Анна Малышева, Анатолий Ковалев

Авантюристка-3. Отверженная невеста

Глава первая

«Царев человек». — Фальшивый изумруд и поддельный полковник

Ельник, что тянулся вдоль большой дороги, был настолько стар и гнил, что не нашлось охотника выкупить его у разорившегося барина. Суд отобрал его в казну. Лес было решено пустить на дрова, а вырученной от продажи дров суммой покрыть часть долгов. Об этом в первую очередь был извещен староста деревни Епифан Скотников, так как управляющий имением находился в бегах. Проворный немец, почуяв, что запахло жареным, прихватил последние денежки своего хозяина и был таков.

Староста, щуплый на вид, «дохлехонький» мужичок, с жиденькой в три волоска бороденкой, пригласил к себе братьев Никитиных, местных деревенских лесорубов, и сказал им, лукаво прищурив маленькие наглые глазки:

— Зачните рубить ельник-от не со стороны деревни, а зайдите с Большой дороги…

— А нам какая в том корысть, две версты лишних по кочкам ноги бить? — грубо оборвал старший брат Демьян, сильно недолюбливавший старосту за его оборотистость и хитроумие. Тот ссужал земляков деньгами и мукой за безбожные проценты.

— Нам не расчет кажный день крюк давать, домой и к ужину не поспеем, не то что к обеду! — подхватил младший брат Потап.

— Да выслушайте-от сперва, прежде чем ерепениться!

Скотников знал, что Демьян его прилюдно называет «жидомором» и «кровососом», однако ничего до сих пор против него не предпринял, потому как побаивался. Старший Никитин слыл на деревне колдуном. Пустые языки трепали, будто он может увидеть прошлое и будущее человека, едва лишь на него глянув. Практичный и расчетливый Епифан Скотников не сильно россказням верил, однако предпочитал не злить Демьяна.

— Через три дня сюда понаедет-от начальство, — сообщил он, — пригонят из управы приставов. Начнут ельник-от мерить да усчитывать…

— А тебе-то чего? Твой он, что ль? — все еще не понимал Демьян.

— А вот чего, — снова прищурил глазки Скотников. — У нас-от ноне всего три дня, не боле. Надыть свезти дрова на двор лесничему Петру Селянину. Его изба как раз стоит-от на отшибе, у Большой дороги.

— Упрятать хошь от начальства? — с презрительной усмешкой бросил старший Никитин.

— Ясно дело, — подхватил Потап. В деревне его считали немного придурковатым, не имевшим своего ума. Лет ему уже было за тридцать, но до сих пор он во всем и всегда слушал и поддерживал старшего брата и жил его мозгами. — А после продаст, а барышом поделится с лесничим!

Обрадовавшись собственной догадке, Потап даже хлопнул в ладоши.

— Небось, не впервой у барина воровать? — все больше злился Демьян.

— Да уж, как липку, бедненького обобрал-от! — рассмеялся староста. — В одних подштанниках по миру пустил гуляти!

Братья не понимали шуток и потому недоуменно переглядывались, внимая «злодею». Отсмеявшись в полном одиночестве, Епифан Скотников строго посмотрел на Демьяна и, погрозив ему пальцем, сказал:

— Ты мне это брось! Барин наш сам себя обворовал-от картежной игрой и прочими-от соблазнами. Ему ноне от тюрьмы никак не отвертеться. А нам-от, неповинным холопам его, придется зиму без дров куковать.

Староста сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию братьев. Демьян сохранил лицо неподвижным, а Потап напротив: раскрыл от удивления рот, выпучил глаза и ударил себя кулаком по лбу.

— У нас всего ничего, три дня… Лесом бы надо запастись. Для мира постараться, для деревни…

Епифан произнес все это тихо, не выказывая особого торжества над простодушными братьями. Кому, как не ему, знать, чем грозит крестьянским семьям вырубка старого ельника, богатого грибами да ягодами, тетеревами да зайцами. Всего этого они должны в одночасье лишиться. А в ореховую рощу их не шибко-то пускают. Соседский помещик весьма строг на этот счет. Завел такого вурдалака-егеря, что тот даже детей не щадит, палит из ружья без предупреждения.

— С Богом, — сказал староста на прощание присмиревшим Демьяну и Потапу и даже перекрестил обоих.

Братья работали не покладая рук от рассвета и до заката. Время от времени к ним приходил на помощь кто-нибудь из сельчан, оторвав драгоценные минуты от посевной страды. Дел у мужика весной невпроворот, и эта помощь дорогого стоила.

Стоял необычно жаркий для северных губерний месяц май тысяча восемьсот тридцатого года. Вместе с жарой распространялись и слухи. Поговаривали о восстании в Польше, о будто бы неизбежной войне с Персией, о неизвестной болезни холере морбус, объявившейся на юге страны. И, как всегда, шептались об отмене крепостного права. Слухи о воле начали ходить сразу после изгнания французов. Ждали от царя, прозванного Благословенным, высокой милости, а дождались скупых слов в манифесте: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду от Бога…» «От Бога, значит! — горько вздыхали мужики, расходясь из церквей после чтения манифеста. — Не заслужили, стало быть… Зря понадеялись…» Теперь приходилось уповать на нового государя. Слыхали мужики от верных людей, будто бы батюшка царь Николай Павлович как раз такие намерения имеет и что «отпустит» крестьян в тот самый день, когда женит наследника престола. Великому князю Александру шел уже двенадцатый годок, а значит, ждать оставалось недолго. «Ничего, двести лет терпели, еще малость потерпим», — говорили мужики и, крестясь, снова брались за работу.

Два дня стояла прекрасная погода, а на третий испортилась. К ночи началась гроза, перешедшая в нешуточную бурю. Ветер был такой силы, что вырывал деревья с корнями. К утру буря стихла, но до полудня поливал дождь. На этот раз никто не пришел братьям на помощь, однако и деревья не приходилось валить, вполне хватало бурелома. Два коня-тяжеловоза, вязнувшие в грязи по брюхо, сегодня вели себя беспокойно, часто прядали ушами, фырчали и издавали тревожные, жалобные стоны.

— Слышь, Демьян, — обратился Потап к брату, когда они нагрузили обе телеги сырыми, тяжелыми дровами, — чего это с лошадьми?

— Кажись, мертвяка чуют, — спокойно ответил тот.

— Какого мертвяка? — перекрестился Потап. — Откель ему тут взяться?

— А увидишь, — загадочно произнес Демьян.

Когда они вернулись от лесничего с порожними телегами на старое место, кони, прежде всегда послушные, начали артачиться и вставать на дыбы.

— Да чего это с ними, с чертями окаянными! — не выдержав, закричал Потап и принялся осыпать взмокших животных ругательствами.

— Погоди чертыхаться, братуха! Брось коней, не трожь!

Демьян внимательно осмотрел все вокруг. Дождь уже кончился. Выглянуло солнце. От земли медленно поднимался благоухающий травами пар, словно невидимый великан раскуривал свою огромную трубку. Старший Никитин сделал несколько осторожных шагов вперед, остановился перед поваленным деревом. Дальше тянулось болото, сплошной бурелом: громадные ели, выкорчеванные ночным ураганом, лежали вперемежку одна на другой. Окинув их острым взглядом, Демьян вдруг замер на месте, уставившись в одну точку. Потап, подошедший сзади, шепотом спросил:

— Чего там?

С кривых корней старой разлапистой ели свисал большой полусгнивший тряпичный сверток. Подобравшись ближе, братья разглядели торчащие из-под тряпки череп скелета и окостеневшую кисть руки.

— Вот те и мертвяк, — констатировал Демьян.

— Откель он тут? — прошептал потрясенный увиденным Потап.

— Откель-откель, — передразнил его брат. — Нас это не касаемо. Гони-ка ты ужо в деревню за старостой, — строго приказал он, — а я покамест топором помашу. Денек не ждет…

Демьян чуждался покойников и брезговал ими. Он больше ни на шаг не приблизился к скелету и, как только Потап скрылся за деревьями, отошел подальше от того места и принялся рубить деревья с особым рвением. Но в какой-то миг остановился, разогнул спину, замер на месте. Топор выпал у него из рук. Он смотрел в сторону болотца, взгляд сделался туманным, потусторонним. Его вдруг затрясло, залихорадило, и весь он облился потом…

Епифан Скотников хоть и был мужиком «дохлехоньким», но оказался храбрее братьев. Подошел к находке вплотную и стал досконально ее рассматривать, то и дело причитая:

— Ну, не ко времени-от! Чуток бы еще в землице полежал, отдохнул бы-от. Так нет же, выпрыгнул, как черт из табакерки!

— Ты баешь так, будто с малых лет с ним водился, — крикнул с другого конца поляны Демьян, продолжая работать.

— Не-а, я с барами не вожусь, — ответил староста.

— Откель ты взял, что он из бар? — вмешался Потап, ловко орудуя топором.

— На туфель-от глянь!

— На какой такой туфель? — не понял тот.

Примерно в трех саженях от скелета на болотной кочке действительно лежала черная туфля, по-видимому, слетевшая с усохшей ноги во время бури.

— У нас с тобой-от лапти, а у бар туфель, — доходчиво разъяснил Скотников.

Он взял туфлю и покрутил ее в руках.

— Подкова-от жалезная…

Староста поскреб пальцем каблук, очистив его от грязи, и продолжал:

— На ей закорючки каки-то… Буквы, что ль? Не наши вроде… И цифири…

— Как мыслишь, давно он тут «отдыхает»? — спросил Демьян.

— Давненько…

— А на костях еще кой-где мясцо видать, — брезгливо поморщился старший Никитин.

— Цифирь тут, Демьян, на подкове-от, — не своим голосом заговорил Скотников, — тысяча осемьсот двенадцать…

— Двенадцатый год?! — разом воскликнули братья, раскрыв от удивления рты.

— Тут копытом сам леший-от вдарил, не иначе! Чтоб его, паскудника, подбросило да об земь треснуло! — запричитал староста и заметался по поляне, размахивая руками. — Не ко времени нам этот барин-от! Лес не успеем заготовить, как понаедут приставы. Еще того хуже, начнут деревенских-от в управу таскать, душу выматывать!

— Погоди, Епифан! — перебил его старший брат. — Неча зря языком молоть! Ты когда в управу собирался?

— Завтра о полудни…

— Вот и езжай. Ему, — он кивнул в сторону болотца, — все едино, хоть и завтра. Он тут скольки пролежал?

— Скажешь там, мол, после бури покойник из болота вышел, — вставил Потап и тут же добавил, разведя руками: — А кто таков, не знамо…

— И насчет деревенских, ты опять же зря, — продолжал успокаивать старосту Демьян. — До деревни отсюдова две версты, а то и поболее будет, а Большая дорога — вона, рядом! — Он указал в сторону тракта и заключил: — Дураку понятно, что его с дороги снесли сюда и кинули в трясину…

— А ведь и верно, — припомнил Скотников, — прежде тут трясина была, а ноне обмельчало…

Доводы Демьяна его немного успокоили. Он присел на поваленное дерево и задумался. Братья ни на секунду не останавливались: очищали стволы деревьев от веток, разрубали на несколько частей, взваливали на телеги. Епифан почесал в затылке, достал из-за пазухи мешочек с махоркой, открыл его и протянул братьям со словами:

— Угощайтесь махорочкой-от, работа пойдет повесельче…

Если бы старшему Никитину три дня назад кто-нибудь сказал, что «жидомор» будет делиться с ним махоркой, он рассмеялся бы тому человеку в лицо. А если бы тот еще добавил, что Демьян одолжится табаком у кровососа и скажет ему «благодарствуйте», то разговор бы и вовсе закончился руганью.

Братья еще долго оглашали ельник звонким чиханием, а староста ходил по крестьянским избам, сбивал мужиков в помощь Никитиным. Он решил ехать в управу с самого утра, предчувствуя для деревни огромные беды из-за найденного в лесу покойника.

Приехавшие на другой день полицмейстер и частный пристав тоже были весьма озадачены, после того как братья Никитины с трудом сняли скелет с корней старой ели, проросших сквозь него тут и там. Из полусгнившего плаща выпал кожаный футляр, ставший бурым от болотной тины, а также три небольших цилиндра, разных в диаметре.

— Вот те на! — воскликнул полицмейстер Тихомиров, долговязый, с белесыми усами и сморщенным наподобие моченого яблока лицом. — Футлярчик-то из воловьей кожи, непотопляемый.

— И труба в придачу, — добавил пристав Костюков, неловко скручивая цилиндры в подзорную трубу. Его звероватое, опухшее после многодневной попойки серое лицо, заросшее грязной щетиной, казалось сонным, бесцветные навыкате глаза, посаженные необыкновенно близко по бокам кривого носа, обильно слезились с похмелья.

— Это что ж получается? Господин морской офицер изволили-с утонуть в нашем болоте? — прыснул долговязый.

— Выходит, так, — вяло усмехнулся кривоносый и слегка трясущимися руками расстегнул футляр.

Окружившие полицмейстера и пристава крестьяне с нескрываемым любопытством придвинулись поближе, в надежде увидеть что-то из ряда вон выходящее.

— Куды прете! — заорал на них Тихомиров, схватившись за эфес сабли.

Мужики отступили, но взгляды их прямо-таки впились в футляр. Каково же было их разочарование, когда запойный пристав извлек оттуда слежавшуюся бумажонку. По поляне волной прокатились вздохи. Кое-кто махнул рукой и пошел восвояси. Однако жандармы воодушевились.

— Казенная вроде, — пробормотал Костюков.

— Ну-ка, дай! — выхватил у него бумагу полицмейстер и первым делом стал рассматривать подпись и печать.

— Что там? — не терпелось знать запойному приставу, и он попытался заглянуть начальнику через плечо, при этом приподнявшись на цыпочки, так как росточка был совсем невысокого.

— Боже праведный! — воскликнул вдруг тот. — Да ведь здесь подпись и печать покойного государя императора!

— Что же получается? — опешил пристав. — У нас тут в болоте лежит государственное лицо?! Царев человек?!

Мужики настороженно притихли. Слишком долго ждали милости от Благословенного, а не дождавшись, не решились впрямую его обвинить в несправедливости. По губерниям ходили смутные толки, что воля все же была дана, но ее утаили чиновники и помещики. И вот, покойный царь посылал им с того света весточку — за своей подписью, за печатью… Может, не напрасно случилась вчера ночью буря? Может, пришла свобода от постылого ярма и принес ее «царев человек»?

Староста, никаких иллюзий не питавший, услышав про царскую печать, схватился за голову, будто прикрывая макушку от топора.

— Эй, Епифан! — подозвал его к себе Тихомиров. — Вели соорудить гроб и перевезти покойника в управу. А ты, Костюков, — обратился он к приставу, — собирайся-ка в Петербург, с докладом в Третье отделение. Дело-то не шуточное.

Частного пристава Костюкова в Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии никто из высших чинов принять не пожелал. Ему пришлось общаться с низшими чинами, которые ничего решить не могли. Однако кожаный футляр с бумагами «государственного лица» был у него изъят.

— Теперь месяца три канитель эта будет тянуться, а то и более, — возмущался полицмейстер Тихомиров. — А что нам делать с мощами прикажете? — обращался он неведомо к кому. — Уже вся управа провоняла гнилью!

Покойник и в самом деле пованивал, но хуже того — в управу начали стекаться любопытные крестьяне из окрестных сел поглядеть на «царева человека», о котором ходили уже самые невероятные слухи. То обстоятельство, что на костях скелета кое-где сохранилось мясо, растревожило людскую фантазию. Иные уверяли, будто покойник, пролежав много лет без гроба в сырой земле, сохранился целиком, без всякой порчи. К этой басне немедленно прибавили, что мертвец источает благоуханный аромат. Посыпались настойчивые вопросы попу местного прихода «Не святой ли это угодник или мученик, принявший праведную смерть, лежал столько времени в нашем ельнике?» Приставы целыми днями гоняли мужиков и баб от крыльца управы, чем порождали еще больше нелепых домыслов.

Все разрешилось неожиданно скоро. На третий день после визита пристава Костюкова в Третье отделение из Петербурга прибыл статский советник Дмитрий Антонович Савельев, назначенный расследовать обстоятельства гибели найденного человека. Столичный гость оказался весьма приятной наружности и мог бы даже считаться красавцем, если бы не шрам на левой щеке, от глаза до подбородка, отчасти скрываемый пышной бакенбардой. Несмотря на свои сорок два года, выглядел он моложаво. Смуглое красивое лицо его не было еще прорезано ни единой морщинкой. Спину при ходьбе он всегда держал ровно, словно гарцевал в седле. И только едва припудренные сединой виски выдавали истинный возраст статского советника.

Он явился в управу внезапно, без предупреждения, приехав в казенной, а не в личной, запряженной цугом, карете, как обычно являлись большие начальники. Представившись оторопевшему полицмейстеру Тихомирову, Дмитрий Антонович сразу поинтересовался:

— Где вы держите тело?

Придя в себя после длинной паузы, Тихомиров встал во фрунт и отрапортовал:

— Так что, осмелюсь доложить, «цареву человеку» выделено отдельное помещение, ваше высокородие… Тут рядом, в сарайчике.

— «Царев человек»? — с улыбкой перебил статский советник. — Вы его так прозвали?

— Мужики нарекли, Ваше высокородие, — смущенно пояснил тот. — Как прослышали про бумагу, подписанную покойным государем, так и нарекли…

Едва взглянув на останки «царева человека», лежавшие уже в дешевом сосновом гробу, Савельев попросил бумагу и перо. Даже не морщась от удушливой вони, он присел на лавку рядом с телом и, согнувшись, быстро начеркал две короткие записки. Стоявшие рядом навытяжку полицмейстер и частный пристав Костюков старались дышать пореже, не смея в присутствии высокого чина прикрыть носы рукавами или платками. Их сильно мутило.

— Отвезете вашего «царева человека» в анатомический театр, что на Васильевском острове, передадите его профессору Цвингелю. Здесь адрес и фамилия профессора, а здесь записка для него самого, — передал статский советник обе бумаги Тихомирову. — Все понятно?

— Разрешите исполнять прямо сейчас? — не веря своим ушам и глазам, уточнил полицмейстер.

— Немедленно! — в голосе чиновника зазвенел металл.

— Ах, как нам вас и благодарить, ваше высокородие!.. — залепетал было Тихомиров, но статский советник оборвал восторги подчиненного.

— Но-но, — сказал он строго, — приберегите благодарности на будущее. — И, поднявшись, приказал: — Велите позвать мужиков, нашедших труп. Пусть укажут место, где его обнаружили, и пусть захватят с собой лопаты.

Демьян Никитин и староста Епифан Скотников привели столичного начальника, в сопровождении жандармов, на ту самую злосчастную поляну с остатками болота.

— Вот здесь-от на корнях висел, — указал староста на размашистые, толстые корни огромного, поваленного бурей дерева.

Демьян предпочитал отмалчиваться, так как остерегался столичных начальников. Мало ли что им придет в голову? Ни за что могут упечь в Сибирь. О таких случаях он был наслышан.

— А далеко ли отсюда до столбовой дороги? — оглядевшись, поинтересовался Савельев.

— Да рукой-от подать, ваше высокородие, — угодливо ответил Скотников. — Саженей двести будет, а то и меньше.

Как бы в подтверждение его слов где-то совсем близко заскрипела крестьянская телега с несмазанными колесами.

— Двести саженей, — задумчиво повторил следователь. — Все же не два шага. Случайно, без цели, не забредешь.

— Не забредал он сюда, ваше высокородие, — вдруг подал голос дотоле крепившийся Демьян. — Его сперва убили, а после кинули в трясину.

— В трясину? — удивился Савельев.

— Прежде здесь топь непролазная была, — вмешался пристав Костюков, радуясь, что может оказаться полезным. — Я как-то весной забрел сюда спьяну, так едва выкарабкался…

Он вдруг осекся, поймав на себе недовольный взгляд начальника. Тихомиров красноречивым движением приказал болтуну замолчать. Это не ускользнуло от внимания статского советника.

— Так значит, ты сразу смекнул, что его убили? — дружеским тоном обратился Савельев к Демьяну. — А как же это? Мне вот и невдомек, как он помер…

— Вот глянул на него, все и увидал… — упорствовал Демьян, не обращая внимания на отчаянные взгляды старосты.

— Что же ты «увидал»?

— Да так, — неопределенно махнул рукой лесоруб, уже жалея о том, что сболтнул лишнее, — а только не сам он утоп…

— Ты давай не юли, — нахмурился Савельев, — говори все прямо! Я тебя за язык не тянул, сам вылез!

— Я чего… я ничего… — забормотал Демьян, виновато косясь то на жандармов, то на столичного начальника.

— Ну ты, дурак, отвечай! — прикрикнул на него Тихомиров, зловеще скалясь.

— В обчем, — нехотя начал тот, — привиделось мне оно…

— Он у нас в деревне, ваше высокородие, вроде колдуна, — улучив момент, пояснил вполголоса староста Епифан.

— Ясновидящий, что ли? — недоверчиво усмехнулся Савельев.

— Во-во, видится ему иногда! — подтвердил Скотников.

Жандармы растерянно переглянулись. Подобное свидетельство положительного и несклонного к мистицизму старосты явилось для них неожиданностью.

— Душегубов было двое, — вещал тем временем Демьян, прикрыв ладонью глаза, — чернявы, смуглы лицом, не из наших мест и говорят не по-нашему. Они покойничка обшарили, забрали у него денежки, опосля раскачали его и швырнули в трясину…

— Они убили его, чтобы ограбить? — недоверчиво спросил статский советник.

— Нет, не то, — покачал головой лесоруб, не открывая глаз. — Они будто не по своей воле это сделали… Над ними больший кто-то был…

— Ты и это увидал? — усомнился Савельев.

— Не… То ись… У них-то у самих на покойника зла не было… — замешкался Никитин. — Да и не сразу они ушли, поковыряли чуток лопатами землю… Будто бы могилу роют… Вид такой хотели дать. Видать, велели им зарыть покойничка, а тут подвернись болото…

— Зачем же они копали?

— А черт их знает! Может, барин приметливый. Углядит, что лопаты-от чистые, стало быть, приказ не сполнен, так задаст им жару…

— Так они что, слуги чьи-то? — зло спросил Тихомиров, которого, очевидно, бесил этот рассказ. Его белесые жидкие усы все заметнее дрожали над оттопыренной верхней губой.

— Не знамо, — покачал головой Демьян, — одежа-то богатая, навроде как у попа в престольный праздник. На груди, на плечах — золото, на рукавах, на спине даже… И кормленые такие, рослые, гладкие, хоть паши на них!

— Да, братец, мастер ты сказки рассказывать! — усмехнулся статский советник Савельев. — Жаль только, видения твои к протоколу не подошьешь, а то б я дело-то и закрыл!

Он велел мужикам отмерить десять шагов вокруг поваленного дерева, на чьих корнях был найден скелет, и копать в два штыка лопаты, тщательно прореживая землю и остатки болотной жижи через специальное сито, которое привез с собой. Провозившись до самой темноты, мужики ничего путного не обнаружили, кроме какого-то полуистлевшего тряпья да нескольких медных монет.

К помощи доктора Иннокентия Карловича Цвингеля Савельеву не раз приходилось прибегать еще в те времена, когда он служил старшим полицмейстером в гаванской управе благочиния. Маленький юркий старичок, всегда безупречно одетый, любящий во всем чистоту и порядок, строгий, как инквизитор, без тени улыбки на бледном, будто высеченном из мрамора лице, мог подробно, в деталях, описать последние минуты жизни почти любого покойника. Он изучал труп любовно долго, медленно продвигаясь вдоль тела, вооруженный огромной, позолоченной лупой. Свой вердикт доктор Цвингель произносил, исследовав желудок и кишки мертвеца, заглянув во все сердечные отделы и препарировав печенку. Вскрыв черепную коробку и извлекши оттуда желеобразный ком слизи, старичок давал заключение даже об умственных способностях усопшего. С помощью этого талантливого фанатика своего дела было раскрыто не одно кровавое преступление.

На этот раз доктор Цвингель был разочарован. Труп, пролежавший в болоте более полутора десятков лет, мог поведать не о многом. К моменту появления Савельева в анатомическом театре старик успел очистить от болотной тины и грязи почти все кости, за исключением лишь скрюченной кисти одной руки. Обширная комната, до потолка облицованная белыми кафельными плитками, была залита ярким утренним светом, проникавшим сквозь не зашторенные высокие окна. Застекленные шкафы, типа аптекарских, щегольски сияли чисто вымытыми стеклами, и даже страшные предметы, заключенные в них, — банки с заспиртованными частями тел и органами, — глядели невинно и приветливо, будто были обычными консервами и хранились в обычной, чистенькой, белой кухне. Хозяин «кухни», такой же чистенький старичок, озабоченно склонялся над телом, распростертым на мраморном столе, как повар, недовольный качеством присланного продукта.

— Увы, у меня такой случай впервые, — нехотя признался он статскому советнику. — Могу только определить возраст, примерно тридцать пять — сорок лет, и сказать, что это кости и зубы вполне здорового человека… Но это может любой анатом…

Доктор замолчал. Он еще ни разу не взглянул на собеседника, из чего можно было заключить, что Иннокентий Карлович не на шутку смущен.

— То есть следов насильственной смерти вы не обнаружили?

— Ни малейшего признака, — покачал головой тот. — Черепная коробка цела и невредима, она не подверглась каким-либо серьезным повреждениям, какие могли бы привести ее владельца к летальному исходу. Ребра все на месте, не раздроблены и даже не оцарапаны…

— Могло быть, к примеру, пулевое ранение в живот? — перебил его статский советник.

— Почему бы нет? — пожал плечами Цвингель. — Предположить можно что угодно. Ведь даже искусный удар ножа или шпаги в сердце мог не задеть ребер. Слишком много времени прошло, ваше высокородие, — заключил он. — Ничего существенного я сказать не могу.

Между тем доктор осторожно протирал тряпочкой ссохшиеся мышцы и кости правой кисти трупа. Вдруг что-то стукнуло о мраморную столешницу и покатилось на пол.

— Господи, что это?! — встрепенувшись, воскликнул Иннокентий Карлович.

Предмет размером с перепелиное яйцо подкатился к ногам Савельева. Он поднял его с пола, взял со стола одну из тряпок, тщательно обтер находку и поднес ее к свету. Это оказался зеленый камень, ограненный в форме капли. Лучи солнца заполыхали в его гранях и отбросили на мрамор дрожащие зеленые блики.

— Изумруд? — удивленно приподнял брови Цвингель.

Статский советник недоверчиво покачал головой.

— Думаю, стекляшка, — предположил он.

— Вы уверены? — переспросил неискушенный доктор.

— Наверняка подделка, — уже без колебаний произнес следователь. — Мне приходилось иметь дело с подобными вещицами.

— А я бы ни за что не отличил от настоящего, — признался Иннокентий Карлович. — Что же делает обыкновенное стекло таким похожим на драгоценный камень?

— Соединение хрома и солей железа в той или иной пропорции могут предать калиевому стеклу разнообразные оттенки зеленого цвета.

Впервые за много лет Савельев выступал в роли эксперта, а не наоборот.

— Так неужели же из-за этой стекляшки… — начал было доктор возмущенным тоном, но статский советник его перебил.

— Ну-ну, не стоит делать скоропалительных выводов, — сказал он. — Пока что все это дело для нас — сплошная тайна. Разрешите?

Следователь протянул руку к позолоченной лупе Цвингеля. Внимательно осмотрев с ее помощью страз, он обнаружил в его вершине сквозное, забитое грязью отверстие.

— Это подвеска. Вероятно, наш герой сорвал ее с костюма убийцы перед смертью, — произнес Савельев и тут же усомнился в собственной догадке. — Если, конечно, мы имеем дело с насильственной смертью. Это мог быть и дорогой ему памятный предмет… Подарок женщины, например, которую он вспоминал перед тем, как покончить с собой. Я еще не исключил возможности самоубийства.

— В самом деле, трудно представить, чтобы на платье мужчины в двенадцатом-тринадцатом году были навешаны подобные безделушки, — согласился с ним доктор. — Здесь не обошлось без женщины.

— Увы, дорогой Иннокентий Карлович, — вздохнул следователь, — загадок становится все больше, а мы пока не в силах разгадать ни одной.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, он уже сидел в своем кабинете, разложив на письменном столе все, что было найдено при трупе: подзорную трубу, подвеску из зеленого стекла и, самое главное, кожаный футляр морского офицера, позволивший сохранить почти невредимыми важные бумаги, которые и побудили главного начальника Третьего отделения в конце концов дать ход расследованию.

Что же это были за бумаги? Первая, та самая, которую полицмейстер Тихомиров выудил из кожаного футляра, оказалась ничем иным, как приказом Его Императорского Величества от десятого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года о награждении капитана первого ранга барона Конрада Августовича Гольца орденом Святого Владимира второй степени за отвагу и мужество, проявленные им в бою у села Студенки, во время переправы французов через Березину.

Вторая бумага была подписана адмиралом Чичаговым Павлом Васильевичем, главнокомандующим Третьей Западной армией, и гласила о предоставлении кратковременного отпуска все тому же Конраду Августовичу Гольцу в январе тринадцатого года по случаю его легкой контузии.

Но особый интерес представляла третья бумага, подписанная председателем Департамента военных дел Государственного совета графом Алексеем Андреевичем Аракчеевым. В ней говорилось о том, что полковник барон Конрад Августович Гольц имеет право на беспрепятственный проезд по всей территории Российской империи и что ему надлежит оказывать всяческую помощь в его путешествии.

Кроме этих трех бумаг в футляре лежала маленькая записная книжка в кожаном переплете. Заметки, сделанные в ней латинскими буквами, не поддавались прочтению.

Когда два дня назад главный начальник Третьего отделения Александр Христофорович Бенкендорф вызвал к себе Савельева, он первым делом протянул ему эту самую книжицу со словами: «Взгляните! Что скажете?»

— Это шифр, ваше превосходительство, — констатировал следователь и недоуменно пожал плечами. Шпионы были не по его части.

— Немецкий шифр, — уточнил шеф жандармов и нервно заходил по кабинету. — А теперь представьте, что эта шпионская книжица с немецким шифром пролежала вместе со своим хозяином семнадцать лет в болоте, в нескольких верстах от Петербурга, между Царским Селом и Павловском. Впрочем, это не все. — Он протянул ему остальные бумаги и приказал: — Сядьте и ознакомьтесь.

Следователь быстро пробежал глазами все три бумаги.

— Что скажете? Они кажутся вам подлинными?

Бенкендорф продолжал ходить из угла в угол. Савельев не мог припомнить, чтобы видел его когда-либо в таком волнении.

— Каждая в отдельности не вызывает у меня подозрений, — признался статский советник, — но все вместе…

— Не вызывает подозрений?

Шеф жандармов наконец остановился, сел за стол и посмотрел на Савельева сурово, даже несколько враждебно.

— Как вам должно быть известно, — начал он менторским тоном, — Наполеон перехитрил адмирала Чичагова и вместе со старой гвардией преспокойно переправился через Березину. Третья Западная армия Чичагова подошла к переправе слишком поздно и вступила в бой со свежими силами маршала Удино. Вряд ли император мог наградить кого-то из офицеров Западной армии за столь блистательно проваленную операцию.

— Однако, ваше превосходительство, силы были слишком неравными, — вставил в свою очередь статский советник. — К Удино присоединился корпус Нея, а затем Наполеон бросил на Чичагова гвардию. Потери французов были огромны. В рапорте генерала Ермолова сказано: «Вся потеря неприятеля принадлежит действию войск адмирала Чичагова». Среди офицеров Западной армии было много достойных награды даже в тот не слишком удачный для нас день.

— Вот как? — удивился Александр Христофорович осведомленности своего подчиненного. — То есть вы полагаете, что бумага неподдельная?

— Я ничего не полагаю и тем паче не предполагаю, ваше превосходительство. Я доверяю только фактам. Нужно проверить в архиве Военного министерства список награжденных офицеров от десятого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года, — заключил Савельев.

— Это, во-первых, — одобрительно кивнул Бенкендорф. — Во-вторых, мне показалось странным, что в то время, когда наша армия после столь кровопролитных боев испытывает нехватку в офицерском составе, Чичагов отправляет офицера высшего звена в отпуск. И, в-третьих, в записке Аракчеева капитан первого ранга вдруг превратился в полковника.

— Эти звания равны, — возразил Савельев, — а граф Аракчеев в те времена мог написать что угодно. С него станется.

— Хорошо, — согласился начальник, его взгляд сразу смягчился. — Давайте думать дальше.

— А чего тут думать, ваше превосходительство? — усмехнулся статский советник. — И Чичагов, и Аракчеев — члены Государственного совета…

— Вы предлагаете мне переговорить с ними? — брезгливо поморщился Бенкендорф.

Все в Третьем отделении знали, как шеф ненавидит бывшего временщика, и хотя тот давно утратил былое могущество, а Бенкендорф, напротив, его приобрел, все же Александр Христофорович предпочитал обходить графа Аракчеева стороной.

— Тогда поступим иначе, — сразу нашел выход из затруднительной ситуации Савельев. — Поднимем из архива какие-нибудь бумаги, написанные графом и адмиралом, и сверим почерка.

— Действуйте, Савельев! Я поручаю это дело вам.

Начальник аккуратно уложил все бумаги обратно в водонепроницаемый футляр морского офицера и положил его перед статским советником.

— Позвольте один вопрос, ваше превосходительство, — не торопился брать футляр в руки Савельев.

— Спрашивайте.

— Почему вы поручаете мне дело о шпионаже?

— Оно вовсе не является таковым, — возразил шеф жандармов. — Я не верю, что барон Гольц утонул в болоте. Его убили и замели следы. Ваша задача — найти убийцу и узнать причину, по которой тот совершил злодеяние…

Никогда еще Дмитрий Антонович не сталкивался с преступлением, совершенным много лет назад. Это сильно затрудняло расследование. Поездка на место преступления не дала никаких результатов, и даже доктор Цвингель на этот раз ничем не мог быть ему полезен. Самые большие надежды следователь возлагал на записную книжку и первым делом отдал ее на расшифровку. Своего подчиненного коллежского секретаря Нахрапцева он отправил в архив Военного министерства. Вскоре тот вернулся и с ходу доложил:

— Барона Гольца нет в списке награжденных офицеров от десятого декабря тысяча восемьсот двенадцатого года, и в последующих списках за оный год он также не числится…

«Бенкендорф, как всегда, оказался прав, — мысленно признал Дмитрий Антонович. — По всей видимости, остальные бумаги тоже поддельные».

— Он и не мог числиться среди награжденных, — выдержав паузу, добавил помощник.

Коллежский секретарь Андрей Иванович Нахрапцев, молодой человек лет двадцати шести, высокого роста, с природным румянцем на щеках, всегда выглядел щеголем, даже в ординарном голубом вицмундире, в котором ходил на службу. Пшеничного цвета волосы были уложены в самую модную прическу, усы нафабрены и немного закручены вверх. Светло-голубые глаза смотрели с обманчивой наивностью и порой казались глуповатыми. Он попал в Третье отделение по протекции, но за два года службы совершенно освоился и выгодно себя проявил. По тому, как азартно сияли глаза коллежского секретаря, Савельев сразу догадался, что им добыта очень важная информация.

— Вот извольте взглянуть, Дмитрий Антонович…

Нахрапцев протянул бумагу, исписанную аккуратным мелким почерком.

— Что это? — удивился следователь, узнав почерк своего помощника.

— После того как я не нашел Гольца в списках офицеров Третьей Западной армии, мне пришло в голову порыться в документах Молдавской армии, которую до войны с французами возглавлял адмирал Чичагов. Там я обнаружил прелюбопытную справку о капитане первого ранга Конраде Гольце, — сообщил он с самодовольной улыбкой и не без гордости добавил: — Так как мне не позволили вынести ее из архива, пришлось собственноручно скопировать.

В справке говорилось, что капитан первого ранга барон Конрад Августович Гольц родился в тысяча семьсот семьдесят пятом году в городе Гамбурге. До тысяча восемьсот пятого года состоял на службе у прусского короля, а после наполеоновской оккупации перешел на службу к русскому царю. Служил некоторое время на Черноморском флоте, потом был направлен в Молдавскую армию и в чине полковника воевал с турками. Двадцать второго июня тысяча восемьсот одиннадцатого года в битве под Рущуком был тяжело ранен и перевезен в госпиталь в городе Яссы…

— Вот ведь, прости Господи, черти этого Гольца хороводят! — неожиданно воскликнул Савельев. — Я тоже был ранен под Рущуком, в колено, и тоже лечился в Яссах!

— Но вы дочитали до конца? — нетерпеливо поинтересовался коллежский секретарь.

Оставалось всего одно предложение, но оно было подобно разрыву артиллерийского ядра.

— «Первого июля тысяча восемьсот одиннадцатого года, — не веря собственным глазам, следователь принялся перечитывать вслух, — капитан первого ранга, барон Конрад Августович Гольц скончался»… То есть как это скончался? — поднял он недоуменный взгляд на помощника.

— Выходит, мы имеем дело не с Гольцем, а с кем-то другим, — заключил Нахрапцев.

Он смотрел на своего начальника с торжествующим видом победителя. Совсем иное лицо было у Савельева: усталое и озадаченное. Загадки множились, а ответы все не спешили объявляться.

Глава вторая

Русский католический салон за несколько лет. — Новая супруга виконта. — Месть возрождается. — Луи-Филипп захватывает Париж, а госпожа виконтесса его оставляет

В парижском высшем обществе считалось дурным тоном не состоять завсегдатаем какого-нибудь мало-мальски известного салона. Хозяйками таких салонов обычно были богатые аристократки, собиравшие в своих домах изысканное общество: влиятельных политиков, высшее духовенство, писателей с мировыми именами, виртуозных музыкантов и прочих незаурядных личностей, снискавших себе славу, пусть даже самую скандальную. Особенно престижными были салоны мадам Рекамье, Сен-Олера, Ансело, а также клерикальный салон мадам Свечиной. О последней ходили разноречивые слухи. Многие считали Софью Петровну Свечину чуть ли не святой. Эта знатная дама покинула Россию в тысяча восемьсот пятнадцатом году вместе с отцами-иезуитами, которых император Александр объявил своим указом вне закона за их миссионерскую деятельность среди русской аристократии. Гагарины и Голицыны, Волконские и Долгоруковы, Васильчиковы и даже Ростопчины предали веру отцов и по большей части превратились в рьяных и ревностных католиков, благодаря неутомимой деятельности ордена, некогда запрещенного Папой Климентом XIV и в пику Ватикану обласканного Екатериной Великой. Говорят, что последней каплей, побудившей императора издать указ об изгнании иезуитов, послужило обращение в католичество Валерьяна Голицына, несовершеннолетнего племянника министра духовных дел. К тому же этот любознательный и весьма одаренный отпрыск благородного семейства с детства играл в салки с внебрачной дочерью императора и пани Четвертинской Сонечкой Нарышкиной.

Недоброжелатели болтали, что мадам Свечина шпионит в пользу Ватикана и папский двор посвящен во все тайны русской политики. Ведь даже самые ярые гонители и хулители католичества, едва попав в Париж, считали за честь посетить ее модный салон. Так, в тысяча восемьсот двадцать втором году, ровно через десять лет после сожжения Москвы, здесь появился неистовый губернатор и яростный галлофоб граф Ростопчин в сопровождении своей супруги-католички. Его появление приветствовали аплодисментами. Ему хлопали аббаты и прелаты, бывшие эмигранты-аристократы и господа масоны с мартинистами, которым он некогда объявил войну. И даже бывший наполеоновский генерал, поседевший за один день под Бородином и отморозивший под Смоленском руку и ногу, постучал в знак уважения костылем. Не хлопала только одна дама, сидевшая в креслах рядом с дочерью бывшего губернатора графиней Софи де Сегюр. Дама эта была блондинка лет двадцати шести, с пристально-холодноватым взглядом голубых глаз, нежно очерченным профилем и иронично сложенными пухлыми губами. Посетители салона, не знавшие ее, были уверены, что эта красавица — знатная англичанка. То было лицо, какое можно встретить на иллюстрациях к балладам, но романтическое впечатление тут же уничтожал взгляд молодой женщины, внимательный и цепкий. Ее роскошный вечерний туалет вышел из лучшей мастерской парижской портнихи, ее жемчуга и бриллианты заставляли оборачиваться. В ее блистательности было нечто ледяное, отпугивающее самых бесстыдных повес. Именно к ней и направился Ростопчин, оставив супругу на попечение мадам Свечиной и не обращая внимания на других посетителей салона, искавших его общества.

— Я рад вас видеть здесь, Элен, — обратился он по-французски к даме, даже не поднявшей на него глаз. — Я знаю, что вы никогда не простите мне то давнее московское происшествие, и все же хочу просить у вас прощения. Уж помилуйте старика… Лишь дурак свят — в нем мозги спят!

Голос бывшего губернатора задрожал, на его глаза навернулись слезы. Многие находили его в последнее время чересчур сердобольным и набожным, непохожим на прежнего воинственного и дикого варвара. Граф уже не производил впечатления яростного и неистового галлофоба. Он еще иногда подпускал шпильки в адрес французов, но всегда с уважением и даже с любовью отзывался о своих новых родственниках Сегюрах. Весь Париж в это время судачил о старшем сыне Ростопчина Сергее, посаженном в долговую тюрьму, и о том, что отец отказался уплатить за него карточный долг, сказав при этом: «Тюрьма послужит Сереже хорошим уроком».

Дама по-прежнему молчала и не смотрела на бывшего губернатора.

— Поверьте, мало найдется на белом свете людей, слышавших от меня подобные слова. Если таковые вообще имеются… — на этот раз по-русски проговорил он.

— Мне не совсем понятно, граф, за что вы просите прощения, — наконец вымолвила дама. — Мой дом подожгли пьяные французские гренадеры, а значит, в смерти моей матери вы вовсе невиновны. А то, что не признали во мне Елену Мещерскую, когда дядя объявил меня авантюристкой, так не вы один сделали эту подлость. Пол-Москвы в тот вечер угощалось на деньги моего погибшего под Бородином отца и равнодушно взирали на то, как гибнет его дочь…

Она говорила спокойным и даже равнодушным тоном. Могло показаться, что ей лень произносить слова и прошлое ее больше не волнует. На самом деле Элен готова была надерзить бывшему губернатору, с которым у нее были свои счеты, но сдержалась, потому что рядом сидела Софи, беременная вторым ребенком. Все время их разговора графиня де Сегюр держала руку на животе, словно пыталась уберечь дитя от надвигавшейся грозы. Однако гром не грянул, вместо молний полыхали безобидные зарницы, отдаленно напоминавшие о некогда бушевавших стихиях.

— Очевидно, вы запамятовали разговор в моем кабинете, — виновато напомнил Федор Васильевич. — Я мог бы тогда подсказать выход из создавшегося положения. Вам вовсе не обязательно было ехать в Петербург, искать аудиенции у матери-императрицы. Все могло разрешиться на месте. Ваш жених граф Евгений Шувалов находился тогда в Москве. Достаточно было одного его свидетельства, чтобы начать процесс против вашего дяди, но, увы… — Он вздохнул, сделав паузу, и запустил пальцы в непослушную шевелюру, начавшую сильно редеть. — Вот за это я и прошу меня простить.

Ростопчин произнес последнюю фразу в несвойственной ему манере, тихим, вкрадчивым голосом, после чего, не дожидаясь ответа, поклонился Елене, резко повернулся и был тотчас перехвачен пожилой дамой в старомодном чепце. Елена посмотрела ему вслед безмятежным, спокойным взглядом.

— Что это сегодня нашло на твоего отца? — спросила она подругу. — Какая оса его укусила?

— Ты разве не догадываешься? — грустно улыбнулась Софи.

— Пожалуйста, объясни, дорогая, ты же знаешь, я не сильна в шарадах.

— Увы, — пожала плечами графиня де Сегюр, — моя семья играет в эту шараду уже много лет. Отец на днях узнал, что ты вышла замуж за француза, при этом оставшись православной, и весьма растрогался, даже обронил слезу.

— Только и всего? — удивилась Элен. — Это разбудило в нем дремавшую совесть?

— То, что для одних пустяк, другим представляется величиной с небо, — философично заметила Софи.

…В тысяча восемьсот двадцать первом году виконт Арман-Огюст-Бертран де Гранси в возрасте шестидесяти восьми лет оставил наконец службу и переехал из Лондона в Париж.

Франция, уставшая от бесконечных войн, уныло и безмолвно наблюдала, как на ее трон вновь взгромоздились Бурбоны. Людовик XVIII обратился с призывом к титулованным эмигрантам возвращаться домой. По дорогам Европы из самых отдаленных ее уголков потянулись вспять кареты со старинными гербами. Люди, сидевшие в этих экипажах, выглядели как призраки прошлого века: мужчины в париках и камзолах, женщины в шляпах с перьями, в корсажах и платьях с вызывающе глубокими декольте. И те и другие были сильно набелены, нарумянены и напомажены. Всем своим видом они как бы свидетельствовали, что и в помине не было никакой Революции, никакого Конвента и иже с ними выскочки Марата, чудовища Робеспьера и жуткой гражданки Гильотины.

Прибывший в числе этих призраков де Гранси обосновался в доме своих предков на улице Марэ в Сен-Жерменском предместье. Сюда же переехали из Лондона Елена и маленькая индийская принцесса. Статус молодой женщины, живущей под опекой старого аристократа, был довольно не ясен для парижского общества, уже успевшего отвыкнуть от альтруистов и филантропов. И хотя де Гранси представлял всем Элен как приемную дочь, оба — и виконт, и графиня — нередко ловили на себе недвусмысленно лукавые взгляды. Елену это больно ранило, и она отказывалась выезжать. «Но тогда вам трудно будет найти достойную партию, дитя мое», — говорил старик, отечески прижимая ее к груди и поглаживая высохшей ладонью чудесные светлые локоны. «Я не собираюсь замуж, — отвечала ему приемная дочь, — я хочу всю жизнь провести рядом с вами…»

Однако узнав, что в салоне мадам Свечиной часто бывает ее бывшая подруга, Соня Ростопчина, Елена не убоялась сборища святош и набожных дам, составлявших основу салона. Встреча двух давних подруг была бурной настолько, насколько это позволяли приличия.

— Ах, Элен! — воскликнула графиня де Сегюр, взяв ее за руки. — Я ни секунды не верила в то, что ты застряла в медвежьем углу и вышла замуж за какого-то дремучего помещика, не доехав полпути до Петербурга!

— О, конечно, эта нелепая басня была придумана мной для мадам Тома! Старая скряга и обжора до такой степени мне надоела, что я решила отправить ее обратно в Москву…

Графиня Мещерская, вращаясь сначала в лондонском свете, а затем в парижском, научилась лгать не стесняясь и самым правдоподобным образом. Элен не стала исповедоваться Софи в пережитых ею несчастьях. Она столько раз переступала черту, которую не дозволено пересекать женщине ее круга, что расскажи она всю правду, графиня де Сегюр вряд ли бы стала водить с нею знакомство.

— И правильно сделала, — поддержала подруга. — Отец вскоре ее рассчитал. Так ты добилась аудиенции у вдовствующей императрицы?

— Увы, Ее Величество ничем не смогла мне помочь, — с улыбкой отвечала Елена, не вдаваясь в излишние подробности. — Зато присутствующий при нашем разговоре виконт де Гранси сжалился надо мной и решил меня удочерить. Восемь лет я прожила в Англии и теперь переехала в Париж.

— Как я рада, что все таким прекрасным образом разрешилось! — воскликнула Софи и с искренностью отнюдь не светской львицы призналась: — Я так часто вспоминала о тебе!

Отныне они встречались, чуть ли не ежедневно, у Свечиной. Графиня де Сегюр относилась к тому редкому типу женщин, которых красят беременность и роды. В ожидании второго ребенка она преобразилась до такой степени, что все находили ее красавицей. В ней ничего не осталось от прежней угловатой и резкой Софи. Формы ее округлились, движения сделались изящными и женственными. К сожалению, и черты характера девочки-подростка, которыми когда-то восхищалась Елена, были утрачены мадам де Сегюр. Она стала осторожной в суждениях и оценках. Вовсе утратила дерзость и все свои шаги непременно согласовывала с мужем. И только когда речь заходила о литературе, в ней просыпалась прежняя бунтовщица. Она могла процитировать любое место из Шатобриана или Шенье и часами доказывать, что на самом деле имел в виду тот или иной автор. В ее милой головке непостижимым образом умещалась вся французская литература. Даже запрещенный томик «Жюстины» мятежного маркиза со всей его едкой философской и альковной эквилибристикой хранился в этом сейфе и в пылу спора мог быть изъят и предъявлен ошеломленному оппоненту. Разговоры вновь обретших друг друга приятельниц в основном и касались литературы, а также музыки и живописи. Елена всячески избегала воспоминаний о своих злоключениях. «Графиня де Сегюр может сколько угодно шокировать общество, цитируя похождения Жюстины, но явись перед нею настоящая Жюстина, и графиня не скажет с нею и слова, — размышляла она. — Не стоит испытывать судьбу и терять единственного друга, уцелевшего от моего прошлого». Между подругами повисла завеса благопристойной лжи.

В том же двадцать первом году виконт внезапно слег с жестокой простудой. Доктора подозревали воспаление легких и не надеялись на его выздоровление. Тогда он позвал к себе Елену.

— Дитя мое, после моей смерти тебя ждут нелегкие испытания. У меня имеются дальние родственники в Тулузе, которые, узнав о моей кончине, попытаются оспорить завещание. Я боюсь, что они попросту вышвырнут тебя на улицу. Поэтому предлагаю тебе прямо сейчас обвенчаться со мной, потому что Господь может призвать меня в любую минуту.

Его речь то и дело прерывал надрывный кашель, и Елена, глядя на страдания человека, некогда спасшего ее от неминуемой гибели и впоследствии заменившего ей отца, не могла сдержать слез.

— Я готова принять ваше предложение, дорогой виконт, — отвечала она, — но я не могу предать веру моих покойных родителей…

— Дитя мое, я никогда бы не посмел просить тебя о такой жертве, — махнул он слабой рукой и тут же распорядился позвать католического и православного священников. Те не замедлили явиться на улицу Марэ и обвенчали их, соблюдя все формальности и с той и с другой стороны.

Затем явился нотариус, и было составлено новое завещание, согласно которому виконтесса Элен де Гранси наследовала все английские замки, купленные виконтом за годы эмиграции, дом на улице Марэ и годовую ренту в пятьдесят тысяч ливров.

— Дай слово, что ты позаботишься о НЕЙ, — загадочно произнес он шепотом после очередного приступа кашля.

Присутствующие недоуменно переглянулись, очевидно, полагая, что де Гранси начал бредить. Еще более странным показалось всем то, что молодая виконтесса, встав перед умирающим супругом на колени, крепко сжала его руку и также тихо произнесла:

— Я не только даю слово, но и обещаю вам, что буду всегда относиться к НЕЙ как к родной дочери…

Виконт поднес дрожащий палец к губам, давая понять, что уже сказано слишком много для чужих ушей. Никто из присутствующих понятия не имел, что в доме на улице Марэ старик прячет от разбойников магараджи Раджива десятилетнюю индийскую принцессу.

Елене не трудно было дать такое обещание, потому что за годы, проведенные рядом с Майтрейи, она успела полюбить девочку и многому ее обучить. Маленькая принцесса отвечала ей пламенной преданностью, но видела в Елене скорее заботливую и любящую старшую сестру, нежели мать. Майтрейи была очаровательным созданием, грациозным, нежным и бесконечно женственным, хотя женщина в ней только пробуждалась. Трагическая гибель родителей не ожесточила ее, бесконечная любовь приемного отца и старшей наперсницы не сделала девочку избалованной сумасбродкой. Ее тонкое, чуть смугловатое лицо, казалось, излучало сияние, так совершенна была ее расцветающая красота.

— Теперь я могу спокойно умереть, — заключил виконт и закрыл глаза.

Виконтесса провела у постели супруга всю ночь, не смыкая глаз, и только под утро, когда виконт, метавшийся в жару наконец уснул, она провалилась в кошмар, который преследовал ее уже несколько лет и которого она до смерти боялась.

…Елена стояла на эшафоте посреди Гревской площади. Вокруг толпился народ. При этом было тихо, как на кладбище, и она вдруг поняла, что все эти люди, пришедшие посмотреть на ее казнь, давно умерли. «Ну, разумеется, — сказала она себе, оглядев спокойным взглядом толпу, — ведь они все обезглавлены». Мертвецы держали свои отрубленные головы в руках и терпеливо ждали развязки. Удивительное дело, глаза у отрубленных голов были открыты и внимательно наблюдали за каждым движением палача!

Палач тем временем сомкнул у нее на шее окровавленный дощатый капкан и начал привязывать к нему руки девушки. Она чувствовала на лице его горячее дыхание, щедро сдобренное водкой и чесноком. К тому же он громко и противно сопел носом. Брезгливо поморщившись, Елена подумала, что это горькая насмешка судьбы. В своих детских грезах она мечтала умереть под музыку Гайдна и чтобы в гробу непременно лежал букет ее любимых лилий, источающих загадочный, потусторонний аромат.

Тоненький, фальшивый смех ворвался в ее грустные мысли. Она посмотрела в сторону, откуда он раздавался, и узнала в одном из зрителей дядюшку Илью Романовича. Он точно так же, как и другие, держал свою голову в руках. Лицо его было скрыто под той самой маской Прозерпины, богини загробного царства, в которой он красовался на маскараде в Павловском парке. Зеленые стразы, обрамлявшие страшную личину Прозерпины, переливались на солнце тусклым, мертвенным светом и постукивали друг о дружку от легкого весеннего ветерка.

— Эй, давай поживее! Чего медлишь? — крикнула голова Белозерского подвыпившему палачу, который как раз в это время собирался опустить окровавленное лезвие на шею девушки.

Елена зажмурила глаза и вдруг услышала тихое, очень знакомое и родное: «Аленушка!»

…Она открыла глаза и с вздохом облегчения обнаружила, что находится в спальне виконта.

Де Гранси не спал. Он с тревогой смотрел на нее и повторил еще раз:

— Аленушка!

Старый аристократ выучил это русское имя, узнав, что именно так обращался к Елене отец, когда хотел ее приласкать.

— Ты громко стонала во сне. Тебе снилось что-то страшное?

— Один и тот же кошмар преследует меня с тех пор, как вы рассказали о казни вашей дочери Мадлен, — призналась она. — Гревская площадь, пьяный палач, толпа обезглавленных мертвецов. Только на этот раз среди них оказался мой дядюшка в той самой маске…

— Кажется, в маске Прозерпины итальянской работы, — припомнил виконт, знавший в этом толк.

— Что же мы с вами говорим о пустяках?! — опомнилась Елена и, положив ему на лоб ладонь, радостно воскликнула: — Господи, да ведь у вас и в помине нет жара!

— Меня как будто накрыло волной и выбросило за борт с корабля, плывущего в Тихую гавань, — пошутил бывший капитан.

— Я разбужу слуг, чтобы они вас переодели и поменяли постель.

— И скажи, пусть приготовят омлет! — крикнул он слабым голосом ей вдогонку.

— И непременно бутылку вашего любимого бургундского! — воскликнула она, смеясь от переполнявшей ее радости.

Она превратилась вдруг в озорную, шаловливую девчонку-подростка, которой пообещали подарить на именины настоящего щенка ньюфаундленда. Елена не ходила по комнатам, а летала и запомнила впоследствии этот день как один из самых счастливых в своей жизни. Она впервые отдавала распоряжения как полноправная хозяйка старинного особняка на улице Марэ, а заглянув в спальню Майтрейи, обняла и расцеловала девочку со словами:

— Отец будет жить!

— Он никогда не умрет! — сверкнув огромными черными глазами, заявила маленькая принцесса.

Виконтесса подхватила девочку, и они закружились в мазурке, весело напевая мелодию танца. Елена сама обучала Майтрейи танцам, игре на клавесине, латинскому, французскому и немецкому языкам. И даже дала несколько уроков русского языка. Девочка оказалась на редкость способной и схватывала все на лету, играючи.

Тем временем виконт позавтракал в постели, в окружении изумленных докторов. Он вновь, уже в который раз, перехитрил костлявую. Обедать вышел к общему столу, хотя доктора категорически настаивали на постельном режиме, надев по случаю выздоровления праздничный камзол золотистого цвета. Обе приемные дочери с восхищением смотрели на него и с удовольствием отметили изрядный аппетит папа. Де Гранси, как всегда, делал замечания повару Жескару, здоровенному детине с красным лицом, больше походившему на мясника:

— Бараньи почки сегодня немного пересолены и недостаточно вымочены в соусе. Утиный паштет, напротив, недосолен, и ты забыл добавить в него грибы… Вино я просил подать третьего года, что означает тысяча восемьсот третий год, а не тысяча семьсот девяносто третий… А в остальном все чудесно, Жескар.

— Как тебе это нравится? — протянул он Елене початую бутылку, когда повар вышел за дверь. — Вот и сон твой в руку.

Она повертела в руках бутылку, на стекле которой значились большие выпуклые цифры: 1793.

— Попробуйте, не бойтесь! — предложил виконт приемным дочерям. — Оно немного кисловатое, но имеет своеобразный тонкий букет.

Он сделал знак лакею, и тот, взяв из рук Елены бутылку, налил ей полный бокал и полбокала Майтрейи. Виконтесса предпочитала совсем другие напитки. В Англии ей полюбился медовый эль, а здесь, во Франции, — сладкий грушевый сидр. Напитки скорее плебейские, чем аристократические, не популярные в модных парижских салонах, но ведь и дома, в Москве, в пору своей ранней юности, она самым тонким винам предпочитала вишневый квас, который изготовляла ключница. Отпив глоток, Елена поморщилась, не почувствовав никакого букета, вино показалось ей кислым и отвратительным, как уксус. Майтрейи лишь поднесла к носу бокал, понюхала и отставила его в сторону. На ее личике появилась изящная гримаска.

— Пахнет крысиным пометом, — со своей обычной прямолинейностью заявила она.

— Неужели не понравилось? — притворно удивился де Гранси и, нахмурив лоб, произнес: — А мне вот, побывавшему на краю могилы, нынче по вкусу любое вино.

— Не говорите так, дорогой виконт! — умоляюще воскликнула Елена. — Не пугайте нас!

Вечером, уже перед сном, она вошла в его кабинет с тяжелым сердцем. Виконт корпел над каким-то толстым фолиантом со старинными картами. В одной руке он держал увеличительное стекло, указательным пальцем другой водил по карте.

— Пришла меня проведать? — не отрываясь от своего занятия, спросил старик.

Он бросил взгляд на часы с амурами, стоявшие на его столе, покачал головой и воскликнул:

— Как время немилосердно! Оно вытекает, как вино из дырявой бочки! Майтрейи уже спит?

— Она сегодня уснула раньше обычного, — ответила Елена, — потому что плохо спала последние три ночи. Мы все плохо спали…

И только в этот миг виконт заметил, что его приемная дочь чем-то очень сильно опечалена. Она была бледна и стеснительно отводила взор, стараясь не встречаться с его взглядом.

— Что случилось, девочка моя? — Он встал из-за стола и, подойдя к ней, взял ее холодные руки.

— Моя камеристка мадам Байе спрашивает, ночую ли я сегодня в моей спальне или проведу ночь у вас? — Последние слова были едва различимы, так тихо она их произнесла.

— Ах, вот оно что! — встрепенулся виконт, по всей видимости, только сейчас вспомнив о заключенном браке. Он искренне, громко рассмеялся: — Твоя мадам Байе — несусветная дура, дитя мое! Как она тебя расстроила! А меня вот насмешила, ведьма она этакая! Старина де Гранси уже давно не всходит на капитанский мостик! — Он крепко прижал к груди Елену и нежно поцеловал ее в лоб. — Между нами все останется по-старому, Аленушка, и лишь для общества, для этих сатиров и пошляков, мы будем с тобой называться супругами.

— Я никогда не забуду, отец, сколько добра вы для меня сделали, никогда ничего не потребовав взамен!

Елена впервые за восемь лет назвала де Гранси отцом. Ей с детства внушила бабушка Пелагея Тихоновна, что слова «отец» и «мать» священны и ими нельзя разбрасываться. Несмотря на всю доброту и заботу, проявленную виконтом, она считала, что отец может быть только один. Часто вспоминая страшный московский двор тысяча восемьсот двенадцатого года с мертвыми солдатами, телегу с кровавой соломой, на которой лежал Денис Иванович, остекленевшими глазами глядя в дымное небо, Елена прятала лицо в ладонях и горько молилась.

Де Гранси крепче сжал в своих объятьях приемную дочь. Как давно он не слышал этого слова! «Это Бог наказывает меня за то, что я так мало времени уделял своей малышке Мадлен», — говорил он себе и терпеливо ждал.

Виконт сделал глубокий вдох, чтобы остановить слезы, подступившие к горлу, и тут же захлебнулся в приступе кашля.

— Принести воды? — испугалась Елена. — Послать за доктором? Может, вам лучше лечь в постель?

— Ничего не надо, — отмахнулся он, а когда кашель утих, взял ее за руку и подвел к письменному столу.

Де Гранси раскрыл перед ней огромную карту Атлантического океана с омываемыми им берегами четырех материков.

— Посмотри сюда! — указал он на еле заметную точку в архипелаге островов близ Португалии. — Это крохотный необитаемый остров без названия. Однажды мне удалось там побывать.

— Там никто не живет?

— Ни единой души, кроме птиц и зверей. Это райский уголок, Элен, о котором можно только мечтать.

— Вы хотите его купить? — догадалась она.

— Для вас с Майтрейи. Построить замок в средневековом стиле, чтобы вам жилось в нем спокойно и уютно.

— Расходы будут огромны, отец, — попыталась она его образумить. — Вполне достаточно маленького дома для летнего отдыха.

— Ты, очевидно, забыла, что принцесса должна быть в безопасности, — возражал виконт. — Ей нужна настоящая крепость!

— За эти восемь лет, что я рядом с ней, не было ни одной попытки похитить девочку, — напомнила Елена.

— Все равно надо быть начеку…

Тем же летом они совершили путешествие в Португалию и, наняв небольшое суденышко, доплыли до райского острова. Здесь все поражало своей первозданной красотой. Остров состоял из скалистой горы и покрывавшего ее леса, тут и там пересеченного неглубокими ущельями.

Слуги соорудили из веток шалаши, а виконт с поваром Жескаром, взяв с собой ружья, ушли в лес. Они вернулись очень скоро с подстреленным кабаном, и Жескар приготовил его на вертеле.

— В лесу полно зверья, судя по следам, значит, рядом есть питьевая вода, — резонно заметил он.

Источник с пресной водой виконт без труда обнаружил на следующий день, когда поднялся на гору. Ручей тек по дну расщелины и озорным потоком низвергался в низину, образуя небольшой водопад.

Три незабываемых дня они провели на острове и покидали его скрепя сердце. Больше всех была опечалена Майтрейи. После Парижа и Лондона остров показался ей волшебной сказкой и невольно напомнил о родине, хотя Индию она знала только по книгам и рисункам. За короткое время путешествия она приручила маленькую рыжую змейку с красивым золотисто-зеленоватым рисунком на спине, назвав ее русским словом «лучинка», которое понравилось ей еще во время первых уроков. Виконт только пожимал плечами.

— Змея может оказаться ядовитой! — выговаривал он принцессе. — Не стоит ее брать с собой в Париж.

— Лучинка поедет с нами! — топала ногой Майтрейи, не желая слышать возражений. А змейка в это время, обвившись вокруг ее запястья, трогательно трясла головкой, словно соглашаясь со своей маленькой хозяйкой.

— Если сделать для змеи ящик, из которого она не смогла бы выползти, — предложила Елена, — тогда Лучинка и в самом деле могла бы поехать с нами.

— Хорошо, — согласился де Гранси, — ящик я сделаю, а ты, Майтрейи, пообещай мне, что за все время пути не будешь брать змею в руки.

Девочка опустила голову. Ей доставляло такое удовольствие играть с Лучинкой, гладить ее бархатную спинку, поить молоком и кормить крохотными кусочками мяса! Змейка так привыкла к ней, так полюбила ее горячую кожу, что спала с маленькой принцессой, обвившись вокруг ее руки, и никуда не уползала. Майтрейи не могла себе представить, что в течение нескольких дней не сможет взять в руки и приласкать свою любимицу.

— Обещаю… — произнесла она наконец тихим голосом, потупив черные блестящие глаза.

Через день в Лиссабоне виконт купил этот остров на имя своей супруги виконтессы Элен де Гранси. При оформлении документов чиновник министерства спросил его:

— Какое имя присвоите острову?

— Как назовешь свой остров, дорогая? — в свою очередь поинтересовался у супруги де Гранси.

Елена, не задумываясь, ответила:

— Остров Мадлен…

Через год началось строительство. Елена отговорила виконта от средневекового замка, напомнив ему о страшном лиссабонском землетрясении.

— Тогда, может быть, выстроим копию московского дома твоих родителей? — предложил он.

Виконтесса вспомнила их восстановленный фамильный особняк, выкрашенный Белозерским в розовый цвет, и поморщилась. Нет, ей совсем не хотелось иметь копию дома ненавистного дядюшки.

— Он будет нелепо выглядеть в этом ландшафте, — произнесла она вслух. — Здесь должно быть что-то легкое и ажурное, в романском стиле.

И они пригласили архитектора-итальянца.

К тысяча восемьсот двадцать пятому году дом был полностью готов. Белоснежный и ажурный, как фата невесты, он стоял на горе, и к нему вели вырубленные в скальной породе ступеньки.

— Пока поднимешься, Богу душу отдашь! — ворчал виконт, опираясь на свою индийскую трость.

С годами он становился все более ворчливым и привередливым. Обычно он не спускался к океану, а предпочитал сидеть на террасе и читать несвежие газеты, которые ему доставляли сюда из Парижа. Виконт любил давать советы повару Жескару, как приготовить то или иное блюдо, а потом отчитывал его — непременно что-то оказывалось не так, как он хотел. Простодушный повар никогда не обижался на своего господина, не спорил с ним и кротко старался ему угодить. Однако среди прислуги завелся бунтарь. Де Гранси разыскал своего старого марсельского боцмана, с которым начинал когда-то плавать по морям и океанам. Он звал его всегда только по фамилии — Бризон. Ровесник виконта, Бризон плавал на их небольшом суденышке, осуществляя связь между материком и островом. Как все марсельцы, он в свое время приветствовал Революцию и Конвент, был сначала страстным поклонником Робеспьера, а затем Бонапарта. Когда де Гранси приглашал его на террасу выпить чашечку кофе с ромом попросту, без всяких сословных предрассудков, бывший боцман охотно соглашался. Но не проходило и пяти минут, как между стариками вспыхивал спор, сопровождавшийся яростными криками и грубой уличной бранью на марсельском арго. На «недорезанного аристократишку» и «прихвостня Капетов» Арман де Гранси отвечал не менее живописно «мерзким санкюлотом» и «фурункулом на заднице Марата»! Если бы не вмешательство виконтессы, постоянные ссоры бывших морских волков, возможно, выливались бы в драки. Но мадам Элен тотчас находила предлог услать дядюшку Бризона в Порту за какой-нибудь безделицей — мотком ниток или бутылкой масла. Однако не проходило и трех дней, как ссора забывалась и виконт снова приглашал верного боцмана на террасу выпить чашечку кофе и все начиналось сызнова. Для стариков это было скорее развлечением, чем серьезным политическим диспутом, но Елена этого не понимала и высказала как-то дядюшке Бризону:

— Неужели нельзя найти какую-нибудь более приятную тему и не задирать виконта? Ведь вы должны, наконец, понимать, какое горе постигло его во время Якобинской диктатуры!

— Ну так тем более, госпожа виконтесса, ему надо выпустить пары, сорвать на ком-нибудь зло. Если держать горе все время внутри, оно в могилу сведет, — подмигнул ей старый хитрец и добавил: — Думаете, я люблю эту шайку разбойников? — Он махнул рукой. — Прежде был дураком, а нынче вот поумнел…

Елена действительно стала замечать, что после утреннего кофе с Бризоном виконт потом целый день ходит в приподнятом настроении, словно перебил целый отряд санкюлотов.

Сама она любила сидеть в кресле на берегу океана, не прячась под зонтиком, а, напротив, подставляя лицо утреннему солнцу. Ей было решительно все равно, будут ли потом в парижских салонах насмехаться над ее смуглой, как у крестьянки, кожей, нарекут ли презрительно «креолкой». Под нежный плеск волн, едва касавшихся ног, Елене удавалось избавиться от мрачных мыслей, терзавших ее чуть ли не каждый день. Мыслей о прошлом.

Она будто бы все эти годы находилась в спячке и только здесь, на острове, начала понемногу пробуждаться. Вспоминать страшное военное время, заставившее ее пройти все семь кругов ада, было мучительно больно. Всего лишь за один год она претерпела столько невзгод, обид и унижений, что иному человеку могло бы с лихвой хватить на целую жизнь. «Неужели это все случилось со мной одной? — спрашивала себя виконтесса и тут же задавалась другим вопросом, волновавшим ее в последнее время более других: — И все мои враги до сих пор спокойно ходят по земле?»

Этот вопрос начал вдруг до такой степени сверлить ее душу, что Елена потеряла покой и сон, заметно осунулась и исхудала. Теперь ее раздражали резвые игры Майтрейи, она отрывисто отвечала на бесконечные вопросы взрослеющей девочки, порой бывала даже резка со своей подопечной. Услышав в свой адрес очередное сухое замечание или окрик, маленькая принцесса тихо отходила в сторону, с осторожным вниманием оглядываясь на старшую подругу. В мягком, кротком взгляде Майтрейи не было обиды, лишь кроткое удивление — и, встретив его, Елена первая спешила помириться. Конечно, все эти перемены не ускользнули от внимания виконта.

— Что с тобой происходит, дорогая моя? — поинтересовался он как-то, приказав слугам снести его кресло с террасы на берег и поставить напротив кресла виконтессы. — Ты начинаешь чахнуть в этом райском уголке? Тебе нездоровится?

— Отнюдь нет, дорогой виконт, — одарила она его слабой, бесцветной улыбкой. — На здоровье я не жалуюсь.

— Что же тогда?

— Не знаю, — пожимала плечами виконтесса, давая своим видом понять, что он вторгается в некую запретную зону, закрытую даже для него.

В другой раз, во время конной прогулки по лесу, де Гранси был более настойчив.

— Очевидно, ты тоскуешь по Москве, — сказал он. — Уж кому-кому, а мне-то известно, что такое тоска по родине.

— Больше нет той Москвы, в которой я родилась и которую всем сердцем любила, — бесстрастно отвечала она. — Пожар уничтожил ее. Рухнувший за моей спиной горящий Яузский мост навсегда похоронил под собой мое безоблачное детство и образы дорогих мне людей. Этот город теперь для меня чужой, а родина, как известно, там, где тебе хорошо. Остров Мадлен — вот моя родина.

Виконт в ответ только покачал головой, и лицо его сделалось еще более озабоченным.

Ночью Елена металась по комнате, не пытаясь заснуть. Книги, брошенные в сердцах на пол, шелестели страницами от производимого ею сквозняка. Ни «Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, столь любимая папенькой Денисом Ивановичем, ни приключения Жиль Блаза, некогда занимавшие ее в дороге из Москвы в Петербург, больше не волновали Елену, а, напротив, вызывали в ней раздражение и злобу. Какая же она была наивная дурочка, если некогда позволила стольким негодяям оскорбить себя и унизить! Нет, книги не помогли ей распознать скверных людей!

В коридоре послышались шаги. Дверь в ее спальню резко распахнулась. На пороге стоял виконт с подсвечником в руке. В глазах его отражался огонь свечи, оттого они казались совершенно безумными. Елена в испуге отпрянула.

— Я знаю, что с тобой творится, дитя мое! — воскликнул де Гранси с одержимостью алхимика, получившего путем многотрудных опытов философский камень. — Ты жаждешь мести!

Не в силах больше сдерживать чувств, владевших ею все эти дни, она бросилась виконту на грудь и судорожно разрыдалась.

— Завтра же едем в Париж, — твердо решил старик. — Ты должна исповедаться своему духовнику и навсегда отказаться от мысли мстить кому-либо, ибо это грех, девочка моя.

После этих слов виконтесса перестала плакать и в какой-то миг сделалась прежней, тихой и послушной дочерью.

— Хорошо, отец, — сказала она, поднимая с пола книги и аккуратно кладя их на прикроватную тумбочку, — мы так и поступим.

Решение виконта оказалось для нее как нельзя более кстати, и вовсе не потому, что Елена давно не исповедовалась. В Париже, в одном из салонов, она слышала имя частного сыщика Антуана Мираду, известного раскрытием нескольких громких преступлений. Она нашла адрес его конторы в справочнике-календаре, выпущенном на новый тысяча восемьсот двадцать шестой год. Из этого же справочника она узнала о скоропостижной смерти русского императора Александра и о восстании дворян на Сенатской площади, но эти вести заняли ее внимание ненадолго.

Вернувшись в Париж, она без труда добилась встречи с прославленным сыщиком. Антуан Мираду оказался еще довольно молодым человеком, лет тридцати, с правильными чертами лица и остроконечной, тщательно выхоленной бородкой, выдававшей в нем франта. Выходец из среды мелких судейских чинов, озлобленный былой нищетой и бесправием, он не получил в свое время ни порядочного образования, ни воспитания. Составив себе состояние и имя едва ли не шантажом, разбогатев и прославившись, он сделался заносчив и груб и не делал исключения даже для светских дам. Более того, он им дерзил намеренно, находя удовольствие в том, чтобы смущать знатных особ, попавших в затруднительное положение.

— Что вам угодно, мадам? — обратился он к визитерше, смерив Елену с ног до головы неприятным колючим взглядом.

— Я хочу получить сведения о некоторых людях, проживающих в России… — туманно начала она, но сыщик резко оборвал ее:

— Кто эти люди?

— Неужели не все равно?

— Они преступники?

— Как взглянуть… С точки зрения закона нет, — растерялась виконтесса. — Но если судить по совести…

— Я не занимаюсь вопросами совести, мадам, — презрительно усмехнулся Мираду. — Вы обратились не по адресу.

— А к кому мне следует обратиться?

— Не знаю, — пожал плечами сыщик, после чего повернулся к Елене спиной и, усевшись в кресло, закинув ногу на ногу, принялся читать газету.

Подобного отношения к себе ей не приходилось встречать, пожалуй, с того самого дня, как она покинула Россию. Елена дала себе слово больше не спускать никому, даже королю и папе римскому, если они захотят ее унизить.

Она подошла к Мираду, вырвала из его рук газету и, не дав ему опомниться, процедила сквозь зубы:

— Извольте встать, когда перед вами находится дама!

— Какого черта! — обескураженно закричал он, тем не менее вскакивая с кресла.

Его попытка отобрать газету оказалась тщетной, и виконтесса, торжествуя, методично порвала ее на мелкие клочки. Ее перчатки покрылись пятнами типографской краски, голубые глаза угрожающе потемнели.

— Что вам от меня надо? Убирайтесь вон! — продолжал, все менее уверенно, негодовать сыщик.

Он сжал кулаки, глаза его налились кровью, лицо мгновенно стало красным, как у лангуста, брошенного в кипящую воду.

Елена же, напротив, невозмутимая, опустилась в его кресло и с убийственной улыбкой произнесла:

— Я в два счета уничтожу вашу контору и вас самих, надутый идиот. Распущу слух, что вы грубиян, мерзавец и грязно домогались меня. Вы лишитесь клиентуры навеки. В ваших интересах помочь мне… Если вы будете думать долго, то я разозлюсь всерьез. Торопитесь! Я уже хочу вас раздавить, просто так, для забавы!

Антуан Мираду разжал кулаки и нервно зашагал из угла в угол, опасливо оглядываясь на разодетую белокурую даму с нежным точеным профилем, которая отчего-то вела себя совсем не так покладисто, как ее светские соплеменницы, зачастую дрожавшие от страха и унижения в его кабинете, опрометчиво доверив ему свои тайны. Ее глаза приобрели стальной блеск, и сыщик ни минуты не сомневался, что эта особа с обманчиво безобидной внешностью исполнит все, что пообещала. Его кровь, отравленная веками пресмыкательства и лакейства, трубила тревогу, столкнувшись с противником, отмеченным, опять же вековой, печатью господства. Мираду паниковал так, словно и не было у него двадцатипроцентной государственной ренты и надежной репутации. Наконец он остановился.

— Я знаю, кто вам нужен! — воскликнул сыщик, но тут же осекся: — А вы согласитесь иметь дело с евреем?

— Хоть с самим чертом!

— Тогда вот адрес. — Он быстро начеркал его на клочке разорванной газеты. — Господин Алларзон долгое время жил в России. Он занимается тем, что выслеживает людей и составляет на них досье.

Елена взяла адрес и молча покинула контору сыщика, не глядя швырнув на стол скомканную банкноту. А тот после ее ухода, обессилев, упал в кресло и приказал в ближайшие два часа никого к нему не пускать. Так дурно ему не было со времен ранней юности, когда он, прогуливаясь в предместье Парижа со случайной возлюбленной из Латинского квартала, наступил в густой траве на гадюку. Та, неизвестно почему, не укусила Мираду, но он по сей день не мог забыть, с какой яростной силой обвилось вокруг его щиколотки живое мускулистое кольцо, увенчанное плоской головкой с разинутой безмолвной пастью. Еще долго после этого случая у него дрожали руки. Дрожали они и сейчас.

Господин Алларзон, небрежно одетый человечек неопределенного возраста, с длинным крючковатым носом и маленькими серыми глазками, то и дело слезящимися, оказался куда обходительнее Мираду. Он внимательно выслушал виконтессу, ни разу ее не перебив, и, когда она замолчала, с минуту подумал и заговорил, к ее удивлению, по-русски:

— Я готов вам помочь, но вы должны понимать, что все это будет стоить недешево. Дорога в Россию на почтовых лошадях нынче влетит в копеечку. Переезд из Петербурга в Москву и обратно — это тоже, знаете ли, удовольствием не назовешь. Дороги в России ужасны! Кроме того, расходы на письма, которые я буду вам присылать раз в неделю с полным отчетом о своих делах. Еще вам придется оплатить мое проживание в гостинице и полный пансион. — Он сделал паузу, во время которой впервые посмотрел на нее прямо своими слезливыми глазками. — И, наконец, за свою работу я возьму не менее тысячи франков, и то только в том случае, если управлюсь за полгода.

Елена дала свое согласие и подписала договор, выплатив Алларзону немалую сумму аванса.

Уже через три недели она получила от него первое письмо из Петербурга с подробным, если не сказать дотошным, отчетом о проделанной работе и была вполне удовлетворена. Однако не так прост оказался хитрый сыщик и свое пребывание в России умело растянул на полтора года, вытянув из Елены огромную сумму. Впрочем, виконтесса не жалела денег на благие, как ей казалось, цели.

Через месяц после возвращения Алларзона в Париж она снова явилась в его контору и сказала:

— Вы достаточно отдохнули, мсье, а теперь я хочу, чтобы вы начали действовать исподволь, по моим указаниям…

На ее счастье, виконт ничего не заподозрил, потому что не инспектировал драгоценности, которыми щедро одаривал приемную дочь. К тому же осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года он получил тревожное письмо от императрицы Марии Федоровны, которая жаловалась на ослабевшее здоровье и предполагала, что вряд ли дотянет до зимы. Трудно было представить милую, неизменно пышущую здоровьем Доротею на смертном одре…

— Я еду в Петербург, — объявил он Елене. — Мария Федоровна зовет проститься.

— Отец, подумайте о своем здоровье! — забеспокоилась виконтесса. — Такое дальнее путешествие, в сырость, холод и распутицу, не пойдет вам на пользу.

Старик и сам прекрасно понимал, что подобное приключение в его возрасте может стоить жизни. Тело его становилось все более немощным, но несгибаемый дух «морского волка» воодушевлял слабеющую плоть.

— Ты готова ехать со мной? — спросил он.

В последние два года они много путешествовали, объехали пол-Европы. Де Гранси считал, что таким образом он помогает Елене забыть о прошлом. Это и в самом деле помогало, но всякий раз, возвращаясь в Париж, она обнаруживала на своем туалетном столике письма от Алларзона, и пламя мести, которое виконт пытался затушить, разгоралось с новой силой.

— Нет, увольте, — качнула она головой, — вернуться в Павловск пока выше моих сил!..

Императрица Мария Федоровна скончалась двадцать четвертого октября тысяча восемьсот двадцать восьмого года поздно вечером. За окнами дворца крупными хлопьями непрерывно падал снег. Слегка колеблемый ветром, он словно ласкался к стеклам. Виконт успел приехать за два дня до кончины императрицы, и старикам удалось-таки наговориться вдоволь, вспоминая вюртембергское девичество Доротеи, берлинские балы, их наивные, детские мечты о будущей взрослой жизни. Это странным образом утешало двух людей, чья жизнь естественным образом близилась к концу.

Виконт вернулся в Париж, как и предсказывала ему Елена, совершенно вымотанным долгим путешествием и больным. Очередное воспаление легких не оставляло никаких надежд на выздоровление, хотя обе приемные дочери ожидали такого же чуда, как в прошлый раз.

Маленькая индийская принцесса за последний год успела превратиться в девушку изумительной красоты, о чем, впрочем, сама едва догадывалась. Она не выезжала на балы, не показывалась в обществе, еще не слышала в свой адрес ни единого комплимента и не вкусила сладкой отравы великосветских ухаживаний, развращающей юных дебютанток быстрее, чем те успевали забыть своих кукол. Майтрейи выглядела испуганным простодушным ребенком, когда настойчиво спрашивала Елену:

— Что же с нами будет, сестрица? Отец не может умереть!

Змейка Лучинка ярким браслетом оплетала ее руку и заметно волновалась, поворачивая головку то к одной, то к другой собеседнице. Елена давно привыкла к этому живому украшению Майтрейи, и хотя в руки змейку никогда не брала, однако и не боялась ее.

— Все мы когда-нибудь умрем, — философски заметила виконтесса. — Надо быть готовыми ко всему. И ты уже не маленькая… Ты должна это понимать.

Старый боцман Бризон ни на шаг не отходил от своего бывшего капитана.

— Ну что, старая рухлядь, идем на дно? — посмеивался де Гранси, когда, очнувшись ото сна, вновь видел над собой его унылое лицо. — Свистать всех наверх! Шлюпки спускай! А капитан, дружище, остается на мостике…

— Эх, да кабы такая напасть, я бы вас силком в шлюпку-то столкнул, а сам пошел бы на дно, на корм рыбам… Какой от меня, трухлявого бочонка, прок?

— Не узнаю тебя, старина, — лукаво усмехнулся виконт. — Измена в рядах санкюлотов! А где же боевой клич: «Смерть аристократам!»?

— Если бы все аристократы были похожи на вас, никто не пошел бы брать Бастилию, — пробормотал Бризон, сморгнув слезы.

— Ну, это ты врешь! — Де Гранси, прикрыв веки, замолчал.

Вечером к виконту позвали кюре. Исповедовавшись и причастившись, де Гранси захотел видеть дочерей. Сначала он обратился к Елене:

— Надеясь вскоре узреть Вечный престол Всевышнего, я не хочу ничего приказывать и запрещать, девочка моя. Но прошу тебя, Аленушка, оставь мысли о мести, выкинь эту мертвечину из своего живого сердца. Взгляни на старика Бризона. Мы с ним были некогда противниками. Он ненавидит аристократов так же, как я презираю якобинцев. Но разве я ему мстил? Надо быть великодушнее… — Речь его была прервана жестоким приступом кашля. Бризон, усиленно сморкаясь в клетчатый красный платок, неуклюже крестился и шептал обрывки молитв, перепутанных и полузабытых.

Едва отдышавшись, преодолевая клокочущую одышку, виконт еле слышно обратился к Майтрейи, которая стояла на коленях, припав губами к его руке:

— Милая девочка, во всем слушайся Элен. После моей смерти она заменит тебе и отца, и мать. С нею ты поедешь на первый свой бал… Оставайся всегда с нею…

Это были последние слова старого аристократа. После он впал в забытье и через полчаса отдал Богу душу.

Так в начале января тысяча восемьсот двадцать девятого года виконтесса стала вдовой, унаследовав огромное состояние супруга.

Примерно через год в салоне мадам Свечиной, еще не сняв траура, она спросила свою подругу Софи де Сегюр:

— Давно ли ты была в России?

— Как вышла замуж — ни разу, — ответила та.

— И тебя не тянет на родину?

— Моя духовная родина — Франция, а это намного сильнее притягивает, чем тот кусочек земли, где ты просто родилась, — легко рассуждала Софья Ростопчина, дочь великого русского патриота.

— Москва для тебя кусочек земли? — грустно усмехнулась Елена.

— Той Москвы больше нет…

Разве не то же самое Елена совсем недавно говорила виконту, когда он завел разговор о тоске по родине? Почему же сегодня ее задевают слова подруги? Почему ей становится вдруг больно и она молчит несколько минут кряду, вспоминая бабушку Пелагею Тихоновну с ее медным чайничком, сидящую в старой беседке над Яузой («Аленушка, отведай моего чаю с шиповником!»); и няньку Василису, срывающую для нее с дерева чудесное яблочко-«звонок» («Вот тебе, Аленушка, погремушка!»); и отца Дениса Ивановича под его любимым тисом в виде яйца, украшенном на пасху разноцветными лентами и сюрпризами («Поди-ка сюда, доченька, сама сними конфекту!»)…

— Ты меня совсем не слушаешь! — возмутилась Софи. — Я говорю, Сережа нынче в Париже…

— Какой Сережа? — очнулась виконтесса.

— Наш Сережа. Мой старший брат. Неужели не помнишь?

— Очень смутно, дорогая, — призналась Елена. — Мы были тогда совсем детьми.

— Он жил какое-то время в Италии, лечил там нервы. Ты ведь помнишь, он в яме сидел за неуплату картежного долга?

— Да, да, конечно, помню. — Виконтесса с трудом оторвалась от давящих сердце воспоминаний. «Не хватало еще расплакаться перед Софи!»

— Так вот, он как раз собирается ехать в Россию.

— Когда? — Она приложила усилие, чтобы вопрос прозвучал бесстрастно, между прочим.

— Очевидно, летом, когда дорога приличнее, — ответила графиня.

— Он не хочет нанести мне визит? — поинтересовалась Элен де Гранси.

— Серж постесняется, — улыбнулась Софи де Сегюр. — Он стал невозможно застенчив, просто как девица.

— Я буду ждать вас завтра к обеду, — настаивала виконтесса. — Обязательно приведи его ко мне…

Повар Жескар в этот день постарался на славу. «Все, как любил господин виконт», — то и дело повторял он. Елена была не столь привередлива в еде, как ее покойный муж, но отдавала дань его тонкому вкусу и всегда просила Жескара приготовить обед или ужин, «как любил господин виконт».

Серж Ростопчин, на беглый взгляд, ровным счетом ничего не унаследовал от своего знаменитого отца. Похож он был скорее на графиню Екатерину Петровну. Однако его выпуклые голубые глаза имели настолько доброе и вместе с тем неумное выражение и так явно свидетельствовали о полном отсутствии воли, что уничтожали сходство с жестокой и властной матерью. Он производил довольно странное впечатление. Елена была много наслышана о его «подвигах» повесы и картежника, а между тем этот уже почти сорокалетний мужчина всякий раз робел и отводил глаза, встретившись с нею взглядом. Когда же к ним в гостиную вышла Майтрейи, которую Елена решила больше не прятать от людей, а приучать к обществу, гость залился краской до самых ушных мочек.

— И вы с виконтом так долго скрывали от мира подобную красоту?! — воскликнула Софи, взяв девушку за руки и восхищенно оглядывая ее с ног до головы с видом знатока. — Но ведь это преступно… Вы очаруете весь Париж, дитя мое, мне даже страшно представить, какой переворот произойдет в обществе, едва вы в нем появитесь…

— Меня держали, как птичку в клетке. — Неожиданно для всех Майтрейи произнесла это по-русски.

— Дорогая, не стоит в русском обществе говорить на русском языке, особенно в Париже, — поучала ее Елена. — Но знание этого языка пригодится тебе во время путешествия… По русским дорогам, конечно!

Ростопчины оценили юмор виконтессы и, переглянувшись, рассмеялись. Граф Сергей, набравшись храбрости, спросил:

— Вы тоже собираетесь ехать в Россию?

— Да, этим летом, — отвечала Елена.

— Я бы мог вам составить компанию, — предложил он.

Таков и был ее расчет. Уж она-то прекрасно знала, что путешествие без сопровождающего мужчины таит в себе много опасностей, особенно с такой юной прелестницей, как Майтрейи.

— Ты не смотри, что братец робок и застенчив, — шепотом просвещала ее за столом подруга, в то время как граф Сергей, выпив несколько бокалов шампанского и окончательно расхрабрившись, расписывал принцессе красоты итальянской природы и достопримечательности этой прекрасной страны. — Когда дело доходит до драки, он превращается в настоящего рыцаря.

«Заколдованный рыцарь», — усмехнулась про себя Елена. Она знала наверняка, почему Софи с таким жаром сватает ей брата в попутчики. У Сергея не было денег на дорогу, а графиня с годами становилась такой же прижимистой, как ее мать, и не собиралась одалживать братцу ни сантима. «Что ж, рыцарь поедет за мой счет…»

Дела задержали Елену в Париже до июля. Все это время граф Сергей покорно ждал, когда они отправятся в путь. Увидеть далекую северную страну не терпелось и Майтрейи.

— А Лучинка там не замерзнет? — тревожно спрашивала она виконтессу.

— У нее ведь русское имя, значит, выживет, — улыбаясь ее детскому страху, отвечала Елена.

Наконец сборы были окончены и день отъезда назначен. В шестиместной карете кроме двух дам и графа разместились две служанки и повар Жескар. Единственный слуга ехал с кучером на козлах. У графа Сергея, как и предполагала Елена, не оказалось ни слуг, ни камердинера. Все его имущество составлял скромный дорожный саквояж, который он не выпускал из рук.

Их отъезд из Парижа совпал с новой революцией. Король Карл Х, последний из Бурбонов, был низложен, и на престол взошел Луи-Филипп из династии Орлеанских, некогда заседавший в Конвенте и голосовавший за отрубание аристократических голов. То был единственный компромисс, хоть отчасти примирявший роялистов с бонапартистами. События не обещали стать столь кровавыми, как сорок лет назад. На сей раз никому не рубили голов, да и пули свистели как-то лениво, невзначай. Однако служанки и повар были не на шутку напуганы.

— Не бойтесь! — подбадривала их виконтесса. — Сейчас доберемся до заставы, а за городом ничего не происходит.

На восточной заставе их встретил патруль, уже присягнувший новому королю. Молодой офицерик с рыжими усиками, явно выходец из мелких буржуа, мечтающий сойти за дворянина, с напыщенным видом просмотрел их документы и вдруг замер, выпучив водянистые рачьи глаза.

— Что-то не так, господин офицер? — поинтересовался граф Сергей. Его застенчивость как рукой сняло, в голосе позвякивал металл.

«И впрямь заколдованный рыцарь!» — приятно удивилась Елена.

Офицерик уставился на него и, не скрывая изумления, спросил:

— Вы — граф Ростопчин? Сын московского губернатора?

— Да, — подтвердил Сергей и не без гордости добавил: — Граф Федор Ростопчин — мой отец.

— Не смею вас задерживать, дамы и господа! — словно щенок, взвизгнул рыжеусый офицерик, возвращая документы и торопливо отдавая честь.

— Трогай! — крикнул кучеру виконтессы граф Сергей.

Карета тронулась, направляясь к поднятому шлагбауму, а офицер вдруг опомнился и, побежав следом, кричал в окно:

— Вы ведь не сказали, куда вы едете? Я обязан спросить…

— В Россию, разумеется! — Опустив кожаную шторку и откинувшись на спинку диванчика, граф Сергей вздохнул, печально глядя на Елену: — Папенька не в первый раз меня выручает, сам того не ведая… Пусть земля ему будет пухом. Он умер, как мученик!

Раскаявшийся повеса перекрестился на православный манер и опустил глаза.

Глава третья,

в которой предается забвению старый неоплаченный долг

Граф Федор Васильевич Ростопчин умирал долго и мучительно. Первопричиной болезни явилось страшное горе, которое он не в силах был пережить. Еще в тысяча восемьсот двадцать третьем году, живя в Париже, супруги Ростопчины заметили, что дочь Лиза, их «ангельчик», начала покашливать. Заметили слишком поздно, потому что девушка намеренно скрывала начавшуюся у нее чахотку и просила домашнего доктора Альбини ничего не говорить родителям. Уже несколько месяцев она упрашивала папеньку вернуться в Петербург, хотя прекрасно понимала, что балтийский воздух для нее теперь смертельно опасен.

— Тебе не терпится повидать своего дружка милого, Борисушку? — догадывался граф, однако возвращение на родину изо дня в день откладывал. Что ему было делать в Петербурге? Выслушивать в свой адрес устарелые упреки? Чувствовать со всех сторон ненависть, терпеть злопыхательство? Ему нравилась парижская жизнь в лучах славы. Роялисты до сих пор носили его на руках, всерьез считая победителем Наполеона наравне с императором Александром.

— Мы не виделись пять лет, — потупив взор и залившись стыдливым румянцем, сказала Лиза.

Ровно десять лет прошло с того дня, когда она впервые познакомилась с Борисом Белозерским в театре Позднякова во время представления немецкого зингшпиля «Ужин холостяков». Они были тогда совсем детьми, наивными и шаловливыми, как котята. Их детская симпатия, неумелая игра во влюбленность должна была бы умереть вместе с детством, как это обычно бывает. Но, вопреки всеобщему закону, игра переродилась во вполне осознанное, пламенное чувство, одинаково воодушевлявшее их сердца. Закончив пажеский корпус, Борис поступил на военную службу в кирасирский полк, расположенный в Гатчине, и писал Лизе оттуда письма, полные нежности и любви. Он продолжал сочинять стихи и всегда просил ее высказывать свое мнение. Они уже совсем не походили на те первые неумелые вирши в духе Хераскова, которые юный Белозерский дарил ей в детстве. Эти строчки вдохновляла новая русская поэзия, недавно давшая первые всходы в Царскосельском лицее и уже расцветавшая на страницах журналов и альманахов. Лиза была в восторге от борисушкиных стихов, заучивала их наизусть и читала Софи. Сестра чаще ругала их, чем хвалила, пеняла Лизе на ее испорченный вкус и, в конце концов, высказывала мнение, что любые стихи по-русски звучат вульгарно. «Да ты и языка-то родного уже не помнишь!» — в сердцах бросала ей Лиза и давала себе слово больше никогда не читать борисушкиных стихов мадам де Сегюр. Однако, получив очередное драгоценное письмо из Гатчины, первым делом бежала к сестре, потому что ей больше не с кем было поделиться радостью.

Граф чрезвычайно гордился своим «ангельчиком». Достигнув возраста невесты, Лиза была не просто хороша собой, она затмевала всех красотой. Во время приемов и балов в доме Сегюров и мужчины, и женщины не могли удержаться, чтобы не высказать графу Федору Васильевичу и графине Екатерине Петровне восторга по поводу необыкновенной красоты и обаяния их младшей дочери. Конечно, претендентов на ее руку и сердце оказалось бы не мало. Однако горячо любящий отец не торопился с устройством замужества своей любимицы. Оттого, может быть, он и тянул с возвращением в Россию, догадываясь, что его Лиза и Борис Белозерский любят друг друга. Впрочем, он ничего не имел против этого союза, ведь Белозерские достаточно знатный и богатый род, хотя для «ангельчика» он мог бы найти и более блестящую партию.

Когда в результате случайности обнаружилась болезнь Лизы и преступному укрывательству доктора Альбини настал конец, граф испугался. Чего-то подобного он ждал все последние годы и готов был к самому страшному удару, к возмездию, но… «Но моя Лиза! Почему же искупительной жертвой избран мой „ангельчик“?!» — в отчаянии шептал он, обливаясь слезами, простояв всю ночь на коленях перед образами. А ранним утром поднял пинками обленившихся от веселой парижской жизни слуг и закричал им не своим голосом: «Живо собираться, едем в Москву! В Москву, черти окаянные!»

Ростопчины вернулись в Россию летом тысяча восемьсот двадцать третьего года и сразу, не задерживаясь в Москве, переехали в Вороново, заново отстроенное после пожара. Сюда же вскоре прибыла огромная коллекция картин, статуй и ваз, приобретенная графом за границей и вдвое превосходящая по ценности и значимости сгоревшую в двенадцатом году. Теперь Федор Васильевич мог хвастаться перед гостями подлинниками Дюрера и Рубенса, Мурильо и Грёза, Веласкеса и Рембрандта и другими великими именами. В конюшнях снова жевали овес кони самых престижных пород, в том числе и ростопчинской. Семейство художника Тончи вновь поселилось в Воронове, и друг семьи Сальватор первым делом взялся за написание портретов домочадцев, начав, по настоянию графа, с «ангельчика».

С яростным упорством и необычайным размахом воссоздавая деревенскую жизнь довоенного прошлого, Федор Васильевич будто вознамерился повернуть время вспять, в ту пору, когда все они жили счастливо, еще не было его пресловутого губернаторства и он ничего не знал о переходе супруги и дочери Софьи в католическую веру. Лиза, всегда любившая Вороново, оказавшись в родной стихии, почувствовала себя лучше. Болезнь приостановилась, на щеках девушки снова заиграл свежий румянец. Еще из Парижа она послала письмо в Гатчину и с нетерпением ждала Бориса. Он, испросив отпуск у полкового начальства, раньше Ростопчиных прибыл в Москву и гостил теперь у отца в подмосковном поместье, в двадцати верстах от Воронова.

Лиза сидела у окна своей комнаты и перечитывала письма и стихи Бориса, когда из самой отдаленной аллеи парка показался всадник на гнедом коне. Она вдруг почувствовала сильное сердцебиение, письмо выпало из ее ослабевших рук. В следующее мгновение девушка бросилась вон из дома, никого не замечая на своем пути.

Граф в это время сидел в креслах перед дворцом, на том самом месте, где в сентябре двенадцатого года, под огромными статуями бронзовых коней, от которых нынче остались одни постаменты, биваком расположились офицеры после оставления Москвы. Вместо генерала Ермолова и английского посланника Вильсона теперь компанию ему составляли художник Тончи и секретарь графа Александр Булгаков. Говорили соответственно о пустяках: о живописи, о театре, а не о судьбах России, как тогда. Разговор тек медленно и лениво, будто в дреме. Федор Васильевич потягивал шампанское, к которому сильно пристрастился за время пребывания в Париже. Тончи предпочитал сельтерскую воду, а Булгаков держал перед собой блюдце с первыми ягодами крыжовника. Как раз в это время мимо вихрем пронеслась Лиза, ни с кем не поздоровавшись, ни на кого не взглянув.

— Давеча Лизонька и пяти минут не могла позировать, сказавшись больной, — удивился художник, — а нынче скачет, как быстроногая лань.

— Что такое случилось, в самом деле? — с тревогой спросил Булгаков.

— Любовь, — коротко ответил им граф, ставя пустой бокал на выстриженную чуть не под корень траву.

Увидев бегущую к нему Лизу, Борис тотчас спешился и побежал ей навстречу. Он заключил задохнувшуюся девушку в крепкие объятия, и они простояли так несколько секунд, не в силах оторваться друг от друга и произнести хотя бы слово. Каждый слышал, как громко и учащенно бьется сердце в груди другого. Наконец Лиза воскликнула:

— Ну дайте же мне хотя бы взглянуть на вас! Я еще не видела этой военной формы!

— А я так вообще вас давно не видел! — пошутил Борис. — Пять лет назад вы были еще совсем маленькой.

— Вы тоже успели за это время подрасти, — засмеялась она, намекая на его огромный рост. Девушка теперь едва доставала князю до плеча.

Сияющие черные глаза маленькой графини с восторгом оглядывали статного воина в блестящей форме, способной сказочно преобразить даже урода. Борис же Белозерский не только уродом не был, но, с общего согласия товарищей по полку, считался у них первым кавалером и заводилой на всех балах, в которых доводилось участвовать молодым военным. Находились и завистники, намекавшие, что князю Белозерскому не трудно будет сделать карьеру, воспользовавшись не столько своими талантами и личной храбростью, а скорее испытывая на влиятельных придворных дамах силу своей счастливой внешности. Внушительная фигура, словно созданная для парадов, волевое и вместе с тем тонко очерченное лицо, в выражении которого читалась некая приятная мягкость, говорившая о доброте сердца, миндалевидные глаза редкого изумрудного оттенка, свежий рот, всегда готовый улыбнуться, каштановые кудри, шелковистые, как у женщины… Немудрено, что Лиза была влюблена в своего давнего детского друга со всем самоотвержением, на которое способно девственное сердце, рано встретившее свой идеал и решившее вечно ему служить!

— Пойдемте же в дом! — еле выговорила она наконец борясь с внезапно охватившим ее смущением. — Скоро обед!

Никто бы не смог заподозрить в эту минуту, что Лиза серьезно больна, таким румянцем было озарено прелестное фарфоровое личико девушки.

Они простодушно взялись за руки, по детской привычке, и не спеша пошли по аллее, ведущей к дворцу. Гнедой конь кирасира, огромный, как медведь, и послушный, как ребенок, неотступно следовал за ними, время от времени тычась бархатными губами в спину позабывшего о нем хозяина.

За обедом граф расспрашивал Бориса о службе, об отце и вообще о жизни в России. Лиза почти ничего не ела. Не

отрывая глаз, она любовалась молодым офицером, а он то и дело посылал ей нежные, полные любви взгляды. Граф с грустью наблюдал эту обреченную идиллию.

Младший сын Ростопчиных, десятилетний Андрей, живо интересовался военной службой и к концу трапезы, рассмешив всех, заявил, что непременно тоже сделается кирасиром. Борис катал его после обеда на своем коне и охотно возился с мальчиком, сам при этом превращаясь в большого ребенка.

Вечером граф предложил Белозерскому почитать свои стихи.

— Я с удовольствием прочту, — согласился молодой офицер, — но только не свое, а Пушкина и Дельвига. Я всего лишь жалкий подражатель.

— Вы несправедливы к себе, Борис! — возмутилась Лиза.

Он читал вдохновенно, но просто, без излишней декламации. Молодая графиня впитывала каждое произносимое им слово, наслаждаясь не столько стихами, сколько звуком любимого голоса. Даже ее белокурые локоны трепетали, покачиваясь в такт чтению.

— У этих новых пиитов слог невысокий, — критически вымолвил Ростопчин, когда Борис умолк. — Но души, признаться, в их стихах поболее, чем у наших стариков. Я даже обронил в одном месте слезу.

— А я бы сказала, в этих стихах больше жизни, — поправила дочь.

— О да, больше жизни, — эхом отвечал Борис.

— Да, пожалуй… «больше жизни»… — задумчиво повторил граф, с затаенной болью глядя на дочь.

Доктор Альбини, не получивший до сих пор отставки только потому, что был католиком (доктора не католика графиня Екатерина Петровна даже на пушечный выстрел не подпустила бы ни к себе, ни к детям), сказал на следующее утро Ростопчину:

— Волнение, связанное с пребыванием в доме молодого офицера, едва ли пойдет на пользу здоровью Елизаветы Федоровны.

— Однако отъезд молодого офицера взволнует ее во сто крат сильнее и опаснее, — невозмутимо ответил граф и повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Когда Альбини удалился, он в сердцах воскликнул: — Дурак!

Вечером, когда Ростопчин сидел в беседке в полном одиночестве и потягивал шампанское, к нему прибежал Андрей и возбужденно, запыхавшись, сообщил:

— Папенька, папенька! Там… возле пруда… Лиза и Борис цалуются!

— Ты что же это, шпионишь за ними? — спокойно спросил отец.

— Я? — растерялся мальчик. — Нет! Я случайно увидал…

— Значит, я шпиона в доме у себя взрастил?! — нахмурив брови, возмутился Ростопчин.

— Я случайно… — жалко пропищал Андрей, готовый уже расплакаться.

— Ну, на первый раз прощаю. — Граф привлек его к себе, обнял и, грубо гладя по голове, словно желая втереть в нее прописные истины через макушку, стал поучать: — Впредь не подглядывай, не наушничай, не ябедничай. Все это недостойно звания дворянина.

— Больше не буду, папенька! Никогда! — искренне поклялся Андрей.

— Ну, молодец! — похвалил граф. — А теперь ступай в дом и помни же — матери ни слова о том, что «случайно» увидел!

Отпуск Бориса подходил к концу, а Лиза так и не сделала ему самого главного признания. Впрочем, девушка чувствовала себя настолько хорошо, что все вокруг, да и она сама начали понемногу верить в чудо — болезнь пройдет, отступит навсегда, растворится, как утренний туман над рекой. Ведь и такие случаи бывали.

— Не стоит ему ничего говорить, — убеждала она отца в его кабинете, вечером накануне отъезда Бориса. — Зачем его огорчать раньше времени? Борис не сможет спокойно жить, зная, что я больна. А если мне сделается худо, сразу же напишу ему обо всем, признаюсь.

— Поступай, как подсказывает тебе сердце…

Бывший губернатор рассматривал на свет пузырьки шампанского в бокале, стараясь скрыть от дочери выступившие у него на глазах слезы. Письменный стол, на котором всегда громоздились книги и эстампы, был пуст, на сукне красовались лишь три пустые бутылки из-под «Вдовы Клико».

— Вы много пьете в последнее время, папенька… — робко проговорила Лиза, чувствуя себя не вправе обсуждать с отцом подобные темы.

— Это, Лизонька, пустяки, — он притянул дочь к себе и нежно погладил по щеке, — это пройдет. Была бы ты у меня счастлива, ангельчик…

А что же Екатерина Петровна? Конечно, это она подослала к графу доктора Альбини. Роман дочери с сыном ненавистного ей князя Белозерского не входил в ее планы. Она приказала своей новой компаньонке мадам Турнье неотступно следить за молодыми людьми, но та оказалась плохой шпионкой. Лиза тут же разоблачила ее, и, чтобы избавиться от слежки, они с Борисом каждый день отправлялись на конные прогулки. Но и останься они дома, компаньонка графини немногое бы узнала, потому что молодые люди общались исключительно по-русски, и мадам Турнье не поняла бы ни слова.

Вскоре в Вороново пожаловали новые гости, и внимание графини переключилось на них. Приехала старшая дочь Наталья с детьми. Надо сказать, Екатерина Петровна признавала только внуков-католиков, детей Софи. Ко всем остальным, «обреченным на адов огонь», она была равнодушна. Общение с Натали также не доставляло ей удовольствия. Со времени последних родов дочь начала глохнуть, и матери всякий раз приходилось кричать, чтобы втолковать ей любую малость. Куда больше ее занимал прибывший в поместье аббат Мальзерб, заменивший отца Серрюга. С ним она вела серьезные теософские беседы и была подчеркнуто мила и обходительна.

В день расставания Лиза провожала Бориса до самых границ поместья. У нее под седлом был конь ростопчинской породы по имени Нежный. Гнедого коня Бориса звали Преданный. Нежный и Преданный выступали бок о бок неспешно, уже привыкнув к долгим и тихим совместным прогулкам.

— Это самое лучшее лето в моей жизни! — неожиданно призналась Лиза.

— Помните клятву, которую я дал вам некогда на крестинах Андрея? — спросил князь, едва всадники спешились в поле за оградой парка. — Помните, что я обещал любить вас до самой смерти?

— Эта клятва напугала меня, Борис… Я и сейчас боюсь, когда клянутся…

— Не бойтесь ничего! Мое слово останется в силе, пока я жив!..

Он покрыл ее лицо горячими поцелуями, бросил «Прощай!» и, опасаясь, что девушка заметит его слезы, быстро вскочил на коня.

Лиза провожала всадника взглядом, пока тот не скрылся за дальним лесом, оставив за собой на дороге пыльный, медленно оседавший в безветренном воздухе шлейф. Тогда она бессильно опустилась наземь и пролежала около часа, наблюдая за движением облаков. Нежный сосредоточенно щипал траву, время от времени приближаясь, чтобы слизать слезы с побледневших щек своей хозяйки.

Как и предсказывал граф, состояние Лизы после отъезда Бориса Белозерского заметно ухудшилось. Рано наступившая осень привела с собой ночные заморозки, утренний воздух стал резким, колючим, вечера длинными и сырыми… Девушка начала таять на глазах. С первым снегом семейство перебралось в Москву, в дом на Лубянке. Несмотря на возражения супруги, Федор Васильевич созвал докторов для консилиума. Все в один голос отметили быстротечность чахотки и дали неутешительный прогноз — Лиза не доживет до весны.

В последних числах февраля, когда девушка уже не могла самостоятельно подняться с постели, она написала Борису в Гатчину:

«Милый мой, родной! Прости, что скрыла свой недуг! Я обманывала не столько тебя, сколько себя, мне не хотелось думать о смерти, не верилось в нее. Теперь я знаю твердо, что не доживу до весны, поэтому освобождаю тебя от старой детской клятвы! Живи и люби свободно на радость мне!»

— Когда Борис приедет в Москву, примите его, как сына, — наказывала она отцу, — другого мужа я не желала бы иметь…

В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта девушка стала задыхаться. Альбини предрек близкий конец и дал Лизе несколько капель опиума на кусочке сахара. Девушке стало легче, и к ней позвали православного священника. Она исповедалась, причастилась и соборовалась.

— Папа, — обратилась она к отцу, который не отходил от ее постели дни и ночи, — во время болезни я часто бывала нетерпелива и несдержанна. Прошу всех меня простить, особенно Наталью. Напишите ей, что мне трудно было говорить громко: она меня почти не слышала и могла счесть это за издевку… — Потом, взяв руку отца и крепко прижавшись к ней щекой, продолжала: — Когда меня не станет, разделите мое приданое поровну между сестрами. — Помолчав и отдышавшись, спросила: — А госпожа Тончи уже вернулась?

Умирающая поручила жене художника продать все свои наряды и с нетерпением ожидала денег, чтобы самой раздать их своим горничным.

— Андрюшенька, подойди ко мне! — обратилась она к брату. Мальчик дежурил у кровати Лизы вместе с отцом. — Вот тебе мои часики и цепочка, возьми их и не забывай сестру Лизу…

Эти чудо-часики, игравшие мелодию из «Волшебной флейты», граф купил для своего ангельчика в семнадцатом году в швейцарском Базеле, по дороге из Карлсбада в Париж. Для девочки они были главным предметом гордости. Ни у старших сестер, ни у кого из подруг ничего подобного не было.

Андрей принял из дрожащей, горячей Лизиной руки нагревшиеся, будто живые часы и вдруг, только сейчас осознав своим детским умом всю глубину трагедии, разыгравшейся в их доме, не выдержал и зарыдал. Граф притянул к себе сына, крепко обнял его, но слов утешения не нашел, он и сам едва сдерживал рыдания.

Тут явилась графиня в сопровождении мадам Турнье.

— Мальчику давно пора спать! — первым делом высказала она мужу. — Третий час ночи!

— И правда, папенька, ступайте с Андрюшей, ложитесь спать, — поддержала мать Лиза, — мне уже гораздо лучше… — В подтверждение этих слов она приподнялась на постели, взяла с тумбочки ночной чепчик и надела его на свои растрепавшиеся светлые волосы. — Я, кажется, тоже засну. А когда проснусь, вам тотчас доложат.

Граф, утерев платком слезы, поцеловал дочь, взял за руку плачущего Андрея, и они удалились.

— Девочка моя, — ласково и проникновенно заговорила с Лизой графиня, — ты теперь находишься на пороге Вечности и должна сделать важнейший для христианки выбор…

— Опять вы, маменька, за свое, — тихим, измученным голосом произнесла Лиза. Ее осунувшееся лицо как будто ушло в тень.

— Разве я могу спокойно смотреть, как дочь умирает в ложной вере! — Екатерина Петровна энергично вытерла платком глаза. — С содроганием сердца я буду помнить, что адский пламень пожирает твою чистую душу, дитя мое, а слуги люциферовы хлещут ее страшными кнутами и окунают в чан со смрадными испражнениями грешников…

— Знаете, что я подумала? — перебила ее Лиза. — Вы сейчас так ярко расписываете ад, а в детстве никогда не рассказывали мне сказок, никаких, ни веселых, ни страшных. Если бы не Софьюшка, я бы вовсе была лишена этого удовольствия…

— Прости меня, девочка моя! — Графиня встала перед дочерью на колени. — Я не всегда была добра к тебе, каюсь. Зато там, в райских кущах, ты не раз помянешь меня добрым словом…

Лиза ничего не ответила. Ей вдруг привиделось, что она стоит на берегу бурлящего моря. Три года назад они с отцом подались на небольшом суденышке в Англию и попали в довольно крутой шторм. Свирепый ветер и кипящие у бортов высокие волны вовсе не испугали маленькую графиню, напротив, она тогда испытала какой-то необъяснимый восторг, граничащий с сумасшествием. Вот и теперь возникшая под воздействием опиума галлюцинация вызвала на ее лице счастливую улыбку. Екатерина Петровна, растолковав это явление по-своему, сделала знак мадам Турнье, и та, бросившись к двери, пригласила в комнату терпеливо ожидавшего своего выхода на сцену аббата Мальзерба.

Лиза ничего этого уже не сознавала, потому что провалилась в беспокойный, полный горячечных видений сон.

— Нельзя медлить! — обратилась к своим сообщникам графиня. — Надо действовать!

Вместе с мадам Турнье они подняли с кровати полумертвую девушку и поставили ее босыми ногами на холодный пол. Аббат Мальзерб тотчас окропил Лизу святой водой, отчего она вдруг очнулась и, оценив происходящее, из последних сил крикнула:

— Уберите своего попа, маман! Я не желаю быть изменщицей, как вы!

— Успокойся, дитя мое! Ты еще не ведаешь истинного света…

— Нет, это вы не ведаете, что твори…

Отец Мальзерб не дал девушке договорить. Пробормотав что-то по латыни, он сунул ей в рот облатку. Возмущенная до предела Лиза, собрав последние силы, вырвалась из рук матери и мадам Турнье и выплюнула священнику в лицо причастие. Вместе с облаткой из ее рта извергся поток алой крови. Она упала без чувств, но еще дышала. Тотчас послали за доктором Альбини. Лиза оставалась лежать на полу, к ней не решались притронуться. Сообщники впали в оцепенение, их поразило отчаянное сопротивление умирающей девушки, к тому же одурманенной опиумом.

— Это конец! — констатировал доктор и сам перенес Лизу на кровать.

Екатерина Петровна наблюдала агонию дочери с каменным выражением лица. Земные хлопоты ее мало интересовали, она заботилась лишь о Вечном.

— Мы можем считать Лизу католичкой? — спросила она аббата.

Тот перестал отирать лицо носовым платком, уже пропитавшимся кровью, и пожал плечами:

— Но ведь ваша дочь не приняла святого причастия…

— Болезнь помешала ей это сделать, — скорбно произнесла графиня.

— В таком случае, — приняв ее игру, сощурился Мальзерб, — будем считать, что ваша дочь умерла католичкою…

Лиза так и не пришла больше в сознание. Она скончалась в шесть часов утра в первое утро весны тысяча восемьсот двадцать четвертого года, восемнадцати лет отроду.

Той ночью граф Федор Васильевич спал в своем кабинете в креслах. Он нарочно не лег в спальне, чтобы не раздеваться и быть готовым в любую минуту прийти к дочери. И, будто подстерегая минуту слабости графа, ему вновь приснился выходец с того света, кошмар, который раньше являлся в горячечных видениях и едва не свел его с ума, пока Ростопчин не покинул Москву. Купеческий сын Верещагин, растерзанный толпой с его подачи накануне взятия Москвы французами, чистенький, завитой, щегольски одетый в модный сюртук и узкие панталоны, снова уселся на подоконнике губернаторского кабинета. Омерзительный призрак легкомысленно болтал ногами и выстукивал по стене тросточкой мелодию популярной польки. Он улыбался и смотрел на бывшего губернатора сладеньким, заискивающим взглядом.

— Вернулись, ваше превосходительство? — Купеческий сын говорил, не раскрывая рта, продолжая растягивать губы в притворной улыбке. — Хорошо показалось за границей-то? Лучше, чем у нас? Как же-с, как же-с, такому герою, как вы, везде почет и уважение!

— Чего притащился опять ко мне? — устало спросил Ростопчин. Верещагин его больше не раздражал, не пугал, он казался теперь давно забытым на антресолях хламом, вроде изношенного башмака. — Пришел на горе мое посмотреть? Позлорадствовать?

— Как можно-с? — Призрак принял серьезный вид и перестал постукивать тростью. — Я, может быть, Лизоньку не меньше вашего любил! — Он достал из кармана носовой платок и громко высморкался. — Такая милая девчушечка была, этакий ангельчик! Эх, не уберегли вы доченьку сердечную, ваше превосходительство! В своих парижах да лондонах сгубили!

Купеческий сын вдруг в голос разрыдался, прикрыв лицо ладонями. Он содрогался всем телом, и страдание его казалось искренним, но в какой-то момент он отогнул большой палец руки, и Ростопчин увидел в щели лукавый взгляд и все ту же притворную улыбку.

— Паяц! — возмущенно крикнул он и запустил в купеческого сына бронзовым бюстом императора Павла, стоявшим на его письменном столе.

Граф проснулся от звона стекла. Однако окно было цело, и бюст Павла стоял на прежнем месте.

— Что за чертовщина? — произнес он вслух. — Опять мне этот леший примерещился!

Федор Васильевич перекрестился, не переставая думать о том, что не впустую Верещагин упомянул парижи и лондоны. Граф уже не раз за последние месяцы вспоминал их с дочерью путешествие в Англию на маленьком суденышке и тот проклятый шторм, в который они угодили. В Лондоне, когда они гостили у графа Семена Воронцова, Лиза немного покашливала, да он не придал этому особого значения, тем более что кашель вскоре исчез.

— Это я, я сам, безмозглый осел, погубил мою девочку! — запричитал он, схватившись за голову.

Звон стекла, разбудивший графа, на самом деле прозвучал не во сне. Художник Сальватор Тончи, направлявшийся в кабинет Ростопчина, чтобы сообщить отцу о смерти Лизы, не удержал в дрожащей руке графина с водой. Лизу он рисовал еще совсем крохой и часто со смехом вспоминал, как трехлетняя проказница тайно лакомилась его красками и к концу сеанса вымазывалась с головы до пят. Этот и другие портреты сгорели в старом Воронове, а последний он не успел дописать, потому что девушка, измученная болезнью, отказывалась позировать.

Тончи стоял и плакал над разбитым графином, как дворовая девка, которой грозит порка за порчу хозяйского добра. Екатерине Петровне пришлось перешагивать через осколки стекла, чтобы попасть в кабинет супруга.

— Мужайся, Федор, — сухо сказала она с порога, — наша дочь скончалась. — И тут же без перехода присовокупила: — Она умерла католичкою и должна быть погребена по католическому обряду.

Граф вытер платком глаза, выпрямился и так же бесстрастно ответил:

— Я ничего про это не знаю. Когда я расстался с Лизой, она была православной.

У гроба девушки сошлись приходской священник и аббат Мальзерб. Обменявшись враждебными взглядами, они молча покинули дом бывшего губернатора, так и не прочитав положенных молитв над покойной. Федор Васильевич обратился за помощью к митрополиту Московскому Филарету, и тот своей властью приказал хоронить Лизу по православному обряду на Пятницком кладбище.

Графиня Екатерина Петровна на похороны дочери не явилась..

«Милая Лиза, которую я называл своей любовью, — писал Ростопчину из Лондона граф Семен Воронцов, — обладавшая всеми духовными совершенствами, умная, кроткая, скромная, одна только не замечавшая всеобщего восхищения, всюду ею возбуждаемого! Как отец, как ваш искренний друг, как человек, знавший, что представляет из себя милая Лиза, я чувствую всю горечь вашей утраты. Было бы безрассудством говорить вам слова утешения. Будем вместе плакать, но покоримся безропотно велениям Провидения».

В день похорон на графа Федора Васильевича тяжело было смотреть. Даже равнодушным зевакам внушали жалость его опухшее от слез лицо, померкший, тусклый взгляд всегда очень живых, искрящихся глаз.

«Ах, папенька, я хотела бы всегда быть с вами и никогда, никогда не расставаться!» — восторженно признавалась ему семилетняя девочка, когда они ехали на «Ужин холостяков», едва уговорив маменьку отпустить Лизу в театр. Он отвечал ей шутливо: «Придет время, ты выйдешь замуж, а потом твой старенький папенька покинет этот мир. Вот как будет и никак иначе!»…

Судьбе было угодно перечеркнуть все расчеты и планы. Он, старик, все еще зачем-то жил и дышал, а его любимое дитя лежало на дне могилы, немое и ледяное, как засыпавшие его комья мерзлой земли… Граф не помнил себя от горя. Он очнулся только на пятый день после похорон, когда ему доложили, что прибыл молодой князь Белозерский. Письмо в Гатчину пришло слишком поздно, и как Борис ни старался успеть к Лизе, загоняя лошадей и с кулаками набрасываясь на медлительных и лукавых станционных смотрителей, он все равно бы опоздал.

Ростопчин обнял Бориса и, не удержавшись, разрыдался у него на груди.

— Дочка не хотела вас расстраивать до поры до времени, друг мой, — с трудом выговорил он, — хотя уже летом знала, что умрет…

Молодой князь отказался отобедать в доме бывшего губернатора — он не смог бы проглотить ни куска. Остаток дня офицер провел на кладбище, присев на скамейку в ограде свежей могилы и остановившимся взглядом созерцая позолоченный крест с именем Лизы, обледеневшие венки с вымокшими лентами, любопытных воробьев, то и дело пикирующих на земляной холм. Взъерошенные птички бойко выклевывали из комьев земли личинки, вывороченные лопатами могильщиков, и спустя некоторое время так привыкли к неподвижной фигуре мужчины, слившейся со скамейкой, что иногда спархивали ему на плечи с ветвей березы, поникшей над оградой. Борис не замечал птиц. Он не двигался, не чувствовал холода, не плакал, кажется, даже не думал, лишь вспоминал… Несколько месяцев назад они с Лизой целовались на берегу реки в Воронове, смеялись, носились по парку, как сумасшедшие, играли в салки… У нее были горячие губы, ее светлые волосы пахли медом и кувшинками, он подхватывал девушку на руки и кружил над землей, как ребенка… Она была легкой и живой, как солнечный луч, и ему казалось удивительным, что ее гибкое полудетское тело имеет какой-то вес… А порой, когда их губы встречались надолго, ее глаза странно тускнели и туманились, дыхание становилось прерывистым и частым, и в такие минуты Борис боялся себя — так он желал ее, так мечтал о ней как о будущей жене. Она и теперь совсем рядом, но к ней уже не прикоснуться, их разделяет груда тяжелой сырой земли. И все так просто, обыкновенно — ограда, туман, воробьи, нищие на церковной паперти… Как будто ничего и не случилось.

Когда начали сгущаться сумерки, Борис поднялся со скамьи, наклонился над могильным крестом и сведенными от холода губами прошептал слова детской клятвы, от которой Лиза избавляла его в своем письме:

— Я буду любить тебя до самой смерти и никогда, никогда не предам! А если такое случится, пусть покарает меня Господь!

Не заехав в родительский дом и не повидавшись с отцом, он отправился обратно в полк.

Агония графа Ростопчина продолжалась целых десять месяцев. Болезни разом накинулись на него, самая страшная и неизлечимая среди них была грудная водянка, парализовавшая легкие. Доктор Пфеллер, лечивший графа, как-то заметил Александру Булгакову: «Душевные страдания, вызванные смертью дочери, сменились физическим недугом, и этот процесс уже необратим».

В декабре тысяча восемьсот двадцать пятого года боли стали невыносимыми, и Федор Васильевич умолял докторов не давать ему больше лекарств, желая поскорее умереть. Однако несколько капель опиума успокаивали его, облегчали страдания, и он мог немного поспать.

В своих предсмертных записках он писал: «Я ожидаю смерти без боязни и без нетерпения. Моя жизнь была плохой мелодрамой с роскошной обстановкой, где я играл героев, тиранов, влюбленных, благородных отцов, но никогда лакеев».

Известие о кончине императора Александра оставило его равнодушным. Он написал: «По странному совпадению, Александр умер в Таганроге, городе, служившем в прошлом столетии местом ссылки преступников, и, несомненно, его тело было набальзамировано Виллие, придворным хирургом, принимавшим участие в убийстве Павла, перерезавшим ему сонную артерию, после того как он был задушен».

Узнав о восстании дворян на Сенатской площади, бывший губернатор воскликнул: «Во Франции сапожники решили стать князьями, а у нас князья вознамерились попасть в сапожники!»

Накануне Рождества стало очевидно, что конец близок. Пфеллер честно признался графу, что бессилен его спасти, и сообщил, что тот вряд ли доживет до нового года. Ростопчин с щедростью русского барина заплатил доктору три тысячи рублей и велел позвать приходского священника. За исповедь он заплатил тысячу рублей и сказал батюшке в присутствии своего секретаря Булгакова и графини:

— Совершайте погребение один, пусть гроб будет скромный и пусть меня похоронят рядом с дочерью Лизой, под простой мраморной плитой с надписью: «Здесь покоится Федор Ростопчин», без всякого титула.

После ухода священника он тихо застонал и воскликнул:

— Боже, сжалься над бедным грешником, прекрати мои страдания!

— Страдания преходящи, а небесное блаженство вечно, — поспешил утешить его Булгаков.

— Нет, — покачал головой граф, — я не достоин Царствия Небесного.

— Кто унижается перед Господом — возвышается, — вставила Екатерина Петровна. — Вспомни, друг мой, о разбойнике Варраве и не сомневайся в милосердии Божием.

— Разбойник я и есть, — задыхающимся голосом произнес бывший губернатор. — Император Александр не простил мне казни Верещагина, не простит и Господь, хотя я только что покаялся в этом самом страшном моем грехе…

Утомленный и взволнованный, он упал на подушки и затих. Никто не проронил ни слова, секретарь и графиня словно впали в оцепенение.

Тридцатого декабря поутру с графом сделался нервный удар, парализовавший язык. Тем не менее можно было разобрать все, что он говорил. Ростопчин приказал собрать всю прислугу и просил у нее прощения. После своей смерти он велел всех дворовых людей отпустить на волю с дорогими подарками.

— Граф, — выбрав минуту, обратился к нему Булгаков, — на вашем старшем сыне тяготеет ваш гнев. Простите его перед смертью.

— Ах, мой дорогой друг, как я вам благодарен. — Умирающий пожал руку секретарю. — Вы напомнили мне, что я отец повесы и картежника! — Подумав с минуту, он обратился к графине: — Я благословляю и прощаю Сергея. Если его долги окажутся больше оставленного мною ему наследства, выплачивай ему ежегодно по двадцати тысяч франков.

Вечером того же дня графа соборовали и он, попрощавшись со всеми, приготовился умереть. Однако прогнозы докторов не оправдались. Ростопчин продолжал жить и мучиться, наперекор науке. «Я ничего не понимаю, — спустя неделю разводил руками Пфеллер на срочном консилиуме. — Он уже почти две недели живет с полностью парализованными легкими! Это уникальный случай!»

— Доктор, ради бога, кончите мои мучения! — Граф то умолял Пфеллера, то кричал на него. — Я прошу смерти. Я требую смерти, черт возьми!!!

Дежурные десять капель опиума успокаивали графа, притупляли боль, и он погружался в сон. Так умирающий протянул еще одну неделю.

Единственной утехой последних дней жизни неистового губернатора было шампанское, которое доктора благосклонно разрешили ему пить, правда, разбавленным сельтерской водой. Да еще на мгновение скрашивали мучения письма друга семьи, действительного тайного советника Николая Николаевича Новосильцева, приближенного к императору Николаю. В письмах он сообщал, что всякий раз, как попадается на глаза его величеству, тот не забывает справиться о здоровье графа и желает ему скорейшего выздоровления.

Пятнадцатого января в облике Ростопчина произошли зловещие изменения: на лице и на руках у него выступили синие пятна, один глаз совершенно провалился в орбиту, речь стала все более бессвязной. Тем не менее он попросил бокал шампанского. Осушив его до дна, пожал руку Булгакову и слабым движением пальцев потрепал за волосы Андрюшу. Последними его внятными словами стали: «Прощайте, прощайте, я умираю!» Дальнейшей речи уже нельзя было разобрать.

Восемнадцатого января тысяча восемьсот двадцать шестого года, в восьмом часу вечера граф Федор Васильевич отмучился. Его похоронили рядом с Лизой, как он и просил. Графиня Екатерина Петровна снова не пожелала присутствовать ни на погребении, ни на панихиде.

На мраморной могильной плите была начертана эпитафия, которую граф сочинил за несколько лет до смерти на французском языке:

«Здесь нашел себе покой,

С пресыщенной душой,

С сердцем истомленным,

С телом изнуренным,

Старик, переселившийся сюда.

До свиданья, господа!»

…Далеко не все подробности этой печальной повести были известны графу Сергею, но и того, что он поведал своим спутницам, хватило, чтобы Елена погрузилась в сумрачное молчание, а чувствительная Майтрейи тихонько всплакнула в уголку кареты, от души жалея свою безвременно погибшую, неизвестную ей ровесницу. Рассказ, начатый невдалеке от мятежного Парижа, граф Сергей закончил уже в Швейцарии. О последних днях Лизы и отца он был осведомлен из писем сестры Натальи. Многому та была свидетельницей сама, а прочее узнала от секретаря графа, доброго и верного Булгакова.

Елену эта история серьезно озадачила. Виконтессу удивляло, что Софи, ее лучшая подруга, ничего ей не рассказывала о смерти сестры и отца. Правда, та целый год не снимала траура, но все так же бойко обсуждала в салонах последнюю книгу Шатобриана или светскую сплетню и не выглядела удрученной. В Россию, на могилу отца, Софи даже не собиралась, впрочем, по уважительной причине, из-за очередных родов. Но теперь Елена не сомневалась, что не будь этой причины, нашлась бы другая. Живя в Париже, мадам де Сегюр настолько отмежевалась от родины и от семьи, что казалась уже вовсе не русской и не Ростопчиной.

— Вы не находите, дорогая виконтесса, что моя сестра Софи сильно изменилась? — словно прочитал ее мысли граф Сергей.

— Мы все меняемся с годами, — ответила она.

— Она сделалась скупа и расчетлива, как настоящая француженка.

— И в чем же это выражается? — усмехнулась Елена. — В том, что Софи не дала вам денег в дорогу? А кстати, почему у вас нет денег? — напрямик спросила она. — Ведь отец не забыл о вас перед смертью.

— Все, что он мне оставил, ушло на оплату долгов и на мое лечение в Италии, а те двадцать тысяч франков, которые матушка должна была высылать мне ежегодно, она ни разу не выслала. В ответ же на мои просьбы о деньгах она попросила меня приехать за ними в Москву…

— Поэтому вы и едете в Россию?

— Разумеется, — не стал кривить душой граф, — хотя знаю наверняка, что она задумала.

— Не трудно догадаться, — зорко взглянула на него виконтесса. — Она хочет вас перекрестить в католика за счет денег вашего отца. Другими словами, хочет купить вашу измену.

— Только вряд ли ей удастся этот фокус! — воскликнул Серж Ростопчин и торжествующе прищелкнул пальцами.

— Вы настолько крепки в православной вере? — удивилась Елена.

— Дело не во мне, — махнул он рукой, — я бы перекрестился и глазом не моргнул. Император Николай, в отличие от своего старшего брата, ярый противник таких переходов в другую конфессию. За нашей семьей теперь, как вы понимаете, установлен особый надзор. Едва мой отец отдал богу душу, император тотчас же распорядился отобрать у матери младшего сына, чтобы она не смогла его перекрестить, и наш добрый Булгаков лично отвез Андрюшу в Петербург. Брат был отдан на попечение своего зятя Нарышкина, супруга Натальи, и помещен в пажеский корпус.

— Бедный мальчик! — воскликнула Елена.

— Не такой уж он и бедный, — возразил граф Сергей. — Андрюша оказался первостатейным мотом и потратил за годы учебы сорок тысяч рублей на всякие удовольствия. Мне с моими жалкими картежными долгами такие суммы не снились! Недавно «бедный мальчик» потребовал у матери еще шестьдесят тысяч…

— Неужели ваша матушка ему их предоставила?!

— Еще как! — без тени зависти произнес граф. В его голосе, напротив, слышалось восхищение. — Мать не смеет ему ни в чем отказывать. По всей видимости, в душе она еще надеется сделать из Андрюши примерного католика. Отец оставил после себя около миллиона капитала, но такими темпами «бедный мальчик» скоро спустит все до копейки.

— Кажется, он еще несовершеннолетний?

— Этот ловкий малый исправил свою метрику и сам сделал себя совершеннолетним…

— То есть как — исправил? — изумилась виконтесса. — Разве это не противозаконно?

— О, дорогая моя благодетельница! — фамильярно воскликнул Серж. — В нашем отечестве закон всегда на стороне того, у кого звенит в кармане.

— Представьте себе, эту неприглядную истину я хорошо усвоила еще в юном возрасте, — тоскливо произнесла Елена. Отвернувшись, она смотрела в окно. По обе стороны дороги тянулись аккуратно нарезанные пшеничные поля и бархатные луга, на которых бродили стада откормленных коров. Сгущались сумерки, пахнущие лавандой, молоком и медом. Тягучий звон коровьих колокольчиков мешался со звоном в отдаленной церкви, невидимой в альпийских предгорьях. Эти звуки навевали на женщину глубокую грусть, странно обессиливали ее. Была минута, когда ей захотелось остановить карету, выйти одной и затеряться в этих душистых полях, раствориться в тускнеющих красках вечера.

— И что же ваш брат? — сделав над собой усилие, после долгой паузы спросила она. — Вышел из пажеского корпуса?

— Разумеется, — кивнул граф, — хоть и не окончил курса. Директор заведения получил от него в подарок тройку коней ростопчинской породы из конюшен Воронова, ведь он закрыл глаза на подделанную метрику. Андрюша нынче служит в кирасирском полку в Гатчине, под командованием бывшего Лизиного жениха Бориса Белозерского. Кажется, он вам родственник?

— Кузен, — подтвердила виконтесса.

— Вот видите, — улыбнулся Сергей, — мы едва с вами не породнились.

Елена давно отметила про себя, что у графа очень приятная улыбка.

Путешественники остановились на ночлег в маленьком швейцарском городке. Старинный постоялый двор, прелестный, как рождественская игрушка, оказался настолько тесен и неудобен, что виконтессе пришлось разместиться в одной комнате с Майтрейи. Девушка, не проронившая за весь день ни слова, к вечеру разговорилась, в то время как Елене хотелось побыть одной и помолчать.

— Этот граф очень мил и любезен, — рассуждала принцесса, сидя на широкой кровати и наблюдая за Лучинкой, которая оплела ее руку и ползла по ней все выше, направляясь к шее и подбородку. «За вечерним поцелуем», — называла этот маневр своей питомицы Майтрейи. — Ни за что нельзя сказать, что он сидел в тюрьме.

— В тюрьмах зачастую сидят весьма достойные люди, — неохотно ответила виконтесса. — И, напротив, отъявленные негодяи чаще всего остаются на свободе.

— Откуда ты это взяла, Элен? — не поверила ей принцесса. — Из книг? Ты столько читаешь…

Елена, сидевшая в кресле, держала в руках роман Стендаля «Арманс, или Сцены из жизни парижского салона 1827 года», рекомендованный в дорогу Софи де Сегюр. Книга ее не увлекала, она никак не могла продвинуться дальше первых страниц.

— Из жизни, моя дорогая. Все-таки я старше тебя почти вдвое и кое-что уже повидала…

— А мне ничего никогда не рассказывала! — возмутилась Майтрейи. — Можно подумать, у тебя вовсе нет прошлого!

— Придет время — расскажу, — пообещала виконтесса. — Вспоминать худое — не слишком-то приятное занятие. А теперь давай спать! — сказала она уже строго. — И, пожалуйста, на этот раз спрячь свою змею в ящик. Не желаю, чтобы эта тварь по мне ползала!

Елена загасила свечи, оставив только одну для чтения. Майтрейи, измученная путешествием, быстро уснула крепким ребяческим сном.

Виконтесса еще долго сидела в кресле, держа перед глазами книгу, но не понимала ни строчки. Мысли ее были далеко отсюда. Рассказ графа Сергея взволновал ее глубже, чем она думала.

«Ростопчин, которого ненавидела вся Москва за пожар, за афишки, за казнь Верещагина и за многое другое, умер как святой мученик! — Елена была одновременно поражена и уязвлена. — Не иначе, Лиза, его „ангельчик“, любовью и молитвами избавила отца от адова пламени и унесла за собой на небо». Виконтесса вспомнила, как бывший губернатор подходил к ней в салоне мадам Свечиной, чтобы попросить прощения. «Что ж, Федор Васильевич, я вас прощаю…» — прошептала она, и в тот же миг ей сделалось нехорошо. Ведь так, чего доброго, недолго простить всех своих врагов! «Нет, не за тем я еду в Россию!» — выговорила себе Елена и вдруг почувствовала, как кто-то тронул ее за ногу. Виконтесса содрогнулась, но в следующий миг уже взяла Лучинку в ладонь, без всякой брезгливости.

— Вот непослушная девчонка! — с усмешкой произнесла Елена вслух, сама не зная, упрекает она Майтрейи или змейку.

В ответ Лучинка ласково обвилась вокруг ее запястья.

Глава четвертая,

в которой давняя тайна покупается на вес бриллиантов

Князь Павел Васильевич Головин настолько прикипел душой к Туманному Альбиону, что никакие силы не могли заставить его вернуться на родину. Даже смерть отца и просьба матери помочь ей продать родовое поместье на Псковщине не тронули сердца этого уже изрядно поблекшего денди. Нельзя было и предполагать, что в неприступной крепости вдруг образуется брешь! А пробил ее один уклончивый намек, случайно оброненная фраза… Но исходила она не от какого-нибудь светского пустозвона и проныры, а от самого Христофора Ливена, русского посланника при английском дворе. Именно он шепнул князю на ухо во время конной прогулки: «Кое-кто в Петербурге хотел бы видеть вас при новом правлении в Сенате». Этого оказалось достаточно, чтобы на следующий день князь Павел объявил жене и дочери:

— Пора ехать в Россию!

— Если это шутка, дорогой, то неуместная, — нахмурилась княгиня Ольга Григорьевна. Каждый год муж исправно обещал, что они поедут домой, но поездка по той или иной причине столь же исправно откладывалась. Пятнадцать лет княгиня не видела своих престарелых родителей, живущих в Твери, а старики писали в Лондон слезные письма, горюя о том, что умрут, не повидав внучку Танюшу.

Татьяна имела самое смутное представление о своей родине, поэтому не знала, радоваться ей или огорчаться решению отца. Ее английская бонна всегда с ужасом вспоминала Петербург, говорила, что там смертельно холодно зимой, а летом грязно, душно и сыро, как в склепе. «И по улицам вшивые мужики выгуливают вшивых медведей!» — добавляла она с брезгливой гримасой. Совсем другие речи вела Дарья Ливен, супруга посланника. «Не понимаю, почему отец не учит тебя русскому языку, — возмущалась она, — ведь рано или поздно вы вернетесь в Россию. Стоит тебе там немного пожить, и уже не захочется никакой Европы. Спорить не стану, здесь намного чище… Чисто, как в спальне старой добродетельной мисс… И так же, деточка моя, отчаянно скучно!»

Когда княгиня Ольга поняла, что намерения супруга на этот раз серьезны, она подняла на ноги всю прислугу и перевернула дом вверх дном. Собрались в считаные часы, и уже через неделю, а именно в августе тысяча восемьсот двадцать восьмого года, семейство Головиных в сопровождении многочисленной челяди ступило на родную землю, воспользовавшись преимуществом морского путешествия.

Князь Павел снял на Каменном острове небольшой особняк в готическом стиле, с витражными окнами, мрачноватый, но вместе с тем уютный. Раньше он принадлежал какому-то эмигранту, члену Мальтийского ордена, отбывшему на родину под фанфары Реставрации. Однако княгиня с дочерью не задержались в новом доме даже на день и сразу отбыли в Тверь. Князь же с юношеским рвением принялся устраивать собственную карьеру. Он нанес визиты разным почтенным особам, с трудом узнавшим в нем «того самого повесу Головина», некогда славившегося громкими кутежами на всю столицу. Посетил самые знаменитые петербургские салоны, задал несколько пышных холостяцких обедов, и уже к зиме двадцать восьмого года удостоился избрания в Сенат, о чем было упомянуто во всех газетах.

Девятнадцатого декабря того же года князь был приглашен на бал во дворец по поводу тезоименитства императора Николая. Он даже удостоился непродолжительной беседы с его величеством. Император в частности спросил, не встречал ли он в Лондоне одну очень известную персону. Головин готов был к этому вопросу, прекрасно зная, что «та самая персона» замешана в бунте на Сенатской площади. Вернее, персона входила в одно из преступных тайных обществ, которые весьма распространились в России за время предыдущего правления. «Мы вращались в разных кругах, ваше величество, — выдал он заготовленную фразу, — и ни разу не сталкивались». По той быстроте, с какой император тотчас потерял к нему всякий интерес, Павел Васильевич понял, что от него ждали совсем другого ответа. Зато императрица Александра Федоровна удостоила его особым вниманием, подробно расспросив о лорде Байроне и Вальтере Скотте, с коими он не только виделся, но и долгие годы дружил.

Так как княгиня Ольга с дочерью до сих пор не вернулись из Твери, князь Павел мог свободно флиртовать с дамами из высшего света, правда, держась в рамках приличия, дабы не спровоцировать дуэль. Оттанцевав, несмотря на свои пятьдесят лет, все туры и выпив за здоровье его величества невероятное количество бокалов шампанского, Павел Васильевич в пятом часу утра отбыл на Каменный остров.

Снимая с князя шубу, камердинер еще в передней почтительным шепотом сообщил, что в гостиной с вечера дожидается какая-то дама и ни за что не желает уходить.

— Дама? — приятно удивился захмелевший Головин. — Н-ну, тем лучше!

Гостья устроилась в кресле, едва освещаемом единственной, уже сильно оплывшей свечой. Склонив голову на грудь, она безмятежно спала. На ней было широкое платье из темно-зеленого бархата, рядом на столике лежали пелерина, подбитая собольим мехом, и дорожная шляпа.

С первого взгляда дама показалась князю совершенно незнакомой. На цыпочках, чтобы не разбудить гостью, он подкрался поближе и принялся ее разглядывать. Это была блондинка, на вид лет тридцати, с красивым, хоть и помятым лицом. Теперь ему смутно припоминалось, что он уже где-то видел эту женщину. Князь взял в руку подсвечник и поднес пламя совсем близко к лицу незнакомки. В тот же миг Павел Васильевич вздрогнул, едва не уронив свечу на ковер, и отпрянул назад. Почти одновременно с этим гостья открыла глаза, жеманно потянулась, бесцеремонно зевнула, не прикрывая рта, и с улыбкой сказала:

— Ну вот и встретились, князюшка! А я вас заждалась…

Головин с трудом узнавал в этой женщине ту прекрасную табачницу, в которую был когда-то влюблен. Зинаида по-прежнему была хороша, все так же трогательна казалась родинка в виде слезы под ее глазом — по ней он и узнал бывшую любовницу… Но во взгляде женщины появилось теперь что-то фальшивое и весьма неприятное. Она встала, аккуратно приняла из его дрогнувшей руки подсвечник и зажгла от него свечи во всех канделябрах. Держалась незваная гостья попросту, будто находилась у себя дома.

— Кто дал тебе мой адрес? — сухо, почти грубо спросил он. Эта женщина больше не будила в нем желания, напротив — бесила и раздражала его.

— Никто, миленький князюшка! Я из газет узнала, что вы вернулись из Англии и стали сенатором. Найти ваш дом было нетрудно — гривенничек там, пятиалтынный здесь… Вы, небось, и не знаете, как болтливы швейцары и будочники! Ну и на извозчика потратилась, не без того!

Раньше, ослепленный любовью, он не замечал ее вопиющей вульгарности, теперь замашки лавочницы резко бросались в глаза. Князь, отбросив церемонии, уселся за ломберный столик, закинул ногу на ногу и пододвинул к себе коробку с сигарами.

— Я вижу, ваши вкусы в отношении сигар не изменились. — Зинаида услужливо поднесла ему огонек. — А вот меня вы не рады видеть. Неужели я так подурнела?

Князь раздраженно выпустил ей в лицо клуб дыма. Зинаида и глазом не моргнула, лишь на ее губах зазмеилась уязвленная улыбка.

— Без сантиментов, пожалуйста, — грубо произнес Головин. — Зачем явилась?

— О, не бойтесь, добиваться заново вашей сердечной склонности я не собираюсь! Как-никак, прошло пятнадцать лет, а от времени хорошеют только вина и сигары, уж никак не женщины! — Зинаида рисовалась, явно повторяя чьи-то слова, запомнившиеся ей, но в ее зеленых глазах вспыхивал злой огонек. — Однако нам и теперь есть о чем поговорить.

— О чем же? — пожал он плечами, ничуть не впечатленный ее эскападой.

— Хотя бы о том, как вы стали отцом, благодаря мне. — Улыбка исчезла с лица Зинаиды, глаза угрожающе потемнели.

Такого выпада Головин никак не ожидал. Махинация с новорожденным младенцем, совершенная ими по взаимному согласию много лет назад, давно казалась Павлу Васильевичу чем-то из области преданий и анекдотов. Князь до того свыкся с мыслью, что Татьяна — его дочь, что ему в голову не приходило опасаться разоблачения. «Лучший способ обмануть других — самому поверить своей лжи!» Эти и подобные изящные сентенции он щедро изрекал в гостиных Лондона и Петербурга, никогда не думая о том, что они имеют самый неприглядный смысл.

— Что ж, изволь, поговорим, — судорожно бросил он, стараясь не подать виду, что лавочница его напугала.

— Как мило, что вы меня не гоните! — зловеще усмехнулась женщина, явно сознавая свое преимущество. — Дело несложное… В то время, пока вы с семейством жили в свое удовольствие за границей, я видела только несчастья. Помните мою табачную лавочку? О, по глазам вижу, помните… Ее больше нет. Теперь я полностью разорена и живу на содержании у одного состоятельного покровителя. Но я терпеть его не могу! — Зинаида вполне убедительно изобразила гримаску отвращения. — Мне нужны деньги, чтобы натянуть нос моему старику и уехать из этого проклятого города навсегда.

— Деньги? Неужели твой «состоятельный покровитель» не дает тебе денег? — презрительно скривился князь.

— Не дает, разумеется! Старик боится, что я удеру! — прямо ответила она.

— Хорошо. Сколько тебе нужно?

— Тысячу рублей.

— Пс-с! — изумился Павел Васильевич. — А если я не дам?

— В таком случае… — Зинаида изобразила сладкую улыбку, с какой в былые времена навязывала клиентам дорогой сорт табака взамен ординарного, и промурлыкала: — Ваша дражайшая супруга получит анонимное письмо, из которого узнает всю правду.

— Мерзавка! — крикнул он в сердцах, но немедленно полез в карман за портмоне. Нужная сумма как раз была при нем — князь собирался платить каретнику. Отсчитав ассигнации и раздраженно бросив их на ломберный столик, Головин прошипел: — На, подавись! И помни, такая штука удалась тебе один-единственный раз! Еще покажешься близко от моего дома — в порошок тебя сотру, шлюха!

— Ах, князюшка, каким же вы стали, однако, грубияном! — воскликнула та, ничуть не смутившись. — А раньше были таким обходительным, милым мальчиком. Вот и верь тем, кто говорит, будто заграница идет на пользу манерам!

— Вон отсюда! — заорал он, указывая ей на дверь.

Зинаида схватила деньги, бегло пересчитала их, скомкала и запихала в ридикюль.

— Прощайте, князь! — через плечо вымолвила она и удалилась чуть не бегом, будто боясь, что деньги отнимут.

Морозное декабрьское утро взбодрило ее, Зинаида шла быстро, крепко давя каблучками визжащий слежавшийся снег, оглядываясь в поисках извозчика. Наконец с нею поравнялся «ванька».

— На Васильевский! — крикнула она ему. — На Шестнадцатую линию!

Сонная заиндевевшая лошадка едва перебирала ногами. «Ай да князюшка! — ежась, негодовала про себя Зинаида. — Прежде ручки целовал, а нынче взашей погнал!»

Если бы князь Головин, сенатор, потомственный аристократ и настоящий денди, узнал, что его гостья пятнадцать лет состояла владелицей тайного публичного дома, торгуя малолетними девицами, то он наверняка вызвал бы квартального с приставом и потребовал бы немедленного заключения старой знакомой под стражу. Вряд ли помог бы ей в этом случае шантаж, да и кто дал бы веру словам бывшей сводни? В последнее время ей чудом удавалось избегать тюрьмы. Зинаида состояла в розыске и жила по поддельным документам. А ведь еще совсем недавно дело ее процветало, приносило немалый доход и на горизонте не предвиделось никаких туч. Всех своих клиентов она знала много лет, квартальный с частным приставом Илларионом Калошиным были подкуплены и бесплатно пользовались услугами девочек. Ей неоткуда было ждать удара, она жила припеваючи в заново отстроенном, теплом, каменном доме, ни в чем себе не отказывая. И надо же было такому случиться, одна какая-то несчастная бумажонка поломала всю ее жизнь! Подана эта бумага была в управу благочиния на имя старшего полицмейстера. Подписал ее некий барон фон Лаузаннер. Кто он такой? Она впервые слышала эту немецкую фамилию. Снова немцы вмешиваются в ее дела, как и тогда с табачной лавкой! Как удалось этому треклятому Лаузаннеру все вынюхать и высмотреть, причем она и в глаза-то его никогда не видела? Мерзнуть бы ей сейчас в сибирских снегах, издыхать и наживать чахотку на каторге, если бы не частный пристав Калошин…

…Она помнила катастрофу в мельчайших деталях. Большие напольные часы в приемной зале пробили двенадцать раз. Наступила полночь, самое горячее время, когда Зинаида беспрестанно встречала и провожала гостей, занимаясь (по ее собственному выражению) «сбором средств на пропитание юных сироток». Разряженная хозяйка публичного дома грациозно восседала на кушетке с грифонами, обтянутой рытым розовым бархатом. Специально для приемной она, не пожалев денег, приобрела итальянский ореховый гарнитур, великолепно смотревшийся на фоне бледно-зеленых обоев с серебристыми розами. «У этой мещанки совсем не плебейский вкус, — сказал как-то один из ее клиентов-аристократов своему приятелю и с ухмылкой добавил: — Беда только, при ближайшем рассмотрении эта дива вульгарна до последней степени!»

Нанятая недавно пианистка, иссохшая старая дева, сидела за клавиаккордами, чопорно наигрывая что-то убаюкивающее и в высшей степени «приличное». «У меня не какая-нибудь грязная дыра, где пляшут пьяные матросы со спившимися шлюхами! — надменно предупредила музыкантшу Зинаида еще при найме. — У меня чистота, порядок, девочки одна к одной, свеженькие, как весенние цветочки, и клиенты самые почтенные. Чтобы и музыка тоже была приличная, запомните это!» Девка Хавронья, сильно сдавшая за последнее время, похожая на старуху в свои сорок лет, отрешенно вязала носок и клевала носом под эти сонные наигрыши. По обыкновению, она сидела на стуле у входа, готовая по первому мановению хозяйки подать чай, вино или кофе с ликерами. Из угла в угол слонялись три девочки в светлых муслиновых платьях, с веерами в руках. Они выглядели дебютантками, собравшимися ехать на свой первый бал. Девочки весело щебетали, хихикали, грызли леденцы и выглядывали в окна.

Вдруг резко распахнулась входная дверь, едва не слетевшая с петель. Музыкантша взвизгнула, мелодия оборвалась. На пороге стоял частный пристав Илларион Калошин. Он был не похож на себя: волосы растрепаны, мундир расстегнут, в остановившихся глазах застыли паника и страх. К тому же он крепко выпил, чего прежде за ним не водилось.

— Фу, надрался, несет, как из бочки! — поморщилась Зинаида. — Что стряслось?

— Всему конец! — выдохнул тот вместе с винными парами и упал в хрустнувшее дамское кресло. — Закрывай лавочку, Зинаида Петровна. Хватай деньги и беги, пока ноги целы! А не то в Сибирь отправишься, на каторгу!

— Да ты что, очумел? — рассмеялась она. — Мне бежать?! Куда? Зачем?

— Бумага на тебя поступила в управу…

— Что за бумага? — насторожилась Зинаида, почувствовав, что пристав не шутит.

— Кто-то из твоих гостей донес, все подробно описал, гад… Не угодила, видно, чем-то! — Калошин обвел взглядом залу и, уставившись на девочек в муслиновых платьях, прохрипел: — Гони всех в шею немедленно! Слышишь? С минуты на минуту придут к тебе с облавой!

— Да не приснилось ли тебе это? Не померещилось спьяну? — все еще не верила ему Зинаида, хотя у нее уже дрожали и руки и ноги.

— Эх, дура ты, дура! — Калошин растер ладонями покрасневшее лицо. — Не так я пьян, как со страху развезло… Через тебя и мои дела пошли прахом, Зинаида Петровна. Старший полицмейстер сегодня грозился не только мундир с меня сорвать, но и отдать под суд за сокрытие преступления. Ведь в бумаге той прямо фамилии указаны, кто тебя покрывал, — я и квартальный Селиванов. И откуда взялся этот немец-доносчик на наши головы? — Пристав судорожно вздохнул и, понизив голос, добавил: — А вот чего никак не пойму… В той же бумаге описано мое разбойничье прошлое. Все до ниточки — как, что и когда… Об этом-то он откуда узнал, дьявол?! Так что мне теперь один путь — бежать из города обратно в лес и начинать старую волчью жизнь сызнова.

Он еще не успел договорить, а Зинаида окончательно уверилась в его правдивости. Ее бросило в жар и тут же будто морозом охватило.

— Что расселась? — крикнула она остолбеневшей Хавронье. — Беги, собирай вещи! Да тряпки-то ношеные не укладывай, только лучшее бери, да серебро, да меха… Чего ждешь, корова, наказание мое, чурбан безглазый?!

Ругательства подействовали на Хавронью безотказно — уронив вязанье, она бросилась выполнять приказ. Музыкантше Зинаида велела подняться «в комнаты» и предупредить господ о готовящейся облаве. Старая дева покраснела до кончика носа и с уязвленным видом стала медленно взбираться по лестнице, явно обдумывая, как бы улизнуть.

— А девицам там скажи, пусть катятся на все четыре стороны, да живей! — крикнула ей в спину хозяйка публичного дома.

Земля уходила у нее из-под ног. Пятнадцать лет благополучия нежданно-негаданно закончились. Впереди — неизвестность, в лучшем случае — нищета, в худшем — суд и тюрьма.

Частный пристав между тем откашлялся:

— Мне бы денежек немного на дорожку, Зинаида Петровна. Рубликов пятьдесят…

Бывший разбойник привык к сытой размеренной жизни, утратил задор и даже сделался отчасти трусоват. Эту черту в нем развили взятки, которые он брал направо и налево, при этом вечно опасаясь скандала и разоблачения. Сейчас он уже не напоминал прежнего бравого парня Иллариона, которому море казалось по колено.

— Ты в своем ли уме? — возмутилась Зинаида, едва сдерживая рыдания. — Я сейчас в одночасье лишусь и дома, и дела, останусь ни с чем, а ты просишь у меня денег!

Деньги у нее хранились в потайном сейфе, вмурованном в стену спальни. И она бы первым делом бросилась за ними, если бы не частный пристав. Этот разбойник неотступно следовал за ней, выклянчивая последнюю подачку. Она готова была изругать его на все корки и даже огреть чем-нибудь по голове… Неожиданно во дворе раздался истошный крик.

— Хавронья! — метнулась к окну Зинаида. Она сразу увидела шестерых жандармов. Двое крепко держали Хавронью под локти, а та изо всех сил вырывалась, что есть мочи крича. Двое жандармов встали у ворот, еще двое направились к флигелю.

Илларион в тот же миг кинулся к двери и задвинул засов.

— Есть другой выход? — шепотом спросил он Зинаиду.

Она схватила со стола железную коробку с сегодняшней выручкой, открыла ключом дверь в дальнем конце комнаты и вышла в сад. Калошин следовал за ней. На их счастье, жандармы еще не успели окружить дом и перекрыть все выходы. Беглецы пересекли сад и беспрепятственно вышли в калитку. Перед ними тянулась узенькая, грязная улочка, уходившая в трущобы, где можно легко затеряться. Зинаида перевела было дух, но тут ее заметили жандармы, тоже выбежавшие из дома в сад. Светлое платье сослужило женщине дурную службу. Кто-то разглядел беглянку издали и закричал:

— Вон, вон хозяйка! Держи ее!

Началась погоня.

Добежав до ближайшего перекрестка, Илларион схватил Зинаиду за рукав и выдохнул ей прямо в лицо:

— Дальше нам не по пути, Зинаида Петровна! Погубите и себя, и меня! Ныряйте в подворотню и затаитесь до поры, а я их отвлеку! Только вот что… — Пристав поднес к горлу женщины нож, молниеносно оказавшийся у него в руке. — Коробочку подарите мне, добровольным образом. Ведь я заслужил вознаграждение, разве нет?

Частный пристав Калошин, вновь превратившийся в разбойника по кличке Кистень, вырвал из рук опешившей Зинаиды коробку с ее последними деньгами и пустился наутек.

Она пряталась до рассвета во дворе какого-то заброшенного, полуразвалившегося дома. Продрогнув и окоченев чуть не до смерти, женщина впервые за много лет дала волю слезам и проплакала всю ночь напролет, проклиная судьбу-злодейку. План Калошина между тем оказался спасительным для нее. Зинаида слышала, как жандармы пробежали мимо заваленной мусором подворотни, в которую она нырнула как затравленная крыса. Потом, спустя недолгое время, полицейские возвратились назад.

Первой ее мыслью было навсегда уехать из города. Но как далеко можно убежать без денег и документов? «Нет, без денег даже и думать нечего об отъезде!» Еще теплилась надежда, что при обыске жандармы не нашли потайного сейфа. Тогда она проникнет в дом и заберет то, что принадлежит ей по праву. Пока надо было подумать об убежище. «Да и думать нечего!» — ответила она собственным мыслям. На Шестнадцатой линии Васильевского острова жила одна из бывших ее рабынь, которой она сама когда-то дала звучное красивое имя Элеонора. Девочка, подобранная на улице, где она, осиротев, просила милостыню, служила Зинаиде семь лет, пока ей не исполнилось двадцать. Обычно хозяйка публичного дома сбывала на сторону девиц, как только те начинали приобретать зрелые женские очертания. За это она получала законную комиссию от хозяев других публичных домов, которые предпочитали взять вышколенную, чистенькую девицу «из рук в руки», чем подбирать заморенную бродяжку с панели. Но Элеонора была миниатюрна, кукольно хороша и продолжала пользоваться успехом у любителей юных весталок. Девушка ушла от Зинаиды сама, став любовницей богатого купца, торгующего мануфактурой. Он-то и снял для нее квартиру.

— Мамочка, милая, как я рада тебя видеть! — воскликнула Элеонора, бросившись на шею своей бывшей благодетельнице.

Девицы, ходившие у хозяйки в любимицах, поголовно называли ее «мамочкой», и, надо сказать, Зинаида заботилась о них куда больше, чем их родные матери — спившиеся, вышедшие замуж второй или третий раз, а то и вовсе сбежавшие или умершие. Бывшие рабыни, за небольшим исключением, вовсе не проклинали Зинаиду за свое опоганенное детство, отлично понимая, что, останься они на улице, без семьи, крова и еды, с ними случилось бы все то же самое, но в несравненно более скотском варианте.

Зинаида рассказала Элеоноре о своем несчастье, и та с воодушевлением согласилась предоставить ей убежище. Жизнь на содержании у богатого купца оказалась невыносимо скучной, и девушка была рада любой компании. Она тут же выделила гостье комнату, щедрой рукой открыла все шкафы и сундуки, предложив к ее услугам весь свой гардероб. Взыскательная Зинаида морщилась, разглядывая висевшие на плечиках кричащие наряды.

— Учила я тебя, учила, как в приличном обществе одеваются, да все, видно, не впрок! — ворчала она, прикидывая на себя перед зеркалом одно платье за другим. — Ну вот что это?! Красное с желтым лифом… А хвост зеленый с кружевами! Просто как публичная девка или попугай!

— Да я сперва все заказывала шить как поблагородней, — хныкала Элеонора, не переставая поглощать шоколадные конфеты из огромной раззолоченной коробки. — А моему идолу не нравится. Купчина, что с него взять! Борода до пупа… «Мне, говорит, твоих серых да черных тряпок не надоть, ты не учительша и не приказчица. Надевай, что подороже да почудней, чтоб в глаз бросалось, чтобы все видели, какая у Демьян Денисыча кралечка!»

— Темнота, — снисходительно протянула Зинаида. — Невежество… А и разъелась же ты, дорогая моя, как я посмотрю! Совсем круглая стала, как мяч, а была былинка былиночкой!

— Опять он виноват, — жаловалась Элеонора, облизывая испачканные шоколадом пухлые пальцы, на каждом из которых сверкало по кольцу. — Как только поселил здесь, сразу начал кормить как на убой. Ночью даже разбудит, в бок толкнет: «Вставай, чу, поешь! Ты, мол, тощая, мне это не нравится, я тебя брал с тем, чтобы ты отъелась, а то виду никакого!» Ну и приучил объедаться… Даже стыдно иной раз становится — ем, ем, даже задохнусь, а все ем… А что тут делать-то? Он придет — скука, а уйдет — еще скучнее…

Эта скучная сытая жизнь мало-помалу затянула и Зинаиду. Целыми днями она слонялась по комнатам вместе с Элеонорой, садилась с ней за стол пять-шесть раз, а чайная посуда вообще никогда не убиралась. Женщины лениво болтали, перебирали старые сплетни и случаи из жизни публичного дома, рылись в тряпках, читали вслух газету, глазели в окно — и больше не делали ровным счетом ничего. Купец был ревнив и запрещал любовнице куда-либо выходить без него, а Зинаида попросту боялась высовываться на улицу, понимая, что ее наверняка разыскивает полиция. Она жила всего в двух шагах от Гавани и от местной управы благочиния.

Лишь в те редкие дни, когда купец посещал Элеонору, Зинаида просиживала несколько часов в кондитерской на углу, предварительно замазав белилами родинку под глазом, которая могла ее выдать, и набросив поверх шляпки широкий кружевной шарф, скрывавший ее лицо почти полностью. Кондитерская была немецкой, и это представляло определенную опасность. Слишком многим василеостровским немцам она продавала в свое время табак. Зинаида всегда выбирала самый темный угол и норовила сесть спиной к завсегдатаям.

Однажды, едва выйдя из кондитерской, она столкнулась лицом к лицу с отцом Иоилом. Встреча была настолько неожиданной, что Зинаида, не удержавшись, вскрикнула. Некогда моложавый, отец Иоил теперь сошел бы за старика. Длинная седая борода, болезненная зеленоватая бледность, глубокие морщины — все это меняло его до неузнаваемости. Живые, умные глаза утратили былую лукавость и теперь смотрели строго, зорко. Старообрядческий священник поклонился бывшей лавочнице, женщина, растерявшись, ответила едва заметным кивком и быстро пошла прочь. За спиной у нее раздалось:

— Постой, Зинаида!

Отец Иоил догнал ее и доверительно проговорил:

— Вижу, не сладко тебе живется…

— Вам-то что до меня? — повела она плечом, стараясь обрести былую дерзость. — Я для вас потерянная душа.

— Это моя вина, я выдал тебя замуж за изверга. Не будь этого, жила бы ты с хорошим человеком, растила бы детей… Грех на мне, гложет он меня.

— Э, чего там… Какие у вас грехи! — усмехнулась Зинаида.

Священник тяжело вздохнул:

— Ты заходи ко мне, если нужда приключится. Помогу, долгом своим почту. И деньгами ссужу, по надобности…

Жить на содержании у своей бывшей рабыни, глупой, скучной и прожорливой, было для Зинаиды тяжело и унизительно. Но одалживаться у раскольничьего попа, после того как она отвергла его веру с таким шумом и треском, было уж совсем невозможно…

Лишь спустя три месяца она осмелела и решилась наконец взглянуть на свой дом. Для начала туда отправили кухарку Элеоноры разузнать обстановку у дворника. Новость ошеломила Зинаиду. Дом был куплен с молотка неким бароном фон Лаузаннером.

— Что за напасть! — кричала она. — Этот наглый немец написал донос, чтобы разорить меня и завладеть моим имуществом?!

Зинаида не знала, что и подумать. Неужели это происки аптекаря Кребса, который пятнадцать лет назад разорил ее табачную лавку, устроив неслыханный бойкот, только потому, что она, приняв лютеранство, посмела скрывать в своем доме беглого каторжника?! Может быть, он узнал про публичный дом и решил окончательно сжить ее со свету? Да какая же она, к чертям собачьим, лютеранка?! После крещения даже близко к кирхе не подходила!

Ее так и подмывало пойти к Кребсу и закатить ему грандиозную сцену с битьем его поганых вонючих склянок… Но тогда точно не избежать тюрьмы.

Элеонора, с которой она поделилась своими догадками, на миг оторвалась от очередной коробки шоколада и спросила:

— Это какой Кребс? Немец, у которого была аптека на Четвертой линии? Так ведь он давно помер…

— Да точно ли? — опешила Зинаида.

— Помереть мне самой без покаяния! — поклялась девушка. — Тому уж лет пять будет.

…Поздним осенним вечером Зинаида сама отправилась к своему бывшему дому, надеясь узнать и увидеть больше, чем тупая раскормленная кухарка Элеоноры. Женщина решила проникнуть в сад через ту самую калитку, которая ее спасла во время облавы. Но стоило ей начать возиться с замком, подбирая в потемках ключ, как в глубине сада раздался собачий лай. Спустя миг показался огромный ньюфаундленд, скачками несущийся к калитке. Сырая мягкая земля содрогалась под его тяжестью, эта дрожь передавалась оцепеневшей от ужаса женщине. Пес уже изготовился перемахнуть через ограду, что ему не составило бы никакого труда, но тут со стороны дома раздался зов: «Каспер, ко мне!» Каспер недовольно потряс огромной головой, утробно рыкнул на Зинаиду и трусцой отправился к хозяину.

Она набралась смелости и повторила попытку уже зимой. Теперь Зинаида вознамерилась проникнуть в дом с парадного крыльца, сочинив какую-нибудь басню на случай, если ей кто-то встретится. Но ворота и прорезанная в них калитка были надежно заперты на новые замки, а на стук никто не отозвался, кроме двух псов, очень жалевших о том, что они не могут растерзать незваную гостью.

Потерпев поражение, Зинаида решила наконец разобраться, что из себя представляет барон фон Лаузаннер. Она переоделась нищенкой и часами приплясывала на холоде напротив своего бывшего дома. Но и здесь ее ждало разочарование. Окна кареты, изредка выезжавшей из ворот, всегда были плотно занавешены. Она отметила лишь, что на дверцах отсутствует герб, а на запятках ни разу не появились выездные лакеи в ливреях. Барон (если только он сам ездил в карете) явно предпочитал простоту в обиходе или соблюдал инкогнито — такой вывод сделала неудачливая сыщица.

…Возвращаясь на извозчике с Каменного острова от князя Головина, Зинаида размышляла о своей дальнейшей судьбе с горечью. Она не видела никакого просвета. «Без денег лучше не жить, а к этому грубияну князю больше не сунешься! Элеонорка, дура, надоела до чертиков, да и я ей, боюсь, тоже скоро надоем… Тогда куда денешься?!» Доехав до Шестнадцатой линии, женщина расплатилась с извозчиком и вошла в дом. Едва она скрылась в подъезде, от угла дома отделился прилично одетый мужчина в цилиндре и в шубе на заячьем меху. Ни слова не говоря, он уселся в коляску, извозчик ткнул кнутом лошадку, и та вновь засеменила заиндевевшими мохнатыми ногами.

— Ну? — спросил мужчина в цилиндре, когда сани отъехали от дома.

— Была на Каменном, — обернувшись, сообщил извозчик. — В богатом доме.

— Чей дом, выяснил?

— А то как же, — кивнул тот. — Хозяин — сенатор, князь Головин.

— Она провела там всю ночь?

— Угу, — снова кивнул извозчик, — да только господин сенатор прибыли под утро.

— Она столько времени его ждала? — В голосе мужчины послышалось презрительное удивление. — Видать, денег хотела, — заключил он.

— А вот этого не знаю, — пожал плечами возница и почтительно спросил: — Теперь куда вас везти, господин Лаузаннер?

— В Гавань, домой! — приказал тот и, спрятав голову в поднятый воротник шубы, задремал.

Супруга и дочь Головина вернулись из Твери в самом начале весны, перед распутицей. Князь Павел устроил бал в честь радостного события, пригласив огромное количество гостей, заказав оркестр и праздничный фейерверк. Впрочем, новоиспеченный сенатор искал популярности, и если бы никакого повода для бала не было, он бы его изобрел.

— Ах, Поль, — щебетала княгиня Ольга, польщенная вниманием супруга, — ты становишься расточительным, как в молодости!

— В молодости? — возмутился пятидесятилетний сенатор. — По-твоему, я уже старик?

— Нет, мой дорогой, ты мужчина в самом расцвете сил, — с восхищением произнесла она.

Время отнеслось к Головину милосердно, сделав его еще более привлекательным для дамских сердец. Слегка тронутые сединой виски, брови и усы придавали денди особую утонченность. Восторженная и пылкая манера речи сделалась спокойной и уравновешенной. Морщины добавили чертам лица мужественности, которой так недоставало ему в молодые годы… Но княгиню время не пощадило. Эта бывшая петербургская Афродита, «божественная мраморная статуя», изумлявшая своей классической красотой и молодых повес и искушенных старцев, была теперь неузнаваема. Княгиня сильно раздалась вширь, приобрела два лишних подбородка и даже как будто стала ниже ростом. В Англии она пристрастилась к чаепитиям и слишком злоупотребляла ими, а так как почки у нее были нездоровы, по утрам княгиня часто просыпалась с разбухшим, как у утопленника, лицом и заплывшими глазами.

Одеваясь на бал, княгиня никак не могла остановиться на каком-нибудь платье. Одно казалось ей тесным, другое — старомодным, третье — вызывающим. Глядя в зеркало, она вздыхала:

— Когда-то я надевала первое попавшееся платье, и мне все было к лицу! Нет, тут не портнихи виноваты и не новая мода… Просто прошло мое время рядиться…

Наконец княгиня Ольга Григорьевна остановилась на бархатном темно-вишневом платье, хотя прекрасно знала, что бархат нынче не в моде и фасон безнадежно устарел. Но что прикажете делать, если эти новые романтические платья с низко опущенными плечами и широкими рукавами окончательно уродуют ее расплывшуюся фигуру?

Доверенная горничная принесла и поставила на туалетный столик большую сандаловую шкатулку с украшениями. Княгиня обожала эту старинную вещицу, купленную у лондонского антиквария. Тот клятвенно утверждал, что прежней хозяйкой шкатулки была жена индийского магараджи. Стенки, источающие сладкий аромат сандала, были сплошь покрыты тончайшей резьбой, изображающей сцены охоты на тигров. На крышке красовался павлин, усыпанный рубинами, изумрудами и сапфирами. Княгиня вынула свое любимое жемчужное ожерелье, но едва горничная принялась его застегивать, в комнату вошла Татьяна.

— Ах, маменька, вы, вероятно, запамятовали, — девушка капризно выпятила пухлую нижнюю губку. — Вы же обещали одолжить мне это ожерелье для моего первого бала!

— Да отчего же, помню, — вздохнула княгиня, снимая с шеи жемчуг. — Бери, ты ведь всегда получаешь то, чего хочешь!

— Вы как будто меня упрекаете, маменька! — Подхватив ожерелье, Татьяна повернулась к зеркалу. — Что за манера, сперва обещать, а потом сердиться!

Девушка с удовольствием рассматривала свое отражение, вполголоса напевая модный английский романс. Она была в белом, как и подобает дебютантке, и жемчуг очень шел к ее нежной шее, открытым плечам, легкому, почти воздушному платью. Невысокая, стройная, светлая блондинка с искрящимися голубыми глазами, Татьяна была чрезвычайно хороша собой, и знала это. В свои шестнадцать лет она успела выслушать немало комплиментов. Будучи домашним божком, чьей ласковой улыбки добивались, чьи капризы выполнялись в тот же час, когда она их высказывала, Татьяна привычно помыкала окружающими, никогда не встречая отказа или сопротивления. Отец ею не занимался, мать была слишком мягка, а все слуги в доме наперебой ей потакали. Избалованная с самой колыбели, юная девушка искренне считала себя центром мира. Правила и условности, которые пытались навязывать ей домашние учителя, смешили и раздражали ее. Училась она прескверно, читать не любила и была, по словам отца, «цивилизованной дикаркой». Татьяна говорила по-английски, как англичанка, по-французски, как парижанка, держалась в дамском седле элегантнее всех юных наездниц-аристократок на Ринге в Гайд-парке, обожала охоту на лис, по утрам распевала модные романсы, доводя мать до мигрени… И больше не знала и не умела ничего, полагая, что и этого вполне достаточно.

Княгиня с удовольствием разглядывала дочь и говорила про себя, без тени зависти: «Я никогда не была такой красавицей, даже в юности!» Она перебирала драгоценности, раздумывая, какое ожерелье надеть, когда вошедшая горничная доложила, что некая дама просит ее принять.

— Я сейчас никого не принимаю, — отрезала княгиня.

— Так я ей и сказала, ваша светлость… Но эта особа уверяет, что пришла по очень важному делу, касающемуся вас лично…

— Вот как? — недовольно поморщилась Ольга Григорьевна и, подумав секунду, кивнула: — Хорошо, пусть войдет на минуту.

— Спасибо за жемчуг, маменька! — Татьяна поцеловала ее в щеку и выпорхнула в дверь, едва не столкнувшись с незнакомкой, входившей в комнату. Та смерила девушку неприлично пристальным взглядом и так мерзко усмехнулась, что Татьяна невольно вздрогнула и, перестав улыбаться, с недоумением на нее оглянулась.

— Я вас не припоминаю, — сухо заметила Ольга Григорьевна, когда непрошеная гостья остановилась перед ее креслом.

— Августа Гейндрих, к вашим услугам, — сладко улыбаясь, отрекомендовалась незнакомка.

Княгиня впервые слышала это имя, и так как оно было немецкое, решила, что женщина явилась с поручением или счетом из какого-нибудь модного магазина. Впрочем, для приказчицы она была слишком хороша собой и модно одета. Прическа, платье, перчатки — все было вполне прилично, и все же гостья производила неприятное впечатление. Ольга вдруг поняла, что не может смотреть незнакомке в глаза — блестящие, наглые, как будто насмешливые.

— Вы из магазина? — не выдержав, спросила она, так как та упорно молчала и никаких счетов из ридикюля не извлекала.

— О, нет, я по личному делу. По весьма важному и весьма личному, — бойко ответила та и многозначительно посмотрела на двух служанок, убиравших платья княгини в шкаф.

— Оставьте нас на минуту! — приказала княгиня, все более тревожась. Как только служанки удалились, она, пытаясь скрыть нарастающее волнение, обратилась к Августе Гейндрих: — Я вас слушаю, но будьте кратки.

— Попытаюсь, хотя краткость не всегда уместна… Это касается вашей семьи… — начала женщина, но тут ее слегка пошатнуло. Она прикрыла веки и слабым голосом произнесла: — Разрешите мне присесть, ваша светлость. Я больна и к тому же два дня ничего не ела. Боюсь упасть в обморок.

— Садитесь. — Шокированная Ольга Григорьевна указала ей на стул.

— Вы так добры… — Удобно усевшись, Августа Гейндрих прерывисто вздохнула: — Я вынуждена открыть вам тайну, которую вот уже много лет бережет князь, ваш супруг.

— Вы знакомы с ним? — нахмурилась княгиня.

— Была когда-то знакома, очень давно и очень недолго… Шестнадцать лет назад, как раз в ту пору, когда вы, ваша светлость, родили дочку. Ваш супруг места себе не находил от тревоги, ведь ребенок был так слаб, чуть жив, да и вы пролежали в опасной горячке несколько дней… К счастью, вы поправились, да и новорожденной девочке внезапно стало лучше… — Она сделала паузу, чтобы проверить реакцию княгини.

— Это все не тайна. — Ольга Григорьевна отчего-то почувствовала сильное сердцебиение, хотя незнакомка говорила о вещах, ей известных.

— На первый взгляд, нет… — покладисто согласилась Августа Гейндрих, и в ее зеленых глазах вспыхнул дьявольский огонек. — Но все же тут есть кое-что, чего вы не знаете, ваша светлость… Ваша дочь тогда умерла…

— Вы сумасшедшая?! — воскликнула княгиня. Кровь отхлынула от ее лица, она сделалась мертвенно бледной. Если бы женщина не сидела в этот миг в кресле, ноги не удержали бы ее обмякшего тела.

— Да, это страшная правда, и в нее нелегко поверить, — сочувственно вздохнула женщина. — Но я могу поклясться на Библии, что сама увезла вашу дочь мертвой из вашего особняка, похоронила ее и своими руками поставила над ее могилкой крест.

— Это безумие… Этого не может быть… Вы лжете мне… — Княгиня твердила эти слова в последней надежде прикрыться ими от надвинувшегося кошмара, но из ее глаз уже текли слезы. Она не могла, не желала верить этой ужасной зеленоглазой женщине, явившейся будто прямо из преисподней, чтобы растоптать ее сердце… И в то же время верила ей. Страшнее всего было то, что прозвучавшее признание мгновенно вызвало в душе Ольги Григорьевны ответный отклик, как будто некая малая часть ее существа всегда знала, какой подделкой является ее счастливое материнство. Да, это правда, она и сама тогда что-то подозревала… На какой-то миг, когда она впервые взяла девочку на руки, тепло малютки, тяжесть ее тела показались ей незнакомыми, чужими… Малый, краткий миг, который прошел и не повторился до сегодняшнего дня… Не повторился, но не забылся.

— Ваш супруг опасался, что вы лишитесь рассудка, когда узнаете правду. — Гостья испытующе смотрела на оцепеневшую, растерявшуюся княгиню. — Не вините его очень строго… Он желал вам только добра, вот и попросил меня взять из приюта новорожденную девочку. Когда я исполнила его просьбу, князь удалил из дома докторов и уволил слуг, знавших о смерти вашей дочки. Ребенок был подменен, и как только вы встали на ноги…

— Он поспешил увезти нас из Петербурга, — договорила за нее Ольга Григорьевна. Она больше не плакала, слезы высохли. На душе лежала страшная тяжесть, но женщина чувствовала себя на удивление спокойной. Теперь ей наконец стало понятно, почему князь так медлил с возвращением на родину. «Павел боялся, что ему не всем удалось заткнуть рты… Кто-нибудь вспомнит, проговорится… Вот это и произошло… Так быстро, Боже мой, будто эта особа шестнадцать лет ждала момента, чтобы нанести удар!»

— Я больна, бедна, одинока и стою одной ногой в могиле, — между тем продолжала слабым голосом Августа Гейндрих. — Вот и решила открыть вам всю правду. Ведь от других вы ничего бы не узнали. А вы имеете право знать! — Она закашлялась, прижав к губам кончик кружевного шарфа. — …Осмелюсь обратиться к вашей доброте, сударыня, и попросить немного денег… О, уже не на лечение, я ведь обречена… Я прошу на похороны. Неужели не заслуживает достойных похорон та, что своими руками когда-то похоронила вашу драгоценную РОДНУЮ малютку?!

— У меня нет денег, — отрывисто вымолвила Ольга Григорьевна. Ее взгляд упал на шкатулку с драгоценностями, и она наугад вынула оттуда колье с бриллиантами. — Возьмите вот это… Уходите.

Августа Гейндрих схватила подарок, жарко поблагодарила и удалилась чуть не бегом, словно опасаясь, что княгиня передумает.

Несколько минут несчастная женщина просидела неподвижно, безвольно свесив руки, опустив голову на грудь… И вдруг, как дерево, сломленное молнией, обрушилась на пол и зашлась в отчаянных рыданиях. Из ее груди вырвался короткий, пронзительный крик человека, падающего в пропасть. Столько лет прожито в обмане, во лжи, она никогда ничего не знала о своей настоящей дочке… Бездушная, алчная тварь унесла и тайно схоронила ее малютку равнодушными, продажными руками… Сбежавшиеся на крик служанки перепугались насмерть и бестолково носились по будуару в поисках воды, туалетного уксуса, нюхательной соли, сталкиваясь друг с другом и опрокидывая стулья.

Истерика прошла не столько от их стараний, сколько оттого, что княгиня вспомнила о съезжавшихся гостях. Только железная выучка светской женщины, умеющей беззаботно улыбаться, истекая кровью, помогла ей подавить рыдания. Прижав ко лбу смоченный уксусом платок, Ольга Григорьевна поднялась:

— Хватит на меня таращиться… Я еще не умираю! Подайте платье! Да не то, не то… Я надену синее.

Времени уже не оставалось, к дому сплошной вереницей подъезжали кареты, первые гости должны были появиться с минуты на минуту. Ольга Григорьевна мрачно наблюдала в зеркале, как служанки стягивают на ней платье из синего атласа.

— Побольше белил! — скомандовала она доверенной горничной, поправляющей ее прическу.

Но и белила не смогли скрыть следов бурных слез. «Гости Бог знает что подумают, решат, будто мы с мужем повздорили…» Она с неприязнью взглянула на свое отражение и горько усмехнулась. «Но нынче мне все равно, что подумают гости…»

Зинаида, блестяще сыгравшая роль умирающей чахоточной немки Августы Гейндрих, была чрезвычайно довольна итогом своего визита к княгине. Колье она удачно сбыла с рук и выручила за него две тысячи двести пятьдесят рублей. Эти деньги, а также ту тысячу, которую удалось выпросить у князя, Зинаида спрятала и, не тратя ни гривенника, прожила на хлебах у Элеоноры еще целый год. Когда же бывшая подопечная осведомлялась у нее о дальнейших планах, гостья неопределенно обещала:

— Вот добуду денег, тотчас съеду от тебя…

— Куда же ты поедешь, мамочка? — недоверчиво спрашивала Элеонора.

— В Москву, конечно, — небрежно отвечала Зинаида. — Может, открою там лавку со скобяным товаром или табачную… Дело знакомое.

Зинаида по-прежнему уповала на потайной сейф в своем бывшем жилище. Крохотный ключик, висевший у нее на шее вместо креста, жег ей грудь, ежеминутно напоминая о том, как подло ее выкинули из насиженного гнезда.

Она снова и снова одевалась нищенкой, закрывала платком пол-лица, марала щеки ваксой и слонялась по улице неподалеку от ворот дома, из которого ей пришлось бежать. Женщина вновь и вновь обдумывала самые фантастические планы, как проникнуть в дом — с сообщником или без оного, как не попасть в лапы новым хозяевам, а хуже — полиции, как, завладев добычей, ни с кем ею не делиться… Особенно делиться Зинаиде не хотелось. Сейф, наполненный деньгами, постепенно превращался для нее в навязчивый бред, и она, вполне вероятно, помешалась бы, выслеживая свое призрачное сокровище… Но ничтожный случай вселил в нее новую надежду.

Произошло это в мае тысяча восемьсот тридцатого года. Она, погрузившись в привычную прострацию, стояла с протянутой рукой напротив ворот дома барона фон Лаузаннера. К ней неторопливо подошел господин ниже среднего роста, скромно облачивший свою особу в потертый цилиндр, побитый молью сюртук и выцветший галстук. Мужчина положил на ладонь мнимой нищенке пятиалтынный и с ласковой улыбкой сказал:

— Вам незачем здесь стоять, голубушка.

— Это еще почему? — возмутилась Зинаида.

— Уж больно место не бойкое. — Он говорил без акцента, но слова произносил с небольшими запинками, как иностранец, хорошо выучивший русский язык. — Тут и прохожих нет почти, а если кто идет, то спешит по делу и взглянуть на вас некогда… Шли бы вы, голубушка, в порт. Там публика пьяная, а стало быть, щедрая.

Зинаида хотела надерзить чересчур заботливому господину, но в этот миг заветные ворота открылись и из них выскользнула молоденькая девушка, в которой бывшая хозяйка публичного дома с изумлением признала одну из своих воспитанниц-сироток. Она звала ее Матильдой — заносчивая сводня всему своему персоналу непременно давала звучные иностранные имена.

Девушка тем временем, не обратив внимания на нищенку, зашагала вдоль по переулку в сторону порта.

— Спасибо вам за мудрый совет, господин хороший, — кротко поблагодарила Зинаида человека в потертом цилиндре и даже низко поклонилась ему. — Мне, дуре, давно бы сообразить место переменить… Я так и поступлю, как вы сказали…

Она бросилась догонять Матильду. Если бы ей пришло в голову обернуться, Зинаида увидела бы, что любезный господин смотрит ей вслед, прищурив один глаз, лукаво улыбаясь.

— Мотька, стой! — Она схватила девушку сзади за плечо и, задыхаясь от быстрой ходьбы, оперлась на него.

— Что такое?! — в ужасе закричала та, вырываясь. — Я позову квартального!

— Разуй глаза, дуреха! — Зинаида сорвала с головы платок и обтерла им лицо, измазанное ваксой.

— Зинаида Петровна? Мамочка… — оторопела Мотька. — Так вас не арестовали?

Не тратя времени на объяснения, Зинаида потащила свою пленницу к стоянке извозчиков. Втолкнув растерявшуюся Матильду в коляску, она велела девушке сидеть смирно и засыпала ее вопросами.

— Что ты делала в доме этого немца?

— Я там служу…

— Кем это?

— Горничной.

— Ты же неумеха безрукая! — не выдержав, ругнулась Зинаида. — Давно служишь?

— С месяц, примерно, чуть поболее…

— Кто тебя туда устроил? Не сама же пришла?!

— Нашлись на свете добрые люди! — неопределенно ответила девушка, по всей видимости, не желая выдавать имя благодетеля.

— И хорошо платит немец?

— На хлеб хватает. — Немного освоившись, Матильда заговорила с вызовом, давая понять, что имеет к бывшей хозяйке некий счет. Строптивая и неуживчивая, она и в прежние времена часто бунтовала и спорила с Зинаидой.

— Кто он такой, этот Лаузаннер? Из себя хоть каков? Опиши! — требовала «мамочка».

Матильда вытаращилась и с дурацким видом фыркнула.

— Что с тобой приключилось? Таракана съела? — зло поинтересовалась Зинаида.

— Как же вы спрашиваете, каков из себя господин Лаузаннер, когда только что сами с ним говорили! — ошарашила ее девушка.

— С кем? Когда? — До Зинаиды смысл сказанного дошел не сразу. — Так это сам Лаузаннер ко мне пристал, у ворот? В старом цилиндре? А я думала, грек какой-то…

— И не грек он вовсе, — авторитетно возразила Матильда, — а скорее, жидовин.

Зинаиде было решительно все равно, какой национальности виновник ее бед. Женщину терзало другое. Из достатка в нищету ее вверг этот маленький человечек, скромно одетый, похожий на бедного мелкого чиновника. Сам его вид оскорблял сводню, ведь к ней в дом на протяжении пятнадцати лет являлись самые блистательные кавалеры из общества… Говорили ей комплименты, даже целовали ручки… А какой-то оборвыш разрушил это благополучие! Хотя, рассуждала Зинаида, его старая одежда — добрый знак. «Если бы Лаузаннер нашел потайной сейф, то оделся бы прилично, сообразно своему баронскому званию!»

Доехав до Шестнадцатой линии и расплатившись с извозчиком, Зинаида потащила Матильду к Элеоноре, пообещав девушке чай с дорогими конфетами и пирожными. Мотька всегда была отчаянной сладкоежкой и не могла устоять перед лакомствами. Недалекая и легкомысленная, она была готова на любые услуги за фунт леденцов.

О таком сообщнике в доме Лаузаннера бывшая хозяйка публичного дома даже не мечтала. Зинаида полагала, что теперь осуществление ее замысла — дело решенное.

Глава пятая

Сколько стоит благотворительность иных благодетелей. — Маленькая бутылочка из розового стекла. — В каком возрасте пора расставаться с няней

Немного можно насчитать сказок, в которых злой и коварный чародей превращается вдруг в светлого доброго волшебника. В жизни подобные чудеса происходят еще реже. И кто же мог ожидать, что удивительное перерождение ждет не кого иного, а графа Обольянинова, человека двоедушного, жестокого и коварного?! Его не без основания подозревали в шпионаже в пользу разных государств. Убийство человека представляло для графа более легкую задачу, чем выбор галстука к обеду. Но после того как он сам едва избежал смерти в доме князя Белозерского, Обольянинов сильно изменился. Несколько лет граф провел безвыездно на своей вилле в Генуе. Пожертвовал значительную сумму генуэзскому сиротскому приюту, находящемуся под опекой ордена бенедиктинцев. К прислуге относился так мягко, что челядь постепенно распустилась. Никого у себя не принимал, за исключением аббата-бенедиктинца, зачастившего к нему в гости. Только с ним он и вел душеспасительные беседы, неторопливо дегустируя местные вина.

Когда зимним, дождливым и промозглым вечером тысяча восемьсот семнадцатого года слуга доложил ему, что у ворот стоят мальчик лет десяти и с ним карлица, граф Семен Андреевич сонливым голосом вымолвил:

— Что о пустяках докладываешь… Известно, милостыню пришли просить. Вынеси им хлеба, ну, сыра…

— Мальчик твердит, что знает вас лично и просит принять, — сообщил слуга.

— Меня лично? — Обольянинов широко раскрыл глаза, в которых вдруг сверкнул прежний бесовский огонек. — Немедленно зови!

В роскошную гостиную, где он некогда принимал самых высокопоставленных людей Европы, вошла нищенка в черном платье, с подола которого лилась грязная вода, и в мокром платке, низко надвинутом на лоб. Она вела за руку худенького бледного мальчика, одетого в пестрый, полинявший костюм бродячего циркача. Граф не сразу признал в нем своего спасителя.

— Не изволь гневаться, батюшка, — поклонившись хозяину в пояс, сказала карлица. — Мальчонка мой немного не в себе. Ищет тебя уже не первый год, все дороги исходили… Несет какую-то околесицу, будто ждешь ты его, примешь с радостной душой. Кабы не это, разве бы мы к тебе сунулись?!

— Сама ты несешь околесицу! — прикрикнул на нее мальчуган и даже топнул ногой в крайнем раздражении.

— Наконец мы встретились, мой юный друг! — воскликнул граф и на глазах у изумленной карлицы обнял мальчика. В тот же миг он отпрянул в ужасе: — Да на тебе сухого места нет! Так недолго и чахотку подхватить!

Он нервно позвонил в колокольчик и закричал вбежавшему слуге по-итальянски:

— Гвидо, живо переодень этого мальчика во что-нибудь сухое!

— Во что? — развел тот руками.

Обольянинов вспылил:

— Вечно ты пререкаешься! Закутай пока его в один из моих халатов, уложи в постель и со всех ног беги в лавку Ардуччи…

— Он уже спит, — строптиво возразил Гвидо, — у Ардуччи ложатся вместе с курами!

— К курам, а то и к свиньям ты и отправишься, если еще слово услышу! — Слуга впервые видел Семена Андреевича в таком гневе. — Разбуди этих лежебок! Пригрози, что иначе дом подожжешь! Скажи, графу нужна одежда для мальчика, примерно лет десяти. И чтобы самая лучшая! Заплачу завтра утром, в обиде эти бездельники не останутся…

Карлица слушала эту непонятную ей перепалку, сгорая от любопытства и теряясь в догадках. Стало быть, внук не выдумывал — в далеком краю, где по-русски слова не с кем вымолвить, знатный и богатый граф, оказывается, ждал десятилетнего мальчишку в гости!

В тот вечер впервые за четыре года скитаний с бродячим цирком лилипутов маленький князь Глеб Белозерский лежал в чистой мягкой постели. Утопая в перинах, мальчик с интересом разглядывал при свете свечи расписной потолок, в центре которого миловидные ангелы чинно резвились в эдемском саду. В углу, на кушетке, разместилась Евлампия, его пятиюродная бабка, нянчившая Глеба с первых дней жизни. Покинув дом князя Белозерского, не признававшего сына законным и даже пытавшегося его отравить, карлица вырвала мальчика из сытой, обеспеченной жизни дворянина и обрекла его на незавидную участь бродячего комедианта. Директор цирка Яков Цейц уверял, что из парня вышел бы неплохой акробат, если бы тот согласился учиться. «Я — князь, — гордо парировал Глеб, — и крутить сальто не собираюсь!» — «Ну а кушать даровой хлеб, который нам достается кровью и потом, вы не брезгуете, ваша светлость?» Но Глеб проявил упорство и, хотя ел с циркачами из одного котла и делил с ними временные жилища, за четыре года ни разу не ступил на арену. Мальчик, лишенный своей единственной страсти — книг, словно погрузился в летаргию. Его, в отличие от обычных детей, ничто не радовало, не интересовало, он на все смотрел разочарованным взглядом старика. «Впервые вижу такого ребенка!» — разводил руками Цейц. В конце концов Глеб окончательно замкнулся и перестал отвечать даже на вопросы своей няньки. «Да за что же мне наказание такое! — причитала она. — Вновь онемел, будто языка лишился!» Наверное, Глеб и впрямь заболел бы от тоски и слег бы в горячке, если бы не крохотное происшествие, имевшее место однажды ранним утром, когда циркачи расположились табором на берегу Дуная. Иеффай, племянник директора цирка, отошел в сторону, встал на колени возле самой реки и подставил лучам восходящего солнца какую-то книгу. На голове и на правой руке у него были привязаны какие-то странные коробочки. Он держал книгу прямо перед собой и напевно произносил слова на незнакомом языке, тихо раскачиваясь в такт неслышной мелодии.

— Что это у тебя за книга? — бесцеремонно спросил подошедший Глеб.

— Тора, — после долгой паузы ответил тот и неохотно пояснил: — По-вашему, Библия.

— На каком же языке ты ее читаешь?

— На древнееврейском. Не отвлекай меня от молитвы, это большой грех!

Глеб проглотил очередной вертевшийся на языке вопрос, зашел за спину юноше и стал через его плечо разглядывать диковинные буквы в книге. В былые времена, в огромной отцовской библиотеке, он часто находил фолианты с причудливыми значками — книги на санскрите, фарси и арабском. Книги на древнееврейском, по слухам, также существовали в коллекции, но ни разу не попались ему на глаза.

Когда Иеффай закончил молиться и снял свои странные коробочки, Глеб, кротко сложив руки на груди, попросил:

— Научи меня читать на древнееврейском!

— Но ведь ты русский князь, — удивился тот. — К чему тебе это нужно?..

— Нужно! — перебил его мальчик. — Еще как нужно!

Обучение началось и обычно происходило по утрам, после молитвы. Иеффай только диву давался, каким способным учеником оказался маленький князь. Однажды он спросил Глеба:

— А ты сам почему никогда не молишься?

— Я не верю в Бога, — без стеснения признался мальчик. — Если бы он на самом деле существовал, то никогда бы не допустил, чтобы мой негодяй отец отравил мою бедную маменьку.

Иеффай ничего не возразил, выслушав наивное объяснение ребенка, и больше никогда в разговорах с Глебом не касался этой темы.

Кроме изучения языка Глеба волновало только одно. Стоило цирковой кибитке въехать в очередной город, указанный в шпионском списке Обольянинова, который тот некогда в знак благодарности вручил мальчику, как Глеб тотчас начинал искать неуловимого графа. По пяти адресам из двадцати, в Мюнхене, Вене, Праге, Лозанне и Венеции, ему отвечали одно и то же: «Дом принадлежит графу, но сам он никогда здесь не бывал». Евлампия, посильно помогавшая внуку в этих поисках, втайне считала всю эту историю выдумкой. Если же после новой неудачи она пыталась его утешать, мальчик отвечал в высшей степени высокомерно: «Не суйся со своими глупостями! Граф обязан мне жизнью, и, как только я отыщу его, эта проклятая грошовая комедия, в которую ты меня втравила, закончится! Тотчас пошлю к чертовой матери весь твой вшивый цирк!» Его ненависть к циркачам не знала границ, а Евлампию он уже нескрываемо презирал. «Ты, дворянка, за гроши валяешь дурака перед пьяной публикой?!» — укорял ее мальчик. «Раньше, когда в доме твоего отца собирались гости, тебе нравились мои шутки и песенки, ты смеялся вместе со всеми», — с горечью напоминала она. «Я тогда был мал и глуп, ничего не понимал. А нынче вижу, что тебе эта подлая жизнь нравится, и мне стыдно за тебя!»

Единственный человек, к которому Глеб не испытывал явной ненависти, а порой проявлял даже уважение, был его добровольный учитель, Иеффай. Они усердно занимались каждое утро древнееврейским языком, и к моменту прибытия цирка в Геную мальчик мог уже свободно читать и понимал две трети прочитанного текста.

— Если бы это была книга по медицине, а не Тора, я бы уже понимал все, — гордо заявлял он.

«Этот мальчик одарен свыше, — твердил Иеффай своему дяде Якову, — ему не место у нас…» — «Вот и я говорю, что не место! — зло отвечал директор цирка. — Давно бы вышвырнул его, не будь он родственником Евы! У циркачей бездельников нет, у нас даже крошечные дети работают, едва научившись ходить!» — «Ему надо учиться, и учиться не в цирке, — упрямо качал головой юноша. — Он создан постигать науки, а вместо этого вынужден скитаться вместе с нами, тратить попусту время…» — «Что ж, по-твоему, я должен оплатить ему учебу?! У него есть отец, князь, и, как ты знаешь, не бедный! Если этот черт-мальчишка не ужился с чертом-папенькой, я-то, старый чертов дурак, чем тут виноват?!»

Директор давно уже не мог спокойно видеть дерзкого, надменного мальчика, демонстративно поступающего всем наперекор. Если бы по просьбе Евлампии, которая выступала в цирке под псевдонимом Ева Кир, их кибитки не свернули в сторону Генуи, возможно, Цейц бы и впрямь выгнал Глеба, пусть ценой ссоры и разлуки со своей старой знакомой, бабушкой мальчика.

Проведя на вилле графа целую неделю, отдохнув и отъевшись, Евлампия по привычке засобиралась в путь. С раннего утра она засуетилась, укладывая в котомки поношенные платья, подаренные ей жалостливыми служанками-итальянками, а также дорогие вещи Глеба, щедро закупленные Обольяниновым.

— Что это ты возишься? — пробормотал внук, лениво потягиваясь, перекатываясь на мягких перинах.

— Погостили вволю, пора и честь знать, — отвечала карлица, хлопотливо затягивая завязки на котомке. — Цирк сегодня уезжает в Рим, потом в Неаполь и до конца зимы пробудет на Сицилии… Догонять его нам не с руки, так надо поспешить уехать с ними…

— Наплевать мне на твой цирк! — резко оборвал ее Глеб. — Я никуда отсюда не уеду. Граф обещал нанять для меня лучших учителей и выписать любые книги по медицине из Парижа и Лондона. На днях я получу каталог старинных и современных медицинских изданий. Кроме того, он выделит специальную комнату под мою лабораторию. Самое большее через три года я буду держать экзамен в Сорбонну, и будь уверена, выдержу на отлично! Не сошла ли ты с ума, если думаешь, что все это я променяю на твой дурацкий цирк?

Евлампия давно привыкла к тому, что ее десятилетний внук произносит взрослые и логически выстроенные сентенции. В то, что он говорил сейчас, женщина верила с трудом, однако и в мифического графа Обольянинова она тоже не верила, пока вдруг не встретила его во плоти здесь, в Генуе.

— Хорошо, — вздохнула карлица. — Мы остаемся.

Вскоре Евлампия убедилась в том, что слова Глеба не были пустой детской фантазией. Граф, относившийся к мальчику с каким-то священным трепетом, отвел в своем доме обширную залу для научной лаборатории и библиотеки. Книги, увесистыми ящиками присылаемые из Парижа и Лондона, стоили ему целого состояния. Учителя, нанятые по протекции аббата-бенедиктинца, тоже обошлись в кругленькую сумму. К тому же строптивый и привередливый Глеб забраковал половину педагогов и свысока попенял графу, что знания этих провинциальных шарлатанов в таких областях, как химия, математика и физика, просто смехотворны, и они не сумеют должным образом подготовить его к Сорбонне. Пришлось платить отступного оскорбленным местным учителям, выписывать новых из Болоньи, устраивать их в доме и обеспечивать им полный пансион. Светила науки, как немедленно выяснилось, обладали отменным аппетитом, и закупки продуктов тут же выросли в несколько раз.

Сам Глеб установил для себя спартанский распорядок дня. Он вставал рано утром в половине седьмого, обливался холодной водой, потом съедал легкий завтрак. Повар-венецианец, нервный и самолюбивый, считал это личным выпадом против себя. «Из-за какого-то чахлого мальчишки и его пресной каши мне приходится вставать ни свет ни заря и готовить ему отдельно! А потом подавай еще общий завтрак к девяти часам… Если бы не уважение к господину графу, я бы немедленно уволился!» — жаловался он поваренку. До часу дня Глеб занимался с учителями естественными науками и языками. Потом обедал и два часа гулял в прекрасном померанцевом саду, спускавшемся к морю. Обычно во время прогулок его сопровождала Евлампия. Иногда к ним присоединялся и сам граф, тогда мальчику разрешалось искупаться в море. С четырех до семи он занимался в лаборатории и готовил к завтрашнему дню уроки. Учителя, живущие в доме, всегда готовы были прийти на помощь, но Глеб категорически ее отвергал. Он даже вынужден был запираться от назойливых советчиков, лебезивших перед графом и желавших как можно яснее доказать тому свою незаменимость и необходимость.

В семь часов вечера наступало время ужина. Последние два часа перед сном мальчик посвящал чтению медицинских книг.

— Ты не боишься, Глебушка, что у тебя воспалится мозг от этакого усердия? — выговаривала внуку Евлампия. — Я знаю подобные примеры. Неужели так необходимо в тринадцать лет поступить в университет? Отчего не подождать еще годика два-три?..

— Я бы поступил еще раньше, если бы не угробил четыре года на твой цирк! — резко отвечал тот. — А ждать мне нечего. Не думаешь ли ты, что милости графа бесконечны и не иссякнут никогда? Необходимо торопиться.

Вскоре Глеб убедился, что щедрость графа Обольянинова не склонна иссякать, поскольку преследует вполне определенную цель. Примерно через полгода после начала занятий Семен Андреевич раскрыл перед мальчиком карты. Он явился в лабораторию в неурочное время, и Глеб уже по таинственному выражение его лица понял, что граф хочет сообщить ему нечто важное.

Сначала тот молча расхаживал по лаборатории, разглядывая склянки с химикатами и книги в шкафах, потом, кивнув каким-то своим мыслям, остановился и отечески ласково улыбнулся Глебу:

— Всем ли ты доволен, мальчик мой?

— Всем, — коротко ответил Глеб, с нарастающей тревогой всматриваясь в рябое лицо Обольянинова, на котором нельзя было прочесть ничего, кроме самого искреннего расположения.

— Новые учителя тебя устраивают? Никого не нужно переменить?

— Они все вполне меня удовлетворяют.

— Хорошо. — Семен Андреевич со вздохом присел на один из жестких стульев. Ни кресел, ни кушеток в скудно обставленной лаборатории не было. — А я пришел поставить тебя в известность, мальчик мой, что на днях из Парижа приедет моя дочь Каталина. Она там живет и учится в одном весьма аристократическом закрытом пансионе.

— А сколько ей лет? — поинтересовался Глеб. От неожиданности он не успел справиться с собой, и в его голосе невольно прозвучала ревнивая нота. Граф ни разу не упоминал о дочери, мальчик считал его бездетным.

— Она почти твоя ровесница. Ей недавно исполнилось одиннадцать. Постарайся подружиться с моей дочкой и не ссориться с ней часто.

— Почему вы думаете, что мы будем ссориться?

— Ну-у… — Граф замялся, возведя глаза к потолку, словно рассчитывая прочесть там уместный ответ: — Мне так кажется. Каталина — избалованная особа с непростым характером. Ты, мой друг, при всех своих несравненных достоинствах и талантах, тоже имеешь довольно колючий нрав… Однако думаю, вы поладите!

Он грузно поднялся со стула и направился к двери. Глеб смотрел ему вслед с недоумением. Граф прервал его занятия, чтобы сообщить о грядущем приезде из Парижа дочери?! Граф, свято охранявший его покой в часы опытов и требовавший того же от всей домашней челяди?! Мальчик ждал продолжения, полагая, что сказано еще не все, и не ошибся в своих ожиданиях. Едва коснувшись дверной ручки, Обольянинов вдруг резко обернулся и цепко взглянул прямо в глаза Глебу.

— Припомни-ка, дружок, как назывался тот яд, которым твой отец угощал меня? — спросил он вкрадчиво и негромко.

— Не знаю, — пожал плечами мальчик. — Я распознавал его только по запаху.

— По запаху аниса? — уточнил граф.

— Да, именно так. — Глеб отвечал все осторожнее, пытаясь догадаться, куда клонит собеседник.

— Но ведь для того, чтобы сделать противоядие, мало понимать, что в состав яда входит анис! Нужно знать весь состав! — сощурился Обольянинов.

— Зная этот характерный запах, я узнал и состав подходящего яда из одной книги, хранящейся в библиотеке отца. Там же я нашел и противоядие.

— Мы можем выписать эту книгу? — Глаза графа, расширившись, засверкали так, что Глебу стало не по себе.

— Нет, — с затаенным злорадством ответил он. — Ее нет ни в одном каталоге, даже среди самых редких книг.

— Проклятье! — только и проронил Семен Андреевич.

— Наверное, я держал в руках единственный экземпляр, — подлил масла в огонь мальчик. — А для чего вам эта книга?

— Видишь ли, драгоценный мой, я давно мечтал о коллекции ядов, — помолчав минуту, медленно заговорил граф. — Такой уж я чудак… Впрочем, коллекционеры все страшные оригиналы и чудаки! Кто-то собирает бабочек, кто-то курительные трубки, а я вот хочу собирать яды. — Он подошел к Глебу вплотную и, положа ему руку на плечо, внушительно добавил: — И ты мне поможешь.

— Я?! — изумился Глеб.

— Милый мой, кому же и заняться этим делом, как не тебе? — усмехнулся граф. — Если у тебя чуть не в младенчестве хватило ума и таланта изготовить противоядие, значит, теперь, повзрослев и поучившись, ты способен составлять любые яды. Ты должен понимать, сколько денег я уже истратил на твое обучение и на эту лабораторию, и сколько — будь уверен! — не задумавшись, истрачу еще для твоего блага. Ведь ты, кажется, собираешься в Сорбонну? Жизнь в Париже очень дорога, а я ведь не допущу, чтобы мой юный друг бедствовал!

— Вы хотите сказать, что я должен буду расплатиться с вами за все благодеяния коллекцией ядов? — напрямик спросил Глеб.

— Умница! — поаплодировал ему Обольянинов. — Какой цепкий ум, совсем не по возрасту! А какие выдающиеся способности, какой целеустремленный характер!

Если бы Семен Андреевич ведал, что книга францисканского монаха Иеронима под названием «Яды и противоядия», послужившая некогда Глебу своеобразным учебником по латинскому языку, была заучена им наизусть, то он еще выше оценил бы способности, ум и характер мальчика. Но скрытный Глеб не подарил ему такой возможности, по опыту зная, что не все козырные карты стоит разыгрывать сразу.

После ухода Обольянинова он долго размышлял о том, как теперь держаться с покровителем, обнаружившим свои корыстные цели. «Что ж, коль ему необходимы яды, он их получит, — решил наконец Глеб. — Но не все сразу, а капля за каплей, постепенно… Пока я не закончу своего образования и не сделаюсь независимым от него и от всех людей на свете!»

Через два дня приехала Каталина. Она вихрем ворвалась в дом с пронзительным криком «Папá!», тотчас зацепила подолом и опрокинула дорогую вазу, стоящую в гостиной, и едва не сбила с ног графа, бросившись к нему в объятья. Когда девочка оторвалась в конце концов от отца, Глеб, присутствовавший при этой трогательной сцене, смог рассмотреть парижскую гостью. Каталина казалась слишком рослой и высокой для своих одиннадцати лет. Это была уже маленькая женщина, и женщина красивая. Горячая кровь матери-итальянки заставила рано расцвести эту южную розу, взращенную за высокими стенами парижского пансиона. Ее правильные точеные черты лица, матово-смуглая кожа, огромные миндалевидные черные глаза, роскошные завитые кудри, волной бегущие по плечам, — все, как нарочно, в романтическом, модном вкусе. Каталина была вылитая героиня Байрона. Сознавая свою красоту, девочка держалась несколько театрально, кривлялась и жеманилась, посылала томные взгляды и улыбки, но если ей случалось смеяться — а смеялась она часто, — смех звучал по-детски искренне, звонко. У ее веселого, оживленного личика была одна особенность — тонкая, очень высокая переносица, составляющая прямую линию со лбом. Эта черта готических мадонн придавала лицу девочки печальное, порой даже скорбное выражение, хотя ни печали, ни скорби Каталина не испытывала. Евлампия, впервые увидев ее, всплеснула руками и восхищенно произнесла: «Прямо как с картины! Помнишь, Глебушка, мы церковь в Венеции осматривали?» Но Глеб угрюмо мотнул головой и ушел к себе в лабораторию.

Во время праздничного обеда, посвященного приезду Каталины, граф представил дочери Глеба. Та изумленно воскликнула:

— Так вы родной брат Бориса Белозерского?! Как вы, однако, на него непохожи!

Глеб ничего на это не ответил. У него не было ни желания, ни умения вести светскую беседу. Он никогда не общался с девочками из высшего общества, лишь с циркачками, которых презирал. Каталина со своими парижскими замашками показалась ему фальшивой и напыщенной. Зато Евлампия, сидевшая за общим столом с тех пор, как Обольянинов случайно узнал, что она приходится Глебу родственницей, а не просто нянькой, прониклась к девочке еще большей симпатией. Все эти годы скитаний она тосковала о своем любимце Борисушке. Вот кто всегда ее одаривал любовью и лаской, в отличие от холодного и черствого Глеба. Недавно Борис прислал брату письмо, и Евлампия, дождавшись, когда внук уснет, вытащила у него из стола Борисушкино послание, много раз его перечитывала, целовала каждое слово и плакала.

— Борисушка наш нынче в Петербурге, в пажеском корпусе, — вставила карлица не без гордости.

— Тебя об этом спрашивали, дурища?! — прошипел Глеб.

— Ах, что это! Как вы грубы! — с ужасом пролепетала Каталина.

Глеб резко поднялся из-за стола, бросил салфетку, буркнул: «Я сыт!» и вышел из столовой.

— Господь милосердный! — перекрестилась Евлампия. — Вылитый папенька! И глазищами сверкнул точно так же!

Граф даже бровью не двинул, когда разыгралась эта сцена, и спокойно продолжал есть.

— Папа, а долго у нас будет гостить этот мальчик? — на минутку задумавшись, поинтересовалась дочь.

— Довольно долго, Кати, довольно-таки долго, — строго ответил Обольянинов. — Советую не делать ему замечаний, а подружиться с ним.

— Да как же с ним дружить, когда он так невыносимо груб! — возмутилась Каталина. Забывшись, она всплеснула руками и подбоченилась, как неаполитанская прачка, готовящаяся вступить в драку с товаркой и попортить той прическу.

— Руки, Кати! — вскричал граф, ударив ладонью по столу так, что зазвенела посуда. — Сколько можно?! Опять за старое?! Чему тебя учили в пансионе?

В пансионе темпераментную маленькую итальянку часами заставляли сидеть на собственных ладонях и в такой позе вести светский разговор. Пальцы затекали, и после пытки она подолгу не ощущала их и не могла ими шевелить. Подруги безжалостно издевались над ней, кривляясь, передразнивали простонародные жесты Каталины, выдумывали о девочке невероятные обидные истории. Наконец, одна из них зашла слишком далеко. «Так, наверное, машут руками девки в генуэзском порту, когда не могут поделить между собой пьяного матроса!» — заявила дочка знаменитого парижского кондитера. Маленькая богатая буржуазка мстила маленькой графине, титулу которой отчаянно завидовала, намекая на невысокое происхождение ее матери. Каталина тогда промолчала, онемев от гнева, но вскоре отомстила обидчице дерзко, убийственно и хладнокровно.

Накануне именин начальницы пансиона кондитер лично привез огромную коробку самых дорогих конфет, чтобы дочка утром преподнесла ее с соответствующими поздравлениями и стихами. Коробка всю ночь простояла в дортуаре, заботливо накрытая салфеткой. А утром, когда польщенная вниманием и изысканным подарком, именинница развязала ленточку и открыла крышку, чтобы полакомиться, длинные гулкие коридоры пансиона огласились ее диким воплем. В коробке обнаружилась огромная дохлая крыса, уже наполовину съеденная червями, которые так и кишели на розовой шелковой бумаге, устилавшей дно. Достойная дама немедленно упала в обморок, а едва очнувшись на руках своих подчиненных, потеряла сознание снова. Скандал вышел грандиозный. Дочь кондитера насилу удержалась в пансионе, благодаря огромному благотворительному взносу, сделанному перепуганным отцом, но благосклонность начальницы утратила навсегда. Сам кондитер пострадал еще более жестоко. Слух о крысе моментально облетел весь Париж, клиентура его магазинов сократилась втрое, покупатели беззастенчиво требовали открыть в их присутствии коробку, прежде чем они за нее заплатят… Кредиторы и поставщики, раньше любезно ожидавшие денег месяцами, разом предъявили счета и векселя… Перед содрогающимся кондитером замаячил ужасающий призрак банкротства.

Отправляясь домой на каникулы, Каталина совсем упустила из виду, что и в родном доме ей тоже надлежит держать себя в узде и следить за своими руками. Упрек отца больно отозвался в ее сердце.

— Как вы все меня замучили! — воскликнула она, глотая слезы, выскочила из-за стола и убежала в свою комнату.

Оставшись наедине с Евлампией, Обольянинов благодушно признался, разрезая мясо:

— Так я и знал, что у детей пойдут раздоры с первой же минуты знакомства.

— Отчего же вы это знали, батюшка? — поинтересовалась карлица.

— Уж больно характеры у обоих ершистые.

— Ершистые не ершистые, а только с девочкой не надо бы так строго, — покачала она головой.

— Как же не быть строгим, помилуйте, — возмутился граф, — когда она руками машет, как ветряная мельница или торговка на овощном рынке! Ее в обществе нельзя будет показать без сраму.

— А вы, батюшка, об обществе-то поменьше сокрушайтесь, а о дочери побольше! — осторожно посоветовала Евлампия. — Дочка почти год дома не была, а родной отец сразу ей замечания начал делать… Обидно ей, чай, голубке, ребенок ведь еще малый… Пойду-ка я к ней, утешу, коли позволите.

— Ступайте, — не стал противиться Обольянинов. Когда карлица уже была в дверях, граф добавил: — Запомните, если вам удастся помирить детей, награжу, не пожалею никаких денег.

— Какие там деньги, батюшка, — улыбнулась она, — послал бы им Господь согласие, а не вражду!

Но согласие между Глебом и Каталиной не наступало, вопреки всем усилиям Евлампии, и отношения детей все более напоминали вражду. Когда девочка узнала, что комната, в которой прежде проходили ее уроки танцев, отдана «грубияну» под лабораторию, она бросилась к отцу со слезами.

— Если хочешь дальше брать уроки, — утешал дочку граф, гладя ее смолистые кудри, — займи большую залу. А желаешь, устроим бал в твою честь?!

— Пока он здесь, мне не будет никакой радости от балов! — Каталина вырвалась из объятий отца и взмолилась: — Папенька, выгоните его! Выгоните, ради Бога!

В ней говорила настоящая, ничем не прикрытая ревность. Не знавшая материнской ласки девочка испытывала крайнюю нужду в родительской любви. Вторжение на ее территорию чужака причиняло Каталине острую душевную муку. Она больше не выходила ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Еду ей приносили прямо в комнату. Узнав расписание дня Глеба, она старалась гулять в саду в другое время, чтобы не общаться с ним. Но совсем избежать встреч с «грубияном», живя с ним под одной крышей, она все же не могла. При случайных столкновениях Глеб приветствовал девочку едва заметным кивком головы. Лицо его при этом оставалось неподвижным, как восковая маска, во взгляде сквозила насмешка. Каталина отворачивалась, внутренне содрогаясь.

Как-то ночью, уже перед самым отъездом в Париж, она решила пробраться в лабораторию Глеба, перебить ему все склянки с препаратами, изорвать в клочья дорогие книги, одним словом, устроить погром. Каталина порывистым движением повернула дверную ручку, уверенная в том, что в столь поздний час зала пуста. Однако, открыв дверь шире, девочка увидела в дальнем конце лаборатории тускло мерцавшую свечу и в ее свете различила силуэт человека, сидящего в кресле. Она поспешила задуть свою свечку и хотела было уже бежать к себе, когда ее остановил строгий, негромкий голос отца, прорезавший ночную тишину:

— Постой, Кати, не убегай! Пойди-ка сюда!

Она подошла к нему с высоко поднятой головой и с сильно бьющимся сердцем:

— Я… заглянула сюда, чтобы… Чтобы…

— Не придумывай объяснений, Кати, я ведь слишком хорошо тебя знаю! Нетрудно догадаться, — усмехнулся граф, — что ты тайком явилась сюда, чтобы навести порядок, вытереть пыль в шкафах…

— Вы издеваетесь надо мной? — Каталина готова была расплакаться, но граф вовремя смягчил тон.

— Кати, дорогая, ты напрасно ревнуешь меня к Глебу. Мне есть кого любить, и это ты, ты одна! — Вымолвив эти слова, он залюбовался просиявшим лицом девочки. — А этот неприветливый молодой человек находится здесь по очень важной причине, и я тебе ее, так и быть, сообщу, чтобы ты напрасно не страдала!

Граф встал с кресла, взял Каталину за руки и усадил на свое место. Сопровождаемый любопытным взглядом дочери, он принялся зажигать свечи в канделябрах и подсвечниках. Вскоре сделалось светло, как днем, и Каталина обнаружила, что сидит напротив красивого готического буфета с тремя витражными дверцами. Рисунки витражей были выполнены на излюбленные средневековые сюжеты: избиение младенцев царем Иродом, бегство Иосифа и Марии в Египет и, наконец, Рождество Иисуса и поклонение волхвов. Граф отпер маленьким ключиком первую дверцу, и девочка убедилась, что это отделение буфета пусто, если не считать бутылки из бледно-розового резного стекла. Каталина поднялась с кресла, чтобы поближе разглядеть необычную бутылку. Ее горлышко покрывал толстый слой кроваво-красного сургуча. На красивой, зеленой с золотом этикетке был изображен старик-лодочник, перевозящий в ладье странных, прозрачных, будто стеклянных людей. Надпись на латыни гласила: «Анисовый ад».

— Что это? — завороженно прошептала она.

— Это яд, — также вполголоса ответил граф, — медленнодействующий, ужасный яд.

— Зачем он тебе?

— Меня однажды отравили этим ядом, — продолжал отец, словно не услышав вопроса, — и я бы отдал Богу душу, если бы не один удивительно умный мальчик…

— Глеб? — мгновенно догадалась Каталина.

— Вот-вот, он. Его мать убили этим ядом, его тоже постепенно травили, сводили в могилу… Но этот юный гений, в ту пору всего шести лет от роду, нашел в библиотеке старинный фолиант о ядах. Он не только сумел разобраться в латыни и химических формулах, но и собственноручно приготовил противоядие.

— Да как же он сумел?! Не может этого быть! — не поверила Каталина. — Ему наверняка помогал кто-то…

— В том-то и дело, что нет, — с восхищением произнес Обольянинов. — Мальчик до всего дошел самостоятельно, потому что хотел жить, мечтал отомстить за мать. Жажда жизни и жажда мести — вот две великие силы, Кати, позволяющие преодолеть самые трудные препятствия.

Он обнял дочь и ласково прижался щекой к ее щеке.

— Но почему этот яд хранится в нашем доме? — Она опасливо покосилась на бутылку в буфете.

— Я хочу с помощью Глеба создать коллекцию самых разнообразных ядов.

— Зачем, папа?!

— Довольно странная прихоть, согласен с тобой, голубка, — граф нежно провел ладонью по ее волосам, — но это МОЯ прихоть, и она не подлежит обсуждению. К слову, я знавал одного чудака, который коллекционировал ночные горшки…

— Сколько же понадобится времени, чтобы изготовить для тебя эти противные яды?! А если Глеб поселится здесь навсегда?! — с ужасом воскликнула Каталина.

— Это пустые страхи, и вопросы тоже пустые, — строго проговорил отец. — Ты не должна ревновать к нему. Я не навязываю тебе Глеба в качестве брата, не думай, что обязана его любить. Он мне не приемный сын. Надо относиться к нему как к домашнему ювелиру, художнику, сапожнику, черт возьми, но не более того!

— Хорошо, отец. — Каталина вздохнула наконец полной грудью и со слезами в голосе пообещала: — Я исправлюсь…

На следующее утро, в день отъезда, она поднялась ни свет ни заря и вошла в комнату Глеба, когда он еще спал. Каталина дернула мальчика за плечо. Тот широко раскрыл глаза, спросонья не сразу узнав незваную гостью.

— Я уезжаю, — отрывисто сказала она, — пришла попрощаться.

— Прощай, — по инерции произнес Глеб, все еще сомневаясь, не во сне ли это происходит.

— Отец рассказал мне, как ты спас ему жизнь. Спасибо тебе… — Каталина накрыла ладонью его руку и крепко сжала пальцы. В ее огромных черных глазах заблестели готовые пролиться слезы. — Не обижайся на меня, хорошо? У меня тоже нет матери, я знаю, каково это…

— Плакать иди в коридор, я сырости не люблю, — сквозь зубы процедил окончательно проснувшийся Глеб.

— Дурак! — крикнула Каталина. Ее глаза мгновенно высохли, девочка резко развернулась и выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув дверь.

Евлампия даже не пыталась вникать в те предметы, которые изучал внук, и знала о его научных опытах так же мало, как если бы жила за тридевять земель от него и даже писем не получала. Она прекрасно понимала, что ее скудное образование, полученное давным-давно и урывками — немножко французский, немножко модные романы, — должно только смешить язвительного и взыскательного мальчика. Бабушка даже стеснялась задавать ему вопросы.

Прожив в доме Обольянинова два года, она понемногу освоила простонародный итальянский, на котором разговаривала прислуга, но все равно своей ни для кого не стала. Все здесь казалось ей чужим, и она была для всех чужой. Стремительно взрослеющий Глеб ее почти не замечал и явно в ней не нуждался. Граф, знавший об артистических способностях карлицы, ни разу не попросил ее выступить перед домашними. Евлампия стеснялась съесть лишний кусок за столом, чувствуя, что кусок этот ею не заработан. Князь Белозерский содержал ее как няньку своих детей, как домашнюю комедиантку, и она не стыдилась ни той, ни другой роли, полагая в простоте душевной, что всякий честный труд почетен… Здесь, в Италии, сильно постаревшая женщина чувствовала себя никому не нужной дармоедкой. Она все чаще стала подумывать о возвращении в бродячую труппу Якова Цейца.

Однажды Евлампия случайно подслушала разговор между камердинером графа и поваром. Те засиделись ночью на кухне за бутылью вина, болтая вполголоса.

— Хозяин-то наш опять взялся за старое, — по секрету сообщил камердинер. — Был я с ним недавно в Париже. Раньше он состоял на службе у Бонапарта, а нынче королю присягнул.

— Да ну? — удивлялся захмелевший повар. — Неужто граф служил корсиканцу?

— Не дожить мне до завтра, если вру! — клялся пьяный и оттого необычайно откровенный камердинер. — Шпионил по всей Европе, выслеживал, кого приказано, а после лично держал доклад перед французским императором!

— Смотри-ка, отчаянный парень наш граф! — с панибратским восхищением воскликнул повар, которого вовсе не шокировал тот факт, что хозяин занимался шпионажем.

— Еще какой отчаянный! — хвастливо подтвердил собутыльник. — А теперь-то ему и вовсе на пути не становись! Такую силу заберет, что страх, да и только…

— Это еще почему?

— А мальчонка-то? Думаешь, зря он приблудного щенка, как принца, содержит? Лучшую комнату ему под лабораторию выделил! Сколько деньжищ на эти книги, на учителей, на опыты идет — тьма! Три любовницы в месяц того не промотают, сколько этот мальчишка за день в своих чертовых колбах перегонит и перепарит! И отказу ему нет и быть не может!

— Какое-то колдовство… — пробормотал повар, борясь с одолевающей его сонной одурью.

Камердинер сделал многозначительную паузу, оттопырил губы и поднес к ним указательный палец.

— Тс-с, тайна! Мальчонка варит для графа яды…

— Забери его дьявол к себе в пекло! — откликнулся повар, не уточняя, кого имеет в виду — хозяина или мальчика.

— Богу в уши твои слова, приятель… Мальчишка не иначе как знается с чертом, а то откуда бы у молокососа такие таланты! Покамест они с графом травят кошек и крыс, но в скором времени, попомни мое слово, примутся за людей…

Повар запустил пальцы в свои всклокоченные рыжие кудри, таращась на пустую бутыль с мистическим испугом:

— Вот оно как, значит, вот оно как… Я и смотрю, кот из кухни пропал, а крысы дохнуть начали! Каждый день в кладовой двух или трех подбираю, прямо напасть! Шерсть на них дыбом, морды в крови… А я-то грешил на чуму, да только какая чума зимой!

Дальнейший разговор приятелей потрясенная Евлампия слушать не стала и поспешила к себе, позабыв причину, по которой шла на кухню. Ночью, терзаясь страшными мыслями, карлица не могла уснуть. «Что же это, в самом деле? — вопрошала она кого-то невидимого и неведомого. — Вырвала я Глеба из лап одного чудовища, так он угодил в логово другого, куда более коварного! Неужели ты, Господь, покинул мальчика? Не может этого быть!» Она молилась до утра, а едва забрезжило солнце, вошла в комнату Глеба.

Евлампия просидела у кровати внука целый час, разглядывая его лицо, такое родное и в то же время чужое. Даже во сне эти черты искажала презрительная, скептическая маска, которую он в последнее время уже не снимал. Женщина вспоминала, как впервые заметила ее на лице болезненного, одинокого в родной семье малыша, как тонкая ледяная корка его напускного цинизма становилась все толще, пока вовсе не отгородила Глеба от людей… Милый, добрый, несчастный ребенок остался жить только в ее воспоминаниях. Нынешнего угрюмого и скрытного подростка она совсем не знала.

Как только Глеб открыл глаза, она склонилась над его изголовьем:

— Это правда, что ты изготовляешь яды для графа? Об этом уже судачит прислуга.

— Ты, как всегда, трешься между лакеев! — презрительно усмехнулся внук.

— Так это правда или нет? — настаивала Евлампия.

— Пусть будет правда. — Внук явно наслаждался ее испугом. — Граф хочет собрать уникальную коллекцию. Я обязан ему помочь, отплатить за его доброту и щедрость.

— А для каких целей ему нужны яды, ты не догадываешься?

— Для каких целей служат яды, знают даже малые дети, — фыркнул Глеб. — А догадываюсь я только о том, что если буду перечить графу, наверняка не попаду в Сорбонну.

— Ты будешь учиться в Сорбонне на доктора, а граф примется травить твоими ядами людей. — Евлампия с мольбой смотрела на внука. — Опомнись, пока не поздно, какой ты грех на душу берешь?

— Да почему непременно людей? С чего ты взяла? — возмутился подросток. — Мы с графом травим только крыс и приблудных кошек.

— Твой благодетель — французский шпион, — выложила она последнюю карту, — и яды ему нужны, чтобы расправляться с неугодными людьми.

— Французский шпион?! — подпрыгнул в постели Глеб. — Так значит, его парижские связи еще солиднее, чем я предполагал…

— Куда уж солиднее, — вздохнула карлица. — На прошлой неделе он был представлен Людовику Восемнадцатому.

— Самому королю?! — Глеб вскочил с постели и принялся быстро одеваться. — Вот видишь, — говорил он возбужденно, — с таким покровителем я не только получу лучшее европейское образование, но и легко войду в высшее парижское общество.

— Да побойся Бога! Он же шпионил против России, против твоей родины!

— У меня нет больше ни дома, ни семьи, ни родины, бабушка! — отрезал Глеб. — А тебе советую держать язык за зубами и не болтать о том, что граф — шпион! И будет совсем замечательно, если ты вернешься в свой цирк.

— Ты меня гонишь? — Пронзительный взгляд Евлампии, казалось, пытался проникнуть в душу внука.

— Мне не нужна больше нянька, — сказал он, по-прежнему резко, однако, отвернувшись и борясь со смущением, которое пробудил в нем этот взгляд. — Неужели не ясно, что я вырос?! — И Глеб преувеличенно торопливо вышел из спальни.

В столовой за завтраком граф, по обыкновению, расспрашивал его о занятиях и об учителях. Подопечный отвечал немногословно, едва разжимая губы. Наконец, как бы между прочим, Обольянинов заметил:

— Недавно узнал из одной любопытной книжки, что известная отравительница Тофана орудовала бесцветным ядом, без запаха и вкуса, состав которого до сих пор не разгадан.

Глеб продолжал вяло ковырять вилкой пудинг, вытаскивая из него изюм, который терпеть не мог. Его недруг-повар, осведомленный об этом, всегда клал изюм с избытком, мелочно досаждая мальчику. Граф, не дождавшись ответа, спросил напрямик:

— В книге твоего монаха было что-то подобное?

— Нет! — Оставив пудинг, Глеб взялся за яичницу с беконом.

— По крайней мере, у тебя есть хоть какие-нибудь догадки насчет состава этого яда? — не унимался Обольянинов.

— Можно поставить серию опытов. — Подросток наконец поднял взгляд от тарелки. — Но прежде вы должны кое-что пообещать.

— Что же именно?

— Что никогда и ни при каких обстоятельствах не посягнете на жизнь моего отца. — Он отчеканивал каждое слово и смотрел Обольянинову в глаза холодным, немигающим взглядом.

— Как это взбрело тебе в голову?! — Обольянинов был опытным шпионом, но на этот раз разыграл удивление слишком театрально.

— Поклянитесь на Библии, — настаивал Глеб, — или я поклянусь, что этого совершенного яда никогда не будет в вашей коллекции!

— Хорошо, хорошо! — воскликнул Семен Андреевич. — Стоит ли так волноваться?

Не прошло и нескольких минут, как огромная латинская Библия, которую граф принес из своего кабинета, была торжественно водружена посреди стола, уставленного грязной посудой. Граф, стараясь сохранять самое серьезное выражение лица, произнес требуемую клятву.

— Теперь ты удовлетворен, мой мальчик? — ласково спросил он Глеба.

— Вполне, — мрачно ответил тот.

— Так знай же, что никто и никогда не смог бы меня заставить клясться на Библии. Моему слову всегда верили безоговорочно. Сделал я это только ради тебя, чтобы ты раз и навсегда убедился в чистоте моих намерений. Я, как христианин, прощаю твоему отцу его злодеяние. Пусть он предстанет перед Божьим судом…

— Нет! — взволнованно перебил графа юноша, глаза которого вдруг вспыхнули диким, волчьим огнем. — Прежде всего он предстанет перед МОИМ судом. Я отомщу ему за маменьку…

Вернувшись к себе, Глеб обнаружил, что Евлампия исчезла. Никто из прислуги не видел, как она покинула виллу. Беглянка взяла только котомку со своими вещами, и ни гроша денег, ни куска хлеба в дорогу. Она не подавала о себе вестей, и вскоре о ней все забыли.

Спустя несколько лет, когда Глеб уже учился в Сорбонне и жил в Латинском квартале, ему приснился сон. …Евлампия спускается по террасе к морю и медленно входит в волны, пока те не накрывают ее с головой. Для этого карлице пришлось сделать всего несколько коротких шажков…

Глава шестая

Каким образом талантливый доктор может испортить себе карьеру в Сен-Жерменском предместье. — Старые враги становятся союзниками. — «Умбракул», «граф Икс» и капризная примадонна

Проезжая через земли немецких княжеств, граф Сергей со свойственной ему беспечностью неожиданно предложил виконтессе заехать в Веймар, чтобы навестить великого поэта.

— Вы знакомы с Гете? — спросила Элен де Гранси, посмотрев на него с недоверием.

— Увы, нет, — признался Ростопчин, — но говорят, что он принимает у себя всех желающих отдать дань его таланту. А уж сына московского губернатора непременно примет.

— К сожалению, друг мой, великий поэт будет лишен этого удовольствия, — произнесла она с наигранным сочувствием в голосе. — Я тороплюсь и не собираюсь нигде делать остановок, кроме вынужденных — на ночлег и ремонт экипажа, если таковой понадобится. У меня неотложные дела в Петербурге.

— Как? — изменился в лице граф. — Разве мы едем в Петербург, не в Москву?

До сих пор, заговаривая о конечном пункте путешествия, они пользовались двумя словами: «Россия» и «Родина». Ростопчин был твердо уверен, что виконтесса, будучи по рождению москвичкой, едет в Москву.

— Я понимаю, вам не терпится обнять свою разлюбезную матушку и вытребовать с нее деньги покойного отца, — усмехнулась Елена, — но нам с Майтрейи не менее важно быть представленными ко двору.

— Петербург — это прекрасно, милая виконтесса! — бормотал граф Сергей. — Но у меня там давно нет знакомых… Где я остановлюсь?

— Пусть это вас не беспокоит, — отмахнулась де Гранси. — Я уже обо всем распорядилась. Нас ждет довольно уютный, без лишних роскошеств особняк на Фонтанке. Там всем хватит места.

— Но позвольте, я ведь не могу так злоупотреблять вашим гостеприимством!

— Друг мой, — уже неподдельно ласково обратилась к нему Элен, — я предлагаю вам жить у меня по-родственному. Ведь вы сами на днях сказали, если бы мой кузен Борис и ваша покойная сестра Лиза поженились, то мы с вами стали бы родственниками.

Она говорила серьезно, хотя глаза ее при этом улыбались. «Черт возьми, никогда не поймешь, что на уме у этой невероятной женщины, — постепенно успокаиваясь, думал граф Сергей. — Она все время будто партию в вист разыгрывает!»

Елена отвернулась к окну, за которым в утренней голубоватой дымке вырисовывался силуэт огромного города. «Подъезжаем к Берлину!» Она не раз бывала здесь с виконтом. Арман де Гранси хорошо знал и любил этот город и заменял своей приемной дочери и мнимой супруге самого искушенного гида.

— Останавливаться не будем, сворачивай в объезд! — опустив окно, крикнула Элен вознице. — Иначе потеряем целый день, а то и два, Берлин спешить не любит! — объяснила она графу. Тот нервно забарабанил пальцами по набалдашнику трости. Приятное, неспешное путешествие по Европе, на которое он рассчитывал в Париже, давно напоминало ему скачки.

Майтрейи, молчавшая все утро, забившись в угол кареты и полностью погрузившись в роман Стендаля, повествовавший о салонной жизни Парижа, известной ей лишь понаслышке, оторвалась наконец от чтения. С жалостью посмотрев на графа, девушка примирительно сказала:

— Не расстраивайтесь, Сергей Федорович, на обратном пути мы непременно остановимся в Берлине и все осмотрим. Ведь так, Элен?

Наивность принцессы, полагавшей, что в обратный путь они пустятся в той же компании, вызвала улыбки на лицах всех присутствующих. Граф, справившись с разочарованием, любезно ответил:

— Что вы, милое дитя, расстраиваться и впадать в меланхолию в вашем присутствии — это настоящее преступление…

Виконтесса, закутавшись в дорожный плед, прикрыла глаза, начиная дремать. Ей вдруг вспомнилось, как полгода назад в салоне мадам Свечиной они с Софи по обыкновению обсуждали последние новости. Подруга с упоением рассказывала, как на днях в салоне мадам Рекамье была представлена Анри-Мари Бейлю, известному всей Франции под псевдонимом Стендаль…

— Красивый, элегантный мужчина, о его донжуанстве судачит весь Париж. — Софи таинственно улыбнулась. — Я прекрасно понимаю дам, которые не смогли устоять перед обаянием этого кавалера…

— О, дорогая! — шутя, воскликнула Елена. — Неужели и ты пополнила ряды его великосветских жертв?

— Ну что ты, Элен! — не на шутку смутилась мадам де Сегюр.

— Я слышала, героиня его первого романа — русская аристократка, — продолжала дразнить подругу виконтесса. — Интересно было бы узнать, кем из наших соотечественниц навеян этот образ?

— «Арманс» — прелестная книга! Критика абсолютно несправедлива к ней. — Графиня поторопилась навести разговор на безопасную тему. — Стендаля обвиняют в подражании немецким романтикам только потому, что его герой в конце книги принимает яд. Можно подумать, во Франции мало молодых людей, особенно среди студентов, которые кончают счеты с жизнью именно таким образом!

Подруги не заметили, как к ним подошел молодой человек, и замолчали, только когда он остановился в шаге от них. Елена удивленно взглянула на незнакомца, который, в свою очередь, не сводил с нее глаз. Эти глаза, редкого сиреневато-голубого оттенка, смутно напомнили женщине что-то давно виденное и давно забытое. В остальном внешность юноши была хотя и приятной, но вполне заурядной — светлые волнистые волосы, темные брови вразлет, орлиный нос, худощавая фигура. Одет он был безупречно, по последней моде: темно-коричневый сюртук, светлые брюки, клетчатая жилетка и пестрый галстук.

— Вы меня не узнаете? А ведь мы с вами встречались, правда, очень давно… — Его голос от волнения сорвался, последние слова он произнес почти шепотом. На вид незнакомцу было никак не больше двадцати пяти лет. Что для него могли значить слова «очень давно»? Озадаченные дамы, развеселившись, переглянулись, прикрыв улыбки веерами.

— Вы ведь Элен Мещерская, не так ли? — все смелее продолжал молодой человек. — Я сначала узнал ваш голос и ушам своим не поверил! Мне показалось, что вы очень изменились, я сомневался, глядя на вас издали… Но теперь, вблизи, вижу, что это вы.

Дамы вновь обменялись недоумевающими взглядами.

— Назовите же ваше имя, может быть, мы разрешим это недоразумение? — сдвинув брови, спросила Елена.

— Я ваш кузен, — взволновано произнес он и поклонился: — Глеб Ильич Белозерский.

— Глебушка! Может ли это быть! Ты был таким крошкой, когда мы виделись в последний раз! — воскликнула женщина, порывисто поднимаясь с кресла. — Дай же мне тебя обнять, милый братец!

Презрев условности салона, родственники и в самом деле обнялись на глазах у шокированной клерикальной публики. Софи де Сегюр залилась краской до самых мочек ушей.

— Какими судьбами в Париже? — расспрашивала виконтесса.

— Я учился в Сорбонне, — не без гордости ответил молодой человек, — и теперь практикую в Париже. В частности, являюсь домашним доктором мадам Свечиной и многих завсегдатаев этого салона.

— А твой отец… — начала было Елена, но начинающий доктор не дал ей договорить.

— С отцом я не поддерживаю никаких отношений, — отрезал он с угрожающе потемневшим взглядом.

Повисла недолгая пауза, во время которой Елена пытливо смотрела на юношу, словно пытаясь прочитать на его лице тайные мысли.

— И давно ты практикуешь? — первой продолжила разговор виконтесса.

— Примерно полтора года…

— Мой кузен сделался доктором в Сен-Жерменском предместье… — Она покачала головой. — Кто бы мог это предположить?

Глеб заметно побледнел:

— Вас шокирует родственная связь с так называемым «докторишкой»?

— С чего ты это взял? — погрозила ему пальцем Елена. — Я, напротив, горжусь, что мой брат занят делом, а не прячется, как многие молодые денди, под крылышком у богатых папеньки и маменьки. Но, однако, братец, как я погляжу, ты обидчив!

— Увы, каюсь. — Глеб достал из жилетного кармана дорогие часы и, щелкнув крышкой, воскликнул: — Извините, сестрица, опаздываю к больному! Собственно, господин герцог не столько болен, сколько мнителен, но титулы подобных пациентов вынуждают меня навещать их каждый день в одно и то же время, минута в минуту, выслушивать их жалобы и соглашаться с тем, что их болезни крайне опасны! По совести сказать, титул часто и есть единственный диагноз!

— До чего же у меня злой братец! — Виконтесса подала ему руку на прощанье. — Мы теперь будем часто видеться! В воскресенье приходи ко мне обедать!

Но в воскресенье Глеб не явился, прислав записку, в которой сообщал, что обстоятельства вынуждают его срочно покинуть Париж. Кузен не давал о себе знать несколько месяцев и лишь весной прислал пасхальную открытку из Генуи, а в июне черкнул маленькое письмецо:

«Милая, дорогая кузина, я еду в Петербург по делам. Как было бы замечательно, если бы мы встретились там!.. Всегда помнил о Вас и о том давнем вечере в библиотеке ваших предков. Это был счастливейший вечер моей жизни…»

В конце значился петербургский адрес.

Короткое письмецо, странное и почти наивное, растрогало женщину до слез. Она весь день просидела над измятым листком в оцепенении и, даже когда сгустились сумерки, не разрешила слугам зажечь свечи. Призраки прошлого обступали ее смутным бестелесным хороводом, нашептывая давно отзвучавшие угрозы и оскорбления. Виконтесса кожей чувствовала их самодовольные ухмылки, ловила на себе их презрительные взгляды. «Ничего, дайте срок, — обещала она им, слабо шевеля похолодевшими губами, — доберусь я до вас!»

…Теперь, проезжая в карете по улицам берлинских окраин, слушая непринужденную болтовню графа Сергея и Майтрейи, она делала вид, что дремлет, чтобы не вступать в разговор. Эти двое невольно раздражали Елену своей беззаботностью. «Дети! Сущие дети! Братец Глеб даже в шесть лет был умнее и взрослее их, вместе взятых!»

Глеб не мог вспомнить, когда и как он полностью попал под влияние графа Обольянинова, сделался послушным механизмом в его руках. Ему, напротив, всегда казалось, что граф слушается его и готов исполнить любой его каприз. Впрочем, в общих чертах так и было до его отъезда в Париж и поступления в университет. И вдруг что-то случилось с графом. Знакомого Глебу человека словно подменили.

В памяти юноши упорно всплывала одна дата — самый конец карнавала тысяча восемьсот двадцать седьмого года, перед Великим постом. Он с друзьями во втором часу ночи возвращался с бала в «Гранд Шомьер», то бишь, из «Большой Хижины», давно облюбованной студентами Латинского квартала для танцев и знакомства с гризетками. Вся компания была навеселе и дружно отпускала непристойные шуточки в адрес редких припозднившихся прохожих, попадавшихся им навстречу. Те старались обходить студентов стороной и не отвечали на глупые выходки подвыпивших юнцов. Наконец молодые люди свернули в узкий, кривой и неимоверно грязный переулок, одну из тех клоак, где еще живы, кажется, призраки славных средних веков. В довершение этой иллюзии перед старинным покосившимся домом, в котором Глеб снимал мансарду, студенты заметили фигуру мужчины, закутанного в длинный плащ. На голове у него красовалась старомодная мушкетерская шляпа с пером, на перевязи висела шпага. Он стоял, широко расставив ноги в сапогах со шпорами и отворотами, скрестив руки на груди. Лицо незнакомца скрывала черная полумаска. В такую ночь удивляться нечему, мужчина явно был заурядным костюмированным гулякой, подобно им, возвращавшимся с бала и раздумывавшим, как убить оставшиеся до рассвета часы… Однако Глеб сразу почувствовал угрозу, исходившую от этой неподвижной фигуры.

— Эй, глядите-ка, кто-то выбросил совсем еще хорошее чучело! — воскликнул один из спутников Глеба.

— Его выбросили шлюхи Татан и Катишь, обобрав до нитки, и теперь он дожидается телеги говночерпия, чтобы тот подвез его до ближайшей клоаки, где можно умыться! — подхватил второй.

— Врешь, Татан забрала бы себе его шикарную шляпу, а Катишь умыкнула бы шпагу и сменяла ее на стаканчик водки! — выкрикнул третий. — Эти девки оставляют клиенту только то, что болтается между ног, чтобы он пришел еще!

— Похоже, этому повезло меньше, — не унимался студент, который начал травлю. — Негодяйки выпотрошили старикана и набили его соломой, а из потрохов сварили суп!

— Славный супец с петрушкой!

— С морковью и сельдереем!

— Кое с чем еще!

Молчал один Глеб, и друзья напрасно ждали его убийственной остроты, которая должна была завершить эту серию крупных и мелких уколов. Но у молодого человека словно свело судорогой язык. Внезапно, так и не пошевелившись, заговорил человек в маске:

— Вы не посрамили ваших предков, средневековых школяров, которые тоже были мастера ругаться, господа студенты! Не посрамлю и я своих, а среди них были отличные фехтовальщики! Ваши знакомые прелестные дамы, которых я не имею чести знать, смогут сегодня добавить в свой суп ваши длинные языки! — Он страшным молниеносным движением выхватил шпагу и сделал выпад в сторону главного остряка. Тот вскрикнул от боли, у него оказалось проколото плечо.

— Что за чертовщина! — крикнул второй, и у него тотчас была рассечена мышца бедра.

— Да это сумасшедший! — заорал третий и, не дожидаясь реакции незнакомца, бросился наутек. За ним, с криками, стонами и проклятьями, припустили раненые, истекающие кровью товарищи. Глеб не тронулся с места, он будто прирос к булыжной мостовой.

— А вы что же медлите, господин студент? — опустив шпагу, приблизился к нему человек в маске. — Вы, должно быть, храбрее своих друзей?

— Отнюдь нет, — покачал головой Глеб. — А не бегу я потому, что узнал ваш голос, граф…

— Мой мальчик! — Тот спрятал шпагу в ножны, снял маску, обнажив изъеденное оспой лицо, и заключил студента-медика в свои крепкие объятья.

Поднявшись в мансарду Глеба, граф тотчас послал за ужином к «Провансальским братьям», в лучший парижский ресторан. Когда прибыли закуски и вино, гость и хозяин устроили славный пир, вспоминая прошлое и болтая о пустяках. О делах не было сказано ни слова, лишь на прощание Обольянинов загадочно обронил: «Скоро мне понадобится твоя помощь… — И, усмехнувшись, добавил: — Только не медицинская…»

Именно в ту ночь, когда граф неожиданно появился возле его дома в карнавальном костюме мушкетера и с дьявольским хладнокровием изранил его друзей, Глеб впервые понял, что боится своего давнего благодетеля. Лица юноши как будто коснулось горячее, смрадное дыхание зверя. Теперь Париж представлялся Глебу огромным, дремучим лесом, по которому свободно рыщет оборотень — оборотень с титулом, деньгами и связями, которые делают его еще страшнее.

Вскоре граф объявился снова, столь же неожиданно, правда, не так эффектно, как в первый раз. Он попросту поднялся в мансарду, толкнул незапертую дверь и после кратких взаимных приветствий раскрыл перед Глебом свои карты.

— Мой мальчик, ты скоро закончишь учебу, но диплом — это лишь полдела. Тебе необходима клиентура, а наживать ее молодому врачу трудно, ох, как трудно… К счастью, я в состоянии тебе помочь, и все уже устроил.

— Каким образом? — насторожился Глеб.

— Не важно, — загадочно ответил Обольянинов. — Тебя будут приглашать в некоторые дома Сен-Жерменского предместья. В очень богатые и знатные дома, — уточнил он. — И конечно, ты захочешь отплатить мне добром за добро и не откажешься кое-когда поставлять некоторую информацию…

— Проще говоря, вы решили сделать из меня шпиона? — горько усмехнулся студент.

— А как ты полагаешь, любезный друг, во что обошлась мне твоя учеба в Сорбонне? — ответил вопросом на вопрос граф. — Если бы не мои связи и деньги, ты так и пропал бы в своем бродячем цирке. Поэтому, будь любезен, возмести хотя бы малую часть того, что я на тебя истратил за все эти годы. Ты уже не ребенок и должен понимать…

Вскоре Глеб сделался домашним доктором в нескольких аристократических русских семействах. Для начинающего врача это был блестящий дебют. По документам он значился австрийским подданным Вальтером Буззатти, уроженцем Генуи. Прислушиваться к разговорам, которые его пациенты и их гости вели на политические темы, и передавать их содержание графу оказалось не так уж сложно… Молодого человека очень скоро оценили в Сен-Жерменском предместье — прежде всего за его хорошие манеры, умение держаться, а также не в последнюю очередь за чуткость и компетентность. А после того как доктор Буззатти поставил на ноги безнадежную больную с тяжелой формой анемии, которой другие, более опытные доктора давали всего несколько недель жизни, его слава загремела по всему аристократическому предместью. У него начали лечиться здоровые, а это самый верный показатель того, что врач приобрел репутацию. «Этот австрияк с итальянской фамилией далеко пойдет, — в один голос твердили преданные пациенты. — Он станет самым знаменитым парижским доктором». Слухи о нем распространялись по салонам с быстротой эпидемии, число пациентов молодого доктора росло с каждым днем. Это начинало раздражать графа, так как времени, свободного от практики и пригодного для шпионажа, у Глеба совсем не оставалось. Однако когда доктора пригласили в дом мадам Свечиной, Семен Андреевич потирал руки от удовольствия.

— Тебе, друг мой, необходимо прижиться в гнезде этой «божьей коровки», — наставлял он «шпиона поневоле». — Там бывают весьма интересные людишки!

Но планы Обольянинова, начав осуществляться так удачно, вмиг разрушились. Глеб узнал в одной из посетительниц салона свою кузину Елену и напомнил ей о себе, представившись как князь Белозерский.

— Что ты наделал, идиот?! — орал на него граф, забыв в этот миг свою обычную ласковость, раскрасневшись так, что его рябое лицо сделалось попросту устрашающим. — Теперь все поймут, что ты за птица, поймут, что ты шпионил! Тебе надо срочно исчезнуть из города, нет, из страны, сменить документы… Столько хлопот из-за дурацкой выходки!

Глеб не скрывал радости по поводу того, что карьера преуспевающего молодого доктора Вальтера Буззатти рухнула, едва начавшись. Ему совсем не импонировало жить под чужой фамилией и оказывать графу услуги наушника и соглядатая.

Он был незамедлительно отправлен в Геную на неопределенный срок. Наслаждаясь каникулами, Глеб посвятил себя изучению санскрита, прочитав на этом древнем языке несколько старинных книг по медицине. Также он продолжал ставить химические опыты в своей лаборатории. Однажды его позвали к умирающей от коклюша маленькой девочке. Он прописал ей лекарство, рецепт которого вычитал в средневековой арабской книге. Местный аптекарь такого средства не знал. Фармацевт лишь пожимал плечами, делал родителям девочки знаки, показывая, что доктор ненормальный. Тогда Глеб сам изготовил лекарство в своей лаборатории и двое суток ухаживал за больной, не отходя от ее постели. Вскоре девочка пошла на поправку. О талантливом молодом докторе вмиг узнало все побережье. Глеба наперебой приглашали и в богатые, и в бедные дома. Денег за лечение он ни с кого не брал, а если состоятельный пациент все же навязывал ему гонорар, монеты в тот же день перекочевывали к больным беднякам, которых навещал Глеб. Ему пришлось принять не одни сложные роды, сделать несколько хирургических операций, в том числе ампутаций… Он уже чувствовал себя настоящим опытным эскулапом… Но внезапно приехавший из Парижа граф Семен Андреевич положил конец его практике.

— Благотворительностью занимаешься? — с упреком бросил он доктору. — Со мною, стало быть, расплатился? Вот что, дорогой мой, собирайся-ка ты в Петербург. Есть там у меня одно дельце. Сделаешь — и ступай на все четыре стороны, неволить больше не буду.

— В Петербург?! — обрадовался Глеб. — Значит, я увижу брата!

— Только посмей опять наделать глупостей! — заорал на него Обольянинов. — Ишь, как по родне соскучился! Прежде видеть и слышать их никого не желал, и вдруг — вот вам! С меня достаточно истории с кузиной! Ты будешь жить под чужим именем…

— Опять! — выдохнул молодой человек.

— Именно «опять»! — зло прищурил глаза граф. — Или ты хочешь вернуться в Россию под своим настоящим именем? Лекарь князь Белозерский! Это же скандал, позор на всю фамилию, несмываемое пятно! На тебя будут показывать пальцем, не примут в почтенных домах. Ты станешь прокаженным.

Глеб опустил голову. Он с детства привык гордиться титулом и полагал, что никогда его не ронял и ничем не запятнал. Но вольная жизнь в Париже, учеба в Сорбонне, дружба с людьми разных сословий незаметно подточили прежнее мировоззрение молодого князя. Сейчас он со стыдом вспоминал нотации, которые в былое время читал Евлампии, не соблюдавшей, по его мнению, дворянского достоинства.

— Наплевать, — процедил он сквозь зубы, нарушая затянувшуюся паузу.

— Что-о-о? — ядовито пропел Обольянинов. — Что я слышу? Тебе наплевать на твое происхождение? Ах ты, якобинец этакий! Нахватался гнилых идей в Париже, а вот ум свой хваленый, кажется, потерял! Да знаешь ли ты, мой дорогой революционер, что без дворянского сословия Россия — ничто, и ты, порвав с дворянством, станешь в ней ничем?! Нами, дворянами, держится земля Русская…

Он еще долго поучал угрюмо притихшего Глеба, готовя его к далекому путешествию. Ведь тот уехал из России семилетним ребенком и, проведя все детство в постели, почти на одре смерти, совсем не знал этой страны. Когда наконец граф умолк, доктор отрывисто спросил:

— Что же я должен буду делать? То же, что в Париже?

— Обо всем узнаешь в Петербурге, когда поселишься в моем доме на Каменном острове, — загадочно ответил граф. — Разумеется, я тебе гарантирую частную практику в столице, ты будешь заниматься любимым делом, и даже для науки останется время. Одну из комнат я отдам тебе под лабораторию.

— Как меня будут звать? И кто я отныне по национальности? Откройте хотя бы эту тайну! — Глеб говорил с иронией, остро чувствуя свое унижение. Он вынужден был покориться этому страшному человеку, завладевшему его судьбой.

— Для всех ты будешь французом. В России до сих пор любят французов, несмотря ни на что, — фыркнул Семен Андреевич. — В Петербурге ты предъявишь паспорт на имя Филиппа Роше, уроженца города Одессы. Так к тебе будет меньше внимания и больше доверия…

В двадцатых числах июня тысяча восемьсот тридцатого года доктор Филипп Роше отбыл на итальянском корабле из Генуэзского порта в Одессу. По замыслу Обольянинова, он должен был прибыть в Петербург именно из Одессы. Стоя на палубе, Глеб наблюдал, как удаляется город, некогда приютивший его, как панорама сужается до тонкой туманной полоски и наконец совсем исчезает, словно проглоченная ненасытным морем. Внезапно его озарило предчувствие — он больше никогда сюда не вернется. «Прощай, Генуя!» — прошептал молодой человек. Глеб, никогда не отличавшийся сентиментальностью, едва сдержал слезы и поспешил скрыться в своей каюте.

Как-то ночью, когда они приближались к турецкому берегу, Глеб услышал шум в коридоре и выглянул.

— На помощь! На помощь! — кричала пожилая сеньора по-итальянски.

Из других кают тоже стали высовываться пассажиры.

— Что случилось? — поинтересовался кто-то.

— Там на лестнице лежит молодая женщина, — взбудоражено сообщила сеньора. — Бедняжка поднималась на палубу и упала в обморок. Нет ли среди вас доктора?

— Я доктор, — сразу откликнулся Глеб. — Где женщина?

— Пойдемте скорее! — Вцепившись в его рукав, почтенная итальянка потащила юношу по коридору, не переставая тарахтеть. — Ее зовут Лаура. Она села позавчера в Неаполе и была абсолютно здорова. Наверное, морская болезнь! Но море совершенно спокойно, мы движемся как по маслу, как по священному елею… Святая мадонна, а вдруг с ней что-то страшное случилось?!

Мертвенно-бледная женщина лежала в коридоре под лестницей. Доктор взял ее руку, нащупал слабый пульс, затем достал из своего саквояжа нюхательную соль и, откупорив флакон, поднес его к безжизненному лицу. Спустя мгновение та глубоко вздохнула, шевельнулась и открыла помутневшие глаза.

Вместе с подоспевшими матросами Глеб перенес незадачливую пассажирку в ее крошечную каюту. Пожилая сеньора преувеличила, назвав Лауру молодой, впрочем, она могла казаться старухе таковой по сравнению с ее собственными преклонными годами. Страдалице на вид было лет сорок. Полная, смуглая, с высокой грудью и крутыми бедрами, скуластая и длинноносая, сеньора Лаура являла собой яркий тип неаполитанки из народа.

— Само небо послало мне вас! — горячо заявила она доктору, оставшись с ним наедине. — Я не могу умереть, я должна, непременно должна доплыть до Одессы!

— Разве вы чем-то серьезно больны? — поинтересовался он. — Зачем эти мысли о смерти?

— И больна, и нет… Моя болезнь… — Она смущенно прятала взгляд. — Хорошо, вы доктор, и я не буду от вас ничего скрывать. Я жду ребенка…

— Вы беременны и решились на столь серьезное путешествие?

— У меня не было другого выхода. — Сеньора Лаура в отчаянии заломила крепкие смуглые руки, руки настоящей античной кариатиды, способные удержать мраморную балку. — Я не могла дольше оставаться дома. Какой позор… — Женщина залилась слезами.

— Вы не замужем? — догадался Глеб.

— О, так низко я еще не пала, но… Дело в том, что хотя я и замужняя женщина, мой муж вот уже десять лет лежит в психиатрической клинике. Он безнадежен.

— То есть отец ребенка не ваш муж?

— Да как бы Джан-Луиджи смог это проделать, бедняга, если он вот уже который год сидит на цепи! — с искренней сердечностью воскликнула она. — Конечно, стоит его пожалеть, но надо найти немного жалости и для меня… Женщине нелегко с этим смириться — остаться одной в расцвете лет… А отец моего будущего ребенка не кто-нибудь! Он — русский дворянин, — с гордостью призналась неаполитанка.

— Значит, вы едете к нему?

— Не совсем так. — Угольно-черные брови сеньоры Лауры сдвинулись на переносице. — Где он сам сейчас находится, я не знаю, зато у меня есть адрес его матери. Я еду к ней.

— Вы полагаете, что она вас примет с распростертыми объятьями? — Глеб не удержался от красноречивой усмешки, которая мгновенно испортила настроение пациентке.

— А что делать, если у меня нет другого выхода? — вновь залилась слезами женщина. — К тому же я знаю, что его мать — дама глубоко верующая, а значит, не оставит меня помирать на улице с младенцем, со своим кровным внуком.

— Будем надеяться, — мысленно выругав себя за несдержанность, произнес Глеб и оставил пациентку, пожелав ей доброй ночи.

Весь остаток путешествия неаполитанка не давала ему скучать. Едва нога доктора ступала за порог каюты, сеньора Лаура волшебным образом оказывалась тут как тут и пытала Глеба бесконечными подробностями своей нелегкой судьбы. Однако имя отца ребенка она хранила в строжайшей тайне.

Глеб не сумел отделаться от докучливой дамы и на твердой земле. Специально для доктора Филиппа Роше была подана карета, чтобы доставить его из Одессы в Петербург. Обливаясь слезами и благословляя доктора, Лаура молниеносно напросилась к нему в попутчицы. Он с легкостью избавился бы от прихлебателя-мужчины, но не посмел отказать беременной женщине и обещал довезти ее до самой Москвы. Именно в Москве жила мать любовника сорокалетней неаполитанки.

— Как вы думаете, доктор, — спросила она, заметно нервничая, когда до городской заставы оставалось несколько верст, — посмеет ли вдова знаменитого человека выгнать меня? Ведь я тогда устрою скандал!

— Кто знает, — пожал плечами молодой человек. — Вообще-то, в высшем обществе скандалов избегают.

— Я тоже так думаю, — немного успокоившись, сказала Лаура.

— А о каком знаменитом человеке вы изволите говорить? — с хитрецой поинтересовался доктор. — Может быть, он не так уж и знаменит в России?

Неаполитанка тут же попалась на удочку и возмущенно заявила:

— Не знаменит?! Так знайте же, отец моего будущего ребенка — граф Сергей Ростопчин… Сын московского губернатора, того самого, который сжег Москву!

Ближе к вечеру карета остановилась у церкви Святого Людовика Французского на Малой Лубянке, где набожная дама решила помолиться, прежде чем отправиться с визитом к будущей свекрови. Глеб с облегчением вздохнул, когда массивная фигура сеньоры Лауры исчезла в дверях храма.

Путь до Петербурга он проделал в приподнятом, веселом настроении, наслаждаясь одиночеством и захваченными в дорогу книгами. Однако радость его скоро померкла. Небольшой особняк на Каменном острове, где ему предстояло поселиться, оказался уже обитаемым. Когда Глеб вошел в большую неуютную гостиную, где вся мебель была закрыта от пыли чехлами, ему сразу бросилась в глаза черная бархатная шляпа, украшенная искусственной веткой белой сирени. Эта модная и явно очень дорогая шляпа лежала на одном из кресел, поверх смятого чехла. Глеб с недоумением и неудовольствием разглядывал ее. «В доме женщина? Дама? Барышня? Этого еще не хватало!» Не в силах подавить в себе приступ любопытства, он осторожно приподнял шляпу за края и вдохнул аромат дорогих духов — ветка сирени, нарушая все законы ботаники, пахла резедой. В следующий миг он затылком почувствовал чье-то присутствие. Обернувшись, Глеб увидел в дверях Каталину.

— Какого черта! — вскрикнул он вместо приветствия.

Все эти годы граф Семен Андреевич предпринимал разнообразные шаги для примирения детей, но тщетно. Глеб с Каталиной ненавидели друг друга яростно и упорно. В конце концов Обольянинову оставалось только устроить их жизнь так, чтобы они не сталкивались. Задача трудная, если учесть, что оба учились в Париже, а на каникулы возвращались в Геную. И тем не менее последние четыре года они не встречались. Глеб вынужден был признать, что Каталина превратилась в обворожительную красавицу. Высокая, стройная, изумительно сложенная, она стояла неподвижно, словно давая юноше возможность полюбоваться собой. На Каталине было простое белое кашемировое платье, глубоко открывающее пышную грудь, стянутое на тонкой талии черным бархатным поясом. Ее смуглое точеное лицо, обрамленное волнистыми антрацитовыми локонами, загадочно мерцающие черные глаза, пренебрежительная усмешка чуть влажных розовых губ — все это было ему уже знакомо… И в то же время Глеб как будто видел эту девушку впервые.

— Я тоже не в восторге от папенькиной затеи! — Каталина приблизилась к молодому человеку вплотную, взяла у него шляпу и снова швырнула ее в кресло. — Жить с тобой под одной крышей — это кошмар, а изображать перед всеми твою сестру — кошмар в кошмаре!

— Мою сестру?! — Глеб отошел к холодному, затянутому паутиной камину и небрежно оперся на мраморную полку, стараясь скрыть замешательство.

— К вашим услугам, — голосом заводной куклы прочирикала девушка, делая кукольный же, угловатый книксен, — мадемуазель Клодин Роше. Мой брат — доктор Филипп Роше…

— О чем думал твой отец? — раздраженно бросил Глеб. — Неужели рассчитывал, что после стольких ссор мы вдруг проникнемся друг к другу родственными чувствами?

— У меня у самой голова кругом, с того момента как я получила папенькино письмо. Увы, наше с тобой мнимое родство — самая невинная из его затей.

Каталина подошла к палисандровому секретеру, инкрустированному бронзой, — единственному предмету обстановки, с которого был снят чехол. Девушка вынула из верхнего ящичка распечатанное письмо, поморщившись при этом, словно от сильного приступа боли.

— У тебя что, мигрень? — машинально поинтересовался молодой доктор.

— Не беспокойся о моем здоровье, — не поднимая глаз от письма, ответила она. — Я здорова… К сожалению. Иногда думается, что лучше бы мне быть больной, уродливой, никчемной… Тогда отец оставил бы меня в покое и не стал бы вовлекать в свои прожекты… Но слушай, я обязана ввести тебя в курс дела! Начну с нашей с тобой родословной. Как ты понимаешь, мы происходим не из знатного рода. Наш отец служил дворецким у одного влиятельного вельможи и во время революции переехал с ним в Одессу. Прожил там недолго и скончался в тысяча восемьсот тринадцатом году от чумы, оставив детей круглыми сиротами. Вельможа между тем жил уже в Лондоне, а потом вернулся во Францию, едва там восстановилась монархия. И вот, будучи бездетным, он вспомнил о бедных детях своего дворецкого, выписал нас из Одессы, приютил, воспитал, дал прекрасное образование…

— Граф полагает, что этой басни достаточно, чтобы войти в высший петербургский свет? — скептически перебил ее Глеб.

— Нет, отец вовсе так не считает…

— А кто наш знатный благодетель? Это хотя бы известно?

— Виконт Арман де Гранси.

— Что?! Граф не в своем уме! — Молодой человек подбежал к девушке и выхватил письмо из ее рук. — Где это написано?! Да знаешь ли ты, кем мне приходится вдова Армана де Гранси?!

— Знаю! Она твоя кузина. — Каталина наблюдала за ним с невозмутимостью светской дамы. Ее нынешняя сдержанность являла собой такой резкий контраст с былой импульсивностью, что Глеб немного поостыл, сообразив, что на этот раз из них двоих кричит и жестикулирует именно он. — С твоей стороны было безумием открыться ей, живя под чужим именем в Париже. Поэтому отцу пришлось на ходу пересматривать все планы, поэтому ты сейчас здесь, в моем доме, и я так с тобой любезна!

Губы девушки тронула беглая, загадочная улыбка.

Каталина даже улыбалась по-новому, в ней как будто ничего не осталось от прежнего бесенка.

— Ты, дорогой братец, усомнился, что мы попадем в высшее общество. — Она говорила серьезно, но ее глаза смеялись. — Тут есть небольшой секрет. На днях труппа Неаполитанской оперы дает на сцене Императорского театра «Ифигению» Томазо Траэтты. И некая певица должна обворожить своими талантами одного высокопоставленного чиновника.

— При чем тут певица? — недоуменно спросил Глеб.

— Ее сценическое имя Сильвана Казарини…

— Она имеет отношение к нам?

— Сеньора Казарини на самом деле француженка, зовут ее Клодин Роше.

— Ты — певица?! — оторопел юноша.

— Вот уже два года пою на сцене Неаполитанской оперы… — не без гордости призналась Каталина.

— Как же граф это допустил?

— Папенька был в бешенстве, когда узнал. — Девушка взяла у Глеба письмо и снова заперла его в секретере. — Впрочем, он до сих пор не может успокоиться. А чему удивляться? Ведь мой дед был шарманщиком, ходил по дворам и распевал чувствительные песенки… И я совсем не стыжусь этого, никогда не стыдилась.

Глеб смотрел на нее, изумляясь, как изменили ее последние годы. Прежняя Каталина, то плачущая, то хохочущая, вечно все задевающая руками и коленями, превратилась в милую, отлично воспитанную, доброжелательную девушку. И эта юная особа положительно нравилась ему теперь! «Что мы, собственно, не поделили с ней в детстве? — недоумевал он. — Ее разлюбезного папеньку? А нынче мы, кажется, оба мечтаем от него избавиться…» Видимо, мысли Каталины текли по тому же руслу, потому что она вдруг произнесла мягко, почти нежно:

— Надеюсь, теперь мы не будем враждовать. В жизни и без того много огорчений… Ты, наверное, устал с дороги? Хочешь выпить чаю или кофе?

— Кофе был бы в самый раз, — впервые улыбнулся Глеб.

Она дернула сонетку, приказала явившемуся слуге подавать кофе и провела гостя в столовую. Здесь чехлы с мебели были сняты, в жардиньерках красовались живые цветы, в камине пылал огонь. Когда стол был накрыт, Каталина сама прикрыла за слугой двери и даже опустила портьеры, чтобы сквозь щели наружу не просочился ни единый звук.

— Если я правильно понял, ты должна соблазнить этого чиновника? — спросил Глеб, когда девушка уселась напротив него и принялась наливать кофе. — Он женат?

— Разумеется. У него пятеро детей.

— Сколько ему лет?

— Сорок шесть. — Каталина вздрогнула, будто от озноба. — К слову, если бы он был молодым холостым красавцем, я не стала бы от этого счастливее… Но давай не будем обо мне, женщинам всегда достается все самое трудное и грязное. Тебе тоже предстоит «осчастливить» этого государственного деятеля. Ты должен его обокрасть…

— Обокрасть?!

— Вынуть важные бумаги из его сейфа.

— Не буду я ничего красть, — твердо заявил молодой доктор. — Граф заходит уже слишком далеко в своих требованиях. Сколько бы он ни истратил на мое содержание и обучение, это не дает ему права топтать мою честь!

— А что же тогда я должна сказать? — усмехнулась она. — Мы оба с тобой его рабы. Провинившиеся рабы, притом. Я пошла на сцену, не испросив отцовского согласия, ты испортил ему всю игру в Париже. Мы оба наказаны и сосланы сюда. Мне предстоит стать продажной женщиной, а тебе вором… и убийцей.

— Убийцей? — Краска схлынула с лица Глеба, губы сжались в белую полоску, зрачки сузились.

— Убийцей, — твердо повторила Каталина. — Взгляни-ка сюда!

Она встала и, подойдя к буфету, распахнула обе дверцы. Взору молодого человека предстала знакомая коллекция ядов, которые он изготовлял на протяжении нескольких лет для Обольянинова.

— Тебе не только надо будет выкрасть бумаги из сейфа чиновника, но и отравить его. А уж нужный яд ты, дорогой братец, выберешь сам, на свое усмотрение…

В следующий момент Глеб, всегда сдержанный и рассудительный, вышел из себя. Он резко поднялся из-за стола, опрокинул чашку с кофе, схватил стул, на котором сидел и с размаху запустил им в буфет. Каталина едва успела отскочить в сторону. Брызнуло разбитое стекло, но бутылки с ядами, заказанные когда-то Обольяниновым в Мурано, не пострадали. Раскатившись по полкам, упав на пол и на ковер, все они до одной остались целыми и невредимыми. Побледневшая Каталина отчаянно дергала сонетку, пока не прибежали слуги. Они схватили бьющегося в истерике Глеба за локти, а тот вырывался, крича не своим голосом:

— Я уничтожу все это, уничтожу! Так и передай своему отцу!

— Гвидо, Ансельмо, отведите господина доктора в его комнату! — повысив голос, приказала девушка по-итальянски и по-французски. — Ему нужен отдых. Марселина, уберите здесь! Венсенн, срочно найдите мастера, буфет надо починить сегодня же. Вы все должны забыть о том, что сейчас видели, и никогда этого не обсуждать!

Бутылки с ядами она собственноручно заперла в нижнем отделении буфета.

Глеб не вышел из своей комнаты ни к обеду, ни к ужину. Он лежал на кровати в одежде и в обуви, рядом на ковре стоял докторский саквояж. У юноши был вид человека, прилегшего отдохнуть на минуту, готового сорваться по первому зову. Но кто его мог позвать и куда? Он думал о графе, которого полжизни принимал за благодетеля и почитал больше, чем родного отца. Обольянинов, оказывается, с самого начала готовил его для роли шпиона, вора и убийцы. «Завтра же сбегу!» — обещал себе Глеб, понимая, что бежать некуда. Не к отцу же, в самом деле, в Москву? Не в бродячий же цирк бессарабского еврея Цейца? Больше он никого на свете не знал.

В десятом часу в дверь постучали, но Глеб не откликнулся. Уже заметно стемнело, и он решил, что это кто-то из слуг пришел зажечь свечи. После повторного стука дверь открылась и в комнату вошла Каталина. Она действительно несла в руке подсвечник с тремя горящими свечами. За ней следовала служанка с подносом, на котором стоял чайный прибор и вазочка с печеньем. Когда был сервирован маленький столик возле кровати, девушка кивком головы отпустила служанку.

— Попей со мной чаю, — тихо попросила Каталина, присаживаясь к столику. Ее голос звучал нежно и почти виновато, и Глеб не смог ей отказать. Он поднялся и сел напротив девушки.

Первые глотки Глеб делал через силу, но чай разбудил в нем голод, ведь молодой человек постился с самого утра. Он набросился на печенье, а Каталина поспешила долить в его чашку сливок.

— Прости меня за дикую выходку, — наконец нарушил молчание Глеб.

— Должна признаться, ты оказался куда лучше, чем я думала всегда, — заметила она.

— Ты тоже. — Глеб протянул ей опустевшую чашку. — Я ем, как животное.

— Все мужчины так едят. — Каталина улыбнулась с искушенностью, которая его немного опечалила.

Последовала недолгая пауза, во время которой Глеб расправился с остатками угощения. Девушка с легкой иронией поаплодировала ему:

— Теперь я буду знать, на что ты способен! Хочешь, позвоню, велю принести еще чего-нибудь?

— Не стоит, давай лучше поболтаем! — предложил он. — У меня такое чувство, будто мы с тобой только что познакомились! Даже не верится, что в детстве я ревновал тебя к твоему отцу!

— А меня злило, что ты совсем не похож на своего красивого и милого братишку Бориса! Маленькой девочкой я была в него влюблена.

— А я это сразу угадал тогда и еще больше взбесился. Гром и молния! Все дамы должны быть влюблены в меня, и только в меня! — Он театрально ударил себя кулаком в грудь, и оба рассмеялись.

— О, если бы ты мог видеть себя со стороны! Каким ты был напыщенным индюком! Индюком в лаборатории… — окончательно оживившись, щебетала Каталина.

— А ты была такой крикливой, слезливой, неуклюжей девчонкой, которая не знала, куда девать свои руки… — Глеб вдруг осекся, взглянул на закрытую дверь и проговорил шепотом: — Послушай, я хочу сбежать отсюда сегодня ночью. Бежим вместе! У меня еще осталось немного денег из парижских заработков. На первое время хватит… С моим ремеслом мы не пропадем! Я могу лечить, преподавать естественные науки, языки… Где угодно, хоть в Америке!

Каталина качнула головой и ответила тоже шепотом:

— Невозможно, мы с тобой в ловушке. Отсюда не сбежать. Слуги, нанятые отцом, бывшие колодники, обязаны ему всем и следят за каждым нашим шагом. Дворецкий Венсенн — профессиональный шпион. Его не обведешь вокруг пальца. Это он привез мне письмо от отца и передал на словах, что, если мы вздумаем бежать, нас немедленно убьют…

— Как это возможно?! — подавленно пробормотал Глеб. — Отец прикажет убить родную дочь?

В этот миг юноша забыл, что сам когда-то едва не стал жертвой своего отца. Тот не произносил угроз вслух, зато планомерно и бессердечно травил ребенка ядом.

— Ифигению, партию которой я исполняю, ее отец, царь Агамемнон, убил своими руками, — напомнила Каталина. — Принес в жертву богам, чтобы корабли отчалили от берега. Богам моего отца тоже нужны кровавые жертвы. Ему не доверяют при дворе Карла X, ведь он служил Бонапарту. Поэтому и поручили сделать невозможное… А он и рад стараться.

— То есть ты полагаешь, что выкрасть документы из сейфа и убить чиновника невозможно?

— Если бы такое было возможно, это давно бы сделали. То, что на подобное задание посылают таких дилетантов, как мы с тобой, говорит о том, что это дело пропащее. Нас ждет крепость, каменные мешки без света, воздуха, без надежды. Политические преступники, посягнувшие на особу такого ранга, как наш чиновник, находятся там пожизненно, но, к счастью для них, живут недолго…

— Прекрасная перспектива, — горько усмехнулся доктор. — А этот чиновник действительно такой влиятельный?

— Это правая рука императора Николая — его превосходительство господин Бенкендорф…

Глеб онемел от удивления. Он был далек от политики, однако знал, что император Николай подавил декабрьское восстание дворян и сел на русский престол не без помощи этого человека.

Они проговорили до рассвета, часто переходя на шепот, то и дело проверяя, не подслушивает ли их прислуга. Общая беда сблизила молодых людей больше, чем сблизила бы любовь. Красавица Каталина напоминала Глебу портрет герцогини Альбы кисти Гойи, гравюру с которого он видел в Париже в лавке букиниста. И все же эта совершенная, манящая красота не будила в нем чувственности, она внушала юноше только жалость, потому что была обречена на позор и гибель. Ту же жалость он видел в бархатном взгляде Каталины, и за ночь этот бархат не раз увлажнялся слезами. Так могла бы смотреть на него любящая сестра, которой у него никогда не было… Граф и думать не мог о подобном сближении молодых людей, которых он связал воедино своим планом отчасти из расчета, отчасти из присущего ему изуверства. Глеб и Каталина должны были стать друг для друга пыткой. Но они пытались обрести друг в друге поддержку.

К утру заговорщики выработали план действий, который должен был держаться в строжайшем секрете не только от графа, но и от всех обитателей дома на Каменном острове. Однако в их замыслы внезапно вмешалось само провидение. Буквально за день до премьеры «Ифигении», на которой должен был присутствовать сам император, Каталина получила по почте визитную карточку некоего статского советника Савельева и короткую записку по-французски с просьбой принять его.

— Ты не знаешь случайно, кто это такой? — спросила она Глеба за завтраком.

— Впервые слышу, — ответил тот, прочитав имя и чин на визитке. — Судя по всему, какой-то важный чиновник.

— Не понимаю, этот Савельев участвует в игре отца или нет?

— Так позови Венсенна, — посоветовал юноша, — он наверняка знает.

Каталина тут же вызвала дворецкого и протянула ему визитку:

— Кто это такой? Что ему от нас надо?

Венсенн, долговязый худой нормандец с плоским, будто стертая монета, лицом и обманчиво-флегматичным выражением белесых вдавленных глаз, внимательнейшим образом изучил визитку, записку и даже обнюхал пустой конверт.

— Я не знаю этого господина, — наконец выдавил из себя шпион.

— И что мне делать? — раздраженно спросила Каталина. — Он просит принять его.

— Не принимайте.

— Под каким предлогом?

— Скажитесь больной. Напишите, что заняты перед премьерой и никого сейчас не принимаете, — монотонно проговорил Венсенн.

— Хорошо, — согласилась она, — так я и поступлю.

Глеб с недовольством взглянул на закрывшуюся за дворецким дверь:

— Мы теперь всегда будем спрашивать совета у этого висельника? Это унизительно! Ты могла бы принять господина Савельева, кем бы он ни был!

— Не сердись, остынь! — увещевала его Каталина. — Необходимо, чтобы Венсенн был убежден в нашей полной покорности. Иначе он ни на миг не оставит нас наедине друг с другом.

Окончив завтрак, девушка написала статскому советнику Савельеву короткое письмо, обосновав отказ принять его тем, что занята подготовкой к спектаклю. Она не выразила согласия и намерения принять его в другое время, таким образом вовсе отказывая ему в приеме.

…Дмитрий Антонович давно, а быть может, никогда не получал таких нелюбезных отказов. Он чувствовал не столько унижение, сколько недоумение. Перед Савельевым открывались все двери в столице, а если какие-то из них по ошибке или по недоразумению оставались запертыми, он взламывал замки, вооружившись соответствующей бумагой за подписью шефа жандармов Бенкендорфа.

В дом на Каменном острове его привело дело мнимого барона Гольца, которое он расследовал. Из записной книжки этого Лжегольца, расшифрованной и переведенной с немецкого, явствовало, что тот пристально следил за двумя личностями, называемыми им «граф Икс» и «князь Зет». Слежку он вел из окна «гостиницы У.», через подзорную трубу. «Стало быть, дом, где обитали означенные господа, находился как раз напротив гостиницы», — сделал вывод Савельев. Коллежскому секретарю Нахрапцеву тотчас было поручено выяснить, названия каких петербургских гостиниц тысяча восемьсот тринадцатого года начинались с литеры «У». Андрей Иванович, по обыкновению, исполнил поручение четко и быстро. В тот же день он предоставил Савельеву список, состоящий из девяти названий, с точно указанными адресами. Осталось узнать, в какой из гостиниц проживал оборотень, именовавший себя бароном Гольцем.

— Это дело совсем не простое, — с сожалением констатировал статский советник. — Никаких указаний на месторасположение гостиницы в записной книжке нет.

— Возможно, и гостиницы самой уже нет, — подхватил Нахрацев и осторожно спросил: — А как вы полагаете, Дмитрий Антонович, за кем он все-таки следил? За графом Икс или за князем Зет?

— Может, за обоими, — сухо ответил Савельев. — Не надо строить предположения, нас должны интересовать только факты. Вот здесь, — он ткнул пальцем в записную книжку, — еще упомянут магазин некоего господина Т., в котором граф и князь заказывали себе маскарадные костюмы. Возможно, этот магазин находился неподалеку от их дома, а стало быть, и от гостиницы?

— В таком случае, может, начать с поисков магазина? — предложил коллежский секретарь.

— Действуй! — дал добро начальник. — Думаю, что магазинов с маскарадными костюмами в любом городе значительно меньше, чем гостиниц.

И в самом деле, эта задача разрешилась легче предыдущей. «Магазин маскарадных костюмов сеньора Тоньяцио» на Каменном острове сразу остановил внимание сыщика. Имена и фамилии прочих торговцев начинались с других литер.

— Есть в нашем списке гостиницы на Каменном острове? — осведомился Савельев у своего подчиненного.

— Даже две, — радостно откликнулся тот. — Трактир с номерами «Ундина и рыболов» и гостиница «Умбракул».

— Ого! — засмеялся статский советник. — Это что еще за зверь такой, «умбракул»?!

— Что-то масонское, Дмитрий Антонович, если не ошибаюсь, — предположил Нахрапцев.

— В таком случае, название вряд ли сохранилось, — покачал головой бывший полицмейстер. — Если оно и существовало какое-то время, то лишь по недосмотру местных властей. Давай-ка для начала навестим сеньора Тоньяцио, если, конечно, он еще жив.

Магазин, который они посетили, назывался теперь немного иначе, а именно «Костюмы для маскарадов Тоньяцио и К°». Хозяином его оказался смуглый молодой человек, с огромными закрученными усами, которые нелепо смотрелись на его маленьком, птичьем лице. То был дальний родственник сеньора Тоньяцио, скончавшегося восемь лет назад от сердечного приступа. Он приехал в Северную Пальмиру из Вероны.

— Скажите-ка, любезный, — обратился к нему Савельев, представившись и тут же увидев испуг в черных глазах итальянца, — сохранилась ли у вас книга заказов за тысяча восемьсот тринадцатый год?

— Разумеется, сударь, у нас хранятся все книги заказов со дня открытия магазина.

— Отлично, несите ее скорее! — приказал Нахрапцев и, когда хозяин скрылся за дверью, с упоением потер руки, предвкушая удачу.

— Рано радуетесь, Андрей Иванович. В тринадцатом году маскарадов устраивали не меньше, чем сейчас, и графов с князьями в этой книге окажется с избытком, — угостил его горькой пилюлей статский советник.

Преемник сеньора Тоньяцио вынес наконец довольно увесистый засаленный том. Савельев кивнул подчиненному, и тот забрал у торговца книгу.

— Мы вернем ее позже, — сказал он итальянцу.

Хозяин магазина окончательно пал духом, сообразив, что каким-то образом оказался впутанным в дурную историю.

Усевшись в карете напротив начальника и пристроив книгу на коленях, Андрей Иванович спросил:

— Что же мне делать с этой реликвией?

— Выберите из нее всех графов и князей, только и всего, — усмехнулся Савельев. — Отделите зерна от плевел, так сказать. А теперь едем в гостиницу.

— В которую из двух?

— Трактир «Ундина и рыболов», судя по адресу, расположен прямо на набережной, недалеко от пристани, — размышлял вслух Дмитрий Антонович. — А из записок нашего дорогого Лжегольца явствует, что напротив гостиницы, в которой он проживал, была тесная застройка, а вовсе не река. Поэтому поедем в «Умбракул». Он мне нравится почему-то! — подмигнул он помощнику, несколько приунывшему вследствие перспективы развлекаться чтением книги заказов.

Гостиница располагалась совсем близко, на той же улице, что и магазин. Однако «Умбракул» канул в Лету. «Приятный отдых» — значилось на вывеске, изображавшей очень маленького человечка в халате с очень большим чубуком в руке. Кольца дыма, на которые живописец не поскупился, красивыми вензелями обрамляли название.

— М-да, — выйдя из кареты, разочарованно произнес Савельев. — Сменилась вывеска, значит, скорее всего, сменился и хозяин. Я бы предпочел застать владельца старого «Умбракула» хотя бы за тем, чтобы спросить его, что это, черт побери, означает?!

Из дверей выглянул сонный швейцар в длинной, до пят ливрее. Его сонное лицо вмиг оживилось, стоило ему услышать требование важных гостей позвать «самого хозяина».

Нынешним владельцем гостиницы оказался плотный мужчина средних лет, в модном, но плохо сидящем на его широких плечах сюртуке и в полосатом шелковом галстуке, того сорта, что продается под видом парижских новинок по пяти штук за рубль. Каменноостровского франта величали Буренковым Аркадием Савичем.

— Пожалуйте-с, господа, удостойте посещением. — Уяснив себе чины гостей, он приветствовал их целой серией поклонов, которые становились тем ниже, чем больший восторг он испытывал. — Позволите самоварчик поставить? У нас это вмиг, и самая лучшая закуска, а что касаемо вин, то шампанское имеем настоящее-с, Клико… Прикажете подать-с?

— Мы при исполнении, любезный, — строго напомнил ему статский советник, но, увидев разочарованный взгляд хозяина, смягчил тон: — Хотя чаю можно и выпить, попозже. Но прежде чаю подайте-ка нам книгу, где записывались постояльцы за тысяча восемьсот тринадцатый год, если таковая у вас хранится.

— Непременно-с хранится! — уверил его Аркадий Савич и с неожиданной для его фигуры легкостью выпорхнул в какую-то дверь, откуда почти тотчас вернулся, неся на вытянутых руках, как поднос с хлебом-солью, большую книгу в черном переплете. За ним следовал почтительно оскалившийся в улыбке половой, нагруженный подносом, на котором стоял серебряный чайный набор, красиво окруженный розетками с вареньями и вазочками с печеньями.

— А вот и реестрик-с, господа. — Буренков взгромоздил книгу посреди стола. По его знаку половой пристроил возле нее поднос и мгновенно исчез. Нахрапцев тут же принялся изучать записи, а Савельев, взяв чашку, разговорился с хозяином, который ни за что не соглашался сесть к столу наравне с гостями.

— А у вас, любезный, я смотрю, отличное заведение! И прислуга вышколенная, и чай замечательный! Тот, что в гостиницах и трактирах обычно подают, какими-то жжеными тряпками воняет!

— Помилуйте-с, — расплылся в улыбке польщенный Буренков, — себе в убыток стараемся, чтобы гостям угодить!

— А в тринадцатом году эта гостиница называлась, помнится, иначе? — продолжал Савельев. — И владели ею, надо полагать, не вы?

— Точно так-с, — стыдливо потупился Буренков. — Владел ею мой покойный батюшка и имел он такую прихоть — назвать ее «Умбракулом». Хотя говорят, родителей грех осуждать, за это Богом взыскивается, а не могу не возроптать! Сколько бед мы из-за этого «умбракула» проклятого перенесли на себе, это даже невообразимо!

— Что же это за зверь такой, «умбракул»? — полюбопытствовал уже всерьез заинтригованный Савельев.

Аркадий Савич тяжело вздохнул и, перекрестившись на икону в углу, нехотя заговорил:

— Покойный родитель мой, изволите видеть-с, был мещанин из города Клина, имел там трактир и жил, как все люди его звания, тихо-смирно, никем не осуждаемо… Да-с. Но получил он вдруг наследство, откуда не ждал, и возымел вследствие того фантазии… Известно, как денег нет, так нет и фантазий никаких, потому что бедному человеку они и в голову не взбредут! Решил мой родитель переехать в Петербург, открыть гостиницу с рестораном, и детей, меня то есть и братьев моих, в люди вывести. Так и сделал, да только счастья нам это не принесло. От денег ли, или от воздухов столичных начал он задумываться и запивать, чаще обычного. И тут, как на грех, оставил какой-то черт в номере некую книгу, всю мышами изглоданную, названием «Умбракул»! Батюшка мой чтение очень любил и читал, надо вам сказать, сударь, все подряд, чего ни подай. Дай «Жития» или «Четьи-Минеи» — прочтет «Жития» и «Четьи-Минеи» от доски до доски, дай, не рядом будь помянута, газету — и газету освоит. И вот этот «Умбракул»… Читал его батюшка, читал, читал день и ночь целую неделю, даже опух и заговариваться начал. Водки, конечно, немыслимо выпил в это время. Наконец позвал он меня маленького и братьев моих к себе в спальню и говорит: «В первый раз я такую книгу читаю, в которой ничего понять нельзя! Это какой-то великий мудрец сочинил, если не более того!» Видите, сударь, до чего дошло? Мысли самые вольнодумственные… И пожелал родитель переименовать наш «Приятный отдых», как он с самого начала назывался, в этот самый «Умбракул». Слава о нас пошла такая, что не приведи Господи! Посетители почище и посолиднее начали избегать, потому как название такое, что в приличном обществе и не выговоришь, за это можно и по шее получить… Начала к нам всякая шваль съезжаться, пьянь безденежная, которым уж все равно, как ни назовись… Насмешки начались разные на наш счет… Еще лет десять назад на Каменном острове клопам и названия-то другого не было, как умбракулы, верите ли? Так и говорили: «Пора бы, мол, порошок от умбракулов купить, а то житья нет от окаянных!» Извозчики тоже ругались, если лошадь заупрямилась или седок с деньгами обманул: «Вот, мол, умбракул какой, нет на тебя погибели!» Словом, срам, поношение невозможное! А родитель мой все пьет, на постели лежит да читает эту книжищу проклятую! Ни в церковь, ни, простите, в баню, ни в гости куда-нибудь благородным манером — один «Умбракул» у него на уме! Показывал он эту книгу одному диакону, такому же пропойце, так тот сказал, что сочинение писано масонами еще при матушке Екатерине и от него слабой голове большой вред может выйти. Вскорости от такой жизни родитель мой помер, а я, перекрестясь, дело в свои руки и взял. Конечно, книгу мы сразу сожгли, вывеску — долой, назвались по-прежнему, молебен отслужили… Я, сударь, по чести вам сказать, и слышать-то этого слова не могу, поперек души мне оно!

Еще во время рассказа коллежский секретарь подавал Савельеву знаки, свидетельствовавшие о том, что он нашел нечто важное в книге посещений, но тот желал дослушать повесть об «умбракуле» до конца. Стоило Аркадию Савичу замолчать, Нахрапцев воскликнул:

— Поглядите-ка, вот удача!

Савельев склонился над книгой и увидел четкую роспись Гольца. Тут же между страниц лежала пожелтевшая визитная карточка барона, с короной и напечатанным по-немецки девизом его рода.

— Сможешь перевести? — спросил он помощника.

— Разумеется, Дмитрий Антонович, — коллежский секретарь так и сиял. — «Отвага скачет быстро».

— Вы, господа, насчет рябого немца интересуетесь? — неожиданно вмешался в разговор хозяин гостиницы.

— Вы его знали? — удивился Савельев.

— Не знал, да видал! Я ведь мальчишкой помогал здесь батюшке, особливо когда у того запои случались. Рябого немца по сей день помню. Уехал, проходимец, не заплатив ни за номер, ни за стол, ни прачке. Визитную карточку забыл, мы ее и сохранили, на случай, если он объявится…

— Он не объявится, его убили, — коротко сообщил статский советник.

— Господи помилуй! — Буренков перекрестился на икону.

— Вещи какие-нибудь от него остались? — спросил Нахрапцев.

— Пустяки несто´ящие, — отмахнулся Аркадий Савич. — Несессер, немного белья, старый фрак. Мы с матушкой все в ломбард сдали, чтобы хоть часть убытков возместить. Оставили только колоду карт для гостей, желающих поиграть, но и с ними неприятность вышла. Карты-то были крапленые…

Несмотря на то что уже близилась ночь, статский советник с помощником направились в местную управу. Там они застали только двух частных приставов, тут же вытянувшихся во фрунт и окаменевших от почтения.

— Вольно! — скомандовал им Савельев. — Гостиницу «Приятный отдых» знаете?

— Как не знать, ваше высокородие, — отозвался пожилой пристав неприятным, скрипучим голосом. — Еще «Умбракулом» ее знали.

— Мне нужна подробная опись домов, которые ее окружают.

— Минутное дело! — заявил второй пристав, молодой, с унтер-офицерской выправкой, похожий на турка.

Частные приставы достали из шкафа огромную разбухшую амбарную книгу. Пожилой диктовал, а молодой записывал. Нахрапцев следил за ними, а Савельев расхаживал из угла в угол, вслушиваясь в незнакомые имена и фамилии владельцев домов.

— Дом нумер семь, — между тем диктовал частный пристав. — Владелец — граф Обольянинов Семен Андреевич. Постоянно проживает за границей. В настоящее время дом отдается внаем певице неаполитанской оперы, госпоже Сильване Казарини. Оная певица проживает в доме нумер семь со своей челядью…

— Говорят, она божественна в роли Ифигении, — мечтательно обратился к начальнику Нахрапцев. — Будет петь для императора и императрицы…

— Вот как? — вымолвил Савельев. — Сколько домов у вас еще осталось? — обратился он к приставам.

— Один, ваше высокородие…

— Заканчивайте живее!

Уже за полночь они вернулись в канцелярию.

— Вот что, Андрей Иванович, — обратился Савельев к своему помощнику. — Срочно ищите графа Обольянинова в списке заказчиков маскарадных костюмов.

— Почему именно его? — недоумевал Нахрапцев.

— После объясню, сейчас ни минуты нет. Попробую добиться аудиенции у шефа, если он еще на месте…

Он торопливо вышел из кабинета.

— В такой час просить аудиенции у Бенкендорфа? — изумленно протянул коллежский секретарь. — Если так пойдет и дальше, я рискую не получить никаких объяснений!

Глава седьмая

Пение и шпионаж. — Примадонна одерживает блестящую победу, а дворецкий Венсенн терпит крупное поражение. — Виконтесса де Гранси возвращается в Петербург и узнает невероятную новость

Причина беспокойства статского советника Савельева в самом деле была не из тех, о каких рассуждают с подчиненными.

Буквально неделю назад ему случилось быть на спектакле гастролирующей немецкой труппы, и в антракте Дмитрий Антонович зашел в ложу бенуара, чтобы поприветствовать шефа жандармов. Бенкендорф несколько удивился его появлению.

— Неужели вы тоже театрал? — поинтересовался он. — Кроме любителей, подобных мне, здесь бывают лишь скучающие или любопытные бездельники, а я вас ни к тем, ни к другим не отношу.

— И все же я здесь из чистого любопытства, ваше превосходительство, — не кривя душой ответил подчиненный. — Куда мне в любители, я и немецкий-то нетвердо знаю, понимаю пьесу только на треть. Однако сюжет затертый, предсказуемый. Дьявол заключает сделку со стариком, омолаживает его, и тот соблазняет юную, пышногрудую красотку. Скорее всего, история для девушки кончится прескверно, так как дьявол, уж разумеется, отнял у этого бодрого старика душу.

— Вы удивительно прозорливы, Дмитрий Антонович. Впрочем, такие истории сплошь да рядом обходятся без запаха серы и росписи кровью на договоре с дьяволом. Если бы не поэзия, сюжет и гроша не стоил бы…

Они вышли в фойе, и Александр Христофорович продолжил, понизив голос:

— Но меня занимает не столько поэзия, сколько актриса, исполняющая партию Маргариты. Прежнюю примадонну заменили перед самым выездом труппы из Гамбурга. Новенькая, бедняжка, едва успела выучить роль…

— Вы предполагаете, что эта замена сделана неспроста?..

— Я не предполагаю, — перебил шеф. — Я в этом уверен. Со времен моего страстного увлечения мадемуазель Жорж (вы наверняка слышали об этой скандальной истории), оказавшейся шпионкой Савари, мне то и дело пытаются подсунуть какую-нибудь пышногрудую молодую актриску. Я же из любезности делаю вид, что питаю к этой породе женщин необыкновенную слабость.

Бенкендорф улыбнулся уголками рта, Савельев ответил ему такой же формальной улыбкой. Он, конечно, был наслышан и о мадемуазель Жорж, и о других многочисленных театральных увлечениях Александра Христофоровича. По его мнению, далеко не все эти девушки являлись шпионками, как утверждал шеф. Среди них были и русские актрисы. Однако то обстоятельство, что примадонну заменили перед гастролями, вызывало подозрение.

Поэтому, когда Савельев узнал, что в доме напротив гостиницы «Приятный отдых», служившей некогда прибежищем мнимому барону Гольцу, проживает певица Неаполитанской оперы, которая на днях должна выступать перед императором, это совпадение показалось статскому советнику не случайным.

Несмотря на то что уже наступила ночь, Бенкендорф оказался в своем кабинете. Он тут же принял подчиненного, правда, с оговоркой.

— Обычно в это время я никого не принимаю. — Шеф жандармов посмотрел на Савельева исподлобья, оторвавшись от бумаг, которые изучал через лупу. — Но, по всей видимости, вы с важным известием? На вас, Дмитрий Антонович, лица нет. Неужели призрак барона Гольца мешает спать?

— Близко к этому, ваше превосходительство. Только спать мне мешают не призраки, а живые люди.

— Живые люди… Понятно… — рассеянно вымолвил Александр Христофорович, вновь склоняясь над бумагами. — Так что там у вас?

— Я нашел гостиницу, где в тринадцатом году останавливался барон Гольц, — начал Савельев без преамбул, — и в местной управе выяснил, кому принадлежат соседние дома и кто в них нынче проживает. — Он сделал паузу, желая раззадорить любопытство начальника.

— Ну и?.. — пробормотал тот, не отрываясь от бумаг.

— Оказалось, что один из домов, как раз напротив гостиницы, арендован певицей Неаполитанской оперы Сильваной Казарини.

Статский советник с удовлетворением наблюдал за эффектом, произведенным его последними словами. Шеф жандармов моментально закрыл папку с бумагами, спрятал ее в ящик стола и, нахмурившись, произнес:

— Так, так, отлично. Очень интересно. Об этой певичке мне уже все уши прожужжали. А кто владелец дома?

— Граф Обольянинов, — вкрадчиво сообщил Дмитрий Антонович.

Последовавшая реакция изумила его. Бенкендорф, как ужаленный, вскочил со стула и быстро зашагал по кабинету.

— Вот так новость! — восклицал он на ходу. — Вы молодчина, Савельев! У вас есть чутье, которое просто необходимо в нашей работе.

— Вам знакомо имя, которое я назвал? — осведомился статский советник.

— Разумеется. — Бенкендорф выдержал паузу, сверля пространство остановившимся взглядом. — Графа Обольянинова я частенько встречал в Париже во время своей дипломатической миссии. Он верой и правдой служил покойному императору. Вот только и в его вере, и в его правде уже тогда многие сомневались. Отправьте вашего помощника в архив. Пусть поднимет донесения Чернышева императору Александру с тысяча восемьсот восьмого по тысяча восемьсот двенадцатый год.

— Военного министра Чернышева? — уточнил Савельев.

— Это теперь он военный министр, а тогда был посланником государя, или, проще говоря, нашим шпионом в Париже. Чернышев первым заподозрил, что Обольянинов ведет двойную игру.

— Почему же его не разоблачили?

— Фактов было маловато. Одни только домыслы. — Бенкендорф вернулся за стол и жестом предложил подчиненному садиться. — Обольянинов, надо отдать ему должное, очень скользкий и изворотливый тип. Превосходно одарен для шпионажа. После тринадцатого года след его теряется. Граф не показывался больше ни в Петербурге, ни в Париже.

— Как раз в тринадцатом году и обрываются записки мнимого барона Гольца, который, по всей видимости, следил за Обольяниновым, — подсказал статский советник.

— Скорее всего, Гольц был шпионом Савари и следил за Обольяниновым, потому что французы тоже заподозрили его в двойной игре. И тогда граф, обнаруживший за собой слежку, убивает Гольца и исчезает на некоторое время. К тому же он прекрасно понимает, что дни Наполеона уже сочтены.

— Вы сказали «исчезает на некоторое время»? — переспросил Савельев. — Разве он объявлялся после тринадцатого года?

— До меня доходили слухи, что граф мелькал при дворе Людовика XVIII, — пояснил Бенкендорф. — Но, по всей видимости, им пренебрегли. А вот во время правления Карла Х он стал чаще наезжать в Париж и в конце концов там обосновался.

— У вас имеются сведения, что Обольянинов сейчас в Париже?

— Увы, кажется, ему снова оказали доверие. — Шеф жандармов посмотрел статскому советнику прямо в глаза, что он делал крайне редко. — Даю голову на отсечение, в скором времени этот господин появится в Петербурге.

— Но насколько я знаю, у нас сейчас вполне дружеские отношения с Францией. — Савельев не отвел взгляда, что граничило с дерзостью.

— Дни Карла Х сочтены, — констатировал Бенкендорф, опуская тяжелые, покрасневшие от бессонницы веки. — Судя по всему, Обольянинов представляет силы, которые вскоре придут во Франции к власти.

— В таком случае, ваше превосходительство, позволю себе вновь обратить ваше внимание на то, что дело приняло оборот, выводящий его за рамки моей компетенции, — осторожно произнес статский советник.

— Бросьте, Савельев! Я доволен тем, как вы ведете дело. Продолжайте, с Богом! А когда на сцену явится Обольянинов, я подключу более опытного человека. Главное, не давать опомниться этой шайке… Не медлите, нанесите визит певичке Казарини и подробно расспросите ее о графе, — предложил Александр Христофорович.

— Но мы его спугнем, — озадачился Дмитрий Антонович.

— Вот и хорошо, — кивнул шеф жандармов. — Пусть Обольянинов много раз подумает, прежде чем иметь дело со мной…

На лице Бенкендорфа застыла та самая безжалостная ухмылка, от которой многих чиновников канцелярии бросало в холодный пот.

Вернувшись в свой кабинет, Савельев обнаружил помощника спящим. Андрей Иванович уснул, сидя за столом, уткнувшись лицом в раскрытую книгу заказов. Дмитрий Антонович громко кашлянул, отчего молодой человек вскрикнул во сне и, тотчас очнувшись, вскочил из-за стола.

— Я, кажется, уснул? — сконфуженно воскликнул он. — Ради бога, извините, ваше высокородие!

— Ничего страшного. — Начальник взглянул на часы с грифонами, украшавшие его стол. — Уже два часа ночи. Пора и честь знать.

— Погодите, Дмитрий Антонович, я ведь откопал для вас еще кое-что! — Стряхнув с себя остатки сна, Нахрапцев ткнул пальцем в страницу книги заказов из магазина Тоньяцио.

— Нашли графа Обольянинова? — улыбнулся его рвению Савельев.

— А заодно и его загадочного приятеля! — радостно сообщил Андрей Иванович. — «Князь Зет» отныне также не представляет для нас тайны. Это некий князь Белозерский, Илья Романович.

Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в этот миг в памяти статского советника. Он уже слышал эту фамилию, но когда, где и в связи с чем? С кем?

— А также! — задорно продолжал коллежский советник. — Послушайте, что заказал князь Белозерский у Тоньяцио: маску Прозерпины с подвесками из зеленого ограненного стекла…

— Зеленая стеклянная подвеска была зажата в кулаке Гольца… — Савельев взял из рук подчиненного книгу, быстро нашел глазами нужные строчки и прочел их про себя, беззвучно шевеля губами. — Вот что, Андрей Иванович, — сказал он, резко захлопнув потрепанный том, — отныне все, что удастся раскопать насчет этих двух господ, немедленно несите ко мне на стол! А теперь — по домам и спать!

«Ифигению» решено было давать в Большом театре, несмотря на реставрационные работы, которые в это время там велись, потому что к Неаполитанской опере со стороны русского двора было особое отношение. Само открытие театра в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году, приуроченное к юбилею коронации императрицы Екатерины II, ознаменовалось постановкой оперы «На луне» композитора Джованни Паизиелло, по пьесе Гольдони, в исполнении неаполитанской труппы. Сам Паизиелло дирижировал оркестром. Он семь лет служил при русском дворе в качестве придворного капельмейстера. Другой неаполитанец Томазо Траэтта еще в царствование Елизаветы Петровны был придворным композитором и радовал петербуржцев своей музыкой. Поэтому интерес к Неаполитанской опере, а также к творениям Траэтты, Паизиелло и других представителей этого прекрасного города среди подлинных ценителей музыки был весьма велик.

Накануне выступления Каталина чувствовала себя разбитой и уставшей. Она еще ни разу не подошла к роялю, не взяла ни единой ноты. Девушка с утра лежала в постели с головной болью.

— Сомневаюсь, смогу ли я вечером поехать на генеральную репетицию, — призналась она Глебу.

— Это все нервы, сестрица, — с улыбкой ответил он. — Я сейчас приготовлю тебе такой эликсир, что ты стрелой полетишь в театр впереди кареты!

На ее бледном лице также появилась слабая тень улыбки.

— Меня мучает предчувствие, Глеб, что я завтра провалюсь, — прошептала она. — Мне всегда было плохо в этом городе. В детстве я постоянно болела, когда приезжала сюда.

— Не мудрено, — кивнул доктор. — Здешний сырой, холодный климат просто создан для того, чтобы плодить болезни. Однако твоему завтрашнему выступлению он не помешает. Ты совершенно здорова, и хандра твоя вскоре улетучится.

В это время где-то в глубине дома послышался шум, раздались громкие голоса.

— Что это? — удивилась Каталина. Она тщетно вслушивалась, из-за удаленности невозможно было хоть что-нибудь разобрать. — Кажется, это Венсенн. С кем он ругается? Не могу себе представить, чтобы кто-то из слуг отважился вступить с ним в перепалку.

— Значит, в доме кто-то посторонний, — заключил Глеб. — Я схожу посмотрю…

Доктор удалился, а Каталина, морщась от боли, терзающей ее виски, выбралась из постели и позвонила служанке, чтобы та помогла ей одеться.

Ссора, звуки которой донеслись до молодых людей, происходила в передней. Дворецкий Венсенн отказывался пускать в дом незнакомца, а тот упорно настаивал на встрече с Сильваной Казарини. Дворецкий, уяснив, что перед ним некий представитель власти, вовсю сыпал такими словами, как «произвол» и «тирания», а также грозил обратиться во французское консульство, твердя, что его госпожа французская подданная и лично знакома с консулом. Незнакомец пытался поначалу объяснить дворецкому, что у него к госпоже Казарини срочное дело, не терпящее отлагательств, но потом вышел из себя и, схватив Венсенна за грудки, проорал ему в лицо по-русски, растеряв от ярости весь запас французских слов: «Да ты знаешь ли, с кем говоришь, хамское отродье?! Да я тебя, как клопа вонючего, раздавлю! Ты у меня через двадцать четыре часа вылетишь вон из страны и больше никогда не ступишь на эту землю!»

Как раз к концу этой пламенной тирады и появился Глеб.

— С кем имею честь? — попытался он перекричать незваного гостя и, как ни странно, был услышан. Незнакомец с силой отпихнул от себя дворецкого так, что тот, поскользнувшись на паркете, влетел в открытую дверь гостиной и свалился к ногам слуг, сбежавшихся на крики.

— Статский советник Дмитрий Антонович Савельев, — слегка задыхаясь, представился незнакомец Глебу, — чиновник Третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии. Мне необходимо видеть госпожу Казарини, чтобы задать ей несколько важных вопросов.

— Прошу вас, пройдемте в гостиную, — пригласил его молодой человек, делая приветственный жест.

Слуги тем временем разбежались, опасаясь навлечь на себя гнев Венсенна. Дворецкий же, вскочив на ноги, ошеломленно поправлял взлохмаченную шевелюру, съехавший набок галстук и силился обрести прежний, высокомерный вид.

— Что за самоуправство, Венсенн? — произнес Глеб. — Вы обязаны были доложить мадемуазель о приходе визитера, а не отказывать ему в приеме по своему усмотрению.

— Но… — начал было дворецкий.

— Избавьте меня от ваших вечных «но»! — оборвал его доктор. — Ступайте вон и постарайтесь не показываться мне на глаза!

Венсенн, бросив на хозяина взгляд, полный змеиной ненависти и презрения, вынужденно поклонился и удалился своей скользящей походкой пресмыкающегося, плавной и бесшумной.

— Этот молодчик возмутительно дерзок для слуги, — высказался статский советник.

— Вы совершенно правы, — согласился Глеб, приглашая гостя присесть. — Наглый малый не только распоряжается всеми слугами, но и пытается управлять господами. Однако я забыл представиться. Филипп Роше, брат мадемуазель Казарини.

— О! Так значит, прима Неаполитанской оперы и в самом деле француженка? То-то ваш милый дворецкий меня консулом пугал!

— Сестра сегодня неважно чувствует себя, — сообщил молодой человек. — Знаете ли, нервы сдают перед спектаклем. Может быть, я смогу отчасти ее заменить, отвечая на ваши вопросы?

— У вас довольно странная манера говорить, признаюсь, — заметил Савельев. — Вы не смотрите в глаза собеседнику. Сейчас, например, у меня создается полное впечатление, что вы общаетесь вон с той прекрасной китайской вазой в углу!

— Дурная привычка с детства, — усмехнулся Глеб, посмотрев наконец в глаза гостю. Однако юноша не смог выдержать пристального взгляда Савельева и отвернулся.

— Еще мне показалось, — продолжал гость, — что вы отлично понимаете по-русски, хотя и предпочитаете в разговоре со мной пользоваться французским языком. Когда я выговаривал этому хаму, вашему дворецкому, вы, очевидно, все поняли.

— Разумеется, понял, — ответил молодой человек по-русски, — ведь мы с сестрой родились в Одессе. Позвольте вас чем-нибудь угостить! — Он позвонил в колокольчик. Тотчас явилась немолодая служанка-француженка с деревянным лицом ханжи-богомолки. — Здесь недурной погреб, насколько я успел заметить. Чего стоит одна коллекция старых коньяков…

— Вы распоряжаетесь коллекцией коньяков графа Обольянинова? — с тонкой улыбкой поинтересовался статский советник. — С его любезного дозволения, вероятно? Потому что в ином случае принять ваше угощение я не осмелюсь…

Эти ядовитые многозначительные вопросы привели доктора в замешательство. На миг ему показалось, что гостю известно абсолютно все и про него, и про Каталину, и про графа.

— О, не стоит беспокоиться! — выговорил он наконец нервно улыбаясь. — Граф очень щедрый человек, и просил нас с сестрой на правах хозяев пользоваться всем, что находится в доме.

— Невероятная щедрость! — прищурив один глаз, заметил статский советник.

— Вы, очевидно, упустили из виду, что моя сестра — известная певица и обладает волшебным голосом. Граф без ума от ее пения…

— Это все объясняет, разумеется, — ухмыльнулся Дмитрий Антонович, даже не собираясь изображать, что верит словам Филиппа Роше. — Однако, насколько мне известно, раньше граф не был ни заядлым театралом, ни ценителем волшебных голосов.

— Люди с годами меняются, — заметил молодой человек.

— Очень на это надеюсь, — двусмысленно произнес Савельев.

— И все-таки, чем я могу вас угостить?

— С удовольствием выпью чашку горячего шоколада.

— Марселина, — обратился Глеб к служанке, прислушивавшейся к их русской речи с видимым недовольством, — принесите горячий шоколад для гостя, а для меня — холодный чай с лимоном…

— А мне крепкий кофе без сливок, — вдруг послышался звучный женский голос, и в гостиную вошла улыбающаяся Каталина, одетая в домашнее платье из розовой индийской кисеи.

Мужчины тотчас поднялись ей навстречу.

— Знакомься, сестра, это господин Савельев, статский советник, чиновник Третьего отделения… — представил гостя Глеб.

— Ах, да! — припомнила она, протягивая Савельеву холеную округлую руку, обнаженную до локтя. — Я получала вашу записку и, помнится, просила отсрочить визит. Надеюсь, вы не обиделись, ведь я никого не принимаю перед спектаклем. Я отказала бы и папе римскому!

— Прошу покорнейше меня извинить, но причина моей настойчивости кроется отнюдь не в любви к театру. И мною, увы, двигало не восхищение вашим талантом, о котором столько говорят нынче в столице, — любезно ответил Савельев, целуя ей руку и выпрямляясь. — Нам с вами предстоит обсудить дело государственной важности.

— Дело государственной важности? Что вы имеете в виду? — Перестав улыбаться, Каталина уселась в кресло и жестом пригласила мужчин последовать ее примеру.

— Беда в том, мадемуазель, что хозяин этого дома, граф Обольянинов, оказался замешанным в одном весьма неприятном эпизоде многолетней давности. — Статский советник сделал паузу, чтобы посмотреть на реакцию молодых людей. Те сохраняли внешнее спокойствие, хотя декольтированная грудь госпожи Казарини начала вздыматься заметно чаще.

— Вы не могли бы рассказать подробнее об этом «эпизоде»? — нарушил тягостное молчание Глеб.

— Мне нет смысла от вас что-то скрывать, — вздохнул Савельев. — Два месяца назад в лесу, неподалеку от Павловска, примерно в двухстах саженях от столбовой дороги были найдены останки некоего барона Гольца. При нем были обнаружены важные государственные бумаги и дневник, который он вел на немецком языке. Из дневника нам удалось узнать, что этот самый барон в тринадцатом году жил в гостинице «Умбракул», которая находится как раз напротив вашего дома, — статский советник указал пальцем на окно. — Правда, нынче она носит другое название. Нам неизвестно, кем на самом деле являлся господин Гольц и по какой причине он следил за графом Обольяниновым, а также за его гостем князем Белозерским…

Глеб с Каталиной многозначительно переглянулись, что не укрылось от внимания опытного сыщика.

— Из последних дневниковых записей становится ясно, что граф с князем собирались на какой-то маскарад и заказали в магазине у Тоньяцио роскошные костюмы римских божеств. Обольянинов изображал Марса, а Белозерский Прозерпину. Запись обрывается фразой: «Еду за ними в маскарад…»

— И что же? — недоумевал Глеб.

— А то, сударь, что барон Гольц, последовавший за этими господами на маскарад, умер насильственной смертью. И убийца — кто-то из этих двоих. Я не исключаю возможности, что они оба.

— Зачем вы рассказали нам эту кошмарную историю? — поежилась Каталина. Ее огромные глаза сузились и превратились в две щели, сумрачно блиставшие черными колючими искрами.

Савельев испытующе взглянул на красавицу:

— Затем, сударыня, чтобы вы понимали, от какого опасного человека принимаете одолжения.

— Я не принимаю никаких одолжений ни от кого! — заносчиво отрезала певица. — Граф — мой поклонник и предложил мне на время гастролей остановиться в его доме. Это такой пустяк, о котором и говорить не стоит.

— Я ни в чем вас не подозреваю, мадемуазель, — одарил ее простодушной улыбкой Савельев. — Прошу только об одном одолжении. Если вам придется встретить графа еще раз, предупредите его: в случае возвращения в Россию ему предстоит держать ответ перед законом.

Последние слова статский советник произнес с суровой интонацией, после чего поднялся и поклонился.

— Вот моя визитка, — положил он на стол карточку, — на случай, если вы вдруг захотите мне что-нибудь сообщить.

Непрошеного гостя провожало гнетущее молчание.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Глеб, когда они остались наедине. Подойдя к окну и раздвинув двумя пальцами занавески, юноша наблюдал, как сыщик садится в казенную карету.

— Я думаю, что не было совершенно никакой срочной надобности портить мне настроение именно сегодня, накануне спектакля, — раздраженно ответила певица.

— И в самом деле, довольно странный визит, — пожал плечами доктор. — Ведь он ни о чем тебя не расспрашивал, а только сам все время говорил…

Внезапно он осекся, а Каталина закрыла лицо задрожавшими руками.

— Мы сейчас подумали об одном и том же, верно? — Кровь отхлынула от ее щек, голос заметно ослаб. — Они обо всем догадываются, Глеб. Нас с головой выдает прошлое моего отца.

— Ты хочешь сказать, что мы с тобой оказались в ловушке, еще ничего не совершив? Ведь мы шагу не сделали к намеченной графом цели…

— Этот чиновник явился как раз за тем, чтобы связать нас по рукам и ногам… — Девушка бессильно уронила руки на колени. Выражение ее остановившихся глаз испугало Глеба. — Мне плохо, братец, — прошептала она, — так плохо, будто я сейчас умру…

Глеб выхватил из жилетного кармана флакончик с нюхательной солью, который всегда держал при себе, и поднес его к запрокинутому лицу Каталины…

Через несколько часов молодые люди уже сидели в карете, в которой примадонна Казарини отправлялась на генеральную репетицию «Ифигении». Пора белых ночей миновала, и на вечерний город мягко опускались сумерки. Закат, словно написанный акварельными красками на бледном летнем небе, бросал розовый отсвет на стенки кареты, обитые изнутри серым атласом, и на лицо Каталины, казавшееся оттого румянее, чем оно было в действительности.

— Твой волшебный эликсир сотворил чудо, хотя на вкус оказался не очень приятным, — заговорила девушка, очнувшись от задумчивости. — Откуда ты узнал его рецепт? Мне кажется иногда, что ты знаешь все на свете!

— Рецепт, сестрица, как и «все на свете», я знаю из книг, — улыбнулся ее наивному замечанию Глеб. — Основной секрет состава заключается в некоей целебной травке, произрастающей в Персии. Эту травку мне долгое время не удавалось раздобыть ни за какие деньги. Но учась в Париже и случайно болтаясь вокруг Центрального рынка, я вдруг обнаружил в одном из переулков лавчонку с арабскими товарами. Владел ею диковинный одноглазый старец в белой чалме, вылитый джинн или ифрит! Я снискал его расположение знанием Корана и прочих священных для мусульман трактатов, и он был готов перевернуть для меня вверх дном весь свой товар, если бы я этого потребовал. У него я и обнаружил эту травку. Мне она не стоила ни гроша, старик навязал ее в подарок, и я основательно запасся.

Глеб замолчал, почувствовав вдруг, что девушка его не слушает, а думает о своем. Каталина в этот вечер была необычайно рассеянна.

— Знаешь, я ведь хорошо помню, как мой отец с твоим родителем собирались на маскарад к императрице Марии Федоровне, — без всякой связи с услышанным только что рассказом произнесла она. — Я капризничала, закатила им сцену, потому что тоже хотела попасть на бал. Но стоило мне увидеть их костюмы, эти страшные, такие зловещие маски римских божеств, мне сразу расхотелось веселиться, и я убежала в комнату Бориса. Он в это время сочинял стихи и растерялся, когда я ворвалась, даже заикаться начал. А знаешь почему?

— Потому что стихи он писал в большой тайне и для другой девочки, — снисходительно заметил Глеб. — Они предназначались Лизе Ростопчиной. Брат был в нее влюблен.

— Мне он тоже посвятил несколько стихов, — уязвленным тоном сообщила Каталина. — Я решила поэтому, что и на этот раз стихи пишутся для меня, и умоляла его прочесть их. Борис долго сопротивлялся, но наконец сдался, предупредив: «Только они не готовы!» Он начал декламировать, и стоило мне услышать строчку про «белокурые локоны», я сразу поняла, что героиня этих стансов — другая девочка. Я разрыдалась и убежала в свою комнату. Проплакала всю ночь, так что потом проспала весь день. Не слышала, как вернулись из Павловска наши отцы. А когда я проснулась, мне сказали, что Белозерские уехали в Москву. Больше я никогда не видела Бориса, — с грустью добавила она.

— Мой отец большой любитель погостить у кого-нибудь и пожить за чужой счет, — фыркнул Глеб. — Его внезапный отъезд говорит о том, что случилось нечто из ряда вон.

— Скажи, а твой брат сейчас помолвлен с той девушкой? — спросила Каталина, открывая свой шелковый ридикюль и роясь в нем без всякой надобности.

— С какой девушкой? — не сразу понял Глеб. — А-а, ты Лизу Ростопчину имеешь в виду! Нет, Лиза умерла шесть лет назад от чахотки…

— Пресвятая Дева Мария! — перекрестилась певица. — Как, должно быть, он горевал!

— Борис написал мне только через год после ее смерти. Какое-то время он не брал в руки пера, не сочинял стихов и даже писем не писал. Он был в отчаянии и думал о самоубийстве…

Девушка больше не проронила ни слова. Забытый ридикюль соскользнул с ее колен на пол кареты, а она не замечала этого, погрузившись в свои невеселые думы. Глеб не заговаривал с нею, предпочитая рассматривать в окне город, в котором никогда прежде не бывал. «Отец ведь всегда брал в путешествия только Бориса. Завидовал ли я в детстве брату? — впервые спросил себя доктор. — Завидую ли я Борису в данную минуту? Ведь в него, кажется, до сих пор влюблена самая красивая девушка из тех, кого мне доводилось встречать. Меня же она принимает за компаньонку, которой можно доверить свои маленькие сердечные тайны. И все же… Я не завидую ему!»

Карета въехала, между тем на Невский и двигалась теперь медленно, теснимая другими экипажами, заполонившими проспект в этот вечерний час. Тротуары также переполняла праздногуляющая толпа, в которой уже почти не осталось людей, спешащих по делу. Последние лучи садящегося солнца, соскользнувшие со стен домов под ноги прохожим, угасали, словно растертые в пыль тысячами подошв и каблуков. Лицо девушки, откинувшейся в темный угол кареты, больше не румянил закат, и оно вновь сделалось бледным. Каталина, даже печальная и подавленная, была настолько очаровательна, что любой мужчина с живым сердцем пленился бы ее красотой. Но Глеб, однажды испытав жалость к этой живой игрушке отцовского расчета, уже не мог почувствовать к девушке ничего иного. Он думал: «Жалость и любовь — эти две птицы не садятся на одну ветку! И какой смысл человеку, который, возможно, окончит свои дни в тюрьме, влюбляться в женщину, которую ждет та же участь?!»

«Ифигению» давали тридцатого июля, в самый разгар дачно-курортного сезона, когда столица наполовину пустела и светская жизнь в ней затихала. Император с семьей в это время жил в Петергофе, в недавно построенном Коттедже. Царская фамилия два раза в неделю посещала спектакли в Красном Селе, куда съезжались блеснуть своим мастерством лучшие комедианты Петербурга и Москвы. Государь Николай Павлович слыл заядлым театралом, в особенности любил комедии и водевили, но и к возвышенному жанру трагедии и оперы тоже не был равнодушен. Частенько его можно было увидеть за кулисами, в гримерных знаменитых актеров и актрис, с которыми он обычно общался запросто. «Ах, оставьте, пожалуйста! — будучи еще великим князем, сказал он как-то актеру французской труппы Сен-Феликсу Скво. — Надоели мне эти „высочества“, я слышу их на каждом шагу. Поменьше этикета. Мне хочется похохотать, пошутить. Право, такие минуты для меня большая редкость. Давайте же пользоваться случаем». Став его величеством, Николай Павлович продолжал «пользоваться случаем». Закулисная жизнь актеров порой занимала его больше, чем частная жизнь министров и других высокопоставленных лиц. Театр постепенно становился важным государственным делом, на развитие которого тратились немалые средства из казны. Еще при императоре Александре в тысяча восемьсот двадцать пятом году был заново отстроен Петровский театр в Москве, получивший название Большого, по аналогии со своим петербургским собратом. Согласно проекту бывшего директора Петровского театра Михаила Медокса болото, позорившее центр города, было осушено, речка Неглинка закована в трубу, а перед парадным театральным входом разбиты фонтаны. Вот только сам старик Медокс так и не дожил до этого великого дня. В Петербурге в тысяча восемьсот двадцать седьмом году Карлом Росси был реставрирован Эрмитажный театр. Тогда же был построен Каменноостровский театр для выездных спектаклей. Полным ходом шло строительство Александринского театра для русской труппы, а столичному Большому только еще предстояло подвергнуться серьезной реконструкции.

Недавно назначенный на пост директора императорских театров князь Сергей Сергеевич Гагарин был весьма озадачен приездом Неаполитанской оперы, хоть и был оповещен заранее. Дело в том, что сцена в Красном Селе не годилась для оперы, на ней игрались лишь небольшие камерные спектакли. Также не представлялся возможным в самый разгар лета переезд императорской семьи из Петергофа в столицу. Гагариным овладела паника, и он метался по городу, испрашивая совета то у одного, то у другого чиновника. Однако император, неожиданно приехавший в Петербург, принял князя в своем кабинете в Елагинском дворце, в присутствии Бенкендорфа, и сам разрешил непосильную задачу.

— Пусть дадут несколько спектаклей в Большом, — сказал он Гагарину, — потом перевезите их в Царское. Я по приезде из Финляндии перееду туда вместе с семьей. И тогда Александра Федоровна и дети смогут насладиться неаполитанской музыкой.

Император говорил о делах мирных и семейных, и все же его лицо, будто высеченное из мрамора, оставалось суровым и неподвижным. В свои тридцать четыре он выглядел молодо, годы и заботы словно не осмеливались коснуться этого античного лица, выражение которого так мало оживляли холодные голубые глаза.

Поклонившись государю, князь Сергей Сергеевич хотел уже было удалиться, но, подойдя к двери, замешкался, что сразу было замечено.

— Что еще? — строго спросил Николай Павлович.

— Не извольте гневаться, ваше величество, — робко проговорил директор императорских театров, — да только спектакли в Петербурге нынче не соберут полного зала.

— И то верно, — подтвердил Бенкендорф. — Петербуржцы завели моду уезжать летом на Кавказские воды. В столице днем с огнем не сыщешь даже старух и малых детей. И таких страстных театралов, какие бывали прежде, теперь уж нет!

— Вы оба, безусловно, преувеличиваете, — не поверил им Николай Павлович, но после короткого раздумья принял решение: — Партер заполним офицерами из Гатчинского гарнизона. Не все же им услаждать свой слух барабанной дробью!

Когда директор императорских театров, удовлетворенный аудиенцией, покинул кабинет, суровое лицо императора сразу смягчилось, словно он снял официальную маску и тут же надел другую, более интимную, располагающую к дружеской беседе.

— О каких таких страстных театралах ты изволил упомянуть, Алекс? — по-приятельски обратился он к шефу жандармов. Оставаясь наедине, они пренебрегали этикетом и говорили друг другу «ты», как привыкли с детства.

— Не догадываешься? — усмехнулся Бенкендорф.

— Вспомнил незабвенную мадемуазель Жорж? — Взгляд императора, который временами становился жутким, как смертоносный взор василиска, вдруг умаслился. На лице проступила третья маска. Когда император беседовал с дамами или о дамах, его ледяные глаза приобретали лирическое выражение и слегка увлажнялись.

Бенкендорф кивнул в знак того, что государь угадал его мысли, и припомнил:

— Ее дебют на русской сцене тоже состоялся в июле месяце, и тоже в Большом… Она играла Федру. Зал был тогда переполнен, яблоку негде упасть.

— А я, признаться, ее совсем не помню, — пожал плечами Николай Павлович. — Мне было, кажется, двенадцать лет… А почему ты говоришь «тоже»? У тебя есть какие-то подозрения на счет этой новой дивы… как ее?..

— Сильвана Казарини, — пришел ему на помощь Бенкендорф.

— Вот-вот… Я слышал от Виельгорского, что у нее изумительное сопрано, и к тому же девица необыкновенно хороша собой.

— У меня есть сведения, что это сопрано связано с графом Обольяниновым, который в свое время шпионил в пользу Бонапарта.

— Вот как? — поднял брови император. Маска удивления употреблялась им реже других, и только в обществе самых близких людей. — Кто же во Франции хочет нам насолить? Неужели Карл Десятый?

— Скорее всего, его преемник…

То, что правление Карла Десятого доживало последние часы, уже не было ни для кого тайной. Европа бесстрастно наблюдала за очередной французской революцией. Австрийский и английский монархи сохраняли спокойствие, не желая вмешиваться, заочно и загодя признавая новую власть. И только русский император негодовал, выходил из себя и готов был послать в Париж войска для подавления мятежников. Он прекрасно понимал, что дядя нынешнего короля Франции, Людовик-Филипп, герцог Орлеанский, взойдет на престол под трехцветным флагом, и это будет означать конец Реставрации, конец монархии, что в свою очередь возбудит и без того сильные в Европе революционные настроения. И первым делом, подобно вороху соломы, вспыхнет Польша. Император и Финляндию собирался посетить только за тем, чтобы проверить тамошние настроения. Финны были недовольны губернатором Закревским, назначенным на этот пост еще Александром Первым и проводящим слишком русификаторскую политику. Отставка губернатора была уже не за горами. «За семь лет даже не удосужился выучить язык!» — возмущался Закревским Бенкендорф. «Надо подыскать на его место более образованного человека», — соглашался с ним император. Они намеревались выехать в Выборг 31 июля вдвоем, в открытой кибитке. Накануне отъезда шеф жандармов собирался на представление Неаполитанской оперы.

— Надеюсь, Алекс, ты не упустишь эту певчую птичку, — напутствовал его многозначительной улыбкой император.

— Не беспокойся, Никс, — качнул головой Бенкендорф, — из моей клетки она не выпорхнет…

После первого акта Глеб, дежуривший все это время в уборной примадонны, встретил возвратившуюся со сцены Каталину шутливой похвалой:

— Однако ты меня удивила, сестрица! Голос у тебя и впрямь недурен…

Обычно скупой на восторги и похвалы, он с трудом выдавил из себя этот комплимент, но певица его не оценила.

— Оставь, оставь, братец, — отмахнулась она с раздраженным видом. — Публика принимает холодно. Императорская ложа пуста… Марселина! — крикнула она служанке. — Запри дверь, встань снаружи в коридоре и никого не впускай!

— Ну, а ЭТОТ здесь?

Каталина сразу поняла, кого он имеет в виду, и ее лицо окончательно омрачилось.

— Здесь, — сквозь зубы произнесла она. — И возможно, сейчас явится сюда.

В ее глазах застыла тоска жертвы, обреченной на заклание, девушка нервно теребила и сгибала веер, рискуя его сломать. А Глеб не сводил взгляда с ее платья, греческой туники небесно-голубого цвета. Античная мода в начале девятнадцатого века была популярна в Европе, и в гардеробе его матушки имелось похожее платье. На миг он будто провалился в прошлое и увидел маменьку в Тихих Заводях. Она сидела прямо на траве, прислонившись спиной к стволу дерева, и читала ему сказки Гофмана. Он лежал, положив голову ей на колени, и внимал тихому, любимому голосу…

— Не нравится мне твой вид, сестрица. — Глеб раскрыл докторский саквояж, с которым никогда не расставался. — Выпей-ка еще бальзамчику!

— Лучше бы ты мне яду налил! — выпалила вдруг она.

Рука доктора дрогнула, и он, наливая бальзам в бокал, уронил несколько багровых капель на белую скатерть. Темно-красные пятна, тут же расплывшиеся на ней, выглядели как кровь.

— Сударыня, к вам господа офицеры! — скрипучим голосом сообщила через дверь Марселина. — Впустить?

— Молодые или старые? — поинтересовалась певица.

— Совсем еще юнцы! — с неожиданной кокетливостью хихикнула пожилая француженка.

— Впусти! — разом повеселев, приказала Каталина.

Глеб, не желая ни с кем встречаться, удалился за ширму, прихватив с собой саквояж. Оттуда, в щель между створками, он мог наблюдать за происходящим в артистической уборной.

Первым на пороге возник невзрачный молодой человек, коренастый, невысокого роста, с жидкими волосами цвета пшеницы. Его шевелюра уже кое-где поредела и образовала на лбу порядочную залысину, состарив юношу лет на десять. Хороши у офицера были только большие серые глаза, излучавшие в данную минуту восторг и преклонение.

— Прапорщик кирасирского полка Ростопчин, — представился он по-французски, поклонившись и вручив приме Неаполитанской оперы роскошный букет алых роз.

Следом за ним в дверь, нагнувшись, вошел другой кирасир, в мундире штабс-капитана, высокий, статный, с красивым открытым лицом. Его каштановые кудри, свободно падавшие до плеч, и глаза редкого изумрудного оттенка показались девушке знакомыми. И еще до того, как он, представившись, вручил ей куда более скромный букет белых роз, Каталина узнала Бориса Белозерского.

Комплименты, бурно расточаемые молодым Ростопчиным, она пропустила мимо ушей. Певица, не отрываясь, смотрела на Бориса, вконец его смутив. Борис не узнавал ее. Самая долгая память у любящего сердца, а он никогда не любил смуглую непоседливую девочку, певшую при нем колыбельные песни своей кукле. Он знал, что где-то существует юная графиня Обольянинова, но что графиня эта, взяв псевдоним, нынче поет в опере, даже предположить не мог. Чтобы не встречаться взглядом с горящими черными глазами примадонны, штабс-капитан уставился на полный бокал, налитый Глебом, и поинтересовался, не слишком бойко выговаривая французские слова:

— Мы помешали вам? Вы, вероятно, собирались перекусить в антракте? Я слышал, многие артисты так делают. Пение очень утомляет…

— Я не перекусываю во время представлений, я слишком волнуюсь для того, чтобы чувствовать голод. А это не вино, — Каталина тщетно искала его взгляда, — это бальзам для… голоса. Господа, — неожиданно обратилась она к офицерам по-русски, — вы можете говорить на своем родном языке. Я родилась в Одессе и все прекрасно понимаю.

— Не только прекрасно понимаете, но и говорите почти без акцента! — восхитился прапорщик Ростопчин.

— Немногие русские дамы умеют так же хорошо говорить, как вы! — подхватил Белозерский.

— А куда вы направитесь после Петербурга, если не секрет? — Граф Андрей ласкал взглядом красавицу, даже не собираясь скрывать охвативших его пламенных чувств.

— Предполагается несколько спектаклей в Царском Селе, — сообщила она.

— В Царском также намечается бал-маскарад по случаю возвращения государя императора из Финляндии, — припомнил князь Борис.

— В таком случае, я заранее вас ангажирую на тур мазурки! — возбужденно воскликнул Ростопчин. — Нет, на два тура!

— Не откажите оставить и за мной два тура вальса, — добавил Белозерский.

Глеб, все это время скрывавшийся за ширмой, кусал губы. Его до крайности взволновало присутствие брата, которого он не видел целых семнадцать лет. Они расстались еще детьми и поддерживали связь только редкой перепиской. Однако над Глебом висела угроза Обольянинова — не раскрывать инкогнито под страхом смерти. «Будь он проклят со своим шпионством!» — мысленно твердил Глеб, переполняясь ненавистью к графу и презрением к себе.

Тем временем, получив от Сильваны Казарини согласие танцевать с ними на балу, молодые люди откланялись.

Спектакль закончился при непрерывных овациях. Теперь в уборной примадонны и в примыкающем к ней коридоре толпились не только офицеры, но и господа в штатском. Комната утопала в цветах, в ней стоял неразборчивый гул многих голосов — гул растревоженного пчелиного улья. Каталина за считаные минуты получила в свой адрес тысячи восторженных комплиментов. Ее сравнивали с самыми выдающимися оперными певицами современности — Джудитой Пастой и Генриеттой Зонтаг. Девушка, поворачиваясь во все стороны, отвечая всем сразу и не разбирая имен и лиц, принимала поздравления. Двое-трое богатых аристократов рискнули пригласить примадонну отужинать в ресторане, в самой великосветской компании, но она отказала, не давая себе труда обидеться или рассердиться. «Нет, нет, господа! — восклицала она, картинно поднося пальцы к вискам. — Мне необходимо отдохнуть в тишине. Я совершенно разбита после спектакля!»

В театре она была королевой, а дома ее ждал унизительный допрос. Венсенн рвал и метал, не понимая, как могло случиться, что «рыбка не клюнула» на столь соблазнительную приманку.

— ОН даже не дослушал оперу до конца, уехал после первого акта! Что это значит?!

— Очевидно, музыка Траэтты ему не по вкусу. Немцы весьма патриотичны и щепетильны в отношении музыки. Его превосходительству, видимо, больше по душе Глюк или Моцарт, — с насмешливой улыбкой предположила Каталина и добавила с деланой обидой: — Возможно, я тоже не в ЕГО вкусе. ЕМУ, наверное, нравятся белокурые пруссачки.

— Что за глупости! — вспылил дворецкий. — ОН клевал на всяких…

— Значит, я оказалась хуже всех! — парировала Каталина. Она не скрывала своего удовлетворения оттого, что план отца не удался с первого захода. Завтра Бенкендорф с императором отбывают в Финляндию, и на следующем представлении его ложа будет пустовать. Тяжесть последних дней будто свалилась с ее сердца, девушке все время хотелось смеяться.

— Зря радуетесь, мадемуазель! — прошипел ей в лицо Венсенн. — ОН, скорее всего, оставил вас на десерт и воспользуется случаем, когда вы переберетесь вместе с труппой в Царское Село. То-то я погляжу, как вы посмеетесь тогда…

— Послушай, ты, кабацкое отродье! — внезапно вспыхнул дотоле молчавший Глеб. — Как ты смеешь оскорблять даму! Да еще свою хозяйку!

— Хозяин у меня другой, да и она никакая не дама! — скривился дворецкий. — Подумаешь, певичка! Да я таких дам имел, может, сотню…

— Ты с кем разговариваешь, свинья?! — Глеб вскочил и застыл в угрожающей позе, подавшись вперед.

— Со свиньей и говорю, сопляк, клистирная трубка! — нагло рассмеялся Венсенн. — Вы оба — позор для ваших родителей! Вы бросили в грязь свои титулы, господин князь и госпожа графиня, теперь вы всего-навсего докторишка с певичкой. Тьфу! — в сердцах сплюнул он и вновь оскалился в мерзкой улыбке, но неожиданно рухнул на пол, получив сокрушительный удар ребром ладони в переносицу.

Рука у молодого доктора оказалась словно из железа. Дворецкий потерял сознание.

— Ты нажил себе смертельного врага, братец! — в отчаянии всплеснула руками Каталина. — Этот хам все равно не мог бы оскорбить меня, оскорбить может лишь равный… Не надо было с ним спорить, через несколько минут он уполз бы в свое логово, а теперь…

— Ну, знаешь ли, я не намерен больше терпеть выходки этого прохвоста! — отрезал Глеб. — Он нас ни в грош не ставит, не потакать же ему!

Между тем дворецкий пришел в себя. Он медленно ощупал распухший нос, с трудом поднялся и, шатаясь, сделал шаг в сторону Глеба.

— Ты за это заплатишь, щенок! — В руке у него мелькнул нож.

— Венсенн, вы забываете, какая миссия возложена на доктора Роше! — закричала Каталина.

Дворецкий ответил сдавленным рычанием и набросился на Глеба, но тот успел перехватить его руку с занесенным ножом и со всей силы ударил Венсенна локтем в солнечное сплетение. Бывший каторжник кулем повалился на пол. На этот раз обморок оказался более глубоким. Грудь дворецкого вздымалась изредка и еле-еле, дыхания слышно не было.

— Это кошмар… — дрожащими губами вымолвила певица. — Что же теперь делать?

— Вели-ка Марселине принести сюда крепкого кофе, — спокойно сказал доктор, рассматривая свой трофей — нож дворецкого, — а я схожу за саквояжем. Думаю, без лекарства на сей раз не обойтись…

Спустя некоторое время они вдвоем сидели в столовой и мирно пили кофе. Венсенн отдыхал на кушетке в гостиной, откуда раздавался его громкий заливистый храп. Обморок плавно перешел в глубокий сон, и будить дворецкого доктор пока не собирался.

— Сколько он так может проспать? — косилась на дверь гостиной Каталина.

— Сколько мне будет угодно, — пожал плечами Глеб. — Волью ему в рот еще несколько капель лекарства, и он не встанет еще сутки. Это нам только на руку. Я кое-что обнаружил в его вещах…

— Ты рылся в его вещах?! — широко раскрыла глаза девушка.

— А что здесь такого? Ведь мы как-никак шпионы! — усмехнулся доктор. — Он-то в моих постоянно роется. Да и в твоих тоже.

— И что же ты нашел?

— Представь себе, список тайных агентов с адресами в Петербурге. Эта бумажка должна заинтересовать нашего общего друга, господина Савельева, который к тому же питает к Венсенну симпатию, родственную моей.

— Ты хочешь передать этот список Савельеву? — еще больше встревожилась Каталина.

— Не только хочу, но и непременно сделаю это. Господин статский советник навсегда избавит нас от каторжника, который, не ровен час, кого-нибудь зарежет. А также Савельев снимет с нас подозрения в отношении шпионажа. Нужно действовать немедленно, пока это человекоподобное животное крепко спит. — Глеб отставил чашку с недопитым кофе, поднялся и пошел к двери.

— Постой! — окликнула его Каталина. Она подошла к молодому человеку вплотную и заглянула ему в глаза. — Ты решаешься развязать войну с моим отцом… Он страшный человек. Ты все хорошо взвесил?

— Я не вижу иного выхода, сестрица, — доверительно произнес он. — Никогда не прощу твоему отцу, что он впутал тебя в эту грязную историю. Главное, зачем? Если бы у него хватило соображения снабдить меня какими-нибудь тайными бумагами, я бы в два счета сделался в Третьем отделении своим человеком и был бы ему неоценимым партнером…

— Глеб, я всегда мечтала о таком брате, как ты, — призналась девушка, по-прежнему пристально и серьезно глядя ему в глаза.

— Я никудышный брат, — ответил он, скрывая смущение. — Не веришь? Спроси Бориса при случае. Но все равно спасибо.

Юноша взял ее руку и прикоснулся к ней губами.

Каталина нежно погладила его белокурые волосы и восхищенно спросила:

— А где ты научился так здорово драться?

— В Сорбонне у нас был один студент-полукровка, англичанин из колоний. Он вырос в Индии и одинаково хорошо владел боксом и индийской борьбой. Я брал у него уроки того и другого…

Дождавшись сумерек, Глеб отправился в особняк статского советника Савельева на Мойке. Он скрыл от Каталины еще одну находку, обнаруженную в комнате Венсенна: неотправленное письмо ее отцу, в котором сообщалось о визите Савельева и о его недвусмысленном предупреждении в отношении дела барона Гольца. Глеб разорвал шпионское послание на мелкие клочки и злорадно бросил их в реку: «Пусть графа отправят в Сибирь! Он это вполне заслужил…»

На рассвете восьмого августа большая дорожная карета, запряженная четырьмя рысаками, въехала в столицу. Виконтесса де Гранси приказала кучеру нигде больше не останавливаться на ночь (ей хватило одной ночевки на постоялом дворе в России, чтобы принять такое решение). Путешественники спали сидя, укрывшись пледами, с трудом вытягивая затекшие ноги. Кучер, всю ночь нахлестывавший лошадей, под утро тоже начал задремывать на козлах. Уставшие, голодные рысаки миновали заставу, окраинные улицы и теперь не торопясь, никем не понукаемые влекли карету по Невскому проспекту, в этот ранний час еще почти пустому. Спящий кучер уронил поводья, его голова безвольно моталась из стороны в сторону, как у мертвеца. И эта большая дорожная карета, траурно-черная, с зашторенными окнами, казалась призраком среди других экипажей, порождением ночного тумана, исторгнутого болотистой столичной землей. В конце концов лошади сами остановились возле открытых дверей кофейни. Их привлек сладкий запах свежевыпеченного хлеба, и они пошевеливали раздутыми ноздрями, жадно впивая его.

Виконтессе в этот миг впервые за много лет приснился Евгений Шувалов. Он, еще совсем юный, плыл на лодке по Яузе, с молоденькой девушкой в розовом платье. Незнакомка прикрылась от солнца летним ажурным зонтиком, и лицо ее невозможно было разглядеть. Елена смотрела на них с берега, ожидая, когда причалит лодка. Евгений, обращаясь к своей спутнице, твердил одну и ту же фразу, возбужденно и порывисто, сперва громко, потом все тише и тише: «Это не мой ребенок! Я отказываюсь от него!» Жестокие слова эхом отражались от пустынных берегов Яузы, множились и звучали на разные лады. Елену лихорадило, несмотря на палящий летний зной, ее будто с ног до головы окатывали ледяной водой. И она видела, что лодка плывет уже не к ней, а к противоположному берегу…

…По телу спящей женщины прошла сильная судорога. Поморщившись от боли, виконтесса открыла глаза и, взглянув в окно, сразу поняла, что карета находится на Невском. Она узнала место, хотя не была в этом городе много лет. Все попутчики спали, граф Сергей и повар Жескар поочередно всхрапывали, будто о чем-то переговаривались. Место Майтрейи пустовало, дверца кареты была приотворена.

Индийская принцесса стояла на тротуаре и завороженно наблюдала, как над незнакомым городом поднимается солнце. Ее заспанное милое лицо доверчиво обращалось то к высоким роскошным особнякам, то к зеркальным витринам закрытых еще магазинов, то к прохожим, которых с каждой минутой становилось больше. На юную индианку тоже оборачивались, она со своей экзотической красотой была похожа на великолепную орхидею, случайно уроненную на сырой петербургский тротуар.

— Милая моя, — ласково обратилась к ней виконтесса, выходя из кареты и накидывая на плечи Майтрейи кашемировую шаль, — ты вышла в легком платье, этого делать нельзя. В этом городе коварный климат. Знаешь здешнюю поговорку: «Утренний ветерок с Невы не задует и свечи, но может задуть человеческую жизнь!»

И будто в подтверждение ее слов с Невы потянуло пронзительным дуновением.

— Элен, меня почему-то пугает этот город, — тревожно произнесла принцесса.

— Не только тебя, — с усмешкой ответила де Гранси и серьезно добавила: — Только не надо показывать ему своего страха…

Снятый для виконтессы особняк на Фонтанке был обставлен с роскошью «а-ля Бонапарт». Торжественно-пышный ампир, уже поднадоевший в Европе и постепенно вытесняемый более скромным и практичным бидермейером, здесь торжествовал повсеместно. Мебель в римском стиле и обои из красной юфти с позолотой, украшавшие гостиную, сразу вызвали у Елены приступ раздражения.

— В Париже такие гостиные остались только у богатых торговцев и нотариусов! — заявила она полноватому низенькому господину в сером фрачном костюме, неотступно следовавшему за ней.

Он встретил прибывших путешественников на крыльце особняка, он и снял для виконтессы дом, обставив его по собственному вкусу. Упреки низенький чернявый господин выслушивал кротко, с вежливой улыбкой и казался не слишком расстроенным. Он не дрогнул, даже когда Елена начала возмущаться картинами, висевшими на стенах, роскошными и очень дорогими копиями Пуссена и Рубенса.

— Вы считаете, значит, что такое обилие обнаженных тел, как женских, так и мужских, прилично для дома, где проживают две дамы, одна из них невинная девушка? — продолжала она высказывать господину в сером. — Прикажите немедленно снять и уберите эти вакханалии куда подальше!

— А что же повесить взамен? — вкрадчиво осведомился тот.

— Закажите копии Ватто, Шардена, Фрагонара, — перечислила виконтесса любимых художников своего покойного мужа, — а также Виже-Лебрен и Шарпантье. Чтобы никаких больше оргий на стенах! Впрочем, библейские сюжеты я также не нахожу уместными…

— Отчего же, дорогая виконтесса? — неожиданно вмешался граф Сергей. — Жорж де Латур в моих комнатах весьма и весьма пристоен. От его святой Ирины, оплакивающей святого Себастьяна, у меня прямо мурашки по телу. Ради меня ничего не меняйте! — обратился он к незнакомцу и с улыбкой добавил: — Кстати, за всеми своими огорчениями добрейшая виконтесса нас не представила. Граф Ростопчин, к вашим услугам.

— Барон фон Лаузаннер, — поклонился господин в сером.

— У вас необычный выговор для немца, — заметил граф Сергей. — Вы, наверное, откуда-то с юга?

— Из Баварии, — быстро нашелся тот, ничем не выказав замешательства.

— Отдыхайте, друг мой, — обернулась виконтесса к Ростопчину, придя на помощь Лаузаннеру. — Дорога была крайне утомительной. Я вас извиню, если вы меня покинете.

Баварский барон приятно улыбнулся. Граф Сергей мгновенно сообразил, что эти двое желают остаться наедине.

— Если бы не гонка, которую вы всем нам задали, дорогая виконтесса, путешествие могло бы стать полезным, приятным и вовсе не таким изнурительным, — ворчал он себе под нос, покидая гостиную.

Осмотрев напоследок комнаты Майтрейи и свои собственные, Елена обернулась к своему спутнику с тяжелым вздохом.

— Теперь я вижу, что совершила огромную ошибку, доверившись вашему вкусу, — подвела она итог, устало опускаясь в кресло в своем будуаре. — Надо было самой написать обойщику и декоратору. Переделывать придется решительно все!

— В качестве декоратора я имел право ошибиться, мадам, — без тени смущения произнес барон, — однако что касается вашего дела, вам не в чем меня упрекнуть.

— Да-да, разумеется, господин Алларзон, — назвала она его настоящую фамилию. — За эти годы вы проделали огромную работу, и я вас щедро за нее вознаградила. Мы ведь продолжим наше сотрудничество, не так ли?

— Всегда к вашим услугам, — поклонился ей мнимый барон.

— Но о делах поговорим после, — предупредила Елена, — я очень устала…

— Отдыхайте, мадам, на вечер я подготовил для вас сюрприз, — загадочно сообщил Алларзон. — Что-то мне подсказывает, что после него вы совсем перестанете на меня гневаться.

— Я уже перестала, — слабо улыбнулась виконтесса. — К чему было поднимать столько шума из-за обстановки, ведь я не рассчитываю задерживаться здесь надолго…

Майтрейи проспала до темноты. Граф Сергей, переодевшись, весь день фланировал по Невскому в надежде встретить кого-нибудь из старых приятелей, но так никого и не встретил. Елене удалось вздремнуть лишь на час, городской шум беспокоил ее, врываясь в открытые по случаю жары окна. Невский был совсем рядом, за углом. Наконец, устав бороться с обманчивой дремотой, она встала, оделась и отправилась будить слуг, которым путешествие также далось нелегко. Впрочем, повар Жескар уже был на ногах и осваивал кухню.

— Сделаю сегодня любимый пирог господина виконта, — с энтузиазмом сообщил он, — с утиными потрохами, трюфелями и черносливом.

Виконт де Гранси не умер для верного Жескара. Каждый день повар готовил его любимые блюда. Правда, хозяин больше не мог критиковать его стряпню, однако Жескар настолько хорошо знал прихоти своего господина, что иной раз сам себе выговаривал: «Ну вот, опять пересолил, дурья башка! Господин виконт этого не любит…»

Поставив всех на ноги и заняв делом, виконтесса вернулась в свои комнаты и подосадовала, что отпустила Алларзона, не найдя в себе сил поговорить с ним о делах, ради которых, собственно, и вернулась в Россию. Она написала ему записку и отправила с посыльным в Гавань. Барон Лаузаннер явился через полтора часа, и не один. На правах близкого знакомого он сразу прошел в будуар, где ожидала Елена.

— А вот и обещанный сюрприз! — торжествующе воскликнул он, вталкивая в дверь впереди себя женщину самого вульгарного вида. То была жалкая, обтрепанная фигура в запятнанном шелковом платье багрового цвета, в помятой шляпке со сломанным павлиньим пером и в ботинках на высоких стоптанных каблуках. В не слишком чистой руке женщина сжимала засаленный зонтик. На ее свинцово-бледном испитом лице горели пятна поддельного румянца, из-под которого выбивался настоящий — зловещие отметины чахотки. Остекленевшие глаза смотрели тупо и покорно, как у животного, ведомого на бойню. «Портовая проститутка», — безошибочно угадала Елена.

Женщина замешкалась, оглядывая сидевшую в кресле виконтессу, роскошную обстановку, шелковые драпировки и вызолоченные тисненые обои, затем неловко поклонилась и спросила низким, хрипловатым голосом:

— Вы меня не узнаете, конечно?

— Признаться, нет, — покачала головой виконтесса. Она была уверена, что никогда раньше не встречала эту падшую женщину лет пятидесяти.

— А ведь я — Маша, — произнесла та с упреком. — Неужели не помните меня, Елена Денисовна? Я жила вместе с вами над табачной лавкой, в Седьмой линии. А потом вы еще ребеночка родили у Зинаиды в Гавани… Так-так и не вспомните меня?

Виконтесса молчала, ошеломленная. Она ясно помнила Машу, тринадцатилетнюю девочку-сироту, худенькую и вечно печальную, подобранную на улице Зинаидой. Однако женщина в шелковом платье и шляпке с павлиньим пером ни одной черточкой не напоминала прежнюю Машу. Вдобавок, уличный разврат вкупе с пьянством и чахоткой страшно состарили ее.

— Понимаю, законных тридцати лет мне не дашь, жизнь меня не пощадила. — Вульгарная особа шевельнула увядшим ртом, словно подслушав мысли виконтессы.

— Годы никого не красят, — проговорила наконец Елена, слегка придя в себя.

— Вам-то они вреда не причинили, а мои годы были один страшней другого…

— Ну, завела шарманку! — грубо оборвал женщину Алларзон. — Я привел тебя сюда вовсе не за тем, чтобы выслушивать вздор. Расскажи-ка лучше то, что мне рассказывала. Ты действительно видела своими глазами, как твоя хозяйка Зинаида на другой день после родов Елены Денисовны вынесла из дома ребенка?

— Видела, как Бог свят! — согласно качнулось павлинье перо на шляпке.

— Как было дело? Рассказывай!

— Она, проклятая, опоила Елену Денисовну сон-травой. Зинаида вечно покупала разные дурные травки у старой ведьмы…

— У Федоры? — с содроганием сердца припомнила Елена.

— У нее у самой, — вздохнув, подтвердила Мария. — Уж сонные-то травки все Зинаидины девчонки на себе испробовали… Как только какая-нибудь заартачится, гость сильно противный заявится, к примеру, так сразу вместо чаю — стакан отвара получает…

— Поближе к делу! — снова остановил ее мнимый барон.

— Когда вы, Елена Денисовна, родили и отдыхали, Зинаида спозаранку спровадила Хавронью в портовую лавку торговать тухлятиной, — женщина опасливо покосилась на сыщика, — а меня с девчонками заперла во флигеле. Не нужны ей были, значит, свидетели. Мне в то утро не спалось, и я стала смотреть в окно. И увидела, что Зинаида вынесла из дома белый полотняный сверток, как раз с младенчика, и выбежала с ним за калитку. Там стоял извозчик, на нем она и уехала. Спешила так, будто за ней черти гнались, даже калитку нараспашку бросила, чего никогда не бывало!

— А с чего ты решила, что ребенок был жив? — прищурился Аларзон.

— Так ведь Зинаида сверточек-то вовсю укачивала! — парировала выпад осмелевшая Мария. — Стала бы она мертвого баюкать, да к груди прижимать, как драгоценность какую? Утащила бы подмышкой, как узел грязного белья!

— Значит, моя девочка жива! — немеющими губами проговорила виконтесса. Золотые цветы на обоях расплылись в огромные мерцающие пятна. Она сделала попытку подняться с кресла, но ноги отказались ей служить в этот миг. Долгие годы она подозревала, что лавочница похитила ее дочку, и вот наконец догадка подтвердилась.

— Даже не сомневайтесь, Елена Денисовна! — Сквозь вульгарную изношенную личину проститутки промелькнул вдруг облик прежней Маши, доброй и чувствительной девочки. Однако в следующий миг лицо ее судорожно исказилось и она процедила сквозь зубы: — Зинаида и с грудного младенца получила прибыль, будьте уверены. Уж ей-то не впервой торговать людьми! Я-то ее, стерву, вот как знаю!

И она провела ребром ладони по грязной шее, морщины на которой были замазаны белилами.

— Ты думаешь, она продала ребенка? — уточнил Алларзон. — А кому?

— Ну, этого никто никогда не узнает. Проклятая ведьма умеет прятать концы в воду. — В глазах женщины неожиданно блеснул огонек. — Хотя однажды Зинаида почти проговорилась… Это было вскоре после того, как вы исчезли от нас, Елена Денисовна. К нам поступила новая девочка, совсем заморыш, лет двенадцати. Сирота круглая. Зинаида, как водится, отмыла ее, нарядила, будто куклу, и принялась пичкать сладостями да своими вечными байками — как она ей приданое скопит, да потом замуж выдаст, если та будет слушаться и делать все, как ей велят… А к нам ходил один князь, дряхлый, слюнявый, гриб трухлявый, и вот ему-то Зинаида эту девчонку и подсунула. Думала, князь кроме положенной платы большие чаевые оставит, а тот ничего не дал и ушел недовольный. «Почему, говорит, она у вас все время плачет? Я, говорит, не люблю, когда плачут. Это меня расстраивает!» Скотина этакая!

Мария, увлекшись рассказом, собралась было сплюнуть по привычке, но, увидев под ногами наборный паркет взамен мостовой, опомнилась.

— Ну и ругалась же Зинаида, когда князь ушел! Девчонку за волосы оттаскала, Хавронье, служанке, пинков надавала, и нам всем досталось. «Рублей пятьдесят, а то и все сто, — кричит, — я на этом деле потеряла! Эти князья — та еще публика, я вижу! Добра от них, видно, не жди! Я вот, — кричит, — недавно одному князю такое благодеяние оказала, что он по гроб жизни, может, ноги мне целовать должен и золотом осыпать! Если бы не я, ни жены бы у него теперь не было в живых, ни ребенка живого в колыбели! Я, мол, своими руками такое дельце обделала, своей головой рисковала, а он сунул пару мятых бумажек да выставил: „Не знаю, мол, вас больше!“ Вдруг опомнилась, увидела, что я рядом стою и слушаю, по лицу меня ударила: „Ступай, дрянь, на кухню, что уши развесила!“»

— Больше ничего? — осведомился Алларзон.

— Ничего, — перевела дух Мария.

— Этого достаточно! Ты дала мне надежду! Благодарю! — Вскочив, Елена бросилась к женщине и попыталась взять ее за руку.

Та отпрянула, спрятав руки за спиной и качая головой:

— Не надо, Елена Денисовна, не трогайте вы меня. У меня болезнь… Такая, знаете, какой девки болеют.

— Так надо лечиться! — воскликнула Елена. — Господин Алларзон, вы можете нам тут посодействовать? Марию нужно немедленно поместить в хорошую лечебницу. Я оплачу все расходы, а после…

— Какое уж тут «после». — Павлинье перо на шляпке отрицательно закачалось. — Дайте мне три рубля, нет, пять, я тогда за квартиру заплачу и куплю ботинки новые у одной подруги. Она в больнице от этого от самого помирает, у нее ноги все равно отнялись.

Алларзон, начинавший, видимо, тяготиться присутствием проститутки, быстро сунул ей две пятирублевки. Мария, развеселившись, послала хозяйке будуара воздушный поцелуй:

— Ну, так я еще и выпью за ваше драгоценное здоровье! Не обижайтесь, что я помощи вашей не желаю, Елена Денисовна, а только всему свое время, опоздала помощь-то, годков на десять. Теперь уж что? Теперь нечего…

Проводив гостью, Алларзон вернулся в будуар, возбужденно потирая руки:

— Эта особа, как вы могли убедиться, госпожа виконтесса, дала нам основания полагать, что ребенок был жив, покидая притон, где вы имели несчастье произвести его на свет. И даже лучше — жив и продан в некое княжеское семейство.

— Найдите мне эту семью. — Виконтесса устремила на него горящий взгляд. — Найдите, даже если ради этого придется перевернуть весь свет! Сделайте это, и я обеспечу вас на всю жизнь!

Алларзон склонился в почтительном поклоне.

Глава восьмая,

повествующая о том, как легко можно сделаться государственным преступником и сменить фамилию

Граф Евгений Владимирович Шувалов слыл добрым помещиком среди своих владимирских крестьян и опасным чудаком — среди соседей-землевладельцев. Барщиной он никогда не злоупотреблял, больше трех дней в неделю работать на себя мужиков не вынуждал, помня об указе, изданном еще императором Павлом. Другие помещики этот указ без зазрения совести нарушали. Оброк у него был самый щадящий, на зависть крестьянам из соседних поместий. Телесные и иные наказания в его деревнях строго-настрого запрещались. Но еще шире Шувалов прославился в округе своими заботами о крепостных. На шестнадцать деревень, которыми он владел, им были выстроены две большие школы и одна отлично оснащенная больница, при которой жили пожилые супруги — фельдшер и акушерка. В дворянском собрании этим скромным реформам придавали смысл особого рода. При одном упоминании имени графа там крутили пальцем у виска и наперебой сыпали прозвищами Масон и даже Декабрист. Зато никем не подвергался осуждению некий помещик Кашевин, выводивший в своем хозяйстве «ломовую кашевинскую породу» крестьян. Он сочетал браком своих крепостных, подбирая пары исключительно по росту, ширине плеч и толщине икр. Смысл их женитьбы низводился до простой вязки на скотном дворе, ибо Кашевин полагал, что мужик та же скотина и право на чувства ему не дано. Местные помещики, многие из которых, десятилетиями сидя в глуши, почти забыли грамоту, почитали его за ученого.

Однажды граф признался своему камердинеру Вилимке Сапрыкину, единственному человеку, с которым вел подчас откровенные беседы: «Давно бы отпустил всех на волю, если бы на то был прописан хороший закон, наделяющий мужика землей. Ведь без земли крестьянин не проживет. — И, подумав немного, добавил: — Хотя маменька не переживет такого удара!» Графиня Прасковья Игнатьевна Шувалова, в противоположность сыну, слыла суровой помещицей. У нее каждая копейка состояла на строгом учете, и потеря трех тысяч душ означала бы для графини не только полное разорение, но и личную драму. Евгений справедливо полагал, что доставил матери за последние годы столько горьких переживаний, что жестоко было бы их умножать подобным образом.

А началась черная полоса зимой тысяча восемьсот двадцать третьего года, когда он встретил на Остоженке своего старого приятеля Андрея Рыкалова, дослужившегося уже до чина подполковника. Встречу отметили шумно, с шампанским, на квартире отставного майора Сергеева. В основном были штабные офицеры, подчиненные Рыкалова. Болтали на самые модные темы: о загранице, о коррупции в министерствах, об освобождении крестьян.

— Эжен у нас богатый помещик, — ядовито разглагольствовал подвыпивший Рыкалов. — Землю будет грызть, но мужикам свободы не даст!

— Отчего же, я не против свободы, — то ли всерьез, то ли шутя произнес Шувалов.

— Что ж вы до сих пор мужиков не отпустили? — ехидно спросил кто-то из офицеров.

— Я бы отпустил, да какой им прок в свободе без земли? — резонно возразил Евгений. — Нужен соответствующий императорский указ. А так отпускать, значит только развращать мужика. Куда он пойдет без земли? В кабак? В город, на фабрику, слепнуть у печей и наживать чахотку за ткацким станом? Или наймется приказчиком к богатому купцу, если повезет? А кто же тогда будет землю пахать, кто будет вас кормить, господа, если все крестьяне разбредутся по фабрикам да по лавкам?

— Он правильно говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Нужны реформы, без них в свободе смысла нет!

— Да от кого же реформ-то нам ждать? — хитро прищурил глаз Рыкалов. — От Аракчеева, что ли? Или от Благословенного? Раз уж он после войны крестьян не отпустил, то теперь и подавно не решится. Или, может быть, сидеть сложа руки и дожидаться нового царя?

— Константин, говорят, реформ не любит… — вставил кто-то.

— А кто из монархов их любит? — продолжал гнуть свою линию подполковник. — Только революция может что-то изменить. Такая, как во Франции.

— С отрезанием голов? — тихо спросил седоусый отставной майор, хозяин квартиры, набивая трубку табаком. — С публичным эшафотом для императора и императрицы?

— Нет, у нас такая публичность не пройдет, — покачал головой Рыкалов и со злой усмешкой добавил: — Я бы их тихо в подвале петропавловском расстрелял. Всех Романовых. Всех до единого! А уж после бы объявил народу о новом, республиканском правлении. И ввел бы конституцию, на манер американской.

После этих слов в комнате повисла тишина. Евгений смотрел на своего боевого товарища и не узнавал его. «Какая такая обида и на кого гложет душу Рыкалова? — думал он. — Ведь ему всегда везло, в отличие от меня. Ни пуля, ни сабля его не брала. Прошел войну без единой царапины. Сделал блестящую для дворянина из бедного, захудалого рода военную карьеру. Чего ему еще? К чему тут приплетена американская конституция?»

— Ты, брат, совсем, как я погляжу, якобинцем заделался, — нарушил он тягостное молчание. — Жаждешь крови…

— Без крови дело не обойдется, Шувалов, так и знай, — мрачно ответил подполковник. — Будет у нас заваруха почище французской, если не дождемся реформ и отмены крепостного права. Так что не надейся отсидеться в своем медвежьем углу. Не получится…

— Разве я когда-нибудь отсиживался в углу?! — возмутился граф. Желваки нервно задвигались на его скулах. — Ты меня с кем-то путаешь, Рыкалов.

— Ну да, ты же всегда и во всем был первым в полку, — насмешливо бросил подполковник.

— А ты всегда и во всем мне завидовал! — неожиданно выпалил граф, перекрывая удивленные возгласы присутствующих. — Моему происхождению, моему богатству, тому, что я могу в любой момент оставить военную службу, а ты не можешь! Зависть рано или поздно превращается в ненависть, и вся эта черная гниль сейчас бурлит и клокочет в тебе и готова выплеснуться наружу! До чего же ты докатился, Андрей, — произнес он, понизив голос. — Готов уничтожить всю императорскую семью, в том числе детей и женщин…

— Заткнись! — вне себя заорал Рыкалов. — А не то я…

Он вскочил с кресла, взгляд его сделался свирепым. Шувалов тоже поднялся. Он был готов принять вызов на дуэль от старого товарища.

— Господа, господа! — неожиданно протиснулся между ними седоусый майор. Широко расставив руки, он отодвинул противников друг от друга. — Никак «Вдова Клико» ударила вам обоим в голову? Эта мерзавка дурманит почище пунша!

Но те продолжали сверлить друг друга взглядами так, словно шпаги уже были скрещены.

— Ну? — бесстрастно спросил Евгений подполковника. — Что же ты молчишь?

— Иди к черту… — Рыкалов сделал неловкий жест и отвернулся.

— Благодарю вас за гостеприимство, — вполне искренне сказал граф отставному майору. — Но, увы, должен откланяться… Прощайте, господа! — обратился он к остальным офицерам. — Был рад провести вечер в вашей компании.

Однако офицеры молчали, шокированные малодушным отступлением своего командира. Вызов на дуэль, который был так очевиден, странным образом не состоялся… «Подполковник Рыкалов струсил!» — наверняка пронеслось в каждой буйной и не очень трезвой голове. Шувалов покинул собрание в гробовой тишине.

А ровно через три года, в январе тысяча восемьсот двадцать шестого, он был арестован в своем московском доме у Яузских ворот, в присутствии матери Прасковьи Игнатьевны. Пожилая графиня, выбежав вслед за сыном на крыльцо, успела выкрикнуть поверх голов конвойных только один вопрос. Евгений уже поставил ногу на ступеньку тюремной кареты, когда услышал ее отчаянный голос:

— Неужели ты был заодно с этими негодяями?

— Никогда! — выкрикнул он из глубины кареты, и тяжелая дверь с железной решеткой захлопнулась.

Свой арест Евгений считал нелепым недоразумением. Он, конечно, слышал о тайных обществах еще до декабрьских событий, но не воспринимал их всерьез, как не воспринял бы всерьез сборища спиритов или скопцов. В правление Благословенного пышным цветом расцвели сектантство, оккультизм, масонство и прочие ереси, но также пустило ростки и свободомыслие, не присущее прежде русскому дворянству. Все тайное было противно натуре Шувалова, однако некоторые свои мнения о мздоимстве чиновников всех мастей, об освобождении крестьян, о конституции он часто высказывал вслух, не думая о последствиях. И мысли его вполне совпадали с чаяниями тех, кто вышел 14 декабря на Сенатскую площадь. Он был против цареубийства, но и среди мятежников случались противники кровопролития. Поэтому хоть он и сказал матери «Никогда!», тем не менее чувствовал свою сопричастность к последним событиям.

Дорога до Петербурга показалась ему на этот раз нескончаемо длинной. Чего он только не передумал за эти тягостные дни! Перебрал в голове всех приятелей, с которыми встречался нарочно или случайно, все разговоры, которые велись вокруг тайных обществ, и не нашел в своем прошлом ничего, за что его можно было вот так запросто затолкать в тюремную карету, унизить и опозорить. При этом в его памяти ни разу не всплыла неудачная вечеринка, устроенная подполковником Рыкаловым. Этот неприятный эпизод был словно вытравлен оттуда сильнодействующей кислотой.

Только на третий день по прибытии в Петербург его вызвали на допрос. Казематы Петропавловской крепости и Алексеевский равелин были переполнены бунтовщиками, поэтому Шувалова поместили в один из подвалов Зимнего дворца, в сырую камеру без окон.

Следственная комиссия заседала в одной из зал дворца. Она редко собиралась в полном составе, потому что великий князь Михаил Павлович частенько пренебрегал своими обязанностями, а военный министр Татищев сильно хворал той зимой. Также по разным причинам в тот день отсутствовали еще три члена Комитета по четырнадцатому декабря: начальник штаба генерал Дибич, петербургский градоначальник князь Голенищев-Кутузов и бывший обер-прокурор Синода князь Александр Голицын. Шувалова допрашивали генерал-адъютанты Бенкендорф, Чернышев, Левашов, Потапов и флигель-адъютант полковник Адлерберг. Евгений был знаком только с Бенкендорфом, но именно тот во время допроса не проронил ни слова. Граф не мог знать, что накануне Александр Христофорович не на шутку сцепился с Чернышевым во время допроса князя Сергея Волконского, с которым Бенкендорф когда-то первым вошел в погорелую Москву, только что оставленную французами. Волконский все эти годы был близким другом Бенкендорфа, и, хорошо зная это, Чернышев во время его допроса особенно усердствовал и все время пытался оскорбить князя. Провокация была рассчитана на то, что Бенкендорф в конце концов не выдержит и начнет защищать бунтовщика. Шла откровенная борьба за власть, борьба за влияние на нового государя. Будучи в фаворе при Благословенном, Чернышев не желал терять своих позиций, оттого и лез из кожи вон. Александр Христофорович, сидевший рядом, дважды клал ему на руку свою ладонь, чтобы как-то утихомирить старого приятеля по Парижу, и оба раза тихо произносил: «Это не корректный вопрос». На третий раз Чернышев не выдержал и, отбросив его руку, гневно прошипел Бенкендорфу в лицо: «Вы мешаете следствию!» Оставшись наедине, они дали себе волю. «Ты мстишь Сержу, потому что он когда-то высмеивал твои парижские подвиги! Подло и низко сводить личные счеты в такой момент!» — негодовал Бенкендорф. Надо сказать, что армейские офицеры презирали Чернышева за шпионство и часто издевались над ним. «Не сходи с ума, Алекс, — усмехался в нафабренные усы Чернышев. — После четырнадцатого для меня больше нет личных счетов и нет друзей. Все эти мерзавцы должны быть четвертованы!»

Ночью Бенкендорф был вызван к императору. Николай нервно расхаживал по кабинету. На лице у него застыла маска гнева. Даже не взглянув на своего друга Алекса, он проговорил:

— Чернышев мне доложил о вашем споре.

Александр Христофорович ни на миг не сомневался, что бывший шпион все слово в слово передаст государю.

— Он преследовал свои цели на допросе, Никс, — попытался оправдаться Бенкендорф. — Невыносимо было на это смотреть…

— Так не смотри! — Император вдруг приблизился вплотную к Бенкендорфу, гипнотизируя его своим холодным немигающим взглядом. — Ты не смотри, Алекс, — повторил он почти шепотом, — ты руби сплеча, как рубил французов, не различая лиц, титулов и званий…

— Как раз с Волконским мы и рубили французов бок о бок, — опустил голову Бенкендорф. — От этого трудно отречься…

— Трудно, но необходимо. — Николай положил ему руку на плечо. — Я понимаю, тяжело предать старую дружбу, но ведь и я тебе друг, Алекс. Значит, надо выбирать, с кем ты.

— Я всегда с вами, ваше величество, — без промедления ответил Бенкендорф, отчеканивая каждое слово. Он высоко поднял подбородок, сверля императора преданным взглядом.

— Ну вот и отлично, — улыбнулся Николай и похлопал старого друга по плечу.

Поэтому, когда на следующий день граф Евгений Шувалов предстал перед следственной комиссией, Бенкендорф сидел с непроницаемым лицом и не проявлял к нему никакого интереса, словно они никогда и не были знакомы. Допрос вел все тот же Чернышев. Он председательствовал вместо военного министра Татищева. Но даже когда Татищев появлялся в комитете, первую скрипку все равно играл генерал-адъютант. Не зря же он через год сменит Татищева на посту военного министра и продержится в этом кресле двадцать пять лет!

В ту пору, когда шли допросы лиц, причастных к восстанию, Чернышеву было уже за сорок. Его отчаянные и не всегда уместные попытки молодиться приводили к обратному результату. Многие считали его развалиной, скрывающей под накладными волосами и гримом бог знает какие страшные разрушения времени. Черный завитой парик, белила и румяна — даже на расстоянии нескольких шагов все это выглядело неестественным. В довершение эффекта даже собственный его цвет глаз был странным — желтый; раскосые, жестокие, они были словно позаимствованы Чернышевым у рыси.

— Вы состояли в Союзе Благоденствия? — спросил он графа, приглаживая мизинцем свои холеные тонкие усики, казавшиеся приклеенными.

— Даже не слышал о таком, — довольно резко ответил Евгений.

— Не советую вам запираться, Шувалов, — усмехнулся Чернышев. — Мы здесь и не таких гордецов ломали…

— Я полагаю, — граф обвел присутствующих твердым взглядом, — вашим превосходительствам не стоит брать на себя напрасный труд меня «ломать». В тайных обществах я не состоял, против государя-императора не злоумышлял.

— Не состояли, значит? — покачал головой Чернышев. — А у нас, представьте, совсем противоположные сведения имеются. — Он раскрыл одну из книг, лежавших перед ним на столе, и ткнул в страницу пальцем. — Здесь вот протокол заседания одной из групп Союза Благоденствия. Ваша фамилия указана в списке присутствовавших там офицеров.

— Не может такого быть! — уверенно ответил Шувалов.

— Запамятовали, Евгений Владимирович? — с издевательской интонацией произнес Чернышев. — Ну так мы вам сейчас напомним. Здесь указана дата: шестнадцатое января тысяча восемьсот двадцать третьего года. Заседание состоялось на квартире отставного майора Сергеева. Ну что, вспомнили?

— Господа, это недоразумение. Я сейчас вам все объясню. — Граф попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученная. — В тот день я случайно встретил своего старого приятеля Андрея Рыкалова…

— Подполковника Рыкалова, — педантично поправил его Чернышев.

— Ну да, подполковника Рыкалова, — подтвердил Евгений. — Он затащил меня на квартиру к этому самому майору, которого я совсем не знал, чтобы распить бутылку шампанского за старую дружбу и за наши былые боевые подвиги. Мы пили, говорили на разные темы. Потом я откланялся. Ни о каком тайном обществе я и понятия не имел…

— Складно у вас получается, Шувалов, — вставил вдруг генерал-адъютант Левашов. — Вроде бы как присутствовали на сборище и в то же время ни о чем не подозревали. Для чего же тогда, спрашивается, мятежники внесли вас в протокол?

Граф обернулся к усмехавшемуся Левашову, увидел загадочные улыбки других членов комиссии и внезапно понял, что никто из них ему не верит. Только лицо Бенкендорфа по-прежнему оставалось непроницаемым, по нему невозможно было ничего прочесть.

— О чем же вы говорили с подполковником Рыкаловым? Можете припомнить? — продолжил Чернышев, придвигая к себе графин с водой. Он налил стакан и опорожнил его одним махом, неотступно косясь на подследственного, словно боялся выпустить его из вида даже на миг.

— Попробую…

Шувалов выложил все, что вспомнил, не забыв и об угрозах Рыкалова в адрес императорской семьи. В этот миг Евгений не понимал, вредит он себе или нет столь откровенным признанием, но решил быть честным до конца. Однако показания его не произвели на комиссию никакого впечатления. После всего, что эти господа за последнее время выслушали здесь и прочли, особенно после «Русской правды» подполковника Пестеля, выпады подполковника Рыкалова воспринимались ими уже как детский лепет.

— Вы хотите сказать, что покинули собрание, обидевшись на слова Рыкалова? — снова подал голос Левашов.

— Мы поссорились.

— А вам не пришло в голову пойти в управу и доложить о преступных речах подполковника? — продолжал Левашов.

— Написать донос на своего боевого товарища, который явно напился вдрызг и нес околесицу?! — возмутился Евгений.

— Вы нам лжете, Шувалов! — с важностью вынес вердикт Чернышев.

— Я лгу?! — Граф ушам своим не верил.

— Конечно, лжете. Утверждаете, что рассорились с Рыкаловым, а между тем на другой день снова пришли на квартиру майора Сергеева. Вероятно, чтобы помириться со старым товарищем?

— Неправда! Ноги моей больше там не было!

— Неужто? — слащаво улыбнулся Чернышев, показав скверные, побуревшие у корней зубы. Перевернув несколько страниц в книге, лежавшей перед ним, он с нескрываемым торжеством заявил: — Вот, извольте, в протоколе от семнадцатого января того же года опять фигурирует ваша фамилия. А также еще в пяти протоколах Союза Благоденствия. Как хотите, а такое постоянство случайностью никак не назовешь!

— Не может быть! — содрогнулся Шувалов. — Это клевета!

— В таком случае подойдите и убедитесь сами.

Увидев свою фамилию в протоколах, Евгений воскликнул:

— Это рука Рыкалова! Его почерк! Он вписывал меня из мести! Господа, я требую очной ставки с подполковником Рыкаловым!

На какой-то миг ему показалось, что лицо Бенкендорфа оживилось и тот ему украдкой подмигнул. Вернее, даже не подмигнул, а опустил веки и слегка кивнул, в знак одобрения.

— Я требую очной ставки с Рыкаловым! — чуть ободрившись, повторил Евгений. — И пока мне ее не предоставят, не произнесу ни слова!

— Хорошо, хорошо, к чему так горячиться. — Чернышев захлопнул книгу и распорядился отвести Шувалова обратно в камеру.

Следующего допроса графу пришлось ждать почти три месяца. За это время его перевели в Петропавловскую крепость. По дороге солдат-конвоир незаметно сунул ему в руку смятую бумажку. Это оказалась азбука Петропавловских казематов. В первую же ночь Евгений простучал стены камеры и узнал имена своих соседей. Он попросил их разузнать, где сидит подполковник Рыкалов и по возможности связаться с ним. Через несколько дней был получен ошеломляющий ответ: «Рыкалов не арестован. Вышел в отставку и уже больше года живет в Америке». Это был страшный удар. Надежда на очную ставку рухнула, а без показаний Рыкалова Шувалову было не оправдаться. Он жил теперь только в ожидании приговора.

В конце марта ему доставили передачу от матери. Прасковья Игнатьевна собственноручно испекла для сына его любимый яблочный пирог — правда, до графа он дошел разломанным на части. В письме она написала, что приехала вслед за ним в Петербург и поселилась у дальних родственников. Все это время упорно добивалась аудиенции у государя и великого князя Михаила, но пока безуспешно. Его ответная записка содержала всего три слова по-французски: «Маман, просите Бенкендорфа!» Это была даже не просьба, а крик человека, оказавшегося в отчаянном положении.

Через несколько дней его наконец повели на допрос. Следственная комиссия на этот раз заседала в Петропавловской крепости, практически в прежнем составе. К ней лишь добавился князь Александр Голицын, который, впрочем, во время допроса Шувалова никак себя не проявил. Бенкендорф все время о чем-то шептался с полковником Адлербергом и подчеркнуто не смотрел в сторону подследственного.

— Вы продолжаете настаивать на том, что не были ни на одном заседании Союза Благоденствия? — начал Чернышев, поигрывая большим бриллиантовым перстнем, то свинчивая его с безымянного пальца, то накручивая обратно.

— Не имею к мятежу на Сенатской площади никакого отношения, — твердо произнес Евгений.

— Введите Сергеева! — приказал председательствующий. Его голос прозвучал почти равнодушно, да и вид у него был скучающий. Рвения у Чернышева заметно поубавилось. По-видимому, дело Шувалова представлялось ему теперь слишком мелким и не заслуживающим внимания.

Евгений не сразу узнал в вошедшем арестанте седоусого отставного майора, на квартире которого состоялась та злополучная вечеринка. Он выглядел совсем стариком, желтолицым, сильно исхудавшим, ссутуленным. Его душил резкий лающий кашель. Приставшая к нему в казематах чахотка беспощадно обглодала этого крепкого некогда человека.

— Сергеев, — повысил голос председательствующий, — вы знаете этого человека? — Он указал на Шувалова.

Отставной майор внимательно вгляделся в лицо Евгения и с одышкой произнес:

— Кажется… знаю…

— Что значит «кажется»? — прикрикнул на старика Чернышев. — Извольте выражаться точно!

— Мы виделись всего один раз, в моем доме, — пожал плечами Сергеев. — Это старый приятель подполковника Рыкалова, они вместе служили при штабе Барклая…

— Состоял он в Союзе Благоденствия? — неожиданно подал голос Бенкендорф.

— Думаю, нет.

— А точнее? — настаивал Александр Христофорович.

— Не мог он состоять в тайном обществе, — покачал головой отставной майор.

— Почему не мог? С чего вы взяли? — возмутился Чернышев.

— Во-первых, он богатый помещик, крепостник, а с такими людьми нам не по пути. А во-вторых, в тот вечер его сильно возмутили высказывания Рыкалова, и они повздорили…

— Повздорили, видно, не всерьез, раз до поединка не дошло, — усмехнулся Чернышев.

— Не дошло, потому что Рыкалов струсил, — презрительно выговорил Сергеев. — Все это видели, и с тех пор подполковник сильно упал в наших глазах…

— То есть Шувалов подмочил его репутацию бунтаря и мятежника? — вновь вмешался Бенкендорф.

— Так оно и было, — подтвердил арестант. — Ведь трусость и малодушие не могут быть спутниками истинного революционера.

— В таком случае, у подполковника имелись все основания мстить Шувалову, — обратился к членам комиссии Александр Христофорович.

— Странный способ мщения, вы не находите? — возразил ему Чернышев. — Взял и вписал его в протоколы заседаний тайного общества. В чем смысл подобной мести?

— А вы что думаете по этому поводу? — обратился Бенкендорф к Сергееву.

— Рыкалов с самого начала не верил в наш успех и твердил, что рано или поздно нас всех закуют в кандалы. Поэтому, хорошо зная Рыкалова, могу определенно сказать, что он готовил ту же участь своему другу, которому к тому же всегда завидовал и… — Старик не договорил, согнувшись пополам от жестокого приступа нутряного кашля.

Евгений готов был обнять и расцеловать отставного майора, однако Чернышев, по обыкновению, подоспел со своей ложкой дегтя.

— Я не верю! — воскликнул он. — Ни одному слову не верю! Сергеев выгораживает соратника, играет в благородство, хочет, чтобы тот вышел чистеньким из воды! Ничего не выйдет у вас, господа революционеры!

— Эх, ваше превосходительство, — сипло прошептал отставной майор, едва отдышавшись. — Я человек простой, прямой. От своей вины никогда не отпирался, но невинного человека оговаривать ради вашего удовольствия не стану. Это грех большой, а мне помирать скоро.

Чернышев раздраженно приказал вывести обоих. В коридоре, пока надзиратели отпирали и запирали ворота, ведущие в казематы, Шувалов, оказавшись бок о бок с майором, шепотом произнес:

— Спасибо вам! Я никогда этого не забуду!

— Надеюсь, в Сибирь вас теперь не упекут, — шепнул в ответ тот и тускло улыбнулся: — А мне-то все равно, где бы ни помирать.

— Я буду за вас молиться!

— Прекратить разговоры! — рявкнул один из надзирателей.

— Молитесь тогда за раба божьего Константина, — не обращая внимания на свирепого надзирателя, попросил Сергеев.

— Буду! Непременно буду! — горячо пообещал Шувалов.

— Прекратить! — снова зарычал надзиратель и ударил Евгения прикладом ружья в спину.

На другой день его неожиданно повели на свидание с матерью. С первого взгляда он не узнал пожилую даму в черном платье и серой накидке, стоявшую по другую сторону барьера, и только присмотревшись, содрогнулся. Это была графиня Прасковья Игнатьевна, но как же она постарела! Ей только что минуло шестьдесят, однако до самого последнего времени стройная, прямая, энергичная женщина выглядела много моложе своих лет. Даже ее лицо избежало увядания, кожа оставалась тонкой и белой, черты не обрюзгли, не оплыли, в медово-карих глазах временами вспыхивали молодые искры. Теперь они погасли, их словно засыпало пеплом. Графиня высохла, ее лицо и шея покрылись морщинами, под глазами набрякли красноватые слезные мешки. И только прямая спина осталась прежней, не согнулась и не поникла. Бросившись в объятья сына, Прасковья Игнатьевна срывающимся голосом проговорила:

— Наш добрый Бенкендорф разрешил нам увидеться.

— Он принял вас, маменька?

— Еще на прошлой неделе. Был со мной весьма обходителен, говорил, что бывал у нас в доме… А когда? Я что-то не припомню? — Слегка отстранившись, она подняла глаза, жадно обводя взглядом лицо сына, и Евгений снова ужаснулся тем скорым и беспощадным переменам, которые произошли с матерью за столь краткое время. Старость, так долго и безуспешно осаждавшая эту неприступную крепость, теперь мстила женщине, одолев ее, наконец, уничтожая былую красоту, силу, здоровье.

— Вы были тогда больны. — Евгений не выпускал из своих рук материнской ладони и непрерывно ее гладил. — Я принял его сам и помог ему в одном деле.

— Он сказал, что, по всей видимости, тебя оклеветали.

— Так оно и есть… Вы должны мне верить, маменька!

— Я верю, верю тебе, голубчик, — ласково ответила она.

Никогда еще мать и сын не были настолько близки, как в этот миг, в сырой и темной комнате для свиданий, под тягостным присмотром надзирателя.

— Еще он сказал, — продолжала графиня, — что по окончании следствия тебя ждет либо оправдательный аттестат, либо самое формальное, легкое наказание. Я молюсь денно и нощно, чтобы его слова сбылись. Я видела здесь столько горя! — Ее голос задрожал и сорвался. — Столько несчастных матерей, жен, сестер приходят сюда, и все напрасно ждут, напрасно надеются…

Она закрыла лицо исхудавшими пальцами, из-под них брызнули слезы. Евгений не мог припомнить, чтобы Прасковья Игнатьевна когда-нибудь плакала при нем. Он опустился перед матерью на колени:

— Все наши мучения скоро закончатся, маменька, верьте… Не плачьте больше, я не могу этого видеть.

Все закончилось в июле, после того как были вынесены приговоры бунтовщикам. Из двадцати человек, приговоренных к смертной казни, государь лично отобрал пятерых и милостиво заменил четвертование повешением. Великий князь Михаил и Бенкендорф уговаривали его вовсе отменить казнь, в то время как Чернышев, Левашов и Голенищев-Кутузов просили расширить список казнимых, дабы молодой царь, восходя на престол, явил стране свою силу и мощь. Николай Павлович выбрал золотую середину.

«Смертная казнь в России отменена со времени императрицы Елизаветы, которая была гуманна, — сказал он своей дражайшей супруге императрице Александре Федоровне. — И по несчастью я первый с того времени должен подписать этот ужасный указ». Государыня плакала. На долю ее любимого Никса выпало уже столько испытаний! Николай Павлович тоже достал носовой платок и приложил его к своим глазам. В первый год своего правления он надевал маску скорбящего императора чаще прочих личин, но в слезы его мало кто верил. Разве может мраморная статуя плакать? Однако Александра Федоровна верила и слезам, и словам супруга. Она не была сильна в русской истории, а то в противном случае могла бы ему возразить, что Екатерина Великая, бабушка Никса, все же подписывала указы на казнь Мировича и Пугачева…

Конвульсии у повешенных продолжались четверть часа. Бенкендорф даже предположить был не в состоянии, что это может тянуться так долго. Он видел смерть сотни, тысячи раз вблизи, в бою, сеял смерть и сам бывал на волосок от гибели… Но это уничтожающее душу молчание, окружившее страшный помост, унизительные корчи тел на виселице, неумелая суета новоиспеченных палачей, чья неопытность многократно увеличивала и длила муки умирающих… У него кружилась голова, к горлу подступала тошнота, наружу рвался крик, немыслимый, истеричный… Бенкендорф пытался напомнить себе, что перед ним мятежники, замышлявшие убийство всей царской фамилии, нелюди, упыри — ничего не помогало. Он уткнулся лицом в гриву лошади, крепко стискивая поводья, и ощутил резкий запах пота, мелкую дрожь лошадиной шкуры. Конь тоже был напуган и взволнован. Слегка похрапывая, он часто переступал на месте тонкими ногами, покачивая седока, как в люльке. «Только бы не упасть с коня! Не потерять сознание! — говорил себе Бенкендорф. — Иначе карьере конец. Я превращусь в посмешище, в салонный анекдот… Нервы разошлись, как у барышни…»

Он оттягивал казнь до последнего момента, надеясь, что император пришлет курьера с запиской о помиловании. Даже Чернышев не верил в то, что казнь состоится. «Вот увидишь, Алекс, — усмехался он, когда еще только возводили плаху, — в последнюю минуту твой друг Никс передумает. Времена Ивана Грозного и Петра Великого давно миновали. Нынешние цари русские гуманны и цивилизованны». С этим Бенкендорф был согласен. Четыре года пролежали в сейфе у Благословенного его письма о тайных обществах в России, подробнейшие письма, содержащие в себе программы союзов и полный перечень их членов… Гуманный царь Александр даже пальцем не пошевелил. Когда Бенкендорф шестнадцатого декабря обнаружил в кабинете покойного императора свои письма без каких-либо пометок и показал их Николаю, тот пришел в ярость. «Почему он бездействовал, черт возьми?!» — негодовал Никс, меряя шагами кабинет брата. Однако уже двадцатого декабря, выступая перед дипломатическим корпусом, он спокойно и хладнокровно заявил: «Замышлялся этот заговор уже давно, покойный император знал о нем… Мой брат Александр, оказывающий мне полное доверие, часто говорил об этом…» Бенкендорф прекрасно изучил характер Никса — вспыльчивый и отходчивый, взыскующий справедливости, но не терпящий возражений. Потому он и ждал курьера с запиской о помиловании мятежников… Ждал напрасно.

Он нашел в себе силы выпрямиться в седле и украдкой оглянулся на присутствовавших, спрашивая себя, не заметил ли кто его малодушия. Все офицеры и солдаты были угрюмы и каменно молчаливы. Друг на друга старались не смотреть. Пятеро повешенных больше не подавали признаков жизни, их тела обвисли, как мешки с тряпьем, и теперь они в такт, плавно раскачивались на ветру.

— Все кончено. Браво! — Чернышев, восседавший рядом с Бенкендорфом на белом коне, дважды размеренно хлопнул в ладоши, обтянутые белыми замшевыми перчатками, распространив вокруг себя тонкий аромат мускуса и талька. Он держался невозмутимо, будто сидел в театральной ложе и рукоплескал актерам.

«Я был наивен, ожидая помилования. Отныне нет больше моего старого друга Никса, а есть царь Николай Первый, — с горечью думал Александр Христофорович, глядя на повешенных. — И вот с чего он начал царствовать… А рядом с казненными висит еще один труп, невидимый — мое незапятнанное имя, которое отныне будут связывать с этим мерзким балаганом…»

Через день государь подписал указ о создании Третьего отделения, начальником которого был назначен Бенкендорф.

Петропавловская крепость постепенно пустела. Каждый день из ее ворот выезжали тройки, увозившие декабристов в Сибирь. Дошла очередь и до Шувалова. Его приговорили к десяти годам проживания под надзором во владимирском имении, без права выезда в обе столицы.

— Слава Богу! И на том спасибо! — всю дорогу от Петербурга до имения крестилась Прасковья Игнатьевна. Если эта несгибаемая женщина с роковой быстротой превратилась в старуху, для ее сына месяцы тюрьмы тоже не прошли бесследно. Каштановые кудри Евгения иссекла седина, черные глаза будто ушли под лоб и мерцали недоверчиво, сурово. В свои тридцать три года он выглядел на пятьдесят. Во время заточения обострились болезни, о которых Шувалов успел забыть, постоянно давала о себе знать старая рана в живот. Любая проглоченная еда вызывала боли в желудке и извергалась обратно. Граф исхудал и напоминал ходячий скелет.

— Ничего, миленький, — успокаивала его матушка, — в деревне быстро пойдешь на поправку. Главное, дома, у родного очага, а не в Сибири на рудниках!

Прасковья Игнатьевна знала, о чем говорила. Точно так же привезла она сына в деревню двенадцать лет назад, после страшного парижского ранения, после нескольких месяцев госпиталя, после минеральных карлсбадских вод, едва живого, похожего больше на мумию, чем на человека. Что не сделали доктора, то совершили деревенские знахарки, травяные отвары, парное молоко, тишина и покой. Тогда Евгений чудесным образом ожил, вот и на этот раз ее надежды оправдались. Уже к весне тысяча восемьсот двадцать седьмого года граф поправился, окреп, на его щеках вновь появился румянец. Лишь взгляд сына напоминал матери о тюрьме — он стал глубже, строже, в нем читались горькие невысказанные мысли. Улыбался Евгений теперь крайне редко.

Телом он был почти здоров, но его душа продолжала испытывать страдания. Его задумчивость и тяжелое молчание пугали Прасковью Игнатьевну. В то время как многие декабристы раскаялись в своих поступках и устремлениях, граф Шувалов, напротив, начал сожалеть о том, что не был членом тайного общества. Он смотрел вокруг себя новым пытливым взглядом, видел многое, чего никогда не замечал или принимал как данное — несправедливость, унижения, бесчеловечность, этих неизбежных спутников подвластных помещику крестьян. Тогда-то он и начал преобразования в своих деревнях: отменил наказания, построил школы и больницу, урезал барщину и оброк. Прочим поблажкам и милостям для крестьян и дворни не было числа. «Ох, распустишь ты мужиков, избалуются, — сокрушалась Прасковья Игнатьевна. — Где ж это видано, чтобы кухонная девка переколотила целую лохань посуды, а ее за это не высекли? Так эта поганка тебе в другой раз, не моргнув глазом, всю буфетную разорит!» — «Мне посуды, маменька, не жалко, — ласково отвечал Евгений. — Мне русского человека жалко. Сколько он уже вытерпел за века рабства, а сколько еще терпеть ему истязания, издевательства, беспощадное зверство помещиков?» — «Да разве ж девка — человек? — искренне недоумевала мать. — Ее и в ревизские сказки не вписывают. Что есть она, что нет ее — один пар… А что помещики над крестьянами поставлены — это, сынок, не нами завелось, не нами, даст Бог, и кончится. И еще тебе скажу, что хороший хозяин никогда над своим крестьянином лютовать не станет, потому как народ изводить — себе дороже, да и ответить за это можно. А вот учить мужиков все-таки надо, для их же блага!»

Прасковья Игнатьевна полагала, что новшества и эксперименты сына неизбежно приведут к разорению имения, однако указывать или запрещать ему не решалась. Графиня обожала сына, но ей были в тягость его новые взгляды. Поэтому она каждый год по первому снегу уезжала в Москву. Весной Прасковья Игнатьевна возвращалась в родовое поместье, как птица в гнездо, но не за тем, чтобы следить за началом полевых работ, а с иной целью — вновь напомнить сыну, что он слишком засиделся в холостяках и что пора бы осчастливить ее на старости лет возней с внуками. Мать не раз предлагала Евгению съездить на бал во Владимир или, еще лучше, заглянуть в гости к какому-нибудь помещику, у которого имелись бы на выданье несколько дочерей, в меру привлекательных, в меру образованных и достойно обеспеченных приданым. Шувалов отвергал все ее планы и даже раз шутливо пригрозил: «Матушка, если вы будете мучить меня этими прожектами, я возьму да и женюсь на красивой цыганке из табора, что каждое лето квартирует у нас на Марьином лугу! Бабы бегают к цыганкам гадать да лечиться, мужики коней меняют, а я себе жену найду! То-то пойдет у нас веселье — внуки станут для вас чечетку отбивать, на гитарах бренчать да песни хором горланить!» Шокированная Прасковья Игнатьевна отмахивалась, невольно смеясь, и отступала ни с чем, радуясь уже тому, что на суровом лице сына появилась мимолетная улыбка.

Вспоминал ли Евгений в эту пору о Елене, своей первой любви и утраченной невесте? Граф дорожил свободой, но для кого он ее хранил? Возможно ли, чтобы тоска и чувство вины столько лет жили в его сердце? Об этом ничего не знала его мать, не знал даже — а этим многое сказано! — доверенный камердинер графа Вилимка. Но для всех было очевидно, что женщины, балы, охота и прочие невинные сельские развлечения не занимали Шувалова ничуть. В дворянском собрании упорно распространялся слух, что у графа на селе имеется официальная сожительница — красавица-вдова двадцати пяти лет, получившая от него множество милостей, в том числе вольную, и подарившая своему покровителю двух детишек-крапивничков. Но была ли тут половина правды, или малая часть ее, или же слух являлся клеветой от начала до конца — никто доподлинно не знал.

Весной тысяча восемьсот двадцать девятого года Прасковья Игнатьевна привезла из Москвы письмо князя Головина, неожиданно вернувшегося в Россию. В последние годы Евгений редко писал кузену, а после четырнадцатого декабря и вовсе перестал. Письмо оказалось вскрытым.

— Таким доставили, — развела руками мать и добавила: — Ты уж извини меня, старуху, не удержалась, прочла. Как не любила этого ветрогона, так и не люблю!

Головин горделиво сообщал, что сделался сенатором и приглашал Евгения погостить у него в Петербурге. «Как я догадываюсь, братец, ты до сих пор не женат? — писал Павел. — Иначе бы уж поставил меня в известность. Так вот знай, что я имею на твой счет самые серьезные намерения. Отговорок слушать не хочу, приезжай немедленно! Нынче в Петербурге прямо-таки урожай на отличных невест, одна другой заманчивее. Был бы я сам холост, так уж не преминул бы жениться! У меня есть для тебя, братец, на примете одна юная богиня, племянница министра. Так хороша собой и богата, с такой влиятельной родней, что пальчики оближешь! Вот бы нам заарканить эту пугливую лань! Впрочем, я мигом тебя сосватаю, потому как имею теперь значительное влияние в свете. Этот брак был бы мне очень на руку, так как министр…»

— А ведь болтун болтал-болтал да и дело сказал, — неожиданно заметила Прасковья Игнатьевна, следившая за выражением лица сына, читающего письмо. — Насчет женитьбы-то…

— Да что вы, маменька! — воскликнул граф. — Поль разглагольствует о племяннице министра лишь по неведению. Он ведь не подозревает, в каком я нахожусь положении. Разве влиятельный чиновник согласится отдать родственницу за опального, поднадзорного помещика? И потом, вы же знаете, что мне нельзя посещать Петербург еще семь долгих лет.

— Всегда-то ты утешишь меня, сынок! — иронически улыбнулась мать. — Даже помечтать не дашь о министерской племяннице!

— Это удивительно, матушка, — рассмеялся Евгений, — вы никогда мечтательностью не отличались.

— Люди меняются со временем, — парировала женщина. — Ведь и ты раньше был совсем другим. Помнишь, в Петербург полетел сломя голову на поиск своей бывшей невесты? Я пригрозила тогда, что прокляну и лишу наследства, но тебя это не остановило. Тогда ты показал характер… А что же сейчас? В тюрьме из тебя будто кровь выпили. Смотришь в землю, нянчишься с мужиками, с соседями знаться не желаешь, нос из имения высунуть боишься… Ты ли это?!

Евгений спорить с матерью не стал, но кратко написал Головину, что хозяйственные заботы не позволяют ему в ближайшее время оставить имение.

— С другой стороны, — говорил Шувалов то ли самому себе, то ли камердинеру Вилимке, который ввечеру, по обыкновению, наводил лоск на сапоги хозяина, устроившись в углу кабинета. — Кузен мог бы походатайствовать, чтобы мне сократили срок пребывания под надзором. Такая жизнь на короткой цепи унизительна, в самом деле.

— Так напишите ему, — по-свойски посоветовал Сапрыкин, не переставая шаркать щеткой по голенищу.

— О таких вещах не пишут, — вздохнул граф. — Письмо может не дойти.

— Тогда езжайте сами в Петербург, — предложил камердинер.

— Эх ты, умник! Кто же меня туда впустит? На первой же заставе остановят, документы-то у меня с гнильцой!

— Так вы не по своим документам езжайте, а по чужим, — не унимался Вилимка, всерьез воодушевляясь идеей посетить столицу. — Так многие господа делают. Инкогнито называется.

— Это только сказать легко. Я не из таких ловкачей, которые могут раздобыть себе другие документы. Ты глупости болтаешь, а еще умником считаешься!

Вилимка, или, как его более почтительно именовала дворня, Вилим, ничуть не обидевшись, загадочно усмехнулся. Он и в самом деле был чрезвычайно высокого мнения о своем уме. Прежний тщедушный бойкий мальчуган, с самого раннего детства состоявший при барине, выровнялся к двадцати семи годам в статного, заметного молодца, успевшего всадить немало заноз в неискушенные сердца сельских девушек. Деревенским неотесанным кавалерам далеко было до находчивого, грамотного камердинера, умевшего к месту ввернуть ученое словцо или сделать своей пассии комплимент.

…Возможно, граф и не нашел бы способа обмануть власти и просидел бы еще семь лет в своем поместье, опускаясь понемногу, дичая и вяло споря с матерью, если бы не помог случай.

В один из жарких летних дней тысяча восемьсот тридцатого года в гости к Шуваловым без приглашения и предупреждения заявился помещик Кашевин Арсений Петрович. Сосед Евгения был известен всей округе не только как «ученый», скрещивающий мужиков и баб с целью выведения особой породы, но и как весельчак, гуляка и во всех отношениях приятный человек. К Шувалову он приехал слегка навеселе.

— Принимай гостя, соседушка! — крикнул Кашевин с крыльца, поворачиваясь то одним, то другим боком к слуге, который, подбежав, отряхивал его от дорожной пыли. — Рад мне или не рад, а я уж все равно тут! Приехал выпить с тобой мировую на брудершафт, раз уж ты сам ко мне никак не соберешься!

— Разве мы с вами ссорились? — недоуменно произнес вышедший навстречу гостю Евгений.

— Не поссорились, так еще поссоримся! — захохотал тот. — Ты своим крестьянам привилегии даришь, а я своих подлецов деру почем зря. А впрочем, поцелуемся!

И он заключил оторопевшего хозяина в объятья. Евгений не мог опомниться от изумления. Он представлял себе Кашевина старым, спившимся самодуром, желчным и полусумасшедшим, а перед ним стоял красавец, кровь с молоком, крепкий, кудрявый, и никак не старше его самого. Выбежавшая Прасковья Игнатьевна душевно обрадовалась визиту соседа. Она, как все хорошие хозяйки, тосковала, не имея возможности принять и попотчевать гостей. Теперь ее недовольство было удовлетворено. Вмиг весь дом поднялся по тревоге, из кладовых в кухню и обратно забегали перепуганные девки, на скотном дворе послышался визг поросенка и гогот встревоженных гусей, среди которых повар выбирал себе жертву. В столовой тотчас был накрыт столик с закусками, и стройные ряды наливок и водок готовились выдержать самую серьезную атаку. Остановившись у стола, Кашевин лихо опрокидывал рюмку за рюмкой, не очень пьянея, закусывал то рыжиком, то груздочком, то пирожком, хохотал, хвалил раскрасневшуюся хозяйку и самым дружеским манером болтал с хозяином, которого вынудил-таки выпить на брудершафт.

— А ты правильно делаешь, что ни к кому из наших не ездишь! — Кашевин в два счета расправился с подоспевшей горячей кулебякой и продолжил: — Все они подлецы преестественные. Ты ни с кем не водись, водись только со мной. Я, брат, человек простой, у меня без этих подлостей, ни-ни! Выпьем еще, ей-богу! Вот скажи, за что я тебя так сразу полюбил?! Как брата родного!

Своим чередом появились горячие закуски. Евгений с гостем уселись за обеденный стол. Прасковья Игнатьевна составила им компанию очень ненадолго и вернулась на кухню, присмотреть, чтобы повар не пережарил поросенка. Кашевин, сыпавший в ее присутствии губернскими сплетнями и новостями, тут же сменил тему:

— А знаешь, брат, почему я к тебе приехал, хоть ты меня и не звал и презираешь, наверное? Ты гордый, о, ты очень гордый, я это вижу, я людей, брат, вижу насквозь… А приехал я потому, что давно тебе свое уважение выказать хочу! Ты лучше их всех, наших сплетников уездных. Воры они, пьяницы и подлецы преестеств… Пардон, я это уж, кажется, говорил! И я не лучше их, брат! Я, может, даже хуже!

Кашевин выпил две рюмки крепчайшей кизлярки подряд, и на него напал стих самобичевания. Со слезами на глазах, размякнув, он каялся:

— Слышал ты, конечно, что я у себя «ломовую кашевинскую породу» мужика вывожу? Слышал, вон морщишься… И ты правильно морщишься, брат Евгений, потому как ни черта у меня с породой этой не получается! Знакомым вру, что успехи есть, чтобы не осмеивали, а сам-то знаю, что это пфук один, пф-ф… — Он сделал дующее движение пухлыми маслянистыми губами и всхлипнул. — Хотел богатырей вывести, двужильных, покорных, здоровых. Для них же, для мужиков старался, чтобы породу улучшить, чтобы мерли меньше, и отечеству польза… Беру, скажем, парня, этакого Микулу Селяниновича, и даю ему в жены девку-богатыршу, такую, что кабана кулаком в лоб убьет… И какое потомство мне эти ироды приносят? Младенцы у них хилые, золотушные, да и те живут до полугода, после помирают. Как это объяснить, не знаю. Наука этого не постигает! А у меня ведь весь смысл жизни в этом заключался… Прогорел я с этой породой, брат, и мужики меня возненавидели. Даже те, которые раньше чего-то стоили, развратились. Пьянствуют, воруют, бездельничают, а то просто бегут! Беглых у меня, брат, беда сколько! А ты молодец! Уж если погибать, так за дело! Я ведь знаю, за что тебя сюда сослали! Ты за правду пострадал, ты м-мученик…

В дверях столовой появилась взволнованная Прасковья Игнатьевна. Ее сопровождал слуга, несущий на подносе зажаренного поросенка, украшенного мочеными яблоками и зеленью. Кашевин, непостижимым образом протрезвев, вскочил и с самыми галантными приемами, на английский манер, помог хозяйке разделать поросенка. Умяв огромный кусок и осыпав похвалами сияющую графиню, он рассказал еще несколько уездных анекдотов, среди которых попадались уже довольно соленые. Прасковья Игнатьевна, опомнившись, вскочила и вновь отправилась на кухню, присмотреть за гусем. Кашевин тут же сменил тему:

— Прогнило все насквозь, от последнего мужика до первого министра, и еще выше! Пьянь, ворье, бездельники, христопродавцы снизу доверху! Дела никому нет, чем Русь жива, чем дышит, у всех одно на уме — как бы кого ограбить да не работать!

— Я не подозревал, что у вас… У тебя могут быть такие убеждения, — отвечал ему Евгений, тоже изрядно захмелевший. Жара многократно усиливала действие старых водок и наливок.

— Ты меня еще не знаешь, брат… Но ты меня еще узнаешь! Выпьем, ибо… Тьфу, забыл хороший тост! Одно тебе точно скажу, дружище. Там, — и Кашевин многозначительно ткнул пальцем в потолок, — наверху, затевается бо-ольшое свинство! Вешать дворян, как собак, грязными солдатскими руками… Петр Великий сам мечом головы срубал, ну так от царской руки и помереть не обидно. Это же, это… Погоди, увидишь, какую с нами, с дворянами, расправу готовят. То, что было, — только начало!

К ночи новоиспеченные друзья напились до такой степени, что Прасковья Игнатьевна перестала показываться в столовой и прислала туда Вилимку. Тот, вытянувшись у притолоки, с любопытством впитывал хмельные речи хозяина и гостя.

— Мне кузен пишет, зовет в Петербург, а я даже поехать не могу, — жаловался Евгений, окончательно забывший былую неприязнь к соседу. — А я ведь не виноват ни в чем! Веришь? Не виноват!

— Тс-с, молчание! — Кашевин прикладывал к губам палец. — Я, брат, знаю, зачем ты в Питер норовишь удрать… Какой такой там у тебя кузен… Мы все понимаем!

И снова указывал на потолок. Ошеломленный Вилимка смотрел туда же, но видел только люстру, в которой по случаю застолья горели все свечи.

— А если поеду, на первой же заставе глянут в мои документы и завернут обратно, — бормотал Евгений. — Еще шесть лет… Запрещено…

— Наплюй на документы! — горячо убеждал его сосед. — Возьми мои! Вот потеха будет, когда все выяснится! Кто стрелял, господа?! Стрелял владимирский помещик, столбовой дворянин, ведущий свой род от времен Алексея Михайловича, Арсений Петрович Кашевин! Потеха!

— Стрелял? — переспрашивал Евгений, то и дело терявший запутанную нить размышлений своего приятеля. — Я стрелять не буду. Я поеду жениться… На племяннице министра…

— Правильно! — Кашевин вцепился ему в лацканы сюртука. — Для отвода глаз женись! Эт-то ты, брат, здорово придумал!

После полуночи Евгений, менее опытный в возлияниях, уснул тут же, за столом. Заботами Вилимки он был переправлен в кресло и укрыт пледом. Устроив хозяина, камердинер приблизился к дремавшему над кофе с ликером Кашевину.

— Эй, Фигаро! — сонно окликнул его гость. — Чего стоишь, как пень? Тащи шампанское!

— Шампанское, оно хорошо, ваша милость, — заговорщицки зашептал Вилимка, — а еще бы лучше сперва сделать то, что вы обещали.

— Что я ТЕБЕ мог обещать, холоп? — с воистину царским величием осведомился Кашевин.

— Вы барину моему обещали одолжить документы для проезда в Петербург. Уж надо, так надо! Мы бы и взяли ненадолго, только туда и обратно обернуться…

— Помню, — кивнул помещик. — Б-бери… У меня в дрожках, в ногах, саквояж ковровый… Там на дне найдешь… Ездил в уезд крестьян продавать… Проценты в банк по закладной платить… Не работает никто, избаловались, п-подлецы!

— Мы на месяц бы только и взяли! — обрадовался Вилимка.

— Берите навсегда! — Сделав жест, достойный цезаря, дарующего жизнь гладиатору, Кашевин рухнул со стула, и тотчас раздался его мелодичный храп.

Вилимка, устроив гостя на ночлег в другом кресле, развил кипучую деятельность. Первым делом он бросился к Прасковье Игнатьевне. С ее помощью были начаты и окончены молниеносные сборы. Через пару часов Евгений был разбужен, едва не насильно умыт, переодет и усажен в дорожную карету, внутри которой уже громоздились короба с домашними припасами и чемоданы с одеждой. Шувалов так ослаб после попойки, что совершенно не имел сил сопротивляться матери и камердинеру и едва сознавал, что они с ним проделывают.

В предрассветных сумерках он неотчетливо видел, как его перекрестила плачущая мать. На крыльце толпилась дворня, у ворот без шапок стояли мужики, прослышавшие, что барин куда-то уезжает. На козлах ерзал сонный кучер, ругавший лошадей, тоже очень озадаченных предстоящим путешествием. Все это показалось Евгению каким-то странным сном, и только когда карета тронулась и пошла нырять и прыгать по ухабам проселочной дороги, он немного протрезвел.

Высунувшись в окно и щурясь на поднимающееся солнце, граф крикнул Вилимке, расположившемуся на козлах:

— Что за дикая спешка, в самом деле?! Куда это матушка меня отправила?!

— Так в Петербург же, — нагнувшись, отвечал ему счастливый Вилимка. — А документы нам Арсений Петрович отдали. Вы же помните, если спросят, вы — помещик Кашевин…

Евгений со стоном откинулся на кожаные подушки сиденья.

Глава девятая,

в которой после долгой разлуки встречаются законные супруги и дается одно весьма странное обещание

Вернувшись из поездки по Финляндии, государь в спешном порядке, несмотря на капризы и возражения детей, перевез семью в Царское Село.

— Конечно, дети любят Петергоф, его фонтаны и купание в заливе, — пояснял он Бенкендорфу, — и теперь должны лишиться сего удовольствия до следующего лета. Однако пора и честь знать. Царское — более подходящее место для решения государственных дел. К тому же мы обещали директору императорских театров перевезти сюда Неаполитанскую оперу. Дети должны приобщаться к прекрасному…

Не прерывая своей речи, Николай Павлович делал утреннюю зарядку с карабином: брал его на плечо, поднимал, опускал, запрокидывал за шею и выполнял махи в обе стороны. Наконец, резко выкидывал ружье вперед и колол штыком невидимого противника. Карабины были обязательным атрибутом во всех его кабинетах: и в Зимнем, и в Аничковом дворцах, и в Гатчине, и в Петергофе. Непосвященный мог бы подумать, что император заядлый охотник или держит оружие напоказ для острастки консулов недружелюбно настроенных к России государств. Однако все эти многочисленные ружья требовались русскому царю лишь для утренней гимнастики. Одно время он даже хотел привлечь к этим полезным упражнениям с карабином свою супругу Александру Федоровну, но это оказалось утопией, потому что императрица чуть ли не постоянно носила под сердцем очередного ребенка. Бенкендорфу царь также рекомендовал гимнастику, на что шеф жандармов полушутя, полусерьезно ответил: «Я любому карабину предпочитаю саблю, ваше величество, и доброго коня».

— Кстати, Неаполитанская опера уже в Царском? — поинтересовался император, приступив к приседаниям.

— Мало того что Неаполитанская опера уже здесь, так Виельгорский еще пригласил из Вены мировую знаменитость Генриетту Зонтаг, — сообщил Бенкендорф, — и она со дня на день должна прибыть в Петербург.

— Она одна приедет? Без труппы? — удивился Николай.

— Именно так. Зонтаг намерена дать в Царском две оперы Россини: «Отелло» и «Севильского цирюльника», и просит подыскать для нее партнеров.

— Пусть Виельгорский этим займется, — распорядился император.

Закончив с гимнастикой, Николай Павлович зашел за ширму, чтобы переодеться в свой любимый черкесский костюм, который носил запросто, по-домашнему, вместо халата. Слуга уже подогревал чай на спиртовой горелке. С дворцовой кухни принесли горячие сдобные булки с анисом и соленые крендели по-баварски. Так как император поднимался засветло, он предпочитал завтракать у себя в кабинете и только после прогулки и разбора бумаг, примерно в десятом часу, заходил на половину Александры Федоровны выпить чашечку кофе со сливками в семейном кругу. Утренний же чай он пил либо в одиночку, либо делил компанию со старым приятелем Алексом. Во время таких чаепитий шеф жандармов по просьбе императора зачитывал вслух список иностранцев, прибывших в Петербург. За те девять дней, что они провели в Финляндии, гостей значительно прибавилось. Николай слушал с интересом, время от времени останавливаясь на той или иной фамилии, казавшейся ему знакомой.

— Густав Гальтенгоф с сыном? Это не родственники ли нашего дорогого Фрица, любимого актера моей матушки?

— Думаю, что нет, — качал головой Александр Христофорович. — Эти Гальтенгофы приехали закупать пушнину. Завтра они отправятся в Архангельск.

— Разве им не проще было плыть по морю?

— Папаша Гальтенгоф страдает морской болезнью, — пояснял Бенкендорф, как всегда, осведомленный о самых ничтожных мелочах. — И к тому же он хотел показать сыну столицу.

Шеф жандармов продолжил зачитывать фамилии, больше не вызывавшие вопросов, пока в самом конце списка не назвал виконтессу Элен де Гранси и ее воспитанницу Маргариту Назэр.

— Кто это? — встрепенулся император.

— Надо думать, вдова виконта Армана де Гранси, — предположил Александр Христофорович.

— Разве виконт был женат вторично? Он ничего мне не сказал при нашей последней встрече…

Когда император осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года вернулся из-под Варны с победой над турками и гвардия приветствовала его криками: «Ура победителю нехристей!», императрица Мария Федоровна стремительно угасала в Павловске. Он застал у этого скорбного ложа виконта де Гранси, верного друга матушки на протяжении многих лет. Они обменялись всего лишь двумя-тремя любезными фразами во время ужина, данного Марией Федоровной. На следующий день императрица скончалась. После похорон виконт отбыл во Францию, и вскоре его тоже не стало. Николай узнал о его кончине от Бенкендорфа, а тот — из парижских газет.

— Возможно, он скрывал свой поздний брак, — предположил шеф жандармов. — Некоторые щепетильные старики таятся от света, женясь на слишком молоденьких девицах.

— Не будем гадать на кофейной гуще, — остановил его Николай Павлович и приказал: — Сам все тщательным образом выясни. Если эта женщина действительно окажется вдовой виконта Армана де Гранси, пригласи ее ко двору.

После чаепития они отправились на прогулку по парку. Их приветствовало безмятежное летнее утро, наполненное отчаянным птичьим гомоном. На обширных подстриженных лужайках еще держалась роса, в свежем воздухе иной раз чувствовалось прохладное дуновение — первый голос все ближе подступавшей осени. Николай шел размашисто, глубоко о чем-то задумавшись. Внезапно, остановившись и осмотревшись по сторонам, император вполголоса спросил:

— Что слышно о холере морбус?

Страшная, неизвестная ранее в России болезнь в прошлом году опустошила Оренбург, а этим летом вновь приплыла по Каспию из Персии и начала выкашивать южные губернии. Ее быстрое продвижение на север серьезно озадачило императора. «Этот враг похуже француза будет», — говорил он Бенкендорфу. Однако предпочитал скрывать смертоносную эпидемию от Александры Федоровны, не желая лишний раз ее волновать.

— Холера движется очень быстро вверх по Волге, — признался шеф жандармов. — В Астрахани умерло от нее две тысячи человек. Объявилась уже в Смоленске, Самаре, Казани и сейчас на подходе к Нижнему.

— Как ты думаешь, дойдет эта напасть до Москвы? Успеет до зимы? Что говорят медики?

— У них разные мнения на сей счет. Большинство склоняется к тому, что, благодаря карантинам, к Москве холера подберется только к первым заморозкам. Но доктор Гааз, например, имеет совсем противоположное мнение…

— У него всегда противоположное мнение, — с раздражением заметил император.

Известный на всю страну тюремный врач Федор Петрович Гааз забрасывал письмами и жалобами о жестоком обращении с заключенными и колодниками сначала императора Александра и министра внутренних дел Кочубея, нынче взялся за Николая Павловича и Бенкендорфа, тем самым вызывал раздражение у обоих.

— Он считает, что холера идет по воде, и никакие карантины Москву не спасут.

— Мало ли что он там считает! — рассердился Николай и приказал: — Окружи Москву карантинами! В два кольца окружи! И передай от меня Голицыну, пусть создает комиссию по холере, пусть приглашает в Москву лучших докторов…

Генерал-губернатор московский, князь Дмитрий Владимирович Голицын давно уже бил тревогу и подыскивал докторов, способных противостоять страшной эпидемии, двигающейся на Москву.

Отпустив Бенкендорфа, император еще какое-то время прогуливался по берегу Большого озера, обдумывая предстоящий разговор с императрицей. Утки, привыкшие, что из рук этого высокого человека им достаются вкусные крендели, сопровождали его, выжидающе покрякивая, желая обратить на себя внимание, но он их не замечал. Наконец, передернув плечами, глубоко вздохнув, будто проснувшись, Николай твердым шагом направился к дворцу.

Александра Федоровна встретила его приветливой улыбкой и подставила лоб для поцелуя:

— Ты уже с утра в заботах, Никс, а дети ждут не дождутся, когда придет папá и расцелует их в розовые щечки.

Дети уже сидели вокруг накрытого стола, даже для трехлетнего малыша Константина был придвинут высокий стульчик. Александра Федоровна подала знак слуге наливать кофе. Николай по очереди расцеловал всех пятерых отпрысков, начав с младшего. Его любимица, пятилетняя Сашенька, получила двойную порцию поцелуев, в обе щечки, потому что проказница ухитрилась шепнуть отцу: «Папенька, милый, я так по вас соскучилась!» Наследник, двенадцатилетний Александр, напротив, смотрел обиженно и, видимо, дулся. Он лишился утреннего купания в петергофском заливе и еще не успел с этим смириться. Остальные дети подшучивали над ним, наперебой придумывая, где он может купаться в Царском Селе.

— Купайся с уточками в пруду, — дразнила его восьмилетняя резвушка Ольга. — А мы тебе будем булочки крошить!

За столом по обыкновению было шумно и весело.

— Дорогая, после завтрака мне надо тебе кое-что рассказать, не при детях, — обратился Николай к императрице по-немецки, залпом выпив свой кофе.

За столом сразу же установилась напряженная тишина. И наследник, и обе старшие дочери, несмотря на юные годы, живо интересовались тем, что происходит в мире. Для них не были тайной ни революция во Франции, ни польские волнения, но слухи о страшной эпидемии, подступившей уже к стенам Москвы, еще до них не дошли.

— Что это вы вдруг замолчали? — усмехнулся Николай. — Разве у нас с маменькой не может быть тайны от вас? Может быть, мы хотим обсудить что-то очень секретное. Например, появление на свет нового братика или сестренки.

— Вот так тайна! — воскликнула одиннадцатилетняя Мария, считающая себя очень взрослой. — Этот ваш секрет знает даже Костя!

Все рассмеялись и очень вовремя обратили внимание на малыша, успевшего раскрошить по всей скатерти печенье и опрокинуть чашку с молоком.

Дети веселились вовсю, и только Александра Федоровна перестала улыбаться. Она уже не один раз с тревогой подняла глаза на мужа. Ее точеное правильное лицо, не утратившее к тридцати двум годам девичьих очертаний, заметно омрачилось. Как многие любящие женщины, она обладала сверхъестественным чутьем и безошибочно догадалась о том, что супруг принес ей очень скверную новость.

Виконтесса Элен де Гранси была в тот же день приглашена в Третье отделение Собственной Его Императорского величества канцелярии. Она прекрасно понимала, что рано или поздно у властей возникнет интерес к ее титулу и фамилии, поэтому нисколько не была удивлена, получив приглашение. О Бенкендорфе виконтесса уже была наслышана, однако имя это не вызвало никаких воспоминаний. Входя в кабинет шефа жандармов, Елена представить себе не могла, что встретит старого знакомого. Она сразу узнала генерала, который семнадцать лет назад искренне посочувствовал ее горю и дал совет ехать в Павловск, искать защиты у императрицы Марии Федоровны.

Александр Христофорович вышел из-за своего рабочего стола, почтительно приветствовал виконтессу и предложил ей кресло. Шеф жандармов не мог похвастаться такой же абсолютной зрительной памятью, как император. Хотя лицо Елены показалось ему смутно знакомым, он никак не мог припомнить, где и когда видел эту красивую блондинку с холодным взглядом огромных голубых глаз. «Наверное, из бывших актрисок, — разрешил он свое недоумение. — В любом случае, де Гранси не первый и не последний старый аристократ, решившийся на подобный брак, — рассуждал про себя Бенкендорф. — И уж конечно, виконт не стал бы хвалиться такой партией перед императором».

Елена уселась с любезно-равнодушным видом, не выказав ни малейшего намерения возобновить былое знакомство и напомнить высокопоставленному чиновнику о том, какую услугу он ей когда-то оказал. «Не стану же я ему рассказывать, как Мария Федоровна велела упрятать меня в острог и как я оттуда сбежала!»

— Вы впервые в Петербурге? — начал издалека шеф жандармов.

— Нет, однажды я уже здесь побывала. — Губы виконтессы дрогнули, чуть обозначив улыбку. — Правда, это было очень давно.

«Так и есть, актриска, — окончательно уверился в своей догадке Бенкендорф. — наверное, приезжала с гастролями».

— И как вы находите перемены в столице? — учтиво продолжал он.

— Перемены поразительные. Много выстроено за эти годы, — вежливо скучая, отвечала Елена. — Очень красивые соборы: Казанский и…

— Исаакиевский, — подсказал шеф жандармов и без перехода, быстро спросил: — А как было почтенное имя вашего покойного супруга?

— Виконт Арман Огюст Бертран де Гранси, — размеренно, чеканя каждое слово, произнесла Елена. — Он был другом покойной императрицы Марии Федоровны… Да и с вашими родителями виконт тоже был коротко знаком, — неожиданно добавила она.

— С моими родителями? — удивился Бенкендорф. — Вы уверены?

— О, да, — улыбнулась виконтесса. — Он так тепло вспоминал иногда вашу матушку, самую близкую подругу императрицы…

— Увы, я ровным счетом ничего про это не знаю. — Шеф жандармов выглядел озадаченным и даже сбитым с толку. — В ту нашу единственную встречу в Павловске виконт не говорил, что был дружен с моими родителями.

— Виконта отличала необыкновенная сдержанность, — кивнула Елена. — Он откровенничал редко, даже с теми людьми, которых хорошо знал. Он дружил с вашими родителями еще в Вюртемберге, до их приезда в Россию и до вашего появления на свет, и эти воспоминания были ему очень дороги…

Виконтесса наслаждалась эффектом, произведенным ее незамысловатой выдумкой. В считаные минуты она расположила к себе всемогущего Бенкендорфа, второго человека в государстве. «Бог простит мне эту маленькую ложь!» Елена подробно расспросила Алларзона о шефе жандармов, прекрасно понимая, что попасть ко двору можно только через этого человека. Узнав, что его мать, баронесса Анна Юлиана Бенкендорф, была самой близкой подругой императрицы Марии Федоровны с детства, Елена тотчас сообразила, что Арман де Гранси вполне мог быть знаком с покойными родителями начальника Третьего отделения. Возможно даже, ее выдумка не была столь уж голословной.

«Надо бы запросить из Парижа подробные сведения об этой милой виконтессе, — тем временем думал Александр Христофорович, сохраняя на губах приветливую улыбку. — Уж больно прытка да ловка. Не шпионка ли?» Тем не менее он выполнил распоряжение императора и пригласил Элен де Гранси вместе с воспитанницей посетить Царское Село.

Выйдя из кабинета, Елена застала в приемной чиновника, дожидавшегося аудиенции. Мельком взглянув ему в лицо, виконтесса вздрогнула. Ей примерещился призрак далекого прошлого. Был миг, когда она не сомневалась, что перед нею — Савельев, сыгравший некогда в ее судьбе столь роковую и неблаговидную роль. В следующий момент Елена усомнилась в этом. Смуглое, худощавое лицо мужчины украшал шрам от брови до подбородка, которого у бывшего гусара не было. Да и лицо того бесшабашного гуляки было порядочно-таки опухшим от регулярных возлияний. Тот Савельев вел себя развязно, а этот чиновник в мундире статского советника держался с достоинством и даже с некоторым аристократизмом. Нет, это был не он, окончательно убедилась в своей ошибке виконтесса. Чиновник учтиво поклонился ей, она ответила едва заметным наклоном головы и быстро вышла из приемной.

— Вызывали, ваше превосходительство? — обратился к начальнику Савельев, переступив порог кабинета.

— У меня для вас две новости, — заявил Бенкендорф. — Не знаю только, по вкусу ли они вам придутся. Боюсь, что нет.

— Я переварю новости любого рода, — с непроницаемым лицом ответил статский советник.

— Посмотрим! Итак, я вас перевожу в Третью экспедицию. Будете теперь работать исключительно с иностранцами и время от времени посещать дальние страны.

— Новость не сказать чтобы дурная, — улыбнулся Дмитрий Антонович.

— А я вас специально пугаю, Савельев, чтобы вы не воображали себе, будто работа со шпионами — это игра в пятнашки.

— Я никогда так не думал, ваше превосходительство…

— Да, и вашего помощника… Как его там?

— Коллежский секретарь Нахрапцев Андрей Иванович, Ваше Превосходительство, — подсказал Савельев.

— Его тоже в Третью. Весьма толковый молодой человек.

— К тому же знает иностранные языки, — снова вставил статский советник.

— Вот-вот, и вам не мешает, Савельев, засесть за учебники. — Бенкендорф подошел к нему почти вплотную: — А теперь вторая новость. Граф Обольянинов позавчера пересек границу Российской империи и направляется в Петербург. Наша тактика не сработала. По всей видимости, эта певичка Казарини не успела его предупредить…

О том, что шеф переведет его в Третью экспедицию, Дмитрий Антонович уже догадывался и сам. После того как он неожиданно получил от доктора Роше, брата певицы Казарини, ценнейший список французских шпионов и арестовал дворецкого Венсенна, повышение было очевидно.

— Оно и лучше, ваше превосходительство, что этот гусь сам плывет в наши руки, — высказал свое мнение Савельев. — Так проще будет свернуть его слишком гибкую шею…

— Вы так считаете? — прищурился Бенкендорф. — А за собственную шею не опасаетесь? Обольянинов опытный, изворотливый и, главное, безжалостный шпион.

— Так ведь и я не лыком шит. Сегодня мне довелось узнать о его истинных намерениях…

— От кого? — перебил шеф жандармов.

— Все от того же доктора Роше, брата певицы Казарини.

— Ему известно, чем должна закончиться вся эта обольяниновская увертюра? — удивился Бенкендорф.

— Мало того, он сам играет в ней первую скрипку.

— Он? Не певица?

Савельев покачал головой.

— Так откройте мне этот секрет, если он вам действительно известен! — нетерпеливо приказал начальник.

— Все должно увенчаться кражей документов из вашего личного сейфа и вашим… — Статский советник сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

— …физическим устранением? — закончил за него фразу Бенкендорф и насмешливо продолжил: — Какой же способ он избрал? Меня это крайне интересует!

— Яд.

Савельев не увидел в глазах начальника ни страха, ни удивления. Заложив руки за спину, тот молча мерил кабинет широкими шагами и вдруг остановился, раздраженно воскликнув:

— Что за болван этот Обольянинов! Какое самомнение у старого интригана! Он считает нас окончательными дураками? На важнейшее задание посылает двух неопытных юнцов, которые сами отдались нам в руки!

— Может, он рассчитывал на то, что неопытные юнцы ни в ком не вызовут подозрения? — предположил статский советник.

— Вот что, Савельев. — Бенкендорф снова подошел к нему вплотную и ткнул его пальцем в грудь. — Держите доктора Роше ближе к себе, ни в коем случае не упускайте из виду. Когда появится Обольянинов, не спешите, сразу его не трогайте. Надо еще выяснить, какие именно документы в моем сейфе интересуют этого проходимца.

Александр Христофорович вернулся за свой рабочий стол, отрывистым взмахом руки дав понять, что аудиенция окончена. Однако Савельев, обычно чутко улавливавший настроение начальника, не двигался с места.

— У вас еще что-то имеется ко мне? — поднял на него глаза Бенкендорф.

— Позвольте спросить, ваше превосходительство, — с запинкой произнес статский советник, — та белокурая дама, которая только что покинула ваш кабинет…

— А-а! — прищурившись, перебил начальник. — Обратили внимание? Красивая шельма! Мне она показалась знакомой. По-моему, из бывших актрисок, и когда-то гастролировала здесь с французской труппой. Нынче, представьте себе, виконтесса, вдова одного из благороднейших мужей Франции. Кстати, неплохо бы проверить, так ли это на самом деле. Ведь ее непременно хочет видеть у себя император. Вот что, друг мой, — обратился он к Дмитрию Антоновичу по-приятельски, — поручу-ка я вам и виконтессу тоже. Запросите сведения о ней у нашего консула в Париже.

— Как ее зовут?

— Элен де Гранси…

Савельев на ватных ногах вышел из кабинета начальника, сомнамбулой прошествовал через приемную, привычным путем добрался до своего кабинета. В коридоре его кто-то окликнул, но статский советник не расслышал. Усевшись за свой рабочий стол, он обхватил голову руками.

— Что с вами, Дмитрий Антонович? — склонился над ним испуганный Нахрапцев. — Вам плохо?

— Да, нехорошо что-то стало, — пробормотал Савельев. — Принеси-ка, голубчик, воды…

А когда помощник поспешно вышел, тихо застонал, морщась, как от зубной боли: «Элен де Гранси! Элен… Елена! Я не ошибся, это она! Елена Мещерская! Вне всяких сомнений…»

Глеб отчаянно скучал в Царском Селе, изнывая от безделья. Со дня приезда он еще ни разу не покидал стен дома, который они сняли с Каталиной. Выходить было некуда и незачем. Целыми днями молодой человек валялся на мягких диванных подушках, читая французские салонные романы, случайно обнаруженные в книжном шкафу. Чтение подобной ерунды не доставляло ему никакого удовольствия, но помогало убить время. Глеб перестал бриться, и его щеки покрылись рыжеватой щетиной. То была еще одна причина никуда не выходить — показаться в таком виде на улицу он не решился бы, потому что в России еще со времен Петра Первого бороды разрешалось носить только крестьянам да священникам. Вставал он поздно. Марселина приносила ему в комнату завтрак, а также газеты и журналы — самой различной степени свежести. Кроме «Санкт-Петербургских ведомостей», «Северной пчелы», «Телескопа» и «Сына Отечества», Глеб прочитывал еще парижскую «Этуаль», ультраправую монархическую газетенку. Не то чтобы его сильно интересовала политика, но с недавних пор он хотел находиться в курсе всех европейских событий. Как раз в «Этуаль» и была помещена статья об аристократах, бежавших на днях из Парижа в связи с июльскими событиями. Среди прочих имен указывались виконтесса Элен де Гранси и русский граф Семен Обольянинов, пожелавший вернуться на родину, в Россию.

Спустившись к обеду в столовую, довольно мрачную комнату, обставленную в елизаветинском духе, где за массивным столом из черного дерева его уже ждала Каталина, он первым делом положил перед девушкой «Этуаль»:

— Твой отец скоро пожалует к нам. Газета недельной давности. Судя по всему, со дня на день он прибудет сюда.

Каталина пробежала глазами статью и смяла дрожащими пальцами газетный лист:

— И зачем ты так поторопился расправиться с Венсенном? Он не успел предупредить отца.

— Ты могла бы сама написать ему в Париж, — возразил Глеб.

— Нет. Не могла. Он бы заподозрил самое худшее… Мы уже давно не состоим в переписке. — Девушка чуть не плакала.

Марселина внесла супницу и начала разливать душистый бульон с кореньями. Пока служанка не удалилась, молодые люди натянуто молчали.

— Отец погубит нас обоих, — прошептала Каталина, едва они снова остались одни.

— Я ведь предлагал тебе бежать, — напомнил Глеб. — Теперь, когда нет Венсенна, нас некому остановить…

— Меня останавливает опера, — покачала она головой. — Я не смогу спрятаться и гнить заживо в какой-нибудь щели, боясь высунуться, подать голос… Бросить петь, жить без сцены… Лучше уж умереть от яда!

— Все это только высокие слова… Посмотрю я, что ты скажешь, когда придет время принять этот самый яд! Не покажется ли тебе более заманчивым «гнить заживо в щели»?! Да только будет поздно что-то менять, сестрица…

— Ты лжешь, ты сам себе не веришь, а пытаешься обмануть меня! — с болезненной гримасой воскликнула девушка. — Ведь ты знаешь, что бесцельное существование хуже смерти, ты сам здесь медленно умираешь без врачебной практики, без своей лаборатории, без научных книг…

В столовую, хлопнув дверью, влетела испуганная Марселина.

— Человек разбился насмерть! — закричала служанка. — Прямо возле нашего крыльца!

Глеб тотчас бросился к двери, а Каталина метнулась к окну. В самом деле, в двух шагах от крыльца их особнячка, на булыжной мостовой в луже крови распластался пожилой мужчина, довольно рослый, крепкого телосложения. Вокруг толпился народ. Кое-кто уже снимал шапку и крестился. К месту происшествия во всю прыть бежал, а вернее, катился круглый, как шар, квартальный надзиратель, протяжно кричавший на ходу: «По-о-странись! По-о-странись!»

— Лошадь понесла и сбросила этого беднягу, — с жаром поясняла горничная. — Он ударился головой о камень. Видать, уже преставился.

Глеб выбежал, как был, в домашнем сюртуке, успев лишь прихватить свой докторский саквояж. Квартальный отгонял от пострадавшего толпу. Увидев человека с саквояжем, он воскликнул:

— Дохтур? Вот повезло так повезло!

Впрочем, он недоуменно поглядывал на щетину, покрывавшую щеки Глеба. Тут же предположив, что перед ним иностранец, нещадно потея от усердия, квартальный попытался применить свой более чем скудный арсенал французских слов:

— Мусью, э-э-э… Же ву… Тьфу, как бишь это… Маладэ ом, секу, вит-вит…

— Говорите по-русски, я вас лучше пойму, — предложил ему Глеб и тут же велел: — Впрочем, покамест помолчите.

Квартальный поднес палец к губам, и вокруг сразу же установилась тишина. Доктор приник ухом к груди окровавленного мужчины и тотчас констатировал:

— Жив!

Толпа издала единый удовлетворенно-разочарованный вздох. Многие зеваки, прибежавшие поглазеть на покойника, отправились восвояси. Самые упорные зрители остались, заворожено наблюдая за действиями доктора, как следили бы за фокусником в балагане. А тот сначала вылил на рану незнакомца пол-бутыля бурой жидкости, издававшей полынный запах. Больной глухо застонал, но глаз не открыл. Доктор принялся бинтовать ему голову.

— Помощь нужна, господин? — почтительно обратился к нему квартальный.

— Надо узнать, где он живет, и отнести его домой.

Тут зрители заговорили одновременно:

— Он из того серого дома, что в конце улицы.

— Богатый особняк!

— Иностранцы снимают.

— А он повар ихний, каждое утро на рынке мясо и рыбу покупает.

— После обеда на лошади моцион делает, туда и обратно, вот по этой самой улице.

— Доездился!

— Видать, оса или шершень лошадку цапнули, эти твари к осени злые, жгучие, спасу нет! Вот скотина с перепугу и понесла. Бывает, случается… На той неделе у молочника тоже лошадь тележку разбила…

Тут же вызвалось несколько добровольцев, желавших помочь пострадавшему. Повара осторожно подняли и понесли к серому особняку, видневшемуся в конце улицы. Доктор щелкнул замками саквояжа и собрался последовать за процессией, но квартальный его задержал.

— Покорнейше извините, господин дохтур, — пролепетал страж порядка, сильно смущаясь, — однако бородку лучше бы вам сбрить. Государь император наш не терпят эдакой запущенности… По долгу службы обязан вам указать, а вы уж как хотите…

— Раз так, непременно сбрею, — с комичным испугом пообещал Глеб. — Я уважаю обычаи стран, где мне приходится бывать, как бы обременительны они ни казались.

В доме, куда внесли едва живого повара, появление скорбной процессии вызвало настоящий шок среди челяди. Все метались, толкались, спорили, и вскоре Глеб понял, что хозяева отсутствуют и положиться в данный момент не на кого. Он схватил за рукав одного из лакеев и строго приказал:

— Отведи нас в комнату повара.

Тот повиновался, испуганно лепеча:

— Жескар сам себе хозяин… Комната наверняка заперта… Ума не приложу, куда он прячет ключ… Чужих в дом пускать не приказано, месье…

Но на счастье, комната повара оказалась открыта. Жескара, не издававшего больше стонов и не подававшего ни малейших признаков жизни, уложили наконец на кровать. Лицо его вытянулось и приобрело мертвенно-голубоватый цвет. Перекрестившись на образ Девы Марии, носильщики, осторожно стуча сапогами, удалились.

— Скажи на кухне, чтобы вскипятили воду и подали сюда в тазу или в кастрюле. Да поживее, шевелись, чертов остолоп! — приказал Глеб лакею. Тот, уловив в голосе доктора знакомые барские нотки, очнулся и опрометью бросился на кухню.

Оставшись наедине с больным, Глеб придвинул стул к кровати, присел и взял руку несчастного. Нитевидный, прерывистый пульс едва прощупывался и порою совсем исчезал. «Вот тебе и врачебная практика, по которой ты так скучал! — с горечью думал доктор. — Этому горемыке твои блестящие знания уже не пригодятся. Жить ему осталось не больше часа. Однако крепкий же у него череп! После такого удара о булыжник у большинства людей не было бы и этого шанса…»

Доктор не заметил, когда именно дверь за его спиной открылась и в комнату кто-то вошел. Он вдруг почувствовал легкое движение воздуха и тонкий цветочный аромат духов. Обернувшись, Глеб оцепенел. Рядом с ним стояла молодая девушка, один взгляд на которую заставил его онеметь, позабыв все приличия и условности. Он не мог вымолвить ни слова и оставался сидеть, между тем как незнакомка в нерешительности стояла.

Это было очаровательное существо, совсем юное, воздушное, «одной ножкой в облаках», как сказал бы галантный кавалер прошедшего столетия. Невысокого роста, стройная, с прелестными округлыми руками, точеной шеей и лицом безмятежного восточного божества — она ослепляла и покоряла, не произнеся ни слова, не сделав ни единого движения. Она показалась Глебу черноокой гурией, сошедшей со старинной персидской миниатюры, невинной, бесконечно желанной и в то же время неприкосновенной. Ее уста, словно вычерченные гениальным резцом древнего храмового скульптора, были воплощенной сказкой. Черные с поволокой глаза влажно мерцали, источая одновременно робость и нежность, вызывая в молодом человеке восторг, близкий к отчаянию. «Нет, не гурия! — пронеслось у него в голове среди роя других, вспугнутых, бесформенных мыслей. — Это Лакшми, золотая статуя Лакшми из лавки антиквара в квартале Орсей…»

— Скажите, пожалуйста, — видение обратилось к доктору на безупречном французском, но ошеломленный Глеб не сразу понял смысл адресованных ему слов. — Что с нашим добрым Жескаром? Он будет жить?

Глеб наконец опомнился и вскочил со стула.

— Позвольте представиться… Доктор Роше… — невпопад выдавил он.

— Маргарита Назэр. — Девушка также отчего-то смутилась, на ее щеках вспыхнул румянец. — Я воспитанница хозяйки дома. Но… вы ничего не ответили на мой вопрос.

— Я не знаю, что вам и сказать, мадемуазель. — Глеб постепенно приходил в себя. — Падение вашего повара на булыжную мостовую было крайне неудачным. Рана смертельная, но у старика, по-видимому, очень крепкий организм, он до сих пор борется со смертью.

— Сделайте что-нибудь, умоляю! — воскликнула она, едва сдерживая слезы. — Он был любимым слугой моего покойного отца. Больше, чем слугой — почти членом семьи!

— Обещаю сделать все, что в моих силах. — Глеб сам готов был расплакаться оттого, что не может дать этой сказочной красавице более надежного обещания. «Вот несчастье, я влюбился! Угораздило влюбиться! Я влюбился, черт возьми!» В его рациональной голове пылали самые фантастические миражи, а сердце, которое он впервые ощутил не как мышцу, исправно перегоняющую по жилам кровь, а как вместилище сонма экстазов и сомнений, бунтовало и норовило выскочить из груди.

В это время служанка внесла таз с дымящейся водой.

— Я могу вам хоть чем-нибудь помочь? — тревожно спросила Майтрейи (а это была именно она).

— Я намереваюсь промыть рану и сделать новую перевязку, — пояснил доктор. — И мне надо, чтобы кто-нибудь поддерживал голову больного. Однако зрелище будет не из приятных, да и кровь… Боюсь, вы упадете в обморок. Лучше попросить служанку.

— Я справлюсь, — твердо заявила Майтрейи и, жестом отослав горничную, отложила в сторону книгу, которую держала все это время в руках.

Доктор не был уверен, что это юное и хрупкое существо верно оценило свои силы, предлагая помощь, но возражать не смел. «Прогнать ЕЕ, когда ОНА сама захотела мне помочь, со мной остаться?! Пусть не ради меня, пусть ради этого несчастного повара… Счастливого повара, к которому ОНА так привязана! А меня такая девушка полюбить не сможет… Ведь в меня никто никогда не влюблялся… В Бориса — кто угодно, сколько угодно! В меня — никто и никогда!»

— А что за книгу вы читаете, позвольте узнать? — Глеб, заметив, как его помощница вздрогнула при виде свежей крови на разматываемых бинтах, решил отвлечь ее беседой.

— «Арманс», сочинение господина Стендаля, — судорожно сглотнув, ответила Майтрейи.

— Какое совпадение! — изумленно воскликнул Глеб. — И я читал «Арманс» буквально час назад, когда вашего повара угораздило так неловко приземлиться прямо под моими окнами на мостовую.

— Это правда? — Она с непонятной радостью заглянула ему в глаза, и ее доверчивый мягкий взгляд проник так глубоко, что Глеб почувствовал нечто вроде опьянения. — Мы читали одновременно одну и ту же книгу?!

Внезапно молодые люди смутились и, будто сговорившись, разом опустили головы, с преувеличенным вниманием занявшись перевязкой. Неловкое молчание первой нарушила Майтрейи.

— Вам нравится Арманс Зоилова? — спросила девушка, следя за ловкими движениями длинных пальцев доктора.

— Как вам сказать… Она уж слишком робка и нерешительна.

— А мне Арманс кажется, напротив, очень смелой, — вздохнула Майтрейи. — А главное, она честна, когда все вокруг лицемерят.

— Тут я соглашусь с вами. Арманс выгодно выделяется среди дам в салоне мадам Бонниве. Стендаль, разумеется, имел в виду салон мадам Рекамье и весьма похоже его изобразил.

— Вы бывали на приемах у мадам Рекамье? — удивилась Майтрейи.

— Случалось раза два или три, — произнес он угрюмо, вспомнив о своем неудачном шпионстве в Париже.

Она явно хотела спросить о чем-то еще, но ей помешали.

Дверь в комнату распахнулась настежь, без стука. На пороге появились виконтесса и граф Сергей. Их удивленным взглядам предстала сцена с полумертвым Жескаром, Майтрейи и незнакомцем, заканчивающим перевязку. Молодые люди сидели почти вплотную. Девушка поддерживала голову повара, а доктор, накладывая бинты, то и дело невольно касался ее пальцев.

— Что тут происходит? — вымолвила наконец Элен де Гранси.

— Жескар упал с лошади, и я… — начала было оправдываться Майтрейи, но виконтесса перебила:

— Я не об этом, мне уже сказали о Жескаре. Я спрашиваю, почему ты, Марго, осталась с глазу на глаз с незнакомым мужчиной? Где слуги?!

— Они так перепугались, что от них никакого толку нет… И потом, ведь тут Жескар! — воскликнула Майтрейи, вызвав невинностью своего возражения улыбку на лице графа Сергея.

— Дорогая виконтесса, — мягко обратился он к Элен, — стоит ли ругать это дитя, которое решило помочь старому слуге… Это трогательно, в конце концов!

— Замолчите вы! — прикрикнула на него де Гранси. За последние дни граф ей порядочно надоел, и она уже не церемонилась с ним. С ее губ были готовы сорваться еще более резкие слова, обращенные к самозваному доктору, но тот вдруг заговорил сам:

— Дорогая виконтесса, боюсь, вы несправедливы и к своей воспитаннице, выказавшей самое похвальное самообладание при виде такой тяжелой раны, и ко мне, называя меня незнакомым мужчиной. — Последние слова доктор произнес с улыбкой. Оторвавшись от больного, он поднялся со стула и сделал шаг к хозяйке дома.

— Глеб? — От удивления она выронила веер. — Как ты здесь очутился?!

— Я ведь доктор, — просто ответил он.

— Знакомьтесь, — обратилась обрадованная Елена к графу и Майтрейи, — это мой кузен, князь Глеб Ильич Белозерский.

— Нет-нет, — запротестовал Глеб, — нынче я всего-навсего доктор Роше. Чтобы заниматься любимым делом, мне удобнее не афишировать свою настоящую фамилию и титул.

— Воистину, настают новые времена! Теперь не диво встретить и доктора-князя! — воскликнул граф Сергей, после чего учтиво представился.

— Вы — сын бывшего московского губернатора? — немедленно заинтересовался доктор. — Какая оказия, однако… У меня была интересная встреча в пути, по дороге в Россию, и нам с вами надо бы кое-что обсудить…

— Погодите с обсуждениями! — перебила Элен, приблизившись к постели. — Что с нашим несчастным Жескаром? Он будет жить? Посмотрите, как опухло его лицо и лоб! Это же невероятно!

— Признаться, такие опухоли я видел только в Сорбоннском анатомическом театре, — кивнул Глеб. — Но ваш повар все еще жив, и наш долг — бороться, надеясь на лучшее. Сейчас я приготовлю мазь, с помощью которой попробую остановить отек. И будем уповать на его крепкий организм…

— И на Бога, — добавила Елена. — Я буду за него молиться…

Все четверо стояли вокруг кровати, глядя на беднягу с ужасом и сочувствием. Глеб на миг отвел глаза от больного, рассчитывая украдкой взглянуть на воспитанницу кузины. Но — вот удивительно! — обнаружилось, что девушка смотрит прямо на него, словно ожидая ответного взгляда. В бархатных черных очах «золотой Лакшми» он прочел такое нескрываемое восхищение, что его нервы зазвенели, как струны, невзначай задетые неловкой рукой. Глеб чувствовал себя одновременно очень счастливым и до крайности несчастным и не знал, что ему думать, на что надеяться.

Позднее Елена приказала растопить в гостиной камин. Дождливый промозглый вечер дышал сыростью в плотно закрытые окна, стекла которых запотели изнутри. Жескар по-прежнему не приходил в сознание, лавируя между жизнью и смертью. Глеба сменила у постели больного горничная, и он, перебравшись в гостиную, сидел с закрытыми глазами в кресле у камина, слушая, как потрескивают разгорающиеся дрова. Внезапно рядом раздался деланый кашель графа Сергея.

— Вы хотели со мной о чем-то поговорить, — напомнил он, усаживаясь в кресло напротив.

— В дороге я встретил вашу невесту, — сразу ошеломил его Глеб.

— Вы что-то путаете, друг мой, — засмеялся Ростопчин. — Благодарение Создателю, я ни с кем не связан словом…

— Я плыл из Генуи в Одессу на одном корабле с этой особой, — упорствовал доктор. — Лаура Дзанетти поднялась на борт в Неаполе…

— К-хак?! — граф издал звук, похожий на всхлип. — Лаура в России?!

— Она приехала с твердым намерением, выйти за вас замуж. — Вооружившись кочергой, Глеб поправлял медленно разгоравшиеся сырые поленья в очаге.

— Но это невозможно. Она ведь замужем! — выдохнул Ростопчин.

— Да, но под сердцем она носит ребенка. Вашего ребенка, граф. В Италии ее ждали позор и вечное осуждение, и, боясь своей родни, бедняжка решила приехать в Россию, броситься в ноги вашей матушке. Она очень рассчитывает найти у нее защиту и поддержку. Я расстался с госпожой Дзанетти в Москве.

— Боже мой, какой ужас! — Граф Сергей сдавил виски руками. Его лицо вытянулось и покрылось мертвенной бледностью.

— Вам дурно? — осведомился доктор и тут же поторопился его успокоить: — Но стоит ли принимать эту злосчастную историю так близко к сердцу? Неизвестно, приняла ли вообще ваша матушка итальянку…

— О, она ее приняла наилучшим образом, ручаюсь, — процедил сквозь зубы граф Сергей. — Лаура — католичка, а мать спит и видит меня в лоне католической церкви. А чтобы заполучить еще одного внука католика, она пойдет на все.

— Разве ее не остановит двусмысленность и неприличность этой ситуации?

— Моя мать сама решает, что прилично, а что нет, руководствуясь только собственной моралью, презирая чужие мнения… Вы не знаете, на что она может пойти, преследуя свои цели… — произнес граф Сергей надтреснутым голосом. Помолчав минуту, он встал и, кивнув, удалился. Походка у него была разбитая, как у старика.

Домочадцам виконтессы пришлось довольствоваться самым скудным ужином. Елена не успела нанять нового повара, а слуга, посланный в соседний трактир, вернулся с неутешительным известием, что горячих блюд больше не отпускают. В результате на столе оказались холодный ростбиф, страсбургский пирог, сыр и хлеб. Впрочем, никто не роптал.

То было странное застолье. Майтрейи не прикасалась к еде вовсе и все время молчала, по обыкновению витая где-то в облаках. Граф Сергей сидел мрачнее тучи, вяло переворачивая вилкой куски мяса и морщась, будто от зубной боли. Кузен с кузиной болтали, забыв об ужине.

— Я тебя не узнала из-за щетины. Ты ужасно зарос, братец, и бороденка смешная, как у дьячка, — поддевала гостя Елена. — А что, не думаешь ли ты податься в попы? Где врач, там и кюре! Сперва уврачуешь тело, потом душу!

— А что тут удивительного? — смущенно поглаживая щеки, отшучивался Глеб. — Вот возьму, брошу все и приму сан. В Европе принято, чтобы младший сын в священники шел.

— Только становись русским попом, ведь у католиков целибат, а здесь ты мог бы и жениться, и детишек завести! — веселилась виконтесса.

— А что, пожалуй, мне пора о женитьбе подумать. — Глеб с готовностью принимал ее игру, и если в его голосе слышалась горечь, то понятная лишь ему одному. — Разве я ущербный какой или урод?

— Ну, братец, в Нормандии говорят, что если от мужчины не шарахается лошадь, то он уже достаточно красив! Невесты-то на примете нет? — хитро поинтересовалась Елена.

Майтрейи, до этого момента целиком поглощенная созерцанием узоров на скатерти, вдруг подняла голову и жадно прислушалась. Ноздри ее точеного носика вздрогнули и напряглись, как крылья готовящейся взлететь птицы.

— Пока что нет, сестрица. Ты знаешь, такое бесценное сокровище, как я, должно достаться самой лучшей из смертных дев… Вопрос в том, достанется ли мне она! — Эту шутку Глеб произнес уже с нескрываемой недоброй иронией. Майтрейи наткнулась на его взгляд, внезапно ставший тяжелым, надменным и холодным, и содрогнулась всем телом, торопливо опустив глаза.

— Ничего, как говорят старые солдаты, для каждого капрала отлита своя пуля! — заключила Елена, принимаясь наконец за еду.

…Принято считать, что женщины чрезвычайно падки до всего необычного. Молодой русский князь, сменивший титул на скромную долю врача, был, безусловно, самым необычным человеком, встретившимся на пути Майтрейи, на гладком пути, усыпанном розами, с которых ее близкие тщательно удаляли все колючки. О бедности, горе и несправедливости она знала из книг. Сведения о любви черпались оттуда же. Неудивительно, что, отходя в тот вечер ко сну, Майтрейи неотступно думала о Глебе, сравнивая его с героем романа Стендаля виконтом Октавом де Маливером, в которого тайно была влюблена… До нынешнего вечера.

— У Октава такой же холодный, надменный взгляд, какой бывает у князя Глеба, — исповедовалась она Лучинке. Та, туго обвившись вокруг запястья хозяйки, уже спала. — Но при этом у Октава возвышенная и чистая душа. Он тоже любил естественные науки, мечтал бежать от света и под чужим именем устроиться на фабрику инженером. Он только мечтал, а князь Глеб осуществил свои мечты: захотел стать доктором и стал! Наверное, он потому смотрит так холодно, что много страдал и приносил много жертв, чтобы добиться своей цели… Но на меня он смотрел иначе там, в комнате бедного Жескара! Ты поверь мне, Лучинка, совсем, совсем иначе!

Девушка не осмеливалась еще признаться своей бессловесной подружке, что виконт де Маливер, ее любимый герой, по всем статьям проигрывает скромному «доктору Роше». Майтрейи уснула с именем Глеба на устах — ей доставляло удовольствие просто повторять его, едва размыкая губы. Она тут же увидела странный сон. Заснеженный, холодный город, незнакомый ей, пустой, словно вымерший. Она бредет в простом белом сари, ступая по снегу босиком. Войдя в какую-то подворотню, видит впереди телегу и замедляет шаг. Елена рассказывала ей, что после Бородинского сражения в такой же телеге, на ворохе соломы, лежал ее мертвый отец. Уже издали девушка видит, что телега полна покойников. Через ее борта свешиваются бледные, окоченевшие руки и ноги. Майтрейи смотрит на свои руки и ноги и видит, что они точно такие же бледные. И вот она уже стоит рядом с телегой. «Я тоже мертва! — проносится у нее в голове ужасающая догадка. — Мое место на этой телеге…»

Сделав страшное усилие, она очнулась от кошмара и до утра проворочалась в постели, терзаясь смутными страхами и пытаясь найти какую-то связь между своими последними мыслями о Глебе и этим жутким сном. Связь не обнаруживалась, но девушка между тем осталась при убеждении, что сон ей привиделся неспроста и он имеет прямое или косвенное отношение к «доктору Роше».

После ужина Глеб вернулся к постели Жескара с намерением дежурить рядом с ним всю ночь. У больного поднялся жар, он тяжело дышал и постанывал. Приходилось растирать его водкой. Это помогало ненамного и ненадолго.

В первом часу ночи в комнату крадучись вошел граф Сергей и попросил одолжить ему денег, чтобы добраться до Москвы.

— Я не осмеливаюсь просить у вашей кузины, — признался он. — И так уже слишком долго испытываю ее доброту. Я вам все верну до копейки, как только получу отцовское наследство, которое причитается мне по праву.

У Глеба еще оставалась небольшая сумма, полученная от Обольянинова. Он берег ее на черный день, на случай, если вдруг потребуется бежать вместе с Каталиной. Скрепя сердце он поделился с Ростопчиным своим скромным капиталом. Повеселевший граф Сергей тут же, на подоконнике, черкнул виконтессе записку, в которой благодарил ее за гостеприимство, и отправился на станцию. Он даже не стал просить заложить экипаж, заявив, что отлично прогуляется пешком, благо дождь давно кончился. Ему явно не хотелось ни с кем прощаться.

В третьем часу ночи Жескар вдруг очнулся и слабым голосом попросил воды. Он сделал всего один глоток и снова погрузился в забытье. Глеб собрался уже вздремнуть в кресле, но неожиданно дверь снова отворилась. На пороге возникла Елена в белом кашемировом ночном платье. Она зябко куталась в огромную персидскую шаль, концы которой свободно волочились по полу.

— Что-то не спится мне сегодня, — проговорила виконтесса, подходя к вскочившему Глебу. — За ужином я все шутила, а теперь мне так грустно! Со мной всегда так, я не умею веселиться долго… Иди спать, я подежурю.

— Спасибо, дорогая кузина, — поблагодарил он, — только мне тоже спать не хочется. И потом, этой ночью может случиться всякое… Если Жескар доживет до рассвета, его шансы возрастут раза в два. Я буду до утра с ним.

— Раз уж нам обоим не спится, давай болтать. Расскажи, как ты жил все эти годы? Ведь я ничего не знаю! — Женщина уселась в кресло рядом с кроватью.

И до утра они не сомкнули глаз, поверяя друг другу свои повести о годах, проведенных на чужбине. Глеб многое утаил от сестры, солгав, что жил в Генуе у дальнего родственника матери. Он не мог сказать ей всей правды. Кузина была с ним более откровенна, однако и у нее имелись свои скелеты в шкафу. Например, она ни словом не обмолвилась о Майтрейи, скрыв ее настоящее имя и происхождение. В общей сложности, они открыли друг другу лишь то, о чем могли бы поведать любому постороннему человеку. В обоих сказывалась многолетняя привычка к скрытности, вызванная необходимостью скрывать свои мысли и чувства.

Когда за окном забрезжил изжелта-серый рассвет, предвещавший еще один дождливый день, Елена поднялась и потянулась:

— Спасибо за компанию, братец. Пойду-ка я, посплю часок, да и тебе пришлю кого-нибудь на смену.

Она двинулась к двери, но остановилась, услышав хрипловатый, срывающийся голос Глеба:

— А я ведь знаю, зачем ты вернулась в Россию. Ты хочешь отомстить моему отцу.

Виконтесса, помедлив, обернулась. Глеб стоял у окна, сложив руки на груди, напряженный и прямой, как дуэлянт, бросивший противнику перчатку. Она внутренне содрогнулась, взглянув в его холодные, серые глаза — точно такие же, как у князя Ильи Романовича. Быть откровенной с человеком, у которого такие глаза? А что, если у него змеиная душа отца и его же черствое сердце?

— Я прекрасно понимаю, — продолжал Глеб, — он отнял у тебя все: наследство, родительский дом, и еще хуже — имя, титул… Ты имеешь полное право ему мстить. Но у меня есть право первенства! Ведь с тобой он расправился позже… Намного позже…

— Какое право первенства? — едва вымолвила ошеломленная виконтесса. У нее возникло впечатление, что Глеб бредит. Но тот не сводил с нее сверлящего взгляда, от которого женщине становилось почти дурно.

— У меня он отнял больше, чем у тебя! — отчеканил «доктор Роше». — Он забрал самое дорогое, самое бесценное, что может быть у человека. Мне не исполнилось и пяти лет, когда он убил мою мать…

— Нет! — воскликнула Елена, схватившись за спинку кресла, чтобы удержаться на ногах.

— Он отравил ее, не простив измены. И впоследствии травил меня, подозревая, что я — дитя преступной любви.

— Чудовище! — прошипела сквозь стиснутые зубы женщина. — Мерзкое чудовище!

— Сестра, ты должна дать слово, что не будешь мстить моему отцу, пока я первый не отомщу ему за мать. Я оставлю тебе такую возможность, не беспокойся… Ты успеешь…

Последние слова прозвучали так зловеще, что у Елены оледенело сердце. Она смотрела на молодого человека, но его облик как будто поглощала темная тень — призрак его отца, жестокого, беспринципного, черпающего наслаждение в чужих мучениях… «И эти глаза, это невероятное сходство! О, Глеб пойдет до конца!»

— Хорошо, — с трудом выговорила она, — обещаю. Пусть будет по-твоему…

Глеб одним прыжком оказался рядом, схватил ее дрожащие, похолодевшие руки и запечатлел на них поцелуй, в котором виконтесса угадала такую инфернальную благодарность, что едва не оттолкнула юношу. «Мы, как две гарпии, делим жертву, прежде чем разорвать ее на куски! — пронеслось у нее в голове. — О, князь Белозерский не впустую сеял семена ненависти в наших сердцах! Он соберет богатую жатву, и коса уже наточена и занесена…»

Глава десятая

Как может быть опасен внезапный приезд родственника из провинции. — «Августа Гейндрих» заключает необыкновенно выгодную сделку

Князь Головин просматривал утренние газеты, когда доложили, что прибыл граф Евгений. Новоиспеченный сенатор в сердцах воскликнул:

— Черт побери совсем моего любезного братца! — И швырнул на поднос смятые «Санкт-Петербургские ведомости», опрокинув сливочник.

Княгиня Ольга, меланхолично терзавшая иглой узор носового платка, натянутого на крошечных золотых пяльцах, с укором взглянула на супруга, однако промолчала. В последнее время супруги мало разговаривали.

— Я рад ему, что и говорить, но Евгений с годами мог бы научиться правилам приличия! — Павел Васильевич пожал плечами, встретив укоризненный взгляд жены. — Вечно он является внезапно, не предупредив заранее письмом, как будто уверен, что единственная цель моей жизни — сидеть дома наготове и ждать визита! Это, дорогая, наконец, какое-то ребячество с его стороны… Если у него нет обязанностей перед обществом, то из этого не следует, что их нет у меня…

Головин уже предвкушал удовольствие развить эту заманчивую тему перед гостем. Сделавшись сенатором, он частенько начал впадать в грешок демагогии и любил принимать тон важного государственного мужа, отягощенного судьбами Отечества (так, с большой буквы он произносил это слово даже про себя). Но вид появившегося в комнате гостя обескуражил князя настолько, что сентенции застряли у него в горле. Скромно одетый, совершенно седой, исхудавший, как после тяжелой болезни, Евгений был почти неузнаваем. Особенно менял его лицо взгляд, задумчивый, глубокий, почти отсутствующий. Князь Павел опешил, княгиня с треском воткнула в натянутый шелк иголку и с изумлением подалась вперед, разглядывая вошедшего.

— Евгений? — помешкав, вымолвил князь.

— Больше похож на тень отца Гамлета, верно? — усмехнулся Шувалов. — Но это все-таки я…

— Братец! Дорогой! — приблизившись, Павел троекратно расцеловал гостя. — Однако ты изменился! Изменился удивительно… Возмужал…

— Говори уж правду! Краше в гроб кладут?

— Ну, не преувеличивай! Я имел в виду, что ты превратился наконец в настоящего мужчину. Ведь когда мы виделись в последний раз, ты был еще совсем юнцом, даже немного наивным, знаешь ли… Помню, питал какие-то там идеи… Витал в облаках… А впрочем, может, я путаю тебя с кем-то, ведь целая вечность миновала! Столько знакомств, столько лиц, мудрено ли спутаться!

Сенатор не упускал случая подчеркнуть свои огромные связи и знакомства и дать собеседнику понять, какое незначительное место тот занимает в этой сложной иерархии.

— Хоть мне исполнилось тогда всего двадцать лет, но я уже побывал на войне, получил контузию, — сдержав улыбку, мягко напомнил Евгений. — И облаков в моей жизни уже в ту пору оставалось до обидного немного… Что уж говорить о нынешнем дне! Ты надеялся во мне обрести достойного жениха для министерской племянницы… Полагаю, дорогой Поль, ты теперь и сам видишь, до чего я незавидная партия.

— Напротив, Эжен, — опомнившись, подала голос княгиня, — вы стали куда интересней.

Узнав княгиню Ольгу, Евгений страшно смутился. Едва войдя в гостиную, он краем глаза заметил грузную и, как ему показалось, пожилую женщину в старомодном чепце, сидевшую в кресле за вышиванием. Он принял ее за приживалку, оттого и не счел нужным приветствовать.

— Сестрица! — воскликнул Евгений, целуя руку хозяйки дома. — Какой же я медведь! Как мог я вас не заметить!

— «Никто не взглянет на увядшие цветы!» — процитировала княгиня модный романс. Она улыбалась, искусно скрывая горечь. — Замечать вам следует не меня, а молодых барышень. Самое время жениться, и жениться на красавице, знатной и богатой!

Головин разочарованно пожевал губами. Князь не думал скрывать, как обманул его ожидания Евгений, в котором не осталось и тени бывшего холеного красавца.

— Нет, вы не уедете из Петербурга холостяком. — Ольга все более оживлялась. — Мы вас отличным образом женим! Чего же еще выжидать?

— Дорогая, мы мистифицируем нашего гостя какой-то мифической женитьбой, а ведь он устал с дороги, — не выдержал князь Павел. — Кроме того, мне не терпится показать ему нашу Татьяну. Он ведь видел ее только в колыбели!

— Ах, в самом деле! — воскликнул Шувалов. — А я и не спросил о ней! Дважды медведь… Нет мне прощения!

— Сейчас, сейчас увидишь эту юную леди во всей красе, — горделиво пообещал князь., — Она готовится к балу и разучивает с учителем танцев вальс… Не будем ее предупреждать, сделаем сюрприз!

К счастью, ни тот, ни другой в этот миг не взглянули на княгиню, иначе их парализовало бы выражение ее лица. В глазах бывшей «петербургской Афродиты», хотя и утратившей красоту, но по-прежнему милой и обходительной, вдруг полыхнула лютая, звериная ненависть. Лицо Ольги исказили судороги, казалось, она гримасничает, борясь с приступом эпилепсии.

Бедная женщина живьем горела в аду с того дня, когда узнала правду о своем злосчастном материнстве. Нет, она так и не сделалась матерью, ее малютка умерла и даже не была похоронена по-людски. Князь швырнул ее трупик в чужие, жадные руки, купил у сводни, торговки живой плотью, другую, живую девочку… Евгений в те смутные дни исчез на несколько дней из-за какой-то нелепой ссоры, будто бы вылившейся в поединок. «Принимал ли он участие в этой мерзкой авантюре? Был ли посвящен мужем в семейную тайну? — задыхаясь от ненависти, пыталась размышлять княгиня. — Быть может, об этом знали многие… Быть может, я одна была так слепа и легковерна!» Не умея скрывать терзавшие ее чувства, княгиня старалась реже оставаться наедине с мужем и все чаще запиралась на своей половине. Но и там демоны сомнения не оставляли ее в покое. На днях во время очередного приступа Ольга наотмашь ударила по лицу горничную, которая, как показалось княгине, украдкой ухмыльнулась. Правда, она тут же раскаялась и подарила служанке на платье, но та все равно проболталась прочим челядинцам. Пошептавшись, слуги решили, что их добрая прежде хозяйка, не иначе пала жертвой сглаза. И причины для нехороших слухов множились… Все, от мажордома до последнего поваренка, дивились тому, что княгиня как-то вдруг перестала замечать свою обожаемую дочку, красавицу, умницу и модницу Татьяну. Это жестокое, подчеркнутое равнодушие удивляло князя, изумляло и огорчало девушку, но княгиня держалась с таким каменным бесчувствием, что ей не решались задавать вопросов. Вот и сейчас она не двинулась с места, с преувеличенным вниманием склонившись над своим вышиванием, когда князь отправился знакомить гостя с дочерью.

Мужчины остановились у входа в большой танцевальный зал, откуда слышались звуки рояля, приглушенные тяжелой бархатной портьерой. Князь двумя пальцами раздвинул сомкнутые занавеси и кивком пригласил Евгения взглянуть. Тот увидел сидевшего за роялем старенького горбатого немца. Педагог походил на лесного тролля из сказки и мог бы зарабатывать на пропитание своим уродством, пугая на ярмарках зевак. Всю жизнь он играл на органе в церкви, за органом же нажил горб, а в старости, когда начал глохнуть, был уволен с мизерной пенсией, ради которой ему еще пришлось походить и покланяться богатым прихожанам кирки, когда-то внимавшим его искусству. Нынче старик почти совсем оглох, но тщательно это скрывал, боясь лишиться возможности подрабатывать аккомпанементом. Он играл и по памяти, и с листа что угодно, и клавиатура покорялась его скрюченным ревматическим пальцам, желтым от нюхательного табака.

Учителем танцев был не менее колоритный господин, некий пан Колосовский, привезенный в свое время великим князем Константином из Варшавы в Петербург неизвестно с какой целью. Совершенно разоренный, нищий, болезненно себялюбивый шляхтич ныне существовал, преподавая модные танцы девицам из богатых, аристократических семей. Несмотря на свои пятьдесят шесть лет, плешивый череп, выпученные от базедовой болезни глаза, мутные, как у дохлой рыбы, пан Колосовский держался молодцом. Осанка шляхтича до сих пор была безупречна, а движения подчеркнуто изысканны.

Татьяна оказалась способной ученицей. Князь Павел давно отметил: за что бы дочь ни бралась, все у нее превосходно получалось. По-английски она говорила как леди из самого высшего общества, романсы распевала, как французская оперная дива, а лис травила с сумасшедшим азартом семнадцатилетнего мальчишки, которому доверили лошадь, шпоры и кнут.

Стоя за портьерой, откуда их не было видно, Головин поднес к губам палец, давая понять Евгению, что они должны вести себя тихо, чтобы не сорвать урока. Впрочем, Шувалов и не смог бы вымолвить ни звука. Его целиком поглотила открывшаяся перед ним картина. Девушка в белоснежном бальном платье, выпорхнувшая откуда-то сбоку, незамеченная им сперва, легко и уверенно кружилась в вальсе, как пылинка в солнечном луче. Она казалась сотканной из облачной, невесомой вуали, ее воздушность изумляла. Светлой феей в окружении нелепых уродливых троллей представилась растерявшемуся гостю Татьяна. Княжна повернулась к нему лицом, и он испытал невероятное ощущение, мучительное и сладостное сразу, — как будто земля ушла у него из-под ног, разверзлась пропасть, в которую стремительно осыпались все прожитые годы… И он вдруг сделался юным, таким же юным, как влюбленная в него девушка, обещавшая ему счастье, но причинившая только страдания. Он смотрел на одну, а видел другую. Лоб Шувалова горел, как в лихорадке. «Елена! Возможно ли подобное сходство?! Или я сплю, или с ума сошел… Но как я могу ошибиться — вот, вот ее лицо, ее нежная шея и талия лесной феи… И эти светлые кудри вдоль висков, и эти голубые глаза, сверкающие, как небо весной!»

Татьяна вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она огляделась и обнаружила, что за слегка приподнятой портьерой стоит незнакомец, который неотрывно смотрит на нее. Теперь, не прерывая танца, она то и дело оборачивалась на дверной проем, отмечая, что незнакомец продолжает за ней наблюдать. Необъяснимо взволновавшись, Татьяна начала сбиваться с ритма, оступилась и толкнула партнера.

— Смотрите мне в глаза, мадемуазель! — строго приказал пан Колосовский. — Не отвлекайтесь, или упадете! Вальс — танец опасный!

Девушка сделала над собой усилие и отвернулась.

— Пойдем, братец, мы тут уже мешаем, — дернул Шувалова за рукав князь Павел.

Евгений шел за ним молча, повесив голову. Призраки довоенной, еще не горевшей Москвы обступали его. Он, как наяву, видел особняк своих добрых соседей Мещерских, слышал несущийся из раскрытых окон вальс. Тот же или другой, похожий на него, — он не мог бы ручаться. «Да и какая разница… — твердил он про себя. — Но девушка, девушка! До чего поразительное сходство!»

— Понравилась тебе моя дочурка? — между тем самодовольно интересовался Головин. — Уже невеста, не правда ли? Я, признаться, питаю в отношении Тани самые смелые планы… Ее мать в последнее время что-то м-м-м… утомилась и не думает о будущем нашего сокровища. Может, это к лучшему, Ольга все равно выдала бы ее замуж за какого-нибудь бездельника, был бы с деньгами и нам ровня. Но я мыслю выше, о, выше! Такая богиня достойна украшать, знаешь ли, самую вершину Олимпа… Между нами, друг мой, — Таня выйдет за министра, только за министра!

— Мне надо бы прилечь, — невпопад и даже несколько неучтиво перебил граф. — Я не спал целые сутки…

Его пошатнуло, и он прикрыл глаза.

— Конечно, конечно, — забеспокоился князь. — Твоя комната давно готова. Мне бы сообразить, что ты болен! Вид у тебя, мягко говоря, не цветущий!

…Евгений долго лежал на постели одетым. Его сковало оцепенение, он словно заново был оглушен разрывом ядра, как когда-то, во время войны. Его сознание бунтовало. «Мне померещилось. Засиделся в своем медвежьем углу. Маменька права, надо было выезжать на балы во Владимир. Отвык от общества красивых молодых женщин. Начал видеть миражи!»

К обеду он вышел, настроившись самым реалистическим образом и все же провозившись перед зеркалом полчаса вместо привычных двух минут.

— Позволь представить тебе мою дочь Татьяну. — Князь подвел к нему раскрасневшуюся девушку и с комичным пафосом сказал ей: — А это наш благородный рыцарь и герой, о котором я столько тебе рассказывал.

— Не преувеличивай, Поль! — возразил Шувалов, также изрядно смущенный. — Какой из меня рыцарь и герой? Настоящие герои остались на поле брани. А я — обычный помещик, сельский житель…

Татьяна смотрела пристально, слушала внимательно, на ее пунцовых губах мелькала улыбка. «Нет, я не ошибался! — восклицал про себя ошеломленный граф. — Она похожа на Елену чрезвычайно!»

— Только настоящий герой может отрицать величие своего подвига, — тихо произнесла она, поборов замешательство. — Я не помню, где это читала, но думаю, это правда.

— Ну, разве она не прелесть?! — рассмеялся Головин. — И как она выговорила это словечко: «Правда»! Уж эти мне эфирные создания, рассуждающие о правде, об идеалах, которые им известны лишь из книжек… А пусти-ка ее в жизнь одну, без наставника, так она даже извозчика нанять не сумеет!

— Вычитанный идеал все же лучше, чем никакого, братец, — парировал Евгений, чем немедленно заслужил благодарный девичий взгляд.

— О, Таня, у тебя появился заступник! — похлопал его по плечу Павел. — Тогда я отступаю! Но вот что, мне пришла прекрасная идея! На днях в Царском дают бал. Мы едем, и ты с нами! Тебе надо развеяться, показаться, а то совсем закис в своей деревне. Императорский бал очень кстати. Соберутся все сливки общества. Будет случай представить тебя одной особе…

— Я не думаю… — начал Евгений, но кузен не дал ему договорить.

— Да чего же тут особенно думать, братец! — все более воодушевляясь своим проектом, воскликнул он. — Едем и баста! Чего испугался? Ох, уж эти мне закоренелые холостяки! Все-то вы боитесь, что вас женят! Но к столу, однако, к столу!

С этими словами князь уселся во главе стола, и лакеи, стоявшие вдоль стен навытяжку с самым деревянным видом, немедленно приблизились и принялись обносить обедающих блюдами. Будучи англоманом, князь все же предпочитал русскую кухню. Были поданы жирные щи со сметаной, каша, бараньи потроха под грибным соусом, расстегаи с семгой, соленые огурцы, квас, медовуха и старый травник. Живя в Лондоне, Головин выписывал продукты с родины, держал русского повара, и английские лорды, знакомства с которыми отчаянно искал русский князь, соблазнялись «экзотической» кухней куда чаще, чем его обществом, и куда больше, чем он сам себе в этом признавался.

Евгений с Татьяной сидели напротив друг друга. Девушка из-под опущенных ресниц следила за каждым движением гостя, отчего у того начисто пропал аппетит. «Да что же Поль ей наговорил? — недоумевал граф. — Она глаз с меня не сводит!» Князь, обращая очень мало внимания и на гостя, и на дочь, с благоговейным видом принялся за щи.

— А как же княгиня? — удивленно оглядел пустующие стулья Евгений. — Разве мы ее не ждем?

— Ольге в последнее время нездоровится. Она не выходит больше к столу. — Равнодушно отчитавшись скороговоркой, Павел сменил тон и предложил с таким видом, словно набрел на очередную «прекрасную идею»: — Но не беда, мы выпьем за ее здоровье!

Шувалов не успел возразить, как рюмка его была наполнена травником до краев. После возлияний с помещиком Кашевиным Евгений не переносил уже одного только запаха спиртного. Он с удивлением взглянул на хозяина. Петербургский кузен, которого московский родственник всегда считал недосягаемо утонченным и бескомпромиссным денди, внезапно показался ему ничем не лучше и не сложнее разбитного соседа по имению, выводившего «ломовую породу» мужиков. Пожалуй, князь даже проигрывал от этого сравнения. В нем не было ни следа искренности, дружеского расположения, зато обнаружились чванство, высокомерная грубость и себялюбие.

— За здоровье княгини выпью, — согласился Шувалов, — но от дальнейших возлияний ты меня уволь. Старая парижская рана не дает в полную силу наслаждаться жизнью.

— «Старая парижская рана», — цинично усмехнулся Головин. — В устах ловеласа эта фраза имела бы совсем иной смысл. Но ты, братец, и пошутить-то рискованно не умеешь, куда уж тебе до прочих подвигов? А хотя бы один совершить придется! Невеста, которую я для тебя наметил еще в прошлом году, представь себе, до сих пор свободна. Я прикинул так и эдак… Пожалуй, невозможного в этом проекте ничего нет. А невеста исключительная! Племянница военного министра Александра Ивановича Чернышева…

При упоминании имени Чернышева Евгений вздрогнул и едва сдержал нервный смех, рвущийся наружу. Он прикрыл салфеткой рот, прилагая неимоверные усилия, чтобы взять себя в руки. «Ну не признаваться же мне сразу, в первый день, — думал он, — да еще при Татьяне. Она не так поймет… Испугается…»

Девушка, кушавшая до этого молча, с самым примерным видом, при упоминании племянницы министра неожиданно бросила вилку и вспылила:

— Вот тоже завидную невесту нашли, папенька! Провинциальная дурочка, к тому же страшно нехороша собой.

— Ну не всем же в столицах рождаться, голубушка, — возразил князь. — И между прочим, Тверь не такая уж глухая провинция. Твоя маменька тоже из Твери.

— Хорошо, пусть Тверь, но ваша хваленая невеста на один бок кривая! — отбила выпад Татьяна.

— Господь с тобой, откуда ты это взяла?! Я видал ее недавно, и кажется, она такая стройная…

— Это корсет, а в корсет набиты тряпки! — Девушка сердито мотала головой, светлые кудри задорно прыгали вокруг ее разрумянившегося лица. — Тряпки, тряпки, как в кукле!

— Это все ваши девичьи сплетни, голубушка! — тут рассердился и отец. — И как бы уж там ни было, для такой невесты красота не главное. Дядюшка у нее — сущий небожитель, лицо, вхожее к императору. И твой дядюшка, женившись, может сделать блестящую карьеру. Вот куда я клоню.

— Ах, папенька! — с укором произнесла Татьяна.

— Так ведь я не скрываю, что затеваю брак из чистого расчета, душа моя, — рассмеялся Головин. — И твой дядюшка согласен на это.

— Нет-нет! — горячо запротестовал Шувалов. — Сколько мне помнится, Поль, никакого согласия я не изъявлял, это все только твои заоблачные прожекты!

— Как всегда! — с нескрываемым удовлетворением подытожила девушка, ехидно глядя на отца.

— Не дерзи! — оборвал ее возмущенный князь. — Твоя мать права, когда говорит, что ты невозможно избалована! А ты, Эжен, просто-напросто для виду отрицаешь прелести женитьбы, не хуже любой старой девы. Сам уж, небось, не ведаешь, как развязаться со своим девством!

Отведя сердце на сотрапезниках, князь ощутил прилив аппетита и с новым энтузиазмом принялся за бараньи потроха.

Ближе к концу обеда Евгений наконец осмелился заговорить с Татьяной.

— Вы изволите совершать конные прогулки? — поинтересовался он. — Здесь, на островах, часто можно встретить всадников…

— Шутишь, друг мой? — тотчас вмешался Павел Васильевич. — Татьяна в седле выросла. В Англии была лучшей наездницей среди девиц ее возраста и безумно жалела о том, что слабому полу не дозволяется участвовать в дерби! О таких барышнях говорят, что они носят хлыст за подвязкой!

— Тогда, — воодушевился Евгений, — я беру на себя смелость просить милую княжну составить мне компанию для прогулки верхом после обеда.

— Развлекайтесь, как вам угодно! — Головин вытер салфеткой губы, достал из кармана часы и воскликнул: — О боже! Я опаздываю в Сенат! Увидимся вечером… — С этими словами князь поднялся из-за стола и покинул залу.

Оставшись наедине, дядюшка и племянница несколько смутились и некоторое время сидели молча, терзаясь обоюдной неловкостью. Евгений не относил себя к дамским угодникам, которые никогда и ни при каких условиях не растеряются, поддержат веселый разговор ни о чем и к месту ввернут пару пристойных комплиментов. Татьяна, формально обученная всем тонкостям обращения с кавалерами, презирала барышень, которые всем подряд улыбаются, трещат обо всем на свете и твердят о высоких чувствах, думая при этом лишь о нарядах и женихах. Если ей хотелось молчать, она молчала, нимало не заботясь о том, какое это производит впечатление.

— Вы ничего не едите? — Девушка вспомнила наконец о своих обязанностях хозяйки.

— Я что-то не голоден, — признался Евгений.

— В таком случае нам ни к чему здесь задерживаться! Я прикажу тотчас седлать лошадей! — вскочила она с сияющим видом.

Последующие дни подарили Евгению возможность оценить все преимущества жизни в доме, хозяин которого с утра до позднего вечера заседает в Сенате, а хозяйка ведет жизнь затворницы, не показываясь ни в гостиной, ни в столовой. О госте княгиня Ольга словно позабыла. Шувалов ежеутренне справлялся об ее здоровье у доверенной экономки, и полная, бесстрастная англичанка каждый раз произносила одну и ту же заученную фразу, коверкая русские слова: «Княгинь Хэльга нездоров». Таким образом, все эти дни дядюшка и племянница беспрепятственно встречались, где им было угодно, проводили вместе долгие часы, и весь Каменный остров мог видеть эту пару на конных прогулках, которые затягивались порой до самой ночи.

На четвертый день пребывания графа в доме Головиных произошел странный случай. Евгений проснулся по деревенской привычке ни свет ни заря и, так как весь дом еще спал, перед завтраком решил пройтись в компании своего камердинера. В это утро стоял легкий туман, ветер, тянувший с Невы, нес с собой дыхание близкой осени. Дворники мели растрепанными метлами плитняк, задевая ноги прохожих. Спешащие на службу мелкие чиновники перепрыгивали через метлы, а будучи задеты, ругались, получая в ответ мизантропическое: «Ин обошел бы стороной, нет, ён лезет, пролом эдакой! Нешто глаз у тебя нету?» Каретные извозчики погоняли лошадок рысью. И везде, куда ни взгляни, все и вся торопилось в департаменты. Рекой лились чиновные мундиры и кокарды, слышались разговоры о перемещениях в департаменте, об интригах и прибавках. Петербургское утро наводило тоску на Евгения. Он качал головой:

— До чего же все они суетятся и торопятся, будто, Бог их знает, и впрямь большие дела в своих департаментах вершат! А вникнешь, чем вся эта огромная армия занимается, и увидишь одни бумажки, формуляры, бесконечные извлечения и справки. Быть может, каждый из этих людей и неглупый человек в отдельности и незлой, но, если вдуматься, какое глупое и злое дело все они вместе делают!

Преданный Вилим лишь дипломатически пожимал плечами. Ему Петербург сильно пришелся по душе в ту давнюю пору, когда они с молодым барином провели здесь почти полгода. С тех пор он мечтал сюда вернуться и теперь находил его еще краше. Особенно посещение новешенького Исаакиевского собора привело камердинера в неописуемый восторг.

— Неужели Нотр-Дам хуже? — не разделял его впечатлительности Шувалов. — Помнишь, в Париже ты все бегал на «страшных чудищ» смотреть, на химер?

— Уж больно черен Нотр-Дам, — независимо отвечал камердинер. — Да к тому ж не нашенский, не православный. На него перекреститься-то грех!

— Хорош из тебя блюститель веры! — скептично замечал барин. — А уж о твоих грехах я и вовсе промолчу! Полдеревни мужиков мне жаловалось, что ты с их дочками больно ласков!

Вилим, считавший себя кладезем достоинств, лишь самодовольно поглаживал рыжие холеные бакенбарды. Они уже подошли к особняку Головиных, но оказались не у парадного крыльца, а на задах дома. Внезапно дверь, которой пользовалась лишь прислуга, с треском распахнулась, и оттуда стремительно выбежала женщина в зеленом платье, сидевшем на ней мешком, как с чужого плеча. Она крепко прижимала к груди какой-то массивный предмет. Завидев извозчика, стоявшего на другой стороне улицы, женщина бросилась к нему. Тот, видно, ждал ее. Не задав ни единого вопроса, не назначив цену, он со всего размаху стегнул лошадку, как только пассажирка устроилась на сиденье. Кобыла взяла с места рысью.

В былые времена Вилимка непременно изловчился бы и запрыгнул на запятки экипажа. Нынче же он остепенился, обленился и с видом стороннего зеваки наблюдал подозрительную сцену.

— Что случилось, как по-твоему? — очнувшись, словно от морока, поинтересовался Шувалов, когда карета скрылась из виду.

— Кража! — предположил камердинер.

— Но почему лицо этой женщины показалось мне знакомым… — озадачился граф.

Слуга, радуясь случаю блеснуть своей превосходной памятью, тут же встрял:

— Неужели не признали, Евгений Владимирович? А я так сразу! Это же табачница с Седьмой линии. Только что истаскалась вся, полиняла, а лицо ведь то же! И родинка приметная под глазом — издаля видать!

— Верно, — согласился Шувалов, — она!

Он с содроганием вспомнил, как семнадцать лет назад кузен поклялся ему своим будущим ребенком, что у него никогда ничего не было и не будет с этой лавочницей. И вот табачница проникла в его дом, явно тайком и явно не с добром.

— Придется побеспокоить кузена, — решил граф. Направившись к парадному крыльцу, он рассуждал вслух: — Ей нечего тут делать, он обязан знать о ее «визите».

— И о шкатулке, которую она утащила! — добавил камердинер.

— Ты в этом уверен?

— Такая большая шкатулка. — Вилим показал размер, раздвинув ладони примерно на три вершка. — С виду как для драгоценностей…

Последние слова слуги заставили Евгения ускорить шаг. Он ворвался на половину князя в полной уверенности, что ограбление совершено именно там. К кому же еще в этом доме могла явиться табачница?!

А между тем спешить следовало в другое крыло особняка, где обитала княгиня. Ольга Григорьевна была заранее извещена Зинаидой, скрывавшейся под именем немки Августы Гейндрих, что та намерена явиться к ней ранним утром, когда даже прислуга в доме еще спит. Головина, будучи умной женщиной, прекрасно понимала, что навязчивая гостья на этот раз прибегнет к шантажу. Княгиня уже решила швырнуть вымогательнице какую-нибудь безделушку стоимостью в несколько тысяч рублей в обмен на молчание. Она загодя поставила на будуарный столик шкатулку с драгоценностями, готовясь заплатить «проклятой немке», лишь бы все тайное оставалось тайным. Однако княгиня не догадывалась обо всей глубине падения Зинаиды и о том, каких размеров достигли ее аппетиты.

Купец, на чьих хлебах та припеваючи жила последнее время с Элеонорой, неожиданно прогорел на какой-то сделке и даже попал под суд. Оставшись без средств, без покровителя, растерянные женщины вынуждены были искать себе новое пристанище. Элеонора тут же сняла грязную комнатушку на Девятнадцатой линии, с деревянными топчанами вместо кроватей, с крысами в стенах, с вонючей лоханью в сенях, зато всего за пять рублей в месяц. На деньги, вырученные от продажи платьев и украшений, подаренных купцом, она намеревалась существовать, пока не сыщется новый ценитель ее прелестей. Двум закадычным приятельницам стало тесно и неудобно жить вдвоем. Элеонора прямо заявила бывшей «мамочке», что денег в обрез, богатых купчиков на горизонте что-то мало, и пора бы гостье уже и честь знать. «Потерпи еще неделю! — уговаривала Зинаида. — Мотька сказала, что этот треклятый барон должен уехать к себе за границу. Тогда я верну свои денежки и тебя не обижу!» — «Так ли?! — в лицо ей смеялась бывшая рабыня. — Вернешь! Не обидишь! Держи карман шире!» — «Хорошо! У меня завтра же будут деньги! Увидишь!»

Зинаида попросила у хозяйки дрянной квартиры бумагу, перо и чернила. Подслеповатая старуха в старинном салопе вползла к новым жиличкам со стонами и жалобами на дороговизну питерской жизни. Помянула покойного мужа-чиновника, при котором она горя не знала, начальство, урезавшее ей, бедной вдове, пенсию и под конец заломила за лист простой бумаги — копейку, за перо — две, а за пузырек бледных, немилосердно разбавленных чернил — весь пятак.

— Вот выжига! — скрипнула зубами бывшая табачница. — Всей этой дряни цена полторы копейки. Ну, однако, куда мы с тобой попали, Элеонора! Не остаться бы тут без последней рубашонки!

Зинаида мгновенно сочинила записку княгине Головиной, в которой просила принять ее завтра ранним утром. Она обещала сообщить нечто очень важное, а в целях предосторожности, чтобы не столкнуться с князем, предлагала княгине впустить ее в дом через черный вход. Выпросив у Элеоноры полтинник, она отправила на Каменный остров посыльного и вскоре дождалась его с положительным ответом. Головина написала всего два слова: «Я согласна». В них заключались все надежды обнищавшей лавочницы.

Ночь Зинаида провела беспокойно, ворочаясь на досках топчана, едва прикрытых рваным бельем, слушая возню крыс в насквозь дырявых стенах и храп Элеоноры. Она вновь и вновь мысленно прокручивала задуманный ею дерзкий план и не находила в нем изъянов. Заснуть так и не пришлось.

Зинаида поднялась еще затемно, оделась, взяла из ридикюля Элеоноры денег на извозчика. Затем на цыпочках выскользнула из комнаты.

Княгиня тоже не сомкнула глаз той ночью. Но мучило ее не то, что предстоит новая встреча с Августой Гейндрих. Ольгу терзала навязчивая мысль, разъедавшая ей душу последнее время. Она давно пришла к выводу, что семнадцать лет назад князь подменил не только ребенка, но и ее саму. Все эти годы княгиня жила не своей жизнью, а жизнью какой-то другой женщины, неведомой матери неведомой — а что она знала о Татьяне?! — девочки. Настоящая княгиня Головина умерла вместе со своей малюткой, она же нынешняя является только подделкой, оболочкой. Головина сознавала, что подобные идеи приведут ее к помешательству, но ничего не могла поделать и все думала о двойниках. Думала каждую минуту.

Августа Гейндрих проникла в комнату тихо, и если бы не крепкий запах гвоздичных духов, угнездившийся в складках ее потрепанного платья, Ольга бы не сразу заметила гостью у себя в будуаре.

— Вы пришли за деньгами? — Она едва взглянула на скромно поклонившуюся лавочницу. — На столе стоит шкатулка. Возьмите любое украшение, только уж такое, чтобы вам хватило раз навсегда… И убирайтесь. Я больше вас не приму!

— Однако вы не церемонитесь! — Зинаида была задета и не пыталась этого скрыть. — Но я не нищенка и не прошу подаяния. Поговоримте лучше о том, что из ваших хваленых драгоценностей принадлежит мне по праву! Как вы сами решите, так и будет! Вам лучше знать, на какие подарки способен в минуты увлечения ваш сиятельный супруг!

— О чем вы? — изумилась княгиня. Положительно, у этой подозрительной особы был дар сбивать людей с толку.

— Вы не подозреваете, на какие жертвы я добровольно пошла, чтобы в вашей семье царили мир и согласие! — Зинаида кашлянула, вынула из рукава нечистый носовой платок и быстро промокнула мнимые слезы. — Я любила вашего мужа, — не без дрожи в голосе призналась она. — И он… смею думать… тоже был в меня влюблен…

— Вы, по-видимому, та самая табачница, — смерила ее взглядом Головина.

— Та самая, — с вызовом ответила Зинаида. — И видит Бог, если бы не смерть вашей бедной новорожденной девочки, моя жизнь пошла бы совсем по-другому.

— А вас-то это каким краем задело?!

— Не задело, а втоптало в грязь, уничтожило! — Разволновавшись, бывшая табачница заговорила тоном самого искреннего убеждения. — Когда князь сказал мне, что ваша дочь умерла, а вы еще не пришли в сознание, это я предложила ему взять новорожденную девочку и потом надолго уехать за границу, замести следы. Так он и поступил. А ведь если бы ваша дочь на радость всем выжила, то я все эти годы была бы любовницей князя! О, за это я могу ручаться, он был влюблен так страстно, ценил мою благосклонность так высоко! И поверьте, сейчас я могла бы похвастаться прекрасным домом, лучшим выездом в Петербурге, и уж конечно, драгоценностей у меня было бы без счета! Так что ваше предложение взять любую побрякушку из этой шкатулки — такая страшная насмешка над моей погубленной жизнью, какой и сам дьявол бы не придумал! — По щекам Зинаиды покатились слезы, было видно, что она искренне верит в то, что говорит.

Ольга выслушала ее молча, опустив голову, но когда Зинаида замолчала, пристально посмотрела ей в глаза.

— Вы были любовницей Павла?

— Стала ею в ту самую ночь, когда умерла ваша девочка, — честно призналась бывшая табачница. — Это могло произойти и много раньше, но князь, видимо, боялся прогневать Бога… Так что же вы решили, ваша светлость? Получили бы вы в дар от мужа все эти прекрасные вещи, если бы я не пожертвовала собой во имя вашего счастья и спокойствия?

— Счастье… Спокойствие… Жертвы… Эти слова не имеют для меня больше никакого смысла. Возьмите все, — княгиня мановением пальца указала на шкатулку. — Уходите! Мне противен сам ваш запах!

Встрепенувшаяся Зинаида метнулась, сгребла со стола шкатулку и, отчаянно торопясь, бросилась к черной лестнице.

Евгений застал Головина в халате, за утренним чаем с бисквитами, с томиком Байрона в руке. Умиротворенное, чисто выбритое лицо князя можно было выставлять в Пробирной палате среди прочих мер и весов в качестве меры самодовольства. Шувалов даже помедлил секунду, не решаясь нарушать этот благостный покой.

— Извини, что так врываюсь, Поль, — произнес наконец гость. — Но обстоятельства таковы…

— Каковы же твои обстоятельства, братец? — кладя на колено Байрона, шутливо поинтересовался Павел.

— Сдается мне, вас с княгиней обокрали, — ошеломил его Евгений. — Я только что был свидетелем тому, как с черного хода выбежала женщина со шкатулкой в руках. Женщина самого подозрительного вида…

— Боже праведный! — Князь посмотрел на часы. — Княгиня наверняка еще спит, да и слуги только-только зашевелились. А может, это была ее горничная? Экономка? Кто-то из наших?

Евгений отрицательно качал головой: «Нет, нет, нет!» Наконец он не выдержал:

— Никто из дворни не причастен, и все же ты сразу узнал бы эту женщину. Увы…

— О чем ты, братец? — нахмурил брови сенатор, поднимаясь с кресел.

— Это была табачница с Седьмой линии. Сперва ее узнал Вилим, а потом уж и я.

— Зинаида? — рухнул обратно в кресло князь. — Выбежала в этот час от Ольги? Со шкатулкой? Боже… — Он провел ладонью по лицу, издав задушенный стон.

— Срочно идем к княгине! — настаивал граф. — Я удивляюсь твоему бездействию! Эта трущобная крыса могла не только обокрасть Ольгу, но и употребить при этом силу, наконец!

— Нет… Не выдумывай… Не надо… — скрипучим голосом произнес Головин. Он сильно изменился в лице, в одночасье состарился. Резкие морщины, прежде ловко прятавшиеся под маской безмятежного самодовольства, вдруг выступили разом и глубоко избороздили его лоб. Глаза погасли, углы рта обвисли. Байрон, шелестя страницами, свалился на ковер. — Все чепуха… Глупости… И прошу тебя забыть о том, что ты случайно видел. Все обстоит не так, как ты решил. Это не… не кража.

Евгений, как никогда, жалел, что приехал в Петербург. Он не узнавал брата, не понимал его. «Мы сильно изменились за эти годы, — говорил он себе, — и, кажется, оба не в лучшую сторону».

— Что ж, твоя просьба для меня священна, — пожал плечами Шувалов. — Но мне надо с тобой говорить по очень важному делу. Из-за него я, собственно, и приехал в столицу. Я все собирался, но ты пропадаешь в Сенате, тебя не застать…

— Слушаю, — с усталым видом произнес Головин и жестом пригласил кузена присесть.

Евгений усмехнулся:

— Позволь постоять. Возможно, уже спустя минуту ты, Поль, не захочешь сидеть со мной рядом.

— Что за ломанье, Эжен? — поморщился князь. — Ты знаешь, как я терпим ко всем грехам, ибо сказано: «Аз многогрешен…» Я готов услышать самые ужасные признания. Ты разорен? Женат? Перешел в магометанскую веру? Кайся быстрее, милый, мне пора ехать в Сенат!

— Я осужден по делу четырнадцатого декабря, — мрачно проговорил Шувалов.

Князь Павел сморгнул, мгновение подумал и засмеялся:

— Ерунда, дружище, ты испытываешь мое терпение! Я читал списки осужденных, еще будучи в Лондоне. Тебя там не было.

— Надо полагать, ты читал списки осужденных на каторгу и поселение, — предположил граф, — а меня приговорили по самому низшему разряду. Я отбываю срок в своем Владимирском поместье, без права въезда в обе столицы…

— То есть ты хочешь сказать… — Лицо князя болезненно исказилось. Он постепенно прозревал.

— Именно, — подтвердил Евгений. — Я приехал по чужим документам, и уж, конечно, не для того, чтобы жениться на племяннице министра.

Сенатор смотрел на брата так, будто видел Шувалова впервые. Его бледные губы подрагивали.

— Но я не посмел бы переступить порог твоего дома, — горячо продолжал Шувалов, — если бы чувствовал за собой хоть малейшую вину. Я никогда не состоял в тайных обществах и был всего-навсего оклеветан бывшим товарищем, который всегда мне завидовал. Он упорно вписывал мою фамилию в протоколы заседаний…

— О-о-о! Избавь от этих подробностей! Зачем же ты приехал ко мне? Чего ты хочешь от меня? — перебил его Павел.

— Я приехал, чтобы добиться справедливости…

— И хочешь, чтобы я ходатайствовал по твоему делу?! — догадался князь. — Ты с ума сошел?! Я не для того покинул Лондон, получил место в Сенате, чтобы теперь из-за каких-то твоих темных делишек в одночасье потерять все! Твой поступок — верх эгоизма и легкомыслия. Мое положение в обществе не будет стоить ломаного гроша, если назавтра в какой-нибудь дрянной газетенке пропишут, что у сенатора такого-то нелегально гостил брат-декабрист! Мне ведь руки никто не подаст после этого…

— Ну да, — с деланым сочувствием кивнул Евгений, — ты станешь притчей во языцех, заразным больным, которого все начнут избегать. Про тебя будут сочинять пасквили, писать злобные эпиграммы, и что самое ужасное — военный министр Чернышев при встрече не подаст тебе и двух пальцев. Он меня слишком хорошо помнит и никогда не простит тебе этого родства.

— Ты смеешься надо мной?! — в гневе воскликнул Головин. — А я между тем не шучу!

— Какие уж тут шутки, Поль. — Шувалов выпрямился, расправил плечи, вспомнив былую офицерскую выправку. — Именно с легкой руки Чернышева, человека без совести и чести, я осужден на десять лет. Я не был четырнадцатого декабря на Сенатской площади и не знаю людей, которые там были. Но сегодня мне впервые захотелось там очутиться, с пистолетом в руке…

— Что за бред ты несешь? — взвизгнул сенатор.

— Они хотели изменить мир, — не слушал его Евгений. — Видит Бог, человеческий порядок давно нуждается в переменах. Что делаешь ты в своем Сенате? Протираешь штаны, изощряешься в пустом красноречии, принимаешь решения, от которых ничего не зависит. Тешишь самолюбие и приумножаешь свои доходы. Ради положения в обществе, ради того, чтобы министр Чернышев при встрече подавал тебе не два пальца, а, скажем, всю руку…

— Сдался тебе Чернышев!

— …ты покинул дорогую твоему сердцу Англию, своих великих друзей Саути и Вордсворта, а из Байрона и Бернса, поэтов, на которых ты некогда молился, сделал себе легкое чтиво для пищеварения!..

— Ты просто мне завидуешь! — Князь пылал от негодования, с его трепещущих губ брызгала слюна. — Ты ничего не достиг, не добился положения, попал в глупую темную историю, зарылся в деревне, даже жениться не сумел — тьфу, дьявол! И ты читаешь мне мораль?! Мне, человеку, который приносит обществу ежечасную, ежедневную, реальную пользу?!

— Пользу! — Евгений расхохотался. — Нет, мой дорогой, уволь от такой пользы, жизнь паразита меня никогда не прельщала. В деревне я строю школы и больницы для своих крестьян. Мне это приносит сплошные убытки, но я хочу, чтобы люди хоть в отдельно взятом поместье жили по-людски, а не по-скотски. Может, глядя на мой пример, проснутся и другие помещики, потянутся за мной… Только так, делая простые дела среди простых людей, среди мужиков, можно принести пользу своей стране, исключив из этой цепочки вас, пустозвонов, бездельников, воров! — Евгений задохнулся и, понизив голос, спросил: — Неужели ты не видишь, не понимаешь, что после того декабря все мы, русские дворяне, навеки разделены на две неравные части? И все стоим и ждем чего-то, но уж не на площади, а по всей России? Ты и я, увы, оказались по разные стороны… Прощай, Павел! Вряд ли еще увидимся.

Он резко повернулся и вышел. Вилиму тотчас было приказано в спешном порядке паковать вещи, а после бежать на почтовую станцию, нанимать лошадей.

Разговор между хозяином и гостем, как водится, был подслушан слугами и тут же стал известен всему дому. Едва Татьяна проснулась, обе ее горничные, француженка и англичанка, кинулись рассказывать ей об утреннем происшествии. Бетти и Люси обычно говорили одновременно, каждая на своем языке, перебивая друг дружку, отчаянно соперничая за право первой сообщить госпоже очередную домашнюю сплетню. Татьяна давно наловчилась понимать эти сумбурные дуэты, но сегодня девушки несли такую дичь, что она усомнилась в своем слухе.

— Ну-ка, тише! — остановила горничных молодая барыня. — Что вы тут накричали, с ума можно сойти! Кто самозванец?! Кого выгнали из дома?! Бетти, говори сперва ты! — обратилась она к англичанке. Француженка при этом надулась, гневно рванув свой накрахмаленный передник так, что затрещали все швы.

— Ваш дядюшка-граф оказался совсем не тем джентльменом, за кого себя выдавал, — выкатив красноватые глаза, скороговоркой выпалила долговязая Бетти. — А самым натуральным разбойником-декабристом! Он чуть ли не из тюрьмы бежал, мэм!

— Не из тюрьмы, а из ссылки, но ваш папенька все равно не захотел ему помочь и указал на дверь, — не удержавшись, сдобным голосом дополнила картину француженка. Разгладив фартук, она со скорбной миной присовокупила: — А как жаль, ведь месье Эжен такой интересный, галантный, благородный кавалер, и годы совсем его не портят! Правда, Бетти больше обращала внимание на его камердинера, Вильяма, он ведь рыжий, совсем в английском вкусе!

Бетти издала совершенно змеиное шипение, заключившееся зловещим звуком, напоминавшим трещотку гремучей змеи. Горничные-соперницы развернулись лицом друг к другу и наперебой начали сыпать взаимными обличениями и упреками. Окажись хотя бы малая толика обвинений правдой, обе честные и добропорядочные девицы угодили бы прямиком в уголовную тюрьму или в исправительный дом для раскаявшихся грешниц. Но Татьяна не прислушивалась к этой, в высшей степени занимательной пикировке. Ее сердце колотилось так, что девушка прижала его ладонью.

Декабристы! О них она узнала, еще живя в Лондоне, от Дарьи Ливен. Сестра Бенкендорфа говорила о бунтовщиках с возмущением, без всякого сочувствия, а Татьяне было жаль «этих разбойников». Ей, бунтарке от природы, они казались героями. Еще больше девушка была потрясена, узнав о подвиге десяти отважных женщин, жен декабристов, отправившихся вслед за мужьями в Сибирь.

— Люси, дорогая, узнай скорее, граф еще здесь или уже на станции? — взмолилась девушка.

Расторопная француженка, польщенная доверием молодой барыни, мигом умолкла и, взметнув юбками, бросилась исполнять просьбу. Бетти, красная, как вареный рак, отвернулась, скрывая слезы досады. Татьяна спрыгнула с кровати и подбежала к бюро. Она с лихорадочной быстротой написала несколько строк и, подняв голову, нетерпеливо спросила англичанку:

— Бетти, недавно приезжал твой брат из Бирмингема, в какой гостинице он останавливался?

— В «Приятном отдыхе», — обмахивая платочком пылающие щеки, сообщила Бетти. — Это здесь неподалеку. И если вы, мэм, поверили тому, что наговорила обо мне и о нем эта гадина Люси, то я готова немедленно взять расчет и вернуться в Англию! Немедленно!

— Не говори глупостей! Мне все равно, брат он тебе, жених или что другое! При гостинице есть какой-нибудь ресторан или трактир?

— А как же, мэм! Кондитерская, мэм. Весьма недурная, и чай подают отменный. Имеется и ресторан, довольно дорогой, с отдельными кабинетами…

Люси вернулась спустя несколько минут и выпалила с порога:

— Месье Эжен еще здесь. Что-то пишет… Но чемоданы уже уложили в карету.

Шувалов без сожаления покидал негостеприимный дом кузена. Он не собирался прощаться ни с ним, ни с княгиней, чье равнодушное отношение к гостю граничило с неприличием. Однако три дня, проведенные в обществе племянницы, оставили в его душе более глубокий след, чем он мог ожидать. Евгений не решался себе признаться, какие чувства его сейчас терзают. Мог ли он уехать по-английски, не попрощавшись с Татьяной? Возможно ли было нанести ей визит в столь ранний час? И даже сочиняя письмо для племянницы, он не был уверен, что решится его передать по назначению. Боясь сказать слишком многое, Евгений в самых почтительных и общих выражениях благодарил девушку за участие и дружеское расположение. Татьяне пришлось бы проявить настоящий талант чтения между строк, чтобы письмо поведало ей нечто иное…

Дорожная карета давно ожидала внизу. Он уже запечатал свое послание и протянул его камердинеру, как вдруг в комнату заглянула улыбающаяся Бетти. Девушка поманила Вилима пальцем.

— Чего нужно? — грубо спросил тот. Вилима раздражали нежные взгляды, которые все эти дни бросала на него «жердь англичанка».

— От молодой госпожи — господину графу, — театральным шепотом сообщила горничная, кокетливо вынимая из-за плоского корсажа записку.

— Дай сюда! — вскрикнул Евгений, бросившись наперерез Вилиму, так что тот лишь открыл рот от удивления.

Письмо Татьяны было коротко и предельно откровенно. Если Евгений, сочиняя свое послание, всячески стремился завуалировать чувства, то юная княгиня ничего не пыталась скрыть. «Я знаю все, ВСЕ! Вы не можете уехать, не попрощавшись со мной. Друзья так не поступают! Жду вас в кондитерской при гостинице „Приятный отдых“. Я приду одна… Вечно ваша Т.».

Прочитав записку, граф разорвал свое послание и бросил клочки в остывший камин. Все, что он написал, вдруг показалось ему ходульным, холодным и ненужным. У него голова шла кругом.

После ухода кузена князь Павел еще долго пребывал в оцепенении. Ему вдруг сделалось ясно, отчего Ольга в последние недели была сама не своя, откуда взялась эта холодность и с ним, и с дочерью. «Вот где крылась ее загадочная болезнь, на которую она все ссылалась! В мой дом исподволь, через черную лестницу, проползла трущобная гадюка! Табачнице неймется! Ей мало денег, она задалась целью разрушить мою семью!»

Что делать? Какие меры принять? Как завести разговор с Ольгой на эту страшную тему? Головин уже загодя сочинил для себя целую оправдательную речь, но все же не мог сдвинуться с места. Он прирос к креслу. Наконец ему доложили, что граф Евгений покинул дом. Будто разбуженный, Павел Васильевич нехотя поднялся и направился в покои княгини.

Ольга дремала в кресле и едва приподняла опухшие веки, услышав шаги. Ее глаза были воспалены от бессонных ночей. Во взгляде прочно укоренилось мрачное отчаяние.

— Мне кажется, нам следует объясниться, — с трудом разжав губы, вымолвил князь.

— Не поздно ли, Павел? — прошептала она. — Это должно было произойти семнадцать лет назад. Обманывать меня столько времени и вдруг начать объясняться? Почему, почему ты не дал мне похоронить мою бедную девочку?

— Ты, очевидно, не помнишь, в каком состоянии тогда находилась? — Князь ступил на подготовленную почву и голос его окреп. — Ты лежала в беспамятстве, металась в горячке. Доктора опасались воспаления мозга. Известие о смерти малютки могло лишить тебя рассудка, свести в могилу…

— В каком бы состоянии я ни была, ты не должен был скрывать от меня правду! — упорствовала княгиня. — Это жестоко с твоей стороны и безнравственно. Пусть бы я умерла, пусть, если так Бог судил! Но прежде я бы похоронила свою девочку, сама, по-христиански… Мне было отказано в том, в чем не отказывают последней нищенке — положить тело своего ребенка в гроб, поплакать над его могилой!

— Нервы, блажь, экзальтация! — возмущенно воскликнул князь. — Похоронить, поплакать… Ну что тут теперь изменишь?! Не лучше ли утешаться мыслью, что мы вырастили, воспитали чужую девочку, сироту, самым достойным и похвальным образом? Что тут безнравственного? Взгляни на это как на благое дело!

— Не говори со мной о Татьяне, — гневно перебила его Ольга, — когда речь идет о нашей настоящей дочери! Ты отдал труп моей девочки своей любовнице… — Она отвернулась, не в силах дольше сдерживать рыдания.

— Ах, вот оно что! — ощетинился князь. — Значит, стоит какой-то грязной гадине, низкой твари наговорить на меня с три короба, и ты тут же всему веришь?! И готова отдать ей все свои драгоценности, уж не знаю зачем, готова разругаться с мужем, который так тебя ценит и бережет, разбить своей холодностью сердце доч…

Князь осекся, наткнувшись на ненавидящий взгляд женщины.

— Значит, она солгала и между вами ничего не было? — медленно выговорила Ольга.

— Ну, разумеется! — Головин нервно заулыбался, чувствуя себя крайне неловко под огнем испепеляющего взгляда супруги. — Зачем ты вообще слушала бредни этой низкой женщины?

— Пришлось. Ведь она нам подарила Татьяну… — Ольга произнесла эти слова почти наивно, но за показной кротостью пряталось коварство, которого в нервном возбуждении не смог распознать Павел.

— Подарила? Ха! Как бы не так! — вспылил он. — Я уплатил ей тысячу ассигнациями за ребеночка! Тысячу! Только чтобы ты не сошла с ума, чтобы все было благополучно. Еще тысячу я уплатил ей полтора года назад за молчание, когда она явилась сюда меня шантажировать. Но, как видишь, и этого оказалось недостаточно…

Он умолк, княгиня тоже молчала. «С каким чудовищем я жила все эти годы! — Ольга в упор смотрела на мужа, ощупывая взглядом каждую складку и морщинку его обрюзгшего, до зеркального блеска выбритого лица. — И как он мерзко, гладенько выбрит, будто наш лакей Семен. А ведь он превратился в лакея, совсем в лакея, почему я раньше этого не заметила? Все перед кем-то юлит, выслуживается, заискивает… Еще в Лондоне началось… В анонимных письмах, приходивших и в Лондоне, и здесь, о Павле рассказывались ужасные вещи, но я никогда не верила. А ведь, похоже, все это была правда!» — «Кажется, жена смягчилась, — оценивал шансы князь. — Молчит, по крайней мере. Надо бы теперь действовать лаской, просить у нее прощения…»

Подумав еще немного, он с плохо разыгранным энтузиазмом упал на колени перед креслом, схватил руки жены и покрыл их поцелуями, которые методически про себя считал: «Пять, шесть, семь… И хватит!»

— Прости! Прости! — Он поднял глаза. — Знаю, виноват, но что же теперь изменишь? И нам все равно не вернуть нашей несчастной малютки!

Княгиня высвободила руки, резко откинувшись на спинку кресла.

— Я могла бы тебя простить семнадцать лет назад, если бы ты вдруг одумался, осознал, что сотворил, — произнесла она твердо, бесстрастно. — Тогда тебе было бы оправданием твое горе. Но сейчас слишком поздно, Павел. А в ту пору я простила бы тебе даже табачницу.

— Да у меня ничего не было с этой грязной девкой, клянусь Богом!

— Не клянись, — поморщилась Ольга. — Ты меня обманывал семнадцать лет, а я делала вид, что не знаю. Но я знала все! В Лондоне у тебя была любовница, леди Уиндерстоун. Здесь, в Петербурге, ты сразу обзавелся новой куртизанкой. Всякий раз, когда ты мне присылаешь записку, что задерживаешься в Сенате, я знаю — ты в объятьях этой женщины… — Она перевела пресекающееся дыхание. — Все это я могу тебе простить, Павел. Не могу лишь одного… Ты отдал труп моей девочки своей любовнице. У меня нет даже могилы, чтобы выплакать на ней слезы, и они жгут, разъедают меня изнутри! Ты оскорбил во мне женщину — это я тебе прощаю, но ты осквернил во мне мать — и я даже за гробом не забуду тебе этого!

Князь поднялся с колен. Шатаясь, как оглушенный, пошел к двери. Взявшись за дверную ручку, помедлил.

— Что же ты намерена делать дальше? — спросил он, не оборачиваясь.

— Завтра уеду в Тверь, — бросила Ольга.

— Татьяну возьмешь с собой?

— Нет. Я не смогу скрыть правды от родителей.

— Как все это глупо! — в сердцах воскликнул Головин и вышел, оглушительно хлопнув дверью.

Глава одиннадцатая,

в которой мнимый бунтовщик самым неожиданным образом обретает невесту и находит друга

В гостинице «Приятный отдых», в бывшем «Умбракуле», в том самом номере, который когда-то снимал барон Гольц, вторые сутки проживали двое шпиков, присланных Савельевым. Денно и нощно, сменяя друг друга, они наблюдали за домом, расположенным напротив гостиницы, поджидая графа Обольянинова. Спозаранку их навещал коллежский секретарь Андрей Иванович Нахрапцев. Молодой человек требовал от наблюдателей полного отчета, но всякий раз слышал одно и то же: «Никакого движения в доме не замечено, ваше высокоблагородие. Особняк пуст…» Эту скупую информацию Нахрапцев передавал начальнику, а Савельев, в свою очередь, доводил ее до сведения шефа жандармов.

— Где же черти носят Обольянинова? — недоумевал Бенкендорф. — Давно бы пора ему прибыть.

— Может быть, он затаился, — предположил статский советник. — Выжидает, когда в Париже все окончательно утихнет?

— Эта хитрая бестия могла почувствовать нашу слежку и залечь на дно, — фыркнул шеф жандармов. — Грубо работаем, грубо! Скажите своим людям, чтобы подзорные трубы у них из окон не торчали!

Александр Христофорович нервничал еще и потому, что на этот раз деятельность известного в прошлом шпиона была направлена против него лично. Обольянинов покушался не только на его сейф с бумагами, но и на саму жизнь начальника Третьего отделения.

— Никуда он не денется, ваше превосходительство, — уверено произнес статский советник. — Сегодня ночью или завтра утром обязательно прибудет. Он едет по России неспешно, потому что до сих пор не уверен в правильности своего решения и все еще взвешивает все «за» и «против»…

Савельев будто в воду глядел. На следующий день, в девятом часу утра, один из шпиков, бдивших у окна, обратился к Нахрапцеву шепотом, чтобы не разбудить товарища, дежурившего всю ночь: «Ваше высокоблагородие, карета подъезжает к особняку. По всему видать, иностранная…»

Украдкой выглянув из-за шторы, Андрей Иванович убедился, что у дома напротив остановилась черная, изящной формы карета с золотой отделкой. Лакеи в черных ливреях с золотыми позументами, с виду итальянцы, спрыгнули с козел. Один бросился отпирать ворота особняка, другой, почтительно склонившись, открыл дверцу кареты. Пожилой человек, показавшийся оттуда, был одет по последней моде и глядел парижским франтом. Он осмотрелся по сторонам и быстро прошел в дом.

— Ну вот вы и дома, сеньор Обольянинов, — с ехидной усмешкой произнес коллежский секретарь и приказал соглядатаю: — Живо бери извозчика! Гони в канцелярию!

Вскоре явился Савельев. Как и Нахрапцев, он был сегодня без мундира, в штатском платье. Его обычно суровое лицо освещала улыбка.

— Главное, не спугнуть зверя, — обратился он к подчиненному. — Граф должен благополучно добраться до Царского Села и ничего не заподозрить. Следовать за ним в Царское нам нет никакого резона…

— Встретим его прямо там? — догадался Нахрапцев.

— Именно. Пускай он сначала даст задания своим шпионам, а уж потом поглядим, что с ним делать…

Савельев пробыл в номере Гольца до обеда, пока не явился хозяин гостиницы и не пригласил его откушать в ресторане.

— Ты уж, Андрей Иванович, отсюда ни на шаг, — сказал Дмитрий Антонович на прощание коллежскому секретарю. — Как увидишь, что граф засобирался в путь, шли гонца с весточкой. А я уже сегодня ночью буду в Царском…

Статскому советнику был приготовлен в ресторане отдельный кабинет. Туда прислали лучшие блюда дежурного меню — пахучую пряную солянку, зайца, тушенного с грибами, заливного осетра, сладкие пироги с бараньими почками — ресторатор следил за кулинарной модой и стремился угодить даже англоманам. Савельев, весьма умеренный в еде и уже много лет равнодушный к возлияниям, поблагодарил хозяина, с усмешкой заметив:

— У вас до того отменно поставлено дело, что можно было бы и «Умбракулом» снова назваться, без урона для репутации. Как говорится, быль молодцу не укор!

— Сохрани нас Господь, ваше высокородие, — в неподдельном страхе перекрестился хозяин, — от имени антихристова и мерзких дел его…

Пожелав статскому советнику приятного аппетита, он поспешил удалиться. Оставшись в одиночестве, Савельев задумался.

Из Парижа вчера пришли бумаги, касавшиеся виконтессы Элен де Гранси. Теперь Дмитрий Антонович полностью восстановил историю исчезновения Елены Мещерской. Она каким-то фантастическим образом отбыла в Лондон на торговом судне, капитаном которого являлся виконт де Гранси. Вот почему напрасным делом оказалось искать ее в Петербурге. А Савельев наивно полагал, что без документов беглянка не сможет преодолеть ни одной заставы. Итак, все вопросы были разрешены, кроме одного, самого мучительного. Куда делся ребенок, которого тогда носила под сердцем Елена? Его ребенок… Елена вернулась в Россию с воспитанницей, но чутье говорило статскому советнику, что виконтесса не стала бы подобным неуклюжим образом маскировать свою дочь. «Безусловно, ребенка она тогда потеряла, — решил сыщик. — Немудрено, после стольких испытаний, гонений, тюрьмы… Разве могла она все это перенести безнаказанно? Сама почти еще дитя! Балованная, нежная…»

На душе у него кошки скребли, он вспоминал короткую и нелепую историю своей женитьбы с еще большей горечью, чем обычно. Все эти годы его слегка утешала надежда, что когда-нибудь он встретит Елену, сумеет вымолить у нее прощение и увидит, наконец, своего ребенка. Савельев не уставал поражаться тому, как давняя, случайная встреча с юной графиней в придорожном трактире изменила русло его жизни. Мутный, бурный поток, то и дело выходивший из берегов, внезапно остепенился, очистился от грязи и потек по надежному, спокойному пути. Правда, той, что сотворила это невольное чудо, не было рядом. Странно, но отсутствие Елены, своей законной и все же призрачной жены, Савельев ощущал куда более остро, чем присутствие в своей жизни реальных людей из плоти и крови. Не любя ее, он по ней скучал. Совсем ее не зная, вел с нею мысленные долгие споры, пытаясь оправдаться в давнем грехе. В каком-то смысле он был женат прочнее и удачнее, чем многие его сослуживцы, тянувшие семейную лямку бог о бок с опостылевшими женами.

Конечно, узнав, что Савельев женат, его непременно расспрашивали о загадочно отсутствующей супруге. Интересовался этим вопросом и министр полиции Сергей Кузьмич Вязьмитинов, позже — министр внутренних дел Виктор Павлович Кочубей, а также Бенкендорф. Савельев, не моргнув глазом, лгал, что супруга его находится в Костроме, в доме умалишенных. «Ее родители скрыли от меня, что в их семье передается наследственное сумасшествие по женской линии… — с самым убедительным видом говорил он. — Не прошло и полугода после венчания, как для меня сделалось очевидным то, о чем они пытались умолчать… Я мог бы развестись с бедняжкой, но для нее этот брак имеет огромную ценность, так что я не могу нанести ей последний удар. Приходится ждать, когда Господь развяжет меня естественным путем!» Этот необычный рассказ неизменно вызывал сочувствие у начальства и останавливал как дальнейшие расспросы, так и попытки сватовства. Дмитрий Антонович был на хорошем счету у всех министров, и никому из них не приходило в голову проверить его биографию. Он имел так много заслуг в настоящем, что не находилось охотников ворошить его прошлое. Будучи еще старшим полицмейстером Гавани, Савельев прогремел на всю столицу акциями по массовой поимке воров и бандитов. Уже тогда он был принят во многих знатных домах. Один эпизод из его службы разошелся по городу в качестве анекдота. Однажды к нему в управу привели растерянного, бледного господина в шубе на куньем меху. За ним под локти влекли орущую благим матом бабу. Оказалось, что женщина угодила под сани этого господина, и тот бы протащил несчастную еще несколько саженей, если бы не квартальный Селиванов, выскочивший на крик из подворотни и схвативший лошадь под уздцы. Женщина чрезвычайно настойчиво демонстрировала полицмейстеру синяки и ссадины, указывала на разбитое в кровь лицо и требовала, чтобы обидчика заковали в кандалы. «Дайте ей пять рублей на лекарства, — посоветовал растерянному господину Савельев, — и ступайте с миром. Она тотчас успокоится, еще и благодарна будет. Какие там кандалы!» — «Вот оказия, — развел руками тот, — как на грех, ни копейки с собой нет!» Тогда полицмейстер достал свой кошелек и, отсчитав пять монет, протянул их господину в куньей шубе со словами: «После отдадите»… Господин этот оказался профессором университета, и впоследствии Савельев сделался частым гостем в его доме. «Ты чего ушами-то хлопаешь, Митя? — заметил ему по-родственному министр полиции Вязьмитинов. — Поступай в университет, просись под крыло к своему профессору. Это прежде можно было, едва грамоту зная, в чинах возвыситься. Еще при матушке Екатерине примеров тому довольно имелось, да нынче устарели те примеры-то!» Так в тысяча восемьсот шестнадцатом году бывший гусар стал прилежным слушателем факультета правоведения, а по окончании его был взят на службу в Министерство внутренних дел, заменившее в девятнадцатом году Министерство полиции, в особую канцелярию при министре Викторе Павловиче Кочубее, занимавшуюся следствием по уголовным делам.

С дядюшкой Родионом Михайловичем, к которому в свое время Савельев ехал в Петербург одолжиться деньгами и который отказал ему от дома, узнав, что племянник стал полицмейстером, Савельев впервые за долгие годы увиделся на похоронах своего благодетеля Сергея Кузьмича Вязьмитинова.

Дядюшка робко стоял в стороне от высоких полицейских чинов, прощавшихся со своим министром, слушал длинные, прочувствованные речи и не осмеливался подойти к гробу. Он утирал платком обильные слезы и жевал беззубым ртом. За шесть лет, что они не виделись, Родион Михайлович успел овдоветь и от перенесенного горя сильно сдал. Он выглядел глубоким стариком, опирался на трость, его голова угрожающе тряслась на тонкой шее. Дмитрий даже не сразу признал своего бравого дядюшку, а узнав, содрогнулся от жалости к заброшенному старику. Забыв былые обиды, он подошел и со словами: «Дядюшка, мужайтесь!» сердечно обнял его. «Митя, Митя, что же это? — разрыдался у него на груди Родион Михайлович. — Зачем же он, голубчик мой, ушел раньше меня, ведь я на два года старше? С кем я теперь буду вспоминать наши славные денечки? Ведь один я остался… Один… Один! Один!» И столько бессильной старческой обиды, так похожей на детскую, звучало в этом слове, что Савельев готов был заплакать сам.

Он взял дядюшку под руку и повел к гробу. Высокие чины с почтительными поклонами расступились перед старым екатерининским воином, героем Аккермана и Вендор, грудь которого украшали Святые Владимиры трех степеней и два Георгия. Родион Михайлович продолжал плакать и тихонько причитать.

После похорон дядюшка предложил Дмитрию переехать к нему. «Кто старое помянет, тому глаз вон! — заявил он в благодушном порыве. — Не бросай старика, Митя! Мне теперь и слово-то вымолвить не с кем. По вечерам с дураками своими лясы точу…»

Последние пять лет жизни Родион Михайлович был окружен заботами и любовью племянника. Перед самой смертью дядюшки Савельева как раз произвели в статские советники, в тот самый чин, который старик когда-то посчитал недосягаемым для бывшего гусара, худородного дворянина и неуча. «Видишь, как все обернулось! — хрипел из последних сил Родион Михайлович, прикованный болезнью к постели, и взволнованно признавался: — А я, дурень этакой, ошибался, не верил в тебя вовсе!» — «Оставьте, дядюшка! — возражал Дмитрий, пытаясь успокоить старика. — Если бы не верили, разве стали бы знакомить меня с Вязьмитиновым, делать мне такую высокую протекцию?» — «И то верно, — вяло улыбался Родион Михайлович, — есть тут и моя заслуженция! Какая-никакая, а все-таки заслуженция! — И вдруг необыкновенно ободрившись, воскликнул: — Что же ты, однако, сидишь, Митя?!» — «А что мне делать?» — удивился тот. «Прикажи подать шампанского! — приказал дядюшка, без посторонней помощи приподнимаясь на подушках. — Надо непременно обмыть твой чин!»

Он умер так, как умирали славные старики Екатерининской эпохи, бесстрашные воины Суворова и Румянцева, умер с тостом на устах, с гордо сверкающим взглядом, с бокалом шампанского в трясущейся руке, салютующей самой смерти. Дядюшка отписал любимому племяннику все свое состояние. Савельеву достался внушительных размеров капитал, несколько домов в Петербурге и доходное поместье на юге страны с десятком деревень и двумя тысячами душ крестьян. Статский советник теперь был обеспечен до конца жизни и мог бы спокойно выйти в отставку. Однако его пугала праздность. Он любил сыскное дело и даже в мыслях не держал сделаться заправским помещиком…

Увлекшись воспоминаниями, Савельев тем не менее бессознательно прислушивался к звукам большого ресторана, к звону посуды и дружному смеху за левой перегородкой, отделявшей соседний кабинет, к приглушенным голосам, доносившимся из-за правой стены. Внезапно молодой девичий голос, возвысившись до крика, отчетливо произнес: «Я поеду за вами в Сибирь!» Последовала пауза. Затем в ответ раздался приглушенный мужской баритон. Мигом заинтересовавшись, Савельев бесшумно поднялся со стула, подошел к дощатой, оклеенной обоями перегородке, разделявшей кабинеты, и приложил к ней ухо.

Кофейня гостиницы «Приятный отдых», так горячо рекомендованная Татьяне ее горничной, была облюбована для встреч лакеями и служанками из богатых каменноостровских домов. Избалованная прислуга, тщившаяся тянуться за господами, флиртовала здесь в свое удовольствие, поглощая кофе с ликерами, крепкий чай и пирожные. На Шувалова, вошедшего в дверь рука об руку с племянницей, тут же устремились десятки любопытных взглядов. Девушка оделась скромно, но ее легкое серое пальто тем больше бросалось в глаза на фоне кричащих выходных платьев расфранченных служанок. Шувалов тут же предложил пройти в ресторан и занять там отдельный кабинет. Едва они остались наедине, Татьяна взглянула на него в упор, да так гневно, что граф, и так не знающий, на каком он свете, растерялся окончательно.

— Вы могли уехать, не попрощавшись со мной? — с вызовом осведомилась девушка.

— Я написал вам письмо…

— Вот как?! — К нему протянулась маленькая рука, затянутая в перчатку мышиного цвета. — Где же оно, это замечательное письмо? Любопытно прочесть!

— Я… разорвал его.

Татьяна неожиданно взглянула на него ласково и промолвила совсем другим тоном:

— Вы догадались, что я бы ужасно рассердилась на вас, если бы вы простились со мной письменно, правда? Потому и разорвали его?

— Да… И нет… — Шувалов ощущал нечто вроде приступа лихорадки. Его слегка трясло, он путался в словах, в ушах шумела взбунтовавшаяся кровь. — Я хотел объясниться с вами, конечно… Но это трудно будет объяснить…

— Попробуйте! — настаивала девушка.

— Я не могу находиться дольше в Петербурге, — выдавил граф. — Я вообще не имел права приезжать сюда, потому что нахожусь под домашним арестом. Я ни в чем не виноват, и это форма лицемерного помилования… Но каждый час пребывания здесь может обернуться для меня настоящей ссылкой, прямо в Сибирь. И вы… Нам… нам с вами лучше было вовсе не встречаться!

Последние слова он произнес куда красноречивее, чем собирался. Татьяна мгновенно поняла их настоящий, тайный смысл. Ее лицо зарделось, как маков цвет.

— Сибирь! Что значит Сибирь! Я поеду за вами в Сибирь! — вне себя, воскликнула девушка. — Вы не избавитесь от меня, даже если напишете сто, тысячу благоразумных писем! Что мне ваши письма! Я их не буду читать, я их разорву, слышите, разорву!

— Милое, дорогое дитя, — срывающимся голосом произнес граф, взяв Татьяну за руки, — мы не должны… Не должны…

Евгений вдруг осекся. Ему показалось, что он уже когда-то говорил похожие слова в подобной ситуации. Тогда его благоразумие обернулось для всех трагедией.

— Вы любите меня или нет? — Татьяна каждое слово будто высекала хлыстом на боках норовистой лошади, ее глаза сердито сверкали. — Ну же, говорите! Неужели я, девица, должна сама объясняться вам в любви?! Говорите же, слышите: «Люблю…» Ну?!

— Послушайте, что бы я вам ни сказал, ваш отец будет против нашего союза. Для него я преступник, бунтовщик, декабрист.

— Тем лучше! Вы похитите меня и увезете к себе в деревню! — Татьяна явно наслаждалась рискованностью подобной перспективы.

— Вы не понимаете, — Евгений невольно заулыбался, любуясь решимостью влюбленной девушки, — что это будет головоломное предприятие, которое грозит вашей репутации несмываемым бесчестьем! Проезжая через заставы, я всякий раз рискую. В Петербург я приехал инкогнито, по чужим документам. Не могу же я играть вашей честью! Да и куда вы рветесь за мной? Если не Сибирь, так деревня… Глушь, бездорожье, мужики… После Лондона и Петербурга вам покажется, что вы очутились в пустыне, среди дикарей…

— Вздор! — возмутилась она. — Вы меня отговариваете, как ребенка! Поймите, я не маленькая, и я хочу стать вашей женой! Ну вот чего вы добились, я сама вас об этом попросила! Никогда вам этого не прощу! Вы станете совсем старый, седой, а я все буду вас попрекать!

Девушка пыталась шутить, но в ее голосе звучала тревога. Шувалов поцеловал ей руку:

— Поверьте, это и мое самое горячее желание — увидеть вас своей законной супругой. Но… Не так, как вы придумали! Вам надо вернуться к родителям и набраться немного терпения…

— Нет, вы решительно не хотите меня понять! — резко отстранилась она с перекошенным от гнева лицом. — Если вы уедете один, я тотчас пойду и утоплюсь в Малой Невке!

— Это нелепо, Татьяна! — возмутился граф. — Я вас люблю и прошу только подождать со свадьбой до конца моего срока. Шесть лет домашнего ареста пролетят незаметно…

— Шесть лет?! — Девушка задохнулась, прижав руку к горлу, а придя в себя, отрывисто произнесла: — О, теперь для меня все слишком ясно. Можете ехать немедленно! Я не собираюсь ждать… Ни шести лет, ни шести дней, ни шести минут. Прощайте!

И бросилась вон из кабинета.

— Постойте! — Шувалов выбежал в коридор вслед за ней. В тот же миг чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо.

— Милостивый государь, — услышал он сзади над ухом, — извольте предъявить документы.

Обернувшись, граф увидел знакомое лицо, рассеченное шрамом от брови до подбородка. Свою «роспись» он опознал мгновенно.

— Господин старший полицмейстер? — оторопел Шувалов. — У вас талант появляться в моей жизни очень не вовремя!

Савельев прищурился, разглядывая человека, который сначала показался ему незнакомым. Но память статского советника, никогда не дававшая сбоя, тут же высветила яркую картинку из прошлого. Рука его медленно сползла с плеча Евгения, и он удивленно констатировал:

— Шувалов? Вот встреча…

— Почему вы медлите, господин полицмейстер? — продолжал, все сильнее разъяряясь, граф. — Вяжите меня, тащите в участок! Ваш праздник! Ведь вы наверняка все слышали?

— Я давно уже не полицмейстер. — Дмитрий протянул свою визитную карточку.

— Ого! — воскликнул Евгений, взглянув на визитку. — Однако вы не теряете времени, Савельев! Шагаете в гору семимильными шагами. А кто-то, как видите, скатывается на самое дно! Что же вы, так и не арестуете меня?

Дмитрий дернул плечом:

— Не указывайте мне, что я должен делать. К слову, где ваши вещи?

— Здесь наверху. В номере. Должно быть, мой камердинер их уже разложил. Но в Петропавловке они мне вряд ли пригодятся… Опять в крепость! Я предчувствовал, что снова туда угожу и снова по самой глупой причине!

— Граф, — перебил его статский советник, — я попрошу вас в ближайшие десять-пятнадцать минут молчать, будто вы онемели.

— Этого от меня не требовали даже мои тюремщики! — ощетинился Евгений.

— Понимайте мою просьбу как вам угодно, — покачал головой Савельев, — но поверьте, я прошу об этом не ради прихоти!

Не ожидая согласия собеседника, Савельев позвал официанта, велел ему принести бумагу, перо и чернила, а также подняться в номер Шувалова и сказать камердинеру, чтобы тот немедленно собрал вещи и снес их в его карету. Спустя миг после исчезновения официанта на пороге кабинета появился встревоженный хозяин гостиницы, предупреждавший любой шаг высокого начальника из Третьего отделения.

— Господин Кашевин изволит съезжать? — со всей возможной деликатностью обратился он к Евгению, но тот, повинуясь просьбе Савельева, промолчал, отвернувшись.

— Именно, — ответил за него Дмитрий. — Принесите счет.

— Помилуйте, ваше высокородие, — с улыбкой отвечал хозяин, — за что же счет выставлять-с? Они только заехали-с!

Хозяин скрылся, подали письменные принадлежности. Лично заперев дверь за официантом, Савельев прямо спросил Евгения:

— Кто эта девушка, что была сейчас с вами в кабинете?

— Какое ваше дело? — возмутился граф.

— Отвечайте, черт возьми! — ударил кулаком по столу Савельев, как привык на допросах. — Это в ваших и в ее интересах. У нас нет времени на партию в трик-трак!

— Это у вас нет времени, полагаю, — невозмутимо отвечал граф, — а у меня его предостаточно. Мне еще шесть лет безвылазно сидеть в своем медвежьем углу под домашним арестом, так что могу и в трик-трак сыграть, если угодно…

— Хорошо. — Статский советник понял, что избрал неверную тактику, и заговорил примирительным тоном: — Ничего мне не говорите. А даме вашей напишите записку… Я продиктую…

— Я ничего не собираюсь писать по вашей указке! — вспылил Шувалов.

— Однако придется. — Савельев обмакнул перо в чернильницу и почти насильно вложил его в пальцы собеседника. Придвинул лист почтовой бумаги. — Вы напишете записку, если эта особа вам дорога. Она ведь, чего недоброго, и вправду возьмет да и бросится в Малую Невку, как обещала. Девица горячая… Характер, м-м-м… Боевой! Ей бы взводом драгун командовать, а не у папеньки с маменькой под крылом хорониться!

— Довольно шуток, что вы предлагаете? — нетерпеливо перебил его Евгений.

— Предлагаю написать ей, что завтра вечером вы будете в Царском Селе на императорском балу и ангажируете ее на тур мазурки или вальса…

— Вы… в своем уме, Савельев?! — Граф смотрел на статского советника с опаской, как на буйнопомешанного. — Вы собираетесь государственного преступника отвезти на императорский бал?

— «Государственного преступника»! — передразнил Дмитрий. — Высоко берете, граф! Это для наивных девиц вы — герой-бунтовщик. Байроническая личность… Они полутонов не разбирают. А уж я-то точно знаю: тот, кто был осужден по вашей, самой низкой категории, либо состоял в тайных обществах по недоразумению, либо и вовсе не состоял, а лишь присутствовал на заседаниях.

— Вас бы в следственную комиссию по четырнадцатому декабря с вашей проницательностью, — усмехнулся Евгений и с горечью добавил: — Вместо этого подонка военного министра… Тот рассуждал не мудрее девицы — у него все одинаково оказались бунтовщиками!

— Пишите, Шувалов! У нас мало времени! — прикрикнул на него статский советник, делая вид, что не услышал крамольного замечания опального графа. Затея с посещением императорского бала превращалась из бесформенного плана в четко оформленную идею. Савельев твердо решил рискнуть.

По всей видимости, Евгений пришел к тому же решению, потому что, оставив возражения, все же принялся писать записку Татьяне.

Миновав последнюю заставу при выезде из Петербурга, Дмитрий наконец решил раскрыть перед Шуваловым карты.

— На императорском балу вас ждет неожиданный сюрприз, граф, — пообещал он. — На днях из Франции вернулась Елена Мещерская, ваша бывшая невеста…

— Каким образом это меня касается после того, как она стала вашей женой? — удивленно осведомился Евгений.

— Ах, да! Вы ведь ничего не знаете, — вспомнил Савельев. — Тогда, после нашей дуэли, вы вдруг исчезли…

— Я уехал на войну.

— Но исчезли из моего поля зрения не вы один. Елене удалось бежать из тюрьмы с помощью доктора. Сердобольный старик на свой страх и риск устроил подмену. Она вышла на свободу вместо другой девицы, которая умирала от чахотки в тюремном лазарете.

— Как это оказалось возможным? — усомнился Шувалов, составивший представление о тюремных казематах и строжайшем надзоре за узниками не понаслышке.

— Представьте себе, случаются иной раз чудеса. Эту историю я узнал от самого доктора, который после случившегося отправился в отставку.

— Вы помогли Елене укрыться? — Евгения заинтриговал рассказ статского советника.

— Увы, мне не суждено было оказать ей хотя бы малую услугу, — вздохнул Савельев. — Я потерял ее на долгие семнадцать лет и только на днях узнал, как развязалось дело. Елена каким-то фантастическим образом попала на английское торговое судно, которым командовал виконт де Гранси, и, найдя в нем покровителя, отбыла в Англию. Через десять лет она стала его женой. А полтора года назад овдовела.

— Немыслимая история! Она сделалась супругой виконта? — не уставал изумляться Шувалов. — Но как это возможно, Савельев? Ведь она была обвенчана с вами? В самом деле, настоящим образом обвенчана?

— Этот грех я вовек, наверное, не искуплю! — вздохнул статский советник. — Ведь я сам некогда внушил ей, что свадьба была потешной, а венчание подложным. Она, разумеется, считала себя свободной от каких-либо обязательств. И считает так до сих пор.

— А ваш ребенок? — нахмурился Евгений. — Вы тогда сказали мне, что Елена ждет от вас ребенка…

— На этот счет мне ровным образом ничего не известно, — признался Дмитрий и отвернулся к окну, скрывая волнение, которое испытывал всякий раз, когда начинал думать о своем не рожденном ребенке.

— Все это очень печально, но… — Шувалов щелкнул пальцами, подыскивая слово: — …уже стало прошлым. И я отлично обошелся бы без «сюрприза», который вы мне готовите на этом чертовом балу. Согласитесь, довольно тягостно видеться со своей бывшей невестой, которая успела за эти годы два раза выйти замуж, родить или не родить ребенка и, уж конечно, забыла о нашей давней московской помолвке, как забывают о старом рваном башмаке!

— Забыла ли? И забыли ли вы? Вы ведь до сих пор не женаты, граф? Отчего? — Савельев повернулся к своему спутнику, пристально, даже с вызовом глядя ему в глаза.

— Отчего — это только мое дело. — Шувалов с деланым равнодушием прищурился, откинувшись на спинку диванчика. — Нам с ней встречаться ни к чему, и, право, я удивлен, что такой суровый блюститель закона, как вы, занимается подобными пустяками. Могли бы не тратить время попусту, а везти меня сразу в кутузку.

— Ну нет, — покачал головой Дмитрий. — Я хочу знать, все ли точки расставлены. Она свободна, вы также… Между вами остались открытые счеты… Увидите ее — и былое чувство, глядишь, снова проснется… Тем более если годы и изменили Елену, то лишь к лучшему. Она ангельски хороша собой и стала настоящей дамой!

— Ангельски хороша? — лукаво засмеялся Шувалов. — Такой отзыв о собственной жене редко услышишь от мужа, состоящего в законном браке страшно сказать сколько — семнадцать лет!

— Вам угодно шутить… Что ж, я сам превратил свою супружескую жизнь в анекдот! А помните, что вы мне заявили на прощание семнадцать лет назад? — не разделяя его веселья, серьезно спросил Савельев. — «Сколько бы времени ни прошло и что бы с нами ни случилось, наша дуэль не окончена…»

— Я это говорил? — пожал плечами граф. — Даже удивительно… Ничего не помню!

Теперь за давностью лет, после пережитых страданий, новой войны, ложного обвинения, тюрьмы и ссылки, затеянная некогда дуэль казалась ему не более чем глупостью. Прежнего Евгения больше не существовало, а нынешний Евгений вовсе не ощущал себя его наследником, чтобы раздавать кому бы то ни было старые долги. Но в то же время Шувалов спрашивал себя, был бы он сейчас столь хладнокровен, не появись на его пути Татьяна? Не она ли так резко рассекла его жизнь на две части: на прошлое, вдруг заволокшееся тьмой, и на будущее, залитое ослепительным светом, в котором трудно еще было различить подробности грядущего счастья?

— Все пустяки, Савельев, — скрывая неловкость улыбкой, примирительно произнес граф. — Я не собираюсь больше с вами драться. Конечно, если вы не горите желанием украсить мое лицо таким же образом, как я украсил ваше! Тогда, конечно…

Дмитрий машинально потрогал шрам и, помедлив, протянул Шувалову руку:

— Сейчас, как и тогда, я предлагаю только мир.

— Ну славно, Савельев! — Шувалов горячо ответил на его рукопожатие. — Что может быть глупее — драться с человеком, который когда-то спас тебе жизнь! Только до сих пор не пойму, зачем вы, раненный мною к тому же, бросились в воду, а не оставили меня в заливе на корм рыбам?

— Как старший полицмейстер… по долгу службы, так сказать… — смутившись, ответил Дмитрий.

И оба расхохотались, глядя друг на друга.

В седьмом часу вечера в доме графа Обольянинова началось заметное оживление. Слуги принялись мыть карету, запылившуюся в дороге. Делали они это неспешно, с чисто южной развязностью, не прекращая беседы.

— Граф не торопится, — размышлял вслух Нахрапцев, откладывая в сторону подзорную трубу. — Ему бы поспешить к завтрашнему балу в Царское.

— А знает ли он о бале, ваше высокоблагородие? — осторожно спросил один из соглядатаев, продолжавших следить за домом.

— Да как же не знать-то? О том во всех газетах. А уж газеты он читает, будьте уверены…

— Я вот заметил, ваше высокоблагородие, — вмешался второй шпик, сидевший покамест без дела, — в доме почему-то нет ни кухарки, ни повара. Одни только слуги в ливреях. Да и тех немного, а делом заняты еще меньше.

— Значит, граф не держит своего стола, а собирается ужинать в городе, — упражнялся в логике коллежский секретарь. — Спустись-ка, братец, вниз, — обратился он к тому соглядатаю, что сидел без дела, — послушай, о чем говорят эти итальянские слуги.

— Да ведь я языкам не так учен, ваше высокоблагородие, — озадачился тот. — А они по-русски ни слова!

— А ты все равно примечай, прислушивайся! — поучал Нахрапцев. — Не ровен час, и русское слово услышишь. Название ресторана какого или трактира, где граф будет ужинать…

Едва тот ушел, наблюдавший за домом Обольянинова шпик взбудораженно сообщил:

— Граф выходит из ворот! Переходит улицу. Направляется…

— Куда? — Коллежский секретарь схватил подзорную трубу и подбежал к окну.

— Да, кажись, к нам и направляется… — с радостным испугом произнес шпик, — в «Умбракул»…

— Один? Без слуг? — все больше изумлялся Нахрапцев.

Но тут вернулся второй соглядатай, которого послали было подслушивать разговоры слуг.

— Ваше высокоблагородие, странное дело, ей-богу! — крикнул он с порога, не успев отдышаться.

— Что такое?!

— Граф при входе в кофейню открыл перед дамой дверь и протянул ей руку, как лакей за чаевыми! Правда, вовремя спохватился и убрал руку за спину.

— Ты это точно видел? — На коллежском секретаре не было лица. Всегда румяные щеки полнокровного Нахрапцева вдруг побледнели, казалось, он готов лишиться чувств.

— Вот вам крест! — перекрестился шпик. — Что это за граф?! Где это видано такое?!

— А не заметил ли ты, братец, — слабым голосом промолвил Андрей Иванович, — лицо у него в оспинах? Сильно попорченное? Черти горох на нем молотили?

Рябое лицо было единственной приметой графа Обольянинова, которую знали наверняка.

— Ни боже мой! — с готовностью отрапортовал шпик. — Рожа самая что ни на есть гладкая, куда там моей коленке, аж блестит!

Ошеломленный Нахрапцев бессильно опустился в кресло.

— Старый лис все это время водил нас за нос! Прислал в Питер вместо себя лакея, а сам… — На лбу у коллежского секретаря выступила испарина. — Сам уже наверняка в Царском!

Мгновенно придя в чувство, помощник Савельева развил бурную деятельность. Он послал гонца в Царское Село с вестью о коварном обмане и сам той же ночью выехал из Петербурга в пригород.

Граф Обольянинов и в самом деле внимательно следил за русской прессой во время своего путешествия, потому был осведомлен и о предстоящем императорском бале, и о том, что труппа Неаполитанской оперы сейчас находится в Царском. Прежде чем двинуться к своей конечной цели, на пути в столицу он посетил французское консульство в Москве. Там ему стало известно о некоторых французских подданных, арестованных на днях в Петербурге. В их числе оказался и его дворецкий Венсенн.

— Ваше появление в Петербурге может обернуться катастрофой, — предупредил его консул, бывший наполеоновский генерал, проведший некогда два года в русском плену. Его неподвижный, задумчивый взгляд из-под седых бровей игнорировал собеседника, созерцая лишь неодушевленные, ничего не значащие предметы — камин, вазу, напольные часы. Однако Обольянинов знал о чрезвычайной проницательности и незаурядном уме этого человека.

— Я полагаюсь на свой многолетний опыт, — заверил он консула и добавил с улыбкой: — А также на счастливую звезду.

— Вы давно не были в России, — скептично заметил тот. — Здесь кое-что изменилось. Боюсь, ваша счастливая звезда рискует закатиться еще в начале партии.

— Под словами «кое-что изменилось» следует понимать жандармский корпус?

— И прежде всего шефа жандармов, этого неподкупного немца, друга императора Николая. — Консул перевел наконец взгляд на графа, и тот мгновенно съежился. На него будто дохнуло сырым холодом из склепа. У бывшего генерала были глаза мертвеца. — Бенкендорф нейтрализует все наши действия, предупреждая их загодя. Он просчитывает игру противника за десять шагов. Это сущий дьявол.

— Так вот я как раз и приехал, чтобы загнать его обратно в ад! — самодовольно заявил Обольянинов.

Консул больше не тратил слов, лишь посмотрел на шпиона новоиспеченной власти снисходительно, с едва уловимой насмешкой. От воспоминания об этом взгляде графа корчило всю дорогу до Петербурга. Он принял дополнительные меры предосторожности. Уже в Москве переодел старого лакея в свое платье и, обменявшись с ним документами, посадил старика в свою гербовую карету. Сам же несколько суток инкогнито трясся на почтовых лошадях и наконец поздней ночью прибыл в Царское Село.

Он едва не опоздал. Труппа Неаполитанской оперы уже собиралась покидать Россию. Накануне Каталина велела слугам готовиться к отъезду.

Граф ворвался в дом заполночь, перебудив челядь. Усевшись в столовой, он велел немедленно подать вино и закуски. Обольянинов был отчаянно голоден, так как брезговал придорожными трактирами и ничего в них не заказывал. Каталина, разбуженная шумом, который спросонья подняли перепуганные слуги, спустилась в столовую со свечой в руке. Она была в ночной сорочке и лишь набросила на плечи кашемировую шаль. При виде отца девушку пошатнуло, она едва не лишилась чувств. Надежда покинуть Россию до приезда графа в одночасье рухнула.

— Что ж, ты не рада меня видеть? — раздраженно спросил он, когда побледневшая Каталина присела в углу, на краешек стула.

Она качнула головой, глядя в сторону, и не ответила.

— Что случилось с Венсенном? — еще резче осведомился отец. — Когда его арестовали?

— Неделю назад, — произнесла она еле слышно.

— Как это произошло?

— К нам приходил чиновник из Третьего отделения, а Венсенн вздумал его не пускать. Разразился скандал, дошло чуть ли не до драки. А через два дня его арестовали…

— Дурак! — в сердцах воскликнул Обольянинов. — Какой дурак! А мне-то его рекомендовали как опытного шпиона! Проколоться на такой ерунде! А зачем приходил чиновник?

— Интересовался вами. Каким-то старым делом… Убийством некоего барона Гольца. — Каталина подняла голову и посмотрела отцу прямо в глаза пристальным, загадочным взглядом.

— Барон Гольц? — Семен Андреевич на миг задумался. — Что за притча? Кто таков? Не припоминаю… Да бог с ним! Ты мне лучше скажи, что шеф жандармов? Ты с ним уже общалась?

— Не довелось. — Девушка зябко повела плечами и стянула на груди края шали.

— То есть как это «не довелось»? — опешил Обольянинов. — Столько времени потрачено впустую?!

— Для меня, предположим, не впустую, отец. — Каталина пыталась говорить твердо, но ее выдавал срывающийся голос. — Я пела в трех спектаклях и имела огромный успех…

— Да меня не интересует, пела ты или плясала в этих чертовых спектаклях! — заорал граф, швыряя вилку и нож на середину стола. Его рябое лицо, вмиг покрасневшее от ярости, сделалось еще более уродливым. — Почему Бенкендорф, падкий до актрисок, не попытался сойтись с тобой?!

— Спросите у него у самого! — в свою очередь закричала Каталина, вскакивая, дрожа всем телом. — Я не могу этого знать! Да и не желаю! Завтра утром я уезжаю с Неаполитанской оперой из России!

— Никуда ты не едешь! — оскалился отец. — Завтра вечером бал. Он непременно будет там. На этот раз я лично прослежу, чтобы ты исполнила, что от тебя требуется!

— Я не собираюсь жертвовать карьерой ради ваших грязных планов!

— Мы это увидим… Постой-ка! — вдруг сощурился Обольянинов. — Я читал, что сегодня сюда приехала Генриетта Зонтаг, знаменитость из Вены. Для нее собирают труппу как раз из состава Неаполитанской оперы. Неужели к тебе не обращались с просьбой задержаться на несколько дней?

Каталина молчала. Граф Михаил Юрьевич Виельгорский, придворный композитор и музыковед, действительно вчера предложил ей остаться, чтобы спеть партию Эмилии в опере Россини «Отелло». Зонтаг пела Дездемону.

— Обращались? Так? — продолжал допытываться отец. — Не смей мне только лгать!

— Да, мне сделали такое предложение, — нехотя призналась девушка. — Но я не согласилась. Посудите сами, в «Севильском цирюльнике» для меня роли вовсе нет. В «Отелло» же партия настолько ничтожная, что это неприемлемо для примадонны Неаполитанской оперы.

— Ты не согласилась?! Ты?! — Обольянинов задохнулся от бешенства. — Здесь я решаю, что для тебя приемлемо, а что нет! Я — твой единственный антрепренер, и я желаю, чтобы ты осталась! Ты будешь петь! В «Отелло» или где-то еще — не важно. А свое самолюбие заткни в свою хваленую соловьиную глотку! Ведь ты не думала о МОЕМ самолюбии, когда шла кривляться на сцену?

— Вы жестокий, бездушный человек! — Девушка из последних сил сдерживала слезы. — Но я взываю не к вашему сердцу, его у вас нет! Я обращаюсь к вашему разуму! Так знайте: Бенкендорфа не заинтересовала певица Сильвана Казарини, потому что с самого начала он ее заподозрил в шпионаже. Кроме того, он арестовал вашего дворецкого Венсенна и, должно быть, располагает теперь более подробными сведениями относительно вас. На что же вы рассчитываете в конечном счете? Меня пытаются оставить здесь именно затем, чтобы заманить вас в ловушку. Вы сами в нее стремитесь попасть! Вы обречены, отец, и с каждой минутой ваше положение становится все опаснее, прежде всего для вас самих.

Возможно, граф впервые прислушался к словам своей взбалмошной, непокорной дочери. Она высказала вслух его тайные опасения. Всю дорогу от Москвы до Петербурга он избегал думать об истинном положении вещей, потому что не привык проигрывать. Он пренебрег предупреждением консула, но не забыл насмешливого взгляда бывшего наполеоновского генерала. Граф Семен Андреевич никогда никому не позволял насмехаться над собой. Он готовился доказать всем, что способен совершить невозможное.

— Вероятно, ты права, — еле выдавил он, — но все покажет завтрашний бал…

— Если вы убедитесь, что со стороны Бенкендорфа никакого интереса к моей ничтожной персоне нет, я смогу после бала навсегда покинуть эту страну? — спросила девушка с нескрываемым воодушевлением.

— Сможешь… — тихо произнес граф и, хрустнув пальцами, потребовал: — А теперь оставь меня одного!

Каталина ощущала себя победительницей, возвращаясь в спальню. Во-первых, она была уверена, что Бенкендорф не подойдет к ней на пушечный выстрел, во-вторых, она все-таки не будет петь с Генриеттой Зонтаг в «Отелло»! Примадонна не должна выступать на вторых ролях, даже рядом с великой певицей. И наконец, она мечтала вновь увидеть Бориса Белозерского и танцевать с ним. Рассчитывала ли Каталина внушить ему нежные чувства, какие испытывала сама? Боялась ли она, что между ними встанет тень покойной Лизы Ростопчиной? Молодые девушки редко опасаются мертвых соперниц. Целый вихрь надежд тревожил сердце юной графини Обольяниновой, не давая ей уснуть до рассвета.

Графу не спалось по другой причине. Его терзали черные мысли. Всю ночь он просидел в столовой, опустошая бутылку за бутылкой, и к утру был совершенно пьян. Такое случилось с ним всего второй раз в жизни. Впервые он напился до беспамятства еще в молодые годы с друзьями-однополчанами, когда служил в артиллерийском полку. Тогда вышел неприятный казус, он ранил своего товарища, проткнув ему шпагой плечо без всякой ссоры и драки. Он как будто помешался на миг, выхватил шпагу из ножен и, ни слова не говоря, нанес удар. Долго в полку обсуждался этот странный случай, Обольянинов стал притчей во языцех, на него смотрели как на психопата, обходили стороной. Вскоре он подал раппорт об отставке и с тех пор дал себе зарок: никогда не напиваться. Сегодня он нарушил слово. Шатаясь от стены к стене, чертыхаясь и спотыкаясь, граф кое-как доплелся до спальни Глеба и, пинком распахнув дверь, с порога заорал:

— Свинья! Мерзавец!

Глеб, встававший очень рано, уже был на ногах и завязывал галстук, готовясь к утреннему променаду. Обольянинов ринулся на своего воспитанника с кулаками:

— Чертов молокосос! Сучий сын! Дармоед!

Быть бы схватке, но, запнувшись о завернувшийся угол ковра, граф споткнулся и упал. Глеб, не теряя хладнокровия, помог ему подняться, уложил на свою постель, дал понюхать английской соли. Обольянинов скривился и процедил сквозь стиснутые зубы:

— Где яды? Где?!

— Коллекция находится в вашем доме на Каменном острове, а здесь только вот… — Доктор достал из саквояжа бутылочку из розового стекла и поставил ее на прикроватную тумбочку.

— Попробуй только мне противоречить! Узнаешь тогда… Вы все узнаете! Ты пойдешь и отравишь этого проклятого немца! — Обольянинов произносил фразы с закрытыми глазами и вдруг издал протяжный громкий храп, похожий на волчий вой.

— Хорошо, — с подозрительной покладистостью согласился Глеб. — Отравить недолго, немца ли, русского ли. Вам ли не знать этого?

Граф не отвечал, полностью игнорируя напоминание об оказанной ему некогда Глебом бесценной услуге. Впрочем, он выглядел спящим, только веки часто подергивались, будто синеватая пенка на кипяченом молоке.

— А что я должен взять у него в сейфе? — вкрадчиво осведомился юноша, склонившись над постелью.

— Документы, — пробормотал Семен Андреевич, вяло шевеля губами.

— Какие именно документы?

Обольянинов испустил стон, словно терзаемый кошмаром.

— Какие документы?! — повторил Глеб.

В ответ Семен Андреевич шепнул одно лишь слово, но его оказалось вполне достаточно, чтобы доктор прекратил расспросы и на цыпочках покинул комнату.

— Польша! Вот что волнует новоиспеченного французского монарха Людовика-Филиппа, — докладывал вечером того же дня Бенкендорф императору. Он был в приподнятом настроении. Все разыгрывалось как по нотам, и он чувствовал себя непревзойденным дирижером. Оркестр под его руководством ни разу не сфальшивил.

— Кто сомневался, что Людовик-Филипп в первую очередь станет разыгрывать польскую карту? — На лице Николая не отразилось удивления. Сегодня оно было неподвижно каменным даже для старого друга Алекса. Государь готовился к выходу в свет. Подданные должны в нем видеть божество, бесстрастное и холодное. Все эмоции и чувства надлежит оставить за кулисами, а на сцену выйдет беломраморная статуя императора-повелителя.

— Вероятно, таким способом он решил ответить на наше непризнание его королем? — предположил шеф жандармов.

— Да будет тебе! — не разделил его точку зрения Николай. — Революция у нас под носом выгодна Франции в любом случае. Луи-Филипп хочет ослабить наше влияние в Европе. Он прыткий и наглый, как все Орлеанские, — с ненавистью произнес император, не нарушив, однако, маски невозмутимости. — Что собираешься дальше делать с Обольяниновым? — спросил он между прочим.

— Использовать дражайшего графа по прямому назначению, — туманно ответил Бенкендорф.

— Это как понимать?

— Сфабрикую для него ложные документы по Польше и отправлю старика с уловом в Париж. Заодно пусть пошпионит там с выгодой для нас, — усмехнулся Александр Христофорович.

— Не перемудри, Алекс, ведь он далеко не глуп и может заглянуть в твои карты, — строго предупредил Николай и внезапно в сердцах добавил: — А я бы мерзавца отправил в рудник, самый дальний и сырой! Пусть бы пользу принес родине, в кои-то веки!

— Стар он для рудника, Никс, — вздохнул шеф жандармов, — и года на цепи не протянет. Тогда как его ум и изворотливость нам еще пригодятся. Польза будет, я обещаю!

— Поступай как знаешь.

Повисла пауза. Во взгляде императора что-то дрогнуло.

— Что слышно насчет холеры? — тихо спросил он.

— Совсем уже близко к Москве подобралась, — поникнув, ответил Бенкендорф. — На днях случилось несколько смертей в окрестных селах с юго-восточной стороны. Гааз говорит: «Если подует оттуда ветер, Москва точно заразится».

— Мне наплевать, что там говорит Гааз! — неожиданно закричал Николай, разом раскрасневшись. — Этот докторишка спит и видит, как облегчить жизнь всем колодникам и врагам Отечества. Так мало того, он еще вздумал рассказывать нам небылицы! Холера плывет по воде! Холера летит по воздуху! В таком случае все наши меры безопасности — к чертовой матери! Он издевается над нами!

— Однако князь Голицын включил Гааза в комиссию по холере, — вставил шеф жандармов, желая остудить гнев Николая, ведь губернатор московский был закадычным другом государя. — Он считает Гааза одним из лучших докторов в Москве.

— Бог с ним, — помолчав, махнул рукой Николай Павлович. — Перед лицом страшной эпидемии все средства хороши.

Бенкендорф любил в нем эту черту — умение находить компромисс, если требуется для дела. В этот момент вошел слуга и доложил, что Александра Федоровна ждет императора на своей половине.

— Вы просили, ваше величество, узнать относительно прибывшей к нам мадам де Гранси, — напомнил шеф жандармов.

— Она действительно вдова виконта Армана де Гранси? — поинтересовался Николай.

— Вне всяких сомнений, — подтвердил Александр Христофорович. — Совершая путешествие по Европе, виконтесса решила показать своей воспитаннице Россию, некогда столь любимую ее покойным супругом. Сейчас они находятся здесь, во дворце, и желают быть представлены вам и императрице.

— Что ж, проводи их на половину Александры Федоровны, — распорядился император, поднимаясь с кресла. После минутного гнева по поводу доктора Гааза его лицо вновь сделалось бесстрастным. Мраморному совершенству этих черт мог бы позавидовать шедевр древнеримского скульптора.

Со слов Савельева начальник Третьего отделения уже знал, что виконтесса до замужества была вовсе не французской актрисой, как он думал, а русской графиней. Однако это обстоятельство никак не расположило шефа жандармов в ее пользу. Разве презренный шпион Обольянинов не самый настоящий, неподдельный родовитый русский граф? Бенкедорфу чрезвычайно важно было узнать, о чем Элен де Гранси будет говорить с императором и императрицей. Пренебрегая чьим-либо посредничеством, он сам вышел в приемную, где Елена и Майтрейи ожидали приема, и сказал им, едва поклонившись:

— Император и императрица готовы вас принять…

Глава двенадцатая,

в которой герои признаются друг другу в любви, нелюбви и ненависти

Виконтесса и ее воспитанница встали — девушка поспешно, ее покровительница чуть замешкавшись. Обе были одеты для бала. Елена надела привезенное из Парижа роскошное атласное платье цвета морской волны, с глубоким декольте, украшенном цветами, и пышной юбкой, позволявшей видеть крошечные туфельки из белой парчи. Светлые волосы виконтессы украшали страусиные перья, скрепленные бриллиантовой диадемой, на полуоткрытой груди красовалось сапфировое ожерелье — свадебный подарок де Гранси. Но наряд Елены, безупречный как с точки зрения моды, так и вкуса, безнадежно тускнел рядом с одеянием Майтрейи.

Ибо девушка, внезапно бросив вызов всем условностям и решившись даже на спор со своей старшей подругой, облачилась в индийский костюм, достойный дочери магараджи. Майтрейи упрямо стояла на своем: раз уж она впервые едет на бал ко двору русского императора, то должна выглядеть как ей подобает, а именно как индийская принцесса. Изумленная Елена не нашлась с возражениями. Ее потрясло то, как горячо вдруг заговорила в скромной девушке кровь древних индийских правителей. Что тут можно было ответить? Срочно послали в лучшие магазины столицы, торгующие колониальными редкостями. Подходящий костюм прислали из английской модной лавки. Он оказался таким дорогим, что его предлагали взять напрокат, для бала. Елена, разумеется, купила его для воспитанницы, видя, как ей хочется облачиться в национальную одежду.

И впрямь, этот наряд удивительно шел девушке. Золотистая кофточка с короткими рукавами туго обтягивала юную, едва развившуюся грудь, округлые смуглые руки, украшенные звенящими браслетами от запястья до локтя. Полупрозрачное, расшитое золотом алое сари, в которое Майтрейи задрапировалась с каким-то инстинктивным изяществом, казалось сотканным из рассветных облаков. Рядом с ним плотный атлас платья виконтессы казался грубым, чересчур земным. Допущено было только одно отклонение от бенгальской моды — следуя ей, обуви не полагалось, прелестные ножки Майтрейи должны были украшать нарисованные хной сандалии. Но девушка все же надела бальные туфельки из золотой парчи. В этом вопросе она была слишком европейкой.

Когда приглашенные дамы вошли в комнаты Александры Федоровны, то первым делом услышали звуки чарующей фортепианной мелодии. Елена хорошо ее знала. Когда-то она разучивала эту пьесу вместе с маменькой. Вернее, то была не пьеса, а первая часть четырнадцатой сонаты Бетховена, Adagio sostenuto. В ту пору музыка казалась ей мрачной и унылой, от нее веяло заброшенным кладбищем, на которое приходит плакать лишь луна, — так Елена выразилась однажды. Теперь же, вновь услышав знакомые музыкальные фразы, словно отлитые из мерцающего, пронизанного лунным светом стекла, она едва не расплакалась, так живо воскресли воспоминания. Однако момент был самый неподходящий для слез.

За белым роялем сидела сама императрица. Она еще не одевалась к балу. Простое темно-синее платье подчеркивало ее худобу и вместе с тем необыкновенную грациозность. Тонкие красивые руки, подобно двум птицам, взлетали над клавишами, а в паузах зависали в воздухе. Император стоял рядом, скрестив руки на груди, и вдумчиво слушал музыку. Он первым заметил дам, вошедших в сопровождении Бенкендорфа, и пошел им навстречу. В тот же миг чарующие звуки стихли. Александра Федоровна с тихим стуком закрыла крышку рояля, но подниматься со стула не торопилась, повернув голову в сторону гостий.

Дамы низко поклонились, но Николай Павлович не успел произнести дежурного приветствия, как императрица воскликнула, импульсивно мешая немецкий с французским:

— О, мой бог! Какая дивная красота!

Никто не усомнился, что ее восторг адресовался вспыхнувшей Майтрейи и необычному наряду девушки.

— Милочка, подойдите поближе, чтобы я смогла вас как следует рассмотреть!

Майтрейи замешкалась, но Елена тихонько подтолкнула ее в спину сложенным веером. Тогда дочь магараджи, при каждом движении звеня браслетами, приблизилась к императорской чете, с улыбкой наблюдавшей за ее очаровательным смущением.

— Посмотри, Никс, — обратилась Александра Федоровна к супругу, когда Майтрейи остановилась, — ведь это настоящий старинный индийский наряд, а вовсе не маскарадный костюм!

Николай был большим любителем национальных костюмов. Он мог целый день проходить в черкесском или казачьем платье, а на бал-маскарад вырядиться китайцем или сарацином, поэтому платье Майтрейи его тоже заинтересовало.

— Так и есть, ваше величество, — вновь поклонившись, подала голос виконтесса. — Но мы приобрели его здесь, в Петербурге, в английском магазине, нарочно для бала.

— Оно наверняка принадлежало когда-то женщине из царского рода, — авторитетно предположил император.

Майтрейи разглядывали как живую куклу, а она от волнения потеряла дар речи. Ее грудь, стиснутая вышитым шелком, бурно вздымалась, щеки алели ярче сари. Она заметно вздрагивала.

— Не волнуйтесь так, душечка. — Александра Федоровна нежно пожала обе руки девушки и приветливо улыбнулась. — Мы вас не обидим! У нас тут все по-домашнему… У вашей воспитанницы, дорогая виконтесса, — обратилась она к Элен де Гранси, — лицо древнего божества. Она как будто сошла с фрески храма, затерянного в джунглях…

— И впрямь, такую красоту не купишь ни в одном английском магазине, — пошутил Николай.

Елена была тронута и удивлена столь теплым приемом. Супруги, признанные самой красивой венценосной парой в Европе, наперебой расточали комплименты незнакомой девушке, дебютантке бала. О подобной простоте обращения виконтесса никогда не слышала и привыкла полагать, исходя из собственного опыта: чем ближе к трону, тем черствее сердца.

— Однако же, дорогая моя, — вдруг спохватилась императрица, — в этом платье вы не сможете танцевать ни вальса, ни мазурки!

— Мне будет приятно смотреть, как танцуют другие, ваше величество, — наконец вымолвила Майтрейи, поборовшая свою застенчивость.

— О, нет! — покачала головой Александра Федоровна. — Мы не можем вам этого позволить. Вы в России, милочка, а здесь не принято, чтобы молодые красивые барышни сидели в сторонке во время танцев, как старушки! Пойдемте со мной, я вам подарю одно из своих платьев!

Императрица поднялась со стула, взяла девушку за руку и повела в другую комнату.

Тем временем Николай Павлович предложил виконтессе кресло, и сам уселся напротив. Бенкендорф встал за спиной Элен, не пропуская ни единого слова. Допрос начался.

— Когда вы обвенчались с виконтом де Гранси? — поинтересовался император.

Елена назвала точную дату.

— Вы ведь русская аристократка, не так ли? — продолжал строго спрашивать государь. — Приняли католичество?

— Нет, ваше величество. Я осталась православной христианкой, хотя иногда и посещаю салон мадам Свечиной. — Фраза была заготовлена Еленой заранее и произвела на Николая и на шефа жандармов должный эффект. Император остался доволен тем, что русская графиня не изменила своей вере. Всем было известно, как он суров к «перебежчикам». Взгляд его тут же смягчился, на губах наметилась тень улыбки. Бенкендорф же, услышав об известном парижском салоне, служившем ареной шпионских игр, подмигнул Никсу с самодовольной усмешкой.

— С кем же вы там встречаетесь, у мадам Свечиной, если не секрет? — осведомился Николай Павлович.

— Могут ли у меня быть секреты от вашего величества? — с отменно разыгранным смирением отвечала виконтесса. — Я часто вижусь с моей лучшей подругой Софи де Сегюр, дочерью покойного графа Ростопчина. Мы с нею дружим с детства…

Потом император стал расспрашивать о последних днях Армана де Гранси и не удержался, чтобы не задать Елене вопрос, который недавно обсуждал с Бенкендорфом:

— Отчего же виконт скрыл от нас с матушкой свой брак? Эта таинственность непонятна, если не сказать обидна для его старых друзей.

Виконтесса ответила не вдруг. Собравшись с мыслями, еще раз взвесив «за» и «против», она решилась быть откровенной с императором, несмотря на присутствие Бенкендорфа, чье безмолвное внимание леденило ее низко декольтированную спину.

— Дело в том, что наш брак с виконтом осуществился в необычных обстоятельствах и не носил характера супружеского союза, — призналась она. — Тяжело заболев, будучи при смерти, мой покровитель вознамерился составить завещание. Близких родственников у него не осталось, а на руках находились две воспитанницы, обе сироты. Я, потерявшая родителей во время Войны двенадцатого года, и дочь магараджи Симхена, на глазах у которой убили отца и мать. Виконт опасался за нас и заключил со мной брак затем лишь, чтобы мы с Майтрейи были обеспечены после его смерти и имели определенный статус в обществе. Арман де Гранси относился ко мне как к дочери, а я к нему как к отцу…

— Так ваша воспитанница на самом деле индианка, а вовсе не Маргарита Назэр? — насторожился император.

— Да, это так, ваше величество, — подтвердила Елена. — Я не могла везти Майтрейи через всю Европу под ее настоящим именем, потому что девушку до сих пор могут преследовать люди с ее родины…

— С какой целью? — не удержавшись, вмешался в разговор шеф жандармов.

— С целью убийства, — полуобернувшись, ответила ему Элен де Гранси. — Майтрейи — принцесса, наследница престола, незаконно захваченного какими-то проходимцами при поддержке англичан. Я плохо разбираюсь в политике, а в колониальных интригах того хуже, — призналась она. — Но опасность не вымышлена, за это я ручаюсь. Уже были предприняты две попытки разыскать Майтрейи. Виконт все эти годы скрывал ее от мира, не вывозил в свет и наказывал мне в дальнейшем держать девушку взаперти…

— Бедное дитя! — воскликнул растроганный и глубоко заинтересованный историей Николай.

— Вот поэтому я и привезла ее в Россию, — неожиданно свернула на нужную ей колею виконтесса, — в надежде, что девушка обретет покровительство и защиту вашего величества, получив возможность жить полнокровно и счастливо, не скрываясь более.

— Могу вас заверить, что здесь, в России, воспитаннице виконта де Гранси ничто не будет угрожать, — пообещал император и кивнул Бенкендорфу: — Так, Александр Христофорович?

— Разумеется, ваше величество, — тотчас откликнулся шеф жандармов. — Девушка будет здесь в полной безопасности.

Елена знала: это не пустые слова. Она слышала от Алларзона, что, когда император Николай живет в Петербурге, он ежедневно прогуливается в десять часов вечера по Невскому. Совершенно один, без охраны. Выходит на прогулку в простой, не бросающейся в глаза одежде и смешивается с праздношатающейся толпой. Его чаще всего не узнают. А те, кто узнает, кланяются, снимают шапки. Иные специально высматривают государя, чтобы обратиться к нему с просьбой или жалобой. Алларзон сам однажды увидал императора в толпе. В тот вечер моросил дождь, Николай кутался в широкий серый плащ, прикрывая нижнюю часть лица, а в руке держал зонт. «Я был поражен, словно молнией! — вспоминал опытный сыщик. — Ведь совсем недавно имел место дворянский бунт, и бунтовщики замышляли убийство царя! Русский император не производит впечатления легкомысленного человека, но ведет себя в этой ситуации попросту странно!» Поразмыслив, Алларзон резонно предположил, что в соответствующие моменты Невский наводнен шпиками Бенкендорфа, которые неотступно следят за каждым шагом переодетого государя.

Не успела Елена поблагодарить Николая Павловича, как в комнату вернулись императрица и Майтрейи, уже одетые к балу. Для себя государыня выбрала атласное платье светло-стального цвета, почти без отделки. Ее скромное декольте было украшено одной лишь нитью жемчуга, зато чрезвычайно крупного, поистине не имеющего цены. Александра Федоровна надевала этот подарок мужа почти всегда в торжественных случаях. Майтрейи была наряжена стараниями своей покровительницы куда затейливее и богаче. Ее кремовый шелковый наряд сплошь покрывали кружева. Тонкая талия, на этот раз стиснутая корсетом, была подчеркнута золотым пояском. Браслеты на руках уцелели, так же как и золотые туфельки, осталась неизменной и прическа: черные волосы разделял прямой пробор, увенчанный тяжелым узлом на затылке. И удивительно — сейчас, когда Майтрейи оделась по европейской моде, ее красота показалась еще более экзотичной.

Николай шутливо и вместе с тем восхищенно воскликнул:

— Однако, мадемуазель, вашему будущему супругу несказанно повезет! Вам к лицу решительно все, ему не придется слишком тратиться на туалеты!

— Полно, дорогой, ты снова смутишь нашу гостью, — ласково упрекнула его императрица. — Милое дитя только-только освоилось… Ступайте же в зал, мы будем следом.

И, благосклонно кивнув, дала понять, что личная аудиенция окончена.

Бенкендорф, сделавшийся вдруг необычайно любезным, предложил виконтессе проводить ее с Майтрейи в зал. По дороге он признался Елене:

— А ведь я вас вспомнил только сейчас, когда вы упомянули графиню Софи де Сегюр. Мы встречались с вами в тринадцатом году, в доме губернатора Ростопчина. Я тогда посоветовал вам искать заступничества у императрицы Марии Федоровны. Почему вы мне сразу не напомнили?

— Я предпочитаю забывать прошлое, — с невеселой улыбкой ответила она. — Говорят, это лучший рецепт от увядания!

Елена шутила, но ее глаза не смеялись. Бенкендорф тотчас уловил настроение женщины и серьезно спросил:

— Чем же закончилась ваша сложная история с вероломным дядюшкой?

— Увы, конец есть не у всех историй. — Шефа жандармов одарили очередной холодной улыбкой. — Дядюшка жив, здоров и процветает…

— Напомните-ка мне, кто он таков?

— Князь Белозерский Илья Романович.

— Вот как? — удивился Александр Христофорович. — Довольно интересная личность этот ваш дядюшка. Недавно он фигурировал у меня в одном весьма запутанном деле. Обещаю, в скором времени я до него доберусь. И кто знает, возможно, судьба отомстит ему за вас…

С этими словами он галантно раскланялся и, оставив дам, исчез в толпе гостей.

«Судьба в мундире жандарма! — с досадой воскликнула про себя Елена. — Семнадцать лет князь Белозерский жил всеми уважаем, никем не осужден, пользовался ворованным состоянием, и вдруг — на тебе, разом все прозрели и восстали на него! Сначала Глеб, теперь Бенкендорф… Прямо открыли сезон охоты на дядюшку!»

— Чудесный сегодня день! — Голос Майтрейи прервал ее смятенные мысли. — Императрица — само очарование! Ее нельзя не полюбить, ведь правда, Элен? — И, не дождавшись ответа старшей подруги, девушка восторженно воскликнула: — Посмотри, как здесь красиво!

И впрямь, зала, украшенная для бала и наводненная блестящей толпой гостей, заслуживала более благодарного внимания, чем мимолетное, которое ей нехотя уделила Елена. В убранстве главенствовали живые цветы. Преобладали розы всех сортов и оттенков, разливающие в воздухе тягучие волны приторно-мускусного аромата. Розы красовались во всех жардиньерках, в огромных напольных вазах, гирляндами свешивались со стен и люстр. Их запах, усиленный влажной духотой летней ночи, порой становился таким сильным, что лицо той или иной дамы вдруг бледнело, а глаза туманились, будто в приступе страстного желания. Туалеты дам были самые роскошные. В расцветках не стеснялись — все, что могли предоставить сокровища восточных колоний, выдумки западных волшебников от моды, которая в этом сезоне предпочитала яркие краски, — все присутствовало в этом зале, ослепляя и поражая неподготовленного наблюдателя. Майтрейи была сбита с толку, очарована, взбудоражена чуть не до истерики. Она не могла взять в толк, как ее спутница может оставаться такой холодной.

— Что и говорить, дорогая моя, — откликнулась наконец виконтесса, — государь и государыня отнеслись к тебе удивительно сердечно. И тебя ждет сегодня огромный успех…

— Жаль, что Лучинка не увидит здешней красоты, — с детской непосредственностью вспомнила о своей змейке принцесса.

— Дитя! — ласково улыбнулась виконтесса. — Ты всегда готова делить свои радости с теми, кого любишь… Но представь, что творилось бы в этом роскошном собрании, если бы ты принесла сюда Лучинку! Боюсь, танцевать нам пришлось бы одним, без оркестра и кавалеров! — И вдруг посерьезнев, Елена проникновенно договорила: — Я сама сегодня счастлива оттого, что твой первый бал состоится в этом зале, похожем на розовый сад, в таком блестящем окружении. Я давно отвыкла мечтать, но нынешний вечер и впрямь похож на мечту…

— Да, на мою мечту! — восторженно подхватила девушка. — Я мечтала, чтобы мой первый бал состоялся именно в России. Как у тебя, Элен…

Содрогнувшись, Елена тотчас вспомнила свой первый бал. Черная зима тринадцатого года в провинциальной, замшелой Коломне. Не о танцах, не о кавалерах мечтала она тогда — о тройке лошадей, чтобы поскорее доехать до сгоревшей Москвы. Каким кошмаром обернулся ее дебют! С тех пор она возненавидела балы, хоть и любила танцевать. Виконтессе пришла мысль, поразившая ее. На Майтрейи, нынешней дебютантке, как и на самой Елене некогда, было случайное платье из чужого гардероба. Но это, роскошное, было выбрано заботливой и тактичной Александрой Федоровной, а то, траурное, — женой костромского городничего. Как глумилась городничиха над осиротевшей девушкой, сколько подлого удовольствия получила она, сообщая своим «фрейлинам», что на дебютантке платье из ее собственного гардероба! Елена передернула обнаженными плечами, словно пытаясь стряхнуть с них груз оскорбительных воспоминаний.

Повинуясь невидимо поданному знаку, оркестр внезапно заиграл полонез, «рыцарский танец», которым открывались русские дворцовые балы со времен Павла Первого. Елена увидела в центре зала императора и императрицу. Разговоры мгновенно стихли, все взоры обратились к венценосной паре. Николай Павлович в строгом военном мундире, высокий, стройный, был живым олицетворением рыцарской доблести. Его манера держаться завораживала зрителей, покоряла, оказывала воздействие поистине гипнотическое. Каждым движением он непреклонно обозначал огромную дистанцию между собою и всеми присутствующими, утверждая свою сверхчеловеческую, монаршую природу. Это был полонез-манифест. Александра Федоровна, по-девичьи тонкая, грациозная, словно спорхнувшая с пьедестала античная богиня, двигалась рядом с мужем легко и плавно, как луч солнца, скользящий по мрамору. Движения императрицы были настолько красивы и вместе с тем лаконичны, что все попытки придворных дам перенять ее манеру танца так и остались безуспешными. «Легко скопировать трюк, прием, но невозможно — движение ангельской души!» — поэтично выразился Николай Павлович, узнав об этом. В Европе утверждали, что полонез в исполнении русского царя и царицы — зрелище незабываемое, ради которого стоит специально съездить в Петербург. Теперь и Елена могла подтвердить, что слухи эти верны.

Но вот появилась и вторая пара. Шеф жандармов Бенкендорф пригласил на танец графиню Виельгорскую, Луизу Карловну, урожденную Бирон. А за ними подряд потянулись еще и еще пары: министры, знатные вельможи, генералы, тайные советники. Полонез — танец имперский, государственный, где пары выстраиваются в строгом иерархическом порядке. Вскоре танцующие уже походили на некое войско, которое безукоризненно держало строй и двигалось в едином порыве за императором и императрицей. Елена не могла оторвать глаз от этого фантастического зрелища.

— Простите мне мою смелость… Разрешите вас пригласить, — вдруг услышала она рядом голос, изъяснявшийся по-французски с изрядным акцентом.

Елена тотчас узнала обращавшегося к ней чиновника из Третьего отделения, которого недавно встретила в приемной Бенкендорфа и с первого взгляда приняла за Савельева. Сейчас на нем был черный фрак вместо голубого мундира и орден Святого Владимира на груди.

Наклоном головы она выказала согласие, и рука об руку со своим кавалером направилась к танцующим, на ходу послав встрепенувшейся Майтрейи ободряющую улыбку.

Первую минуту они упорно молчали, как будто ничто, кроме полонеза, их не занимало. Потом слуха виконтессы достиг сдавленный голос партнера, заговорившего на этот раз по-русски:

— С возвращением на родину, Елена Денисовна! Я вас долго ждал… Не чаял уж и дождаться!

Виконтесса быстро, пристально взглянула ему в лицо. Она только сейчас заметила, что ее кавалер слегка прихрамывает. У нее перехватило дыхание.

— Савельев… Это все-таки вы?!

— Изменился, не так ли? — усмехнулся он. — Не похожу уже на прежнего бесшабашного гусара и вечно пьяного помещика?

— Еще вы были полицмейстером, — не без яда напомнила она. — А нынче выслужились…

— …дослужился до статского советника, — с достоинством поправил Дмитрий Антонович.

— И запросто входите в кабинет Бенкендорфа?

— Подчас, — немного обескураженно признался он, не понимая, куда клонит его партнерша.

А она молниеносно просчитывала обстановку, как генерал, обнаруживший на поле боя свежий отряд неприятельских войск, явившихся с неожиданной стороны. Увы, Елена, отправившись в свое авантюрное путешествие, совсем выпустила из виду Савельева. Он казался ей слишком ничтожной фигурой, а между тем мог представлять опасность. Он был осведомлен о том, что она сидела в остроге и «умерла», сбежав из тюрьмы. Учитывая его нынешнее место службы, он был в состоянии ее погубить. И осознав это, виконтесса удушила в себе вспышку гнева, спрятала за легкомысленной улыбкой чувство гадливости, единственное чувство, которое вот уже многие годы вызывал в ней этот человек. Она решила расположить к себе статского советника и одновременно выведать его намерения.

— Я это к тому упоминаю, — продолжила Елена, — что вы можете взять и доложить вашему начальнику о моем прошлом, и тогда… Тогда…

— Господи! — воскликнул он в сердцах. — Неужели вы не понимаете, что такой поворот событий совсем не в наших с вами интересах?

— У нас с вами имеются общие интересы? Вот новость!

— И еще какая новость! — с трудом перевел дух Савельев. — Я не мог вам этого сказать семнадцать лет назад, во время единственного свидания в тюрьме, в присутствии надзирателя… Что ж, лучше поздно, чем никогда. Наше венчание было настоящим, а вовсе не шутовским.

— Вы… вы в своем уме? — Виконтесса побледнела, ее глаза угрожающе сузились.

— Но это на самом деле так! Отец Георгий обвенчал нас по-настоящему. О том имеется запись в приходской книге.

— Понимаете ли вы, что говорите?! — Елена чувствовала себя оглушенной, оскорбленной, выбитой из седла. Ужаснее всего было то, что она почему-то сразу поверила этому серьезному неулыбчивому человеку со шрамом на лице и орденом на груди. — Вы мне сейчас мимоходом заявляете, что мой брак с виконтом де Гранси не действителен! Что я узурпировала его имя и состояние!

Земля уплывала у нее из-под ног. Женщина боялась упасть в обморок.

— Вы напрасно тревожитесь, — видя, как она взволнована, заторопился Савельев. — По законам церкви, если женщина вступила во второй брак, находясь в неведении причины, по которой он не может осуществиться, союз признается законным. Однако теперь, после смерти виконта, я мог бы иметь полное право…

— Никаких прав, Савельев! — остановила его Елена, успевшая опомниться. — Официально я умерла и похоронена на тюремном кладбище. Так что вы, учитывая вашу поразительную, хотя и довольно залежалую новость, — безутешный вдовец!

— Вывернулись, — оценил статский советник. — Но я-то все эти годы знал, что вы не умерли, а сбежали из тюрьмы, поэтому не почитал себя вдовцом. По этой причине не женился, а начальству и друзьям говорил, что жена моя находится в Костроме, в доме для умалишенных.

— Не понимаю, зачем такие жертвы, — повела плечом Елена. — Я вижу теперь, что вы не способны ни жениться по-людски, ни даже овдоветь. Все какие-то фокусы.

— Благодаря этим фокусам, Елена Денисовна, моя жизнь приобрела смысл, — без тени иронии ответил ее партнер. — Я сумел переменить себя и добился высокого чина, положения в обществе ради единственной цели: найти вас и умолять о прощении!

— Вот теперь я окончательно убедилась, что вы — сумасшедший! — воскликнула виконтесса, совершенно забыв в этот миг о своем намерении не ссориться с Савельевым. С трудом надев на искаженное лицо равнодушно-любезную маску, она процедила: — Я никогда не прощу вас. Все эти годы я ненавидела и проклинала вас, а вы наивно полагаете заслужить прощение, пробормотав мне несколько пошлых слов во время полонеза?! Вы опозорили меня публично, во весь голос, а извиняетесь шепотом, украдкой! Если мы с вами действительно обвенчаны по закону, это значит лишь то, что до конца дней своих мы будем жить в разъезде! Тут не о чем больше говорить. Довольно глупостей для одного танца!

Ее отповедь отзвучала в унисон с последним тактом полонеза. Савельев галантно поклонился Елене. Он как будто вовсе не замечал, что та выходит из себя.

— У меня имелась еще одна причина искать вас и не расторгать наш брак, — вполголоса сообщил он. — Вы носили под сердцем моего ребенка…

Она не успела ответить, потому что в этот миг объявили вальс-мазурку. Собрание в замешательстве наблюдало, как император подошел к не известной никому девушке, явно дебютантке бала, и пригласил ее. На юную смуглую красавицу в кремовом кружевном туалете смотрели теперь все глаза, она оказалась у всех на устах. «Кто такая? Откуда взялась? Кто с ней знаком?»

Майтрейи растерялась на миг. Виконтесса подбодрила свою подопечную едва заметным кивком, и девушка, собравшись с духом, протянула императору дрогнувшую руку.

— Не волнуйтесь, милое дитя, — улыбнулся ей Николай. — Вы — принцесса, и должны держать себя по-царски.

— Я помню об этом, ваше величество, — шепотом ответила она, смущенно опустив ресницы.

Майтрейи была дебютанткой в полном смысле слова, она никогда не танцевала с мужчиной. Даже учителя танцев ей не нанимали, она постигала эту премудрость под руководством Елены. Однако император был настолько искусным партнером, что Майтрейи быстро освоилась. Робость принцессы улетучилась, скованные поначалу движения ее сделались уверенными и изящными. Тем временем слухи и сплетни о ней серпантином обвивали зал, и еще до конца вальса-мазурки всем стало известно, что прелестная партнерша императора — протеже Александры Федоровны, принцесса, путешествующая инкогнито, уроженка далекой экзотической Индии. Майтрейи воистину становилась главным событием бала.

Елена с облегчением вздохнула, убедившись, что Майтрейи преодолела природную застенчивость и завоевывает свою первую победу в свете с той же непреклонностью, с какой ее предки завоевывали престол властителей Бенгала. На мгновение отвлекшись от созерцания танцующих пар, виконтесса обнаружила, что Савельев по-прежнему стоит за ее спиной.

— Опять вы! Неужели вам так приятно выслушивать мои «любезности»? — спросила она, приняв шутливый тон и твердо решив уж на этот раз не злить опасного врага.

— Я хочу знать, что сталось с моим ребенком? — Мужчина не сводил с нее напряженного взгляда.

Виконтесса покачала головой, прижав к губам сложенный веер, и сквозь его планки небрежно бросила:

— Забудьте, слышите? Нет никакого ребенка, сударь. Девочка умерла на второй день после родов.

Елена не собиралась открывать ему истинное положение дел. О своем ребенке она всегда думала исключительно как о СВОЕМ ребенке, а бывшего гусара не считала не только за отца, но даже за представителя рода человеческого. Так женщине было проще любить крошечную смутную тень младенца, мелькнувшую в ее прошлом и безжалостно вырванную из него. О смерти девочки она сообщила мимоходом. Однако эффект, произведенный новостью на статского советника, изумил виконтессу. Она увидела на глазах у Савельева слезы. Он часто моргал и выглядел так, будто получил пощечину.

— Вы… плачете? — с запинкой проговорила виконтесса. — Вы сейчас плачете о той, кто не жила, а значит, не страдала, а когда-то у вас не нашлось для несчастной, всеми гонимой девушки не то что слезы — капли порядочности!

— Время все меняет, виконтесса, — глухо ответил Савельев. — Изменился и я.

Елена и впрямь не узнавала в нем ни бесшабашного гусара, ни провинциального помещика. «Неужели возможно до такой степени изменить свою натуру? — спрашивала она себя и тут же не без доли скепсиса отвечала: — В это я не верю. Но кутила выбрался в столицу, стал служить, и маска столичного чиновника намертво приросла к его физиономии. Он в меру строг и в меру сентиментален и даже приобрел тягу к рассуждениям и философствованию. Не удивлюсь, если узнаю, что он ходит по воскресеньям в церковь и регулярно исповедуется. Однако в душе у него наверняка все та же грязь и пустота. С годами он еще сделался ханжой и лицемером, только и всего!» Такой портрет нового Савельева казался ей очень верным. Она насмешливо улыбалась своему навязчивому спутнику, мечтая поскорее от него отделаться.

Граф Обольянинов явился на бал в неприметном сером фраке, стремясь не бросаться в глаза. По большей части он прятался за колонами, симулируя одышку, которая объясняла для случайных наблюдателей то, что граф сторонился толпы. Обольянинов и впрямь страдал, но от иного недуга. Ночные возлияния не прошли для него даром.

— А мне что прикажете делать? — шепотом возмущалась Каталина. — Тоже сидеть за колонной и любоваться балом украдкой?

Все шло кувырком в этот день. Проснувшись почему-то в комнате Глеба, граф не обнаружил своего воспитанника. Он искал его всюду, но тот как сквозь землю провалился. Слуги ничего не знали. «Может быть, я сболтнул этому бешеному мальчишке какой-нибудь вздор и он обиделся?» — гадал Обольянинов. Он не помнил ничего, что последовало уже за третьей бутылкой генуэзского кьянти, а выпито было, судя по пустой посуде, значительно больше.

Глеб так и не явился домой, а ведь именно он и должен был, по замыслу графа, привезти Каталину на бал и вертеться с ней где-то неподалеку от Бенкендорфа. Под угрозой оказалась и та ответственная миссия, которую шпион возложил на «доктора Роше». Что было делать? «Певица Сильвана Казарини», пробыв в Петербурге почти месяц, не приобрела никаких знакомств в высшем обществе.

— Экая ты нелюдимка! — с досадой выговаривал ей отец, наблюдая за танцующими парами. — Мало ли что тебе не хотелось ни с кем сходиться! Нужно было чуть не силой ломиться в салоны, приобретать популярность своей внешностью, пением, черт знает чем еще! Вот и не сидела бы теперь у меня на шее, а давно бы танцевала!

Однако шпион брюзжал недолго. Спасение незамедлительно явилось в лице прапорщика Андрея Ростопчина, который, прибыв из Гатчины со своим другом Борисом Белозерским, рьяно высматривал приму Неаполитанской оперы. Увидав издали Сильвану Казарини, он бросился к ней с резвостью сеттера, учуявшего в камышах утку:

— Я счастлив видеть вас снова, дорогая синьора! Надеюсь, вы не откажете мне в наслаждении танцевать с вами?

Граф ретировался, едва завидев, что к дочери направляются два офицера. Теперь он топтался поодаль и делал вид, что незнаком с певицей. Однако Борис Белозерский сразу признал в нем хозяина петербургского особняка, где он когда-то, еще ребенком, гостил с отцом. Старый шпион обладал чересчур примечательной внешностью, чтобы ее можно было забыть, однажды увидев.

— Следующий танец за мной! — успел бросить Борис итальянской певице, которая тут же закружилась с его другом в вальсе-мазурке.

После этого драгунский офицер подошел к Обольянинову и поклонился ему.

— Не имею чести… — недоуменно протянул тот, оглядывая статного красивого офицера.

— Князь Борис Белозерский, — представился штабс-капитан. — Помните, мы с моим отцом, князем Ильей Романовичем, как-то гостили у вас в Петербурге?

— Как же, как же, помню, — кисло улыбнулся Семен Андреевич.

— Мой брат Глеб жил у вас в Генуе долгое время, — продолжал Борис. — Вы, должно быть, знаете, где он сейчас? Я уже год не имею от него писем.

— Гм… Глеб в Париже, — в замешательстве ответил Обольянинов. — Ну да, в Париже, где же ему еще быть? Он окончил университет и теперь практикует в Сен-Жерменском предместье. Юноша он, не в пример молодежи нашего круга, весьма и весьма трудолюбивый, с детства привык заниматься делом, а не баклуши бить. До писем ли ему нынче? Он и мне ничего не пишет.

Произнося эту лживо-поучительную речь, граф нервно озирался, опасаясь, что Глеб внезапно явится и бросится в объятья старшего брата, выдав себя с головой. Лишь когда объявили следующий танец и Борис закружился в вальсе с его дочерью, Семен Андреевич перевел дух и поспешил скрыться в другом конце зала.

Уродство запоминается лучше красоты. Молодой драгунский офицер легко узнал графа Обольянинова, но красавица прима Неаполитанской оперы не будила в нем никаких воспоминаний.

— Удивительное дело, — признался он партнерше во время танца. — Только что повстречал господина, которого не видел семнадцать лет, да и не думал никогда увидать. Он почти не изменился!

Каталина с волнением отметила про себя, что Борис остался непосредственным и откровенным, каким был в детстве. Эта черта особенно нравилась девушке, с детства окруженной лжецами и лицемерами, главным из которых являлся ее отец. Во время первого танца с Андреем Ростопчиным, этим избалованным юнцом, она не испытывала никакого волнения. Ей были безразличны его восторженные комплименты и пламенные взгляды, она улыбалась шуткам прапорщика лишь из любезности. Но стоило ей коснуться руки Бориса, как сердце угрожающе заколотилось, огромный зал затуманился. Каталина сама не ожидала, что реакция на объект ее детской страстной любви окажется такой бурной. Она была испугана, счастлива и одновременно очень несчастна. Борис упорно ее не узнавал!

— Папеньку вы вспомнили через семнадцать лет, а меня никак узнать не можете! — воскликнула она вдруг, не в силах долее изображать беспечное веселье и сохранять инкогнито.

— Вы?.. Вы его дочь?.. — изумился Борис. — Как это возможно? Вы — графиня, и поете на сцене?!

— Ах, если бы только это! — горько засмеялась она, пытаясь справиться с душившим ее отчаянием. — Теперь-то вы вспомните меня, наконец?

— Конечно, Сильвана… — начал было смутившийся штабс-капитан, окончательно потерявший представление о том, как ему следует держаться со своей «старой знакомой».

Девушка пылко перебила:

— Нет, не Сильвана! Что же, вы даже моего настоящего имени не помните? А ведь вы мне посвящали стихи… Они до сих пор хранятся в моей шкатулке вместе с драгоценностями.

Борис предпринимал отчаянные попытки вспомнить имя смуглой разряженной девочки, которая пела кукле итальянскую колыбельную во время их первой встречи. Но, как назло, имя это не уцелело в его памяти, да и сама девочка запечатлелась в ней только в связи с куклой, запомнившейся куда отчетливее. Куклу звали Лизетт, в этом молодой князь мог бы присягнуть. Все его мысли и чувства уже тогда были обращены к Лизе, так что имя фарфорового бессердечного и бездушного муляжа, который нянчила маленькая итальянка, прочно врезалось в его память. Но как звали хозяйку куклы?!

А та между тем с чуткой проницательностью, превращающей страстно влюбленных людей в провидцев и медиумов, словно читала его мысли.

— Я узнала от вашего брата Глеба, что вы любили Лизу Ростопчину, — кусая губы, продолжила Каталина. — И, кажется, даже успели с ней обручиться…

Меньше всего ему хотелось бы говорить с кем бы то ни было о Лизе.

— Нет, мы не были обручены, — сухо ответил Борис. — Почему это вас так интересует?

— Потому что я не верю, что в наше прагматичное время молодой человек может давать клятву верности на могиле возлюбленной, прямо как в средневековой балладе. Я что-то такое исполняла, помнится, перед стайкой сентиментальных, выживших из ума светских старух. Там герой перерезал себе вены на могиле невесты, и его горячая кровь просочилась сквозь землю и крышку гроба к ее сердцу… Одна старушенция так расчувствовалась, что едва не осчастливила своих наследников. Но то старуха, а вы-то, вы?

Каталина бесилась и ревновала, уроки сдержанности, с таким трудом усвоенные ею, пошли прахом. Она отчаянно грубила, шутила над тем, что не подлежало осмеянию, сама понимала это и намеревалась зайти в своей эскападе еще дальше, чтобы вызвать в сердце молодого офицера такую же бурю, которая терзала ее саму. «Чем хуже, тем лучше! Только бы он очнулся от своей мертвенной любви, никому на свете не нужной, и увидел наконец меня!» В это время музыка смолкла. Девушка с лихорадочным нетерпением ожидала ответа своего партнера, не сводя горящего взгляда с его неподвижного бледного лица.

— Прошу прощения! — прервал он затянувшуюся паузу и взял Каталину под руку, чтобы отвести на место. — Я все вспоминал ваше настоящее имя, и вот, вспомнил! Вас зовут Камиллой. Конечно, Камиллой!

Штабс-капитан Белозерский слыл в полку человеком добрым и милосердным, но сейчас, задетый неуместно-грубым напоминанием о Лизе, сознательно нанес Каталине жестокий, унизительный удар. Оставив приму Неаполитанской оперы на попечительство Андрея Ростопчина, он с видимым облегчением удалился, скрывшись в толпе, наводнившей бальную залу.

Князь Головин прибыл на бал в дурном расположении духа. У него вновь состоялся неприятный разговор с княгиней. Ехать в Царское Село она наотрез отказалась. Зато не пришлось уговаривать Татьяну. Дочь пребывала в необъяснимо радужном настроении, хотя прекрасно видела, что в семье не ладно. «Уж не влюбилась ли она? — озадачился сенатор. — Да в кого же влюбляться-то? Разве в учителя танцев Колосовского?» Вельможный пан обещал непременно быть на балу и танцевать с ученицей вальс. «Девицы — народ сумасшедший, и если в моих подозрениях окажется хоть капля правды, — рассуждал про себя Павел Васильевич, — шельма поляк получит расчет!» Надо признать, что князь безоговорочно и бескорыстно любил дочь и подчас забывал, что «душенька-голубушка Таня» ему не родная. Да и что толку было об этом ежечасно помнить? И потому истинно отцовское, ревнивое чутье открыло ему истину, когда во время полонеза рядом появился опальный кузен Евгений и, даже не взглянув в сторону князя, пригласил свою племянницу на танец. Князь Павел видел, как просияло лицо дочери, как нежно она посмотрела на Шувалова… «Вот где собака зарыта! — понял Головин. — Я слишком доверял этому проходимцу! Этому преступнику!» Между тем, граф Евгений, в нарушение приличий, не отпускал от себя Татьяну. К их третьему танцу возмущение Павла Васильевича сделалось уже настолько яростным, что он готов был бежать за жандармами.

— Как я рад, что вы не исполнили своего намерения броситься в Малую Невку, — произнес граф заготовленную фразу во время первого танца.

— Глядите, еще брошусь, дорогой дядюшка, — ответила девушка с самым суровым видом. — Вы и будете виноваты.

— Вы по-прежнему настаиваете, чтобы я непременно вас похитил и запер в деревне?

— Я устала повторять, что решила ехать с вами. — Татьяна говорила одновременно сердито и жалобно. — А вам как будто нравится это слушать вновь и вновь!

— Будь моя власть, увез бы вас тотчас, прямо с бала! — неожиданно выпалил Евгений и, опомнившись, добавил: — Увы, я нахожусь под надзором полиции, и утром меня отправят в арестантской карете либо в тюрьму, либо обратно в деревню.

— Что же нам делать? — содрогнулась она.

— Набраться терпения. Ждать. Другого выхода нет.

Никто из гостей бала не подозревал, насколько строгим был полицейский надзор во время увеселения. Тем более шеф полиции в высшей степени безмятежно кружился в вальсе с юной незнакомкой, которая привлекла всеобщий интерес своей экзотической красотой и загадочной историей. Зато статский советник Савельев, покинувший виконтессу, держался начеку и вполголоса отдавал распоряжения своему подчиненному, коллежскому секретарю Нахрапцеву.

— Ты, Андрей Иванович, главное, не спугни его, — разглядывал он танцующие пары. — Держи своих людей на расстоянии. Перекрой ему все выходы. Все должно произойти тихо и незаметно, когда он покинет зал и пойдет по анфиладе. И тотчас же дай мне знать.

— Не лучше ли арестовать его в парке, не во дворце? — сомневался Нахрапцев. — Все-таки многовато здесь народу, Дмитрий Антонович, да к тому же присутствуют император с императрицей…

— В парке слишком много возможностей для маневра, — возражал статский советник. — Он слишком опытен и хитер и тотчас воспользуется любой лазейкой, которую мы ему оставим. Нет, брать его надо во дворце, как только он покинет зал.

Дождавшись окончания танца, Савельев быстрым шагом направился к Шувалову и Татьяне.

— Дорогой граф, — обратился он к Евгению, — представьте меня вашей даме.

— Ах, да! — с деланой веселостью воскликнул тот. — Деревенская жизнь сделала меня непозволительно рассеянным. Позвольте вам представить, сударыня, моего старинного приятеля, статского советника Савельева… э-э… — замешкался Шувалов, не знавший имени «старинного приятеля».

— Дмитрий Антонович, — пришел ему на помощь Савельев, поклонившись девушке.

— Моя племянница, княжна Татьяна Павловна, дочь сенатора Головина.

Татьяна сделала книксен. В этот миг к ним присоединился раскрасневшийся от негодования князь Павел.

— Это подлинное свинство с твоей стороны! — зашипел он на Евгения, игнорируя Савельева. — Ты не должен был сюда являться! И как ты осмелился танцевать с моей дочерью?! Сию минуту вон из дворца, или я донесу на тебя в полицию!

— Папенька, вы не сделаете этого! — вспыхнула Татьяна.

— Не смей мне указывать! — Князь подавился душным воздухом бальной залы и двумя пальцами рванул тугой, расшитый золотом воротник парадного сенаторского мундира. — С тобой разговор впереди, драгоценная моя. — И снова повернулся к Шувалову: — Уйдешь ты или нет? Я не шучу!

— Не слишком ли вы кипятитесь, господин сенатор? — раздалось вдруг в его адрес негромкое, но авторитетно отчеканенное замечание.

Князь Павел с негодованием обернулся на Савельева и, брызгая слюной, процедил, надменно оттопырив губы:

— Да вас тут целая шайка?! Я гляжу, вы приятель моего кузена, а поскольку все его дружки нынче трудятся в сибирских рудниках, значит, вы такой же беглый каторжник!

— Ну, тут я готов поспорить. — Дмитрий Антонович невозмутимо протянул сенатору свою визитную карточку.

Уже голубой цвет визитки говорил о многом, а печать Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии ввергла князя Павла в жалкое состояние. Руки у него задрожали, в глазах блеснули слезы.

— Вот… вот чего ты добился, — с укоризной шепнул он кузену. — Ты меня скомпрометировал, опозорил, погубил…

— Не отчаивайтесь понапрасну, господин сенатор, — подбодрил его Савельев, пряча визитку, и веско добавил: — А главное, не поднимайте ненужного шума!

Отведя Евгения в сторону, он шепнул ему на ухо:

— Какого черта, Шувалов! Я тебя привез сюда не для того, чтобы ты устраивал скандалы! Виконтесса сейчас одна. Иди же к ней!

— Заметь, я вовсе не просил меня сюда привозить, ваше высокородие! — огрызнулся граф, однако, трогаясь с места. — Это была твоя глупая затея.

Еще вчера, в дороге, они перешли на «ты», и тогда же Евгений высмеял затею с балом. «Прошло семнадцать лет, Савельев, — философствовал он уже заполночь, в столовой, смакуя „Вдову Клико“. — Давно сожжены все мосты. Никто из нас не захочет воскрешать прошлое. И только ты, упрямый жандарм, желаешь повернуть время вспять. Кто бы мог заподозрить, что под этим прозаическим мундиром скрывается неистребимый романтик, средневековый рыцарь, хранящий верность прекрасной даме, с которой встретился раз в жизни!» На что Савельев возражал с ехидством: «Однако и ты, друг разлюбезный, как я вижу, не торопился с женитьбой, хотя не был скован никакими обязательствами?» — «Так ведь вы, дражайшие господа полицейские, заперли меня в деревне. Кого я там вижу? На ком женюсь? На птичнице Параське? Скотнице Аграфене?» — «Ой, Шувалов! — отмахнулся Дмитрий. — Будто я сам не деревенский бывший житель, будто мне неизвестно, как скоро женятся господа помещики! Хотел бы, так отыскал бы ровню. Вот скажи лучше — ты под арестом всего четыре года, а остальные-то тринадцать лет что мешало? Кого ждал?» — «Может, и ждал подходящую невесту», — уклончиво пожал плечами Евгений. «А не дождался, потому что лучше Елены не нашел», — с профессиональной проницательностью заключил Савельев. Он попал в точку. Граф не сумел никого полюбить ни до известных событий на Сенатской площади, ни после, в ссылке, не сумев забыть свою первую любовь.

…И вот теперь он, подходя все ближе, рассматривал свою бывшую возлюбленную и не узнавал ее в светской даме, очень красивой, прекрасно сохранившейся, самоуверенной и холодной с виду. Елена Мещерская изменилась невероятно. В ее голубых глазах редкого оттенка не осталось и следа прежней нежности. У нее, как показалось графу, теперь был взгляд мужчины — пристальный, неподвижный, вызывающе прямой. Он поклонился виконтессе и представился, уже от всей души жалея о том, что поддался на уговоры Савельева. «Напрасная и дикая идея сентиментального жандарма! Да Господи помилуй, Елена тоже стала похожа на жандарма, только в юбке! Они теперь прекрасная пара!»

Виконтесса, никак не выказывая волнения, придирчиво разглядывала человека, из-за которого готова была некогда броситься в прорубь. «Если бы он не представился, узнала бы я в нем Эжена? — спрашивала она себя. — Едва ли. Он похож на плохой портрет моего бывшего жениха. На портрет, многие годы провисевший на пыльном сыром чердаке!» Шувалов показался ей намного старше своих лет. Держался скованно, словно стеснялся сам себя. Он ее мгновенно разочаровал.

— Не ожидал встретить вас когда-нибудь, Элен, — наконец произнес Евгений, поборов замешательство.

— А я, напротив, думала, что однажды мы должны были встретиться, — любезно откликнулась Елена.

Между ними теперь простиралась пропасть, глубина которой была очевидна для обоих. Граф превратился в деревенского обитателя, без связей и перспектив, а виконтесса блистала в избранных парижских салонах и только что была представлена августейшей чете. Елена держалась с покровительственным видом. Она снисходила до пустого разговора, оказывала одолжение собеседнику, при этом явно скучая. Между делом виконтесса осведомилась о здоровье Прасковьи Игнатьевны, спросила, часто ли та бывает в Москве или безвылазно живет в деревне, как многие помещицы ее возраста? Евгений должен был признаться, что деревенским затворником сделался как раз он сам, маменька же полна энергии, не оставила светских знакомых и часто бывает в доме нынешнего московского губернатора, князя Голицына.

— А вы, я слышал, сделались парижанкой? — спросил он, не желая говорить о себе.

— Да, последние годы живу в Париже, — подтвердила Елена. — А до этого все в Лондоне.

— Соскучились, должно быть, по России? — выдвинул дежурное предположение Шувалов.

— Соскучилась? — Глаза виконтессы наполнились острыми злыми искрами. Впрочем, она тут же опустила ресницы и загадочно улыбнулась. — Ну как же, соскучилась… К тому же пришла пора уплатить по старым векселям. Я их выдавала, когда была слишком молода, чтобы понимать все значение сделок… Но долги есть долги.

Шувалов отлично понял двусмысленность фразы, и ему стало не по себе. Он собрался с духом и выпалил:

— Не желаете ли начать с моих векселей? Мы с маменькой ваши заклятые несостоятельные должники.

— Оставьте, Эжен, — отвечала она на удивление бесстрастно. — Я не держу на вас зла. Нет, правда! Вы многое вынесли за эти годы. Тяжелое ранение в битве за Париж, Петропавловская крепость, ссылка в деревню, доля затворника, лишенная друзей, смысла, впечатлений… Страдали вы, и страдала ваша маменька, она ведь бесконечно вас любит. Так что ваш вексель погашен…

— Откуда вы все это знаете?! — Евгений был потрясен. Елена все эти годы следила за его судьбой, а он палец о палец не ударил, чтобы разузнать о ней!

Она не ответила: как раз объявили французскую кадриль, и смешавшемуся графу ничего не оставалось, как пригласить бывшую возлюбленную на танец.

Глава тринадцатая,

в которой друзья, враги и влюбленные танцуют французскую кадриль

Борис откровенно скучал на этом балу. Он не собирался больше танцевать с вздорной примой Неаполитанской оперы, неприятно удивившей его своими ревнивыми повадками. Дочка графа Обольянинова упоминала о стихах, которые он ей якобы посвятил, но штабс-капитан их не помнил. «Кажется, это отец просил меня посвятить девчонке стихи, а я сопротивлялся, хотел писать только для Лизы. Как это было давно! Невозможно поверить, что дочь Обольянинова продолжает меня ревновать, словно мы до сих пор дети. Но и в таком случае она была непозволительно жестока к памяти покойной Лизы!» Борис бесцельно блуждал по залу, почти не обращая внимания на танцующих, но внезапно мимо промелькнуло поразительное видение, заставившее его очнуться.

— Кто эта девушка, что танцует сейчас с Бенкендорфом? — спросил он у знакомого офицера.

— Как? Ты еще ничего не слышал? — удивился тот. — Все только о ней говорят. Прелесть, правда? Это юная индийская принцесса, прибывшая на днях из Франции. Только что она танцевала с государем… Императрица оказала ей покровительство…

Дальнейших речей товарища он уже не слышал. Впрочем, для него смолкли все звуки, включая музыку. Пары кружились бесшумно в каком-то светящемся тумане. Бориса оглушила и ослепила экзотическая красота незнакомки. Бессознательно, как сомнамбула, он следовал за кружащейся парой, не спуская с нее жадного взгляда. Едва танец окончился, молодой офицер оказался рядом с девушкой.

— Позвольте представиться: штабс-капитан, князь Борис Белозерский…

— Как? — с присущей ей непосредственностью удивилась Майтрейй. — Вы тоже Белозерский?..

Стоявший рядом Бенкендорф словно бы не заинтересовался ни фамилией офицера, ни реакцией девушки. На его лице не отобразилось и тени любопытства. Сославшись на неотложные дела, он поспешил ретироваться.

— Глеб Белозерский — ваш родственник или однофамилец? — с пристрастием расспрашивала нового знакомого Майтрейи.

— Глеб мой родной брат! А вы, очевидно, с ним познакомились в Париже? Ведь он безвыездно там поселился.

— Отнюдь нет, — возразила индийская принцесса. — Ваш брат здесь, и даже должен быть на этом балу.

— Глеб в Царском? Вот новость!

Однако эта новость меркла для него перед более удивительным открытием — перед девушкой, которая так легко, не приложив никаких усилий, встревожила его сердце. Впрочем, она с такой же легкостью привлекала к себе все сердца и взгляды. Пару со всех сторон уже обступали важные особы, блестящие кавалеры, желавшие непременно танцевать с той, которую единогласно назвали «самой красивой дебютанткой бала».

— Разрешите вас пригласить на следующий танец, — опередив всех, воспользовался моментом драгунский офицер.

Майтрейи не торопилась с ответом. Сперва она огляделась по сторонам, словно искала кого-то, и на ее лице отобразилось нескрываемое разочарование.

— Хорошо, — согласилась она и тотчас предупредила: — Но только один танец…

Бал, который грезился девушке в мечтах, с самого начала обманывал ее ожидания. Правда, она была польщена вниманием со стороны государя и своим ошеломительным успехом. Однако кавалер, с которым мечтала встретиться Майтрейи, увы, до сих пор не появился на балу. Отсутствие Глеба начинало ее тревожить всерьез. Девушка уже собралась спросить Элен, что та думает по этому поводу, но виконтесса была так занята своими старыми знакомыми, что им вряд ли бы удалось перемолвиться словечком.

Объявили французскую кадриль. Штабс-капитан Белозерский протянул принцессе руку в белой перчатке. Снова оглядевшись по сторонам, Майтрейи едва коснулась пальцами его руки и вдруг почувствовала жар, проникший сквозь две перчатки — партнера и ее собственную. Девушка вздрогнула и впервые посмотрела Борису прямо в глаза. Она отметила про себя их необычный изумрудный цвет. «А у Глеба глаза обыкновенные, серые…»

Прапорщик Андрей Ростопчин не терял времени зря. Он не давал прохода приме Неаполитанской оперы. Будучи человеком беспечным и избалованным, он привык добиваться своего упорно и настойчиво, не останавливаясь ни перед чем. Когда синьора Сильвана Казарини, после танца с его другом Борисом, отказалась от вальса-мазурки с таким искаженным лицом, словно у нее вдруг разболелись зубы, он не смутился и принялся трещать о красотах Италии. Поведал, что его «бедолага» брат недавно лечился в нервной больнице на Капри, затем ни с того ни с сего перепрыгнул к «бож-ж-жественному» Ренессансу, и в частности к «бож-ж-жественному» Караваджо, две картины которого имелись в коллекции его покойного батюшки. Дальше его болтовня лилась уже без запинки, без толка и без смысла, по обыкновению. Каталина не слушала. Она следила за Борисом, и от ее внимания не ускользнуло, что тот, едва смолкла музыка, ринулся к красивой смуглой незнакомке и чуть ли не вырвал ее из рук кавалера. «Вот, значит, как! — Она задыхалась от возмущения. — Со мной он холоден и саркастичен, якобы блюдет верность покойной Лизе, а за первой встречной юбкой бегает, как пришпиленная собачонка!»

Упоенная своей ревностью, Каталина не только игнорировала болтливого прапорщика, но и не заметила, что прямо к ней направляется шеф жандармов. Зато Ростопчин тотчас разгадал намерения Бенкендорфа и был неприятно шокирован неравным соперничеством. Кроме того, Бенкендорф принимал немалое участие в его судьбе. По просьбе государя Александр Христофорович в свое время следил за тем, сколь прилежен юноша в учебе и примерен в дисциплине, частенько журил Андрея и разъяснял, как подобает себя вести сыну великого патриота. Младший Ростопчин недолюбливал шефа жандармов и всячески старался избегать встречи с ним. Однако чары примы Неаполитанской оперы оказались настолько сильны, что он не пожелал отступить перед недругом. Как только Бенкендорф испросил у Сильваны Казарини разрешение на следующий танец, прапорщик запальчиво возразил:

— Но ваше превосходительство, следующий танец уже обещан мне.

— Надеюсь, друг мой, вы уступите свое право…

— С какой стати? — завелся юноша. Его особенно покоробило обращение «друг мой», прозвучавшее из уст главного жандарма. Андрей был наслышан о страсти Бенкендорфа к молодым актрисам и, как ему казалось, понимал смысл происходящего. — Вам-то как раз и не уступлю! — дерзко заявил он.

— Если это шутка, друг мой, то неудачная. — Лицо начальника Третьего отделения ничего не выражало. По-видимому, он брал уроки «окаменения» у своего старого приятеля Никса.

— Я не шутил! — Младший Ростопчин дрожал всем телом, намереваясь идти до конца, хотя знал, что перед ним стоит ярый противник дуэлей.

— Ваш покойный батюшка вряд ли бы одобрил такое поведение, — укорил его шеф жандармов, — ибо интересы Отечества всегда ставил превыше своих собственных.

Лицо прапорщика дергала нервная судорога. Он ненавидел, когда ему читали нотации, да еще упоминая отца. Андрей уже вдохнул побольше воздуха, чтобы ответить со всей резкостью, но тут вмешалась сама виновница конфликта.

— Не надо ссориться из-за пустяков, господа. — Каталина одарила своего назойливого поклонника благодарным взглядом, отчего юноша тотчас смягчился, просияв. — Ваш танец будет следующим, — пообещала она ему, — а контрданс получит его превосходительство.

— Вы ангельски любезны, мадемуазель, — улыбнулся Бенкендорф и протянул ей руку. В его улыбке не было ни радости победы над юным соперником, ни благодарности даме, оказавшей ему предпочтение. Он улыбался снисходительно.

— Так и быть, уступаю вам, раз синьора просит, — угрюмо произнес прапорщик, но главный жандарм даже не взглянул в его сторону.

Оставшись в одиночестве, юноша крепко сжал кулаки и процедил сквозь зубы: «Мерзавец!»

Как только Бенкендорф подошел к приме Неаполитанской оперы, Савельев вынул из кармана носовой платок и коснулся им лба. Это был условный знак, заранее оговоренный с Нахрапцевым, означавший призыв к повышенному вниманию и служивший сигналом к началу операции. Затем Савельев обернулся к стоявшему рядом сенатору Головину. Вид у того был тусклый, апатичный. Достав из внутреннего кармана мундира сигару, сенатор разочарованно понюхал ее и вновь спрятал.

— Сигара пришлась бы кстати, нервы ни к черту! И как назло, нельзя курить, — брюзжал он, — ни во дворце, ни в парке…

Статский советник смотрел на него с презрением, не лишенным оттенка жалости.

— Полноте убиваться по пустякам, князь, — примирительным тоном проговорил он. — Ну хотите, я все улажу и покрою? Если дело получит огласку, скажу, что это я лично пригласил Шувалова в Петербург и все это время он жил у меня…

— Неужели?! Вы можете так сказать? — воспрянул к жизни сенатор. — О, я буду вам безмерно обязан! Ведь этот сумасшедший погубил меня, просто-таки погубил! Да я ноги вам буду целовать, если выручите!

— Ну, уж это лишнее! — возмутился Савельев. — Я ведь не святой мученик.

Вчера ночью, во время откровенного разговора, разгоряченный шампанским, он внушал Евгению: «Ты глубоко заблуждаешься и в людях, и в современной России, если решил обратиться за помощью к родственнику-сенатору. Это тараканье племя печется лишь о своей шкуре…»

Татьяна не сводила с отца пытливого взгляда. Она изучала его лицо, вслушивалась в каждое произносимое им слово, знакомилась с ним заново. Прежде она считала папá человеком смелым, решительным, имеющим свое независимое мнение. В Англии он держался с такой уверенностью, словно вершил судьбы целого мира. Но здесь, в России, отец непонятным образом изменился. Откуда взялось у него это трусливое, угодливое выражение лица, лицемерная улыбочка, которой он сопровождал свои опасливые просьбы? Казалось, князь даже сделался меньше ростом и как-то у´же в плечах, хотя это, конечно, было невозможно.

— Стало быть, вы в точности так скажете? — уточнял на всякий случай князь Павел, лебезя перед чиновником. — Я могу быть в уверенности? Понимаете ли, я желаю остаться совершенно неприкосновенным к этому сомнительному делу, то есть совершенно…

— Да что же это вы говорите, папенька! — вмешалась Татьяна, на которую поведение отца производило самое тяжелое впечатление.

— Молчи! Молчи! — яростно зашипел на нее Головин. — Ты ничего не смыслишь, делаешь глупости, тебя надо под замок! Под замок!

— Успокойтесь, господин сенатор, я слов на ветер не бросаю, — заверил его Савельев, с интересом глядя на Татьяну.

— Бесконечно вам признателен! — со слезой в голосе вымолвил сенатор. — Вы благородный человек, раз снисходите к несчастью, постигшему мое семейство! Ведь мы самым невинным образом пострадали, самым роковым и невинным образом…

В это время объявили французскую кадриль. Статский советник, умудрявшийся не выпускать из поля зрения одновременно Евгения и Бенкендорфа, огляделся в поисках партнерши для танца, после чего вновь обратился к Головину:

— Разрешите пригласить вашу дочь…

— Да, да, конечно! — обрадовался тот. — Татьянушка, голубушка, ступай, потанцуй с господином статским советником…

Во французской кадрили танцующие пары образуют своеобразное каре. Вышедший из церемониального контрданса, этот танец довольно продолжителен и неспешен. Однако Савельев спешил. Он без лишних слов взял Татьяну за руку и быстрым шагом направился в центр зала, так что девушка едва поспевала за ним.

— Вы не слишком-то любезны! — возмущенно воскликнула она.

— Я в первую очередь жандарм, сударыня, — с усмешкой отозвался статский советник, — и танцую не из удовольствия, а потому, что должен быть рядом с преступником.

Но Татьяна уже не обращала внимания на бесцеремонность своего кавалера. Девушка уже некоторое время пристально наблюдала за тем, как Евгений разговаривал с какой-то незнакомой дамой, с виду иностранкой, а теперь увидела, что он пригласил ее на танец. Она непременно должна была разглядеть эту даму поближе!

Савельев уже почти бежал, его спутница, воодушевленная ревнивым любопытством, не отставала. На долю секунды опередив другую пару, они успели замкнуть каре и теперь получили возможность отдышаться, потому что первая фигура под названием «Le Pantalon» начинали первые две пары, а другие ждали. Их визави оказались виконтесса и граф Шувалов.

— Не припомню, чтобы мы с вами прежде танцевали контрданс, — говорила своему партнеру Элен де Гранси. — Тогда в ходу были все больше вальсы да мазурки.

— А я вдруг вспомнил своего учителя танцев, старого француза-эмигранта Девольтьера! — неожиданно воскликнул Евгений. — Бедняга всякий раз ужасно возмущался, когда я называл его просто Вольтером. Каждую фигуру контрданса он вдалбливал в меня с таким священным трепетом, словно это являлось вопросом жизни и смерти.

— И я прекрасно помню Девольтьера! — улыбнулась Елена. — Что сталось с ним впоследствии?

— Он долгое время жил у нас на хлебах, так как сделался дряхлым и неспособным к преподаванию. А когда Людовик Восемнадцатый сел на престол, наш славный Вольтер начал паковать вещи. Бегал по дому в крайнем возбуждении, кричал: «Я увижу родину! Версаль и Фонтенбло!» И так переволновался, что не доехал даже до первой заставы. В дорожной карете его хватил апоплексический удар.

— Бедняга! — протянула Елена, но, подумав, добавила: — Хотя умереть на пути к мечте — это красивая смерть. Кто знает, быть может, обновленная родина жестоко бы его разочаровала.

Виконтессе было приятно вспоминать довоенное прошлое, хотя оно уже казалось невероятно далеким и походило на яркий сон, оставивший ощущение радости. Она без стеснения признавалась себе в том, что все эти годы любила Евгения, обитавшего в том сне, довоенного Евгения, открывшего ей когда-то свое сердце. Они сидели в лодке посреди Яузы, едва перебирая веслами по зеленоватой воде, и были, наверное, самыми счастливыми людьми в Москве. Если бы не война… Елена часто думала, как сложилась бы ее судьба, не будь на свете Бонапарта, сражения под Бородином и московского пожара. Жизнь текла бы ровно и безмятежно, как любимая Яуза. Они с Евгением прожили бы эти годы душа в душу и были бы нынче приглашены на бал во дворец, представлены государю императору и императрице… «Как?! — опомнилась вдруг Елена, опускаясь с небес на землю. — Ведь Эжен под домашним арестом! Отчего он оказался здесь, под боком у Савельева и Бенкендорфа?» Она изумленно посмотрела на своего партнера и в тревоге перевела взгляд на Савельева, танцевавшего в противоположной паре с какой-то юной девицей.

…Когда подошла их очередь вступить в танец, статский советник шепнул Татьяне:

— Не рассматривайте ту пару так откровенно! Это, в конце концов, неприлично!

— Учите меня шпионить исподтишка, господин жандарм? — вспылила девушка. Она была вне себя. Евгений немилосердно любезничал с красивой иностранкой в роскошном платье цвета морской волны, а та смотрела на него томными голубыми глазами. — Кто эта дама?

— Давняя знакомая вашего дядюшки, — скупо пояснил Савельев.

— Они любовники? — Ноздри девушки раздулись и задрожали.

— Как вы могли такое вымолвить, сударыня! — сдерживая улыбку, укорил он партнершу. — Они дружили с детства, росли по соседству, и только. Не вздумайте из-за этого топиться в Малой Невке, — добавил он не без ехидства.

— Проклятый шпик! — прошипела она. — Вы подслушали наш разговор с дядюшкой в «Приятном отдыхе»! Как вам не совестно!

— О, совесть — это сложная тема… К слову, вы так громко грозились утопиться, что даже покойники на соседнем кладбище вас наверняка слышали. А я по долгу службы заинтересовался и тотчас распознал в вашем дядюшке бунтаря и декабриста, нарушившего закон…

— Ах, вы… вы… — Татьяна хотела надерзить, но статский советник остановил ее:

— Вы бы сперва хорошенько подумали, сударыня, прежде чем осыпать меня проклятьями. Попадись Шувалов на глаза другому жандарму, сидеть бы бедняге сейчас в крепости. А я, как видите, привез его на бал, и вы можете танцевать с ним хоть до утра.

— А завтра? Что будет с дядюшкой завтра?

— Известно что, — выдержав паузу, произнес Савельев, провожая партнершу на прежнее место в ожидании новых фигур. — Возвратится обратно в свою деревню…

Татьяна успела ответить лишь вопросительным взглядом, поскольку по ходу танца должна была выйти в центр и встретиться там с дамой из противоположной пары. Несмотря на пояснения Савельева, она люто ревновала и видела в Елене соперницу. Виконтесса с удивлением поймала на себе воинственный взгляд юной девицы. Поравнявшись друг с другом, дамы слегка соприкоснулись руками, как было предписано правилами французской кадрили, и перешли к противостоящим кавалерам.

— Кто эта сердитая молодая особа? — поинтересовалась виконтесса у Савельева, когда он исполнял с нею круг влево.

— Дочь сенатора Головина, — сообщил тот и, подумав немного, успел добавить: — Нынешняя невеста вашего бывшего жениха…

Возвращаясь к своему партнеру, Элен де Гранси снова встретилась с Татьяной и вновь коснулась ее руки. Теперь и она разглядывала девушку со жгучим, нескрываемым интересом.

— Так вы обручены с дочерью сенатора? — первым делом спросила она у Шувалова.

— Это, очевидно, разболтал господин жандарм? — Он бросил гневный взгляд на Савельева. Тот ответил ему ехидной улыбкой.

— Вы с ним знакомы? — удивилась Елена. — Что вас может объединять?

— Давняя дуэль и шрам на его лице. Это мой автограф, — не без гордости сообщил Евгений.

— Вы дрались с Савельевым? — сдвинула брови она. — Значит, вы все знаете…

— Мы встретились с ним случайно в Васильевском остроге. Он сам все мне рассказал, и мы, естественно, дрались.

— Теперь понятно, почему вы меня не искали.

— Одну попытку я все-таки предпринял, — возразил Шувалов. — Года через три по возвращении из парижского госпиталя я съездил в Савельевку, чтобы убедиться в правдивости неприглядной исповеди Савельева. Я увидел приходскую книгу с записью о вашем венчании и остался в полной уверенности, что вы живете в Петербурге, с вашим законным супругом…

— Никогда бы этого не было! Слышите? Никогда! — Виконтесса так разгорячилась, что сама себе удивлялась.

— Но ведь вы добровольно вступили с ним в брак?

— В порыве отчаяния, Эжен. Я была глуха, слепа и, боюсь, безумна! Никто в целом свете не хотел мне помочь в моей тяжбе с дядюшкой, а он вызвался сразу, и так решительно. Боже! — Ее лицо пугающе исказилось. — Это было еще одно, самое ужасное унижение! Когда я вспоминаю о нем, мне хочется покончить с собой!

— И все же, самого ужасного вы тогда избежали. — Шувалов не разделял пафоса своей партнерши и рассуждал спокойно. — Приходской священник не допустил гнусного оборота событий и обвенчал вас по всем правилам. И наконец, вы отомщены. Верите или нет — Савельев до сих пор хранит вам верность! Вынужденно или добровольно — вот чего я не понял, признаюсь…

— Он всегда вел себя как сумасшедший, — заключила виконтесса с каменным лицом, всем своим видом показывая, что не намерена больше говорить на эту тему.

…Другие две пары, танцующие кадриль в этом каре, вели не менее оживленную беседу. Смущенная Майтрейи старалась не смотреть в глаза своему партнеру. Дважды наткнувшись на его страстный, обжигающий взгляд, она заливалась румянцем. Борис Белозерский был в восторге от столь явного доказательства впечатления, которое он произвел на неискушенную девушку. Молодой человек ощущал себя как тяжелый больной, вдруг очнувшийся от летаргии, вдохнувший полной грудью свежий воздух, увидевший солнце. Он будто опьянел и говорил с хмельной откровенностью.

— Вы не смотрите на меня, но если б вы только знали, — твердил он сконфуженной девушке, — какое безмерное счастье можете даровать мне одним лишь взглядом! Улыбкой, нет, намеком на улыбку! Я непременно напишу ваш портрет в стихах!

— Вы пишете стихи? — заинтригованная Майтрейи решилась украдкой взглянуть на Бориса.

— Я печатаюсь в «Сыне Отечества», — не без гордости сообщил штабс-капитан.

Индийская принцесса, недавно приехавшая из Парижа, понятия не имела о том, что некогда знаменитый журнал «Сын Отечества» с появлением в нем господина Булгарина катастрофически растерял подписчиков, а печатались там произведения, рассчитанные на самый невзыскательный вкус. Сентиментальные стихи Бориса, посвященные покойной невесте, благополучно утонули в пучине подобных им посредственных романтических виршей. Увы, Лиза Ростопчина любила стихи Бориса, любя самого поэта. Увидеть его творения сквозь столь же благодатную призму не удалось еще никому.

— Ваш брат доктор, а вы поэт? Это достойно восхищения. В Европе светская молодежь обычно ничем не занята, ведет праздное, никчемное существование, — заключила девушка с видом знатока. Она и была знатоком… французских романов.

Французские романы! Сколько сорных семян посеяли вы в девственные умы и сердца, сколько путей извратили своими лживыми путеводителями! И вместе с тем, откуда же еще, из какого источника неопытная молодая девушка могла почерпнуть сведения о жизни, о любви, о том, что представляет собой мужчина, наконец? И ничего нет удивительного в том, что Майтрейи, впервые выйдя в свет, была вооружена полным арсеналом знаний, необходимых для того, чтобы покорить, увлечь молодого князя, в считаные минуты сделать его своим рабом. Он был красив, и она кокетничала с ним, потому что так предписывали романы. Но кокетничала в меру, ровно настолько, чтобы довести его до отчаяния — также следуя наставлениям романистов. Его обожание ей льстило. Она сознавала, какой блестящей парой они являются в глазах общества, и это ей льстило тоже. Будь Майтрейи воспитана в традициях своей родной семьи, для нее было бы невозможным счастливо улыбаться, кружась в объятьях одного мужчины, будучи влюбленной, как она полагала, в другого. Но на формирование ее личности в немалой степени подействовали романы. Понятия греха в них, как известно, могут быть размыты ровно до той степени, до какой это необходимо романисту, чтобы удержать внимание читателя. Добродетельная, чистая сердцем героиня увлекается светским красавцем, забывая (о, конечно, на время!) о своем более скромном избраннике. И мы не осуждаем ее ни в коей мере, а жадно следим за тем, какими путями ведет ее запретная страсть. Так и Майтрейи полагала, что волнение, которое она испытывает, глядя в искрящиеся зеленые глаза Бориса, не заключает в себе ничего постыдного. Ее сердце, как лодку в бурю, сорвало с причала и унесло в открытое море, далеко от надежной пристани. Компасом ей служил древний инстинкт, спутник любой женщины, все равно, родилась ли она во дворце бенгальского раджи или в бедной крестьянской избе. Вместо карты (спаси бог бедняжку!) ее направляли французские романы.

Каталина решила непременно попасть в одно каре с Борисом Белозерским. Для ее влиятельного кавалера не было ничего невозможного на этом балу. Когда певица изъявила желание танцевать визави индийской принцессы, разговоры о которой не умолкали вокруг, шеф жандармов вежливо попросил пару, уже занявшую это место и готовую к танцу, сменить каре. Напрасные хлопоты! Борис даже не взглянул в ее сторону, настолько он был увлечен Майтрейи. Бенкендорф же говорил о пустяках: о красотах Неаполя, о музыке. Но его болтовня вскоре перестала быть невинной. Внезапно он задал ей вопрос, которого она ждала и боялась:

— Почему вы не хотите остаться здесь и петь с Генриеттой Зонтаг в «Отелло»? В роли Ифигении вы произвели хорошее впечатление на государя и на императрицу.

— Я хотела бы продолжить гастроли со своим театром, — выдала девушка давно заготовленный ответ.

— Но ведь часть вашей труппы как раз остается в России, чтобы дать два спектакля с Зонтаг. Мне непонятен ваш каприз.

— Вы, по всей видимости, человек, далекий от театра, если называете это капризом! — дерзко ответила она.

Шеф жандармов с недавних пор не терпел подобного тона по отношению к себе.

— Хорошо, — произнес он после тяжелой паузы, — раскрою перед вами все карты. Я знаю, что ваше пение — лишь маскировка, а приехали вы в Россию с заданием, полученным от некоего господина Обольянинова. Более того, я знаю, что господин Обольянинов — ваш родной отец. А значит, выбора у вас нет.

— Что вы имеете в виду? — содрогнулась Каталина. — Почему у меня нет выбора?

— Вы с вашим драгоценным папенькой оказались в хорошенькой западне, — усмехнулся Бенкендорф. — И теперь я диктую условия игры. В скором времени вы с отцом отправитесь в Париж…

— И не подумаю, — торопливо возразила она. — Я ненавижу этот город и не собираюсь туда возвращаться.

— А вот о чем я не намерен заботиться, так это о ваших желаниях, — усмехнулся начальник Третьего отделения. — Будете делать то, что вам скажут — останетесь целы и на свободе. Иначе…

— Удивительно, как вы похожи с моим отцом: одни и те же мысли, даже те же слова! — Девушка не сводила с Бенкендорфа потускневшего взгляда, в котором читалось отчаяние затравленного зверя, красивого и слабого. — Видит Бог, отец ничего от меня не добился. Я палец о палец не ударила ради его шпионских дел. И вы ничего от меня не ждите. Я певица, а не шпионка.

— Вы певица? Значит, завтра будете петь в «Отелло».

— Нет! — твердо заявила она.

Шеф жандармов не успел ответить, потому что в это время кавалеры менялись дамами.

Каталина подчеркнуто не замечала Майтрейи, чьей руки коснулась, меняя партнера. Беседуя с Бенкендорфом, она неотступно наблюдала за противоположной парой и видела, с каким страстным выражением Борис смотрит на принцессу. Оказавшись рядом с ним, она ехидно воскликнула:

— Новость за новостью! Любовь к покойной невесте, этот нежный могильный цветок, которого я посмела коснуться, вдруг увяла?! Кажется, такой романс я тоже пела. «Ах, для кого цветут цветы на брошенных могилах?..»

— Послушайте, Камилла, какое вам дело до меня? — ответил Борис уже совсем бесцеремонно.

— Я не Камилла! — сквозь зубы простонала она. — И нет мне дела ни до вас, ни до ваших жалких стихов!

— Кстати, о стихах, — произнес он с усмешкой. — Я писал их вам только потому, что меня просил об этом отец ради своих целей…

Ее заметно пошатнуло. Проглотив слезы обиды и унижения, покинув кавалера, она пошла навстречу Майтрейи. Паркета под ногами примадонна не чувствовала. Когда руки девушек соприкоснулись, Каталина окинула соперницу отчаянным взглядом и успела шепнуть: «Не верьте ему!» Майтрейи удивилась, уж очень это было странно — даже для романа.

Бенкендорф, не заметив перемены в лице вернувшейся к нему девушки, продолжал, все больше раздражаясь:

— Что вы упираетесь? Никто ведь не запрещает вам петь, в самом деле. Хотите, устроим вам выступление в Париже?

— Мне не нужны ваши подачки! — резко ответила Каталина. — Сию минуту я соберу вещи и отправлюсь домой, в Италию.

— Вы до такой степени наивны, дорогая синьора? — поморщился шеф жандармов. — Вы доедете лишь до первой заставы, и вашу карету развернут обратно. Я уже отдал приказ: не выпускать вас из страны.

Удар был сокрушительный. Каталина перенесла его молча, но в глубине ее бархатных черных глаз зажглись угрюмые искры — будто во флаконе из темного стекла блеснула маслянистая ядовитая влага.

Кадриль была в самом разгаре. В четвертой фигуре, которая носила название «La Trenis», по фамилии знаменитого танцора, придумавшего ее, обеим парам предстояло встретиться, затем вновь обменяться дамами.

— Идите вы все к черту! — воскликнула вдруг Каталина и бросилась прочь из зала, поставив остальных в затруднительное положение. Каре было разрушено, и в таком составе танец не мог продолжаться. Все вопросительно смотрели на Бенкендорфа. Незадачливый кавалер лишь слегка пожал плечами, словно отказываясь от любых объяснений и оправданий. Выражение его лица оставалось невозмутимым. Шеф жандармов развернулся на сто восемьдесят градусов, словно кто-то ему скомандовал «Кругом!», и исчез в толпе.

— Сдается мне, наш контрданс окончен, — с двусмысленной улыбкой констатировала Елена.

— Все когда-нибудь кончается, и порой довольно неожиданно, — философски заметил Евгений.

— Несносная девчонка! — с досадой воскликнул Борис Белозерский вслед Каталине. — Такая же взбалмошная дикарка, какою была в детстве. Впрочем, чего ждать от внучки шарманщика?

Фраза, некогда оброненная его отцом, князем Ильей Романовичем, вдруг всплыла в памяти молодого человека, и он выпалил ее не задумываясь, с бессознательной жестокостью. Майтрейи, в ушах которой еще звучало загадочное предостережение сбежавшей девушки, с немым вопросом взглянула на своего кавалера.

— А теперь, мадемуазель, я отведу вас к папеньке. — Статский советник взял Татьяну под локоток. Он торопился, дорожа каждой секундой.

— До сих пор я обходилась без опеки полиции. — Татьяна отстранила Савельева и, шагнув в сторону Шувалова и виконтессы, демонстративно громко произнесла: — Дядюшка меня проводит!

— Конечно, конечно! — с радостью откликнулся Евгений, узревший перед собой возможность окончательно успокоить свою совесть, примирив прошлое с настоящим. Он с энтузиазмом представил племянницу Елене: — Виконтесса, это Татьяна, дочь Поля Головина, моего кузена. Не правда ли, глядя на такую взрослую барышню, особенно остро ощущаешь, как далеки от нас прежние времена, сколько воды утекло?

Он рассчитывал, что виконтесса стереотипно ответит «О, да!», Татьяна смутится, и неудобные разговоры о «прежних временах» тем самым будут навсегда отодвинуты в область минувшего. Но вышло иначе. Татьяна, вздернув плечи, с высокомерием юности процедила:

— Полагаю, дядюшка, что госпожа виконтесса, чье имя вы мне не удосужились сообщить, каждое утро получает прискорбный отчет об «утекшей воде» у своего туалетного зеркала. Не слишком вежливо напоминать ей об этих печальных итогах.

Савельев давно откланялся и скрылся из виду, иначе от души бы повеселился. «Задиристая девчонка», как он про себя прозвал Татьяну, забавляла его и даже вызывала симпатию, несмотря на то что явно ненавидела статского советника. Евгений онемел. Елена, изумленная неожиданной атакой, щелкнула веером и, распустив его перья, обмахнула свое глубокое декольте:

— Непостижимо… Я думала, что подобные реплики можно услышать только в театре. И сколько страсти, пыла! Как жаль, что ваше положение в обществе не позволит вам блистать на сцене, мадемуазель!

Татьяна собиралась выпалить что-то в ответ, пытаясь сочинить на ходу совсем уж оскорбительную дерзость, но Евгений вовремя вмешался и, подхватив девушку под руку, повел ее к отцу.

— Что за выходки?! — рассерженно шепнул он ей на ухо. — И что, ради всего святого, вам сделала виконтесса?!

— Я не буду извиняться! — проговорила Татьяна, глотая слезы.

— Я и не требую, чтобы вы приносили какие-либо извинения. Я прошу только объяснить, почему вы вдруг…

— Потому что я вас люблю! — ответила девушка, обратив к нему лицо, искаженное таким искренним страданием, что Евгений тотчас же ее простил. Большинство мужчин ненавидит ревнивые выходки своих возлюбленных. Шувалову разыгравшаяся сцена была приятна. Она льстила его самолюбию. Графа слишком давно никто не ревновал.

Скандальное бегство Каталины, разумеется, не укрылось от внимания графа Обольянинова, который все время не спускал с дочери глаз. Как только она покинула залу, он тотчас ринулся вслед за ней. Однако в анфиладе дворца, где кроме слуг в этот час никого не было, ему неожиданно преградили дорогу двое людей, одетых во все черное.

— В чем дело, господа? — раздраженно обратился он к ним.

— Вы арестованы, граф, — раздалось у него за спиной.

Обольянинов с кошачьей гибкостью обернулся. Рядом стоял молодой человек высокого роста, приятной наружности.

— По какому праву… — начал было Семен Андреевич, но тот не дал ему договорить.

— Вы обвиняетесь в шпионаже, — заявил Нахрапцев.

— В шпионаже? Вы с ума сошли! — Граф рассмеялся отрывистым смехом балаганной марионетки. Одновременно в руке у него тускло блеснул неизвестно откуда взявшийся длинный нож. Обольянинов сделал фехтовальный выпад, нанося противнику удар в сердце. Нахрапцев вскрикнул и осел на пол.

Граф в прыжке развернулся к двум оторопевшим шпикам и прошипел:

— Посторонись, не то кишки выпущу!

Вдруг в голове у него раздался оглушительный треск, в глазах вспыхнули и померкли фосфорические зарницы. Это подоспевший сзади Савельев, по старой гусарской памяти, с размаха заехал ему кулаком в ухо. Граф лишился чувств.

— Вяжите его, черти такие! — крикнул статский советник шпикам и склонился к натужно сипевшему Нахрапцеву.

— Как ты, Андрей Иваныч? — Он осторожно приподнял его голову, подсунув под нее ладони.

— Что ж, Дмитрий Антонович, — прошептал тот, едва шевеля губами и тщетно пытаясь улыбнуться, — приходится помирать…

Крахмальная манишка на груди коллежского секретаря намокла от крови. По бледному лицу струился пот. В чертах неотвратимо проступало нечто восковое.

— Доктора! Живо, доктора, раззявы! — закричал Савельев на возившихся рядом шпиков. — Стояли тут и любовались, как его режут?! Да я вас! Я вам!..

Шпиков ветром сдуло. Рядом осталось только неподвижное тело графа, туго перевязанное срезанным шнуром от портьеры, на манер вареной колбасы. Нахрапцев вдруг перестал сипеть и сомкнул веки. В комнату неторопливо вошел рослый лакей, но, увидев страшную картину, опрометью бросился вон. Савельев проводил его отсутствующим взглядом. Никогда еще успешно завершенная операция не приносила ему так мало удовлетворения.

Глава четырнадцатая,

в которой ангел смерти собирает обильную жатву

Этот день и этот вечер показались Глебу самыми мучительными часами его жизни. Утром, когда пьяный граф Обольянинов уснул в его комнате, он отправился к Савельеву и, несмотря на ранний час, приказал слуге разбудить чиновника. За утренним чаем он и произнес то ключевое слово «Польша», которое услышал от графа.

— Вы не представляете себе, доктор, какая это важная для нас информация! — воскликнул Дмитрий Антонович, пожав Глебу руку. — Мы могли бы и дальше с вами сотрудничать, — неожиданно предложил он. — Разумеется, не бесплатно. К примеру, как вы отнесетесь к тому, чтобы вернуться во Францию?

— У меня иные планы, — поспешил возразить доктор Роше.

— А вы подумайте хорошенько, — настаивал статский советник, — мы могли бы вас неплохо устроить…

— Я не нуждаюсь в протекции такого рода! — уязвлено заявил Глеб.

— Но подумайте о сестре, — решил зайти с другого фланга опытный чиновник. — Она могла бы петь на парижской сцене.

— Она мне не сестра, — равнодушно признался молодой человек. — И я такой же доктор Роше, как она Сильвана Казарини. Все это выдумки графа.

— То есть вы хотите сказать, что родились не в Одессе, не в семье французов-эмигрантов? Очень интересно. Кто же вы на самом деле?

— Я не стану отвечать на этот вопрос. — Он резко встал из-за стола, поклонился и направился к двери.

— Да, постойте же, черт вас подери! — вскочил вслед за ним Савельев и, схватив его за плечо, развернул лицом к себе. — Хорошо, можете не называть своего настоящего имени, но скажите хотя бы, кто она?

«Рано или поздно они все равно узнают, — подумал Глеб, — а скорее всего, прямо сегодня, от самого графа».

— Знайте же, — наконец решился он, — что Сильвану Казарини на самом деле зовут Каталиной… — Он запнулся, помолчал с секунду и наконец выпалил: — Каталиной Обольяниновой. Она родная дочь графа… А я… я не имею никакого отношения к этому семейству!

Пальцы статского советника разжались, отпустив плечо молодого человека. В глазах читалось изумление. Даже для видавшего виды сыщика было непонятно, как мог граф втянуть в столь скверную историю собственную дочь?

Глеб, оправив сюртук, воспользовался замешательством Савельева и выскользнул в открытую дверь.

До вечера он бродил по городу, не решаясь вернуться домой. Впрочем, дома у него давно уже не существовало. Только в самом раннем детстве, когда была жива мать, он считал своим домом Тихие Заводи и особняк на Пречистенке, сгоревший во время московского пожара. Новый дом отца у Яузских ворот был похож на склеп. Вилла приютившего его Обольянинова в Генуе никогда не казалась родной, хотя он и был там по-настоящему счастлив в своей лаборатории. Глеб не мог не признать, что лишь гостеприимство графа спасло его от бродячего цирка. Он многим был обязан Обольянинову. Разве не благодаря ему он стал доктором с дипломом самого престижного университета Европы? «Какой же я подлец! — терзался он. — Предал своего благодетеля! Отрекся от него». Однако разве не с легкой руки благодетеля он стал шпионом и доносчиком? «Никогда не прощу ему этого!» — твердил он всякий раз, оправдывая свое предательство. И все-таки, какие бы оправдания он ни находил своему поступку, совесть его была не чиста, сознание того, что он совершает нечто гнусное, отравляло ему жизнь. «Надо поскорее вырваться из этого капкана, — решал Глеб вновь и вновь. — Бежать куда глаза глядят!» Странно сказать, его удерживало от побега лишь лицо Майтрейи, словно выжженное под его веками раскаленным железом. Он думал о ней, даже когда о ней не думал. Он бредил ею. Он видел бы ее во сне, но сны ему больше не снились. Скомканные простыни становились пыткой для его тела, их складки предательски напоминали ему ее округлую руку, бедро, обозначившееся под платьем, волну волос, с дикарской непокорностью выбившихся из прически.

Практикующий врач, он вдоволь повидал женщин раздетых, женщин мертвых, женщин препарированных. Для него не существовало тайн женского тела, само по себе оно не несло для него никакого обольщения. Случайные подруги из Латинского квартала, бедные девушки с рабочих окраин Парижа с красными от стирки руками и чахлыми лицами, рождали у него смешанное чувство грубого вожделения и жалости. Несчастные жертвы нетребовательной похоти, будущие пациентки Сент-Лазара, больницы для венерических проституток, где гниющие заживо полутрупы порой жутко напоминали студентам-медикам их пока еще здоровых любовниц… Любовь! Пустое, лишнее слово в этих обстоятельствах. «Два мертвеца не идут плясать!» — сказал ему как-то знакомый еврей-букинист с набережной Орсе, когда они не сторговались насчет старинного латинского справочника лекарств. «Я нищий и вы небогаты… Какие же уступки мы можем друг другу сделать?» Глеб часто вспоминал эти слова, думая о том, что уготовила ему жизнь. Нищета, бесправие, вечная борьба за существование. Что он мог бы предложить Майтрейи? И случись такое чудо, что эта неискушенная девушка, в силу каприза или в силу роковой прихоти, предпочла бы его другим поклонникам, разве он посмел бы принять подобный драгоценный дар? Нет, ему уготованы проститутки, содержанки или истеричные пациентки, влюбленные в своих докторов. Жалкая жизнь, судьба изгоя. Майтрейи должна была остаться для него золотой статуей на пьедестале, божеством, на которое можно лишь молиться, осязать которое можно лишь во снах, томительных и жгучих…

До вечера он просидел на скамейке в парке, выбрав самый глухой уголок. С тех пор как Глеб попал в Геную, он жил под опекой графа и ни в чем не нуждался. У него был открыт счет в Английском банке. Теперь деньги перестанут поступать на этот счет, придется самому зарабатывать себе на жизнь. «Я собственноручно подрубил сук, на котором сидел», — усмехнулся он. Будущее представлялось ему неясным, и в нем не было места даже для мечты о Майтрейи. Конечно, можно стать приживалом у богатой кузины, устроиться поближе к ее воспитаннице… Нет, он не падет так низко. Его отец, князь Белозерский, когда-то ограбил Елену, лишив ее наследства, имени и титула. «Уж лучше умереть в сточной канаве, чем просить о чем-то кузину, перед которой Белозерские и так в долгу!» — решил он.

Глеб поднялся со скамьи, когда начало смеркаться. Посмотрел на часы. Бал уже был в разгаре. Он поспешил во дворец, но, завидев освещенные окна и тени кружащихся пар, замедлил шаг: «Зачем я иду?» Однако ноги сами несли. «Зачем? А то тебе неизвестно, — передразнивал он себя. — Да затем, чтобы увидеть Майтрейи хотя бы еще раз. Последний раз!»

Войдя в зал, молодой человек сначала растерялся. В Париже он был вхож в салоны, но ему не приходилось бывать на балах высшего света. Его ослепило огромное количество свечей, музыка оркестра показалась навязчиво оглушающей. Первые минуты он пребывал в оцепенении, но вдруг увидел Каталину, а рядом с ней Бенкендорфа.

«Господи, что же это такое?! — воскликнул он в сердцах. — Я ведь им передал все сведения о графе, только чтобы они ее не трогали!»

Глеб стоял как вкопанный. До него начал доходить смысл происходящего. «Неужели они заинтересовались Каталиной только потому, что узнали, кто она на самом деле? Я наболтал лишнего, прямо как Борисушка в детстве! И последствия моей болтовни могут быть самыми непредсказуемыми. Боже мой! Какой же я идиот!» — терзал он себя. Главный удар его ждал впереди. Бенкендорф взял Каталину за руку и повел ее в каре. Заиграла музыка. Глеб увидел брата, и рядом с ним Майтрейи. Пара была очаровательна, вокруг, казалось, только и говорили об индийской принцессе и драгунском офицере. Борис смотрел на девушку с такой нежностью, что невозможно было ошибиться в его чувствах. Майтрейи танцевала, опустив глаза, изредка бросая на кавалера быстрые, робкие взгляды.

«Борис! — Глеб схватился за колонну, чтобы не упасть. — Откуда ты взялся на мою голову?!»

Старшему брату всегда везло. Ему доставалось самое лучшее: игрушки, лакомства, учителя. Отец его с детства баловал, а Глеба ненавидел и даже пытался отправить на тот свет. И вот теперь брат непостижимым образом оказался рядом с Майтрейи. Занял его место.

«Как мне тягаться с ним! Он красив, как греческий бог, бравый офицер и к тому же поэт… — Глебу не хватало воздуха. — Он делает карьеру, у него громкий титул, наконец, он единственный наследник огромного состояния. А кто я? Докторишка, заигравшийся в шпиона».

Выглянув из-за колонны, он увидел, что четырехугольник, в котором танцевали Борис и Майтрейи, распался. Оценив ситуацию, он понял, что во всем виновата Каталина, сбежавшая от шефа жандармов.

«Надо бы пойти за ней», — сказал себе Глеб, но не двинулся с места, не в силах покинуть свой наблюдательный пост. Майтрейи подвела Бориса к виконтессе, и тот поцеловал кузине руку. Елена доброжелательно смотрела на старшего, любимого сына своего заклятого врага.

«Борис придется ей по душе, — рассуждал Глеб, находя извращенное удовольствие в том, чтобы растравлять свою рану. — Ведь он совсем не похож на отца, в отличие от меня…» Внезапно в нем пробудился другой голос, бесстрастный и рассудительный: «Что ты скулишь, как отравленный пес? Ты уж не маленький мальчик! Сколько можно прятаться в тени, боясь показаться на солнце? Подойди к ним! Обними брата. Пригласи Майтрейи на танец!» — «Нет-нет! — сопротивлялся Глеб этим здравым советам. — Я не стану бороться с братом! Он влюблен. Впервые, может быть, после смерти Лизы. Кто рожден для счастья, тот пусть и будет счастлив, наконец. Я привык довольствоваться малым…»

Снова грянул оркестр, и снова Борис пригласил на танец Майтрейи. Девушка, казалось, была в упоении от своего нового знакомца. Ее пунцовые губы горели, тяжелые шелковые ресницы бурно трепетали над опущенными глазами. Разгорячили ли ее кровь танцы или рождающееся чувство? Глеб не пожелал гадать. Он оторвался от колонны и быстрым шагом, почти бегом, покинул зал и дворец.

…Доктор ворвался в дом, решив все к этому моменту окончательно. Собрать саквояж и бежать куда глаза глядят, подальше от всех этих обольяниновых, савельевых, бенкендорфов, в чьи игры он так долго играл, забыв о своем истинном призвании. Бедняга Жескар был его единственным пациентом за последние месяцы. Он сумел спасти ему жизнь, выиграл у смерти эту почти безнадежную партию. Множество людей нуждаются в его помощи, а он тратит время на стоны, вздохи, мечты о том, о чем ему и думать-то не подобает. «Докторам бы стоило принимать целибат, как католическим священникам! — раздраженно думал он, пинком открывая дверь за дверью. — Толку бы было больше, ей-ей!»

Слуги уже легли. Лишь старая Марселина с крохотным огарком свечи в кулаке выползла из кухни, давясь бурной зевотой.

— Синьора у себя? — отрывисто спросил Глеб.

— Госпожа? Да разве она бы так рано вернулась? — удивилась старуха, открыв один глаз.

Он вспомнил: когда подходил к дому, свет в комнате Каталины не горел. Глеб мельком осмотрел пустую столовую и гостиную. «До сих пор не вернулась! Что ей такого наговорил этот Бенкендорф?» В душе он чувствовал за собой вину. Не стоило откровенничать с Савельевым. С такими людьми лучше держать рот на замке.

Он быстро обошел весь дом. Каталины не было нигде.

— Вот ведь притча! — с тревогой заключил он. — Где же ее носит?! Мне надо сказать ей два слова…

Марселина, повсюду тащившаяся за ним, освещая путь свечным огарком, наконец открыла и второй глаз, пробормотав:

— Шли бы вы, мсье, спать. Когда синьора вернется, я уж вас извещу.

Глеб отнял у нее огарок и, взяв с консоли подсвечник в три свечи, зажег его.

— Не терпится, так отправляйся, спи! — строго приказал он старухе. — Мне не указывай.

Служанка с удовольствием ретировалась.

Войдя к себе в комнату, он прошел к столу и поставил на него подсвечник. Неопаленные свечи к тому моменту ярко разгорелись, и молодому человеку немедленно бросилась в глаза бутылка с ядом, стоявшая на углу стола. Утром он оставил ее на прикроватной тумбочке, чтобы показать пьяному графу отраву, а после забыл прибрать. Сейчас бутылка была открыта. Поднеся ее к свету, доктор с содроганием убедился, что она на треть опорожнена.

— Дьявол! — Глеб почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке.

Там же, на углу стола, лежала некая бумага, небрежно всунутая в незапечатанный конверт. Утром ее здесь не было. «Для доктора Роше» — гласила надпись на конверте. Сразу узнав почерк Каталины, он дрожащими руками развернул письмо и прочел:

«Братец, когда ты станешь читать эти строки, меня уже не будет в живых. Отец мне еще в детстве говорил, что ты гениально составляешь яды. Значит, смерть будет легкой и быстрой. Сегодня я лишилась всего, что скрашивало мою долю: и надежды на любовь, и надежды на жизнь в искусстве. Вся моя жизнь и была сплошной надеждой, я только надеялась, а не жила. Быть может, сейчас, умирая, я впервые воистину живу, избавившись от призраков счастья и пустых ожиданий… О, твой яд — самое ценное и прекрасное лекарство из всех, которые мне приходилось принимать! Он излечивает разбитое сердце, умиротворяет мятежную душу, я спокойна, бесконечно спокойна, я сильнее всех своих недругов… Теперь я выше любви и нелюбви, все эти слова стали для меня лишь звуками песни на непонятном языке… Ты единственный, с кем я хочу проститься на этой земле. Прощай, братец!»

Он обернулся, скорее почувствовав, чем услышав у себя за спиной какое-то движение, и вскрикнул. В кресле, задвинутом в угол у двери, преувеличенно прямо сидела Каталина в бальном платье и смотрела прямо на него. Возле ног девушки на ковре покачивался пустой фужер. По всей видимости, он соскользнул только что с ее колен, произведя легкий шум. Глеб бросился к несчастной, хотя внутренне сознавал бесполезность своих усилий. Яд, составленный некогда по рецепту францисканского монаха Иеронима, действовал необратимо и не имел противоядия. Рука Каталины была еще тепла, но пульс не прощупывался. Зрачки широко открытых глаз уже приобрели опаловый оттенок, характерный для данного вида отравления. На висках высыхали капли смертного пота. Все было кончено через мгновение.

Глеб взял мертвую девушку на руки и отнес на свою кровать. Закрыл ей глаза, сложил руки на груди и, поцеловав в лоб, прошептал: «Прощай, сестрица!» Один! Снова один, и снова некому излить душу, сказать правдивое слово! Единственный друг покинул доктора, и что самое ужасное — с непосредственной помощью его смертоносного искусства!

На станцию он шел быстрым шагом, почти бежал. Нанять экипаж было не по карману. Почтовый дилижанс отправлялся только в шесть утра. Глеб, уплатив за место в кибитке, присел на сырую скамью и прикрыл лицо ладонью, чтобы никто не увидел слез, то и дело вскипающих у него на глазах. Впрочем, рядом отирался лишь седоусый, сгорбленный станционный смотритель.

— Вы бы, молодой человек, не наживали тут чахотку, — скрипучим голосом советовал старик, — а шли бы в дом. Опять же чаю… У меня чаек хоть и не генеральский, зато задаром. Ночи к осени темные, длинные, а к старости-то еще темнее да длиннее… Составили бы мне компанию, а?

Глеб сидел так неподвижно, что смотритель, ищущий общества с целью потешить старческую бессонницу, в конце концов умолк и отправился восвояси.

Ночь тянулась бесконечно, сырая и безлунная. То и дело начинал накрапывать дождь и вновь переставал. «Я приношу людям несчастья, — твердил про себя Глеб, — я притягиваю смерть. Уже своим появлением на свет я погубил матушку. Отец считал меня плодом измены и отравил ее. С Евлампией я обошелся жестоко. Жива ли она?» Прошло много лет, а исчезнувшая нянька так и не подала о себе весточки. Глеб уже был почти уверен, что карлицы больше нет на этом свете. «И вот погибла Каталина, вскоре после того, как я обрел в ней сестру, отравилась ядом моего собственного изготовления. А отравилась потому, что я наболтал лишнего…» Этой ночью Глеб вершил над собой суд и не находил для себя никаких оправданий. «Желаю ли я людям добра или зла, все едино выходит зло. Да разве я имею право любить и быть любимым, принося ближним только смерть? Забыть Майтрейи! Вычеркнуть ее из памяти навсегда! Увидев вновь, не узнать, не мучиться самому и не подвергать ее опасности».

До самого утра он с маниакальным упорством твердил: «Забыть, забыть!» И в полубреду повторял это слово, уже сев в дилижанс, который следовал в Москву. Измученный страшной ночью, он вскоре уснул, убаюканный тряской, дробным стуком копыт и скрипом скверно смазанных колес дорожной кибитки.

Граф Обольянинов очнулся в тюремной карете по пути в Петропавловскую крепость. Он лежал на полу, спутанный веревкой по рукам и ногам, как пойманный живьем волк. Для полного сходства не хватало только палки в зубах. В чувство его привела ужасная вонь, исходившая от сапог шпиков, не пожалевших дегтя по случаю бала во дворце. Граф попытался прислушаться к их разговору, но в ушах у него раздавался лишь мерный шум моря, как из ракушки. Разочарованный шпион предпочел вновь закрыть глаза, притворившись спящим. Вскоре он и в самом деле уснул, убаюканный сильным головокружением.

А тем временем в Царском Селе лучшие доктора боролись за жизнь коллежского секретаря Нахрапцева. Сам император, узнав о случившемся, велел своим личным врачам оказать помощь раненому. Доктор Мандт констатировал, что нож не задел сердца, однако, по его предположению, порвал селезенку.

— Наш бедный Андрей Иванович высокого роста, — докладывал Савельев на другой день начальнику Третьего отделения в его кабинете, — а Обольянинов, видно, нанес удар в расчете на обычного человека, пониже…

— Значит, у вашего подчиненного есть шанс выкарабкаться? — осведомился Бенкендорф.

— Очень надеюсь на это, — понизив голос, признался Дмитрий Антонович. — Нахрапцев весьма толковый сотрудник, будет жалко его потерять.

— Что ж, увидим… — Этой неопределенной фразой шеф жандармов дал понять, что тема исчерпана. — Теперь к делу. В котором часу обнаружили труп певицы?

— Примерно, в восемь утра. Как объяснили слуги, в это время в комнату доктора Роше приносят кофе. Но вместо доктора в его кровати лежала Сильвана Казарини. Полностью одетая, как вернулась с бала, и мертвая.

— Обольянинова, а не Казарини, — раздраженно перебил Бенкендорф. — Давайте будем уже, наконец, всех называть своими именами!

— Извините, ваше превосходительство… Графиня Обольянинова лежала в кровати доктора Роше. Настоящего имени ее фальшивого братца мне выяснить, увы, так и не удалось. На столе нашли бутылочку с ядом неизвестного происхождения. Бокал, из которого она пила, валялся на полу, рядом с креслом. Одежда и прическа Обольяниновой в порядке, синяков на руках нет… Похоже, она приняла яд добровольно.

— Наверняка это был тот самый яд, которым хотели отравить меня, — усмехнулся шеф жандармов. — Так, по-вашему, это не было убийство?

— Нет, я готов поручиться! — покачал головой статский советник. — Тем более она оставила предсмертную записку. Довольно любопытную, к слову. Вот, извольте прочесть.

Бенкендорф пробежал письмо глазами и задумался, опустив голову. Он молча признавал, что перестарался, пытаясь сломить волю этой девицы. Сделал ошибку. Опыт научил его, что противник, загнанный в угол, цепляясь за жизнь, готов на любые уступки, лишь бы отстоять свое существование какой угодно ценой. Но певичка опрокинула этот расчет, выбив из-под него основную опору. Жизнью-то она, оказалось, и не дорожила. Но кто же мог подумать, что у такого хладнокровного, беспринципного убийцы, ревниво берегущего свою шкуру, как граф Обольянинов, такая ранимая, далекая от компромиссов дочь?

— А что же этот загадочный доктор Роше? — проронил он после долгой паузы.

— Исчез, ваше превосходительство.

— То есть как исчез? — нахмурился Александр Христофорович.

— Самым обыкновенным образом. В шесть утра его видели на станции, он сел в дорожную карету и уехал в Москву.

— Этого еще не хватало! — Бенкендорф встал из-за стола и нервно зашагал по кабинету. — Французский шпион по подложным документам разъезжает по стране! Передать на заставы, чтобы его немедленно задержали!

— Тогда нам не узнать, с какой целью он отправился в Москву, — возразил Савельев. — Может, не торопиться, а проследить за его деятельностью в Первопрестольной?

— Хорошо, — скрепя сердце, согласился начальник. — Возьмитесь за это лично. Тем более на днях вам предстоит поездка в Москву.

— По делу барона Гольца? — догадался статский советник.

— Мнимого барона Гольца, — раздраженно поправил шеф жандармов. Он был сильно не в духе, его стройный план в отношении Обольянинова, примы Неаполитанской оперы и доктора Роше расползался по швам. — Вам поручается допросить князя Белозерского и поставить, наконец, точку в этом деле.

Дмитрий Антонович, выслушав последние распоряжения начальника, хотел было уже покинуть кабинет, но, взявшись за дверную ручку, услышал за спиной:

— Да! Совсем забыл! Вы не знаете, кто вчера танцевал с виконтессой де Гранси французскую кадриль? Лицо этого господина мне знакомо…

Савельев боялся этого вопроса. Он рассчитывал, что Бенкендорф, всегда жаловавшийся на плохую зрительную память, не узнает Евгения, который к тому же сильно изменился. Однако чуда не случилось. Савельев был уверен, что и вопрос-то был задан вскользь не случайно. Бенкендорф мог бы прямо спросить: «Что делал ссыльный граф Шувалов вчера на императорском балу?» Так нет же. Он хочет узнать, причастен ли его подчиненный, собиравший досье на виконтессу, к появлению государственного преступника в Царскосельском дворце. «Семь бед — один ответ! Лгать себе дороже!» Дмитрий Антонович вдохнул полной грудью воздух и выпалил:

— Это был граф Шувалов, ваше превосходительство. Он прибыл на бал по моей настоятельной просьбе.

— Вот как? — опешил начальник. — А вы разве не знаете, что граф Шувалов осужден по делу четырнадцатого декабря?

— Мне известно это, Ваше Превосходительство…

— Так какого же черта вы притащили во дворец государственного преступника?! — вспылил Бенкендорф.

— Шувалов был когда-то помолвлен с виконтессой де Гранси, и я хотел окончательно убедиться в том, что виконтесса именно та, за кого себя выдает, — вывернулся опытный чиновник. — Шувалову лгать незачем, и он не мог быть ею подкуплен.

— О таких рискованных предприятиях сперва нужно советоваться со мной, — скривил рот начальник. Однако он успокоился. Тщательная проверка информации была первой заповедью чиновников его ведомства.

— Должен заметить, ваше превосходительство, — осмелился добавить приободрившийся Савельев, — граф осужден по самой низшей категории и не имеет права посещать лишь столицы. Приехав на бал в Царское Село, он тем самым не нарушил закона.

— Ну да, ну да, — небрежно согласился Бенкендорф. — Однако лучше бы ему сидеть в своем имении и не показываться на глаза государю-императору…

— Он рассчитывает просить об аудиенции и надеется на снисхождение…

— Савельев, — строго оборвал его начальник, — не лезьте в это дело! И проследите, чтобы Шувалов немедленно покинул Царское Село и вернулся в деревню.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — по-солдатски отчеканил статский советник. — Прикажете идти?

— Погодите еще… Я ведь прекрасно осведомлен о деле Шувалова, — смягчив тон, неожиданно признался Бенкендорф. — И знаю, что граф осужден несправедливо. Но даже я ничем не могу ему помочь. Государь-император ничего не желает слышать о снисхождении «друзьям по четырнадцатому декабря» и всякий раз приходит в негодование, когда его об этом просят. — Он подошел к Савельеву почти вплотную и шепнул, словно их кто-то мог подслушать: — Передайте Шувалову, пусть еще немного потерпит. Все-таки жить барином в своем имении куда вольготнее, чем добывать руду в Сибири, в горе´, по пояс в ледяной воде…

И Дмитрий Антонович заметил мелькнувшую в глазах начальника горькую тоску. В канцелярии все знали, что лучший друг шефа жандармов князь Сергей Волконский отбывает срок на каторге по самой высшей и суровой категории.

Когда Семена Андреевича Обольянинова привели на первый допрос, он являл собой жалкое зрелище. Изжелта бледный старик, с помутившимся взглядом, заметно трясущейся головой и вдобавок с угрожающе распухшим правым ухом. Ноги его не слушались, и конвоиры вынуждены были тащить графа под руки. С первых же минут допроса выяснилось, что подследственный едва слышит левым ухом и полностью оглох на поврежденное правое. Приходилось каждый вопрос повторять не по разу, почти орать. Савельеву ничего не удалось выяснить. Граф яростно отрицал свою сопричастность к шпионажу.

— Я вернулся на родину, чтобы здесь умереть! — кричал он, не слыша собственного голоса, и бил себя кулаком в грудь. — Никогда зла не умышлял против родины моей, — произносил он с пафосом, словно декламировал оду Державина. — Боже упаси, предать землю, что породила и вскормила тебя! Это все равно что отречься от матери!..

— Скотина! Все лжет! — был убежден Бенкендорф, когда Савельев доложил ему о плачевных результатах первого допроса. — Притворяется глухим, чтобы сорвать допрос! Я эту бестию хорошо знаю! Докторам его покажите!

Однако доктора подтвердили, что Обольянинов наполовину оглох, и более того, высказали мнение, что подследственный нуждается в срочной госпитализации, потому что у него временами отнимаются ноги.

— Отнимаются, как на допрос вызывают, — усмехался шеф жандармов. Он считал, что старому, опытному шпиону ничего не стоило обвести вокруг пальца докторов. — И еще, — напутствовал Бенкендорф статского советника, — позаботьтесь о том, чтобы Обольянинов не узнал о смерти дочери. А не то прикинется убитым горем отцом, для него это лишь отличный повод для симуляции.

Во время второго допроса, когда Дмитрий Антонович напомнил графу о делах семнадцатилетней давности и об убийстве барона Гольца, тот, до сей поры не назвавший ни единого имени, неожиданно вскричал:

— Это князь Белозерский во всем виноват! Он убил Гольца, чтобы не отдавать ему картежный долг! Он и меня хотел отравить! Вот кто настоящий преступник! Арестуйте его!

Обольянинов нешуточно разволновался, вены вздулись у него на висках, а лицо стало багрово-красным. Он боком повалился на пол и забился в судорогах. Тотчас были вызваны надзиратели и тюремный врач. Графа снесли в камеру. С помощью нюхательной соли и нескольких кровопусканий доктор привел его в чувство, и граф сразу попросил перо и бумагу, чтобы составить завещание.

— Не верю старому лису, — продолжал стоять на своем Бенкендорф, хотя Савельев клялся, что припадок, случившийся с подследственным, был настоящим, и его невозможно подделать. — Шпионы — великие мастера разыгрывать спектакли. Пройдоха Обольянинов издевается над вами, водит за нос. Но за мой нос ему не ухватиться! Завтра я лично его допрошу, он уж не выкрутится…

Однако граф Семен Андреевич умудрился вывернуться и тут, правда, весьма радикальным способом. Он тихо скончался ночью в тюремной камере, без медицинской помощи, без отпущения грехов. Но и мертвому шпиону начальник Третьего отделения не верил.

— Значит, граф все же узнал о смерти дочери и принял яд, — заявил он. — Обратите внимание, в завещании, которое плут составил, дочь вообще не упоминается.

Граф завещал все свое движимое и недвижимое имущество бенедиктинскому монастырю в окрестностях Генуи, и аббата, настоятеля монастыря, сделал своим душеприказчиком.

— Обольянинов не из тех людей, что сводят счеты с жизнью добровольно, — возражал Савельев.

— В таком случае дело еще хуже. Его отравили. Обыщите камеру!

Когда обыск не дал никаких результатов, Бенкендорф сказал:

— Нужен опытный доктор, который сможет профессионально провести вскрытие. У вас есть такой на примете?

— Как же! Доктор Цвингель Иннокентий Карлович, — не задумываясь, ответил Дмитрий Антонович.

— Отвезите труп к нему!

И вот по прихоти судьбы-шутницы тело графа Обольянинова оказалось на том же столе, где еще недавно лежали останки барона Гольца, обнаруженные в болоте старого ельника. Александр Христофорович лично прибыл в анатомический театр, хотя обычно манкировал подобными зрелищами.

— Смерть наступила как результат кровоизлияния в мозг, — вынес окончательный вердикт Цвингель.

— Что послужило причиной кровоизлияния? — хотел знать шеф жандармов.

— Удар, нанесенный в правое ухо, — уверенно предположил доктор. — Там большая гематома и перебиты барабанные перепонки…

— Это, по всей видимости, я не рассчитал удара, — признался Савельев. — Увидел Нахрапцева в луже крови, ну и… Как я на месте не убил тогда графа, не понимаю…

Бенкендорф пристально смотрел на подчиненного, а статский советник виновато опустил глаза. Далеко идущие планы шефа жандармов относительно графа и его дочери окончательно рухнули. Игра была проиграна, еще даже не начавшись, и они оба, начальник и подчиненный, оказались не на высоте. Александр Христофорович сухо поблагодарил доктора и, бросив прощальный взгляд на раскроенный череп Обольянинова, вышел из комнаты.

Савельев продолжал стоять с потупленной головой, как в детстве, когда его ставили в угол за провинность. Статского советника вывел из ступора ласковый голос Иннокентия Карловича.

— А раз уж вы ко мне заглянули, то знаете, что мы с вами сделаем, Дмитрий Антонович? — хлопотал добрый старик, накрывая белой клеенкой труп Обольянинова. — Выпьем-ка кофейку с ликерчиком и поболтаем… Признаться, вид ваш мне не нравится, уж очень вы с лица спали. Нужно, голубчик, временами от службы отвлекаться, а то и захворать недолго!

Шкатулку с драгоценностями, выманенную у княгини Ольги Григорьевны, Зинаида спрятала в надежном месте. Уже отъезжая от дома Головиных на извозчике, бывшая лавочница сообразила, что сокровищам не место в паршивой конуре, снятой на паях с Элеонорой. Да и самой Элеоноре не следует подозревать об этих драгоценностях, а то, чего доброго, девка возьмет и перережет горло своей благодетельнице, позарившись на даровое богатство. Чего иного ждать от твари, подобранной некогда на помойке, а после ходившей по рукам? Да, но где же найти надежного человека, безопасный приют? У Зинаиды, как на грех, все знакомые были одного пошиба — самого низшего. И тут ей внезапно вспомнился недавно встреченный отец Иоил. Ведь никто его за язык не тянул, сам предложил ей: «Заходи ко мне, если нужда приключится. Помогу, даже долгом своим почту. И хотя деньгами не богат, но немного ссужу по надобности…» Кого же еще искать и сомневаться?!

Дом старообрядческого священника на Восьмой линии она хорошо помнила и отправилась прямиком туда, предварительно закутав шкатулку в платок. Отец Иоил принял заблудшую овцу горячо и сердечно.

— Я знал, что рано или поздно ты вернешься к старой вере, к вере своих покойных родителей. — От радости его голос дрожал. — Сколько лет прошло с тех пор, как ты перекрестилась, столько на моей душе этот камень и лежит! Ведь тут и моя вина косвенная, я выдал тебя замуж неудачно, от этого и все несчастья пошли… Но ты не горюй, не отчаивайся, помни — Бог покаяние приемлет! Покайся, а меня, грешного, прости!

Зинаида рухнула на колени, всплеснула руками и закрыв лицо растрепавшимися волосами, изобразила бурные рыдания. Играла она скверно, не чувствуя ни малейшего раскаяния в своей грешной жизни, ни потребности в покаянии. Наговорила отцу Иоилу выдуманных и пустяковых грехов с три короба, пожаловалась на злых людей и жестокую долю одинокой вдовы и так угодила доверчивому старцу своими фальшивыми слезами, что получила полное отпущение, и он совершил над нею обряд, формально вернувший ее в лоно старой веры.

Несколько дней новообретенная духовная дочь провела в доме отца Иоила, на его хлебах. Денно и нощно молилась напоказ, стенала и билась лбом об пол, каясь в отступничестве. Священник в конце концов заметил, что она переигрывает, но отнес эту фальшь на счет усердия. Он находился в затруднении. Крещение крещением, покаяние покаянием, но есть поступки, которых община никогда не простит Зинаиде. Он тщетно ломал голову, как пристроить гостью, пока его не осенила идея отправить ее в Москву, к федосеевцам.

— Наши там живут свободнее, торгуют вольнее, много купцов богатых, есть и миллионщики даже! Черкну я туда верным людям письмецо, помогут тебе открыть лавочку в Китай-городе. Это полдела, а вот еще послушай… — Отец Иоил заметно смутился. — Не сердись, что я опять тебя сватать собираюсь, первый-то раз неладно вышло… Но одной тебе жить нехорошо, срамно, ты молодая еще, а греха вокруг много. Если и сохранишь себя в чистоте, так слухи-то все едино пойдут, было ли что или не было… Да и тяжело женщине без мужа, всякий ее обидит, обманет. Так я напишу, и тебе в Москве жениха достойного подыщут. Молоденького тебе, конечно, не нужно, а вот вдовца порядочного, нравом потише ты еще осчастливить очень можешь! Раньше у федосеевцев безбрачие ценилось, а нынче они обычай переменили, женятся.

Заручившись согласием Зинаиды, отец Иоил захлопотал вовсю. Заготовил рекомендательные письма, уговорился с надежным возницей довезти женщину до Москвы, до самого Преображенского кладбища, вблизи которого широко расселилась федосеевская община. Однако бывшая отступница не торопилась отправляться навстречу новой счастливой жизни. Прикидываясь нездоровой, она симулировала жар, кашель, жаловалась на головную боль, словом, всячески тянула время.

А время шло, как назло, зря. Каждое утро она, улизнув тайком, поджидала у дома барона Лаузаннера Матильду, или попросту Мотьку, служившую у него в горничных. И каждое утро выслушивала от нее неизменное: «Со дня на день уедет! Потерпи еще немного…» Зинаида уже мало верила этим обещаниям, но вот наконец настал долгожданный день. Бывшая сводня задрожала всем телом, когда Мотька сообщила:

— Сегодня! Господин барон уезжают в свою Германию. Приходи, как стемнеет.

— А сторож с собаками? — задохнулась от волнения Зинаида.

— Эва! — отмахнулась Мотька. — Этого дурака я беру на себя. Ты у забора не шастай, не то заметят. Сразу к задней калитке иди. Я тебе отопру…

Едва смерклось, Зинаида вновь пришла к своему бывшему дому. Служанка ожидала ее в условленном месте и торопливо открыла калитку. На мгновение сводня замерла, прислушиваясь. Ей показалось странным, что собаки не лают. Даже сидя на цепи, с другой стороны дома, псы все равно должны были услышать скрип калитки и залиться лаем. Сколько раз они поднимали шум, стоило коснуться доски забора!

— Где собаки? — шепотом спросила она.

— Барон взял их с собой в путешествие, — усмехнулась Матильда. — Эти шавки ему, как дети родные. А сторож давно уж десятый сон видит у себя в каморке.

Слегка успокоившись, Зинаида вошла в дом через черный ход. Матильда вручила ей припасенную зажженную свечу, себе взяла другую. Женщины крались по темному дому почти наугад. Прежде потайной сейф находился в комнате Зинаиды. Однако барон все основательно переделал, переставил переборки, и бывшей хозяйке было совсем не просто сообразить, где вести поиски.

— Да тут все изменилось! — с досадой воскликнула Зинаида, не узнавая решительно ничего. — Если барон перевернул вверх дном весь дом, то, должно быть, и деньги мои нашел!

— Капитальные стены не трогали, — успокоила ее служанка. — Только легкие перегородки поменяли, да кое-где обшивку. А в одной комнате даже обои не стали менять. Лиловые, бархатные, с золотыми узорами — совсем новые, дорогущие…

— Да ведь это моя спальня! — обрадовалась Зинаида. — Я тогда выбрала самые модные обои во французской лавке. Ну хоть не зря деньги выбросила!

И с этими словами переступила порог комнаты с лиловыми обоями.

— Гляди-ка! Даже кое-что из моей мебели сохранилось! — обрадовалась Зинаида и, положив на комод сумку, которую, по всей видимости, заготовила для ассигнаций, направилась к старому резному буфету. Теперь она была убеждена в успехе своего предприятия.

Открыв дверцы буфета, Зинаида принялась вышвыривать оттуда посуду. Фужеры, чашки, блюдца падали на пол и, звеня, разбивались.

— Что ты шумишь! — вскрикнула служанка. — Разбудишь сторожа!

— Плевать! — Бывшая хозяйка публичного дома разом обрела былую дерзость и самоуверенность. — Пусть идет сюда, старый пьяница! Забью ему червонец в глотку, так он еще мне ноги целовать будет! Или ты, Мотька, не знаешь, что все на свете покупается деньгами?! И люди стоят дешевле любого прочего товара! Пятачок — пучок, вот сколько! А деньги — вот они!

Освободив буфет от посуды, она ловко, привычным движением сняла заднюю фанерную стенку. Высмотрев на обнажившихся обоях маленькую золотистую замочную скважину, похожую на крохотного жучка, Зинаида достала ключ, висевший у нее на груди рядом с крестиком, и судорожно повернув его в замке, распахнула дверцу.

Радостный возглас замер на ее побелевших губах. Сейф был пуст.

— Не может быть! — прошептала Зинаида, обливаясь ледяным потом. Горло сжимали спазмы, не хватало воздуха. — Мотька, что я говорила?! Немец проклятый меня таки обокрал!

Не получив ответа, Зинаида обернулась. Ее лицо исказилось от испуга и изумления. Матильды рядом не было, а на пороге комнаты стояли двое: невысокий мужчина во фраке и цилиндре и женщина, одетая, как барыня. Оба держали в руках подсвечники с горящими свечами, их лица были хорошо освещены. В мужчине Зинаида с содроганием признала барона.

— Полагаю, вы будете рады узнать, что никто вас не обокрал, — с легким акцентом произнес он. — Деньгам я нашел наилучшее применение.

— То есть как?! По какому праву вы присвоили то, что я наживала долгие годы честным трудом?! — взвизгнула ошеломленная сводня.

— О правах и честном труде вам лучше помолчать, мадам. Все ваши сбережения были внесены в сиротские приюты и пошли на зимнюю одежду девочкам… Вы ведь, кажется, привыкли покровительствовать именно девочкам? — Алларзон усмехнулся, но его глаза оставались мрачны.

Онемевшая Зинаида не нашлась с ответом. Первым ее порывом было броситься на ужасного «барона» с кулаками, но внезапно ей заступила дорогу незнакомка. Зинаида всмотрелась в лицо женщины и со слабым криком отпрянула назад. Она побледнела так, словно лицом к лицу встретила мертвеца, восставшего из могилы.

— Стало быть, узнала? — едва разжимая губы, спросила виконтесса.

Зинаида молча пятилась до тех пор, пока не натолкнулась на кресло, в которое и опустилась, совершенно обессиленная последними потрясениями.

— Вот так встреча, — прошептала бывшая хозяйка публичного дома, сглатывая слюну, ставшую вдруг горькой, как яд. Ее мысли путались, как в лихорадке. Ясно было одно: нищая, хворая дворяночка, когда-то сбежавшая на улицу, будто канувшая в бездну, вернулась богатой, здоровой и, судя по всему, сильно озлобленной. Ее стоило опасаться, и Зинаида впала в заискивающий тон: — Не ожидала, признаюсь! Только что вы против меня имеете, госпожа графиня? Кажется, я ничем перед вами не виновата?

— Ну и змея, — брезгливо бросила виконтесса, останавливаясь напротив кресла. Алларзон пристроил оба подсвечника на комоде, близко к Зинаиде, очевидно, желая лучше осветить ее лицо. Вслед за тем он встал в дверях, как на страже. — А ведь когда-то я пожалела тебя, — продолжала Елена, — защитила от брата, иначе он убил бы тебя за отступничество…

— Что вы меня жалостью своей попрекаете?! — с нервным смешком воскликнула Зинаида. — Жалость дешева, ничего не стоит. Вот если бы я ваши деньги присвоила, как вы мои! По платью вижу, разбогатели, так не стыдно ли вам бедную женщину грабить, ее последние гроши на вшивых приютских подкидышей раздавать?!

— А не продажей ли моей дочери ты эти гроши нажила?! — Лицо Елены почернело от плохо сдерживаемой ненависти.

— Продажей? — Зинаида перекрестилась. — Господь с вами, графиня. Запамятовали с горя? Это бывает… Померла ведь малютка, царство ей небесное.

— Разве померла? — вмешался Алларзон. — Разве не увезли вы ее живую и здоровую в то же утро на извозчике, опоив предварительно снадобьем ослабшую от родов мать?

— Что вы несете?! Девочка была мертва. Я правда увезла ее на извозчике, только прямо на кладбище! — Зинаида заговорила уверенно и нагло, сообразив наконец, какой старый счет ей пытаются предъявить. Она была убеждена, что эти двое ничего не знают толком и уж конечно ничего не добьются.

— «Мертвая» девочка кричала, а вы ее укачивали. У нас имеются свидетели. Бесполезно отпираться…

— Смех и грех! — Сводня хлопнула себя ладонями по ляжкам. — Свидетели чего?! Что я случайно пару раз тряханула сверток с трупиком?! И что это за свидетели такие, посмотрела бы я на них, послушала…

— Хватит! — хрипло выдавила виконтесса. — Говори, кому продала мою дочь! А не то пойдешь по этапу в Сибирь!

— Вам удавалось скрываться от полиции лишь благодаря мне, — подтвердил сыщик. — Сейчас же назовите фамилию покупателя, и я обещаю, что отпущу вас на все четыре стороны! Иначе…

Чем сильнее волновалась виконтесса, чем напористей становился Алларзон, тем спокойнее держалась Зинаида. Ее глаза сощурились, на губах всплыла недобрая, загадочная улыбка. Казалось, женщина что-то обдумывает.

— Ну, раз уж вы все узнали, отпираться не стану! — неожиданно заявила она своим обвинителям, начинавшим уже терять надежду чего-то от нее добиться. — Скажу вам имя, а еще лучше, вы графиня, сами прочитайте расписку. Она у меня как раз с собой.

Невозмутимо поднявшись с кресла, она взяла с комода потертую бархатную сумку на медной цепочке, с которой давно облезло серебряное покрытие. Внезапно женщина со всей силы швырнула сумку об пол. Послышался громкий треск разбившегося внутри стекла, и в комнате тут же удушливо запахло разлитым керосином. Елена инстинктивно отшатнулась к двери.

— Вот тебе расписка, дворяночка! — крикнула Зинаида, смахивая горящие свечи с комода на пол, туда, где лежала сумка, вокруг которой уже натекла лужица керосина.

Два события произошли одновременно: Алларзон кинулся к Зинаиде, и столб огня, взметнувшегося на его пути, опалил сыщику лицо и волосы. Алларзон с воплем отпрянул, схватившись за глаза, и вдруг, зашатавшись, рухнул прямо в огонь как подкошенный. Зинаида, злорадно оскалившись, отступала к дальней стене, не сводя глаз с Елены, опасаясь, что та, в свою очередь, попытается ее преследовать. Но Елена будто оцепенела, глядя на тело сыщика, объятое огнем. Огонь! С ним у нее были старые неоплаченные счеты. Московский пожар унес жизни самых близких ей людей. Тогда она ничего не смогла сделать для их спасения, ровным счетом ничего. И сейчас виконтесса в трансе смотрела на пламя, безумным остановившимся взглядом.

Трещал паркет, начинали тлеть стулья, в комнате становилось трудно дышать от дыма. Зинаида прижалась к дальней стене. Казалось, она ощупывает обои. Внезапно потянуло сильным сквозняком, будто где-то открыли дверь на улицу. Виконтесса, не веря своим глазам, увидела, что под обоями, разодранными ногтями Зинаиды, скрывается дверь, за которой виднелся задний двор особняка. Сводня собиралась удрать через потайной ход!

В следующий миг Зинаиды уже не было в комнате. Елена рванулась было за нею, но ее приковал к месту вид горящей фигуры. Придя наконец в себя, она сорвала со стены портьеру, накрыла ею сыщика и потащила его в коридор. Тут же подоспела смертельно напуганная Мотька с кувшином воды. Вырвав из ее трясущихся рук кувшин, виконтесса вылила воду на голову Алларзона. Тот испустил долгий стон. Огонь уже рвался из комнаты в коридор. Женщины подхватили раненого подмышки и выволокли его во двор, уложив прямо на землю. Мотька топталась рядом, жалобно приговаривая:

— Кто ж знал, что эта ведьма дом подожжет, ай-ай! А сама-то убежала? Я про ту дверь совсем и забыла, вот ей-богу, не вру, начисто забыла!

— Беги за извозчиком! Вези сюда доктора! Какого найдешь первого, ну! — крикнула виконтесса служанке и опустилась на колени рядом с раненым.

Смотреть на него было страшно. Ни одной знакомой черты не осталось на черном лице, залитом кровью, искаженном гримасой предсмертной муки.

— Сейчас приедет доктор, — пробормотала Елена, хотя для нее было очевидно, что никакой врач, будь он хоть волшебником, Алларзону уже не поможет.

По всей видимости, понимал это и сам раненый. С крайним усилием, превозмогая судороги близкой агонии, он безголосо зашептал:

— Бросьте… Я ничего не вижу… Кончено… Слушайте… Я не успел расследовать до конца, придется вам самой… Но я почти уверен, вашу дочь купил князь Головин… Я следил за этой негодяйкой… Она ездила к нему в дом, вымогала деньги, вещи… И та проститутка, Мария, вспоминала какого-то князя, некую услугу, которую ему оказала хозяйка борделя… Запомните, Головин… Она не подтвердила… Но это может быть он…

Дом уже пылал весь, в окнах лопались, осыпались стекла. От поднявшегося к ночи ветра занялся флигель, где когда-то жили девочки, которыми торговала Зинаида. На улице раздавались истошные крики проснувшихся соседей. В ворота вбегали люди с топорами и лопатами, в исподнем, взъерошенные, босые, с сердитыми испуганными лицами. Завидев Алларзона, над которым склонилась виконтесса, все разом умолкали, пораженные его видом.

— Мои дети… Прошу вас… — прошептал сыщик, все еще боровшийся с ангелом смерти.

— Я обещаю, что никто из ваших близких никогда не будет знать нужды ни в чем, — взволнованно проговорила Елена. — Таких услуг, какие вы мне оказали, не забывают!

Казалось, только этих слов и ждал несчастный, цеплявшийся за жизнь, причинявшую ему уже одно немыслимое страдание. И когда Матильда привезла на извозчике доктора, закутанного шарфом по самый нос, заспанного и сердитого, как все люди, наводнившие к тому времени двор и глазевшие на пожар, знаменитый парижский сыщик Иегуда Алларзон, получивший недавно титул барона Лаузаннера, скончался. На гаванской каланче вовсю били тревогу, неподалеку уже раздавался лязг и грохот подъезжавшего пожарного обоза, кто-то сорванным басом приказывал: «Ба-а-гры та-а-щи!» Но Алларзон ничего этого не слышал.

Глава пятнадцатая

Все дороги ведут в Москву

По дороге домой, трясясь на извозчике, Елена мысленно подводила итоги. Она была в смятении. Гибель Алларзона, случайная и нелепая, потрясла виконтессу до того, что ее мысли беспорядочно путались. Кроме того, ее терзало чувство вины. Ведь сыщик настаивал на привлечении полиции, уже более года разыскивавшей Зинаиду Толмачеву, бывшую содержательницу публичного дома. «Ей место на каторге, — говорил он, — а вы хотите предоставить преступнице шанс избежать правосудия». Виконтесса не соглашалась с ним, считая, что полиция помешает осуществить задуманный план. Теперь Елена понимала, что, послушав сыщика, она бы ускорила желанную развязку. Жандармы окружили бы дом, и Зинаида не смогла сбежать. Правда, сводня так или иначе попыталась бы сжечь свое бывшее жилище, и Алларзон, бросившийся за ней в погоню, все равно бы, скорее всего, погиб… «Эта смерть на твоей совести, не на моей, проклятая ведьма! — кусала губы Елена. — Ну, погоди, Сибирь еще тебя дождется…»

Виконтесса понимала, что теперь, оставшись в одиночестве, она столкнется с трудностями, о которых прежде не подозревала. Потеря Алларзона была невосполнима. Парижский сыщик творил чудеса. Машина мщения, которую он запустил в Петербурге и в Москве, работала исправно, отравляя жизнь ее злейшим врагам. Но не все выходило так гладко, как рисовалось виконтессе в мечтах, вдохновленных ненавистью. И Елена готова была признаться себе в том, что желала бы немедленно уехать в Париж. «Что дальше? Новые жертвы, и не только среди врагов. Но бросить все сейчас — значит придать событиям самый непредсказуемый, опасный оборот. Ведь Алларзон предупреждал меня, что такие дела куда проще начинать, чем заканчивать. Теперь я понимаю, что он имел в виду!»

Вернувшись домой, она сразу прошла в свою комнату и обнаружила сюрприз. Ее ждал роскошный букет из семнадцати пунцовых роз, поставленный горничной на самое видное место в фарфоровой вазе. Среди цветов интригующе виднелась запечатанная сургучом записка.

«Милостивая государыня Елена Денисовна, — писал ей по-русски Савельев, — не сочтите за дерзость этот букет. Я прекрасно сознаю, что Вы никогда не простите моего низкого поступка и я ничем не смогу загладить своей вины…»

Не дочитав до конца, женщина порвала записку и бросила ее в камин. Цветы она пощадила. В общем, этот букет, символизирующий, как видно, семнадцать лет ее так неожиданно выявившегося законного супружества, скорее, насмешил виконтессу, чем разгневал. «Какой болван! — подумала она, с усмешкой вдыхая сладкий запах распускающихся в тепле роз. — На что он смеет надеяться, посылая мне теперь цветы?»

Когда служанка внесла кофе, госпожа уже крепко спала, свернувшись калачиком на неудобной кушетке. Во сне она улыбалась.

Ей снилась река. Евгений сидел в лодке с некоей девушкой, которая закрывала лицо от солнца кружевным зонтиком. Виконтесса, глядя на эту пару со стороны, испытывала отнюдь не ревность и не зависть, а щемящее нежное чувство, прежде неизведанное, которое и вызвало улыбку на ее губах.

Андрей Иванович Нахрапцев быстро шел на поправку. «В рубашке родился, — изумленно подумал навестивший его Савельев. На щеках коллежского секретаря вновь играл румянец. — Обольянинов всадил ему в бок свой смертельный нож, а он, глядите, смеется!» Доктора, лечившие молодого человека, были совершенно удовлетворены его состоянием. Грозное предположение доктора Мандта о том, что нож разорвал селезенку, не подтвердилось. «Дней через пять ваш подчиненный сможет надеть мундир и заступить на службу», — заверяли Савельева.

— Представьте, Дмитрий Антонович, — с лучезарной улыбкой сообщил Нахрапцев начальнику, как только тот вошел в палату, — ведь три дня назад, перед тем как вы послали меня на бал за Обольяниновым, я копался в архиве, в делах военного госпиталя — и на тебе Михрютка самовар! — сам угодил в госпиталь, натуральным образом! Знал, что бывают сны в руку, но чтобы архивы…

Коллежский секретарь содержался в отдельной палате, хотя небольшой, но необыкновенно чистой. Савельев вспомнил, как в былые времена залечивал раны в смрадных убогих госпиталях, кишевших насекомыми.

— Какие архивы? Какой военный госпиталь? — машинально спросил он.

— Да тот самый, в Яссах, где скончался настоящий барон Гольц и где вы, Дмитрий Антонович, изволили идти на поправку в том же одна тысяча восемьсот одиннадцатом году.

— Ну и к чему привели раскопки?

— Пустое, — махнул рукой Нахрапцев. — Поступившие раненые бойцы, выписанные излечившиеся бойцы, выбывшие по случаю смерти… Бесконечные списки. Что нам это может дать?

— Не знаю, — задумчиво произнес статский советник, — но взглянуть не мешало бы…

— Так взгляните. Папка с этими списками лежит на моем столе. Я не успел ее вернуть в архив, за что меня, очевидно, взгреют и не подпустят больше к документам. — Последние слова молодой человек произнес с грустью. Работа в архиве доставляла ему удовольствие.

— Ох, и канцелярская же ты крыса, Андрей Иваныч! — покачал головой Савельев и с улыбкой добавил: — Не унывай, тебе за геройский поступок и полученную рану мелкие грехи спишутся.

— Так ли? — усомнился Нахрапцев. — Какое уж там геройство? Дурость одна, случайность…

— Ну-ну-ну! — перебил его Дмитрий Антонович. — Рассуждать не твое дело, раз государь-император велел представить тебя к награде.

— Неужто? — не поверил Андрей Иванович.

— Он еще сомневается! Орден, как пить дать, повесят тебе на шею, либо на грудь! — заверил его Савельев и, похлопав по руке, сказал на прощание: — Так что, голубчик, не залеживайся здесь, а скорее поднимайся и снова полезай в свою крысиную архивную нору!..

Он оставил Нахрапцева в самом радужном настроении. Закинув сплетенные руки за голову, молодой человек с мечтательной улыбкой смотрел в окно, на перистые, предзакатные облака, избороздившие бледное небо.

Как только Дмитрий Антонович прибыл в канцелярию, он сразу был вызван в кабинет начальника.

Бенкендорф в последние дни пребывал в дурном расположении духа. Император каждое утро за чашкой чая требовал от него отчета о холере морбус, а вести, приходившие из Москвы, были неутешительными. Страшная эпидемия стояла уже у самых стен Первопрестольной и стучалась во все окна и двери. К тому же губернатор Голицын докладывал, что в городе началась паника. Кто-то упорно распространял слухи, будто это коварные поляки преднамеренно отравили Волгу, и призывал горожан к польским погромам. «Если начнут убивать поляков в Москве, Польша тотчас вспыхнет. Нам это сейчас крайне нежелательно. Нельзя допустить польского бунта!» — государь ударил кулаком по столу так, что чай выплеснулся из чашки, и глаза Николая сделались бешеными. Бенкендорф побаивался такого Никса. Таким император был четырнадцатого декабря и после — во время допросов Каховского и Пестеля. И решительно никто — ни Александра Федоровна, ни дети, ни старый приятель Алекс — не имел на него влияния, ничем не умел его смягчить. «Думаю, это происки нового французского правителя», — предположил шеф жандармов. «Без всяких сомнений. — Взгляд императора застыл, по каменному лицу скользнула тень усмешки. — Орлеанский никогда не простит нам нашего презрения к его персоне. И он прекрасно осведомлен в отношении Польши…»

Год назад, когда Николай короновался в Варшаве, в зале Сената стояла мертвая тишина. Польская знать не аплодировала, не приветствовала радостными возгласами своего нового короля. Он видел вокруг лишь суровые, скорбные лица и встречал взгляды, полные презрения и ненависти. Его речь, обращенная к подданным на французском языке, вызвала горькие усмешки. «Хоть и находясь вдали от вас, я всегда буду стоять на страже вашего истинного счастья», — прозвучало почти как угроза. А в мае этого года, в сопровождении Бенкендорфа, государь посетил сейм, отвергший его проект об ограничении разводов. Даже самый безобидный закон поляки не желали принимать от своего нового короля. Бал, устроенный в честь Николая, большинство приглашенных игнорировали. И уж совсем возмутило императора то, что немногочисленные явившиеся дамы поголовно нарядились в платья польских национальных цветов. «Может быть, это весьма патриотично, но крайне невежливо», — жаловался он потом Бенкендорфу, когда они возвращались в Россию. «Эта страна взрывоопасна, Никс», — отозвался шеф жандармов. «Ты хочешь сказать, что польский трон подобен бочке с порохом? — рассмеялся Николай. — По-моему, ты преувеличиваешь. Согласен, прием оказан довольно холодный, но не более того!» Тогда оба не подозревали, что покушение на императора готовилось еще во время коронации.

Теперь, когда во Франции в результате бунта воцарился Луи-Филипп, польские дела уже не казались императору безобидными. «Я готов смириться с тем, что Польша взбунтуется, — говаривал он, — но только не теперь, Алекс, не во время эпидемии!»

— Вот что, Дмитрий Антонович, — начал Бенкендорф, едва статский советник переступил порог его кабинета, — в Москве, кроме дела барона Гольца, по которому вы едете, у вас будут и другие поручения. Я бы даже сказал, более важные. И даже первостепенные. Вы поступите в распоряжение московского губернатора и первым делом выясните, кто распространяет по Москве ложные слухи о поляках. Эти люди должны быть немедленно арестованы и наказаны…

Бенкендорф дал Савельеву еще несколько поручений, после чего пожелал доброго пути, но едва Савельев сделал шаг к двери, Александр Христофорович бросил ему в спину:

— Шувалова, надеюсь, отправили уже в деревню?

— Никак нет, — по-военному отчеканил статский советник, развернувшись к начальнику всем корпусом. — Граф до сих пор пребывает в Царском. Завтра я возьму его с собой и, не доезжая до Москвы, на попутных отправлю в деревню.

Шеф жандармов нахмурил было брови, на мгновение задумался, а потом махнул рукой:

— Поступайте как знаете! Только как бы эта злополучная любовь к ближнему вам не навредила…

Лишь поздней ночью Савельев раскрыл пухлую папку, взятую у Нахрапцева. Тут были бесконечные списки выбывших и прибывших пациентов военного госпиталя в Яссах. К спискам прилагались служебные записки и прошения на имя командующего Молдавской армией адмирала Чичагова, составленные неким доктором Хлебниковым, начальником госпиталя. Тот просил командующего в основном о доставке медикаментов и провианта для госпиталя, а также сообщал ему о чрезвычайных происшествиях. Дмитрия Антоновича, сразу обратившегося к этим документам, особо заинтересовала запись от четвертого июля тысяча восемьсот одиннадцатого года. Там, в частности, говорилось: «…С пропажей нашего человека, о чем я Вам на днях имел честь доложить, мы стали испытывать еще более острую нужду в санитарах и докторах…»

Савельев, перечитав эту загадочную фразу, задумался. «Настоящий барон Гольц умер первого июля. Вскоре, если не в тот же день, в госпитале не досчитались некоего человека, санитара или доктора. Однако, совпадение!» Он хлопнул в ладоши, разбудив звонкое эхо под потолком полутемной комнаты. «Нахрапцев-то не заметил! Молод Андрюша, молод!»

Статский советник снова перетряс всю папку, но более раннюю докладную записку доктора Хлебникова о пропаже «человека» так и не нашел. «А ведь она непременно должна быть здесь, и в ней обязательно сообщались фамилия и должность пропавшего!» Также в папке отсутствовал список умерших пациентов от первого июля тысяча восемьсот одиннадцатого года. Все остальные списки имелись в наличии и были аккуратно разложены по датам. На фоне этого безупречного порядка исчезнувшие бумаги не могли показаться случайностью. — Что за чертовщина! — выругался он вслух. — Не иначе мнимый Гольц ухитрился проникнуть в архив и замел за собой следы!

Статскому советнику тут же пришла мысль, что документы из папки могли быть выкрадены еще до поступления их в архив, в штабе Молдавской армии. В этом случае задача похитителя упрощалась. Так или иначе, для того чтобы установить личность мнимого барона Гольца, требовалось разыскать доктора Хлебникова.

— Если он только жив еще, — вздохнул Савельев. — Вот незадача, приходится бросить дело! А мне бы с лихвой хватило пары суток, чтобы все разузнать об этом докторе…

Но у него уже не было и пары лишних часов. Внизу ждала дорожная карета.

Всю ночь Татьяне мешали спать какие-то непонятные шумы в доме. Девушка то и дело садилась в постели, прислушивалась к отдаленной беготне по коридорам на половине княгини, к приглушенному хлопанью дверей. Один раз ей показалось, что по дому пронесся пронзительный вопль, тут же задушенный, будто кричащий рот заткнули полотенцем. Бетти и Люси, по очереди посылаемые на разведку, возвращались ни с чем.

— Половина княгини заперта, — докладывала Бетти, еще более похожая на жердь в белой уродливой ночной кофте до колен. — Туда никого не пускают.

— Князь всю ночь там, — щурясь, шептала на ухо госпоже Люси, запахивая на полной груди кокетливый кремовый пеньюар. — Что-то происходит, мадемуазель, кажется, ваши родители поссорились. Но это еще не наверняка. Ложились бы вы спать!

— Молодых особ не должны касаться некоторые вещи! — глубокомысленно изрекла Бетти, любившая рассуждать на темы морали.

— Что вам может быть известно о молодых особах? — уколола ее француженка, не дававшая спуску своей напарнице.

Впрочем, на этот раз горничные не поссорились, и уже это указывало яснее всего на серьезность творившихся в доме беспорядков. Татьяна отослала девушек спать, а сама ворочалась в постели до рассвета. Ее мучили тревожные мысли, смутные страхи, которым не было имени. Она твердо решила вызвать отца на серьезный разговор, именно утром. Что бы ни случилось ночью, князь не выспится и будет дурно настроен. «Что ж, тем хуже, — с решимостью отчаяния думала Татьяна. — Все равно я от своего не отступлю!»

Вопреки ее опасениям, князь вышел к раннему завтраку, но сидел за столом, ни к чему не притрагиваясь, лишь пил кофе чашку за чашкой. Его и обычно-то бледное лицо нынче было землисто-желтым. Покрасневшие глаза смотрели в одну точку. Татьяна, сидевшая напротив, не решалась спросить о том, что творилось в доме ночью, видя, что отец крайне раздражен. Она заговорила, только когда князь швырнул в сторону непрочитанную утреннюю газету и собрался встать из-за стола.

— Папенька, я хочу вам кое-что сообщить. — У Татьяны сорвался голос, но отец этого не заметил.

— После! — сухо отрезал он. — Нынче я занят.

— Но после меня уже здесь не будет.

Это загадочное заявление привлекло наконец внимание князя. Он высоко поднял брови:

— Что за чушь?!

— Я решилась ехать со своим женихом в его деревню. — Выговорив это признание, Татьяна почувствовала облегчение. Самое страшное было сказано, и она уже смелее добавила: — Мы там и обвенчаемся, и отлично проживем несколько лет, пока не кончится его ссылка. Будем охотиться, принимать гостей, будет превесело… Я уже все решила.

Князь смотрел на дочь жутким взглядом василиска, но Татьяна и не ждала другой реакции. Она сделала над собой усилие и улыбнулась:

— Не стоит расстраиваться, папенька. Я буду счастлива, а это ведь главное для вас? Вы сами мне всегда так говорили…

Издав гортанный хриплый звук, князь поднялся из-за стола. Его лицо подергивали мелкие судороги, губы кривились.

— Замуж за этого каторжника… проходимца… развратника, который втерся в дом и за моей спиной обольстил мою дочь… Отличный выбор! Поздравляю и благословляю!

— Говорите, что вам будет угодно, — внезапно для себя самой расплакавшись, отвечала Татьяна. — Я же все решила. Я еду с ним.

— Позвольте узнать, сударыня, — издевательски осведомился Головин, — когда отбудет ваш свадебный экипаж? И будут ли его сопровождать жандармы?

— А хоть бы и жандармы! — вспыхнула девушка. — Не испугаюсь я ваших жандармов! И вас я тоже не боюсь! Известите только маменьку о моем отъезде. Она в последнее время вовсе не желает меня видеть.

— Твоя мать… — Князь поперхнулся, словно испугавшись сказать лишнее. Помедлив секунду, он заговорил более уравновешенным тоном: — Твоя мать нездорова. Такая новость ее убьет.

— Маменька больна? — вздрогнула Татьяна. — Это потому ночью в доме был такой шум? Что с ней?

— Тебя это не касается. — Князь глядел в сторону, словно рассматривал узоры на китайской вазе, украшавшей каминную полку. — В любом случае, теперь нам не до твоих глупостей. Только потому, что болезнь княгини расстраивает мне нервы, я не буду тебя наказывать так, как должен бы. Иначе я захвораю сам, а я человек государственный и не имею права болеть! Вы обе, мне кажется, вовсе забываете об этом!

Отец заговорил брюзгливым важным тоном, как всегда, упоминая о своей карьере. Татьяна разом оледенела. Этих разговоров она уже слышать не могла.

— Ступай к себе и никуда не выходи! — приказал князь, направляясь к двери. — Вечером побеседуем о твоем будущем…

Татьяна молча проводила его взглядом и дождалась, когда в коридоре умолкнет шум его шагов. Потом прошла к себе и сказала Бетти, давно уже одетой для выхода в город и сидевшей с саквояжем на коленях:

— Все, как я думала. Быстро одеваться. Люси достала карету?

— Ждет с нею в соседнем переулке, — вскочила англичанка. — Так вы твердо решились бежать, мисс?

— Быстрее, быстрее давай дорожное платье! — торопила служанку Татьяна. — В карете поговорим. Ты поедешь со мной до заставы. Сюда, разумеется, тебя уже не примут, с собой я никого не беру, так вот тебе двадцать три рубля, это мои собственные, мне отец дарил их на конфеты…

Бетти, приняв деньги, сунула их в лиф и всхлипнула:

— Как все это необычно, мисс! Как романтично! Я надеюсь, папенька простит вас и не лишит своего благословения и наследства?

— Ах, мне все равно. — Татьяна смотрелась в зеркало, от волнения ничего не видя. — Матушке я напишу с дороги… Сейчас не найду слов…

А про себя она думала, что, может статься, матери и не нужны никакие объяснения. Равнодушие княгини к дочери, ее непонятная неприязнь перешли все границы. Татьяна уже не верила, что прежние теплые отношения для них возможны. «Прежде мать относилась ко мне как к своему маленькому божку, папенька еще шутил над нею… А теперь она меня почти… ну да, почти ненавидит, если уж быть честной!»

Ни Татьяна, ни ее верные горничные, занятые подготовкой побега в это утро, не знали, о чем шептался весь княжеский особняк, от погреба до мансарды. Ночью у княгини случился жесточайший нервный припадок, и, после того как вызванные доктора не смогли привести ее в чувство, несчастную женщину, туго связанную простынями, с заткнутым ртом отправили в частную лечебницу для умалишенных. Княгиня Ольга поводила из стороны в сторону мутными, лишившимися выражения глазами, никого не узнавая и ни на ком не фиксируя взгляда. Ее тучное тело, обессиленное припадком, висело на руках слуг как кусок желе. Когда княгиню укладывали в карету, на перину, ей на глаза внезапно попался муж, вполголоса совещавшийся с врачом, который готовился сопровождать больную. Взгляд княгини прояснился. Она издала настойчивый горловой звук, привлекший внимание окружающих. Врач склонился над нею.

— Ее светлость явно желает проститься с вами, князь, — сказал князь. — Мне кажется, наступило минутное прояснение.

— Снимите же повязку! — страдальчески взмолился Головин и, когда княгиню освободили от салфетки, стянувшей ей рот, склонился над супругой: — Дорогая моя, скажи что-нибудь!

Княгиня глубоко вздохнула. На нежной коже ее лица зловеще проступали багровые следы тугой повязки, и это зрелище потрясло нервы князя до того, что он разрыдался. Но слезы мгновенно высохли, едва он услышал негромкий, совершенно спокойный вопрос супруги:

— Что ж, Павел, теперь ты и меня с рук сбудешь? Как мою бедную дочь?

— Что вы говорите, ваша светлость? — наклонил к ней голову врач.

— Она бредит, — сдавленно заявил Головин. — Не слушайте, это какая-то чепуха, которую она твердит уже не первый день. Я давно должен был обратить внимание, но дела… Дела государственной важности! Проследите, чтобы обращение с нею было самое превосходное, а я приеду ввечеру, непременно…

И князь подал почтительно склонившемуся эскулапу два пальца — неслыханная честь!

Савельев не раз и не два раздраженно смотрел на часы, переминаясь с ноги на ногу возле открытой дверцы дорожной кареты. Вилим давно принес и привязал к задку кареты чемоданы хозяина и теперь скучал, слоняясь по двору трактира. С отъездом запаздывали, Шувалов никак не мог окончить какие-то чрезвычайно важные, по его словам, письма. Наконец граф вышел во двор, совершенно одетый, в низко надвинутой на лоб мягкой пуховой шляпе. Его лицо, сколько удалось разглядеть Савельеву, хранило угрюмое выражение.

— Что случилось за эти несколько часов, дружище? — насмешливо обратился к нему статский советник. Он успел привыкнуть, что настроение его нового приятеля меняется с молниеносной быстротой, как у многих людей, склонных к меланхолии, либо свойственной им от природы, либо приобретенной вследствие перенесенных невзгод. — Неужели Отечество опять в опасности?

— Легко тебе шутить, — мрачно ответил Шувалов, усаживаясь в карету и укрывая колени дорожным пледом. — Тебе не случалось переживать того, что пережил сейчас я.

— Где пережил? — изумился Савельев, усаживаясь рядом с ним и захлопывая дверцу. — В трактире, в номере?!

— Представь, да. Я написал самое ужасное письмо в своей жизни… Самой замечательной девушке, которую когда-либо встречал.

— Погоди, постой! — Савельев так и подпрыгнул на кожаных подушках сиденья. — Не о сенаторской ли дочке речь?! Что ты написал ей, несчастный мизантроп?! Надеюсь, не отверг ее пламенные чувства?! А то ведь она дорогу к Малой Невке найдет, как грозилась!

Шувалов отмахнулся:

— У меня нет настроения говорить об этом. А если и написал?! Это касается только нас двоих… Я много думал эти дни… Я опрометчиво ответил на ее неопытное первое чувство… С моей стороны это была низость, ее отец в чем-то прав, обвиняя и ненавидя меня! Не стоит связывать судьбу со ссыльным, который никогда не сможет обеспечить ей положение в обществе, которого она достойна. На что я годен? Хозяйничать в деревне, благодетельствовать мужикам, пить чай в халате, вести счета, ездить в бричке наблюдать сельские работы… А она молода, хороша собой, избалована вниманием. Ей потребуется общество, блеск, знатные знакомые, каких я в деревне ей не найду… Неизбежно, Татьяна меня возненавидит. Станет скучать… Слезы, упреки, и как следствие — взаимное охлаждение.

— И все это ты ей написал? — с ужасом в голосе спросил Савельев.

— Примерно… Я пытался подобрать выражения, которые убедили бы ее, не обидев…

— Ты идиот, голубчик мой! — перебил его статский советник. — Законченный идиот! И будь любезен, не говори со мной больше об этой благоглупости, которую ты только что проделал, отправив девушке подобное письмецо! Так с нею обойтись!

— Кто бы говорил о том, как не следует обходиться с молодыми девушками?! — вспылил Евгений. Несмотря на недавно завязавшуюся дружбу, он не забывал приятелю поступка, совершенного в отношении его прежней невесты.

Пожалуй, они поссорились бы крепко, но их прервало неожиданное происшествие. Карета, уже подъезжавшая к заставе, неожиданно была остановлена другим экипажем, почти перегородившим дорогу. Взмыленные лошади, ошалевший кучер, который, должно быть, хорошо получил на водку от седоков, так как вид у него был донельзя довольный и утомленный, — все указывало на то, что экипаж проделал длинный путь за короткое время. Дверца кареты распахнулась, и оттуда выпрыгнула стройная девушка в простом черном дорожном плаще. За нею показалась согнутая чуть не вдвое долговязая фигура, которая, разогнувшись, преобразовалась в сухопарую красноглазую девицу, очень напоминавшую циркуль. Шувалов, выглянув в окно, ахнул:

— Татьяна! Как это может быть?! Я имел неосторожность писать ей из Царского, она отвечала мне на адрес трактира, но я не думал, что она приедет!

— В самом деле! — Савельев также окинул взглядом путешественниц. — Это по твою душу, сэр Ланселот.

Евгений уже выбрался из кареты и сжимал руки девушки. Он несколько раз пытался заговорить, но ему не удавалось перебить ее.

— Я уехала, совсем, совсем сбежала! — взбудораженно отчитывалась Татьяна, сияя и дрожа всем телом. — Дома творится что-то неладное, матушка заболела, папенька на всех сердит, им не до меня… А мне больше не до них! Я принадлежу вам, а до прочего дела нет! Я еду с вами в деревню, а там повенчаемся. Нечего ждать, я не в состоянии ждать!

— Погодите… — выговорил наконец граф, не глядя ей в глаза. — Постойте… Я написал вам письмо, оно было отправлено в Петербург утренней почтой. Там все объяснено.

Ошеломленная его тоном и уклончивым видом, девушка отняла руки и пытливо взглянула на Евгения:

— Что это за письмо? Скажите, что в нем?

— Вы прочтете сами, когда вернетесь домой, к родителям.

— Я домой не вернусь! — воскликнула она. — Что вы затеяли, сознавайтесь?!

— Господин граф поступил так, как должен поступить на его месте каждый добропорядочный… ссыльный! — неожиданно вмешался Савельев, также вышедший из кареты и слушавший весь разговор. — Он отложил вашу помолвку и уж конечно свадьбу на неопределенное время и возвращается к месту отбытия своего наказания, а именно в деревню. Стоит ли говорить, что я, как лицо должностное, полностью одобряю его поведение, поскольку не могу вам не заметить, милостивая госпожа, что если ваш батюшка сенатор вздумает преследовать вас по закону, то последствия для графа могут быть самые печальные. Уж оставим в стороне неприятные слухи, которые пойдут на ваш счет!

— А вы помолчите, когда не спрашивают, — сквозь зубы бросила ему Татьяна. Ее лицо горело, губы дрожали. — Евгений, я правильно услышала, верно поняла? Вы отказываетесь от меня?

— Я не имею права губить вашу жизнь… — жалко пробормотал Евгений, упорно глядя в землю. — Вы сами не простите мне этого мезальянса. Вас это будет мучить… Ваши мучения меня убьют…

— Ах, это все как в романе! — восторженно протянула Бетти, прижимая к груди саквояж. Впрочем, ее не услышал никто, кроме Вилима, бросавшего на горничную многозначительные взгляды с облучка, где он устроился рядом с кучером. Бетти же с самым добродетельным видом не замечала рыжего слуги.

— Так вы отказываетесь взять меня с собой? — недоверчиво повторила Татьяна. — Решительно отказываетесь?

— Пройдет немного времени, и вы сами убедитесь, что это было единственно верное решение. — Голос Шувалова окреп. — Сейчас мы с вами не пара… А когда выйдет срок моей ссылки, то захотите ли вы еще взглянуть на меня? В моем возрасте каждый год идет за два. А вы будете еще так молоды! Окружены поклонниками… И обещание, данное мне когда-то в минуту увлечения, свяжет вас, не позволит устроить судьбу так, как вы этого достойны. Если однажды я прочту все это в ваших глазах, то не перенесу этого! Я освобождаю вас от слова!

Произнеся эту фразу, Шувалов внезапно ощутил колющую боль в сердце. Он схватился за левый бок и пошатнулся. Татьяна сделала движение, собираясь броситься к нему, но остановилась, кусая губы. В ее лице не осталось ни капли крови. Она больше не возражала, не требовала, не просила. Девушка молча наблюдала за тем, как Савельев помогает другу сесть в карету.

— Я весьма сожалею, сударыня, о том, что был свидетелем этой сцены! — повернулся к ней на прощанье Савельев.

— Убирайтесь к черту! — процедила Татьяна.

Смешавшись, статский советник захлопнул за собой дверцу. Карета тронулась с места в карьер и вскоре скрылась за заставой.

Верная Бетти, заливаясь слезами, прижала молодую госпожу к своей костлявой груди:

— Кто бы мог подумать, мисс! Кто бы мог предвидеть!

— Я! — неожиданно ответила Татьяна, не сводившая взгляда с дороги, по которой умчалась карета. — И теперь я знаю, что мне делать!

А Евгений, впившись пальцами в волосы, нещадно рвал их и задушенным голосом приговаривал, не слушая увещеваний друга:

— Я чудовище, преступник, подлец!

— Что преступник, да еще государственный, не могу не признать по роду службы, но насчет прочего ты погорячился!

Савельев пытался сохранять шутливый тон, хотя у него на душе кошки скребли, уж очень многое напомнил ему прощальный взгляд Татьяны. С такой же ненавистью, с таким же ледяным презрением некогда, семнадцать лет назад, смотрела на него та, чьего расположения и прощения он тщетно добивался теперь.

— Нет, нет, тебе не понять этого! — Евгений стискивал ладонями ноющие виски. — Когда-то я сказал чуть не те же самые слова другой девушке, одинокой, беззащитной, преданной мне всей душой! Я тоже не хотел портить ей жизнь, а в результате погубил ее! И вот снова! Какой дьявол нашептывает мне эти благоразумные речи, когда сердце говорит совсем иное?!

— Ты о… ней говоришь? — тихо уточнил Савельев.

Евгений, поняв его с полуслова, кивнул. Друзья хранили молчание вплоть до первой станции, где переменили лошадей и напились чаю. Когда вновь завязался разговор, ни о Татьяне, ни о Елене они больше не упоминали.

Когда виконтесса поутру вошла в комнату к Майтрейи, она была неприятно поражена, увидев, что девушка вспыхнула, поторопившись спрятать в кулаке некую скомканную записку. Это был первый случай, когда ее воспитанница пыталась что-то скрыть. До сих пор Елена пребывала в уверенности, что Майтрейи вовсе не умеет лгать и лицемерить. «Это первые плоды минувшего бала, — поняла виконтесса. — Свет всегда учит только дурному. И кто посмел ей писать?!»

Она нарочно не задавала этого вопроса, надеясь, что Майтрейи сама догадается дать некие объяснения. Отвернувшись, Елена пристально рассматривала букет роскошных алых роз, кривя губы: «Розы мне, розы ей… Прямо поветрие! Мы имеем успех в Петербурге!»

— Мне написал Борис Белозерский, — запнувшись, проговорила Майтрейи, с трудом решившись заговорить. Неприветливый вид виконтессы смущал ее. — Он просит принять его… И тут еще стихи…

— И даже стихи? — усмехнулась Елена. — Нет-нет, не трудись читать. Могу себя вообразить, что это за вирши!

— Но… — окончательно растерялась девушка. — Стихи вовсе неплохие…

Виконтесса сделала отрицательный жест, останавливая воспитанницу:

— Ну хватит, это все лишнее. И мы никого принимать не будем. Уж тем более Бориса Белозерского. Что за идея? Разве он партия для тебя теперь, когда тебе оказала покровительство сама императрица?

— Но принимали же мы его брата, Глеба! — чуть не плача, напомнила Майтреи.

— Глеб — другое дело. — Виконтесса смотрела на девушку внимательно, словно хотела прочитать ее тайные мысли. — Его я приняла бы в любое время, при любых обстоятельствах, хотя он теперь всего лишь доктор… Но он уехал в Москву. Я получила от него письмо нынче утром, правда, без стихов.

Майтрейи, бледная, серьезная, стояла, опустив глаза, будто выслушивала отповедь.

— Я тоже завтра уеду, в Париж. — Елена говорила сухо, без эмоций, заранее пресекая возможные возражения. — Но для тебя наилучшим вариантом будет остаться здесь, приняв высочайшее покровительство. Боюсь, дорогая, я не сумею обеспечить тебе надлежащей безопасности, после того как ты появилась в свете и вызвала такой ажиотаж. Кроме того, пора поразмыслить о достойной партии. Уж конечно, учитывая твое происхождение, ты не можешь снизойти до каких-то Белозерских.

Случайно или сознательно виконтесса употребила множественное число, называя ненавистную ей фамилию, но она попала в больное место. Майтрейи содрогнулась всем телом. Изменившись в лице, она подняла глаза, полные слез:

— Я не думала… не думала…

— Я знаю, что ты ни о чем не думала, дорогая, — оборвала ее Елена. — Я обязана думать за тебя в этих обстоятельствах. Эти розы и стихи должны остаться без ответа, разумеется. Ты не можешь запретить глупому мальчику в эполетах влюбиться, но ты обязана вести себя так, чтобы он понял дерзость своих домогательств. Все, об этом больше ни слова. Слишком много внимания для Белозерских! Я сейчас велю горничной укладывать твои вещи. Ты переезжаешь в Царское завтра. Не оставаться же тебе в пустом доме.

— Позволь мне хотя бы поехать с тобой в Париж! — в отчаянии воскликнула девушка, у которой почва уходила из-под ног.

— Это исключено, — покачала головой виконтесса. — У меня много важных дел, и ты будешь мне помехой. Наконец, тебе небезопасно уезжать из Петербурга, а здесь тебе обещали защиту и покровительство. Видишь, я честна. Не плачь, возьми себя в руки и начинай собираться.

Елене нелегко давался этот отчужденный, приказной тон, но говорить иначе значило вызвать бурю слез, просьб и уговоров со стороны Майтрейи. Она боялась не устоять, а воспитанница связала бы ей руки. Сейчас, когда встреча с родной дочерью становилась для нее все более реальной, Майтрейи превращалась в обузу. Виконтесса бесконечно думала о том, что успел шепнуть ей напоследок умирающий Алларзон. «Дочь сенатора Головина! Татьяна Головина! Та барышня, которая, будто с цепи сорвавшись, пыталась оскорбить меня на балу! Моя дочь! Да может ли это быть?!»

Виконтесса даже не запомнила как следует лица этой девушки. На кого похожа молодая княжна? На нее саму? На своего отца, Савельева? Или… всеведущий Алларзон раз в жизни роковым образом ошибся и направил ее не по тому следу?!

Все должно было решиться в ближайшие часы. Она уже послала князю Головину письмо с просьбой принять ее для переговоров по важному делу. Елена нарочно напустила туману, сообщив, что привезла сенатору приветы от лондонских знакомых, но не назвала имен, предоставив ему самому гадать о них. Виконтесса не сомневалась, что сегодня же получит удовлетворительный ответ. Что говорить при встрече, как держаться с князем, с княгиней, с Татьяной — вот что волновало ее, а вовсе не слезы, теперь уже обильно проливаемые Майтрейи.

Когда виконтесса удалилась и вместо нее в комнате появилась горничная, плачущая девушка ничком упала на кровать. Из складок одеяла немедленно показалась крошечная любопытная головка ручной змейки. Выбравшись из своего теплого убежища, Лучинка обвилась вокруг запястья хозяйки, будто пытаясь ее утешить.

— Нас гонят, Лучинка! — глотая слезы, шепнула ей Майтрейи. — Нас тут больше никто не любит!

И в этот миг она сама верила в то, что говорила.

Головин так и не прислал ответа, и на следующее утро виконтесса решилась ехать к нему без приглашения. Ее терзали самые недобрые предчувствия. Неучтивость сенатора была попросту необъяснимой. «Наверняка что-то случилось!»

Опасения Елены не замедлили сбыться, стоило ее карете остановиться возле особняка Головиных. Парадный подъезд стоял настежь, а возле крыльца с взбудораженным и одновременно подавленным видом слонялись бездельничающие слуги. Общее впечатление было таково, будто дом только что обокрали, и теперь челядь дружно решает, что предпринять до возвращения хозяев, чтобы скрыть это прискорбное обстоятельство. Елена послала лакея отнести свою визитную карточку. Спустя почти полчаса тот вернулся с подробным докладом:

— Господин сенатор дома, но не изволят никого принимать.

Удалось лишь говорить с его камердинером, и тот сообщил, что госпожа княгиня очень больна… Она также не принимает, ее и дома нет, увезли в лечебницу.

— Тогда требуй приема у княжны! — решительно приказала Елена.

— Из-за княжны-то как раз такой переполох в доме, осмелюсь доложить, — понизив голос, сообщил лакей. — Говорят, княжна сбежала.

— Как сбежала?! — воскликнула Елена, едва владея собой. — Куда, когда, с кем?!

— Вчера утром, — с удовольствием отчитывался лакей. — И ее вторая горничная говорит, что с дядюшкой. Такой скандал, не приведи господи!

— Где эта горничная?! Зови ее сюда, немедленно!

Явившаяся на зов Люси, предварительно узнав титул дамы, ожидавшей в карете, сумела несколько развеять недоумение виконтессы. Этому весьма способствовала выданная ей награда в размере десяти рублей. Честная девушка охотно сообщила, что ее сбежавшая госпожа была безумно влюблена в своего дядюшку, графа Шувалова, хотя и годящегося ей по возрасту в отцы, но очень интересного и, очевидно, много страдавшего. Князь был против этого союза, отчего молодая княжна имела неприятности и вынуждена была бежать тайком, чтобы соединиться с предметом своих воздыханий. Пока граф Шувалов проживал в Царском, оттуда в особняк князя так и летели письма. Последнее пришло уже после побега Татьяны.

— Письма, к счастью, передавались мне, — сдобным голосом присовокупила француженка, показывая уголок конверта из-под своего накрахмаленного передника. — Иначе князь прочел бы его.

— Отдайте мне это письмо, милая. — Виконтесса раскрыла ридикюль и протянула горничной несколько золотых монет. — Возможно, я сумею передать его по адресу.

Деньги и конверт поменялись местами стремительно. Золотые монеты исчезли в потайном кармане Люси, а письмо скрылось в ридикюле Елены. Чрезвычайно довольная француженка присела в глубоком реверансе:

— Рада служить госпоже виконтессе! Если госпожа виконтесса нуждается в опытной горничной с отличными рекомендациями, смею предложить свои услуги, ведь теперь я почти без места.

— Увы, милая, я немедленно уезжаю из Петербурга, — бросила Елена.

— А госпожа виконтесса осталась бы мною довольна, — настойчиво заметила Люси. — Я была куда полезней молодой княжне, чем эта растяпа Бетти, которую госпожа, неизвестно уж почему, взяла с собой!

— Как?! И горничная сбежала?! — воскликнула Елена.

— Именно, сударыня. Исчезли обе, а взяли только шкатулку с драгоценностями молодой княжны и пару штук белья. Я очень тревожусь за княжну, ведь у этой дурехи Бетти вечно в голове романтические бредни, а княжне нужна бы рядом степенная, положительная особа…

Люси могла сколько угодно расписывать свои достоинства, Елена больше ее не слушала. Открыв ридикюль, она нетерпеливо пробежала глазами письмо и задумалась. Опомнившись, приказала лакею:

— Вели ехать домой, да побыстрее!

В вестибюле покидаемого ею особняка Елена наткнулась на груду увязанных чемоданов. Мимо пробежала горничная со связкой бечевки и ножницами, мелькнул лакей, нагруженный свертками. Из разоренной гостиной показалась Майтрейи в дорожном платье. Девушка не плакала и держалась спокойно, но бледное лицо и покрасневшие глаза выдавали ее удрученное состояние. Елена взглянула на воспитанницу с изумлением, словно только что вспомнила о ее существовании. Ей внезапно пришла мысль, что, отправляя девушку одну в Царское, она своими руками создает ситуацию, при которой Борис Белозерский сможет часто видеться с принцессой. И каков будет исход этих встреч? «Майтрейи, кажется, увлечена этим красавцем. Вот уж чего никак нельзя допустить! Из письма Евгения следует, что он с Савельевым едет в сторону Москвы, намереваясь расстаться с ним в дороге, свернув в свою деревню. В письме он решает порвать с Татьяной, но из того, что девушка все же исчезла, следует, что эти малодушные планы не осуществились! Значит, она с ним… Почему бы не взять Майтрейи с собой, раз уж я не еду в Париж, а намереваюсь пуститься в Москву? В пределах российских границ нам обещана безопасность. Было бы рискованно лишь вывозить ее за границу…»

— Я собрала вещи и готова ехать, куда ты скажешь, — измученным, угасшим голосом проговорила Майтрейи, не дождавшись от виконтессы ни слова.

— И прекрасно, дитя мое! — с улыбкой ответила та. — В таком случае, нас ничто не задержит по пути в Москву.

— Нас?! — вспыхнула Майтрейи. — В Москву?! Ты не прогоняешь меня, не едешь в Париж, а берешь меня в Москву?!

— Тише, тише! — смеялась виконтесса, освобождаясь от пылких объятий девушки. — И усмири, ради всего святого, свою змею, она тоже лезет ко мне с поцелуями!

И в самом деле, Лучинка, всегда как будто опасавшаяся виконтессы, на этот раз делала нешуточные попытки обвиться вокруг ее шеи, выражая свой восторг от того, что ее хозяйка, так долго грустившая, наконец развеселилась.

Крестины в домовой часовне в Воронове носили более чем семейный характер. Присутствовали только аббат Мальзерб, совершавший обряд, Екатерина Петровна, выступавшая в роли крестной матери, а также сами виновники скромного торжества — едва опомнившаяся от родов неаполитанка Лаура, вся в белом, и пухлый младенец мужского пола, которого она баюкала у своей мощной груди, ни за что не соглашаясь передать кормилице. Екатерина Петровна настояла на том, чтобы был совершен обряд малого крещения.

— Большое крещение совершим после того, как твой сумасшедший муж наконец отдаст богу душу и ты станешь законной женой моего сына, — с воодушевлением говорила Екатерина Петровна своей гостье. — Тогда уж по всей форме — гости, подарки, музыка и торжественный ужин.

Лаура с блаженной улыбкой кивала, соглашаясь с каждым словом влиятельной покровительницы. Зато граф Сергей, которого, как он сам выражался, «угораздило» внезапно сделаться отцом новоиспеченного маленького католика, попросту корчился от ярости и негодования, наблюдая восторги матери.

— Господь услышал мои молитвы! — твердила графиня. — Мой внук католик, а не еретик! И у тебя будет жена-католичка! Как прекрасно все обернулось!

Граф Сергей готов был есть песок на аллеях Воронова, только бы все «обернулось» как-нибудь иначе, но это мало помогло бы делу. Когда Лаура, свалившаяся как снег на голову, собралась рожать, он втайне надеялся, что ребенок родится мертвым или умрет сразу после родов. «Ведь сколько таких случаев! — малодушно твердил он про себя. — Почему именно этот должен выжить, чтобы погубить меня навеки?!» Но неаполитанка не посрамила славы своих плодовитых землячек и благополучно произвела на свет здорового упитанного малыша, которому можно было дать пару месяцев отроду. Оставалось одно — попробовать бежать.

Планы граф Сергей строил самые незамысловатые. Денег у него не осталось ни рубля, заложить и продать было нечего. Но можно было тайком пробраться на конюшню, оседлать лучшего коня и верхом отправиться в Москву, чтобы там прибегнуть к материальной помощи кого-нибудь из старых приятелей. «А уж там, — мечтал граф, — сразу за границу, благо паспорт в порядке. Устроюсь в Париже, и уж обратно ни ногой. Лучше подыхать в канаве на Монмартре, чем гнить в Воронове с матерью и этой итальянской соломенной вдовушкой!»

Он был в отчаянии от подобной перспективы и потому долго не раздумывал. После того как в комнатах матери и Лауры все стихло и в доме погасли окна, граф Сергей оделся и прошел на конюшню. Через несколько минут он уже ехал шагом по аллее парка, стремясь производить как можно меньше шума. За оградой он пустил коня рысью, а выбравшись на московский тракт, перешел на галоп. Наездником граф Сергей был отличным, коня он выбрал сильного и свежего, и к рассвету беглецы оказались бы так далеко от Воронова, что о проклятой итальянке можно было благополучно забыть, как о кошмаре.

Граф глубоко погрузился в сладостные мечты о том, что предпримет, оказавшись за границей, и потому не заметил поначалу двигавшейся на перекрестке дорог странной процессии, с которой едва не разминулся.

Впереди на лошади ехал солдат с чадящим факелом в руке. За ним скрипела длинная телега, запряженная парой ломовых коней. Телега была нагружена с верхом, а груз укрыт кусками пятнистой холстины. Замыкал процессию опять же солдат верхом и со смоляным факелом. Ростопчин не удостоил бы встреченную телегу взглядом, если бы возница, заскорузлый мужичок, с давно нечесаной бороденкой, вдруг не прокричал хриплым, сорванным голосом: «Мо-о-ор!»

Графа передернуло от вида голых окоченевших рук и ног, тут и там выглядывавших из-под холстины. По инерции стянув с головы цилиндр, он крикнул солдатам:

— Откуда едете?

— Из Андреевки, — был ответ.

Эта деревня находилась совсем близко от Воронова, в пяти верстах. «Значит, на днях холера доберется и до нас», — заключил граф Сергей.

Телега с всадниками давно скрылась за горизонтом, а Ростопчин еще долго стоял на перекрестке двух дорог и не двигался с места. Только что он желал погибели ненавистной итальянке и ее незаконнорожденному младенцу, а теперь не знал, что предпринять для их спасения и спасения матери: переехать ли сегодня же всем в Москву или запереться в усадьбе? Еще не решив ничего окончательно, он развернул коня и пустил его галопом.

Дормез, набитый чемоданами, двигался еле-еле — так, во всяком случае, казалось Елене, считавшей каждую версту, приближавшую ее к заветной цели. Она, обычно такая хладнокровная, на этот раз беспокоилась, не находила себе места, терзалась сама и терзала спутников, жалуясь на скверную дорогу, по которой никак нельзя ехать быстрее.

— К чему набирать столько вещей! Половину нужно было оставить и прислать с другой каретой! Не возражайте, сделайте милость! Майтрейи, будь добра, перестань шептаться со своей змеей, не то я вышвырну ее в окошко! Жескар, вам что, плохо? Неудивительно. Какая мерзкая дорога, ужасно трясет! Кто-нибудь, дайте ему понюхать уксус!

Жескар, едва оправившийся после своего рокового ранения, сидел напротив виконтессы с кротким глуповатым видом пожилого младенца. Он покорно нюхал уксус и душистую соль, глотал порошки, которыми его все еще пичкали по предписанию Глеба, и улыбался в ответ на все вопросы. Бедняге отшибло память. Прежде он мог часами разглагольствовать о том, как готовить то или иное любимое покойным виконтом блюдо. Теперь же названия блюд стали ему незнакомы. Выяснилось кое-что, еще более поразительное. Жескар не мог припомнить даже, кто таков виконт де Гранси, которому он верно служил столько лет!

— Ну как же, я помню, — неуверенно лгал повар, очевидно, опасавшийся за каждое произносимое слово. — Я отлично помню господина ба… барона!

Ближе к вечеру остановились на почтовой станции переменить лошадей. Поели в карете, разложив на коленях салфетки и открыв дорожную корзину с припасами. Елена не желала тратить даром ни единой минуты. Когда вновь тронулись в путь, все путники, насытившиеся и уже утомленные дорогой, задремали. Все, кроме виконтессы.

Достав из ридикюля два письма, она, в который раз, перечитала оба. Одно было от Евгения к Татьяне и ярко напоминало виконтессе давний страшный день, когда тот же человек почти в тех же словах отверг ее любовь и лишил ее своей поддержки. «Нет, напрасно говорил Савельев, что люди меняются. Меняются не все!»

Второе письмо написал ей Глеб, отправлявшийся в Москву. Оно было кратким и содержало сухую просьбу помнить о данном слове: уступить ему право отомстить князю Белозерскому первым.

Держа письмо в руке, виконтесса смотрела, как безвольно мотается по спинке сиденья голова спящего Жескара. Внезапно она ощутила зависть к этому несчастному, потерявшему память старику. «Все забыть, смотреть на мир с ясной улыбкой, не знать имен ни друзей своих, ни врагов! Ах, если бы я могла все забыть!»

И в то же время Елена знала, что если бы ей предложили дар забвения, она бы отвергла его ради грядущего возмездия.

На этом кончается третья книга романа

Content

Анна Малышева, Анатолий Ковалев
Авантюристка-3. Отверженная невеста

Глава первая

Глава вторая

Глава третья,

Глава четвертая,

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая,

Глава девятая,

Глава десятая

Глава одиннадцатая,

Глава двенадцатая,

Глава тринадцатая,

Глава четырнадцатая,

Глава пятнадцатая