридоре стоял Эрдель.

Глава 15

Исхудавший, измученный, без кровинки в лице, с запавшими глазами, он впрямь походил на тень. В его реальности женщина удостоверилась, только когда Эрдель, придерживая заботливо подставленный локоть своего спутника, переступил порог комнаты.

Петр, онемевший на мгновение, очнулся. Переводя взгляд с брата на гостя, он пробормотал:

– Что это? Очередная шуточка? Так он жив… Вы живы?!

– А тебя, вижу, это не радует.

Вопрос, заданный Эрделем, прозвучал как утверждение.

Мужчина внезапно покачнулся, ослабевшие ноги с трудом держали его. Александра, опомнившись от оцепенения, спохватилась и подскочила, успев поддержать Эрделя. Усадив его на край кушетки, она срывающимся голосом торопливо задавала вопросы:

– Вы живы? Ох, что я говорю! Сбежали из больницы? Как вас отпустили? Но почему мне сказали, что…

– Я велел жене позвонить Маякиной и сказать, что я умер, – глухо ответил мужчина. Видно было, что предпринятые усилия измотали его окончательно. – Нужно было, чтобы Вера зашевелилась.

– Остроумно! – Бледный, под стать «воскресшему из мертвых» гостю, Петр яростно ломал пальцы сцепленных рук. Резкий хруст костяшек звучал, как щелканье старых счет, подводящих неутешительный итог. – В высшей степени! Характеризует вас как порядочного человека! Эта новость отправила мать в больницу!

– Ей там помогут, – хладнокровно ответил Эрдель. – Все равно лучше, чем здесь, среди такой родни.

– Вам, я вижу, помогли? – Петр дрожал от ненависти, которую даже не пытался скрыть.

– Мне помогло, главным образом, мое слабое здоровье. – На губах Эрделя мелькнула тень улыбки. Лишь тень – но, увидев ее, Александра вдруг поверила, что выздоровление этого полуживого человека возможно. – Я слишком часто простужался. Я не такой здоровяк, каким был бедняга Степан. Смерть один раз взмахнула над ним косой, и он упал. А я как полегшая трава, поддеть меня оказалось труднее. Твоя мать тоже болела последнее время, поэтому и жива до сих пор, потому есть надежда.

– Что за бред?! – воскликнул Петр.

– Такую версию высказал врач, который сегодня под подписку отпустил меня погулять. Оказывается, у часто болеющих простудой, кроме общего ослабления организма, наблюдается еще и выработка иммунитета к некоторым вирусам и бактериям. А может… – Эрдель не сводил с противника пристального, горящего от лихорадки взгляда. – …ваш драгоценный «суфлер» стал нашептывать свои реплики слишком тихо… Он уже не молод, в конце концов. Как и я.

– Но Воронов умер!

– Он никогда ничем не болел. Так же, как и две молодые женщины, которые погибли много лет назад. Саша, я виноват перед вами!

Горячие пальцы слабо пожали руку Александры. Та покачала головой:

– Вы должны были мне все рассказать. Все! Еще тогда, когда начали вспоминать старую историю…

– Я не смог признаться в том, какую глупость совершил на старости лет, – покаянно произнес антиквар. – Поддался любопытству… А ведь мне, в мои-то годы, пора помнить, что такие эксперименты с картинами ради забавы не ставятся. Всегда преследуется выгода, а кто выступит против, тот должен уйти… И потом, я до последнего, пока Елене и мне не стало совсем худо, надеялся, что это просто банальный грипп. Ведь человек всегда надеется на лучшее! О том, что вас собираются втянуть в эту цепочку, я узнал по телефону от Елены в то утро, когда мне стало совсем плохо… Она до последнего скрывала это от меня. Позвонить вам я уже не мог… Нацарапал записку… Не помню даже, как писал ее. Я думал, что умру в тот же день. Нечем было дышать. Легкие были, будто мокрые губки – тяжелые, неподвижные… Я не мог набрать в грудь воздуха…

Эрдель вдруг умолк. Он остановил взгляд на двух картинах, лежащих на столе. Его бледные губы заметно дрожали.

– Ты знаешь, что нужно сделать, – ледяным тоном произнес он, не уточняя, к кому из присутствующих обращается.

Валерий направился к столу. Петр преградил ему дорогу:

– В чем дело?!

– Пусти, я забираю картины.

– С какой стати? – Лицо младшего брата окаменело. – Они не твои!

– Но и не твои, – возразил Валерий. – Ты сам знаешь, что у них есть законные хозяева.

– И кому же ты собираешься их отдать? – оскалился Петр, удивительно напоминая в этот миг затравленного волка. – Дядюшке?! Маякиной? Наследникам Воронова?!

– Никому. Я собираюсь сварить из них отличный суп, чтобы и следа этой проклятой аферы не осталось! – заявил Валерий.

В наступившей тишине было слышно, как сипло дышит Эрдель. Он все еще сжимал руку Александры, и его пальцы бессознательно стискивались все сильнее. Женщине было больно, но она молча терпела, боясь шевельнуться.

– Этого ты не сделаешь… – выговорил наконец Петр. – Ты… не посмеешь!

– Еще как посмею!

– Когда ты успел на другую сторону переметнуться?! Куда делся Гаев?

– Он уже далеко. – Валерий иронически улыбнулся и оглянулся на Эрделя. Тот кивнул. – Ему сегодня утром хватило известия, что Евгению Игоревичу намного лучше, чтобы сразу вспомнить о том, что у него в Америке сын и внуки. Обмен любезностями по телефону – и дядюшка исчез из Москвы. Думаю, надолго.

– Тебе тоже, вижу, хватило этого известия! Бросил любезного дядюшку ни раньше, ни позже! – прошипел Петр и повернулся к Эрделю. – Он ведь дожидался вашей смерти больше всех! Мне-то было все равно, умрете вы или нет! Пусть бы жили! Но этот…

Как кошка, прыгает в ту помойку, где отбросов навалено побогаче!

Коллекционер небрежно отмахнулся:

– Моральный облик твоего брата меня не интересует. Так же как и твой. А картины мы забираем для уничтожения, не для перепродажи, с разрешения наследников Воронова и самой Веры Маякиной…

– Как это?! – ощетинился Петр. – Маякина-то знает, что у нее на руках труха, от которой лучше избавиться, но наследники Воронова думают, что у них настоящий Болдини!

– Уже не думают, – просто ответил Валерий. – Сегодня утром наследники были оповещены о том, какая история тянется за этим шедевром. Конечно, в самых общих чертах. О «суфлере» им ничего не известно. Они предпочли замять скандал, который мы им пообещали в связи с фальшивкой и фальшивым аукционом. А ведь они еще об «Икинсе» понятия не имеют… Вырученные за него деньги, по уговору, поделили между собой Воронов и мама. Так что, стоит нам сказать слово, и они никогда ничего больше не реализуют из наследства покойного… Не реализуют без проблем. В каждом предмете покупатель будет подозревать фальшивку.

– Кстати, похороны Воронова завтра, – вступил Эрдель, пристально глядя на Петра. – Ты там будешь?

– Еще чего! – огрызнулся Петр.

– А не мешало бы тебе там побывать. Говорят, убийц тянет на место преступления… И многие любят смотреть, как хоронят их жертв.

– Я никого не убивал!

– Ну да. Ты просто наделал долгов, предоставил матери их оплачивать, да еще понукал ее, чтобы не останавливалась на полумерах. Если бы не ты, она бы никогда не решилась на подобный шаг!

– Это Гаев! – выкрикнул Петр и яростно повернулся к брату: – Ты же знаешь, что это он настаивал! Он все организовал! Я вообще устранился!

Валерий пожал плечами:

– Он теперь далеко, какой с него спрос. Спросят с нас… С тебя в том числе.

– Я картин, в отличие от Евгения Игоревича, не подделывал! – ядовито заявил младший брат.

Но Эрдель отнесся к обвинению в высшей степени хладнокровно. Сделав отстраняющий жест, он заявил:

– Ты сам бросишь эти картины в кипяток. И жемчужины – туда же!

– Ни за что! – хрипло проговорил Петр.

– Ты сделаешь это, и тогда мы обо всем постараемся забыть. В том числе о том, что твои долги были оплачены путем продажи «Икинса». О нашем отравлении… И даже о Воронове. Есть и другой вариант. Мы все вместе понесем ответственность за изготовление и сбыт поддельных картин. И твоя мать, ты и твой брат ответите за умышленное отравление трех человек. Одна смерть уже на счету. Подробное признание мною написано этим утром.

Слабый голос Эрделя окреп.

– Я отдал конверт для своего адвоката жене. Она внизу, в машине, ждет. Если я сейчас не позвоню ей, не скажу, что все в порядке, она поедет в контору и отдаст конверт. Мне проще будет ответить за свою невеликую вину по закону, чем покрывать дальнейшую уголовщину. Делом заинтересуются, будь спокоен. Наследники Степана Ильича долго тебя не забудут!

Петр, не сводивший затравленного взгляда со своего мучителя, вдруг обернулся к Александре, будто вспомнив о ее присутствии. Он крикнул сорванным голосом, в котором звучало отчаяние:

– Но вы-то что молчите?! Вы же художник, реставратор! Торгуете картинами, в конце концов! Разве вы не понимаете, что именно они хотят уничтожить?!

Женщина покачала головой, показывая, что не желает ни слушать, ни отвечать. Она почувствовала, что пальцы Эрделя, сжимавшие ее руку, стиснулись еще крепче. Петр судорожно глотнул воздух:

– Дело не в деньгах… Такого еще не изобретали, вот что! Эти две женщины сорок пять лет назад сделали то, о чем сейчас только мечтают! В лабораториях есть все, чтобы создавать подобные эффекты, но там не станут с нами связываться! А у нас нет ничего подобного! Ну вы же знаете, как подделывают картины! Нагреть строительным феном, затем сунуть в морозилку, так до двадцати раз… Затереть трещины пылью, грязью с оборотной стороны старого холста… Купить лак, не темнеющий в УФ-лучах, или, опять же, отмыть старую картину и покрыть смывом копию… Старые гвозди, холсты, подрамники… Хлам, мусор… Все это уловки для профанов, расчет на простака-покупателя. А здесь совсем иное! Эрика не вычислила подделки! Настя ничего не заподозрила! Вы обманулись! Покупатели из Питера поверили! Я сам почти поверил, хотя и знал, чего стоят эти тряпки. Я был ошарашен! Так что до химического анализа, который нас бы разоблачил, дело не дошло бы! Если не лезть вслепую на мировые аукционы, где пробы тоже, к слову, не всегда берутся, а часто кончается рентгеном и микроскопом, – мы обогнали экспертов лет на двадцать!

– «Ты будешь королем, Макбет! Ты будешь королем!» – насмешливо процитировал Эрдель и, закашлявшись, схватил губами воздух. – Но… недолго!

– Старый жулик! – парировал Петр и вновь обратился к Александре: – Не слушайте вы их, у них своя корысть, они нам не указ! Брат только и думает, как бы остаться чистеньким, а мне испортить жизнь, – ему тогда и денег не надо! Он врет, все время врет, только вы ему почему-то верите, а мне – нет! Он сказал вам, при первой же встрече, что у Эрделя с нашей матерью был уговор: в день его смерти прислать вас к ней. Евгений Игоревич, такой уговор был? – Не получив ответа, мужчина возбужденно продолжал: – Не было! С нашей матерью договорилась об этом, как оказалось, Вера Маякина! Я-то не знал ровным счетом ничего, зато Валера знал все! Он проверял вас, а вы, наивная, ничего не понимали! Почему же вы ему верите, а мне – нет?! Почему вы доверяете этому… – указав на Эрделя, он проглотил рвавшееся с губ ругательство. – Ведь ему не нужно вообще ни черта, кроме его гнилых вонючих книжонок, запрещенных Ватиканом! Да Господи помилуй, каждый сходит с ума по-своему в этом сумасшедшем мире, не надо только мешать друг другу!

– Я тебе никогда и не мешал. – Эрдель отпустил наконец руку сидевшей рядом женщины. Он поднялся и на этот раз устоял на ногах. – Но теперь ты зашел далеко, очень далеко. Есть разница между убитой картиной и убитым человеком. Ты перестал ее видеть. Тебе нужно бросать эту торговлю, хотя бы на время. Иначе все очень быстро закончится тюрьмой.

– Вы говорите со знанием дела! – едко заметил Петр.

– Что ж… – после паузы проговорил Эрдель. – Может, и у меня на совести кое-что есть. Человеку от природы дарована счастливая способность – забывать. Так ты согласен или будешь упорствовать?

– Он согласен, он понимает, что иначе… – выпалил Валерий, сдерживавшийся с явным трудом.

Эрдель остановил его повелительным жестом, не сводя глаз с притихшего Петра:

– Так ты согласен с доводами, которые мы привели? Ты ведь меня всю сознательную жизнь знаешь. И понимаешь, что я не шучу.

Александра впервые была свидетелем того, как ее старинный добрый друг кому-то угрожал. Она не могла бы и вообразить такую сцену, но сейчас, слушая негромкий голос Эрделя, в котором почти не было эмоций, отчего-то ощутила страх, хотя обращался мужчина не к ней.

Петр молчал, глядя в пространство. Когда он наконец разомкнул губы, с них сорвалось только одно слово:

– Вера…

– Что ж, – ответил Эрдель, все так же спокойно. – Думаю, она тоже не станет поднимать шум. Вера потеряет паршивую копию Тьеполо, возможно, свой новый салон и уж точно – надежду на создание новых «старинных шедевров»… Зато останется жива. Как и многие еще люди, которых вы с ней могли бы соблазнить этой аферой. – Он коснулся плеча вздрогнувшей женщины: – Идите, Саша! У подъезда ждет Татьяна, скажите ей, что все в порядке. Я скоро спущусь. Меня отпустили только на два часа.

Александра послушно встала, сделала шаг к двери. Взглянула на свои вещи, стоявшие в углу, но не решилась к ним подойти. Ее угнетало тяжелое молчание мужчин. Она также молча вышла в коридор и, закрыв за собой дверь, чуть не бегом бросилась к выходу.

…Татьяна топталась у подъезда, нервно прикладываясь к дымящейся в покрасневших пальцах сигарете. Увидев Александру, бросилась к ней:

– Что там у них?

– Нормально… Они договорились…

– Я ничего не знаю. – Татьяна отрицательно замотала головой. – И знать не желаю. Если бы я представляла себе, чем все обернется, ни на что бы не посмотрела, заставила бы его уехать в санаторий месяц назад! А к этим его дружкам не подпустила бы и на выстрел! Одного, слава богу, уже нет, вторая в больнице – вы знаете? Может, на этот раз между ними все будет кончено?!

Александра не возражала, не пыталась утихомирить гнев распалившейся женщины. Она понимала, что та протестовала против неведомой силы, отнимавшей у нее любовь и внимание мужа, против невидимой угрозы, несущей болезнь и смерть. Художница, никогда не имевшая семьи, тем не менее остро чувствовала настроение, которое сейчас владело женой Эрделя, быть может, потому, что сама отчасти ему поддалась. Их дружба с антикваром отошла на второй план и сейчас не стоила ничего. Ее роль во всем случившемся была ничтожной. Если бы план Петра удался, она стала бы пешкой в руках изготовителей фальшивок, пешкой ничтожной и бесправной, а вскоре, возможно, их жертвой. Но план сорвался, и вся награда, которую она получила, – это возвращение домой, к прежней жизни.

Стоило Александре вспомнить о том, что ее ожидало там, как сердце болезненно сжалось и заныло от ужаса. Художница вытащила из кармана куртки часы с оторванным ремешком и убедилась, что до полудня осталось несколько минут. Вынула телефон – ни одного пропущенного вызова. Марья Семеновна не звонила.

– Мне срочно нужно ехать, – сказала она Татьяне, оборвав ее на полуслове. – Меня ждут!

И все убыстряя шаг, торопливо пошла к метро. Проходя мимо дома, где когда-то обитала Софья, женщина бросила взгляд на подъезд с кованым козырьком.

Обычный подъезд ничем не примечательного старинного особняка. Таких домов десятки, сотни в центре, в переулках, переплетенных, как пальцы, стиснутые в молитве. В нем не было ровным счетом ничего особенного, как не было ничего выдающегося в лице спешащего мимо прохожего, который мог оказаться как простым обывателем, так и гением или убийцей.

* * *

Дорога, в обычное время занявшая бы у нее минут сорок, растянулась на добрый час. Ноги не шли, женщина то и дело останавливалась, вдыхая сырой воздух, глядя в потемневшее небо, набухшее близким снегом, бесцельно читая вывески.

Она боялась и подумать о том, что могло произойти в ее отсутствие. «Полиция уже там? Господи, за последние три дня на моих глазах погибли двое мужчин! И если смерть первого еще можно трактовать по-разному, от убийства до несчастного случая, а то и до самоубийства, то адвокат явно был убит! Да еще и тело пропало! Чем кончится этот кошмар?!» Ей вспомнилось, что второй ключ от ее мастерской теперь находится в чужих руках. Александра никогда еще не чувствовала себя настолько беззащитной и загнанной.

«Значит, дома у меня теперь нет! Единственное жалкое пристанище – и того лишилась! Врезать новый замок? А толку? Кого это защитит… Если в дом спокойно входит убийца, а потом так же безмятежно, нагло убирает следы преступления, это уже не дом… И ведь я сама все это спровоцировала, пригласив старую подругу. Я сама виновата в том, что мне теперь некуда деться!»

И все же она шла привычной дорогой, которую могла бы пройти с закрытыми глазами, точно описывая, какой дом появляется справа или слева, сколько в нем этажей, какие на нем вывески, таблички и трещины… В котором из окон первого этажа круглый год цветет пунцовая герань, в котором имеет обыкновение день-деньской умываться пушистый кот… В Иоанно-Предтеченском женском монастыре, оставшемся у нее за спиной, ударили в колокол. Ему тут же откликнулась колокольня церкви Троицы Живоначальной.

Женщина остановилась, звон пробудил ее от летаргии, в которой пребывала душа все эти дни. Казалось, тело бродило по Москве само, без руководства разума, совершало некие действия, даже изрекало мысли и суждения. Но все это было механической видимостью настоящей жизни. Очнувшись, Александра ужаснулась собственной покорности, с которой двигалась навстречу неизвестному.

«Куда я иду? Зачем возвращаюсь? Надо бежать из Москвы. Еще не поздно! Здесь оставаться опасно… Кто сказал мне недавно, что дороже всего обходится неведение? Теперь я знаю все и вновь ничего не знаю! Но куда деваться?»

В памяти мелькали имена, лица, наполовину стертые адреса. Друзья у Александры были повсюду, по всему миру, ей бы обрадовались в самых разных уголках земли. Ее приняли бы так же бескорыстно, как она сама всегда принимала гостей, являвшихся без предупреждения. Весь мир мог стать ей убежищем… И в то же время женщина понимала, что бежать некуда. Где бы она ни скрылась, ей не уйти от вопросов, терзавших ее.

«Что с Ритой? Как умер адвокат? Имела ли она отношение к этому и куда, куда делось его тело в течение какого-то часа?!»

Остановившись наконец у подъезда своего дома, Александра малодушно порылась в карманах. Она надеялась, что пачка сигарет окажется пустой. Хороший повод вернуться на угол переулка, зайти в магазин, купить новую. Потом… Потом будет видно, но можно пройтись к метро… Осмелившись, рвануть на вокзал, в аэропорт… Что ее удерживало в городе? Она могла уехать в любой миг, скрыться без следа, как скрылась подруга.

Пачка оказалась почти полной. Сглотнув слюну, у которой был едкий вкус страха, Александра вошла в подъезд и принялась подниматься по лестнице. Переставляя отяжелевшие ноги, будто волоча надоевший груз, она доплелась до площадки второго этажа. На дверь бывшей мастерской Рустама женщина старалась не смотреть, лишь бросила косой взгляд, словно от этого ожидаемая картина могла стать привлекательнее. Но дверь выглядела невинно. Печатей на ней не появилось, она была все так же плотно прикрыта, как оставила ее Александра. Проверить, заперто ли и что происходит внутри, художница не решилась.

На третьем этаже она вновь остановилась. Внезапно пробившийся сквозь снеговые тучи солнечный луч, отфильтрованный сквозь мутное стекло окна на площадке, скользнул по двери мастерской Стаса, по чисто протертой дерматиновой обивке. За дверью ничего не было слышно.

«Стас пропадает в притоне. Но Марья Семеновна! До сих пор ни звука… Не случилось ли чего и с ней? Она свидетель… Я тоже, впрочем. Кому-то мы можем показаться подозрительными».

Борясь с желанием убежать, она постучала несколько раз, но никто не ответил. Подняв голову, Александра прислушалась к тишине верхних этажей. «Я одна во всем доме. И милиции тут, похоже, не было. – Художница наблюдала за роением тонкой пыли в солнечном луче, пытаясь себя убедить, что ее чрезвычайно занимают матовые эффекты, создаваемые игрой света. – Марья Семеновна могла сбежать. Она-то умнее меня, жизнь ее больнее била. Ну вот и моя очередь настала. Куда… куда же мне бежать?»

Пойти к родителям и рассказать хотя бы часть своих злоключений было немыслимо. Жаловаться друзьям, пусть и многочисленным, искренне любящим ее, Александра не привыкла. Вышло так, что всю жизнь она ни с кем не делила своих тревог, редко кому ей удавалось открыться, чтобы вскоре не пожалеть об этом. Близкими ей становились такие же закрытые, сдержанные люди, как она сама. Например, Эрдель.

Художница вновь принялась подниматься, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу, пытаясь вычислить чье-нибудь присутствие наверху. Но там никого не было, в этом она готова была поклясться, миновав четвертый этаж и ступив на железную лестницу, ведущую к мансарде. Александра за много лет выучила наизусть все шумы этого дома, все особенности его тишины. Она могла безошибочно сказать, кто из обитателей в данный момент наличествует или отсутствует в мастерских. Так, члены большой семьи, не видя, многое узнают друг о друге по случайно донесшемуся звуку. Скрипнула ли кровать, с шумом ли отодвинули стул, стукнула ли дверца шкафа, захлопнулась ли дверь, зашумел ли вскипающий чайник…

Вымерший дом покинули его последние обитатели.

Подойдя к своей двери, Александра отперла замок и с минуту стояла на пороге, оглядывая мастерскую. Ничего не изменилось, все осталось так, как художница бросила, собираясь впопыхах. И все же она едва решилась войти.

Каждый шаг по скрипящим, выгнутым изнутри половицам причинял ей боль, словно она топтала свое прошлое, навсегда с ним прощаясь. Навсегда – решение, принятое подсознательно, крепло, постепенно оформляясь в слова. «Что я потеряю, если уйду отсюда? Дому скоро конец. И здесь стало опасно. Прежде я умудрялась не замечать опасности, хотя мне много раз говорили, как рискованно женщине жить одной, в заброшенном доме, на чердаке, в компании только приблудной кошки! Я уеду. Не знаю куда; куда хватит денег. А не хватит, так займу!»

Она увидела на столе миску с ватными комками, которыми оттирала ночью лак с картины «Болдини», и сжала губы до того крепко, что они занемели. «Так ошибиться! Подобная ошибка навсегда хоронит имя реставратора, его честь, репутацию! Хорош и Эрдель! Всего-навсего предложил бежать из города, хотя, зная меня, понимал, что я не из тех людей, которые боятся темноты! Я люблю зажигать свет и освещать темные углы! Но он опасался предать старинную подругу… Что ж, ничего удивительного…»

Александру терзали ревность, досада, запоздалое раскаяние оттого, что она не сумела должным образом выразить трем оставленным ею мужчинам свое возмущение. «Вовремя говорить и вовремя молчать! Боже, когда я этому научусь!»

Решение уехать без оглядки все крепло. Она уедет, почему же нет! Соберет самые необходимые вещи, займет денег у друзей, навестит родителей и простится с ними, отказавшись от совместного празднования Нового года. Скажет, что у нее срочный заказ. Аукцион, о котором она забыла. Встреча с важным клиентом. Произнесет все то, что говорила множество раз. Она уедет сегодня же и никогда не будет пытаться что-либо узнать о судьбе убитого адвоката, о Маргарите, о ее дочери, живущей в Дании. «В сорок лет пора начать заниматься своими делами!»

Александра отыскала сумку, с которой обычно путешествовала, – потрепанную, но еще крепкую, вмещающую самые негабаритные предметы. Туда можно было уложить все, что потребуется: небольшую картину, тубу с гравюрами, коробки, свертки… Личным вещам женщина почти не уделяла внимания и, отправляясь в Европу, возила с собой только пару смен белья, зубную щетку, записные книжки, запасной свитер и зонтик. Прочее одалживали друзья, так же, как она сама снабжала их всем необходимым.

Она ощущала необыкновенный эмоциональный подъем, сменивший тошный страх, душивший ее на подходах к дому. Ей захотелось петь, и Александра вполголоса исполнила начало «Заздравной арии» из «Травиаты»… Но тут же умолкла, вспомнив о завтрашних похоронах Воронова. Дальнейшие сборы проходили в молчании. В тишине мастерской, усугубляемой безмолвием опустевшего дома, женщина слышала лишь свое прерывистое дыхание, и ей вновь становилось страшно.

Подойдя напоследок к письменному столу, она рванула на себя верхний переполненный ящик.

Было от чего прийти в отчаяние! Александра забрала бы все: тетради, блокноты, недочитанные книги, журналы, присланные друзьями из Европы и Америки и еще не просмотренные. Но это было невозможно, немыслимо – увезти содержимое даже одного ящика. А сколько таких завалов хоронилось по углам мастерской! Чего стоил бесценный архив ее покойной подруги Альбины, полный реестр сделок, заключенных с московскими коллекционерами и продавцами антиквариата за последние тридцать лет! Неподъемный старый чемодан с потертыми латунными углами, набитый тетрадями и блокнотами, где фиксировалась каждая совершенная сделка, все вкусы, пристрастия и даже пороки клиентов, – это ли было не сокровище?!

«Навсегда!» – повторяла про себя женщина и сама не верила в это. Вон в том углу девять лет назад она нашла тело умершего мужа. Была весна… Вот здесь она долгие часы просиживала за столом, переводя статьи, кропая монографии, изучая каталоги, строя планы, большая часть которых не осуществилась. Здесь – Александра обернулась к мольберту – давно все кончено и похоронено. «Потому что, – сказал ей не кто иной, как Эрдель, – у вас слишком хороший вкус, Саша, чтобы обольщаться на свой счет!» Все было, все прошло… И ничего не осталось. Стоит только закрыть дверь, уходя в никуда, и вся прежняя жизнь обратится в прах.

Ею овладел приступ малодушия. Отчаянно захотелось остаться, вновь втиснуться в старую жизнь, в это неприютное гнездо, со всеми его недостатками. Испытать прежние страхи. Вернуться к вопросам, на которые не будет ответа.

Борясь с собой, она перебирала бумаги в ящике стола. Когда ей под руку попалась записка Эрделя, художница положила ее в карман куртки, как талисман на удачу, и решила читать эти слова в минуты сомнений.

Александра уже хотела за двинуть ящик, когда заметила лежавший с краю лиловатый ветхий листок паспарту с наклеенной на него фотографией. Женщина, нахмурившись, взяла картон в руки и, рассмотрев, убедилась, что видит фотографию впервые. Зрительная память, профессионально цепкая, годами хранящая ничтожные мелочи, почти никогда ее не подводила. Объяснить появление этого снимка в ящике она не могла. И все же он там был.

Черно-белый снимок, сделанный давным-давно, в начале прошлого века, – так она решила. На нем был запечатлен предмет старинного парадного столового сервиза – во всяком случае, так художница его классифицировала. Собака, поджарая, из породы левреток, стояла, низко опустив голову, словно вынюхивая что-то между передними лапами. Поза животного, которое изготовилось выкапывать нечто съедобное из земли, была передана необычайно живо и достоверно. Спина собаки, как догадалась Александра, представляла собой полое вместилище для съемного соусника с крышкой, стилизованной под попонку. На попонке ясно был виден вычеканенный герб.

Художница, которой не раз случалось продавать старинное серебро, немедленно оценила вещь на снимке очень высоко. «Изумительная работа! Французская или итальянская? Возрождение? Но откуда снимок? Не помню, чтобы он у меня был раньше, я бы не забыла…»

Она никогда не видела этого серебряного пса.

Ощущая холодок, ползущий вдоль позвоночника, – чувство, ставшее привычным за последние несколько дней, – Александра перевернула лист паспарту и прочитала надпись, сделанную, очевидно, одновременно с фотографией. Четыре слова по-итальянски, написанные крупными буквами, синими чернилами, от старости вылинявшими в серо-голубые.

REGINA GIOVANNA TARTUFO CANE[7].

А ниже, шариковой ручкой, заваливающимся налево, неровным почерком Риты, который художница немедленно узнала – приписка. «Найди его, умоляю! Спаси меня, как я однажды спасла тебя!» – прочитала Александра.

Примечания

1

Читайте роман А. Малышевой «Дом у последнего фонаря».

2

Читайте роман А. Малышевой «Дом у последнего фонаря».

3

Морис Метерлинк, «Песни», перевод В. Брюсова.

4

Морис Метерлинк, «Песни», перевод О.Чюминой.

5

Читайте роман А. Малышевой «Отравленная жизнь».

6

В. Набоков, «Облака» («Насмешлива, медлительна, легка»)

7

Трюфельный пес королевы Джованны (итал.).

Content

Анна Малышева
Суфлер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания