Ирина Градова

Диагностика убийства

Пролог

Икбал Сунанджи в третий раз обходил клинику по периметру, потом он пойдет в сторожку смотреть матч по крикету – хотя бы вторую половину. Доктор Варма еще в своем кабинете, но это нормально: за девятнадцать лет работы в клинике Икбал ни разу не видел, чтобы доктор покидал ее раньше десяти. Хотя однажды это все-таки произошло – в день, когда погиб его старший сын Аамир. Но, за исключением этого, ритуал не менялся. Доктор Варма гасил свет в своем кабинете без десяти десять, и тогда Икбал знал, что можно расслабиться и выпить чаю с молоком под аккомпанемент ток-шоу Вира Ананда, начинавшегося в половине одиннадцатого. Но сегодня – крикет, и ничто не сможет помешать Икбалу выяснить, кто сильнее – англичане, привезшие игру в Индию, или индийцы, оказавшиеся прилежными учениками.

Еще раз взглянув на часы, Икбал поцокал языком: этот человек – настоящий трудоголик. Оно и понятно, ведь сеть собственных клиник дает доктору Варма отличный доход, здесь лечатся звезды Болливуда, местные богачи и иностранцы. И дело расширяется! Икбал краем уха слышал, что доктор строит еще одно здание где-то в районе Тадж-Махала – там, откуда собираются согнать всех бедняков, сровняв их хижины и мастерские с землей. Сестра просила закинуть удочку насчет племянника: не найдется ли там какой-нибудь должности? Наверняка что-нибудь образуется, ведь на новом месте всегда полно работы, а племянничку, слава Аллаху, двадцать шесть стукнуло – хватит на материнской шее сидеть!

Свет в окне доктора Варма продолжал гореть, и Икбал уныло взглянул в сторону своей каморки: похоже, плакали они оба – и чай с молоком, и крикетный матч! Внезапно раздался тихий, но отчетливый хлопок, словно где-то лопнула покрышка. Икбал не сразу сообразил, что звук донесся не с улицы, а сверху, из кабинета доктора. Окно там было приоткрыто, и занавески, раздуваемые свежим вечерним ветром, колыхались снаружи. Почуяв неладное, Икбал перевесил ружье со спины на грудь и быстрым шагом направился к входу в клинику. Несмотря на свои шестьдесят, он одним махом преодолел лестничный пролет и оказался прямо напротив кабинета доктора. Дверь была распахнута настежь, и это было неправильно. Неправильным было и то, что охранник увидел внутри. При взгляде на распростертое посреди кабинета стройное тело хозяина в костюме от Армани Икбал вскрикнул и отшатнулся. Ему не требовалось приближаться, чтобы понять, что Пратап Варма мертв: положение тела и лужа крови, растекающаяся вокруг головы доктора, говорили, что помощь ему вряд ли потребуется. Икбал кинулся к окну в надежде увидеть того, кто это сделал. Однако в темноте мало что удавалось разглядеть, а фонари, щедро расставленные у фасада, плохо освещали эту часть внутреннего дворика и сада. Тем не менее Икбал снял с плеча ружье и пальнул в пустоту – просто для очистки совести. Потом он вернулся к хозяину и, опустившись на колени, попытался все же пощупать пульс – чем, как говорится, черт не шутит? Но, как и предполагалось, доктор уже отошел. Тяжело вздохнув и пробормотав короткую молитву за упокой души невинно убиенного, Икбал потянулся к стоящему на столе телефону.

* * *

Сидящая передо мной девушка походила скорее на подростка, нежели на взрослую, сформировавшуюся женщину. Судя по истории болезни, ей исполнилось двадцать три года, но даже удовлетворительный рост не сглаживал впечатления от ее исключительной худобы. Девушка расположилась напротив окна, и солнечные лучи, проникавшие в кабинет сквозь приоткрытые жалюзи, создавали впечатление полной прозрачности ее тела, как будто передо мной находился бестелесный дух, а не существо из плоти и крови. И голос у этой Марины Афанасьевой оказался под стать внешности – тихий и надтреснутый, словно шелест осенней листвы. Ее привела мать. Кому еще могут быть интересны такие проблемы, кроме как ближайшим родственникам; кто еще станет беспокоиться, уморит ли девушка себя голодом?

Если бы я была обычным психологом, в моем арсенале имелись бы лишь слова. К счастью, я – клинический психолог, а это означает, что я могу реально помочь несчастной. Коллеги со смехом утверждают, что я, мало отличаясь телосложением от большинства своих клиенток, вызываю у них доверие. Вот как вышло, что, несмотря на то что могла бы работать с самой разнообразной клиентурой, я в основном специализируюсь на больных анорексией. Марина согласилась на визит к специалисту лишь потому, что у нее не было кавалера, и девушку пугала перспектива остаться одной. Беда в том, что женщины на этой стадии болезни теряют связь с реальностью и не понимают, что проблема женского одиночества никак не связана с комплекцией. Я – живое тому подтверждение. В мире хватает полных женщин и мужчин, счастливых в любви и семейной жизни. Точно так же много и худых привлекательных представителей обоих полов, вынужденных обходиться без «своей половины». Таковы реалии современной жизни, и именно это мне предстояло постепенно объяснить Марине. Я по опыту знала, что первые сеансы – самые трудные. Женщины сопротивляются лечению. То, что они видят в зеркале, на самом деле не соответствует восприятию окружающих, но убедить их в этом почти невозможно. Каждый раз, принимая новую пациентку, я внутренне содрогаюсь, пытаясь оценить ее шансы на выживание. Людям, никогда не сталкивающимся с подобной проблемой, она может показаться несерьезной. Большинство мужчин, включая некоторых моих коллег-психологов и психиатров, считают анорексию блажью, которая при желании легко преодолима, но это отнюдь не так. Анорексия – такая же болезнь, как шизофрения или МДС[Маниакально-депрессивный синдром.], и вырваться из ее тисков без помощи специалиста практически невозможно. Если человека с таким диагнозом оставить наедине с самим собой, он не выживет. Марина казалась мне трудной пациенткой. И ее ответ на мой вопрос, почему она отказывается от еды, это доказывал:

– Потому что я ТОЛСТАЯ!

Я вешу пятьдесят два килограмма при росте в сто семьдесят девять сантиметров, но Марина выглядела, по меньшей мере, в два раза тоньше меня. Да, случай тяжелый, как я и предполагала. А ведь я предупреждала Антона Никифоровича, нашего главврача, чтобы больше не присылал ко мне пациенток: я и так зашиваюсь! Но что делать, если человеку срочно требуется помощь? Как я могу отказать этой девчонке, которая легко загубит собственную жизнь, а заодно и мамашу утащит за собой в могилу? Вот и выходит, что я работаю без выходных и праздников, а Антон Никифорович еще каждый божий день интересуется, когда будет гулять на моей свадьбе – какая, к черту, свадьба, если я не успеваю даже уборку в квартире сделать?!

Негосударственный медико-психологический центр «Авиценна», в котором я работаю вот уже семь лет, поначалу занимался только стоматологией и пластической хирургией. Впоследствии его владелец решил расширить сферу услуг, в результате чего возникла приставка «психологический», и я стала одним из первых клинических психологов, принятых на работу во вновь открывшееся отделение. За прошедшие годы я заслужила определенную репутацию, и все, включая нашего главного, прочат меня на место заведующей, как только наш прежний отправится на покой. Не знаю даже, хочу ли, но если это будет означать хоть немного меньше работы с клиентами и чуть больше времени на себя, то, пожалуй, стоит задуматься!

Подавив глубокий вздох и, как я надеялась, лучезарно улыбнувшись, я обратилась к пациентке:

– Давайте-ка попытаемся найти истоки вашей проблемы, Марина. И начнем мы с вопроса: кто вам сказал, что вы толстая? Вы сами так решили или…

* * *

В моем кабинете телефона нет, как и в большинстве кабинетов моих коллег. На время сеансов я отключаю даже сотовый, так как звонки отвлекают пациентов, а в нашей профессии непредвиденный перерыв на несколько секунд может уничтожить месяцы работы. Поэтому я не удивилась, когда по окончании очередного сеанса в дверь просунулась голова Тимура. Тимур – наш администратор и исключение из общих правил: тогда как в большинстве клиник на этой должности работают симпатичные девушки в коротких юбках, призванные привлекать клиентов своим внешним видом, мы гордимся Тимуром, одновременно являющимся компьютерным гением, слесарем, электриком и секретарем каждого из двадцати специалистов клиники в одном лице. Его внешний вид можно назвать слегка нетрадиционным. У парня длинные волосы, которые он, из уважения к нам, одетым в деловые костюмы, собирает в хилый хвостик на затылке, но на этом его «офисный» прикид заканчивается. Тимур носит кроссовки известных марок и невероятных цветов, драные джинсы и пиджаки спортивного покроя на пару размеров больше необходимого, отчего они свободно болтаются на его высоком, костлявом теле. Несмотря на то что облик Тимура не соответствует занимаемому месту, пациенты от него без ума, как и мы все: если бы не этот парень с мозгом Эйнштейна и руками нейрохирурга во всем, что касается техники, мы бы, попросту говоря, пропали! Так вот, именно его голова просунулась в проем двери в половине первого и провозгласила:

– Тебя к телефону!

Несмотря на разницу в возрасте (Тимуру двадцать четыре), мы с самого начала на «ты», и это кажется нам совершенно естественным. Произнося свою реплику, Тимур одновременно протягивал мне трубку беспроводного телефона.

– Адвокат какой-то! – многозначительно выкатывая глаза, добавил он.

– Адвокат?

В самом деле, у меня нет ни одного знакомого адвоката, поэтому странно слышать, что кому-то из представителей этой профессии понадобилась я!

– Индира Пратаповна Варма? – раздался в трубке приятный голос в ответ на мое «алло?». Я подтвердила, все еще недоумевая по поводу звонка адвоката. Однако так как он стал первым человеком в моей жизни, не исковеркавшим мое имя, я решила, что он, по меньшей мере, заслуживает быть выслушанным. – Меня зовут Егор Балашов, я адвокат и представитель фирмы «Баджпаи и сыновья».

– Какой фирмы?

– Это индийская адвокатская контора в Дели.

– Индийская?

Я чувствовала себя глупо, постоянно переспрашивая, но разговор казался мне странным.

– «Баджпаи и сыновья», – продолжал между тем адвокат, – поручили мне разыскать вас в связи с одним деликатным делом, о котором я не могу говорить по телефону. Когда вам удобно подъехать в мой офис, Индира Пратаповна?

Вот, он снова произнес мое имя – без единой ошибки. Что ж, все равно придется его разочаровать:

– К сожалению, у меня очень плотный график, Егор… – я подняла интонацию, рассчитывая услышать отчество, но он сказал:

– Просто Егор, если не возражаете.

– Ну, тогда я – просто Индира, – усмехнулась я в трубку. – Тем не менее в ближайшее время я занята…

– А у вас обеденный перерыв имеется? – прервал он меня.

– В половине третьего.

– Отлично! Предлагаю вместе пообедать и обсудить наше дело. Идет?

Я освободилась позже, чем рассчитывала, но Егор терпеливо ждал меня в кафе за углом, где я назначила встречу. Он оказался невысоким стройным молодым мужчиной, одетым в классический коричневый костюм, безупречно отутюженный, с жесткими стрелками на брючинах. Загар, явно приобретенный в солярии в это время года, подчеркивал яркость вдумчивых темно-карих глаз. При виде меня он приподнялся в приветствии.

– Я так вас себе и представлял, – улыбнулся он, демонстрируя белоснежные виниры.

– В самом деле? – удивилась я.

– Вы поймете – в свое время. А пока что, Индира, присаживайтесь: я взял на себя смелость сделать заказ. Надеюсь, вы не вегетарианка?

– Ни в коем случае! – ответила я, усаживаясь.

За годы работы в «Авиценне» я перепробовала в этом кафе все блюда, поэтому не боюсь отравиться.

– У меня для вас две новости – хорошая и плохая, – сказал Егор, складывая ладони на клетчатой скатерти.

– Начните с плохой, – предложила я.

– Хорошо. Ваш отец, Пратап Варма, скончался.

Это известие не всколыхнуло во мне никаких чувств. В последний раз я видела отца в шесть лет. Дело было в аэропорту, куда он примчался, пытаясь остановить нас с мамой. Та сцена почти стерлась из моей памяти, но осадок от нее, неприятный и болезненный, остался. Тогда дело едва не закончилось дракой, и я до сих пор помню, что еще несколько лет мама порой вздрагивала при каждом телефонном звонке: она опасалась, что отец попытается отобрать меня у нее. Наблюдая мою реакцию – вернее, ее отсутствие, Егор произнес:

– Я вас понимаю: отец ушел из вашей жизни давно, поэтому новость о его смерти не может опечалить. И все же, поверьте, я имею право утверждать, что Пратап Варма был вам не таким уж плохим родителем. Он оставил вам наследство, которое оценивается примерно в восемьдесят миллионов долларов.

Я сидела, словно приколоченная к стулу, и только появление официанта с подносом, шумно водрузившего на стол тарелки и бутылку воды «Перье», доказало, что это не сон. Тем не менее врожденная осторожность не позволяла вот так просто довериться незнакомому человеку. Егор, казалось, читал меня, как открытую книгу.

– Ваши опасения абсолютно справедливы, – кивнул он. – Уверяю, я не пытаюсь вас дурачить: у меня есть все бумаги, тщательнейшим образом оформленные и переведенные на русский язык. Они нотариально заверены как нашей, так и индийской стороной.

Но я не так проста, как, возможно, полагает этот хлыщ!

– И сколько мне придется заплатить, чтобы получить все это бешеное состояние? – поинтересовалась я.

– Нисколько, – спокойно ответил адвокат. – Я же говорю, что меня наняла фирма, поэтому от вас требуется только одно: отправиться в Индию и вступить в права наследования.

– И только-то! – хохотнула я, делая огромный глоток из бокала и едва не подавившись водой, так как пузырьки газа ударили мне в нос.

– Я вижу, вы все еще мне не верите, – констатировал Егор. – Это понятно – такой шок… На самом деле на моей практике это первый случай, когда речь идет о столь большой сумме. Давайте сделаем так: вы все как следует обдумаете и позвоните, когда будете готовы обсудить детали. Еще раз повторяю, это – не шутка и не розыгрыш, и вы на самом деле являетесь богатой наследницей. Единственной наследницей, заметьте!

– Неужели у… отца нет других детей? – с усилием разомкнув губы, спросила я.

– Есть, – ответил адвокат. – И мне неизвестно, чем руководствовался мистер Варма, составляя завещание. Возможно, адвокаты из «Баджпаи и сыновья» знают больше? Когда вы поедете в Агру, несомненно, они посвятят вас в подробности, а пока что – вот, – и он положил на стол блестящую золотом визитную карточку со своим именем и телефонами, добавив: – Звоните в любое время! А теперь предлагаю закончить обед.

Егор управился гораздо быстрее меня и откланялся, сославшись на обилие дел, а мне кусок в горло не лез. Я думала, что обстоятельства моего рождения и годы, проведенные в Индии, остались в далеком прошлом, но появление адвоката как будто задело далеко запрятанные воспоминания, заставив их всплыть на поверхность. Оказалось, что помню я не так уж и мало; странная штука – человеческий мозг!

* * *

Естественно, я не могу помнить своего рождения, но мама рассказывала, что это произошло в одной из частных клиник Дели. На этом настаивал отец: он желал, чтобы его первое дитя появилось на свет в самых лучших условиях. Отец был уже не молод, как, в сущности, и моя мама: ему под пятьдесят, а ей недавно стукнуло сорок три. Для обоих этот брак являлся первым. Что касается мамы, это объяснимо, так как она была директором музыкальной школы и вращалась исключительно в женском коллективе. О детях до определенного возраста она не задумывалась, так как считала своими всех учеников, посещавших вверенное ей заведение. Мама с отцом познакомились на концерте. В филармонии выступали ее дети, а его привели коллеги, желая продемонстрировать все, что только есть замечательного в Северной столице. Но самой значительной достопримечательностью отец счел именно мою маму. Ведь Людмила Христофоровна Мысенко отличалась привлекательной наружностью – натуральная блондинка славянского типа: у нее были темные брови и ресницы и яркие серые глаза. От мамы я унаследовала цвет глаз и белую кожу. Все остальное, полагаю, досталось мне от отца. Темные вьющиеся волосы (только у меня они длинные и спускаются ниже талии), высокие скулы, слегка выдающийся вперед подбородок, нос… Нос – это отдельный разговор: мама говаривала, что из-за того, что он тонкий и довольно длинный я, когда злюсь или нервничаю, раздуваю ноздри, словно призовая лошадь на пути к финишу. Губы мне никогда не нравились – они слишком тонки, хотя рот большой, «как у лягушонка» – тоже мамино сравнение (она была строга в отношении моего внешнего вида). Мама была высокой, но любила каблуки (и в этом мы с ней похожи!), одевалась со вкусом и обладала потрясающим тембром голоса – низким, вибрирующим, обволакивающим. В этот голос хотелось закутаться, словно в теплое пуховое одеяло, и мама рассказывала, что не стала певицей только потому, что этого не хотели ее родители. Они считали пение несерьезным занятием и требовали, чтобы она приобрела «настоящую» профессию. И мама последовала их совету: жаль, что они так и не успели увидеть, каких высот в своей профессии ей удалось достичь. Короче говоря, папа пал к ее ногам, как спелый плод манго – его же собственное сравнение, если верить маме. Семья отца была очень состоятельной. Мама не вдавалась в подробности – она вообще не любила разговаривать на «индийскую» тему. Из всего семейства отец стал первым, получившим высшее образование. Его отправили учиться сначала в Лондон, потом в Штаты. Окончив университеты, отец устроился работать в хорошую клинику. В то время, когда родители поженились, отец жил только на свое жалованье, но само собой разумелось, что, являясь единственным ребенком, он рано или поздно унаследует все активы семьи. Бедная моя мама, она не представляла себе, что ожидает ее в далекой стране! Нет, она не подверглась остракизму со стороны индийской родни – совсем наоборот, к ней относились, как к хрустальной вазе. Ей запрещали любую работу: если маме взбредало в голову взять тряпку и вытереть пыль со стола, к ней с громкими воплями неслась одна из служанок и выхватывала «неподобающий предмет» прямо у хозяйки из рук. Странное дело, но, позабыв очень многое, я отчетливо запомнила один эпизод. По-моему, была весна. Погода стояла отличная, я играла на полу в гостиной, а мама, моя деятельная мама, не привыкшая сидеть без дела и постоянно занятая работой в России, маялась от безделья. Дом будто вымер: слуги отправились на какой-то из многочисленных праздников, и она вознамерилась вымыть окна, показавшиеся ей недостаточно чистыми. Натянув джинсы и старую футболку (этот стиль одежды в семействе Варма считался неприемлемым даже для домашнего ношения), мама влезла на подоконник и с наслаждением предалась труду. Как назло, окно выходило не во двор, а на улицу, и ее заметил кто-то из знакомых. Отец ворвался в дом, потрясая кулаками. Я так испугалась, что начала плакать, и родителям пришлось на время отвлечься от скандала, чтобы утихомирить дитятко. Оказывается, весь сыр-бор случился из-за того, что папе донесли о маминых «эскападах» на подоконнике. Когда она недоуменно поинтересовалась, что же, собственно, за преступление совершила, отец пояснил, что «жене такого большого, уважаемого человека, как доктор Варма, не пристало заниматься черной работой, для коей существуют слуги»! Мама была возмущена и долго после этого отказывалась разговаривать с мужем. В тот раз, однако, гроза прошла стороной. Тем не менее день за днем в окружении индийского менталитета мама приходила к мысли о том, что ей не место в Индии. Каждый ее шаг тщательно контролировался – не из ревности, а потому, что существовали определенные правила, обязательные к соблюдению «всеми уважающими себя индийскими женами». Каждый ее поступок непременно обсуждался всеми соседями, знакомыми и даже знакомыми знакомых – русская «жена уважаемого доктора Варма» являлась отличной темой для того, чтобы почесать языками. Бесконечные сплетни, ссоры с отцом, его отказ позволить ей найти хоть какое-нибудь место работы – все это привело к тому, что в один далеко не прекрасный день мама собрала вещи, выкрала свой паспорт из бюро мужа и рванула в аэропорт. Она не воспользовалась личным водителем, тем не менее отец как-то прознал о нашем отъезде и примчался туда за десять минут до посадки. До сих пор в ушах у меня стоят его вопли, хоть я, убей, не помню, что именно он кричал. Я снова, по-моему, принялась рыдать, мама и другие пассажиры, ожидающие рейса, успокаивали меня, а охраннику аэропорта пришлось вызвать подмогу, чтобы вывести отца из здания. Этим, да еще мамиными страхами перед связями бывшего мужа и его желанием заполучить меня назад, и исчерпывались мои воспоминания о господине Пратапе Варма. И вот теперь, спустя столько лет, папа внезапно вспомнил о моем существовании – просто в голове не укладывается! Вспомнил не потому, что ему понадобилась помощь, или оттого, что он на склоне лет осознал абсурдность своего поведения в отношении мамы, а потому, что решил напоследок облагодетельствовать меня большим наследством. И как, спрашивается, я должна реагировать? Наверное, следует прыгать до потолка и бросать в воздух чепчик, но почему-то особого восторга мне эта новость не доставила.

Через силу доев ставший безвкусным остывший бифштекс, я потопала в клинику, размышляя над тем, стоит ли задумываться о беседе с адвокатом Егором или забыть обо всем и продолжать жить, как привыкла. В конце концов, я же не собираюсь ехать в Индию – нет уж, ни за какие коврижки! – так чего зря мозги баламутить?

* * *

Я сидела, скрестив ноги и нацепив на лицо сочувственное выражение, чтобы пациентка, не дай бог, не заподозрила меня в равнодушии. Знаю, это непростительно для врача, но врач – такой же человек, как и все остальные, и он не может не думать о проблемах, занимающих его самого. Лариса, одна из моих давних пациенток, увлеченно рассказывала о том, как буквально заставила себя съесть завтрак из половинки яйца и веточки петрушки на кусочке ржаного хлеба, а я думала о вчерашней встрече с адвокатом.

– …а он говорит, что не может смотреть на мученическое выражение моего лица – мученическое, представляете? Это я не в состоянии видеть, как он уминает тонны еды – всех этих кур, коров и свиней, запивая их литрами пива!

На лице пациентки было написано такое возмущение, что я попыталась как-то соответствовать и поджала губы: несмотря на то, что я не слышала и половины ее жалоб, занятая размышлениями, нельзя, чтобы Лариса это заметила.

– Мне кажется, он меня бросит, – вдруг сказала девушка, и ее худенькое личико с острым подбородком сжалось в несчастную гримасу.

– Почему вы так решили?

Святое правило психоанализа – никаких советов. Пациент должен сам пытаться найти выход из создавшегося положения, а моя задача – лишь направлять его. Проблема в том, что Лариса ходит ко мне не потому, что желает избавиться от своего недуга – анорексии, а потому, что нуждается в повышении собственной самооценки. Несмотря на то, что такие люди твердо убеждены, что в лечении не нуждаются, у них, как правило, очень низкое мнение о собственной персоне. Собственно, в этом-то и кроется корень зла: женщины начинают худеть, садятся на строгую диету, чтобы самосовершенствоваться, но некоторые из них не в состоянии вовремя остановиться. Главная угроза состоит в том, что, как бы сильно ни похудела больная, она не видит изменений.

– Я нашла чужую помаду на его воротничке! – понизив голос до шепота, ответила на мой вопрос Лариса. – И он стал задерживаться после работы!

Ну, насчет первого ничего сказать не могу, а вот второе вполне объяснимо: когда живешь с женщиной, которая не выносит вида еды, стараешься питаться вне дома. Что, если парень после работы ходит в ресторан, чтобы создать у партнерши иллюзию того, что нуждается в пище так же мало, как и она сама?

Мне давно следовало отказаться от работы с Ларисой и передать ее другому специалисту: к сожалению, вынуждена признать, что она – одна из самых больших моих неудач. Вместо того чтобы говорить об анорексии и о том, как с ней бороться, мне приходится большую часть времени заниматься личными проблемами пациентки, но улучшения в ее состоянии не наступает. Как я ни старалась, мне так и не удалось пробиться сквозь стену, воздвигнутую Ларисой между ее диагнозом и всем остальным миром. Потеря надежды – последнее дело для клинического психолога, но я сейчас близка к этому как никогда. С другой стороны, имею ли я право бросать Ларису наедине с ее бедой?

Когда она, наконец, покинула кабинет, я вздохнула с облегчением: есть люди, в обществе которых я ощущаю невероятное напряжение. А мне еще предстоял невероятно длинный день и общение с десятком пациенток!

* * *

Я собиралась уходить, когда в дверь постучали. Тимур уже ушел, и во всем здании оставался только охранник. В его обязанности не входило докладывать о визитах посетителей.

– Войдите! – пригласила я, недоумевая, кто бы это мог быть.

К моему удивлению, это оказался адвокат Егор Балашов. Вместе с ним в кабинет вошел невысокий, полноватый мужчина с лоснящейся лысиной в окружении редких седых волос. Вопреки этому борода незнакомца была иссиня-черной, кожа отливала бронзой, под глазами – набухшие мешки, а дорогой костюм и ботинки указывали на то, что человек он весьма состоятельный. И, несомненно, иностранец.

– Индира, здравствуйте, – бодро поприветствовал меня Егор. – Как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе: мне пришлось привлечь «тяжелую артиллерию»! Знакомьтесь, это – мистер Винод Баджпаи, глава фирмы «Баджпаи и сыновья», о которой я вам говорил, помните?

– Д-да, – пробормотала я, еще не вполне справившись с неожиданностью, – это та фирма, которая занимается наследством моего отца?

Вконец закрутившись на работе, я почти забыла о Егоре и наследстве, тем более что не вполне поверила во всю эту ситуацию из сказок «Тысяча и одной ночи». И вот он здесь, да еще и какого-то индуса приволок!

– Не знаю, говорите ли вы по-английски… – начал Егор, но я прервала его:

– Говорю, и неплохо.

– Отлично! – обрадовался Егор. – Потому что господин Баджпаи гораздо лучше обрисует вам ситуацию с наследством – из первых рук, другими словами. Well? Mister Bajpai, – обратился он к своему спутнику, – we can start as Miss Varma speaks English all right[Ну, мистер Баджпаи, мы можем начинать, так как мисс Варма хорошо говорит по-английски.].

– Отлично! – просиял индус, до сих пор сохранявший сосредоточенное выражение лица: так ведут себя глухие или те, кто внезапно попадает в иноязычную среду. Они знают, что ничего не поймут, но напрягают все органы чувств, надеясь хоть что-то уловить, прочитать смысл сказанного по позе говорящего и его мимике.

– Вы так похожи на старшую миссис Варма! – добавил между тем Баджпаи. – Просто одно лицо: когда вы приедете в Агру, уверен, вам еще миллион раз скажут то же самое.

Я кивнула, размышляя над его словами. Интересно, он сказал «когда вы приедете в Агру», а не «если вы приедете» – откуда такая уверенность?

– Егор, – продолжал адвокат, – сообщил вам о том, что ваш отец, господин Варма, оставил наследство, но я хочу в общих чертах обрисовать, что именно в него входит.

– Я так поняла, что деньги?

– Не только. Видите ли, самой важной частью завещания является сеть аюрведических клиник в нескольких крупных городах Индии… Вы в курсе, что такое аюрведа, мисс Варма?

– Кажется, что-то из нетрадиционной медицины?

– На самом деле в переводе с санскрита, где «аюр» – «принцип жизни» и «веда» – знание, так называется традиционная система индийской медицины, основывающаяся на философской системе санкхья.

Я сидела с умным лицом, но для меня слова Баджпаи звучали немногим понятнее китайской грамоты. Он это заметил и рассмеялся.

– Поверьте, мисс Варма, – сказал он, – хоть я и коренной индиец, но и для меня, пока я тридцать лет назад не познакомился с вашим отцом, аюрведа являлась лишь понятием из словаря! Теперь я знаю чуточку больше. Просто для вашего сведения: аюрведу в наши дни практикуют примерно триста пятьдесят тысяч зарегистрированных врачей, она изучается в Индии под общим руководством Центрального совета по исследованию древнеиндийской медицины, который включает национальную сеть научно-исследовательских институтов. Таким образом, вы можете видеть, насколько серьезно относятся к этому направлению на вашей родине! В городе Джамнагар, штат Гуджарат, основан университет, где готовят специалистов. Есть несколько фармацевтических предприятий, которые производят лекарства аюрведы под контролем правительства. В Индии и Шри-Ланке специалисты учатся в течение пяти с половиной лет и сдают государственный экзамен, получая степень бакалавров аюрведической медицины и хирургии.

– Хирургии? – переспросила я.

– Да-да, – закивал Баджпаи. – Всеобщее заблуждение состоит в том, что аюрведу относят только к терапии, но там есть не менее важная хирургическая составляющая, и ваш папа был отличным хирургом: он пользовал многих актеров, причем не только индийских, но и зарубежных – они специально приезжали в Индию, чтобы лечиться у него! Вот как раз об этих клиниках и идет речь: лишившись господина Варма, они стали как бы бесхозными.

– Разве в них нет главврачей или хотя бы управляющих? – спросила я.

– Естественно, есть, – подтвердил адвокат. – Но управляющие – не хозяева. Единственной владелицей всего этого богатства по завещанию являетесь вы. Господин Варма совершенно определенно указал, что вы получите все его состояние только в том случае, если лично приедете в Индию и примете дела.

– Приму дела?! – воскликнула я, подпрыгнув на стуле. – Да я же ничегошеньки не смыслю в этой вашей аюрведе! Кроме того, я не говорю на хинди, понятия не имею об индийских обычаях и… И я вообще никуда не собираюсь: вся моя жизнь и врачебная практика – здесь!

– В завещании господина Варма не сказано, что вы должны проживать в Индии постоянно, – заметил Баджпаи. – Вы вполне сможете руководить дистанционно – спасибо новейшим технологиям! – и лишь время от времени наведываться на родину. Однако вам необходимо приехать, чтобы увидеть вверенное вам имущество. Кроме того, существуют некие обстоятельства, о которых я намеренно не сообщил мистеру Балашову, – он кивнул в сторону Егора. – Это касается того, как именно погиб ваш папа.

– Погиб? – нахмурилась я. – То есть вы хотите сказать, что он умер… не своей смертью? Он что, попал в аварию?

– К сожалению, все не так просто, – вздохнул Баджпаи. Он вытащил из внутреннего кармана белоснежный платок и протер взмокшую непонятно почему лысину: в помещении вовсе не было жарко. – Дело в том, что вашего отца убили, мисс Варма.

– Что-о-о?!

– Да-да, именно – убили, застрелили в его собственном кабинете. Это произошло около двух месяцев назад, и все это время мы пытались вас разыскать, ведь у господина Варма не было вашего адреса!

Это верно: едва сбежав от мужа, мама занялась переездом, боясь, как бы отец нас не нашел.

– Какой кошмар… – пробормотала я: не испытывая никаких теплых чувств к отцу, которого почти не знала, я тем не менее не могла не ужаснуться его страшной гибели. – Но какое отношение ко всему этому могу иметь я? То есть все случилось довольно давно, и я даже на похороны опоздала… Кроме того, как я понимаю, имеются и другие члены семьи?

– Номинально, мисс Варма, в данный момент главой семьи являетесь именно вы, – торжественно ответил адвокат.

– Я?!

– Вот именно. У господина Варма действительно были еще двое сыновей от второй жены.

– Были?

– Остался только один. Старший, Аамир, тоже погиб – автомобильная авария. Это стало огромной трагедией для всей семьи, потому что именно его господин Варма намеревался сделать своим наследником.

Да что же это такое – сплошные покойники! Оказывается, у меня был брат, которого я даже не знала.

– Но есть и второй сын? – уточнила я.

– Санджай. Тут имеется… проблема, – с запинкой проговорил Баджпаи. – Понимаете, Санджай арестован.

– Арестован? За что?!

– За убийство вашего отца!

Еще не легче! Один родственник, получается, убит, а второй – убийца?!

– Лично я уверен, – быстро заговорил Баджпаи, – что Санджай ни в чем не виноват.

Я взглянула на Егора: он сидел, подавшись вперед, и внимательно слушал – очевидно, все сказанное стало для него таким же откровением, как и для меня.

– Как видите, – продолжал адвокат, – семья Варма в данный момент весьма уязвима – преследование полиции, прессы… Вся эта шумиха вокруг уважаемого и известного семейства привела к тому, что клиники господина Варма оказались под угрозой: персонал боится за свою судьбу, понимаете? Необходимо предъявить им законную наследницу, убедить в том, что их рабочие места останутся за ними, снова наладить дело. А потом можете возвращаться домой – я отлично понимаю, что вы вряд ли сумеете резко поменять свою жизнь и перебраться в Индию навсегда.

Еще бы! В Германию, Францию, даже Новую Зеландию – еще туда-сюда, но в Индию? Это далеко не страна моей мечты, чего уж лукавить! Не то чтобы я интересовалась индийской культурой – индийские фильмы, с их бесконечными танцами, песнопениями и слезливой любовью вызывают у меня чувство глубокого отвращения, – но по телевизору я видела парочку передач. Они оставили у меня в душе неприятный осадок: грязные улицы, на которых спят худые и нищие люди, бежавшие из деревень от голода и все равно умирающие в больших городах, так и не сумев устроиться; такие же голодные коровы и собаки, бродящие между дистрофическими человеческими телами в поисках еды среди испражнений и отбросов – да не дай бог оказаться в подобном местечке!

– Но я не могу сейчас уехать! – пробормотала я, судорожно размышляя над тем, как бы отбрехаться от неприятной перспективы. – У меня работа, пациенты – я не могу их бросить!

– Я настоятельно прошу вас обдумать мое предложение, мисс Варма: в конце концов, ответственность перед семьей – достаточно важная причина для того, чтобы поступиться некоторыми своими интересами. Конечно, вы совершенно не знаете этих людей, однако у вас ведь нет здесь близких родственников?

А он и в самом деле отлично информирован обо всей моей жизни!

– Почему бы вам не встретиться с теми, в чьих жилах течет та же кровь? Уверяю вас, это прекрасные люди, и они вам понравятся.

Вот как раз в этом я сильно сомневалась.

– Я пробуду в Санкт-Петербурге еще два дня, – поднимаясь, закончил свою речь адвокат. Егор также встал. – Остановился в гостинице «Эмеральд», но вы можете связаться как непосредственно со мной, – он протянул мне визитку, – так и с мистером Балашовым, который является нашим представителем.

Для меня его слова прозвучали как ультиматум.

* * *

С другой стороны, почему бы и не отвлечься на некоторое время от проблем, связанных с работой? В конце концов, я несколько лет не была в отпуске, и у меня накопилась куча дней! Пациенты, конечно, не выразят восторга по поводу моего отъезда, как и мое начальство, но… Может, мне вообще не придется больше работать, ведь я – богатая наследница!

Созвонившись с Баджпаи уже через день, я спросила, что нужно сделать для моего выезда. Он обрадовался моему решению и сказал, что, если у меня есть иностранный паспорт, то он возьмет оформление документов и покупку билета на себя. Весь процесс, пообещал он, займет не более двух дней. Единственное, что от меня требовалось, – это передать адвокату на время мой внутренний и иностранный паспорта.

Через сутки Баджпаи позвонил и предложил заехать к нему в отель, чтобы забрать документы: дело оказалось уже улаженным, и дата отлета пугала своей близостью. Он купил нам билеты на понедельник, а сегодня четверг, и у меня, получается, оставался всего один день на то, чтобы написать заявление на отпуск. Слава богу, главный отпустил меня, когда я сказала, что лично обзвонила пациентов и заручилась их согласием.

Вечером того же дня я поехала за паспортами. В неофициальной обстановке роскошного холла «Эмеральда», где мы с Баджпаи сидели, попивая коктейли, адвокат показал себя приятным собеседником с хорошим чувством юмора. Несмотря на то что я почти не задавала вопросов, Баджпаи рассказал мне об отце и о покойном брате Аамире. О втором брате, Санджае, он не сказал ничего, кроме того, что его, несмотря на влияние семейства Варма, арестовали и отказываются выпускать под залог. Это, по словам адвоката, из ряда вон выходящий случай в стране, где легко покупаются и продаются политики, не говоря уж о полицейских чиновниках! Баджпаи относил это за счет неопределенности в положении семьи: после гибели ее главы оно заметно пошатнулось, так как вопрос о наследстве долгое время оставался нерешенным.

– Ну теперь, уверен, все наладится, – бодро говорил адвокат. – С вашим приездом Варма восстановят свою репутацию и влияние!

Время было позднее, и Баджпаи, как истинный джентльмен, настоял на том, чтобы проводить меня до стоянки, где я оставила автомобиль. Нам требовалось преодолеть около двухсот метров и перейти улицу, что мы и начали делать, едва загорелся зеленый свет на пешеходном переходе. На нашей стороне тротуара не было никого – да что там на нашей: в половине двенадцатого ночи улицы выглядели вымершими. Падал мокрый снег, и я спала и видела, как бы поскорее добраться до дома или, по крайней мере, до теплого салона моей «девочки», где сверху ничего не капает и под ногами не хлюпает грязь. В момент, когда мы с Баджпаи находились как раз посреди перехода, из-за угла вывернул потрепанный джип. Краем глаза я успела заметить, что он темного цвета, как вдруг получила довольно ощутимый удар в бок. Уже потом, задним умом, я поняла, что этим ударом наградил меня Баджпаи в попытке оттолкнуть с пути взбесившегося авто, мчавшегося прямо на меня: окажись у адвоката не столь быстрая реакция, я тем же вечером окончила бы свои дни под колесами машины. Упав, я сильно ударилась плечом и локтем, и от боли у меня на несколько секунд потемнело в глазах. Когда тьма рассеялась и я вновь получила способность видеть окружающие предметы, мой блуждающий взгляд упал на распростертое рядом тело Баджпаи. На четвереньках, совершенно не заботясь о том, как выгляжу со стороны, я подползла к нему и потрясла за плечо.

– Мистер Баджпаи… Вы в порядке?

Дурацкий вопрос, тут же сказала я самой себе – и так понятно, что нет, но я просто пыталась успокоиться. Первым делом требовалось оттащить адвоката к обочине, чтобы кому-нибудь еще не вздумалось нас переехать. С другой стороны, это опасно, ведь я понятия не имею, какие именно повреждения получил Баджпаи… Но выхода нет, и я, стараясь действовать как можно бережнее, передвинула тело к тротуару. Затем, дрожащими руками нащупав сотовый и с трудом из-за полученного стресса вспомнив, как набирать «Скорую», проорала в трубку адрес. Вывернувшая из-за угла «Лада» притормозила, поравнявшись с нами, и вышедшая из нее женщина быстро направилась ко мне. Я вздохнула с облегчением: по крайней мере, мы уже не одни!

* * *

«Скорая» доставила нас в Мариинскую больницу. У адвоката обнаружились многочисленные переломы, трещины в ребрах и сотрясение мозга, но внутренние органы пострадали не сильно. Баджпаи оперировали несколько часов, а потом перевели в реанимацию. Ночь я провела на кушетке в коридоре, а утром позвонила Егору. Надо отдать ему должное – несмотря на выходной день и то, что я подняла его с постели в начале восьмого, адвокат примчался через полчаса. Еще через сорок минут я благословила свое решение вызвать его, так как явились полицейские для выяснения обстоятельств происшествия. Не спав ночь, я едва соображала, что за вопросы мне задают, поэтому присутствие Егора оказалось как нельзя кстати: он взял на себя объяснения по поводу того, что делает в России гражданин Индии и какое отношение ко всему случившемуся имею я.

– Что это была за машина? – выстреливал вопросами молодой лейтенант ГИБДД, еще не потерявший интереса к профессии. – Цвет, марка? Вы номера запомнили?

– Господь с вами, какие номера – у меня едва мозги не выскочили! – воскликнула я. – А машина… Помню, что джип – это точно, то ли черный, то ли синий… Стекла затемненные.

– То есть водителя вы не разглядели? – уточнил он.

– Н-нет…

– Вы можете примерно определить, с какой скоростью он двигался?

– Очень быстро, – убежденно ответила я. – И не пытался тормозить – несся как ошпаренный! А свет, между прочим, был зеленый, и мы находились на пешеходном переходе.

– Когда это кончится, а? – возмущенно спросил Егор. – Людей давят почем зря, суды завалены исками к водителям, пьяными садящимся за руль… Куда вы-то смотрите?!

Лейтенант ГИБДД насупился и принялся ожесточенно строчить что-то в блокноте. Затем, подняв голову, он сказал, обращаясь к нам обоим:

– Что ж, будем искать лихача, хотя…

Он не закончил фразу, но и так было абсолютно ясно, что он имеет в виду: скорее всего, водителя не найдут, ведь объявлять план «Перехват» уже поздно, а спустя почти восемь часов после несчастного случая вероятность обнаружения нарушителя сводится к нулю.

К середине дня Баджпаи перевели в платную палату, и мы смогли поговорить.

– Вам придется лететь одной, – сказал он, с трудом ворочая языком: адвокату вкатили сильнейшую дозу обезболивающего со снотворным, и он едва находил в себе силы, чтобы держать глаза открытыми.

– Я никуда не полечу, – покачала я головой. – Как я вас оставлю? Если бы не вы…

– Не надо об этом! – прервал он меня. – Это был мой долг: ваш отец столько сделал для меня и моей семьи, что я был бы рад отдать жизнь за его дочь!

Мне было странно слышать столь пафосную речь от человека, едва оправившегося после операции, но я поняла, что у него, вероятно, имеется достаточно причин так говорить.

– Вы обязательно должны ехать, – немного передохнув, проговорил Баджпаи. – Мои сыновья, Арджун и Кишан, позаботятся о вас и сделают все не хуже, чем справился бы я сам. Кроме того, здесь Егор… Он уже позвонил моей жене, и она прилетит первым же рейсом, так что в одиночестве я не останусь…

Ну почему вокруг меня так много несчастий? Сначала – отец, которого я почти не знала, а теперь вот – адвокат… Да еще эта поездка в Индию, к которой у меня и без того душа не лежала!

* * *

Аэропорт Нью-Дели имени Индиры Ганди (какая ирония: меня назвали в ее честь, как и этот аэропорт!) показался мне настоящим муравейником по сравнению с Пулково. Несмотря на то что так называемый «Терминал номер два» обновили, как я прочла в брошюре, коротая время в полете, он все равно не справлялся с огромным количеством пассажиров. Сойдя с подножки автобуса, подвезшего меня к зданию аэропорта, я погрузилась в жаркий, душный, бурлящий поток разношерстной публики, который, как лава, изливающаяся из жерла вулкана, понесла меня вперед. Здесь были европейцы в костюмах и с кейсами – по всей видимости, бизнесмены, разъезжающие по делам своих фирм, а также мужчины в разноцветных чалмах в сопровождении женщин в пестрых сари, увешанных золотыми украшениями, подобно рождественским елкам. Туристы бороздили помещения аэропорта беспорядочными толпами, мусульмане в белых одеждах путешествовали большими группами. Не обошлось здесь и без японских туристов, неистово фотографирующих все и вся. Стоя посреди этого человеческого водоворота, я почувствовала себя песчинкой на берегу океана, которую того и гляди смоет волной. С трудом отыскав ленту, по которой двигался багаж, я терпеливо ожидала, когда же появится мой чемодан, но вот уже трижды мелькнула приметная красная спортивная сумка, а моего багажа что-то не видно.

– Простите, – обратилась я к дружелюбной служащей аэропорта, одетой в сари цвета хаки, – я не могу найти свой багаж!

– С какого вы рейса, мадам? – поинтересовалась она.

Я назвала, и девушка принялась названивать кому-то по местному телефону. Через полчаса выяснилось, что дела плохи.

– Мне очень жаль, мадам, – сказала служащая, – но, похоже, ваш багаж еще не прибыл – какая-то путаница во Франкфурте, где вы делали пересадку!

Хоть она и извинилась, было не похоже, чтобы индианка в самом деле о чем-то сожалела: видимо, потеря багажа здесь не в новинку. Только вот меня это обстоятельство, по понятной причине, не радовало: в багаже было все, что могло понадобиться в чужой стране, где нельзя ничего пить и есть, если оно предварительно не прошло санитарный контроль! Вдобавок к этой неприятности я что-то не видела в толпе встречающих никого с табличкой, где значилось бы мое имя, а ведь Егор обещал, что один из сыновей Баджпаи обязательно будет в аэропорту. Служащая аэропорта уже утратила ко мне интерес и переключилась на немецкого туриста, потерявшего свой рейс. Отойдя от стойки, я нервно озиралась по сторонам, прижимая к себе сумочку, в которой находилось лишь самое необходимое – деньги, документы и косметичка: знающие люди предупреждали, что в людных местах пышным цветом цветет воровство и карманники прямо-таки кишмя кишат в аэропортах и на вокзалах. Ну, и что мне теперь делать? Борясь с искушением сесть на первый же рейс домой, я медленно направилась в сторону выхода. Адрес отцовского дома лежал в моей сумочке, но, глядя на бесконечные потоки людей, я сильно сомневалась в том, что сумею самостоятельно его отыскать. Когда мы только приземлились, а было это в девятом часу утра, жара уже ощущалась, однако теперь, в половине одиннадцатого, солнце палило так, что асфальт плавился на глазах, а в воздухе висела голубовато-серая дымка, дрожащая, как мираж в пустыне. Через тонкую подошву мои ноги ощущали жар, исходящий от тротуара, и я почувствовала, что уже вся взмокла, несмотря на то что одета в легкий льняной костюм. Нет, приезд сюда был самой большой ошибкой в моей жизни! Но это, как выяснилось, было лишь начало. Едва я покинула здание аэропорта, как ко мне подлетела целая толпа мужчин, наперебой голосящих что-то на смеси всех языков мира, за исключением, пожалуй, только русского. Я слышала, что в Индии полно нищих, но эти люди не походили на таковых, и через несколько минут я сообразила, что они – таксисты, сгорающие от желания доставить меня в любую точку Дели. Их глаза горели, руки вскидывались в эмоциональных жестах, и голова моя буквально лопалась от их громких призывов и уговоров. Если бы я могла, непременно убежала бы прочь, не разбирая дороги, но мужчины окружили меня настолько плотным кольцом, что не оставили путей для отхода. И в тот самый момент, когда я уже готова была потерять сознание от жары и стресса, за моей спиной раздался требовательный мужской голос. Я не имела ни малейшего понятия, что он говорит, но таксисты, судя по всему, прекрасно поняли смысл сказанного и отхлынули, оставив меня в одиночестве наслаждаться возможностью дышать свежим воздухом.

– Все в порядке, – проговорил тот же самый голос, что разогнал толпу. – Присядьте-ка…

Сильные руки взяли меня за плечи и насильно усадили на парапет. Когда я, немного придя в себя, подняла голову, то увидела внимательно глядевшие на меня карие глаза: мужчина сидел на корточках и смотрел на меня. Тонкое, худое лицо, не походившее на большинство тех, что уже успели встретиться на моем пути в этой стране, выглядело весьма привлекательным – от темных, глубоко посаженных глаз до аккуратно подстриженной бороды и усов, из-под которых сверкали в улыбке белые зубы, резко контрастировавшие со смуглой кожей. Прямые жесткие волосы, черные с сединой (кажется, этот цвет называют «перец с солью»), были коротко стрижены, открывая широкий лоб.

– Вы – Индира Варма? – вдруг спросил мужчина. Я только собралась удивиться, но он тут же пояснил: – Вас невозможно не узнать – вот приедете домой и сами все поймете!

– А вы, значит, один из братьев Баджпаи? – поинтересовалась я, подумав, насколько, оказывается, сыновья могут не походить на отцов.

– Нет, меня зовут Милинд, – покачал он головой. – Милинд Датта. Арджун Баджпаи попросил меня вас встретить. Я – коллега вашего покойного отца.

– Господин Баджпаи не упоминал вашего имени, – заметила я, поднимаясь. Милинд также встал, и я с удовольствием отметила, что он выше меня.

– Все потому, что я – не член семьи, – улыбнулся он. – Хотя за долгие годы работы с вашим отцом я, пожалуй, почти что им стал: любой родственник Пратапа Варма – и мой родич тоже. А где, кстати, ваши вещи? – поинтересовался он, озираясь по сторонам.

– Они остались во Франкфурте, – горестно ответила я. – Одежда…

– Ерунда, – отмахнулся он. – Завтра я приеду сюда и устрою им веселую жизнь – живо отыщут потерю! До Агры около четырех часов езды, но я постараюсь управиться за три. Моя машина рядом. Пошли?

Автомобиль был под стать хозяину – гоночная модель «Порше», приземистая, черная и пучеглазая, и я поняла, что обещание «управиться за три часа» имело под собой веские основания. Видимо, папины коллеги и в самом деле неплохо зарабатывают! Он сорвался с места с бешеной скоростью, и я испугалась, что мы можем кого-то сбить, учитывая невообразимое количество народу на улицах города. Однако волновалась я напрасно: Милинд оказался прекрасным водителем и легко лавировал по запруженным людьми и транспортом улицам. Я с интересом смотрела по сторонам. Мимо проносились моторикши, каким-то чудом сохраняющие равновесие на трех колесах, дорогие иномарки и старенькие, дышащие на ладан автобусы с распахнутыми настежь дверьми, так как кондиционеров в салонах не предусматривалось, а жара стояла невыносимая. Центр города выглядел вполне презентабельно, с обилием старинных зданий и памятников. Мы выехали на хайвэй, который, как заметил Милинд, вел прямиком к месту нашего назначения. Несколько раз передо мной мелькнули знакомые очертания величественного пятикупольного строения, нарисованного на гигантских плакатах.

– Тадж, – пояснил Милинд, заметив мой интерес.

Я и сама догадалась, что волшебное сооружение из белого мрамора и есть знаменитый Тадж-Махал, построенный султаном Шах-Джаханом для любимой жены Мумтаз-Махал. Да, в те времена любовь увековечивали в мраморе с мозаикой из цветных камней, а теперь букет чахлых гвоздик и коробка дешевого шоколада – вот и все, что может ожидать среднестатистическая женщина от современного влюбленного!

– Вы его обязательно увидите, – добавил Милинд. – В Агре есть что посмотреть. Ваш покойный отец построил там несколько клиник, а потом возвел несколько в Дели и других городах. Недавно в Агре, по соседству с Тадж-Махалом, Пратап заложил фундамент нового филиала, который должен был стать венцом его карьеры, но сейчас работы приостановлены, пока не решен вопрос о наследстве… Агра – красивый город, но опасный, особенно для иностранцев. Хотя, наверное, это можно сказать о любом городе мира!

– Согласна, – кивнула я. – В Питере… то есть в Санкт-Петербурге есть районы, в которые лучше не соваться.

– Везде все одинаково, но тут, видите ли, имеется своя специфика. Вы, конечно, похожи на индианку – кровь, как говорится, не вода, но по вашему оглушенному виду сразу заметно, что вы нездешняя.

– По оглушенному виду?

– Ну, растерянному. Это нормально, ведь все здесь вам незнакомо, интересно… Поэтому прошу вас об одном, Индира: никогда не выходите из дому без сопровождения!

Я посмотрела на Милинда в надежде уловить улыбку на его лице, но он был совершенно серьезен.

– Что, без мужчины рядом тут вообще передвигаться нельзя? – спросила я недовольно.

– Ну, зачем же сразу – мужчины? – пожал плечами мой новый знакомый. – И женщина сойдет, только местная. Она не позволит ворам и попрошайкам вас облапошить, да и не потеряетесь!

– И где же я найду такую женщину?

– О, с этим проблем не возникнет: вот приедете домой, увидите!

Он уже вторично «пугал» меня приездом домой – как будто я и так не чувствовала себя не в своей тарелке! Встреча с родственниками представлялась мне сущим кошмаром, и, несмотря на то что в салоне была комфортная температура, я поежилась.

Я и не заметила за разговором, как пролетело время и мы въехали в Агру. Через полчаса, миновав широкие чугунные ворота, свернули на боковую дорогу, засаженную кипарисами.

– Здесь начинаются владения Варма, – сказал Милинд.

– Уже?!

– Мы ведь въехали в ворота, вы заметили?

Вскоре дорога стала закругляться, и мы оказались еще у одних ворот, увенчанных какими-то фигурами – видимо, из индийской мифологии. А за ними возвышалось нечто бело-розовое и громадное. Охранник, сидящий в высокой будке, узнал автомобиль Милинда. Раздался долгий мелодичный гудок, и ворота распахнулись, впуская нас во двор. Честно говоря, назвать «двором» площадь, лишь немногим уступающую Дворцовой по размеру, язык не поворачивался, но по отношению к дому, вернее, дворцу, он именно таковым и являлся. Посреди двора расположился мраморный фонтан – слон, стоящий на черепахе, запрокинув голову и выпуская струи воды из хобота, устремленного к небу. Я до шести лет прожила здесь, в этом самом доме, но в моей памяти не сохранилось никаких воспоминаний. Может, дело в том, что маленькие дети не обращают внимания на вещи, важные взрослым? Любой человек сознательного возраста, раз увидев столь величественное и претенциозное здание, поражающее смешением европейской и восточной роскоши, ни за что не забыл бы такого зрелища. Разглядывая все это великолепие, я не сразу заметила, что Милинд уже вышел из машины и распахнул передо мной дверь, терпеливо ожидая, когда же я перестану таращиться и обращу на него внимание.

– Еще насмотритесь, – улыбнулся Милинд, когда я, ощущая себя ужасно неловко, выбралась из удобного салона под палящее солнце. – А пока – прошу вас пройти в ваши владения!

– В мои?!

– Ну, разумеется, ведь именно вам принадлежит все это по закону – так захотел господин Варма.

– И что, все родственники с этим согласны? – задала я давно интересующий меня вопрос.

Милинд внимательно посмотрел на меня.

– Что рассказал вам господин Баджпаи?

– Почти ничего, кроме того факта, что мой брат сейчас находится в тюрьме по обвинению…

– В убийстве отца, это так, – кивнул он. – Тогда, видимо, мне придется ввести вас в курс дела. На данный момент в доме обитают: ваша бабушка Мамта-джаан, мать вашего отца, его вдова, Анита, ее сын, Санджай… До того, как был арестован. Также есть двоюродный брат Мамты-джаан, Анупам – он не проживает здесь постоянно, но часто навещает сестру и остается на месяц-другой. Племянница Мамты-джаан, Сушмита, ее муж Каран и дети, Сурья и Абхишек. Сушмита исполняет обязанности домоправительницы, но вы в любой момент сможете это изменить, если пожелаете. А, еще Чхая…

– Что еще за Чхая?

– Воспитанница господина Варма. Она была дочерью одного из наших служащих, который скоропостижно скончался десять лет назад, и ваш отец проявил милосердие и не позволил девочке попасть в сиротский приют. Она живет в доме на правах члена семьи.

У меня голова шла кругом от запутанных родственных связей. Все эти люди мне совершенно чужие, и они наверняка воспринимают меня как гунна Аттилу, вторгшегося на их территорию и грозившего нарушить привычный уклад жизни.

– Прямо-таки куча народу! – пробормотала я.

– И не все они, как вы правильно догадались, будут счастливы вас видеть.

Вот оно! Огромный дом, великолепный сад, фонтан и так далее – все это лежит на поверхности: красивая оболочка наследства папы, в недрах которого бушуют нешуточные страсти.

– И кто же ненавидит меня сильнее всех? – поинтересовалась я, внутренне содрогаясь.

– Ненавидит? Это слишком сильное слово – не думаю, что кто-то из домочадцев испытывает к вам нечто подобное, ведь они вас совсем не знают! Но есть по меньшей мере два человека, которые вам рады. Ваша бабушка, к примеру, спит и видит, когда же вы приедете!

– А кто второй человек? – спросила я.

– Он перед вами, – улыбнулся Милинд. – Ну, пойдем, что ли?

* * *

Я не спала уже минут сорок, но нежилась в мягкой постели, не желая вставать и начинать день, грозящий стать бесконечным. Окна были занавешены плотными шторами, но я подозревала, что на улице светит солнце, так как его лучи нет-нет да и пробивались сквозь ткань. Интересно, который час? В комнате не было часов, как будто все здесь предназначалось лишь для релаксации. Вся мебель была резная, из черного дерева, массивная и внушительная, как и само поместье. Не знаю, чего я ожидала от встречи с новыми родичами, но явно не могла представить того, что произошло на самом деле. Едва Милинд распахнул передо мной тяжелую дверь, как раздался предупреждающий крик, и он, вместо того чтобы войти, отступил назад и придержал меня за рукав. Опустив глаза, я увидела глиняный горшок, в котором находилось что-то белое – вероятно, молоко. Кричали, чтобы мы ненароком не сбили эту емкость? Но Милинд вдруг сказал, поворачиваясь ко мне:

– Вам нужно снять обувь и ногой перевернуть горшок, чтобы молоко разлилось.

– Перевернуть горшок? – удивленно переспросила я.

У порога собралось человек тридцать, больше половины из них являлись представительницами женского пола, и от ярких сари у меня зарябило в глазах. Все женщины заговорили одновременно – тихо, но настойчиво, тыкая пальцами в злополучный сосуд. Подавив вздох, я сбросила туфли (слава богу, они были без задников) и осторожно ударила ногой по краю горшка. Он покачнулся и упал, молоко вылилось, что вызвало бурю радостных эмоций в толпе. Однако оказалось, что это еще не конец. Одна из женщин сделала кому-то знак рукой, и к нам подскочил молодой человек в длинном белом балахоне и шароварах и попытался подсунуть мне под ногу, все еще висящую в воздухе, металлический поддон с какой-то темной субстанцией.

– Это еще что такое? – шепотом поинтересовалась я у Милинда.

– Всего лишь глина, – улыбнулся он. – Не бойтесь, наступите в нее.

– Но зачем?!

– Этот ритуал, как правило, проводят, когда молодая жена входит в дом мужа. Индийцы – народ суеверный, а он, по мнению большинства, гарантирует счастливую семейную жизнь. Вы, конечно, не невеста, но все же новый человек, которому предстоит встать во главе семьи и управлять поместьем и бизнесом, поэтому вам и предлагают то же, что и богине домашнего очага Лакшми. Не беспокойтесь, глина легко отмоется!

Я решила подчиниться: как говорят англичане: «В Риме поступай, как римляне». От толпы отделилась женщина лет пятидесяти, маленькая, смуглая, с большими черными, густо подведенными глазами и начала производить какие-то манипуляции с серебряным подносом, на котором лежали цветы, кучка непонятного красного порошка и курилась сандаловая палочка.

– Не дергайтесь, – шепнул Милинд мне на ухо. – Позвольте тете Сушме все сделать правильно!

И я не дергалась, стоя как памятник. Давно забытый запах сандала щекотал ноздри, дым заставлял глаза слезиться, но я мужественно терпела, пока, слегка покачиваясь, «тетя Сушма» водила подносом вокруг моей головы, вполголоса что-то приговаривая. Затем она вдруг окунула пальцы, сложенные в щепоть, в порошок и ткнула ими мне в лоб. Я едва удержалась, чтобы не отпрянуть.

– Все в порядке, – сказал Милинд, легонько подталкивая меня вперед. – Теперь вы можете войти. Добро пожаловать домой, госпожа Варма!

В тот вечер, казалось, все многочисленные представители семейства, даже те, кто не жил здесь постоянно, собрались в поместье. Первой, кому меня представили, была бабушка Мамта-джаан. Я ожидала увидеть старенькую, согбенную старушенцию, однако ошиблась. Мамта-джаан оказалась довольно высокой для индианки восьмидесятивосьмилетней женщиной с прямой, как палка, спиной и стройным, словно у молодой девушки, станом. Она не красила волосы и носила современную короткую стрижку и очки в дорогой оправе. Ее руки, несмотря на пигментные пятна, были ухоженны, ногти накрашены ярким лаком, а изящные пальцы, не тронутые артритом, унизывали золотые кольца. Вообще все женщины в доме, как я успела заметить, сверкали драгметаллами и бриллиантами. В европейском обществе такое обилие драгоценностей сочли бы за проявление дурного вкуса, но здесь, в Индии, так было принято, и это казалось естественным. Когда Мамта-джаан приблизилась ко мне, я, признаться, испугалась, однако она протянула руки и обняла меня, плача и быстро-быстро говоря на хинди.

– Бабушка понимает английский, но плохо на нем говорит, – пояснил Милинд, с самого начала взявший надо мной шефство во всем, что касалось правил и обычаев. – Она очень рада видеть вас снова: бабушка помнит вас маленькой кудрявой девочкой, бегавшей по дому и оглашающей его радостным смехом. Она напоминает вам, что вы любили прятаться в старинных комодах на втором этаже, а слуги часами искали вас, сбившись с ног, под громкие вопли хозяина, беспокоящегося за единственную дочь.

Хотелось бы мне сказать, что я все это помню, но – нет, к сожалению, и этих воспоминаний не осталось в памяти, словно кто-то добросовестно поработал ластиком. Мамта-джаан взяла меня за руку и весь вечер не отпускала от себя. Странное дело, но с ней я как-то сразу почувствовала себя свободно и раскованно, поэтому ничуть не возражала против того, что она сжимала мои пальцы в своих руках, время от времени поглаживая мои ладони. Так делала мама, когда пыталась меня утешить или приободрить. Знакомый, нежный жест заставил меня почувствовать, как щекочет в носу и глазах.

Вторым членом семьи, который обратил на себя мое внимание едва ли не с порога, была невысокая, удивительно красивая женщина лет сорока или, может, сорока пяти.

– Анита, ваша мачеха, – пояснил Милинд вполголоса.

– Добро пожаловать домой! – на чистейшем английском произнесла она и раскрыла мне объятия, но что-то насторожило меня – возможно, предубеждение, так как она являлась заменой моей матери в качестве папиной жены? Тем не менее я постаралась ответить на ее объятие с той же теплотой, с какой она его предложила. Сушмита, хорошо говорившая по-английски и немедленно потребовавшая называть ее «тетей», рыдала белугой, припоминая какие-то детали из моей прошлой жизни в Индии, и мне оставалось лишь кивать, делая вид, что я понимаю, о чем речь. Случайно поймав взгляд Милинда, я прочла в нем сочувствие, смешанное с весельем: он явно забавлялся происходящим, умудряясь при этом сохранять серьезную мину. Больше всего меня потрясли дети, коих в семействе Варма насчитывалось не меньше десятка – все они были вежливыми и послушными и, похоже, действительно обрадовались появлению новой родственницы. Самыми милыми показались мне дети тети Сушмы, Абхишек, тут же попросивший называть его Аби, и Сурья.

– А кто та тихая девушка, в углу? – поинтересовалась я у Милинда, когда все, кого считали нужным, были мне представлены, и Сушмита пригласила нас к столу, накрытому в саду.

– Чхая, я вам о ней говорил.

– А почему она не подошла?

– Она – не член семьи, вы же понимаете, – пожал плечами Милинд. – Правда, ваш отец относился к ней, как к дочери, но теперь, с вашим приходом, она не знает, чего ожидать.

Наверное, следовало подойти к этой Чхае, успокоить, сказать, что для нее ничего не изменится, что все останется, как при отце, но слишком сильна оказалась эмоциональная нагрузка в этот день, еще только начавшийся. Ничего, подумала я, еще успею поговорить с ней – Чхая кажется девушкой разумной и симпатичной, поэтому, скорее всего, она извинит меня.

Только теперь, валяясь на мягкой постели, я поняла, что вчера меня пощадили, не нагрузив сразу же всеми проблемами, а их у семейства пруд пруди. За столом говорили только по-английски, даже детишки, а тем, у кого возникали трудности с переводом, помогал сосед справа или слева. После обеда Сушмита показала мне мои новые владения – странно звучит: «мои новые владения», и все же это правда, а я никак не могу привыкнуть к тому, что все здесь отныне принадлежит мне одной! Почему отец принял такое неординарное решение и оставил все свое состояние дочери из России, которую не видел двадцать семь лет? Это еще предстояло выяснить, как и то, насколько пострадали остальные члены семьи, рассчитывавшие на приличный кусок от наследства и ничего не получившие! Главным образом меня интересовал мой братец, в данный момент сидящий в кутузке, ведь именно ему, казалось бы, должно достаться богатство, неожиданно и, как наверняка считает большинство проживающих в поместье, несправедливо свалившееся на меня.

Так что у меня имелись основания для того, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке, потому-то я и не торопилась подниматься. Однако весь день в постели не проваляешься! На стуле висели джинсы и футболка – слава богу, домочадцы решили не искушать судьбу, наряжая меня в национальные одежды! Кстати, я заметила, что сари носили только старшие члены семьи, а более молодые одевались так же, как и везде, и это открытие принесло мне хоть какое-то облегчение.

Выйдя в длинный коридор, я медленно двинулась по нему в направлении лестницы. Хоть я и отказываюсь себе в этом признаваться, мое тело, в отличие от мозга, все же кое-что помнит, потому что я не заблудилась, несмотря на громадные размеры дома. Уже на подходе я услышала странные мелодичные звуки, доносящиеся с первого этажа. Подойдя поближе и перегнувшись через перила, я увидела сидящих на полу женщин, облаченных в сари и с покрывалами на головах. Сидели они перед большой мраморной скульптурой какого-то бога – или богини, установленной в нише и увешанной цветочными гирляндами. Моя бабушка находилась ближе всего к роскошному алтарю, возле которого курилось множество ароматических свечей, и их запах, приятный, но удушливый, поднимался кверху. Мамта-джаан пела, остальные женщины сидели молча, сложив руки лодочкой.

– Молитва богине Лакшми – обычный утренний ритуал, – услышала я тихий голос и, обернувшись, увидела, что рядом стоит Чхая. За обедом и ужином девушка сидела в дальнем конце стола, и мы не имели возможности перекинуться даже парой слов. Теперь выясняется, что она отлично говорит по-английски.

– Я поздновато поднялась, да? – улыбнулась я ей, и Чхая, в глазах которой настороженность постепенно таяла, робко улыбнулась в ответ.

– Уже половина девятого! – ответила она. В ее словах отсутствовал упрек, но я поняла, что в этом доме привыкли вставать ранехонько. Очень плохо, потому что я люблю поспать, но со своей сумасшедшей работой последние лет десять страдаю хроническим недосыпом.

– Но вы, конечно, можете спать столько, сколько захотите! – тут же добавила Чхая, краснея. – Теперь вы – хозяйка, и вам решать. Я только… Я хотела спросить…

Девушка все никак не могла закончить фразу, и я подбодрила ее:

– Ну, Чхая, о чем ты хотела спросить?

– Вы знаете, как меня зовут?! – изумленно распахнула она глаза.

– Конечно. Так что за вопрос?

– Может, вы захотите, чтобы я съехала?

– С чего ты взяла? Отец хотел, чтобы ты жила в этом доме, значит, так тому и быть!

Облегчение, отразившееся на лице Чхаи, сказало мне, что я сейчас, как бы шутя, решила ее судьбу, и мне стало неудобно, ведь никто никогда от меня не зависел. С шестнадцати лет, после смерти мамы, я стала самостоятельным человеком, одиночкой, вынужденной, как та лягушка, барахтаться в молоке в попытке сбить масло, чтобы не утонуть.

– Может, мне следует спуститься и посидеть с ними? – неуверенно поинтересовалась я у своей собеседницы.

– Мамта-джаан будет очень рада, если вы это сделаете! – просияла Чхая.

Тяжело вздохнув, я спустилась по лестнице, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить молящихся, и уселась по-турецки позади всех, надеясь остаться незамеченной. Тем не менее два человека меня все же увидели – сама бабушка, глаза которой потеплели при виде меня, и Сушмита, пославшая мне быструю улыбку и одобрительный кивок. Чхая неслышно опустилась рядом. Бабушкин голос убаюкивал, и я почувствовала снисходящее на меня умиротворение, на мгновение ощутив, что нахожусь среди своих, хоть и вижу этих людей всего второй раз в жизни.

– Я так рада, что ты присоединилась к нам! – воскликнула Сушма, как только бабушка закончила петь и подала знак всем присутствующим, знаменуя окончание священнодействия. Тетя взяла меня за руки и поднялась на цыпочки, вглядываясь в мое лицо. – Какая же ты высокая! – добавила она с завистью. – Можешь не носить каблуки, а вот я…

Бабушка стремительно приблизилась к нам и обняла меня. Не привыкшая к такому откровенному проявлению чувств, я с трудом сообразила, что нужно вернуть объятие. Она что-то сказала мне и посмотрела на Сушмиту, прося переводить.

– Сейчас мы кое-куда пойдем, – сказала тетя. – Тебе обязательно нужно это увидеть.

Заинтригованная, я двинулась за Мамтой-джаан, по-прежнему не выпускающей мою руку. Мы поднялись на второй этаж, прошли два коридора и оказались в круглом помещении, напоминающем главный холл, только чуть поменьше. По кругу располагались двери, и бабушка подвела меня к одной из них. Толкнув дверь, она вошла и пригласила меня сделать то же самое. Сушма семенила позади. Комната оказалась прямо-таки королевских размеров спальней с широкой кроватью, такой же красивой резной мебелью, как и во всех остальных помещениях, и пушистыми узорчатыми коврами, устилающими пол.

– Туда смотри, – Сушмита тихонько толкнула меня в бок, указывая взглядом направление. На стене напротив кровати висел большой масляный портрет, сделанный так искусно, что я поначалу решила, что это фотография.

– Но это же…

– Ты! – рассмеялась Сушмита. Мамта-джаан вторила ей, покачивая головой.

Женщина на портрете и в самом деле так походила на меня, что, казалось, я смотрюсь в зеркало. Но постепенно я стала замечать различия. Во-первых, ее глаза были темными, как южная ночь, да и волосы, заплетенные по индийской моде, гораздо темнее моих, почти черные. Она также была смуглее, но черты лица – нос, брови, скулы – все это было моим!

– На самом деле это – твоя прабабушка, – перевела Сушма слова Мамты-джаан. – Мы и сами не ожидали, что снова встретим Кундалини-джаан, но, как только увидели тебя, поняли, что никакой генетический анализ не нужен: ты – Варма, и твое лицо, твои глаза и фигура полностью это доказывают!

После завтрака, сидя с бабушкой и Сушмой в качестве переводчика в гостиной, сплошь уставленной длинными мягкими диванами, я услышала много интересного о прабабушке Кундалини. Она вышла замуж в пятнадцать лет – так было принято в те времена. Ей повезло: богатый муж взял ее почти без приданого, но он был намного старше. Тем не менее, если верить Мамте-джаан, Кундалини любила его и родила троих детей. Рано овдовев, она оказалась перед тяжелым выбором: выйти замуж вторично, передав дела новому супругу, или встать во главе семьи и занять место мужа, богатого землевладельца, ссужавшего деньгами всю округу. И прабабушка выбрала второе. Во времена, когда женщина занимала место далеко позади мужчины, это было нелегко, но Кундалини обладала железным характером – она справилась. Прабабушка выучила всех своих детей женского и мужеского пола и дала им высшее образование. После нее во главе семьи встал старший сын, брат Мамты-джаан, а после его смерти, за неимением у него детей, все перешло к ее сыну – моему отцу. Тому участь землевладельца казалась незавидной, тогда большая часть их стремительно беднела, не имея ничего, кроме земли. Требовалось осваивать новые области, и отец выбрал медицину.

– Это просто дар судьбы, что ты появилась, – говорила бабушка через Сушмиту. – И так похожа на маму Кундалини!

И тут я решилась задать вопрос, который давно крутился у меня на языке.

– Мамта-джаан… – начала я, но бабушка прервала меня нетерпеливым жестом:

– Нани, – сказала она.

– Зови ее бабушкой, – пояснила Сушмита. – «Нани», поняла?

– Хорошо… нани, – согласилась я. – Скажите, почему папа выбрал меня? У вас же есть… по крайней мере, были два внука!

Бабушка погрустнела.

– Твой отец считал, что по-настоящему у него есть только один сын, Аамир, – вздохнула она, отводя глаза к окну, за которым пышно цвели азалии. – Он и в самом деле был милым мальчиком, очень целеустремленным, трудолюбивым, и мой сын считал, что лишь он способен возглавить семейный бизнес. Аамир был светом в этом доме…

Слезы навернулись на глаза Мамты-джаан, но она тут же сморгнула их и продолжила:

– Аамир погиб. Он домой ехал из Дели, и тормоза внезапно отказали. Машина рухнула с обрыва.

– От тела нашего бедного Аамира почти ничего не осталось, – всхлипнула Сушмита: я уже успела заметить, что в этом семействе ее легче всего растрогать – любой повод сойдет, а уже тем более такой серьезный, как гибель двоюродного племянника. – Твой папа едва с ума не сошел, когда узнал!

– А как же Санджай, мой второй брат? – спросила я.

– Санджай…

Бабушка произнесла его имя так, словно оно одно уже о многом говорило. Возможно, и так, но я-то человек новый!

– Санджай – хороший парень, – начала переводить Сушмита бабушкины слова. – Правда, он никогда не любил учебу, но Пратап заставил его окончить Кембридж. Санджай не хотел быть врачом, поэтому поступил на менеджмент, однако эта профессия ему тоже не нравилась, и он предпочитал проводить время с друзьями в ночных клубах, барах и на вечеринках. Все кончилось тем, что Пратап лишил его содержания, но даже это не остановило Санджая: он быстренько подыскал себе приработок в качестве модели и стал зарабатывать неплохие деньги.

– Мой брат – модель?!

– Был, – поправила Сушмита. – Но у Санджая и в самом деле исключительные внешние данные, поэтому он три года проработал в одном известном британском глянцевом журнале.

В ее голосе звучала гордость за племянника, хотя, думаю, в семье полагалось его осуждать за неподобающую положению профессию.

– Университет он с грехом пополам окончил, – продолжала бабушка. – Журнал предложил ему продлить контракт, и Санджай склонен был согласиться, но Пратап встал на дыбы. Пришлось ему возвращаться… Ох, сейчас я считаю, что это была страшная ошибка моего сына: если бы он не настоял на возвращении Санджая, мальчик не оказался бы в тюрьме!

– За что же его посадили, нани?

– Есть свидетели того, что твой отец страшно поругался с Санджаем накануне своей гибели. Они постоянно цапались, но в тот день, говорят, они едва не подрались!

Переводя это, Сушмита выкатила глаза так сильно, что я испугалась, как бы они не выпали из орбит.

– И что, только поэтому его арестовали? – не поверила я.

– Нет, не поэтому, а из-за оружия.

– Оружия?

– У Санджая есть пистолет. Не знаю, где он его достал: в этом доме полно мечей, сабель и ружей, но все они коллекционные – твой папа любил такие штуки, хоть я этого и не одобряла. А у Санджая был пистолет.

– «Глок», – подсказала Сушмита.

– Да, – подтвердила бабушка. – Незарегистрированный, но никто из нас об этом не знал, пока полиция не пришла за Санджаем. При обыске обнаружили и пистолет – тот самый, из которого застрелили Пратапа, и патроны к нему.

– А все остальное – к примеру, следы пороха на руках, одежде? – спросила я.

– Я ничего этого не знаю! – развела руками Мамта-джаан.

– Она была в таком шоке, что сейчас с трудом вспоминает происходившее в тот день, – пояснила Сушма. – К счастью, Милинд взял на себя все заботы о похоронах, потому что в тот момент в доме находились одни женщины, если не считать слуг. Но даже Милинд не сумел сделать так, чтобы Санджая отпустили под залог – как ни старался он, как ни бились Баджпаи, все оказалось бесполезно! Думаю, дело в том, что комиссар полиции Агры с самого начала был настроен против нашей семьи.

– Почему это? – удивилась я. Все выше описанное казалось мне детективной историей, взятой из какой-то книги или фильма.

– Это связано со строительством новой клиники. Сейчас земля вокруг Таджа активно сдается в аренду, и Пратап подсуетился, чтобы получить приличный ее кусок под новую клинику. Это – очень престижное место, как ты понимаешь, поэтому конкуренция огромная, и, похоже, твой отец перешел дорогу брату комиссара, намеревавшемуся открыть там торгово-развлекательный центр.

Господи, как же все это мне знакомо!

– Самое ужасное, – сказала между тем Сушма, – что Санджая обвиняют не просто в убийстве отца – тогда адвокаты Баджпаи попробовали бы доказать состояние аффекта и он получил бы не такой большой срок. Но нет, твоего брата обвиняют в заказном убийстве!

– Считают, он нанял кого-то?

– Именно! Подозревают Дипака Кумара – это местный социальный активист. Он метил в большую политику и считал своим долгом подзуживать народ против строительства клиники Пратапа. Понимаешь, Индира, на земле вокруг Таджа живет и работает куча народу – ткачи, резчики по камню, фотографы, зарабатывающие тем, что снимают туристов на фоне мавзолея, а также там располагаются многочисленные сувенирные лавочки. Городское правительство хочет избавиться от трущоб, от всей этой бедноты, уродующей окрестности Таджа. Они собираются разбить там сады и парки. Против клиники аюрведы возражений не возникало – в конце концов, это направление медицины очень популярно в Индии и за рубежом, и чиновники рассчитывали, что хорошая клиника привлечет дополнительных туристов. Так же думал и твой папа, но такие, как Дипак Кумар, умеют только орать на митингах и мешать любому хорошему делу!

– Но куда же денутся люди из трущоб? – задала я вопрос.

– Для них разработана программа переселения, ведь нельзя же просто выкинуть людей на улицу! И все прошло бы нормально, если бы не Дипак Кумар, постоянно мутивший воду. Он забросал муниципалитет петициями с подписями жителей трущоб, заставлял их устраивать пикеты. А потом Пратапа убили, и полиция полагает, что для этого Санджай нанял Дипака Кумара, который, между прочим, со дня убийства находится в бегах… Я верю, что Дипак Кумар пошел бы на все, чтобы добиться своего, но вот в участие Санджая не верит ни один человек, который хоть сколько-нибудь с ним знаком!

– По-моему, все это звучит глупо, – заметила я. – Допустим, Санджай убил папу не сам, а решил кому-то заплатить. Тогда зачем он отдал киллеру свой пистолет? Хорошо, может, он сделал это, так как оружие не было зарегистрировано на его имя, и определить его принадлежность было бы невозможно – тогда почему пистолет все-таки обнаружили в доме?

– Все это верно, – раздался голос у меня за спиной. Это оказалась Анита, моя мачеха и, соответственно, мать Санджая. – Но комиссару важно не истину найти, а наказать нас, Варма!

Интересно, как давно она здесь стоит? Удивительная женщина: несмотря на то, что ее сын находится под следствием, она выглядит так, словно полностью готова к съемкам для программы типа «Самые знаменитые дома мира»!

– Если бы ты могла помочь вытащить Санджая из тюрьмы! – воскликнула Анита.

– Не представляю, как это у меня получится! – пробормотала я. – Но стоит, по крайней мере, попытаться. Я хочу познакомиться с Санджаем и сама с ним поговорить. Как думаете, это можно устроить?

– К нему никого не пускают, – покачала головой Сушмита. – Во всяком случае, никого из нас.

– И все-таки я попробую, если, конечно, адвокаты Баджпаи мне подсобят, – упрямо сказала я.

– Ну, разве она не настоящая Варма? – хлопнув себя по коленям, с гордостью воскликнула Сушмита, обводя присутствующих взглядом.

– Если ты и в самом деле так считаешь, – сказала Анита, – я попрошу Милинда сопровождать тебя и позвоню Баджпаи. Но этот вопрос все равно не решится раньше понедельника.

– Тогда, может, Милинд покажет тебе клинику – ту, что в центре Дели? – предложила Сушма. – Да и столицу посмотришь, а то ведь и видела ее только по дороге из аэропорта!

– Отличная мысль! – согласилась я. Мне и в самом деле не терпелось выяснить, что же это за аюрведа такая, ведь я знала о ней только со слов адвоката. Если уж мне предстоит какое-то время пробыть в Индии, то надо, по крайней мере, узнать как можно больше и о ней, и о деле покойного отца.

* * *

Детище Пратапа Варма могло бы выглядеть и более презентабельно, но Милинд, похоже, гордился, демонстрируя мне клинику, которая стала первой в сети, основанной отцом. Здание представляло собой небольшую двухэтажную постройку из красного кирпича, со всех сторон окруженную фруктовыми деревьями и цветущим кустарником. Кабинеты были светлыми и просторными, но отсутствие в них какого-либо врачебного оборудования казалось странным. В одном таком кабинете, куда я позволила себе заглянуть, на высокой койке лежал мужчина, а у него над головой был закреплен пластиковый конус. Человек в белом халате сосредоточенно двигал конус, и из его горлышка на лоб пациента лилась какая-то вязкая жидкость, а врач движениями рук регулировал толщину и направление струи.

– Что вам известно об этом виде медицины? – спросил Милинд, когда мы обошли большую часть клиники.

– Да практически ничего, – призналась я. – Хотелось бы выяснить побольше – все-таки этот бизнес кормит мою семью!

– Что ж, попробую вам помочь, – улыбнулся Милинд, и я невольно подумала, что улыбка у него милая, а лицо привлекательное и мужественное – как раз из тех, что мне нравятся. – Возможно, вы слышали о ведах?

– Это, кажется, такие древнеиндийские тексты? – предположила я.

– Верно, – кивнул он. – В них содержатся первые упоминания о медицине и целебных свойствах растений. Атхарваведа – первый индийский текст, связанный с медициной. Один из ее гимнов описывает заболевание проказой, для лечения которой используется аушадхи – растение с черными стеблями и темными пятнами на листьях. Можно сделать вывод, что имеется в виду лишайник со свойствами антибиотика. Таким образом, Атхарваведа может считаться первым текстом, содержащим записи об использовании антибиотиков! Кроме того, в Атхарваведе подробно описаны кости человеческого скелета и многие другие вещи, в то время мало кому известные. По легенде, аюрведа была частью откровения святых мудрецов, которые обрели всеобъемлющее знание о Вселенной около семи тысяч лет назад. В ведах указывается, что Брахма поведал тайны медицины Дакше, одному из богов. Дакша в свою очередь передал знание божественным близнецам Ашвинам, которые стали «великими врачевателями» и позже изложили его Индре. Индра передал свои знания ученикам, в том числе Бхарадваджае, одному из семи индийских мудрецов.

– И вы в это верите? – удивленно спросила я.

– Я окончил медицинский колледж в Канаде, потом получил степень доктора медицины в Англии, – усмехнулся Милинд. – Я редко посещаю храмы и, по сути, являюсь скорее агностиком, нежели истинно верующим.

Расплывчатый ответ, но в целом предполагающий ответ «нет».

– Я уверен лишь в том, в чем не чувствуется «божественного налета», – продолжал Милинд. – К примеру, в то, что золотой век аюрведы совпадает с расцветом в Индии буддизма. В этот период мы накопили существенные знания о строении человеческого тела. Жизнедеятельность организма рассматривалась через взаимодействие трех субстанций: воздуха, огня и воды. Здоровье понималось как результат уравновешенного соотношения трех субстанций, правильного совершения жизненных отправлений тела, нормального состояния органов чувств и ясности ума, а болезнь – как нарушение этих соотношений. Еще не имея представлений об антисептике и асептике, врачеватели, следуя ведическим представлениям, соблюдали чистоту во время операций. Хирургические инструменты изготовлялись из стали, которую в Индии научились производить в глубокой древности. В процессе операции использовались пинцеты, зонды, катетеры, шприцы, иглы и пилы. Вместо современного скальпеля применялись ланцеты с обоюдоострым лезвием. Кровотечение останавливалось с помощью золы и холода, давящей повязки и горячей воды. В качестве перевязочного материала служили полоски кожи и древесной коры, а бинты из льняной, шелковой и шерстяной ткани пропитывались растопленным жиром. Врачеватели производили ампутации конечностей, вскрытие брюшной полости, дробили камни в почках, лечили грыжу, восстанавливали носы, уши и губы. Кстати, аюрведический способ ринопластики вошел в историю под названием «индийского метода»: кожный лоскут для формирования будущего носа вырезался на сосудистой ножке из кожи лба или щеки. К седьмому веку до нашей эры на севере современной Индии пользовались известностью две медицинские школы. В Таксиле на западе, столице Гандхары, специализацией считалась терапия, а в Каши, на востоке страны, – хирургия. Здесь, в клинике вашего отца, обе эти школы объединены: мы занимаемся и тем, и другим.

– А вы конкретно – чем занимаетесь? – поинтересовалась я.

– Хирургией.

Я почему-то так и подумала: Милинд ироничен, и в нем присутствует жесткость, свойственная почти всем представителем данной профессии.

– Между прочим, – снова заговорил он, – будучи одной из древнейших медицинских систем, аюрведа оказала большое влияние на развитие арабской и европейской медицины. В древности индийские целебные растения морскими и сухопутными торговыми путями везли в страны Средиземноморья и Средней Азии, в Южную Сибирь и Китай. Во времена Ост-Индской компании английские хирурги обучались у аюрведистов искусству ринопластики, но в начале двадцатого века аюрведа пережила упадок. Тем не менее к середине прошлого века традиционная индийская медицина приобрела популярность в Европе, в Соединенных Штатах, в Израиле. А такие базовые процедуры аюрведы, как диагностика по дыханию и пульсу, лечебные диеты, очистительные клизмы, ванны и обливания, вошли в медицинскую практику всех стран.

– А как насчет психотерапии?

– Честно говоря, в аюрведе нет такого понятия: любое отклонение от нормы, в том числе и психическое, приписывается нарушению целостности в системе человеческого организма.

– И как же вы лечите эти нарушения целостности – помимо хирургии, конечно?

– Диетой и лекарственной терапией. Мы используем различные рвотные средства, потогонные и слабительные.

– Химического происхождения?

– Нет, в основном животного и растительного, а также минерального, включая драгоценные и полудрагоценные камни и металлы.

– Металлы?!

– Понимаю ваш скепсис, – кивнул Милинд. – Большинство металлов в чистом виде токсичны, и нам об этом известно. Поэтому все они перед использованием определенным образом обрабатываются – например, подвергаются кальцинированию и тому подобное. Ртуть, кстати, проходит восемнадцать этапов приготовления – так что, как видите, все серьезно и безопасно… Ну, настолько, насколько безопасным можно назвать любой медицинский метод, конечно!

– А какие растения вы используете?

– Из самых распространенных – дерево ним.

– Ним?

– Оно считается «божественным». Лекарства, сделанные из него, обладают иммунноповышающими, противовирусными, антидиабетическими и успокоительными свойствами. Туласи также является одним из лечебных растений, обладающих большой целебной силой – приводит в гармонию телесные функции и помогает преодолевать стресс. Медицинские препараты из туласи используются для лечения простуды, головных болей, отравлений и даже малярии… Ну и, конечно же, конопля.

– Что?! – потрясенно переспросила я.

– А что вы так испугались? – рассмеялся он, уперев руки в бока. – Конопля – не только радость наркомана, но и отличное средство, помогающее от многих заболеваний – при правильном применении.

– И что же лечат коноплей? – спросила я.

– Мужское и женское бесплодие, импотенцию, диарею, несварение, эпилепсию… Да, между прочим, даже шизофрению – вам это, как психиатру, должно быть интересно!

Еще как!

– Не волнуйтесь, Индира: конопля присутствует в аюрведических лекарствах не в чистом виде, а в смеси с веществами, снижающими ее психотропный эффект и расширяющими терапевтическое действие. Традиционное аюрведическое снадобье обычно содержит от двадцати до тридцати компонентов. Но, – добавил Милинд, – так как я хирург, а не терапевт или психиатр, то подробнее на тему конопли и всего остального вам лучше поговорить с другими специалистами.

Он явно скромничал: если бы я, не являясь специалистом, знала хотя бы десять процентов того, о чем говорил Милинд, то считала бы себя корифеем аюрведы!

Мы провели в клинике полдня. Покидая кабинет отца, где проходила последняя часть ознакомительного тура, я посмотрела на часы и увидела, что уже половина четвертого – не зря мой желудок бунтует. Словно прочтя мои мысли (а может, это у меня взгляд такой голодный?), Милинд сказал:

– Предлагаю пообедать в каком-нибудь приличном месте!

Я радостно согласилась.

– Лучше всего дойти пешком до Мейн Базара – здесь недалеко. Мы находимся в Пахар Ганже, и Мейн Базар как раз напротив вокзала. Если вы хотите что-то купить, то лучше места нет, а также там полно хороших кафе. Не самое престижное место, конечно, но зато чертовски аутентичное – вам будет любопытно.

– Отличная идея! – с энтузиазмом поддержала я предложение Милинда. Шопинг – моя страсть, удовлетворить которую мне удается крайне редко, – элементарно не хватает времени. Я бы с удовольствием поглядела на продукцию, предлагаемую на индийских рынках.

До вокзала мы доехали на машине, оставили ее на стоянке и дальше пошли пешком. Перейдя оживленную магистраль, мы сразу же попали на фруктово-овощную улочку, где прилавки ломились от аппетитно выглядевших персиков, маракуйи, винограда и других вкусностей, которым в моем бедном словаре не было даже названий. Мы пробежались по местам, где продавали футболки с вышивкой и цветастые шелковые юбки. Благовония, специи, ювелирные украшения также занимали немалую часть торговых рядов. Глядя на цены, я мысленно переводила рупии в рубли, поражаясь, как же здесь все дешево по сравнению с Питером. Связка бананов, к примеру, стоит всего пять рублей за кило, стакан чая с молоком (редкостная гадость, по-моему, но индийцам нравится) – всего рубль, рис по семь рублей, виноград – по десять и курица стоимостью в тридцать рублей потрясли мое воображение – вот он, рай земной!

– Между прочим, здесь есть аюрведические аптеки, – заметил Милинд, проходя мимо прилавков, где продавались тибетские пледы и шали. – Как-нибудь свожу вас туда – поинтересуетесь ассортиментом.

Когда мы дошли до обувных рядов, Милинд указал на разукрашенную дверь с надписью на хинди вязью, деванагари.

– Это здесь, – сказал он.

Кафе оказалось непритязательным. Кроме меня, женщин здесь не было, и я обратила внимание на то, что некоторые мужчины беззастенчиво на меня глазеют, а ведь утром я самым тщательным образом порылась в своих вещах, накануне доставленных Милиндом из аэропорта, и выбрала самые простые мешковатые джинсы и белую футболку! Заметив мое неудобство, Милинд сказал:

– В следующий раз вам лучше надеть шальвар-камиз… Это такой наряд, который, в отличие от сари, не стеснит движений, но зато избавит от похотливых взглядов. Извините, что позволил себе такое замечание, – тут же добавил он.

– Все в порядке, – улыбнулась я. – Вам следовало сразу сказать об этом!

– Я побоялся, что вы сочтете меня нахалом, так как одежда – вещь сугубо личная, а я – не ваш брат или отец, – ответил он.

С каждой минутой, проведенной в обществе этого человека, я чувствовала, что моя симпатия по отношению к нему усиливается. Он вел себя вежливо и обходительно, проявляя теплоту и заботу – заметно, но ненавязчиво. Манеры Милинда мало чем отличались от общепринятых в Европе – во всяком случае, когда он общался со мной. Скорее всего, это потому, что он провел за границей большой отрезок жизни.

Когда подали десерт, хозяин кафе сам вышел к нам и, пожав руку Милинду, что-то спросил.

– Он интересуется, что за красавица сидит со мной, – перевел Милинд.

Я с удивлением осознала, что это неприкрытое, но вполне невинное восхищение мне приятно: восточные люди частенько преувеличивают действительность, когда дело доходит до комплиментов. Узнав, что я – дочь Пратапа Варма от первого брака, хозяин кафе наговорил кучу лестных слов, сказал, что мой отец являлся одним из выдающихся граждан Индии, и его трагическая смерть потрясла всех, кто имел счастье быть с ним знакомым. Затем мужчины принялись оживленно болтать, а я, поинтересовавшись у официанта, где тут туалет, отправилась на его поиски. С другой стороны кафе располагался магазинчик благовоний, и эти два заведения делили один санузел. Для того чтобы туда попасть, пришлось выйти на улицу. Возвращаясь, я случайно стала свидетелем занимательного происшествия. Возле дороги, ведущей от вокзала, в этот момент нагружали небольшой грузовичок. На асфальте стояли ящики с надписью «Fra-gile» по-английски, что означало «не кантовать!» Разгрузкой руководил высокий молодой мужчина, вокруг которого суетились грузчики – смуглые низкорослые индийцы в грязных дхоти, длинных полотняных рубашках, надеваемых поверх штанов. Мужчина был в черных джинсах и футболке. Он стоял ко мне спиной, но я все равно обратила на него внимание – вернее, на то, как выгодно эта футболка обтягивает его мускулистый торс. «Талия танцора и плечи борца, – отметила я. – Редкое сочетание!» Наверное, неприлично вот так стоять и глазеть на кого-то, особенно на мужчину, в стране, где так сильны традиции. Но я все же не могла отказать себе в удовольствии рассмотреть незнакомца получше. Скорее всего, он не индиец: несмотря на загоревшую до черноты кожу, его вьющиеся и длинные, доходящие до основания шеи волосы были русыми, а не черными, как у большинства местного населения. Я уже собиралась подняться по ступеням кафе, как вдруг кто-то очень маленький буквально врезался в этого человека, едва не сбив его с ног. Незнакомец за шиворот сгреб мальчонку лет семи и что-то ему сказал. Говорил он на хинди – к его звучанию я успела привыкнуть, хотя вряд ли отличила бы от какого-либо другого языка, ведь в Индии говорят на множестве национальных языков. Значит, я ошиблась, и парень все-таки индиец. Мужчина и мальчик продолжали пререкаться. Все это время мальчуган прижимал к груди нечто розовое, похожее то ли на дамскую сумочку-клатч, то ли на кошелек. Незнакомец протянул руку, и оборвыш неохотно отдал ему предмет. Потом мужчина поднял малыша и засунул в грузовик, сделав грузчикам знак продолжать работу. Едва он опустил брезент на кузове, как откуда ни возьмись нарисовалась группа полицейских в количестве трех человек. Они выглядели запыхавшимися, и форма промокла от пота под мышками и на груди – судя по всему, им пришлось побегать. Возглавляющий группу полицейский обратился к мужчине – видимо, интересовался маленьким беглецом. А-а, понятно: малолетний воришка спер чью-то сумку на рынке – наверное, у какой-то зазевавшейся туристки, – и полицейские погнались за ним. А этот мужик, значит, его покрывает? Я увидела, что мужчина в джинсах отдает полицейскому сумку, что-то при этом объясняя. Наконец он повернулся, указывая рукой в противоположном от грузовика направлении, очевидно, намереваясь ввести полицейских в заблуждение, и я поняла, что мое первоначальное мнение верно: этот человек явно не имел никакого отношения к индийской национальности – черты лица европейские. Старший полицейский колебался, не зная, верить ли ему, и обратился к грузчикам. Те, в свою очередь, помнили, на кого работают, поэтому, как мне показалось, полностью подтвердили слова начальника. И в этот момент взгляд офицера упал на меня. Решительным шагом он направился ко мне и быстро заговорил.

– Простите, – пробормотала я по-английски, – я не говорю на хинди!

Надо же, принял меня за свою – недаром я так похожа на прабабушку Кундалини! Удивленный, полицейский перешел на понятный мне язык.

– Этот человек, – он махнул в сторону незнакомца, который сделал несколько шагов в нашем направлении и прислушивался к беседе, – говорит, что вор побежал к вокзалу, мадам. Вы видели воришку?

– Вы о мальчишке с сумкой? – уточнила я и поймала напряженный взгляд зеленых глаз незнакомца. – Да, я его видела. Он бросил сумку и рванул к вокзалу – видимо, вас испугался!

Полицейский все еще сомневался.

– Вы – с ним? – спросил он, кивнув в сторону зеленоглазого обманщика.

– Да что вы – я его впервые вижу! – честно ответила я.

– Что ж… Спасибо, мадам, – словно бы нехотя произнес офицер и, повернувшись к своим, подал знак уходить. Преследовать мальчишку смысла не имело: все равно за это время он успел бы убежать далеко, да и сумка уже в их руках, поэтому полицейские не торопились.

Едва они скрылись за поворотом, незнакомец приблизился ко мне.

– А вы здорово врете! – заметил он по-английски. Говорил он очень правильно, но в его произношении чувствовался акцент – возможно, он немец? Я неплохо различаю акценты – музыкальный слух, доставшийся от мамы, хоть в чем-то полезен.

– Ну, куда мне до вас! – пожала я плечами.

– Ему всего восемь, – кивнул незнакомец в сторону паренька, который уже вылез из грузовика, но бежать не пытался.

– Он украл сумку, – возразила я.

– Он виноват, – согласился мужчина и, обращаясь к пареньку, что-то сказал на хинди. Тот низко опустил голову и закивал, как китайский болванчик. Я попросила перевести.

– Я говорю, что, если он еще раз так поступит, то я лично сдам его в полицию и прослежу за тем, чтобы его примерно наказали. Меня зовут Ноа, – неожиданно представился он. – А вас?

– Индира.

– Индира, которая не говорит на хинди? – изумился он.

– Это долгая история…

Во время нашего с Ноа разговора я исподволь разглядывала его. Я еще раньше заметила, что он высокий и худощавый, а теперь смогла получше рассмотреть его лицо. Оно тоже было худым, с резкими чертами и такими выдающимися скулами, что о них, казалось, можно порезаться. Крупный нос нисколько не портил общего впечатления и не уменьшал привлекательности живых, очень подвижных черт. Зеленые глаза необычной формы с приподнятыми к вискам уголками… Я собиралась еще что-то добавить, но в этот момент меня окликнули. В дверях кафе стоял Милинд и с подозрением разглядывал Ноа.

– Это вы? – удивленно спросил он. – Что вам здесь надо?

– Разве Дели тоже куплен семейством Варма? – нахмурившись, поинтересовался Ноа.

Так-так, мой новый знакомый явно знает Милинда, более того, он что-то имеет против моей семьи!

– Вас слишком долго не было, Индира, – обратился ко мне мой сопровождающий, игнорируя едкий ответ Ноа. – Я начал беспокоиться!

– Все в порядке, – быстро ответила я: почему-то мне не хотелось, чтобы Милинд сейчас идентифицировал меня. – Мы можем идти!

– Так вы вместе? – ухмыльнулся Ноа. – Странно…

– Что странно? – с вызовом уточнил Милинд. – Между прочим, это – Индира Варма.

– В самом деле?

Улыбка сползла с лица Ноа, и я почувствовала, что он, если и был ранее расположен ко мне, переменил свое отношение, едва Милинд назвал фамилию отца.

– Что ж, нам пора, – сказал мне индиец, спускаясь. – Вы не возражаете?

Его вопрос был обращен к Ноа, загораживающему дорогу.

– Что вы, как можно? – отозвался тот и с шутовским поклоном отскочил в сторону. – Счастливого пути!

Уходя, я оглянулась. Ноа стоял прямо, скрестив руки на груди, и лицо его хранило каменное выражение. Чуть позже, когда мы уже уселись в машину Милинда, я спросила у него:

– Кто этот парень? Ну тот, у кафе?

– А-а… Настоящая заноза в заднице – прошу прощения за выражение!

– У него были неприятности с отцом?

– Вернее сказать, у вашего отца – с ним и теми, кому строительство новой клиники мозолит глаза.

– А Ноа-то какое отношение имеет к папиной клинике? – удивилась я.

– Вы знаете его имя?

– Он представился. И все-таки кто он такой и что за проблемы были у него с отцом?

– Этот Ноа – швейцарский врач, он практикует в Агре в больнице для бедных. Раньше вроде бы работал в Красном Кресте. Говорят, ему пришлось срочно двинуть из Швейцарии, так как он то ли зарезал кого-то на операционном столе, то ли допустил врачебную халатность… В общем, дело темное. Но благодаря его связям больница нет-нет да и получает кое-какие медикаменты и оборудование, так что его здесь ценят.

– Понимаю…

– Вряд ли, Индира! – неожиданно резко оборвал меня Милинд. – Чтобы все понять, надо быть индийцем и вариться в местной среде!

Он замолчал и некоторое время сосредоточенно вел машину. Признаться, я немного обиделась, но чувствовала, что в чем-то Милинд прав: разве я, лишь сутки как приехавшая в эту страну, могу судить других и скоропалительно составлять о них собственное мнение? Но тогда почему бы Милинду говорить не загадками, а объяснить, в чем именно заключаются их «терки» с этим парнем, который на дух не переносит фамилию Варма?

Неожиданно Милинд притормозил у обочины.

– Простите мою вспыльчивость, – тихо попросил он. – Я вел себя непростительно!

– Все в порядке, – ответила я, с облегчением подумав, что наконец-то все выясню.

– Дело в том, что в последнее время все мы – и ваша семья, и персонал клиник Варма – находимся под огромным давлением. С одной стороны – убийство вашего отца, уголовное преследование Санджая, большой общественный резонанс. С другой – дележка земли, на которой ведется строительство. Вы уже в курсе, что на этом месте кое-кто планировал возвести торговый комплекс?

– Да-да, – закивала я.

– И тот человек – не единственный, кто положил глаз на лакомый кусок земли: таких было достаточно, но именно вашему отцу удалось выиграть тендер на постройку клиники. Разумеется, данный факт многим не дает покоя.

– А какое отношение ко всему этому может иметь Ноа? Ведь он даже не гражданин этой страны!

– Наверняка сказать не могу, но мне известно, что он общался с ныне скрывающимся Дипаком Кумаром.

– Тем, кого якобы нанял мой брат для убийства отца?

– Именно. Ноа также не раз видели в толпе людей, выходящих на митинги с требованием прекратить строительство и вернуть землю тем, кто проживал на ней до начала работ.

– Зачем ему это нужно?

– Ну, знаете, люди из благополучных стран испытывают острый дефицит адреналина: у них дома все настолько хорошо, что они прямо-таки рвутся на поиски приключений! Но я не исключаю, что кто-то платит Ноа за его непосредственное участие.

– Кто-то, имеющий отношение к убийству папы?

– Возможно.

Дальнейшая поездка прошла в молчании. Милинд думал о своем, а я размышляла над услышанным. Интересные дела творятся на моей исторической родине! Сама того не ожидая, прибыв сюда, я оказалась в центре настоящей детективной истории.

* * *

Перед встречей с братом я сильно волновалась. Мне казалось, что и все семейство пребывает в том же нервном состоянии, будто не знает, чего ожидать от нашего свидания. Братьям Баджпаи стоило немалых трудов добиться того, чтобы меня пропустили к Санджаю, но в конце концов им это удалось. Накануне вечером я отловила Чхаю – эта девушка старалась вести себя как можно тише, но, похоже, была в курсе всего, что происходит в доме Варма.

– Расскажи мне о Санджае, Чхая, – попросила я, усадив ее в комнате Кундалини: я избегала большой гостиной, так как там вечно полно народу, а здесь можно не опасаться, что нас потревожат.

Глаза юной индианки потеплели.

– Санджу – он очень хороший, – ответила она. – Но…

– Но что, Чхая? – подтолкнула ее я.

– Его здесь никогда не понимали, вот что!

– В смысле?

– Он не такой, как все в этом доме… Не такой, каким был Аамир… Нет, вы не подумайте, – тут же сказала она, испуганно глядя на меня, – Аамир был чудесным человеком, очень щедрым, целеустремленным, а Санджу… Он ни к чему особенно не стремился, и потому господин Варма не считал его достойным наследником. Только Санджу на самом деле гораздо лучше, чем все о нем думают, просто он еще не нашел себя, понимаете? Для него важно любить свое дело, а то, чем занимался господин Варма… У него душа к этому не лежала.

– Тебе известно, почему ссорились мой отец и брат в день убийства?

– Нет. Но они постоянно бранились, и поводы были самые разные. К примеру, Пратап-бабу хотел, чтобы Санджу устроился на работу, даже пытался приспособить его к какому-нибудь делу в одной из клиник, но он наотрез отказывался.

– Разве Санджай не менеджер по образованию?

– Да, но это тоже был не его выбор, поэтому он и не хочет ничем таким заниматься!

– Чхая, Санджай – взрослый мужчина, и ему уже давно пора бы определиться с тем, чем он хочет заниматься! – сказала я.

– То, чего он в самом деле хочет, семейство Варма никогда бы не одобрило, – поджав губы, отозвалась девушка.

– И что же это – что-то неприличное?

– Вот-вот, они так и считают! Только разве шоу-бизнес – это неприлично?

– Так Санджай, что же, в актеры хотел податься?!

– Почему в актеры? – удивилась Чхая.

– Ну, он же вроде бы снимался для глянцевых журналов…

– Да, но актером Санджу вовсе не собирался становиться, а то был просто заработок, ведь отец отказался его содержать.

– И о чем же он все-таки мечтал? – спросила я девушку.

– О фотографии. У него хорошо получалось, но отец ни за что не позволил бы ему заниматься таким неблагородным делом!

Значит, проблема не в деньгах и не в наследстве? Мог ли Санджай убить отца, чтобы избавиться от его гнета, ведь тот пытался управлять жизнью сына, не замечая, что парень давным-давно вырос и желает сам принимать решения?

– А хотите посмотреть на его работы? – вдруг спросила Чхая.

– Ты можешь это устроить?

– Я принесу.

Чхая унеслась, как метеор. Подняв глаза на портрет прабабушки Кундалини, я тихо спросила:

– Ну, что скажешь? Тебе, должно быть, известно гораздо больше, чем всем остальным… Неужели кто-то из твоих потомков и в самом деле убийца?

Спокойное, сосредоточенное лицо Кундалини освещало быстро заходящее за окном индийское солнце. На мгновение мне показалось, что ее глаза смотрят прямо на меня, и от этого мурашки побежали по спине: вдруг прабабушка действительно наблюдает за всеми, и за мной в том числе? Да нет, глупости, ведь она – всего лишь картина! Но я где-то слышала, что портреты впитывают энергию тех, кто на них изображен. Таким образом, частичка людей, давно умерших, остается на полотне и начинает жить собственной жизнью… Нет, думать об этом – значит, уподобляться моим же собственным пациентам и тихонько сходить с ума!

Чхая появилась так же быстро, как и удалилась, неся под мышкой планшет.

– Вот они, – сказала она, с превеликой осторожностью кладя его на кровать и развязывая ленточки. – Тут не все, а только те, что мы с Санджу отбирали для выставки…

Девушка тут же прикусила губу и покраснела, поняв, что обнаружила нечто большее, чем мне полагалось знать о том, какие отношения связывают ее с моим братом. Я сделала вид, что ничего не заметила, и принялась рассматривать снимки. Даже ничего не смысля в фотоискусстве, легко было понять, что передо мной очень хорошие работы. Санджай пытался запечатлеть те стороны жизни, которые не видны невнимательному глазу. Люди на его фото выглядели живыми, веселыми и печальными, молодыми и старыми, занятыми повседневными делами и отдыхающими после тяжелого трудового дня. И все они, как я догадывалась, были бедняками – ни единого человека уровня доходов Варма.

– Кто они? – полюбопытствовала я, разглядывая большой групповой снимок камнетесов. Худые и едва одетые, они сидели на корточках с допотопными инструментами в руках. Их лица, белые от мраморной пыли, приветливо улыбались фотографу, пытающемуся увековечить их будни.

– Они все живут у Таджа, – ответила Чхая, любовно поглаживая снимок. – Санджу часто туда ездил – он говорил, что они являются для него неиссякаемым источником вдохновения. Он считает, что эти люди – настоящие, никем не притворяющиеся. Они делают свое дело и очень трудно зарабатывают на кусок хлеба.

Перебирая снимки, я наткнулась на один, который не ожидала увидеть. На нем были трое – мужчина, женщина и мальчик. Мальчик сидел на лавке, женщина расположилась позади, и лицо ее хранило озабоченное выражение. Мужчина стоял на одном колене перед малышом, и тот, широко открыв рот, позволял ему себя осмотреть. Сразу было ясно, что Санджай сфотографировал врача, пациента и его мать, но не это удивило меня, а то, что человек на фотографии мне знаком.

– Кто это? – спросила я тем не менее у Чхаи.

– Ноа, врач, – охотно ответила она. – Он часто навещает пациентов в районе Таджа, у которых нет возможности прийти в больницу самим.

Я заметила, что краешек снимка оторван и, просмотрев оставшиеся, увидела, что некоторые фотографии также повреждены.

– Ты же сказала, что вы с Санджаем готовили фотографии для выставки? – уточнила я. – А это что такое?

– Кое-что странное произошло несколько месяцев назад, в ночь после праздника Дивали, – сказала она, забавно покачивая головой. – Утром я зашла к Санджу в комнату и увидела там такой кавардак – просто словами не описать! А его лаборатория… У него в подвале лаборатория – так вот, ее всю разгромили, представляете?!

– Интересно, кому это могло понадобиться? – удивилась я.

– Сама не пойму!

– Вы в полицию заявляли?

– Да что вы, какая полиция, ведь Пратап-бабу не одобрял занятия Санджу. Если бы из-за этого в дом нагрянула полиция, он бы его в порошок стер! Я просто прибралась там, насколько возможно, и все.

Непонятно. Зачем кому-то переворачивать апартаменты моего братца вверх дном? Более того, особняк Варма отлично охраняется – как посторонний мог проникнуть сюда и устроить разгром?

Кишан Баджпаи вызвался сопровождать меня в тюрьму временного содержания, где сидел Санджай. Я дивилась непохожести братьев. Арджун напоминал отца и неприметной внешностью, и серьезностью, тогда как Кишан обладал приятными, правильными чертами лица, спортивной фигурой и отменным чувством юмора, что, несомненно, нравилось женщинам. Я нервничала – в конце концов, не каждый день приходится посещать подобные места даже в своей стране, не говоря уж о загранице, да и первое свидание с единокровным братом – испытание не из легких.

Санджая привели в допросную. На этом настоял Кишан, так как считал, что негоже брату с сестрой общаться через решетку. Кроме того, у меня мелькнула мысль, что адвокат не хотел, чтобы гостья из России увидела, в каких условиях содержат здесь подозреваемых. Несмотря на то, что Санджай действительно имел потрепанный вид, я поняла, почему модные журналы охотно принимали его в качестве модели. Парень оказался на редкость хорош – высокий, стройный и смуглый, с тонкими чертами, прямым носом и большими черными глазами. При виде меня на его лице отразилось крайнее изумление. Он возбужденно обратился к адвокату на хинди, однако Баджпаи тут же перевел:

– Он сказал, что я мог бы и не представлять вас – невооруженным глазом видно, что вы – Варма, просто одно лицо с прабабушкой Кундалини!

– Да-да, вылитая Кундалини! – подтвердил Санджай на хорошем английском. – Значит, ты и есть моя сестрица?

Санджай приблизился ко мне и принялся разглядывать, словно я была экспонатом в музее восковых фигур.

– Ну, здравствуй, сестра, – произнес он, наконец, и протянул мне руку. К счастью, обниматься не полез, а то я почувствовала бы себя неудобно. Поэтому я испытала к брату прилив благодарности, пожимая его узкую, сильную ладонь.

– Я вас, пожалуй, оставлю, – вежливо сказал Кишан. – Подожду снаружи, чтобы не подумали, что мы тут заговор затеваем!

Санджай начал с вопросов о членах семьи, особенно о матери и бабушке, и я охотно ответила на них. Постепенно неловкость между нами исчезла, и я спросила:

– Почему ты не спрашиваешь о Чхае?

Мой вопрос застал Санджая врасплох, и краска мгновенно залила его лицо.

– О Чхае? – переспросил он, пытаясь собраться с мыслями. – А что с ней не так?

– Да нет, все так, – улыбнулась я: смущение Санджая означало, что ее чувства, столь очевидные, не остаются без ответа. – Она в порядке.

Я напомнила Санджаю о разгроме в его лаборатории.

– Есть предположения, кто и почему мог это сотворить?

– Понятия не имею! – нахмурился он. – Кому она помешала? Скорее, я мог бы ожидать подобного от отца…

Он замолчал, помрачнев: рано или поздно этот вопрос должен был всплыть.

– А теперь я – подозреваемый номер один! – с горечью добавил Санджай. – Мы с отцом не ладили, но убить его – такое бы мне и в голову не пришло!

– Откуда у тебя пистолет? – спросила я.

– Это – большая глупость. Мне хотелось иметь собственное оружие, потому что в Тадже стало опасно: я купил его на улице у одного наркомана.

– В Тадже, говоришь?

– Чхая, наверное, рассказывала тебе о том, что я часто там бываю… вернее, бывал, – печально закончил он.

– Она говорила, что ты фотографируешь жителей окрестностей Таджа, – кивнула я. – Я видела несколько снимков, и они мне очень понравились.

На лице Санджая отразилось удовольствие.

– Но почему именно Тадж? Моделей везде полно, – заметила я.

– Впервые я попал туда случайно, когда отец притащил меня посмотреть место для новой клиники – видела бы ты, как я сопротивлялся!

– Не сомневаюсь – наслышана о твоей «любви» к папиному делу!

– Там я встретил людей, каких не видел раньше – интересных, понимаешь? Тех, для кого деньги и власть – не самое главное в жизни.

– А для отца эти вещи были главными?

– Я так и не понял, что отец ценил в жизни превыше всего, – вздохнул Санджай. – Раньше мне казалось, что это был Аамир. После его смерти он весь погрузился в работу. Меня папа никогда не считал достойной заменой брату… Да я, наверное, и не был таким – достойным его любви! – с горечью добавил он, сжимая лежащие на столе руки в кулаки. – Никто не знал, что отец поручил Баджпаи тебя разыскать. Вот уж не думал, что он способен на такое – взять и показать большую дулю всей семье, оставив все заграничной дочери!

– Ты меня ненавидишь?

– Ненавижу? – искренне удивился Санджай. – За то, что отец оставил все тебе? Да в гробу я видел его деньги, мне от него было нужно только одно – чтобы он перестал давить и смирился с тем, что из меня не получилось ни врача, ни банкира, и с тем, что я стану заниматься любимым делом! Думаю, я смог бы этим зарабатывать – может, не сразу, но со временем… Так что забудь: я не питаю к тебе ненависти – даже наоборот, рад, что все так обернулось.

– Почему?

– Да потому, что теперь грызня из-за денег закончится, наконец! Ты не представляешь, как наши родичи мечтали откусить кусок от отцовских денег, ведь он всех их содержал, а в семье без малого пятьдесят человек.

– Пятьдесят?! – ужаснулась я.

– Ну да, ведь у отца куча двоюродных и троюродных сестер и братьев, а у них, в свою очередь, дети, также обремененные семьями. Да ты, верно, их видела?

Действительно, в свой первый день мне пришлось познакомиться кое с кем. Они уехали утром, поэтому больше мы не встречались, но мне стало ясно, что это были смотрины: видимо, остальные родственники ожидали подробного отчета о том, что представляет собой «русская дочь» Пратапа Варма.

– Я не думала, что все эти люди живут на отцовские деньги! – пробормотала я.

– А ты поверь: ни один не добился в жизни ничего путного. Отец пошел в прабабушку, такой же хваткий. И Аамир был таким.

– Вы ладили с братом?

– На удивление, да, – горько усмехнулся Санджай. – Его смерть стала для меня самой большой потерей в жизни. Наверное, мне не стоит так говорить, ведь для большинства гибель отца явилась гораздо большей трагедией, да?

– Я почти его не знала, Санджай, – возразила я. – От детских воспоминаний ничего не осталось, а те, что сохранились…

– Не из лучших? – закончил он за меня. – Отец был непростым человеком, очень властным – немудрено, что твоя мать от него сбежала: только индийская женщина, воспитанная в традиционном духе подчинения мужу, могла бы его вынести!

– Такая, как твоя мама?

– Она не самый лучший образец, и все же – пожалуй, да. Мама научилась не обращать внимания на некоторые вещи, а отец полагал, что она смирилась. Это не так, но то, о чем он не имел представления, его не беспокоило. А брат… Он был единственным, кто по-настоящему понимал и принимал меня.

– Кроме Чхаи?

– Кроме Чхаи, – согласился Санджай. – Они двое всегда меня поддерживали.

– Хочу тебя вот о чем спросить: из-за чего вы ругались с отцом в день его убийства?

– Значит, ты и об этом знаешь? – хмыкнул он.

– Разумеется, ведь это – основная причина, по которой ты здесь! Так из-за чего вышла ссора?

– Как обычно – не сошлись во взглядах.

– Расскажи?

– У отца были большие проблемы со строительством новой клиники. Я с самого начала был против, потому что оно означало, что всем, проживающим на той земле, придется съехать. Людям деваться некуда, и они пытались заставить городские власти заморозить проект, пока не найдется подходящее место для переселения. Но трудности возникали не только поэтому: каким-то образом к делу оказался причастен Бабур-хан… Ты слышала, что это за фрукт?

– Кажется, кто-то из домашних упоминал это имя, – задумчиво ответила я. – Он из бандитов?

– Точно. Он угрожал отцу, и я был тому свидетелем. Из-за этого мы и ссорились в тот день: отец не хотел признавать, что ему не дадут осуществить проект, а я просил его отказаться от этой затеи и перенести строительство в другое место.

– Это все равно не решило бы проблемы, – заметила я. – Насколько я понимаю, Бабур-хан работает на кого-то, кто также нацелился на данный участок земли?

– Да, но отец, возможно, остался бы жив! – хлопнул рукой по столу Санджай.

– Почему свидетели вашей ссоры утверждают, что отец на тебя рассердился и грозился лишить своей поддержки – не потому же, что ты пытался предостеречь его в отношении этого бандита?

– Потому что я… Он узнал, что я подписал петицию в городской Совет.

– Какую петицию?

– Ту, что требует оставить территорию Таджа в покое. Отец счел это предательством с моей стороны. Он вспомнил Аамира, сказал, что тот был его настоящим сыном, а я… Отец высказал мысль о том, что я никак не могу быть настоящим Варма, потому что во мне нет ничего от этой семьи, в моих жилах якобы течет другая кровь! Я не выдержал и вспылил – наверное, оскорбил его, был чересчур резок. Он ударил меня, и все это видели.

– Ударил?!

– Ну, пощечину дал, но это было очень неприятно и обидно, потому что несправедливо! А потом он сказал…

Внезапно Санджай умолк, и я удивленно посмотрела на него, ожидая продолжения. Однако его так и не последовало.

– Что он сказал, Санджай? – спросила я с нажимом.

– Что лучше бы умер я, а не Аамир!

Да уж, не знаю, как бы я реагировала на его месте – такие слова для любого человека стали бы ударом, способным уничтожить! Положив ладонь на руку Санджая, я сказала:

– Это очень печально, но никто не верит в то, что ты мог убить папу!

И вдруг Санджай схватил меня за руки и горячо проговорил:

– Ты должна найти Дипака Кумара!

Я вспомнила это имя.

– Того парня, которого обвиняют в том, что ты нанял его для убийства отца?

– Он ни при чем! Дипаку Кумару известно о «деле Таджа» гораздо больше, чем мне, поэтому он и сбежал – понимает, что от него хотят избавиться в первую очередь. В нашу последнюю встречу, когда подписывали петицию, из-за которой мы с отцом поругались, Дипак намекнул, что у него есть нечто, способное заставить городское правительство принять решение в пользу жителей района.

– Он пояснил, что имеет в виду?

– Нет, но я так понял, что дело серьезное. Кажется, Дипак намеревался поговорить с отцом… Пожалуйста, разыщи его, он – моя единственная надежда на освобождение!

* * *

– Я хочу поехать в Тадж, – сообщила я за обедом, чем немало всех удивила.

– Желаете осмотреть достопримечательности? – спросил Милинд.

Он часто обедал или ужинал в особняке, и за прошедшие несколько дней я привыкла считать его неотъемлемой частью семьи Варма.

– Нет, поглядеть на яблоко раздора!

– Какое яблоко? – не понял он.

– На клинику новую, – пояснила я.

– Там одни стены, – заметила Анита, продолжая есть салат. Я понимала, что имел в виду Санджай, говоря о матери: только такая женщина, спокойная и невозмутимая, могла чувствовать себя удовлетворенной, находясь рядом с человеком вроде отца. – Строительство приостановлено.

– Ничего! – бодро сказала я.

– Эта клиника убила моего сына, – сказала бабушка через Сушмиту. – Нечего там смотреть!

– Ну почему же, – пожала плечами Анита. – Пусть посмотрит: в конце концов, теперь это ее ответственность!

В голосе мачехи слышалась нескрываемая издевка. Интересно, насколько сильно она разочарована завещанием покойного супруга? Об этом я спросила Сушму, когда мы остались наедине. Она чувствовала себя не вполне свободно, обсуждая со мной одного из членов семьи, но я знала, что правильно выбрала источник информации: в живых глазах женщины горел огонек, показывающий, что ей не терпится поделиться.

– Анита только теперь такая важная дама, – наклонившись к моему уху, сообщила Сушмита, заговорщицки мне подмигивая. – Одевается только на неделе моды в Лондоне, ест в дорогих ресторанах и выходит из машины с водителем исключительно возле салона красоты. А двадцать семь лет назад, когда Пратап привел ее в дом для знакомства с родителями, она была похожа на горничную из деревенской гостиницы! Конечно, красоты у нее не отнять – потому-то братец и втрескался в Аниту по уши и, несмотря на ее бедность, женился.

– Значит, она из бедняков?

– На самом деле я до сих пор не знаю ничего о ее семье, но совершенно очевидно, что Анита тогда была почти нищей – да она и разговаривать-то нормальным языком не умела, мы ее с трудом понимали! Ни один из нас не видел членов ее семьи, они даже на свадьбу не приехали. Анита сделала все, чтобы порвать с прошлым. Она очень быстро почувствовала себя как рыба в воде, ей понравилась роскошь, в которую она окунулась, и Анита ни за какие блага мира не согласилась бы все это потерять. Пратап был тяжелым человеком…

Сказав это, Сушма прикусила язык и смущенно посмотрела на меня, словно извиняясь за вырвавшееся оценочное суждение, которое могло не вязаться с моими идеализированными представлениями о покойном отце.

– Не волнуйся, – успокоила я женщину, – я уже кое-что узнала о том, каким человеком был отец – в частности, от Санджая. Сейчас это не имеет значения, ведь он мертв.

– Верно! – снова повеселела Сушмита. – Так вот, Пратап довлел над всеми в этом доме, и никто, кроме младшего сына, не смел сказать ему и слова поперек. Анита вела себя, как он того требовал, но я-то знаю, чего ей это стоило! Зато все остальное ее устраивало, и она добирала другими открывшимися перед ней возможностями, ведь деньги открывают все двери. Нехорошо так говорить, но мне кажется, Анита впервые за долгое время вздохнула свободно с тех пор, как Пратапа убили.

– А ты? – в лоб спросила я.

Сушма совсем не удивилась моему вопросу.

– Он был моим двоюродным братом и относился ко мне неплохо – настолько, насколько вообще умел… Мне жаловаться грех: какой еще брат возьмет сестру с мужем и детьми в свой дом, будет кормить-поить за свой счет, устроит шурина на работу, позаботится об обучении для племянников… Нет, Пратап, возможно, и был тираном, но не со мной. Больше всего доставалось Санджаю, так как он был, по словам Пратапа, паршивой овцой в семье.

– Странно, что отец так к нему относился! – воскликнула я. – Санджай показался мне отличным парнем.

– И правильно. Мой племянник – очень хороший мальчик, даже странно, как у такой парочки, как Пратап и Анита, могли родиться столь замечательные дети. Правда, насчет Санджая Пратап уверен не был…

Сушма вновь умолкла, испуганно глядя на меня, поняв, что сболтнула лишнее.

– Сушмита, – сказала я, – вы имеете в виду, что отец…

– Он сомневался в том, что Санджу – его сын, да! Об этом никто не знал, кроме меня и Мамты-джаан. Думаю, он и Аните не говорил о своих подозрениях, но она не могла не догадываться.

– Но почему?

– Во-первых, они совсем не похожи. Если ты посмотришь на фотографии, то не найдешь ни малейшего сходства.

– Это еще ничего не значит: в мире полно семей, в которых дети не похожи на собственных родителей! – возразила я.

– Верно. Пратап начал подозревать, что Анита ему изменяла. Доказательств у него не было, и, полагаю, он сам не решался пойти до конца и все выяснить: престиж семьи брат ценил превыше всего остального и очень боялся, что мы окажемся вовлечены в публичный скандал. Однако с тех самых пор он изменил отношение к Санджу, хотя до этого прощал ему абсолютно все.

– Тогда становится понятно, почему отец не сделал Санджая своим наследником! – пробормотала я.

– Но я в это не верю, – покачала головой Сушма. – Санджу, может, лицом и не в нашу породу пошел, но во всем остальном он такой же, как мы! А Пратап всегда отличался подозрительностью.

Я помнила, что мама говорила мне о том же, и теперь понимала, что она не преувеличивала. Словно каким-то мистическим образом услышав, о чем я думаю, Сушмита сказала:

– Я помню твою маму, когда она впервые приехала к нам – такая вся светлая, беленькая, сероглазая… У тебя, кстати, глаза такого же цвета, хоть во всем остальном ты – истинная Варма!

– Скажи, Сушмита, мама была счастлива с отцом – хотя бы вначале?

– Трудно сказать, – пожала плечами женщина. – Я точно знаю, что Пратап ее сильно любил – возможно, именно потому, что она с ее тягой к самостоятельности, свободолюбием не походила на «образцовую индийскую жену». Твоя мама была веселой, честной и очень-очень сильной, и она не подчинялась Пратапу, требуя равноправия. Поначалу его это забавляло, но потом стало раздражать. Людмила понемногу теряла свою жизнерадостность, стала тихой, задумчивой. Она правильно сделала, что уехала: здесь ей пришлось бы нелегко, и в конце концов она бы все равно не выдержала – с ее-то характером!

– А Анита с самого начала знала о том, что папа уже был женат? – поинтересовалась я.

– Нет. Пратап запретил всем в доме упоминать о его первой жене, поэтому и Санджай с Аамиром выросли в полной уверенности, что они – единственные дети. Для Аниты было настоящим ударом узнать, что ты не просто живешь на свете, но и станешь тем самым человеком, которому достанется состояние семьи! Завещание Пратапа оставило ей, как и каждому в этом доме, достаточно средств для безбедной жизни, но, полагаю, она почувствовала разочарование, узнав о новой наследнице, ведь она рассчитывала, что Санджай, как единственный ребенок, получит все!

* * *

Милинд предложил свои услуги для поездки в район Таджа, но я вежливо отказалась, мотивируя тем, что не хочу его отвлекать от дел: в конце концов, именно на него, как на правую руку отца, ложилась вся ответственность не только за строящееся здание, но и за все остальные клиники. Мамта-джаан распереживалась, не желая отпускать меня одну, но я пообещала, что обязательно возьму водителя и, если так ей будет спокойнее, Чхая сможет меня сопровождать. Узнав о готовящейся поездке, Чхая пришла в невероятное возбуждение. Мне и в голову не приходило, что девушка редко покидала особняк, ведь она была так молода! Тем не менее Чхая рассказала мне, что с тех пор, как мой отец взял ее в свой дом, она посещала школу-интернат для девочек, а по окончании ее вернулась сюда и редко выходила, если только Анита или Мамта-джаан не требовали ее общества для оказания помощи с покупками или другими домашними делами, предполагающими выезд за ворота.

– Да ты же настоящая пленница! – изумилась я, услышав откровения Чхаи. – Разве тебе не хочется продолжить учебу, поступить в какой-нибудь колледж?

– Семья Варма и так сделала для меня очень много, – опустив глаза, тихо ответила Чхая. – Я не могу просить о большем.

– И что же мой отец запланировал для тебя?

– Он обещал выдать меня замуж.

– За кого-то конкретного?

– Нет, – покачала головой девушка. – Но он говорил, что это обязательно будет достойный человек.

– Обязательно! – фыркнула я. – А как же такая немодная, тривиальная штука, как любовь?

Чхая покраснела.

– Любовь… Любовь – это роскошь, которую могут позволить себе лишь немногие!

– Что ж, – вздохнула я, – мой отец тебя отлично натаскал: ты даже говоришь его словами.

Девушка промолчала, и я не стала развивать тему – в конце концов, кто я такая, чтобы учить ее жизни? Интересно, в курсе ли Анита, что ее сын и Чхая питают друг к другу нежные чувства? Памятуя о ее снобизме, описанном Сушмитой, вряд ли мою мачеху обрадовало бы это открытие!

Я все думала о просьбе Санджая найти Дипака Кумара, приходя к выводу, что в сложившихся обстоятельствах это единственная возможность доказать непричастность моего брата к убийству отца. Не знаю, почему я верила Санджу, ведь мы практически не знакомы. Тем не менее мне показалось, что он был со мной откровенен.

Водитель отца, тоже, видимо, перешедший ко мне «по наследству» вместе с остальным имуществом, упомянутым в завещании, оказался сикхом. Это означало, что он носил на голове смешную чалму и не говорил по-английски, хотя и понимал простые фразы – по крайней мере, так утверждали Сушма и Анита. Звали его Дилип Лал Каур, но меня сразу предупредили, что отец называл его по второму имени – просто «Лал», и я решила не изменять доброй традиции. Несмотря на проблемы с английским, Лал прекрасно ориентировался в городе – становилось понятно, за что его ценил папа.

Этим утром я поднялась ни свет ни заря – в половине седьмого утра, так как Сушмита посоветовала выехать еще до того, как начнется пекло. Это был мудрый совет, несмотря на то, что авто представительского класса оснащено всеми возможными удобствами, включая кондиционер и мини-бар. Во время путешествия я люблю смотреть в окно, и мне не нравится, когда при этом меня отвлекают пустыми разговорами. К счастью, Чхая и сама не была расположена к беседам, тихо забившись в угол на заднем сиденье, она думала о чем-то своем, поэтому поездка протекала приятно.

Я сразу сообразила, что Лал везет нас по самым выигрышным местам, стараясь показать этот туристический центр с привлекательной стороны. В отличие от Дели, большей частью застроенного новыми зданиями, Агра сохранила средневековый облик с узкими улочками, с магазинами, торгующими изделиями из серебра и золота, с историческими зданиями, являющимися шедеврами могольской архитектуры. Мы намотали несколько кругов вокруг Тадж-Махала – Лал давал мне рассмотреть его во всей красе. А поглядеть было на что! Расположенный на берегу реки Джамны, построенный из мрамора, покрытый стихами из Корана, мавзолей и в самом деле являл собой удивительный памятник индийской архитектуры…

Лал повернулся к нам и что-то спросил.

– Хотите пройтись? – перевела Чхая. Глаза девушки сияли, и я спросила:

– Ты-то уж наверняка часто тут бывала?

– Не поверите – ни разу! – ответила она смущенно.

– Ну, тогда мы просто обязаны все тут осмотреть, – решительно сказала я.

Несмотря на ранний час, туристы уже наводнили комплекс. Англичане и немцы медленно бороздили периметр, лениво осматривая все вокруг; японцы и китайцы, вооруженные суперсовременными камерами, носились туда-сюда, принимая забавные позы на фоне Таджа. Среди туристов я заметила нескольких мужчин, одетых в костюмы, несмотря на жару.

– Кто это? – поинтересовалась я у Лала.

– Фотографы, – ответил он через Чхаю. – Они постоянно здесь работают – предлагают туристам сняться на память. Они делают неплохие снимки, но, думаю, скоро потеряют источник дохода.

– Почему?

– Потому что их оборудование не идет ни в какое сравнение с тем, что имеется у туристов, – вон, поглядите на японцев!

Некоторое время мы постояли, наблюдая за одним фотографом, которому удалось залучить к себе молодого китайца. Сначала мы не могли понять, почему парень все время подпрыгивает, но, подойдя ближе, поняли, что такова задумка фотографа: он пытался сделать такой снимок, чтобы казалось, будто турист перепрыгивает Тадж.

– Все это сейчас можно сделать при помощи компьютера, – заметил Лал. – Так что недолго им осталось пробавляться этим – придется искать другой заработок.

В голосе водителя звучало сожаление, но на лице читалась безмятежность: его работа в безопасности, ведь ничего не изменилось со смертью хозяина, и в его услугах по-прежнему нуждаются. По выходе на пенсию Лал получит от семьи Варма определенное содержание, а его сын достойно займет его место за баранкой одного из многочисленных авто в гараже поместья.

В этот момент к нам подлетели сразу два фотографа, наперебой расхваливающие свои умения. Лал собирался отпихнуть их, ограждая своих подопечных, но я его остановила.

– Давай-ка дадим парням заработать, – подмигнула я Чхае и кивнула одному из них, подталкивая девушку к другому. Обрадованные мужчины осыпали нас комплиментами и принялись за работу. Тот, что снимал меня, представился Самиром. Ему было навскидку лет пятьдесят, и я подумала, что же он станет делать, потеряв эту работу? В таком возрасте тяжело начинать все сначала! Кстати, он неплохо говорил по-английски – видно, сказывались долгие годы общения с иностранцами. Закончив, Самир протянул мне свою карточку, сказав, что к вечеру фотографии будут готовы. Но мы, добавил он, можем приехать в любое другое время, и он нам их отдаст. Когда я достала из кошелька деньги, Самир забавно затряс головой, отводя мою руку с зажатыми в ней купюрами.

– Потом, когда я отдам снимки! – сказал он.

Пожав плечами, я сунула деньги обратно, и мы в сопровождении Лала двинулись в направлении Таджа. Заплатив за вход смешную сумму, равнявшуюся примерно двум с половиной долларам, мы вошли внутрь. Помещение, отделанное драгоценными и полудрагоценными камнями, поражало роскошью, и мы провели там не менее получаса, разглядывая произведения искусства, равных которым нет нигде в мире.

Выйдя к реке, мы заметили подростка, сидящего верхом на верблюде. Верблюд лежал на жухлой от солнца траве и мирно щипал ее толстыми губами. Был он худым и порядком облезлым, чем вызвал острый приступ жалости у нас с Чхаей. Мальчишка оказался зорким и тут же приметил глазеющих на него женщин. Он ловко соскользнул со спины верблюда, словно с ледяной горки, и приблизился к нам, заговорив на хинди.

– Он интересуется, откуда мы приехали, – перевела Чхая.

– Так вы не из Индия? – удивленно вскинул брови паренек.

Я ответила.

– О-о, Руси! – радостно сверкнул он глазами. – Но вы так похож на индианка, только кожа белый!

– Мой отец был индийцем, – пояснила я.

– Как вас звать?

– Индира.

– О! Это индийский имя – очень красивый, как мой страна!

– Да, твоя страна очень красивая, – с улыбкой подтвердила я.

– Вы тоже! – выпалил он и покраснел, как девица. – Меня звать Ракеш, Ракеш Кхан. Хотите на верблюд покататься?

– Осторожней, – предупредил Лал через Чхаю. – С непривычки езда на верблюде может показаться весьма неприятным опытом!

Тем не менее я согласилась, хотя Чхая наотрез отказалась, испугавшись серьезного, задумчивого взгляда животного. Едва вскарабкавшись на Кемаля, я поняла, что имел в виду Лал, предостерегая меня. При движении «корабля пустыни» усидеть на нем оказалось непросто. Во время поездки по берегу Джамны Ракеш рассказал мне о себе. Он жил с матерью и плохо помнил отца, так как тот умер через несколько лет после его рождения. Отец работал камнетесом в одной из мастерских в районе Таджа и занимался тем, что изготавливал на продажу маленькие мраморные копии Тадж-Махала, шкатулки и фигурки богов. Мраморная пыль забила легкие за много лет тяжелого труда, и мужчина умер от туберкулеза. Мать делала черную работу в маленькой мастерской, которая занималась вышивкой свадебных нарядов.

– Свадьба – очень дорого, – рассказывал Ракеш. – Вышивка – еще дороже, но мать получать мало-мало, так что еле хватать на еду. Но я не быть такой, как мать и отец, я учиться и стать большой человек – работать в банк или ресторан!

– Правильно, – похвалила я. – Обязательно надо учиться!

– А ты учиться? Кто твой профессия?

– Я доктор, Ракеш.

– Доктор?

В голосе мальчика прозвучало уважение.

– Доктор – очень долго учиться! – качая головой, проговорил он. – Очень дорого! Я тоже хотеть быть доктор, но о-очень дорогой профессия! Поэтому я быть банкир или официант!

– Тоже неплохо, – согласилась я. – Особенно банкиром!

Ракеш юмора не понял: скорее всего, слово «банкир» означало для него то же самое, что и «кассир». Когда поездка закончилась, Ракеш с сожалением помог мне сойти с Кемаля. Я дала ему вчетверо больше, чем положено, и когда мальчик заметил, что у него нет столько сдачи, сказала:

– Это все – тебе: нужно копить на учебу, чтобы стать банкиром, Ракеш!

Мальчишка просиял. Интересный факт: несмотря на повальную бедность, у большинства индийцев на удивление белые зубы! Их может не хватать, ведь стоматолога позволить себе может далеко не каждый, но зубы-то все равно белые – может, индийцы что-то едят или пьют такое, отчего они приобретают жемчужную белизну? Надо будет при случае поинтересоваться у Сушмы – она-то уж точно знает секрет!

– Будьте осторожны с этими малолетками, – сурово предостерег меня Лал, когда мы шли к машине. – Как только они прознают, что у вас водятся денежки – не отобьетесь!

Я ничего не ответила. Проблема в том, что, став богатой благодаря неожиданному «финту» папы, я ощущала себя не в своей тарелке, находясь по соседству с ужасающей бедностью. Разве возможно, чтобы такой дом, как особняк Варма, соседствовал с лачугами из картонных коробок из-под бананов и сникерсов и чтобы рядом с Тадж-Махалом, чью безмятежность столетиями ничто не нарушало, обитали люди, которым в буквальном смысле нечего есть? Конечно, среди бедняков встречаются и воры, и самые настоящие бандиты и убийцы – я ничуть не обманывалась на этот счет, но ведь есть еще и Самир, и Ракеш, и его мать, работающая от зари до зари, чтобы ее сын не повторил судьбу отца!

Новая клиника, ставшая камнем преткновения для такого огромного количества народа и, возможно, причиной смерти папы, располагалась недалеко от Таджа. Из окна машины я видела территорию, упоминавшуюся членами моей семьи под названием «трущобы». Они занимали весь левый берег Джамны и уходили к самому горизонту. Крохотные хижины, крытые пальмовыми листьями, соломой или чем придется, они стояли вплотную, словно боясь упасть и поддерживая друг друга. Повсюду были натянуты веревки, на которых сушилось белье. По узким улочкам бегали полуголые босоногие дети, и оставалось лишь удивляться, как они умудряются не порезать пятки о стекла и острые камешки.

Несмотря на заверения Аниты и Милинда, что здание далеко от завершения, мне показалось, что оно почти закончено – во всяком случае, снаружи. За синим забором, окружавшим большой участок земли, стояла мертвая тишина, однако навстречу нам тут же выскочили два вооруженных охранника. Узнав Лала, они успокоились и, поговорив с ним пару минут, поклонились мне, сложив руки лодочкой. Я, уже наученная кое-чему, сделала то же самое и произнесла традиционное приветствие: «Намашкар!»

– Госпожа говорит на хинди?! – перевела Чхая радостное восклицание одного из охранников.

– Джи нэхин, – покачала я головой. – Нет, к сожалению.

Продолжая без умолку болтать, причиняя неудобства Чхае, дружелюбный охранник повел нас на экскурсию по клинике, оставив приятеля с Лалом. Сразу было видно, что папа размахнулся не на шутку! В отличие от небольшого здания в центре Дели, это было пятиэтажным, из дорогого красного кирпича, с розовыми колоннами у входа, балкончиками и террасами.

– Надо только отделкой заняться, – говорил наш провожатый по имени Атул. – Все так хорошо построили, но до отделки так и не дошло – господина-то убили, отсохни руки у негодяя, который это сотворил!

Он тут же поглядел на меня, проверяя, одобряю ли я столь суровую кару. Я одобрила. Даже на мой некомпетентный взгляд вложения предстояли большие. Происходящее представлялось мне сном, и я думала, что, проснувшись, вновь окажусь на родной питерской земле, без конца поливаемой дождями, с зарплатой врача-психотерапевта, которая, пусть и не маленькая, все же не позволяет жить на широкую ногу.

Осмотрев все здание, после чего мои ноги гудели, как после марафонской дистанции, мы возвратились к началу пути, где нас поджидали Лал и второй охранник. Он уже подсуетился и приготовил «чай». Для меня, признаюсь, это пойло из чая, молока и огромного количества сахара, совершенно неприемлемо, но отказаться означало обидеть человека, пытающегося быть вежливым и гостеприимным, поэтому я мужественно осушила чашку, стараясь не дышать. Чхая забавлялась, глядя на меня из-под длинных ресниц, медленно смакуя напиток.

– Спроси, что им известно о Дипаке Кумаре, – обратилась я к ней, раздраженная безмятежностью девушки.

Чхая перевела, и охранник постарше затряс головой, разразившись длинной гневной тирадой. К счастью, у переводчицы хватило ума передать лишь общий смысл:

– Дипак Кумар – наша головная боль, но теперь он прячется от полиции и от Бабур-хана, так что на какое-то время наступит затишье.

– А при чем тут Бабур-хан? – удивилась я. – Ведь он, кажется, работает на бывшего конкурента отца, который тоже хотел что-то здесь строить?

– Бабур-хан, – ответил охранник, – работает только на себя самого. Но деньги он принимает от многих, это верно: кто больше заплатит, тому он и верен – до тех пор, пока не появится кто-то с более тяжелым кошельком.

– Но каким боком он связан с Дипаком? – не отставала я.

– Этого я точно не знаю, – пожал плечами охранник. – Только люди Бабур-хана с ног сбились, разыскивая Дипака! Может, «заказали» его?

– Кто?

Охранники переглянулись.

– Откуда нам знать? – пожал плечами тот, что помоложе, но я видела, что они чего-то недоговаривают.

Все это время мы сидели на раскладных стульях посреди расчищенного от строительного мусора места. Здесь, за забором, рядом с почти законченным зданием клиники, создавалось впечатление, что снаружи абсолютно ничего нет, но впечатление это оказалось весьма обманчивым. Не успела я задать следующий вопрос, как вдруг кто-то со всей дури забарабанил в ворота. Мужчины мигом оказались на ногах, и я с удивлением увидела в руке Лала пистолет. Охранники схватили ружья, прислоненные к стульям, и побежали к забору. Я посмотрела на Чхаю, замершую от страха.

– Что там происходит? – подтолкнула я ее локтем в бок, потому что охранники и Лал вступили в разговор с кем-то по ту сторону ворот.

– Они хотят войти! – пискнула девушка.

– Кто – они?

– Не знаю!

Я тут же подумала о Бабур-хане: может, зря я отказалась от услуг Милинда – в его присутствии я чувствовала бы себя более уверенно. Но что толку сидеть тут и ждать у моря погоды? Даже если это Бабур-хан, гроза местных полей и огородов, не станет же он палить из пушек прямо посреди города белым днем? Поднявшись, я двинулась к забору. Чхае пришлось засеменить следом, ведь мне требовался переводчик.

– Что происходит? – поинтересовалась я у Лала.

– Какая-то собака разнесла весть, что приехала машина Варма, и люди рвутся поговорить с вами!

– Откройте ворота.

– Что-о-о?!

– Откройте ворота, – повторила я. – Я поговорю с ними.

– Вы с ума сошли, уважаемая госпожа! – возмутился Лал. – Их десятка три, не меньше!

– Ну не порвут же они меня на тряпки! – возразила я. – Мы просто побеседуем, к тому же здесь вы и охранники, а у этих людей оружия нет.

Лал нехотя кивнул и сделал знак охранникам распахнуть ворота. То, что открылось моему взгляду, едва не заставило меня пожалеть о скоропалительном решении: может, лучше было отсидеться за забором и вызвать полицию? Там стояли не тридцать человек, а по меньшей мере пятьдесят, и выглядели они отнюдь не дружелюбно. Некоторые держали в руках наскоро сооруженные транспаранты с непонятными надписями на хинди.

– Что там написано? – шепнула я стоящей за моей спиной Чхае, сжавшейся в комок от ужаса, но не оставившей меня.

– Там написано… написано: «Варма, убирайтесь из Таджа!» и… Остальное, госпожа, можно я не буду читать?

Я сглотнула неприятный комок в горле: и так ясно, что там одни ругательства! Впервые оказалась в такой ситуации, в сущности, не имея к ней никакого отношения. Не я же, в конце концов, так рвалась построить эту клинику, не я вела войны с бизнесменами, полицией, городским начальством и местными жителями, и все же, похоже, именно мне расхлебывать всю эту кашу!

– Переводи, Чхая, – сказала я, но мой голос потонул в криках, и тогда Лал, у которого была прямо-таки луженая глотка, что-то громко пролаял. Это возымело действие, и толпа притихла.

– Послушайте, – сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал, – я – дочь Пратапа Варма. Я только что приехала в вашу страну и еще не успела разобраться в деле…

Отделившийся от толпы бородатый мужчина пугающего вида прокричал что-то, и его слова подхватили еще человек десять.

– Отец получил эту землю по закону… – начала я снова, но моя попытка вновь потонула в возмущенном гуле десятков голосов.

– Скажите лучше, какую взятку заплатил ваш папаша за этот лакомый кусок! – дрожа, перевела Чхая слова бородача.

Это был удар ниже пояса – мне ли, живя в России, не знать, как распределяются государственные земли? Я могла сколько угодно убеждать себя в том, что это утверждение голословно, но что-то подсказывало мне, что у людей есть основания так говорить.

– В любом случае, – сказала я, пытаясь перекричать народ, – остановить строительство уже невозможно – клиника почти закончена! Кроме того, если не она, то здесь стоял бы торгово-развлекательный комплекс, и вам об этом прекрасно известно!

Неожиданно в разговор вступил Лал, и Чхая по инерции продолжила перевод для меня:

– Неужели вы думаете, идиоты, что вас тут оставят?! Правительство решило, что территорию Таджа нужно «зачистить», и они сделают это, даже если здесь ничего не построят. Вас выгонят в любом случае, и нечего зря глотку драть!

К моему удивлению, люди перестали голосить: слова Лала подействовали на них не хуже ледяного душа. Скорее всего, они и так не обманывались на сей счет, но после того, что сказал наш водитель, со всей ясностью осознали тщетность попыток восстановить справедливость. Теперь, когда мой страх улегся, я смогла как следует рассмотреть тех, кто его вызвал. Большинство стоящих у ворот составляли женщины и дети. Они были так бедно одеты и худы, что могли вызывать разве что чувство жалости. Опасность представляли лишь несколько взрослых, воинственно настроенных мужчин.

– За что вы преследуете Дипака Кумара? – злобно вращая глазами, спросил все тот же бородач, и я краем глаза заметила, что подросток в конце процессии подобрал с земли камень.

– Вы ошибаетесь, – ответила я как можно дружелюбнее. – У меня нет намерения никого преследовать, ведь я даже не знакома с вашим другом!

– Он нам не друг! – крикнул еще один человек из толпы. – Из-за него люди Бабур-хана не оставляют нас в покое, он такой же, как вы!

Снова поднялся гвалт. Чхая была не в состоянии перевести все, о чем бурлила толпа, но я и так понимала, что некоторые поддержали говорящего, а другие, наоборот, не согласились. В этот момент камень просвистел у самого моего уха. К счастью, я успела вовремя отклониться – не знаю, какое-то шестое чувство, наверное, о существовании которого до этого момента я не подозревала. Вскрик Чхаи заставил меня обернуться, и я увидела, что девушка сидит на земле, прижимая ладони к окровавленному лбу. При виде этого Лал поднял пистолет и выстрелил в воздух, а охранники наставили на толпу ружья. Выражения их лиц не предвещали ничего хорошего, и я с ужасом поняла, что сейчас может начаться побоище: люди в задних рядах толпы подбирали с земли увесистые булыжники, а в решимости Лала и его приятелей сомневаться не приходилось – они были готовы стрелять. И в этот самый момент я услышала голос, показавшийся мне знакомым. Из-за угла вынырнули двое – девочка и мужчина. Оба они запыхались от долгого бега, и пот катился с них градом. Встав между нами и толпой, мужчина что-то закричал, отчаянно жестикулируя. Так как Чхая «вышла из строя», переводить было некому, и мне оставалось лишь догадываться о том, что происходит. Во вновь прибывшем я узнала Ноа. Как он оказался здесь? Видимо, девочка, прибежавшая с ним, рассказала о том, что жители района Таджа устроили демарш, и он, предположив печальные последствия, примчался, чтобы они не натворили того, о чем потом придется жалеть. Минуту назад мне казалось, что утихомирить народ неподвластно никому, но Ноа справился: люди умолкли. Еще через какое-то время я поняла, что, очевидно, он пристыдил их, потому что некоторые опустили глаза и отступили подальше. Другие побросали камни на землю. Бородачу, который все это время разжигал страсти и руководил толпой, это не понравилось, и он попытался оттолкнуть Ноа, вернув себе приоритет, однако его тут же оттащили от доктора и затерли в толпу, которая, словно отхлынувшая от берега волна, потекла в обратном направлении. У ворот остались только охранники, Лал, Чхая, пытающаяся стереть кровь со лба при помощи края сари, я и Ноа.

– Вы в порядке? – повернув ко мне разгоряченное лицо, спросил он по-английски. – Что с вашей подругой?

– Кто-то бросил в меня камень, а попал в нее, – объяснила я, присаживаясь на корточки перед девушкой и пытаясь понять, насколько серьезно она пострадала. Но Ноа перехватил инициативу и, опустившись на колени, взял Чхаю за подбородок.

– Ничего страшного, – констатировал он, осмотрев рану. – Но все равно надо обработать.

– Давайте войдем внутрь, – предложила я. – Наверняка у охранников есть аптечка первой помощи.

Подхватив Чхаю под руки с двух сторон, мы с Ноа вошли в ворота. Лал и охранники, словно войска, отступающие с поля боя, пятясь, последовали за нами, будто все еще опасаясь, что толпа может вернуться.

– Не думала увидеть вас снова! – сказала я Ноа, когда он закончил с Чхаей. Девушка уже успокоилась и смущенно улыбалась, переживая, что стала причиной для беспокойства – такая роль была для нее непривычна, ведь в доме моего отца она привыкла находиться на вторых ролях и старалась занимать как можно меньше места.

– А я вот не сомневался, что мы встретимся, – хмыкнул Ноа, не скрывая сарказма.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Потому что вы – Варма, а Варма – они как тигры: не оставляют добычу, если уж вцепились ей в горло.

Это было оскорбление, не заметить которого невозможно. Я выпрямилась, выставив челюсть вперед, и сказала сквозь зубы:

– Спасибо, доктор, но, думаю, мы в ваших услугах больше не нуждаемся!

Ноа тоже поднялся. Он был выше меня, но не намного, поэтому наши глаза находились примерно на одном уровне. Я снова поразилась, какие они светло-зеленые – особенно сейчас, при ярком свете.

– Обиделись?

В голосе Ноа больше не слышалось злости. Я ничего не ответила, продолжая стоять, словно проглотив шест для прыжков в высоту.

– Ну, извините, – добавил он, не получив отклика с моей стороны. – Не следовало выливать на вас то, что предназначалось вашему папаше!

– Он мертв, если вы еще не в курсе, – холодно произнесла я.

– Девяносто девять процентов Агры в курсе, полагаю, – пожал он плечами. – Этого стоило ожидать.

– Вам что-то известно об обстоятельствах его смерти?

– Не больше, чем остальным. Говорят, его убил Дипак Кумар, а «заказал» собственный сын, то есть ваш брат Санджай.

– А вы что думаете?

– Кто я такой, чтобы делать выводы?

– Тем не менее вы сделали вывод о том, что я – хищный зверь, – напомнила я.

– Я же извинился!

– Этого недостаточно.

– И что мне сделать, чтобы вы меня простили?

– Для начала скажите, как вам удалось убедить толпу разойтись? Люди были готовы закидать нас камнями!

– Я просто напомнил им, кто они и кто вы, – усмехнулся Ноа. – Сказал, что их в два счета выкинут отсюда, не позволив даже вещи собрать, если хоть один волосок упадет с вашей драгоценной головы.

– Можно подумать, мой отец был единственным, кто претендовал на эту землю! Насколько мне известно, вопрос лишь в том, кто победил, а людей все равно переселили бы, как бы они ни сопротивлялись!

Ноа помолчал минуту, а потом ответил:

– Знаете, в чем-то вы правы: конец все равно один, но вы – Варма, и вы попались им под горячую руку. Тем не менее в ваших словах есть и лукавство: ваш отец обещал муниципалитету, что примет участие в программе переселения и вложит в это часть своих немалых средств. В основном речь шла о переоборудовании мастерских в соответствии с санитарными нормами, а не о жилье: народу слишком много, чтобы один человек, пусть и состоятельный, мог что-то сделать. Если бы Варма сдержал обещание, многие сохранили бы работу и смогли как-то устроиться на новом месте. Но все обещания оказались лишь уловкой, призванной потянуть время и начать строительство – он вовсе не собирался ничего предпринимать. Теперь люди получают уведомления о выселении, а мастерские вот-вот начнут сравнивать с землей.

– Но вы же сами упомянули программу переселения, – возразила я. – Лишая людей жилья в этом районе, им предоставляют жилплощадь в другом месте, которая не соседствует с памятником архитектуры. Их ведь не гонят в никуда!

– Программа переселения? А вы хоть в курсе, что это означает? Я вот, к примеру, знаю точно: я видел проект. Во-первых, местных жителей планируют переселить в точно такие же трущобы, только еще дальше по берегу Джамны. Кроме того, все они потеряют возможность заработка, ведь Тадж и туристы – единственный источник дохода для жителей трущоб. Правительственные наемники жгут их дома, уничтожают мастерские и не гнушаются убийствами – так о какой, пардон, справедливости вы мне тут толкуете?!

Я подумала о фотографах у Тадж-Махала и сказала:

– Боюсь, они все равно потеряют источник дохода, ведь время не стоит на месте! Туристы приезжают со своей техникой, видеокамерами, и обычная съемка старым фотоаппаратом мало кого устраивает – они тысячи таких нащелкают, а потом обработают на компьютере – и хоть в журнал о путешествиях посылай!

– Но есть ремесла, которые совсем исчезнут, если прогнать жителей, – ответил на это Ноа. – Вы, конечно, не бывали в квартале ремесленников?

– Я вообще еще нигде не бывала!

– Тогда вам обязательно следует туда сходить – такое нужно увидеть своими глазами!

– И вы покажете мне?

– А вы действительно хотите?

– Не надо! – пискнула Чхая, внимательно прислушивавшаяся к нашей беседе. – Они чуть нас не убили!

– Я буду рядом, – сказал Ноа. – Никто не посмеет к вам приблизиться. Можете оставить вашего телохранителя и девушку здесь…

– Ну уж нет! – воскликнула Чхая, вскакивая на ноги. – Она никуда не пойдет одна – тем более с вами!

Она гневно сверкнула на Ноа глазами, и я с изумлением подумала, что, наверное, впервые вижу ее настоящую, а не забитую и испуганную. Лал также выступил вперед, показывая, что он отлично понимает, о чем речь, и полон решимости оторвать конечности любому, кто посмеет оспаривать его право на мою защиту.

– Ну, как хотите, – пожал плечами Ноа. – Но машину лучше оставьте: по кварталу все равно невозможно ехать в автомобиле – улицы слишком узкие, да и лишний раз козырять своим богатством не стоит!

Во время поездки из окна я видела бедные домишки, но близко мы не подъезжали. Теперь я смогла убедиться в невероятной нищете жителей Таджа. Грязные, раздолбанные улицы в ухабах и рытвинах, во многих окнах – пленка вместо стекол, двери, казалось, можно открыть одним пинком, а стены такие тонкие, что легко проткнуть пальцем. Тем не менее население трущоб не чуждо эстетике: некоторые домишки выкрашены в веселенькие цвета, на окнах висят занавески и стоят цветочные горшки. Кое-где виднелись деревянные ящики, долженствующие служить клумбами, и в них росли хилые, но удивительно выносливые цветы, которым не страшны ни жара, ни недостаток воды. Скосив глаза на Ноа, шествующего рядом, я заметила, что он за мной наблюдает. Интересно, о чем он думает? Почему ему пришло в голову притащить меня сюда, если он считает меня такой же, как все Варма? Но не только эти мысли плавали в моей голове в эту удушающую жару, но и такие, о которых врачу из Швейцарии лучше бы оставаться в неведении. Он, может, и не сошел с рекламного плаката «Армани», зато как раз в моем вкусе – одни скулы и глаза чего стоят! Губы – тоже ничего себе, а волосы… Не люблю я длинные волосы у мужиков, но Ноа они идут.

Лал, не привыкший к долгой ходьбе, плелся в хвосте нашей маленькой процессии, не переставая бормотать что-то себе под нос. Чхая, напротив, казалось, позабыла о своем ранении и бодро шагала почти в ногу со мной, хотя из-за разницы в росте ей приходилось делать два шага, когда нам с Ноа для этого требовался всего один.

– Мастерские начинаются здесь, – произнес он, притормаживая. Прямо посреди улицы стояла ржавая колонка, возле которой возились дети. По-видимому, она разделяла жилой и рабочий кварталы, потому что за ней дым стоял коромыслом, как будто тот, кто преодолевал расстояние от колонки до первой мастерской, попадал в совершенно другой мир.

Мне было жарко, и Ноа, заметив это, предложил:

– Попейте воды – это не заразно.

Не может без сарказма, поди ж ты!

Мы подошли к колонке, и дети отступили, с интересом разглядывая меня и Чхаю. Один из малышей потянул Ноа за штанину и что-то спросил, тыча в меня грязным пальчиком. Доктор внимательно выслушал и что-то ответил, но я поняла только отрицание «джи нэхин». Мальчик улыбнулся и уставился на меня.

– Что он сказал? – потребовала я объяснений от швейцарца.

– Он спросил, не из Болливуда ли вы обе – принял вас за актрис. Я сказал, что нет.

– Это я поняла, но ваша речь была довольно длинной!

– Еще я сказал, что вы – очень богатые люди и пришли, чтобы посмотреть, как живут бедняки.

Да, по сравнению с жителями этого района, для которых чистая одежда – большая роскошь, мы с Чхаей, наверное, действительно выглядели кинозвездами! Ноа поработал ручкой колонки, и мне на ладони полилась струйка воды. Она была теплой, с металлическим привкусом, но в целом вполне приемлемой для питья. В самолете я от корки до корки прочла путеводитель, где туристам не рекомендовалось пить сырую воду в Индии. Однако насмешливый взгляд Ноа, приехавшего из куда более благополучной страны, чем Россия, заставил меня решиться на поступок, который я никогда не совершила бы без его участия. Набрав воду в ладони, я выпила ее под восторженное хихиканье детей, которым сие действо почему-то показалось забавным. Следующей порцией я обтерла лицо и шею, а потом пустила к колонке Чхаю, которая мужественно проделала то же самое. Лал возмущенно проигнорировал колонку, словно счел кощунственной саму мысль о том, что ему можно предложить подобное.

– Совсем не больно, правда? – ухмыляясь, спросил Ноа. – А теперь – вперед: сейчас разгар рабочего дня, и вы сможете все увидеть своими глазами!

Первыми мы осмотрели мастерские резчиков по мрамору. Люди в одних штанах или шортах сидели в крайне неудобных позах, на корточках, и вручную занимались своим тяжелым трудом. Я понятия не имею о том, как называются инструменты мастеров, но они определенно мало чем отличались от существовавших тысячу лет назад. Тела и волосы мужчин покрывал толстый слой каменной пыли, и оставалось лишь предполагать, как они вообще ухитряются дышать, потому что у меня легкие отказывались работать в таких скотских условиях.

– Прикройте рот и нос платком, – посоветовал Ноа, и это оказался отличный совет!

Рядом с каждым мастером лежали небольшие кучки поделок из мрамора – слоники, крошечные копии Таджа, но больше всего мне понравились шкатулки. Некоторые представляли собой настоящие произведения искусства.

– Они продают это туристам? – поинтересовалась я у Ноа.

– Не они, – покачал он головой. – Существуют перекупщики, но им продавать не любят – слишком маленькие деньги. Большинство местных мастеров договариваются с лавками, которые держат торговцы у Таджа, и те платят лучше, хотя все равно недостаточно. Этого человека, – он кивнул на самого старшего из рабочих, – зовут Кунал, а те три парня – его сыновья и старший внук. В семье восемь несовершеннолетних детей, а зарабатывают все они в лучшем случае сорок-пятьдесят долларов в месяц. На эту сумму едва можно прожить, но все-таки они не умирают с голоду. Если их заставят убраться отсюда, то они не просто потеряют источник заработка, но и Тадж потеряет мастеров, хранящих древнее искусство резьбы по мрамору. Вы заметили, какими инструментами они пользуются?

– Неужели так дорого приобрести более современное оборудование?

– Дорого, – кивнул Ноа. – Но дело не только в этом. Вам это может показаться неправдой, но только при помощи такой «допотопной» техники получаются по-настоящему бесценные вещи, а не те поделки, которыми наводнено большинство индийских рынков. Измени они технологию производства, изменится и качество.

– Я хотела бы помочь этой семье. Как думаете, Кунал примет деньги?

– Нет, но вы могли бы купить у него что-нибудь.

– Тогда я куплю… Что у него самое дорогое?

Ноа задал короткий вопрос. Мастер удивился, но махнул рукой в сторону большой шкатулки с вырезанным на крышке и стенках цветочным орнаментом.

– Я возьму ее, – торопливо сказала я и протянула мужчине требуемую сумму. – И что-нибудь еще в том же роде.

– Разориться не боитесь? Таких семей пруд пруди, и даже Варма не настолько богаты!

– Ну, сделаю, что смогу! – раздраженно ответила я: мне казалось, что Ноа не перестает издеваться. Хотя, возможно, я и ошибалась – выглядел он серьезным и больше не ухмылялся.

– Вон тот слон выглядит достаточно дорогим, да? – робко шепнула мне Чхая.

– И его тоже, – согласилась я.

Ноа перевел Куналу мои слова, и тот просиял. Его дети и внук даже прекратили работу, чтобы обсудить продажу и поблагодарить покупательницу. Кунал что-то сказал мальчику, и тот, вскочив на ноги, бросился в дом. Через пять минут, в течение которых Кунал упаковывал покупки, заворачивая их в чистые тряпки (другого упаковочного материала в мастерской не оказалось), его внук появился с металлическим подносом, на котором стояли четыре латунных стаканчика.

– Чай, – коротко сказал Ноа. – Примите благодарность от Кунала и его семьи.

– Э-э… Я уже пила…

Мысль о том, что снова придется выпить ужасный напиток, заставила меня содрогнуться, но Ноа предупредил:

– Привыкайте: не принять этот знак благодарности означает оскорбить хозяина! Если хотите, я дам вам таблетку для улучшения пищеварения, но выпить все равно придется. – Подавая мне пример, он взял с подноса один стаканчик. «Слава богу, они хотя бы маленькие!» – подумала я и выпила «чай», преодолев рвотный рефлекс. Чхая пила спокойно, мило улыбаясь Куналу. Лал пытался было возражать, но под моим тяжелым взглядом сдался. Взвалив на шофера покупки, весившие, между прочим, немало, мы двинулись дальше.

– Если в каждой мастерской, которую мы посетим, придется пить чай, – шепнула я Ноа, – мне понадобится вскрытие, а не таблетка от желудка!

– Не волнуйтесь, я – хирург, – спокойно ответил он.

Я ошеломленно посмотрела на него, надеясь, что парень шутит.

– Они еще не в курсе, что вы – Варма, – продолжил Ноа по мере того, как мы продвигались в глубь квартала мастеров. – Но скоро слух распространится, и вам придется придумать что-нибудь, чтобы успокоить людей.

– Вы хотите, чтобы я врала? Говорила, что сровняю клинику отца с землей и изменю политику городского правительства?!

– Нет, такого от вас никто не ждет, как бы наивны ни были местные жители. Просто попытайтесь быть… человечной, что ли, покажите, что вам небезразлична их судьба.

– И как мне это показать?

– Используйте воображение.

За мастерскими резчиков по мрамору располагалась красильня, а за ней шили свадебные сари. Женщины и мужчины, сидя по-турецки прямо на пыльной земле, ловко работали иголкой с ниткой, держа в руках потрясающей красоты ткани.

– У Таджа работает один мальчик, Ракеш, – тихо пробормотала я. – Его мать шьет сари…

– Ракеш? – переспросил Ноа с любопытством. – Это тот, что с верблюдом Кемалем?

– Вы его знаете?

– А как же! А его мать, Рани, – вот она, – он указал на молодую, очень худую женщину. Увидев, что я ее разглядываю, она улыбнулась, и я заметила, что во рту у нее не хватает зубов, зато оставшиеся – белее снежных вершин Гималаев.

– Ракеш говорил, что ей платят катастрофически мало за шитье, – сказала я, обращаясь к Ноа.

– Это правда. Кстати, Рани – швея, а эти мужчины – вышивальщики зардози.

– Что-что?

– Зардози – популярный вид вышивки в Индии, – пояснил Ноа. – Ею занимаются исключительно мужчины. Говорят, она пришла сюда вместе с Великими Моголами. Раньше в вышивке зардози использовались золотые и серебряные нити, поэтому такие изделия могли позволить себе только очень богатые, но теперь вышивают и обычными металлическими нитками на дорогих тканях типа шелка и парчи и, помимо нитей, используют драгоценные и полудрагоценные камни. Зардози особенно популярна в свадебных нарядах, и только состоятельные семьи могут позволить себе эту роскошь!

– Такие дорогие наряды – и такая маленькая оплата?

– Понятие справедливости здесь отсутствует, остается лишь понятие выживания, – покачал головой Ноа. – Тут выживают, как могут.

Рани что-то сказала Ноа, и он, пожав плечами, передал мне:

– Она спрашивает, замужем ли вы.

– Джи нэхин, – ответила я.

– А собираетесь?

– Это тоже Рани спрашивает? – подозрительно поинтересовалась я.

– Она это к тому, не нужен ли вам свадебный наряд.

– Вряд ли в ближайшее время он мне пригодится! Но я могу купить у них какое-нибудь сари, не предполагающее замужества, – есть здесь такие?

Ноа перевел, и Рани энергично закивала головой. Она тут же обратилась к одному из мужчин-вышивальщиков. Он тяжело поднялся на затекшие ноги и, подойдя к натянутой по периметру веревке, на которой висели переливающиеся всеми цветами полотна вышитой ткани, снял несколько и, перекинув через руку, приблизился к нам.

– Ну, какое вы предпочитаете? – спросил Ноа. – Имейте в виду, что я не шутил насчет дороговизны: стоимость от шести до сорока тысяч рупий!

Чхая с восторгом разглядывала материал и вышивку.

– Ой, это же… бирюза! – подобрала она английское слово. – Потрясающе, да?

– Невероятно, – пробормотала я и похвалила себя за то, что вчера вечером попросила Сушмиту поменять денег.

– А какое тебе больше нравится? – спросила я у Чхаи.

Девушка была удивлена, что кто-то интересуется ее скромным мнением. Тем не менее, немного поразмыслив, она ответила:

– Вот это, синее с бирюзой – очень красивое, просто как… как у Мадхури Дикшит в том фильме с Салманом[Мадхури Дикшит и Салман Кхан – индийские кинозвезды.]…

Я понятия не имела о том, что за имена назвала Чхая.

– Спросите, сколько стоит, – попросила я Ноа.

– Неужели вы станете носить сари?!

– Это вас не касается! – огрызнулась я, уязвленная очередной порцией сарказма со стороны швейцарца.

– Тридцать пять тысяч, – перевел Ноа слова вышивальщика. – Но вы можете поторговаться.

– Не стоит, – быстро сказала я. – Полторы так полторы.

Потрясенный мужчина принял у меня из рук оплату: он не рассчитывал на такое везенье, ведь я даже не попыталась сбить цену! А что – папа был богат, так разве я не могу позволить себе купить кое-что красивое? Назавтра назначена встреча в офисе братьев Баджпаи. Речь пойдет о наследстве, и вот тогда-то я узнаю точную сумму, на которую могу рассчитывать. У меня не оставалось сомнений в том, что часть нужно потратить на благотворительность, хотя я и предполагала, что большинство в семействе Варма окажется против.

Следующей мы посетили мастерскую, где также занимались вышивкой зардози, но там не было сари и вообще одежды, зато полно покрывал, подушек, туфель и шкатулок. Больше всего меня поразили картины с изображениями животных.

Я чувствовала себя выжатой как лимон, и Ноа не мог этого не заметить.

– Вам необходимо отдохнуть, – сказал он. – Слишком много впечатлений для одного дня!

В самом деле, постоянный контраст исключительного мастерства и крайней бедности угнетающе подействовал на мою психику. В отличие от нищих на улицах Дели и Агры эти люди ни о чем не просили – конечно, ведь они не попрошайки! И все же, как бы тяжело они ни работали, не могли наскрести хоть на сколько-нибудь достойное существование. Их, кажется, такое положение дел вполне удовлетворяло. Единственное, чего хотели местные жители, чтобы их оставили в покое и позволили жить так, как они жили испокон веков.

– Вернемся коротким путем, – предложил Ноа.

Прощаясь у машины, я сказала:

– Спасибо за экскурсию: вряд ли я увидела бы столько всего, не будь вас! Я попробую что-нибудь сделать для местного населения, но, пожалуйста, не считайте меня волшебницей.

– Это вам спасибо, что не отказались, – ответил Ноа, и я пристально поглядела на него, пытаясь уловить на лице швейцарца следы издевки. Ее не было и в помине. – Жаль, что ваш отец так сюда и не выбрался.

– Разве он никогда не посещал этот квартал? – не поверила я.

– Ни разу. Хотя, думаю, он имел представление о том, что увидит, – просто не хотел лишний раз встречаться с теми, кого придется ущемить в правах. Строительство клиники на территории Таджа – большая ответственность, и тот, кто собирается богатеть за счет этих земель, обязан подумать и о людях!

– Согласна, – вздохнула я. – Для меня все это внове, ведь я никогда не имела ни больших денег, ни власти, и теперь… Понимаете, я – обычный врач, и…

– Вы – врач?

– А что вас так удивляет? Между прочим, отец тоже был врачом!

– Простите, просто мне казалось, что вы занимаетесь чем-то другим.

– Чем же?

– Неважно. Но, если вы врач, то вам будет небезынтересно посмотреть на больницу, в которой я работаю?

А он точно знает, как действовать, чтобы выдавить из богатеньких Буратино денежки, – наверняка эта больница для бедных нуждается во вложении средств, и немалых! С другой стороны, что делать, если люди в стране настолько бедны, что могут рассчитывать лишь на заезжих парней вроде Ноа, которые оказались достаточно неравнодушными, чтобы хоть как-то помочь?

– С удовольствием посмотрю, – согласилась я. – Хотела вас спросить: что вы делали в Дели в тот день?

– Получал груз медикаментов для больницы, – пояснил Ноа. – Их доставили поездом, поэтому я и был у вокзала… Так как насчет больницы?

– Договорились.

Когда Лал дал газу, я с облегчением откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. До вечера было еще далеко, но я уже мечтала о душе и постели: об обеде не могло быть и речи, потому что за долгий день я так напилась чая с молоком, что он стоял у меня в горле, каждую минуту грозя извергнуться наружу и затопить салон «Мерседеса».

* * *

Единственным местом, где я могла побыть одна и поразмыслить над создавшейся ситуацией, стала комната прабабушки Кундалини. Наверное, потому, что она располагалась в отдаленном крыле дома, и я могла не опасаться, что кто-то неожиданно придет и нарушит мой покой. Или дело в том, что слуги боялись входить сюда и старались не появляться вблизи комнаты прабабушки поодиночке? Как-то Мамта-джаан со смехом упомянула старую семейную легенду о привидении Кундалини – якобы оно появляется накануне праздников и распугивает всех, кому не повезет оказаться рядом. Возможно, именно поэтому в апартаментах прабабушки на мебели постоянно лежал тонкий слой пыли – слуги не могли полностью игнорировать уборку, но все же старались приходить как можно реже.

Вытянувшись на широкой кровати Кундалини в полный рост, я смотрела в окно, выходившее в сад. Высоких деревьев там не было, а кусты азалий не скрывали горизонта, где ярко-оранжевое солнце быстро катилось к закату. День оказался полон впечатлений, и не только приятных. Мне так и не удалось встретиться с Дипаком Кумаром или даже выяснить, как его разыскать. Не удивительно: вся полиция и, если верить слухам, Бабур-хан сбились с ног, разыскивая этого человека, и до сих пор не нашли, так что говорить обо мне, едва-едва ступившей на индийскую землю! Ничего, еще не вечер: наверняка Ноа что-то известно об этом «неуловимом Дипаке», ведь он всех здесь знает. Ноа… И что такое в этом парне – о чем бы я ни думала, мои мысли постоянно возвращаются к нему? Ну да, он симпатяга. А еще он саркастичный и непримиримый, и в то же время отзывчивый и честный, и он пытается что-то сделать там, где все остальные отказались даже пробовать! Интересно, откуда у него, приехавшего из богатой Швейцарии, такое странное отношение к деньгам и тем, у кого они водятся? То, что он врач, говорит в пользу того, что Ноа не из бедной семьи, иначе ему ни за что не удалось бы получить медицинского образования.

К черту Ноа, сказала я себе, рывком поднимаясь и спуская голые ноги на нагретый солнцем дорогой паркет. Сейчас у меня есть дела поважнее – узнать, кто и почему убил отца, и вызволить Санджая… Если, конечно, он действительно не виноват. Порывшись в бюро из черного дерева с резными ручками и фигурами животных вместо ножек, я вытащила пачку бледно-розовой бумаги. В правом верхнем углу каждого листочка имелся витиеватый вензель.

– Ну, Кундалини, – обратилась я к портрету прабабушки, – давай-ка подумаем вместе!

Женщина на картине казалась живой, ее глаза смотрели на меня с любопытством и в то же время с вызовом, словно она сомневалась в том, что мне по силам такой сложный ребус. Не знаю, почему Кундалини так завораживала меня, но я как будто постоянно чувствовала нашу незримую связь, а в ее комнате это ощущение усиливалось многократно.

– Итак, – взяла я остро заточенный карандаш, лежавший среди прочих там же, где и бумага, – кто у нас подозреваемые? Во-первых, Санджай – пусть он мой брат, пусть показался мне приличным человеком, но все же он имел тяжелый разговор с отцом в день его смерти. Не факт, что Санджай рассказал мне правду о том, из-за чего вышел скандал, и вполне возможно, он лишь пытался выгородить себя. Затем – пресловутый Дипак Кумар, которого все разыскивают. Зачем человеку, который ни в чем не виноват, скрываться? Что ж, на то есть как минимум две причины. Первая: он понимает, что, являясь самым ярым противником строительства клиники аюрведы в районе Таджа и постоянно вставляя отцу палки в колеса, станет первым, на кого падет подозрение. Вторая – та, что поведали охранники, и снова всплывает имя Бабур-хана (запишем его под номером три в наш список). Если верить слухам, у Бабур-хана имелись претензии к Дипаку. Но почему, ведь тот, если подумать, как раз играл на руку Бабур-хану и его нанимателю, папиному конкуренту? Тут еще много неясностей. Создается впечатление, что имя Дипака Кумара – табу, и не так-то легко что-то о нем узнать, но надо попытаться. Так, кто у нас следующий? Пожалуй, Анита. Почему? Есть ли у нас что-нибудь, помимо личной неприязни?

Я подняла глаза на Кундалини. В сгущающихся сумерках мне почудилось, что она ухмыляется краешком губ.

– Знаешь, – оправдываясь, сказала я вслух, – редко случается, чтобы какой-то человек с первого взгляда вызвал во мне стойкое отторжение, но Аните это удалось! И дело не только в том, что она – моя мачеха, просто все в ней кажется мне наигранным, неискренним. И Сушмита говорила о том, как она попала в семью Варма, как всеми силами старалась удержаться, терпела тиранию мужа, порвала с родственниками, чтобы ничто не напоминало ей о печальном прошлом, проведенном в нищете… Но это – лирика, а что же говорит в пользу того, что Анита могла приложить руку к убийству папы? Один, но самый важный факт: она надеялась на получение наследства. Даже если мачеха и предполагала, что муж не оставит ей много, она считала Санджая единственным наследником Варма! Участившиеся стычки на почве несходства во взглядах на его будущее могли привести к окончательному разрыву между отцом и сыном, и тогда вопрос о наследстве оставался открытым. Куда проще избавиться от господина Варма, чтобы решить проблему раз и навсегда! А потом внезапно «нарисовалась» я, девица из другой страны, о существовании которой Анита, если верить Сушме, понятия не имела, и наследство, плавно продефилировав мимо, упало прямо мне в кармашек – просто сбывшийся ночной кошмар, если поставить себя на ее место! Так что не стоит сбрасывать мачеху со счетов – хотя это было бы слишком хорошо, а потому маловероятно. Если допустить, что Анита виновна, то вряд ли она сама взяла пистолет и застрелила папу. С другой стороны, она имела доступ к комнате сына, а ведь в отца стреляли из его пистолета! Потом ей легко было бы вернуть его обратно, но какая же мать, видя, как сына арестовывают за ее преступление, промолчит и позволит несправедливости свершиться? Может, Анита уверена, что Санджая не осудят? Нет, что-то тут не вяжется! А что, если она покрывает его? Знает, что Санджай виновен, и молчит?

Я и не заметила, что продолжаю размышлять вслух, и воровато оглянулась. Поднявшись и подойдя к двери на цыпочках, я распахнула ее настежь и осмотрела коридор – ни души. Закрыв дверь на щеколду во избежание неожиданностей, я вернулась на место и включила настольную лампу: уже порядком стемнело.

Так, кто еще? Да любой житель трущоб, надеявшийся, что убийство Пратапа Варма станет решением всех проблем: нет врача – нет клиники! Сидя в удобном тяжелом кресле, я помахивала списком, как веером, но больше ничего путного в голову не приходило.

* * *

После ужина я сидела на деревянных качелях на веранде, впитывая в себя аромат цветов, стократно усилившийся с заходом солнца, и вечернюю прохладу, приятно освежающую мою разгоряченную кожу.

– Кофе? – услышала я и, подняв глаза, увидела улыбающееся лицо Милинда. То, что он принес мне чашку сам, кое-что значило. Лично я никак не могла привыкнуть к тому, что все в доме делают слуги, но остальные, включая Чхаю, чье положение в доме едва ли считалось выше обычной прислуги, полагали это само собой разумеющимся. Если требовалось открыть окна, так как в комнате слишком жарко, – пожалуйте, на это есть специальный человек, как и на то, чтобы растопить камин, задернуть шторы, включить или выключить кондиционер – как будто никто из хозяев не в состоянии сам нажать на кнопку! Оставалось лишь удивляться, как это никто не бежит ко мне, размахивая зубной щеткой, когда я намереваюсь чистить зубы. Напитки тоже обычно разносили слуги, но Милинд взял на себя этот труд.

– Я не знал, пьете вы с сахаром или нет, – извиняющимся тоном произнес он, садясь в ротанговое кресло напротив моих качелей и закидывая ногу на ногу.

– Без, – сказала я.

– Я тоже! – словно бы с удивлением воскликнул он. – Похоже, наши вкусы в чем-то совпадают – это важно.

– Важно для чего? – поинтересовалась я.

– Ну, если нам предстоит вместе работать… Кстати, что вы намерены делать – я имею в виду бизнес вашего отца?

– Пока не решила. Завтра у меня встреча с братьями Баджпаи, и они обещали ввести меня в курс того, как обстоят дела во всех филиалах. Думаю, мне понадобится некоторое время, чтобы вникнуть, но я не смогу оставаться здесь до бесконечности, ведь у меня есть своя собственная работа и обязательства перед коллегами, начальством и пациентами.

– Значит, вы вернетесь в Россию?

В голосе Милинда прозвучали печальные нотки.

– Я буду приезжать, но на время отсутствия мне понадобится человек, который смог бы управлять всей собственностью семьи. Думаю, у меня есть на примете один такой.

– В самом деле? – нахмурился Милинд.

– Я как раз сейчас с ним разговариваю.

Мышцы его лица мгновенно расслабились. Неужели он решил, что мой выбор мог пасть на кого-то другого?

– Если папа вам доверял, то я не вижу оснований не последовать его примеру, – объяснила я свой выбор. – Вы ведь были его правой рукой?

– Да, но…

Милинд вроде бы выглядел неуверенным.

– Понимаете, Индира, я ведь всего лишь исполнял распоряжения Пратапа, но самому мне практически не приходилось принимать решений. Я боюсь вас разочаровать, ведь вы возлагаете на меня слишком большую ответственность!

– Всему приходится учиться, – заметила я. – Вот мне, к примеру, тоже необходимо освоить хотя бы основные приемы аюрведы!

– Зачем вам это? – удивился Милинд. – У вас же совершенно другая специальность!

– Верно, – согласилась я, – но раз уж судьба подкинула мне такой «подарочек», нельзя оставаться невеждой! Как думаете, сколько мне потребуется времени, чтобы научиться?

– Имея высшее медицинское образование, полагаю, года достаточно, – после короткого раздумья ответил Милинд. – Хорошо, что вы не боитесь нового – это редкое качество, особенно в женщине.

– Почему же именно в женщине?

– Видите ли, Индира, вы не знаете здешних традиций… И в нашем с вами случае это хорошо.

– То есть?

– Женщины в Индии все еще, как бы выразиться поточнее, зашорены, что ли? Они привыкли к старой модели поведения, когда их роль сводилась к тому, чтобы быть женой и матерью, пользоваться благами, предоставляемыми мужем, и не мечтать о большем. Сейчас ситуация несколько меняется в сторону европейского образа жизни, но это в основном касается мужчин, женщины же по-прежнему придерживаются традиций и обычаев, присущих нашим предкам.

– Прабабушка Кундалини была другой, – заметила я.

– Вы правы, другой. Вы с ней похожи не только внешне. Если судить по той информации, что известна мне, ваша прабабушка отличалась инициативностью и предприимчивостью, которая свойственна мало кому из мужчин, и она вполне могла бы посоревноваться с ними!

Слова Милинда были мне приятны. Он и сам был мне весьма приятен. Мне импонировала его манера общаться – на равных, без чувства превосходства, сквозящего в каждом слове большинства местных мужчин, которые были даже ниже меня по положению и уровню дохода, нравились его волосы с проседью, внимательные темные глаза, тембр голоса – низкий и глухой. Интересно, он женат? Если да, то какая она, жена Милинда, – из тех женщин, которых он описал, или ориентированная на европейский образ жизни? Сам он ни разу не упомянул о «миссис Датта».

– А какие женщины нравятся вам, Милинд? – спросила я. – Те, что придерживаются традиций, или более раскрепощенные?

Он ответил не сразу, размышляя.

– Я покажусь вам мечтателем, если скажу, что хотел бы найти золотую середину? – наконец ответил он вопросом на вопрос. – Я не являюсь сторонником женской эмансипации, но мне нравится, когда женщина достаточно храбрая, чтобы принимать собственные решения. Это не означает, что ей следует выполнять мужскую работу, но и прятаться всю жизнь за спину мужчины значит самой загонять себя в прошлые века!

Я так и не решилась задать вопрос о жене – мы еще не настолько близко знакомы, чтобы я могла позволить себе лезть в его личную жизнь. Вместо этого я перевела разговор на другую тему.

– Скажите, Милинд, что вы думаете по поводу убийства отца?

– Что это – ужасное преступление, и я надеюсь, полиция выполнит свой долг, несмотря на трения, которые были у Пратапа с комиссаром Каматхом.

– Не могли бы вы подробнее рассказать мне об этих «трениях»? Кажется, какой-то родственник комиссара – владелец сети торговых центров?

– Его брат, Манодж Каматх. Он претендовал на землю в районе Таджа, вернее, был одним из многих, но наиболее успешным, так как именно он выиграл тендер и подписал договор с городским правительством на…

– То есть как это – подписал договор? – перебила я. – Ведь контракт подписали с отцом!

– Ах да, вы же не в курсе! – пробормотал Милинд. – Сначала Каматх обошел Пратапа. Ему это удалось лишь потому, что его старший брат, Имран Каматх, является членом городского правительства, и он имел непосредственное отношение к лоббированию проекта «зачистки». Дело в том, что вопрос о наличии трущоб на территории памятника архитектуры, охраняемого государством, поднимался много раз за последние десять лет, но до принятия решения ни разу не доходило. Затем вновь заговорили о том, что необходимо расчистить территорию и удалить с нее всех, кто на ней проживает: памятник якобы должен быть только памятником и музеем. Первоначально речь шла лишь об этом, а на освобожденной от жителей территории собирались снова разбить сады, как это было во времена правления Великих Моголов. Тем не менее, как это обычно бывает, интересы политики и бизнеса пересеклись.

– Как же, – пробормотала я, – такой лакомый кусок пропадает!

– Да, именно, – кивнул Милинд. – Сады отодвинулись в сторону, когда речь зашла о том, какой бизнес можно сделать на этой земле, ведь она – настоящее золотое дно! Кроме того, можно урвать кое-что из бюджетного финансирования, ведь тот, кто находится на земле, охраняемой государством, автоматически получает определенные привилегии.

– Я бы поняла, если бы там решили построить детский центр или стадион, но – торговый комплекс? Какое он имеет отношение к историческому наследию?

– Никакого. В этой игре на кону деньги и связи, а побеждает тот, у кого их больше.

– То есть Имран Каматх действовал в интересах брата?

– И в своих тоже, ведь ему, вернее, его жене принадлежит крупный пакет акций сети Маноджа.

– Вам это точно известно?!

– Как и всем, кто имеет отношение к проблеме, – пожал плечами Милинд. – Так было всегда: у кого власть, у того и деньги, а уж у кого есть и то, и другое…

– Хорошо, но, раз у Маноджа имелась такая волосатая лапа в городском правительстве, как вышло, что земля-то в конце концов досталась папе?

– Пратап ни за что не получил бы этот кусок, если бы не скандал с убийством некоего Амара Агарвала.

– Это еще кто такой?

– Социальный активист вроде Дипака Кумара. Он проживал в районе Таджа вместе с семьей и работал в одной из тамошних мастерских, но у него было кое-какое образование, и он неплохо разбирался в политике. Узнав о нововведениях в Тадже, Агарвал смекнул: что бы ни решили выстроить на спорной территории, это все равно означает выселение местных жителей. Понимая, что всем наплевать на то, что с ними станется, он взял свою судьбу в собственные руки и занялся активной агитацией. Не секрет, что Манодж в свое время сколотил состояние на рэкете, поэтому он, узнав о деятельности, развиваемой Агарвалом, принялся его запугивать, но не тут-то было: парню пришла в голову умная мысль выйти с проблемой на телевидение, а журналисты с удовольствием ухватились за возможную сенсацию. Вся страна узнала о том, что творится на «священной» территории Таджа, и историю принялись муссировать все уважающие себя газеты и телеканалы. Тогда-то и произошла трагедия.

– Трагедия?

– Семья Агарвала, включая его самого, погибла в пожаре.

– Боже мой…

– Никто не поверил в версию о несчастном случае, хотя комиссар полиции Агры, еще один братишка Каматх, упорно на ней настаивал. Правда, не было обнаружено и следов поджога, хотя, думаю, полицейские не слишком-то усердствовали. Дело замяли, но осадок, как говорится, остался, и Имран Каматх испугался за свое место. Он планирует получить министерский портфель, и эта перспектива весьма вероятна, так как Каматх, как ни странно, личность весьма популярная, и, конечно же, популярность эта подкреплена деньгами одного брата и властью другого. Тем не менее он не решился рисковать своей репутацией и надавил на Маноджа, требуя отказаться от строительства комплекса. Тому пришлось подчиниться из страха, что положение брата может пошатнуться в связи с неприятной историей, и тогда в борьбу за землю Таджа вступил ваш отец. У него тоже имелись кое-какие связи, кроме того, клиника аюрведы – не универмаг, а заведение, способствующее оздоровлению населения.

– Сдается мне, мало кто из населения может позволить себе такое «оздоровление»! – заметила я.

– И все же идея показалась городскому правительству привлекательной. Правда, оно выдвинуло ряд требований, одним из которых была помощь в переоборудовании тех мастерских, что планируется оставить, а также в расселении трущоб, находящихся непосредственно на месте строительства. Вашему отцу пришлось подписать обязательство, что он вложит деньги в благоустройство района после его зачистки и поучаствует в покупке жилья для тех, кому придется съехать. Это, как полагали, успокоит общественное мнение и заткнет рот журналистам. Пратапа поддержали звезды Болливуда, а вы не представляете себе, каким они пользуются влиянием в этой стране! Он лечил многих киноартистов, и это в конце концов сыграло свою роль.

– Как думаете, Каматх мог хотеть отомстить? – задумчиво спросила я.

– Трудно сказать. Учитывая темное прошлое Маноджа… Именно благодаря его деньгам Имран получил свой пост, как правда и то, что все тот же Манодж купил младшему брату место главного комиссара полиции. Но дело не только в мести.

– Вы сейчас о чем? – насторожилась я.

– В последнее время ваш отец испытывал давление со стороны средств массовой информации – никогда еще о семье Варма не говорили так много и так плохо!

– Но почему?

– Думаю, постарались Каматхи: они делали все, чтобы дискредитировать Пратапа, выискивали любую возможность повалять его имя в грязи. Пратапа стали обвинять в том, что он не выполняет требования, выдвинутые городским правительством.

– А отец в самом деле ничего не сделал из того, что обещал?

– Признаться, мне об этом не известно, – вздохнул Милинд. – Я ведь в основном занимался проблемами медицины и персонала, а политика и коммерция были прерогативой Пратапа.

– Что изменила бы смерть отца – Каматхи могли бы снова рассчитывать на землю?

– Возможно, с течением времени история с Агарвалом забылась бы, и, с учетом такого большого количества событий, они могли бы попытаться… На самом деле к Аните уже обращались с предложением о продаже недостроенной клиники.

– Серьезно?

– Значит, она вам не сказала?

Милинд выглядел озадаченным.

– Ну, возможно, Анита не сочла это важным, так как у нее все равно не было полномочий заниматься такими делами? – предположил он. – Правда, к тому времени завещание еще не было зачитано…

– Вам так много известно, Милинд, так почему же вы ничего не предприняли? Вы были другом папы, его первым помощником…

– Даже если предположить, что я решил бы что-то предпринять – куда я мог бы обратиться? – прервал меня он. – Полиция исключается, остаются журналисты…

Может, я покажусь вам трусом, Индира, но мне дорога моя жизнь. Я пытался выяснить, как продвигается расследование, вытащить Санджая – и чего добился?

– Я все-таки не понимаю, почему именно его сочли главным подозреваемым!

– Санджая взяли не просто так. До этого несколько месяцев в газетах о нем писали всякую чушь – что он якобы пьяница, наркоман и бездельник, тратящий отцовские деньги. Раскопали информацию о жизни Санджая в Лондоне, наврали с три короба! А позже всплыла та ссора в день убийства Пратапа. Полицейские допросили всех работников клиники, где произошла трагедия, и всплыли факты о том, что Санджай и Пратап вообще не ладили. Так вот Санджай и стал подозреваемым номер один. Полиция обыскала его комнату и нашла пистолет, из которого стреляли в вашего отца!

– А по-вашему, мой брат мог… – начала я, но Милинд возмущенно прервал меня:

– Разумеется, нет! Я знаю Санджая с детства, и он никогда не сделал бы ничего подобного! Ну да, его образ жизни в Лондоне не отличался целомудрием, но ведь он очень молод.

– Видите, – сказала я, – просто необходимо вызволить Санджая из-за решетки, а то, того и гляди, состоится суд, и его упекут пожизненно, а то и казнят!

– Не стоит вам лезть в это дело, Индира, – сказал Милинд, качая головой. – Если в убийстве Пратапа действительно замешаны Каматхи, то они – слишком крупные фигуры, чтобы тягаться с ними. За их спинами стоят очень серьезные силы, и как бы вас саму не перемололи в этих жерновах денег и большой политики!

– Вы предлагаете мне забыть о том, что отец был убит? – с вызовом спросила я.

– Нет, я лишь пытаюсь предостеречь вас от поспешных действий. Во всяком случае, прошу вас, не предпринимайте ничего, не посоветовавшись со мной. Это чужая для вас страна, вы не знаете, кому можно доверять… В общем, обещайте, что скажете мне, если решитесь на какие-то действия, хорошо?

Я пообещала: союзники мне необходимы, и чем дальше, тем больше я приходила к выводу, что расследование смерти отца, похоже, по-настоящему нужно только мне и, разумеется, Санджаю, который все еще остается в тюрьме.

* * *

– Вот, здесь все, – сказал Арджун Баджпаи, кладя на стол увесистую стопку пластиковых папок. – Документы на собственность, включая клиники и другую недвижимость, а также договоры с поставщиками медицинской и косметической продукции, контракты на рекламу в СМИ и так далее.

Я пролистала несколько верхних папок.

– Все в трех экземплярах – на хинди, урду и английском, – пояснил Кишан Баджпаи, очевидно, заметив выражение отчаяния на моем лице.

Это мне ничем не поможет, подумала я: в юридических тонкостях я не разбираюсь, законов местных не знаю, и даже на родном языке мне все равно понадобился бы опытный специалист! Но вслух я спросила:

– А где папино завещание?

– Вот, – Кишан ловко вытащил из стопки самую тонкую папку и протянул мне.

– Вы не могли бы вкратце пересказать его содержание?

– Легко! Там не так уж много, ведь вы – единственная наследница…

– Меня интересует, что получают остальные члены семьи, – прервала я адвоката.

– Что ж, список короткий. Начнем, пожалуй, с Аниты, вашей мачехи. По завещанию ей достается определенная сумма денег, а также дом в Ути, приобретенный вашим отцом сразу после свадьбы на ее имя.

– И все?! – не поверила я.

– Действительно, маловато, – крякнул Арджун, ероша пятерней редеющую шевелюру. – Но такова воля покойного – ничего не поделаешь.

– А как насчет ее проживания в семейном особняке? – осторожно поинтересовалась я.

– Никаких распоряжений. В отношении Сушмы и ее семьи сказано, что, помимо пожизненного денежного содержания, они должны оставаться в доме, а Аниту вы можете попросить выехать хоть завтра.

Видит бог, я бы так и сделала, но слишком много еще остается вопросов, чтобы выпускать мачеху из поля зрения!

– А Санджай?

– О нем в завещании ни слова.

– Неужели?

– Странно, да? И все же это так. Мамта-джаан также, разумеется, остается в доме и полностью поручается вашим заботам.

– Естественно. Кто-то еще упомянут?

– Несколько самых верных слуг. Все остальное получаете вы.

Очень интересно! Отец фактически лишил наследства своих ближайших родственников, оставив все мне, дочери, которую он практически не знал.

– Я так понимаю, что существовал первый вариант завещания? – спросила я.

– На самом деле было еще два. В первом вся собственность распределялась поровну между Анитой, Аамиром и Санджаем – тогда он еще был с отцом в более или менее нормальных отношениях. После гибели старшего сына господин Варма вызвал нашего отца и попросил переделать завещание. А последний вариант – вот он.

– Погодите, а как же второе завещание?

– Я его даже не видел, – покачал головой Кишан.

– Я тоже, – подтвердил Арджун. – Отец не хотел посвящать нас в подробности – считал, что второе завещание не имеет значения, так как утратило свою силу после написания последнего. Но я могу предположить, что в нем доля Аамира, скорее всего, дробилась между оставшимися наследниками – Анитой и Санджаем.

– Да, это логично, – пробормотала я. – У меня к вам еще один вопрос: говорила ли вам Анита о своем намерении продать недостроенную клинику в районе Тадж-Махала?

– Продать? – переспросил Кишан и посмотрел на брата. Тот пожал плечами. – Нет, ни о чем таком нам неизвестно… Может, отец знает?

Я ехала домой с Лалом, как обычно. Он время от времени поглядывал в зеркальце, будто желая убедиться, что я все еще там, на заднем сиденье автомобиля. То, что рассказал мне Милинд, и то, что я выяснила у Баджпаи, заставляло задуматься, и я не была уверена, что смогу самостоятельно во всем разобраться. Неужели кто-то из семьи мог иметь отношение к смерти отца? Если так, то убийца живет со мной под одной крышей, и это означает, что он в любой момент может попытаться избавиться и от меня, что ли?

Едва оказавшись дома, я кинулась в комнату прабабушки Кундалини, заперлась там и позвонила по сотовому Егору Балашову.

– Что произойдет с наследством, если меня не станет? – спросила я адвоката.

– Почему вы задаете такой странный вопрос? – удивился он. – Вам кто-то угрожает?

– Просто интересуюсь – на всякий пожарный случай. Так как?

– Насколько я помню, в завещании вашего отца нет распоряжений на этот счет – полагаю, все получат прямые наследники по закону.

– То есть моя мачеха и ее сын? – уточнила я.

– Да.

– Та-а-ак… Егор, вас нанимала фирма «Баджпаи и сыновья» для того, чтобы разыскать меня?

– Верно.

– А могу я, как частное лицо, нанять вас?

– Конечно, но вы уверены, что это необходимо, ведь Баджпаи…

– Это совершенно необходимо, Егор! – перебила я. – Боюсь, вы – единственный человек, на которого я могу положиться!

– Ну, раз так, то конечно. Может, объясните?

– Ой, объяснять долго! Пока что мне требуется от вас лишь одно – разобраться во всем том ворохе бумаг, которые перешли ко мне от отца.

– Есть английский вариант?

– Да. Я попрошу братьев Баджпаи все отсканировать и переправить вам по электронной почте, ладно?

– Что я должен искать?

– Любые нестыковки, но самое главное – документы, связанный с районом Тадж-Махала, где отец строил новую клинику аюрведы.

– Понял. Что-то еще?

– Нужно, чтобы вы поговорили с Винодом Баджпаи. Уточните у него два вопроса. Во-первых, известно ли ему о том, что Анита Варма хотела продать недостроенную клинику. И, во-вторых, где находится второй вариант завещания отца. Если он уничтожен, то хотя бы выясните, кто являлся наследниками.

– Э-э, Индира…

Голос Егора звучал как-то странно, и я с тревогой спросила:

– Что-то не так?

– Разве Кишан и Арджун ничего вам не сказали?

– А что они должны были сказать? Вы меня пугаете!

– Дело в том, что Винод Баджпаи снова в реанимации, и прогноз врачей неутешителен.

– Но почему?! Я ведь разговаривала с ним накануне отъезда, и он…

– Похоже, авария спровоцировала инфаркт. Это проявилось не сразу, и на фоне физических повреждений плохая кардиограмма показалась врачам делом обычным, но потом процесс пошел дальше, и Винода пришлось вернуть в реанимацию. Видимо, братья Баджпаи решили вас не расстраивать – только этим я могу объяснить то, что они вам не сообщили.

– Но они должны были! – воскликнула я. – Он спас мне жизнь… Кстати, как продвигается расследование аварии, ведь кто-то должен ответить за то, что произошло?!

– Пока что все стопорится, – вздохнул Егор. – Вы же понимаете, полиция не станет затрудняться, если ее не пихать или не платить. Сначала поднялся небольшой скандальчик из-за несчастного случая с иностранным гражданином, но потом он сошел на нет. Машину, между прочим, нашли: ее бросили на обочине Киевского шоссе в десяти километрах от Питера.

– Вы сказали, что полицию нужно толкать или ей платить. Что если я заплачу – каковы шансы все выяснить?

– Я бы не стал связываться с полицией, – ответил Егор. – Если вы готовы платить, то лучше нанять частное сыскное агентство. Хотите, чтобы я этим занялся?

* * *

Я понимала, что Ноа – единственный человек, который может помочь мне общаться с жителями района Таджа и выяснить что-то в отношении гибели отца. Кроме того, меня интриговал этот парень. Приехавший из благополучной страны, он посвящает свою жизнь и работу беднякам, почти нищим – почему? Что могло заставить его бросить профессию, приносящую отличный доход на его собственной родине? Откуда его странное отношение к людям, обладающим большими деньгами? Если бы Ноа был люмпеном, все встало бы на свои места, но ведь это не так. Кроме того, похоже, ему кое-что известно о том, что происходит на спорной земле, и надо заставить его поделиться информацией! Ну и, конечно же, мне хотелось реабилитироваться в его глазах. Смешно, я – и реабилитируюсь за то, что неожиданно разбогатела, но так уж сложились обстоятельства, и вместе с деньгами придется принимать большую ответственность, которую они на меня возлагают! Может, если я осмотрю больницу и отщипну кусочек папиного наследства в пользу бедных, Ноа смягчится и поможет мне в расследовании? Глупо рассчитывать, что мне одной удастся противостоять огромной власти, которой обладают братья Каматхи, но есть вещи, которые я не имею права игнорировать. Допустим, я, следуя совету Милинда, отказалась бы от того, чтобы выяснить правду об отце – в конце концов, он уже мертв. Но как же быть с Санджаем, он-то жив!

Поэтому я обрадовалась звонку Ноа. Он пригласил меня в больницу на следующий день, и я согласилась. Лалу было сказано, куда мы отправляемся, и он не выразил восторга по этому поводу. Чхая переводила, как всегда.

– Это – не самый лучший квартал, – заметил он, нахмурив густые, как кусты боярышника, брови. – Там всякий нехороший народ бродит!

Но я, пожав плечами, ответила как можно беззаботнее:

– Ну, чего мне бояться, когда со мной такой храбрец, как вы, Лал?

Несмотря на то, что лесть была грубой, водителю она понравилась, и он сдался. Я видела, как он, сев в автомобиль, переложил пистолет из бардачка за пазуху, и обрадовалась: если, не приведи господь, придется столкнуться с пресловутым Бабур-ханом, мы, по крайней мере, окажемся не совсем безоружными.

На этот раз я не взяла с собой Чхаю, ведь Ноа говорил на хинди, а Лал отлично понимал простые английские фразы, хоть и не мог произнести ни слова на этом языке. Девушка, по-моему, немного обиделась, но я пообещала обязательно все ей рассказать по возвращении. Мне не хотелось, чтобы у нашей с Ноа встречи были свидетели. Возможно, в отсутствие посторонних он поведет себя более раскованно, и мне удастся кое-что выяснить. Я отказывалась признаваться себе самой в том, что меня также интересует и загадочная личность швейцарского врача. Я пыталась убеждать себя, что, скорее всего, никакой тайны тут нет, и он – всего лишь скучающий парень, которому обрыдла сытая, бедная событиями жизнь, поэтому он решил развеяться и поискать на свою голову приключений. Правда, спрашивая себя, хотела бы я таких «острых ощущений» – в окружении постоянной нищеты, опасности со стороны головорезов Бабур-хана, давления коррумпированной полиции и чиновников, я отвечала: однозначно нет. Но, может, это потому, что на моей собственной родине подобных впечатлений и так хватает, поэтому нет нужды отправляться за ними к черту на кулички?

На этот раз Лал повез меня другой дорогой, и я получила возможность взглянуть на знаменитый Красный форт, о котором читала в путеводителе. К сожалению, мне не удалось увидеть много из окна машины, так как форт обнесен высокой зубчатой стеной, и я решила для себя, что как-нибудь обязательно приеду сюда просто для того, чтобы осмотреть достопримечательности. А то ведь ерунда какая-то получается – в кои-то веки попала за тридевять земель, в страну с богатейшим культурным наследием, а занимаюсь «наследием» исключительно собственным! Не зря говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, вот и я, неожиданно разбогатев, стала заложницей расследования убийства и политических игр!

Я никак не ожидала увидеть прямо посреди туристического центра длинное обшарпанное деревянное здание, сильно смахивающее на рабочий барак со скромной вывеской по-английски: «Hospital». Едва я вышла из авто, на крыльце появился Ноа. Около больницы наша машина оказалась единственным транспортным средством, если не считать велосипеда, сиротливо прислоненного к ступенькам. Судя по всему, Ноа услышал шум двигателя и сообразил, кто это. Я снова заметила, что он чертовски привлекателен – даже в этой странной индийской одежде белого цвета, в которой похож на паломника в Святую землю. Впрочем, белый цвет – цвет медицины, как ни крути.

– Я до последнего не верил, что вы приедете! – не здороваясь, произнес он.

– Ну, спасибо за доверие, – кисло фыркнула я.

– Какая вы обидчивая!

Ноа улыбнулся, и я поняла, что на этот раз он не настроен пикироваться. Попросив Лала подождать в машине, я вошла вслед за врачом. То, что я увидела в больнице, здорово подействовало на мои нервы, которые я всегда считала железными. Повсюду сидели, лежали или стояли, подпирая стены, люди, отчего коридоры казались живыми.

– Это что – все к вам?! – не веря своим глазам, спросила я Ноа.

– К вечеру будет еще больше, – спокойно ответил он. – Когда рабочий день закончится.

– Но откуда столько?

– Здесь все, у кого нет возможности получить медицинское обслуживание в других местах – бедняки из трущоб Таджа, а также из близлежащих районов, гастарбайтеры…

– Гастарбайтеры?

– Деревенские, приехавшие в Агру в поисках работы. Живут на улице, спят на тростниковых ковриках. По утрам коврики сворачивают и уходят, чтобы не было неприятностей с полицией – туристический центр все-таки, а к ночи снова возвращаются на место. Если повезет, найдут временную работу на вокзале, автобусной станции или грузчиком в какой-нибудь лавке, но деньги такие маленькие, что едва-едва хватает на еду. Где таким людям взять средства на лечение? А ведь они и их дети болеют, как и все остальные!

– Но как вы успеваете принять такое количество народу?

– Мы ничего особенного не делаем, – усмехнулся он. – Возможности не позволяют – у нас всего одна операционная, но в ней нет никакого оборудования, поэтому провести сложную операцию все равно не сумеем. Наша прерогатива – первая помощь и консультации.

Ноа говорил спокойным, равнодушным голосом – он настолько привык к сложившейся ситуации, что перестал осознавать ее ужас. В больнице было всего три кабинета, один из которых предназначался под «операционную». Разумеется, никакой стерилизационной, которая по всем правилам должна предварять вход в операционную, не предусматривалось, но это было лишь начало. Отсутствовали также предоперационная, наркозная, помещение аппарата искусственного кровообращения и так далее. К счастью, стерилизатор для инструментария я все-таки обнаружила, но он стоял на столике в самой «операционной», где ему вовсе не место. Кроме того, в помещении располагался операционный стол, стол для инструментов и пара ветхих шкафчиков для хранения шовного и перевязочного материала. Лампы вызвали у меня приступ дрожи в коленках при мысли о том, что я могла бы и сама оказаться пациенткой на этом вот столе!

– А где у вас стол для переливания крови и…

– Я же сказал, – прервал меня Ноа, – только простые операции! Те, что требуют переливания, нам не по зубам.

– Значит, у вас нет никакого операционного оборудования? – уточнила я.

– У нас есть стол, лампы и вот это, – Ноа покрутил руками у меня перед носом. – Но помощь нам бы не помешала!

– Как вам вообще разрешили работать в таких условиях?! – все еще недоумевала я.

– Вы просто не понимаете сути вопроса, – вздохнул швейцарец. – Государственную клинику, занимавшую это здание, закрыли еще до моего появления. Потом сюда въехал Красный Крест. После того как уехали его представители, оборудование, пригодное к использованию, вывезли или растащили. Теперь больница существует на деньги спонсоров – точнее, одного-единственного спонсора.

– И кто же этот героический человек?

– Одна индийская актриса. Она уже не снимается в кино, дети выросли и разъехались, и вот эта дама решила заняться благотворительностью. Подвернулись мы. Она небогата, поэтому дает сколько может – и на том спасибо.

– И как давно вы здесь?

– Три года, – услышала я звонкий женский голос и обернулась. Я и не заметила, как женщина вошла – так была увлечена перечислением недостатков больницы. Невысокая, полная дама лет пятидесяти открыто и дружелюбно мне улыбалась. – Вернее, Ноа здесь три года, а я уже… да, почти пять лет – господи, как же время летит!

Я приметила ее британский акцент. У женщины были светлые волосы с проседью и загорелое веснушчатое лицо с курносым носом и прозрачными голубыми глазами, почти лишенными ресниц. Выглядела она располагающе и сразу вызывала доверие.

– Трейс, – сказала она, и я не сразу сообразила, что она представляется. Тогда женщина протянула мне руку и повторила: – Меня зовут Трейси Саутбэк, я старшая медсестра – если надо, то и операционная.

– Есть и другие?

– Три, – весело кивнула она. – Правда, со специальным образованием – всего одна, но мы справляемся. Остальные – самоучки-практикантки, но мы без них как без рук! Док, там тебя уже заждались, – обратилась она к Ноа. – Давай я займусь гостьей?

– О’кей, – кивнул он. – Не уходите, не попрощавшись!

Ноа вышел, и мы с Трейс остались вдвоем.

– Значит, вы та самая Индира? – задумчиво произнесла она, разглядывая меня. Если бы кто-то другой позволил себе делать это настолько беззастенчиво, я бы оскорбилась, но у медсестры выходило даже забавно, поэтому я не почувствовала неловкости.

– Неужели вы и в самом деле из России? – недоверчиво спросила она, когда я кивнула.

– Да. А вы из Англии?

– Из Йоркшира, – кивнула она.

– И как вас сюда занесло?

– Знаете, Индира, я как раз собиралась сделать небольшой перерыв и выпить чайку. Не желаете со мной?

– Ч-чайку? – с запинкой переспросила я, в ужасе перед перспективой повторить недавние подвиги.

Трейси расхохоталась.

– Не бойтесь, чай обычный, без молока и сахара! Но, если хотите, я сделаю вам кофе.

Мы вышли во внутренний дворик. Несмотря на то что все пациенты больницы, включая детей, вели себя исключительно благопристойно и тихо, из-за их несметного количества в коридоре все равно стоял гул, поэтому дворик показался мне настоящим оазисом тишины и покоя. Здесь стояли стол и три складных стула. Рядом расположились еще один столик, для посуды, и маленькая печка. Водрузив чайник на решетку, лежащую на горящих углях, Трейс села на один из стульев и кивнула на другой, напротив.

– Ноа много о вас рассказывал, – произнесла она, откидываясь на матерчатую спинку.

– Правда? – нахмурилась я. – Много плохого?

– Плохого? Почему вы так решили?!

– Ноа не слишком дипломатичен, – хмыкнула я.

– А-а, – кивнула медсестра, – это у него есть, вы правы. Но на самом деле он белый и пушистый, честное слово! – тут же добавила она. – Я думала, что он не продержится здесь и месяца, но ошиблась – к счастью.

– Вы так и не ответили, как сюда попали, – заметила я.

– Не поверите – приехала в отпуск!

И в самом деле, верилось с трудом.

– Чистая правда, клянусь! – Трейс шутливо ударила себя кулаком в грудь. – Хотела повидать красоты Индии. До этого уже отдыхала в Гоа, но Гоа – это не Индия, а, если можно так выразиться, кусочек Европы на азиатский манер. Индию я нашла здесь – и ужаснулась. Бедности и нищете населения, коррупции и безразличию властей…

– И вы остались? – перебила я изумленно.

– Я же не закончила. Ужас и в самом деле стал первым ощущением, что я испытала на этой земле, но потом пришло восхищение людьми, которые, несмотря ни на что, не потеряли человеческий облик. Если вы пообщаетесь с индийцами поближе, то поймете, какая у них большая, добрая душа, как они готовы прийти на помощь ближнему, хотя им и самим она бы не помешала. Мы в Европе давно забыли о таких отношениях. И еще они страшно благодарные. У нас нет необходимых медикаментов, элементарного оборудования, но индийцы благодарны за каждую малость! Я пришла сюда просто посмотреть – и осталась. Здесь работал Международный Красный Крест. Тогда более или менее поставки лекарств осуществлялись. Потом, уж не знаю кем, было принято решение, что в клинике необходимости нет, и ее закрыли. Думаю, дело было не в этом, а в том, что руководству надоели постоянные проблемы, с которыми приходилось сталкиваться на индийской земле: чиновники чинили препятствия где только могли, требуя взяток, грузы доходили уже вскрытыми, и в них зачастую отсутствовало самое необходимое. Красный Крест уехал помогать кому-то еще, а я все никак не могла смириться с тем, что все так бесславно закончилось. Написала друзьям в Англии, они стали помогать, но без врача, хотя бы одного, нам приходилось туго.

– Вы хотите сказать, что власти не в курсе того, что больница по-прежнему функционирует? – спросила я.

– В курсе, в курсе, – усмехнулась Трейс. – Им-то что: главное, никто у них ничего не просит! Ноа вам, наверное, говорил о нашем единственном спонсоре, мадам Шривастав?

– Это та актриса, которая вам помогает?

Трейс кивнула.

– Она делает это постоянно, хоть и не может себе позволить сорить деньгами. Случаются и разовые вливания, и тогда у нас настоящий праздник! Однако по большей части мы сами являемся источником своего собственного финансирования.

– То есть денег вы не зарабатываете?

– Ничегошеньки! Сейчас вы спросите, на что мы живем?

– Честно говоря…

– Да бросьте, это нормально, – отмахнулась Трейс. – В основном на деньги Ноа.

– А он что, богат?

– Признаться, я не знаю, откуда у него деньги, – покачала головой женщина.

Чайник вскипел, и она, поднявшись, разлила кипяток по чашкам и поставила передо мной банку растворимого «Нескафе» – видимо, в ее понимании это и называлось «сделать кофе». Я не стала привередничать – в конце концов, всего пару дней как миллионерша!

– Мне не так много известно о Ноа, – продолжила она, кинув в чайник пакетик и терзая его ложкой, выдавливая содержимое. – Полагаю, у него были накопления – немного, но достаточно для того, чтобы обеспечивать работу больницы. Я понимаю, что он губит себя здесь как врач, но просто не представляю, что мы будем делать, если он уедет!

– А почему вы считаете, что Ноа себя губит? – поинтересовалась я.

– Значит, он вам не рассказывал? Ноа – кардиохирург, понимаете? В Швейцарии у него было полно работы, он серьезно занимался наукой и вроде бы даже что-то изобрел – какой-то новый метод шунтирования, что ли, но потом вдруг все бросил и приехал в Индию.

– Был успешным кардиохирургом, отлично зарабатывал – и в одночасье рванул сюда? – не поверила я.

– Только не спрашивайте меня почему, – развела руками Трейс. – Я сама хотела бы знать, но боюсь лишний раз спросить – он звереет от таких вопросов. Может, с вами поделится как-нибудь?

– Ну, если уж даже вам не рассказал…

Трейс пристально посмотрела на меня.

– Странно уже то, что он к вам приблизился, – сказала она.

– Почему?

– Ноа сторонится людей.

– Он же с ними работает!

– Как врач, естественно, Ноа от пациентов не бегает, но близко ни с кем старается не сходиться. Правда, у него не слишком получается: как он ни старается, индийцы виснут на нем, как игрушки на рождественской елке! Видели, какие «браслеты» у него на запястьях?

Я действительно заметила, что запястья Ноа украшают разноцветные нити. Их было так много, что они закрывали его руки сантиметров на десять.

– Что это такое? – спросила я заинтересованно.

– Ракхи.

– Что-что?

– В Индии есть такой обычай – «ракша бандан» называется, когда сестра завязывает на запястье брата священные нити ракхи.

– Сестра?

– Не удивляйтесь, иногда это делают не только родные братья и сестры, но и некровные родственники. Согласно древней традиции, эта связь обязывает «брата» защищать «сестру» в течение всей жизни. А поскольку нить одновременно является и символом чистоты, ракхи-связь исключает любые романтические или сексуальные отношения.

– Как интересно! – пробормотала я. – И кто является инициатором этой… связи?

– «Сестра». Именно она выбирает себе «брата». В этом обычае есть и определенная «корысть»: ракхи-сестра или ракхи-брат – это человек, к которому можно обратиться за помощью в любую минуту. Так что сами видите, сколько «родственников» приобрел здесь Ноа, сам того не желая!

– Женского пола, как я понимаю?

– Э-э, нет, не понимаете! – затрясла головой Трейс, откровенно веселясь. – Тут все сложно. В Индии, знаете ли, в семьях помногу детей. Если какая-то девушка повязала кому-то ракхи, можете быть уверены, что у нее есть по меньшей мере один брат или сестра. Таким образом, вместе с каждой ракхи-сестрицей Ноа завел себе еще и несметное количество других «родичей»!

– Вот уж повезло так повезло! – пробормотала я.

– И не говорите – иногда мне кажется, что он готов сбежать и уже намыливает пятки… Но почему-то остается. Мы с ним, видимо, оба мазохисты!

– Трейс, а в больнице есть еще иностранцы?

– Только мы с Ноа. Остальные – все индийцы, работают на добровольных началах. Иногда Ноа подбрасывает им кое-что, что доставляют в посылках из Европы – молочные детские смеси, консервы и так далее. Это все, на что они могут рассчитывать. Но эти люди здесь не поэтому, а потому, что понимают: больница – единственное место, где им хоть как-то пытаются помочь, оттого они готовы на все, чтобы она продолжала функционировать.

– Я бы хотела внести свой вклад, – сказала я. – Составьте список того, что вам требуется в первую очередь, и я попытаюсь достать.

Трейс откашлялась, и я почувствовала, что ей неловко.

– На самом деле, – сказала она, – Ноа уже это сделал.

С виноватым видом медсестра полезла в карман и достала оттуда сложенный вдвое листок из блокнота.

– «Передвижной рентгеновский аппарат, аппарат ИВЛ[ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких.], АИК[АИК – аппарат искусственного кровообращения.], стерилизаторы…» – прочла я. – Что ж, думаю, это можно устроить.

– Там еще лекарства, – сказала Трейс. – Но это не значит, что мы хотим все сразу! – тут же добавила она.

– Сделаю, что смогу, – заверила я медсестру, поднимаясь. – Боюсь, мне пора – скажите Ноа… Нет, не надо ничего говорить.

Я уже спускалась по ступенькам в дворик, где меня ждал Лал, прислонившись к дверце «Мерседеса», когда Ноа нагнал меня.

– Все-таки решили уйти, не попрощавшись? – с укоризной спросил он. – Нехорошо, шримати Индира!

– Трейс передала мне ваш список, – сказала я. – Вы еще что-то хотели?

– А вы злая! – заметил он, в упор глядя на меня. – Мстите мне за прошлые грехи?

– Я?! Да ни боже мой!

– Ага, – закивал швейцарец, прищуриваясь, – хотите, чтобы я почувствовал себя последним подонком: выманил у девушки деньги – и в кусты?

– Это – мое решение, – возразила я. – Никто ничего у меня не выманивал, так что можете не чувствовать себя виноватым.

– Тогда я просто обязан вас накормить. Не возражайте, так как это единственное, чем я на данный момент могу отплатить вам за акт доброй воли!

У меня и в мыслях не было возражать: «кофе» Трейс вызвал во мне зверский аппетит.

– Хорошо, – кивнула я. – Я с вами пообедаю.

– Отлично. Ваша горилла пойдет с нами? – кивнул он на Лала.

– Нет.

Подойдя к водителю, я медленно сказала по-английски:

– Мы с доктором идем поесть. Вы свободны как минимум на час.

Лал попытался возражать, с подозрением глядя в сторону Ноа, но я ему не позволила:

– Я сказала, вы свободны, Лал! Через час ждите меня на этом же месте.

Возможно, я проявила излишнюю резкость, но у меня нет привычки повсюду таскать за собой телохранителей, поэтому Лалу придется меня извинить.

Место, куда привел меня Ноа, оказалось всего в десяти минутах ходьбы от больницы. Это был маленький ресторанчик на десять столиков, восемь из которых располагались на улице, под полосатым навесом. Трудно было поверить, что рядом находится бедняцкий квартал: здесь все выглядело вполне цивильно. Правда, коровы на улицах и бродячие собаки никуда не делись, но чистенькие зеленые скатерти, свечи и розы в крошечных вазочках говорили об относительном благополучии.

– Как будто в другой мир попадаешь, да? – спросил Ноа, догадавшись, о чем я думаю.

– Индия – страна контрастов, – повторила я фразу, написанную на обложке путеводителя.

– И это – не просто слова, – кивнул Ноа. – Кстати, вы так и не сказали, в какой области медицины трудитесь – может, поработаете у нас?

– Вряд ли вам потребуется врач моей специальности.

– Неужели вы – нейрохирург? – в притворном ужасе спросил он.

– Нет, я психиатр. Моя специализация – анорексики, точнее, анорексички.

– Да, вы правы! Большинству моих пациентов неведомы проблемы добровольного отказа от еды: когда еда есть – это настоящий праздник!

– Вы не считаете мою работу серьезной, да?

– Не забывайте, что я здесь всего-то три года, и проблемы Большого Мира мне далеко не чужды.

– А вас-то, успешного кардиохирурга, как сюда занесло?

– Трейс уже наболтала с три короба? – поморщился он.

К нам подошел полный мужчина в белом фартуке, заляпанном чем-то желтым (видимо, соусом карри, который тут добавляют буквально во все). Его бритый череп лоснился от пота, на лице сияла широкая улыбка, и я поняла, что доктор здесь частый гость. В подтверждение моей догадки мужчины пожали друг другу руки и заговорили на хинди. Интересно, выучу ли я когда-нибудь этот странный язык? Он такой эмоциональный, дополняемый огромный количеством характерных жестов, что кажется невероятным, как Ноа удалось его освоить!

– Вы вегетарианка?

Вопрос моего спутника отвлек меня от раздумий.

– Что? А, нет, я ем мясо.

– Тогда я закажу, или принести вам меню?

– Полагаюсь на ваш вкус.

Учитывая, что в Индии все приправляется огромным количеством острых специй, я надеялась, что доктор, с его европейскими вкусами, не закажет ничего подобного.

Записав заказ, толстяк удалился, и я сказала Ноа:

– Вы так и не ответили на мой вопрос: похоже, это становится привычкой!

– Но я его запомнил, – возразил он. – Вы спрашивали, как я оказался в Индии? Сам постоянно задаю себе этот вопрос… Может, дело в чувстве вины?

– Не понимаю.

– Отлично понимаете, ведь вы как раз поэтому не отказались осмотреть больницу!

– Все равно я не…

– Тем, кому дано много, свойственно испытывать неловкость по отношению к неимущим. Я видел ваше лицо там, у ворот стройки: вы были в ужасе от вида людей, которые пришли с вами разбираться. Но, в отличие от большинства богачей, вы не попытались сбежать, а согласились пойти со мной и вели себя великолепно. Я до сих пор не могу забыть, как вы купили ту тяжеленную мраморную шкатулку, которая вам вряд ли когда пригодится, а уж сари за тысячу баксов… Так что не притворяйтесь, что не понимаете, о чем я!

– Может, это потому, что я всего ничего как богачка? – предположила я. – Еще не стала черствой и жадной. Постепенно это придет, вероятно?

– Бросьте, я не собирался вас обижать! Если бы вы были такой, то обязательно заложили бы мальчишку с рынка полицейским, но вы этого не сделали.

Я отнюдь не забыла обстоятельства нашего с Ноа знакомства.

– Хорошо, со мной все понятно, – сказала я. – А как насчет вас? Каждый раз, как я пытаюсь что-то о вас выяснить, вы переводите стрелки на меня!

– Что вы хотите знать? Отвечу на все вопросы – теперь, когда я вам обязан, вы имеете на это право.

– Откуда ваше чувство вины?

– У меня, как и у вас, есть глаза и уши, и я вижу, что творится вокруг, – пожал он плечами. – Хорошо сидеть на балконе, пить шампанское и наслаждаться закатом, зная, что вокруг тебя все сыты, одеты и более-менее счастливы. Но стоит только шагнуть за порог, и там уже не все так благополучно. Наверное, мне не стоило этого делать, и тогда я до сих пор сидел бы на том балконе, полный сознания собственной значимости.

– Для кардиохирурга отказ от практики – большая жертва!

– Скажем так: у меня имелись определенные обстоятельства для того, чтобы взять тайм-аут. Тут подвернулось предложение одного из приятелей, который оказался знаком с Трейс. Конечно, я не думал, что мой перерыв так затянется.

– Не хочется вернуться?

– Каждый день. Десять раз на дню – каждую минуту, когда я не занят.

– И что вас останавливает – все то же пресловутое чувство вины?

– Ну вот, видите – мы отлично понимаем друг друга!

Принесли заказ. Как я и ожидала, это было нечто под соусом карри, но оно оказалось весьма приятным на вкус. Некоторое время мы молча ели, наблюдая за немногочисленными в этот час посетителями ресторанчика и прохожими на улицах. Машины останавливались, пропуская коров, – к пешеходам водители проявляли куда меньше уважения. Я знала, что коровы в Индии – священные животные, но не до такой же степени, чтобы свободно расхаживать по городским улицам! В один из первых дней Чхая рассказала мне смешную историю. Тогда я восприняла ее как анекдот. Некий англичанин, временно проживающий в Дели, попал в ДТП с участием коровы. Он и подумать не мог, что его потащат в суд, но дело приняло серьезный оборот. Адвокату иностранца долго пришлось доказывать судье, что в аварии виноват не водитель, а владелец коровы, создавший ей такие невыносимые условия жизни, что той ничего не оставалось, кроме как покончить с собой, избрав автомобиль инструментом для сведения счетов с жизнью!

Однако коровы пугают меня не так, как обезьяны. Эти мелкие, крикливые животные постоянно проносятся мимо, норовя поживиться за счет прохожих. Между прочим, они могут быть довольно злыми, если не получают желаемого! Единственные местные создания, которые не вызывают у меня чувство паники, – это павлины. Во-первых, они красивые, и смотреть на них – одно удовольствие. Возле каждого храма расхаживают такие сине-зеленые красавцы, при каждом удобном случае готовые распушить хвосты и продемонстрировать недюжинные вокальные способности, заставляющие уши сворачиваться трубочкой, – у этих птиц чертовски противные голоса, несмотря на привлекательную внешность.

– Как семья относится к вашему долгому отсутствию? – поинтересовалась я, когда мы с Ноа оба почти расправились с принесенными блюдами.

– Моя семья? – удивился он. – Я уже давно вырос.

Значит, не женат и имеет в виду родителей, сообразила я.

– Я знаю, что они не одобряют мой выбор, но они никогда не соглашались ни с одним моим решением, так что это нормально, – продолжал между тем Ноа.

– А почему они ничего не одобряют?

– Ну, сами посудите, – сказал он, откладывая вилку и откидываясь на спинку плетеного стула. – Мать мечтала сделать из меня великого пианиста, и я пятнадцать лет барабанил на рояле. Отец, наоборот, хотел, чтобы я стал экономистом или, на худой конец, юристом.

– Вам ни один из этих сценариев не был по душе?

– Почему же, музыка меня вполне устраивала, но… Нужно быть таким, как Кемпф, Фишер или Бакхауз![Вильгельм Кемпф (1895–1991) – немецкий пианист, композитор, органист. Эдвин Фишер (1886–1960) – немецкий пианист, педагог, дирижер, композитор. Занимался преподавательской деятельностью в Берлине, затем в Швейцарии, где и прожил последние годы жизни. Вильгельм Бакхауз (1884–1969) – немецкий пианист. С 1931 года жил в Швейцарии.] Гения из меня не вышло, и я отступил. Мать была в трауре!

Ноа тихо рассмеялся.

– Они с отцом так ругались из-за того, какой должна быть моя дальнейшая судьба, что я решил примирить их и поступил в Цюрихский университет на медицинский факультет.

– Это же отличная специальность!

– О, вы не знаете моих родителей: у них по каждому поводу существует собственное мнение, а любое другое априори является неверным! Зато теперь они успокоились, вычеркнув меня из семейного древа и переключившись на сестру.

– Бедняжка! – вырвалось у меня.

– Ничего, Лизбет сильная и моим предкам не по зубам!

– А как вы все-таки попали сюда?

– Дело в том, что я проходил постдипломную исследовательскую практику в Имперском колледже в Лондоне. Там у меня остались друзья, и один из них, как я уже говорил, оказался также приятелем Трейс. Если бы не она, у меня бы и мысли такой не возникло! Иногда я ненавижу ее за это.

Я посмотрела на Ноа, пытаясь понять, насколько он серьезен. Он не улыбался.

– Ну, а вы как – собираетесь освоить новое поле деятельности? – спросил Ноа, вновь переводя разговор на меня.

– В смысле?

– В смысле аюрведы.

– Да я совершенно в этом не разбираюсь! – развела я руками. – Я и слово-то это слышала всего пару раз до того, как узнала о смерти отца.

– Знаете, что написано на табличке у двери здания клиники, которую строил Пратап Варма? «Врачеватель, знакомый с целебными свойствами кореньев и трав, – человек; знакомый со свойствами ножа и огня – демон; знающий силу молитв – пророк; знакомый же со свойствами ртути – бог!»

– Красиво.

– Немного самоуверенно, не находите?

– Вам не нравился мой отец, да?

– Люди вроде Пратапа Варма считают общение с теми, кто расположен внизу пищевой цепочки, ниже своего достоинства. Индия – прекрасная страна, но классовое неравенство – это то, на чем она держится. Есть привилегированное сословие и парии, и ни один представитель того или другого класса не переступит разделяющий их барьер. В моей стране, или в вашей, при желании, упорстве и определенных способностях ты можешь стать кем угодно – хотя бы чисто теоретически. Здесь, если уж тебя угораздило родиться на левом берегу Джамны, то тут ты и помрешь, и дай бог, чтоб не от голода!

– Значит, вы ни разу не говорили с моим отцом? – уточнила я. – Не пытались убедить его помочь жителям?

– Зачем? Я знал его со слов Санджу. К счастью, ваш брат ни в чем не походит на отца. У вас, кажется, тоже больше общего с Санджаем, нежели с господином Варма? Вот, к примеру, я очень сомневался в том, что вы придете, а вы пришли, осмотрели больницу, согласились помочь…

– Боюсь, Ноа, вы считаете меня лучше, чем я есть на самом деле. Честно говоря, я преследовала и корыстные цели тоже.

– Корыстные?

– Я хотела воспользоваться вами как источником информации.

– Информации – о чем?

– Об убийстве моего отца.

– Разве полиция этим не занимается?

– Живя здесь, вам ли не знать, как полиция ведет дела в этой стране? – парировала я.

– Вы что, решили сами заняться расследованием? Тогда я ни за что не стану вам помогать!

– Но почему?!

– Да потому, Инди, что это может оказаться чертовски опасно! – воскликнул он. – Ваш отец схлопотал пулю, потому что ввязался в это строительство, и, как вы думаете, что остановит того, кто его убил, если вы начнете копать?

Мне понравилось, что Ноа назвал меня уменьшительным именем – пока еще никто так меня не называл. Мне также пришелся по душе тот факт, что он беспокоится обо мне (или о моих инвестициях в больницу?). Но вот что мне не понравилось, так это его отказ помогать.

– Вы должны понимать, – жестко произнесла я, – что мое решение не изменится только оттого, что вы его не одобряете. Если откажетесь вы, мне придется задействовать другие каналы.

– А они у вас весьма многочисленные, насколько я понимаю? – поднял брови Ноа. Насмешка, прозвучавшая в его голосе, заставила меня покраснеть – во всяком случае, я почувствовала, как кровь хлынула мне в лицо.

– Может, и не столь многочисленные, как ваши, – едко ответила я, – и, вероятно, без вашего участия мне придется потратить гораздо больше времени на поиск ответов, но вы плохо меня знаете, если думаете, что меня легко переубедить!

– Боюсь, я уже достаточно вас узнал, – вздохнул Ноа с безнадежным видом. – Ладно, помогу, иначе ваша смерть будет на моей совести, а мне этого совершенно не хочется!

– Какая счастливая новость! – буркнула я сердито.

– Инди, сначала я не верил, что в ваших жилах течет индийская кровь, но вы так быстро выходите из себя, что теперь все сомнения рассеялись: вы не только дочь своего отца, но и истинная дочь этой страны с горячим нравом – я бы даже сказал, с норовом!

На это я не сочла нужным отвечать, и Ноа продолжил:

– Я готов оказать содействие в том, что касается жителей района Таджа: со мной они будут более откровенны, чем с вами. Но вы должны понимать, что я знаю об убийстве вашего отца не больше, чем вы или полицейские, которые ни шатко ни валко расследуют это дело, поэтому…

– Кое-что мне уже известно, – перебила я. – Меня интересует один человек, Амар Агарвал.

– Кто назвал вам это имя?

Ноа выглядел озадаченным.

– Неважно. Как я вижу, вам оно тоже знакомо?

– Еще бы! Это была такая трагедия…

– Расскажите! – потребовала я.

– Может, пройдемся? – предложил Ноа. – Еда была тяжелой.

Я готова была согласиться на что угодно, сгорая от нетерпения выяснить что-то еще: до сих пор информация собиралась по таким мелким крупицам, что, если и дальше так пойдет, я не закончу свое расследование до самой пенсии! А Ноа, ко всему прочему, еще и чертовски нетороплив. Интересно, все швейцарцы таковы или он – исключение? На самом деле прогулки по улицам в Индии – большое испытание: к тебе тут же подлетают оборванные дети, просящие милостыню, или бедно одетые мужчины, сгорающие от желания что-нибудь для тебя сделать. К примеру, если у тебя в руках пакет с покупками, они хватаются за него с предложением донести до дому или подвезти тебя на рикше, велорикше, собственной спине и так далее. Все это можно понять: в Индии катастрофически высок уровень безработицы. Люди в офисах вынуждены работать в три смены, а зарплату делить поровну между тремя сотрудниками, дабы каждому доставалась хотя бы малая толика. При том что окраины и деревни планомерно разоряются и народ перетекает в крупные города, каждый вынужден сам искать себе работу, и никакой труд, кажущийся бесполезным в любой из европейских стран, не является в Индии зазорным. Поэтому на улице тебя прямо-таки атакуют те, кто пытается почистить обувь, вымыть стекла в машине, открыть дверь в магазин и так далее. Лично для меня это огромный внешний прессинг, и, думаю, я никогда не смогу к этому привыкнуть, поэтому самое безопасное в большом городе – передвигаться в автомобиле: в любом случае можно закрыть двери, поднять тонированные стекла и игнорировать все, что происходит снаружи. Допускаю, это звучит жестоко и бесчеловечно, но ведь я не член индийского правительства, и я вряд ли могу что-то сделать для облегчения существования всего индийского народа! Странное дело, когда я была в компании Ноа, к нам никто не подходил. Потом мне пришло в голову, что врача, вероятно, здесь многие знают, поэтому его и не донимают.

– Итак, – сказала я, когда мы немного отошли от ресторана, – Амар Агарвал: я жду, Ноа!

– Он был хорошим человеком, – ответил мой спутник после короткого колебания. – Гораздо лучше, чем Дипак…

– Мне казалось, Дипак вам нравится, ведь он, как и вы, хотел, чтобы жителей Таджа оставили в покое!

– Дипак Кумар… Понимаете, он – довольно скользкий тип, и у меня создалось впечатление, что он преследует собственные цели.

– Какие же? – удивилась я.

– Какие – не знаю, но Дипак вообще не из района Таджа!

– А что, просто порядочный человек не может радеть за тех, кому плохо? Вот вы, к примеру, приехали с другого конца света!

– Хорошо, я постараюсь объяснить, – вздохнул Ноа. – Вы в курсе, что на участок, где вашему папаше вздумалось строить клинику, претендует весьма серьезная сила?

– Вы имеете в виду братьев Каматхов? Я знаю о скандале, в результате которого отец выиграл тендер, – добавила я, чтобы не заставлять Ноа вновь пересказывать мне всю историю с начала до конца.

– Сомневаюсь, что тендер проводился! – хмыкнул он. – Просто деньги переходили из рук в руки, пока не попали в нужные. Но это сейчас неважно. Амар Агарвал вступил в борьбу тогда, когда речь только зашла о «зачистке» района Таджа. Он одним из первых сообразил: что бы ни построили на этой территории, жителям придется убираться восвояси. В то время народ был еще тяжел на подъем: мало кто верил в то, что правительство всерьез возьмется за дело. И оно бы не взялось, если бы Каматхи не форсировали события!

– Ноа, да вы просто кладезь ценной информации! – заметила я.

– Все происходило на моих глазах. Люди делятся со мной, и остановить их невозможно, хотя…

– Что?

– Порой мне кажется, я хотел бы ничего не знать: меньше знаешь, как говорится… Короче, Амару все-таки удалось подбить людей на протесты, и они последовали за ним. Ему угрожали головорезы Бабур-хана, но Амар стоял на своем: у него, как и у многих других, не было выбора, а человек, доведенный до отчаяния, способен горы свернуть. Потом в одночасье его дом сгорел. Произошло это ночью, и полиция установила, что имел место несчастный случай: якобы кто-то из членов семьи оставил зажженной масляную лампу, она упала, и пожар занялся в мгновение ока.

– А вы считаете иначе? – уточнила я.

– Ну, меня там не было, – пожал плечами Ноа. – Так что не такой уж я и «кладезь», как вы изволили выразиться. Однако есть один человек, знающий больше меня.

– И кто он?

– Она, – поправил он. – Одна журналистка, Мадху Широдткар. Она хорошо знает этот район и написала целую серию репортажей о том, что за дела в нем творятся. Не уверен, правда, что она с радостью воспримет наш визит.

– Почему?

– Потому что ей пришлось не только перестать писать на эту тему, но и уволиться из газеты и даже переехать в Дели, чтобы избавиться от преследований.

– Вы можете узнать ее новый адрес? – спросила я.

– Постараюсь. Но, Инди, вы должны понимать: если начнете разматывать этот клубок, можете не заметить, когда обратного пути уже не будет!

– Вы боитесь, Ноа?

– Я – нормальный человек, – ответил он спокойно. – Но я всегда могу сесть в самолет и убраться домой, а те, кто здесь живет, – нет. А вы окажетесь в эпицентре событий и, как ваш покойный отец, тоже можете пасть жертвой местных разборок.

– Вы планируете уехать?

– И упустить возможность своими глазами наблюдать за тем, как «Шерлок Холмс» ведет расследование? Вы, верно, шутите!

Я посмотрела на Ноа: он улыбался. Дело близилось к четырем часам дня, и жара стояла около сорока градусов. В этой парилке мои собственные длинные волосы, нагретые солнцем, казались мне самой раскаленным гудроном, растекающимся по голове и спине. Светлые волосы Ноа вились сильнее от влажного воздуха и кудрявились у шеи. У него была привычка проводить по ним пятерней, отводя от лица – вот и сейчас он сделал то же самое. Его зеленые глаза смотрели на меня без иронии или осуждения.

– Так вы уверены в своем решении? – спросил Ноа.

– На сто процентов! – упрямо ответила я, хотя в душе не испытывала такой уверенности. То, что умные люди, включая Милинда и Ноа, пытались отговорить меня, поколебало мою решимость, но отступить сейчас означало продемонстрировать трусость. Что-то подсказывало мне, что женщину, каковой я, несомненно, являюсь, за это никто бы не осудил – напротив, многие вздохнули бы с облегчением. И все же я не могла пойти на попятный.

– Тогда давайте возвращаться, – сказал Ноа. – А то Трейс, наверное, зашивается одна!

На подходе к больнице нас встретил какой-то мальчишка. Я вспомнила, что видела его внутри – он, кажется, один из добровольных помощников. Завидев нас, парень кинулся навстречу, отчаянно жестикулируя и вываливая на Ноа скороговорку на хинди. Я не могла не заметить, как напрягся мой спутник при первых же словах мальчишки и ускорил шаг. Он отрывисто задал пару вопросов, на которые парень ответил очень многословно и эмоционально. На этот раз у больницы обнаружилась не одна машина, а целых три: два старых авто стояли, загородив проезд, и Лал при всем желании не сумел бы покинуть место перед зданием, заблокированным неизвестными владельцами обшарпанных тачек. Снаружи курили трое. Один из них, огромный страшный мужик с бородой и жесткой шевелюрой, напоминающей овечью шерсть, заставил меня вспотеть еще больше, хотя это и казалось невозможным. Еще один человек, плотный, с бритым затылком и в очках, оставался в автомобиле. В руках он держал баночку колы со вставленной в нее трубочкой и с интересом смотрел в нашу сторону.

– Ноа, что происходит? – нервно спросила я, хватая его за рукав.

– Идите в дом! – приказным тоном сказал он, и я подчинилась, понимая, что задавать дальнейшие вопросы сейчас неуместно. Тем не менее, поднявшись по лестнице, я осталась на крыльце вместе с Трейс и молодой индианкой в белом халате, надетом поверх сари.

– Кто это? – прошептала я на ухо медсестре.

– Бабур-хан, – коротко ответила она.

– Что ему нужно?

Трейс не успела ответить, потому что Ноа, переговорив с гигантом, уже поднимался по ступенькам.

– Идите внутрь, – сказал он звенящим от напряжения голосом.

– Но… – начала Трейс.

– Немедленно!

Вздохнув, медсестра взяла меня за руку и буквально втащила в здание. Девушка, мальчик и Ноа последовали за нами. Людей в коридоре больницы меньше не стало, и все они смотрели на нас. В глазах каждого застыл вопрос. Глубоко вдохнув, Ноа что-то сказал, обращаясь ко всем присутствующим.

– Он говорит, что все в порядке, – вполголоса пояснила Трейс. – Пошли! – и она потянула меня в один из кабинетов. Ноа, просвистев мимо нас, скрылся в конце коридора.

– Трейс, я хочу все-таки знать…

– Он пошел за деньгами, – не дослушав, сказала медсестра, прикрыв за нами дверь.

– За какими деньгами? – не поняла я.

– Оброк, дань – называйте, как хотите!

– То есть… вы платите Бабур-хану?! За что?

– Формально – за защиту, но на самом деле за то, что он и его люди нас не трогают.

– И как часто приходится платить?

– Каждый месяц. Обычно они приезжают первого числа, но в этом месяце являются уже во второй раз – мы их не ждали.

– Почему вы не заявите в полицию?!

– Ну, во-первых, потому что полиция в курсе наших дел с Бабур-ханом: он делится с местными стражами порядка. Во-вторых, больница-то существует нелегально, ведь ее закрыли, помните? Так что официально нам никто помогать не станет.

– Но это ужасно! – возмутилась я. – Вы ничего не зарабатываете, так откуда…

– Это – дела Ноа, – снова перебила меня Трейс. – Пока он справляется, но я понимаю, что его возможности не безграничны: рано или поздно нам, как и жителям района Таджа, придется убираться!

– Сколько вы платите ежемесячно? – спросила я.

– Десять тысяч.

– Десять тысяч долларов?!

– Да нет, бог с вами – рупий, конечно! Но и эта сумма достаточно велика с учетом того, что мы – некоммерческая организация.

Я полезла в кошелек и достала все, что в нем было.

– Вот, – сказала я, протягивая купюры Трейс. – Здесь мало, но я принесу еще.

– Не надо, – покачала головой женщина. – Ноа что-нибудь придумает.

– Возьмите! – я вложила деньги в ее руку. – Если не на этот, так на следующий раз!

– Что ж, тогда… спасибо. Но вы не можете решить все наши проблемы, Индира, как бы ни старались!

К сожалению, я вполне сознавала правоту ее слов: Бабур-хан – бездонная бочка, в которую можно до бесконечности швырять деньги. Подойдя к окну, я увидела Ноа. Он снова вышел и стоял, разговаривая с бородачом. Потом подошел к машине, где сидел мужчина с колой.

– Ну и рожа у вашего Бабур-хана! – пробормотала я. – А сам-то… Метра два, не меньше!

– Этот? Да нет, это – Кришна, а Бабур-хан в машине.

– Тот бритый толстяк с колой?!

– Именно. А вы подумали… Хотя, конечно, Кришна выглядит гораздо внушительнее! Бабур-хан, между прочим, рук не марает. Он только приказы отдает, а всеми грязными делишками занимается Кришна – у него для этого и в самом деле подходящий видок!

– Они ничего не сделают Ноа?

– Зачем? – пожала плечами Трейс. – Мы же для Бабур-хана – источник дохода.

Мы стояли у окна, наблюдая за тем, как Кришна и остальные головорезы расселись по машинам и отчалили. Через пару минут Ноа вошел в кабинет и, обращаясь ко мне, резко спросил:

– Вы уже встречались с Бабур-ханом?

– Я? Впервые увидела его только сегодня… А что?

– Он вас знает.

– То есть?

– Бабур-хан спросил, что тут делает дочь Пратапа Варма, – ответил Ноа. – Это означает, что он вас узнал.

– Понятия не имею, откуда! И что вы ответили?

– Что вы хотите стать нашим спонсором. Боюсь, теперь размер дани увеличится, ведь вы – миллионерша!

– Ничего, – пробормотала я задумчиво. – Мы как-нибудь решим эту проблему. Думаю, мне пора идти.

Ноа вышел на крыльцо проводить меня. Лал уже стоял там, переминаясь с ноги на ногу и с тревогой глядя в сторону, куда укатили бандиты. Мне показалось, что доктор на меня сердится, поэтому я сказала:

– Простите, что причинила вам неудобства!

– Да вы-то тут при чем? – удивленно повел плечами швейцарец. – У нас и без вас все было не слава богу, а вот себе, боюсь, вы проблем только нажили: раз Бабур-хану известно, что вы здесь, и он знает, как вы выглядите, это означает, что он наводил справки. Зачем?

– Поживем – увидим, – вздохнула я. – Жду вашего звонка насчет той журналистки.

– Значит, все-таки не передумали?

В голосе Ноа слышалось сожаление.

– Теперь все стало слишком серьезно, чтобы отступать! – ответила я.

* * *

Дома я первым делом наткнулась на Сушмиту.

– Индира, где тебя носило?! – воскликнула она при виде меня.

– А в чем дело? – спросила я.

Я находилась не в том настроении, чтобы болтать.

– Да вот, один человек тебя уже часа три дожидается, – пояснила тетушка. – Я говорила ему, что ты вернешься поздно, но он настоял на том, чтобы остаться.

– Хорошо, – вздохнула я, поняв, что отвертеться не удастся. Можно, конечно, попросить Сушму соврать, сказав, что я осталась ночевать в другом месте или все еще не пришла, ведь рано или поздно мужику ждать надоест, однако взваливать свои проблемы на другого человека не слишком-то благородно. Что ж, назвался груздем – полезай в кузов: мое наследство уже обходится мне слишком дорого!

Войдя в гостиную, я увидела сидящего на одном из длинных диванов сухопарого мужчину. Перед ним на низком столике стоял стакан с соком и лежала салфетка. Увидев меня, он вскочил на ноги.

– Мисс Варма! – воскликнул он с преувеличенной радостью. – А я уже собирался уходить!

«Значит, долго собирался!» – с раздражением подумала я, но изобразила улыбку и поинтересовалась, кто он такой.

– Ох, где мои манеры! – посетовал он, протягивая руку: – Каран Бхаттар, доверенное лицо господина Сунила Найду.

Да уж, манеры у него и в самом деле никуда не годятся: не знаю, как в Индии, но вообще-то не принято, чтобы мужчина первым протягивал руку даме. Учитывая, что в этой стране прикосновение к незнакомым женщинам в большинстве случаев считается неприемлемым, этот Каран Бхаттар отнюдь не дока в этикете. Или, может, это потому, что я – иностранка?

– Это имя ни о чем мне не говорит, – заметила я, садясь. Тут же передо мной нарисовался один из слуг (а ведь я даже имени его не запомнила, хоть и видела много раз!) и поставил на столик стакан воды и чашку кофе. Я поблагодарила, испытав прилив благодарности: и то, и другое сейчас очень кстати!

– Разумеется, разумеется, – закивал господин Бхаттар, тоже опускаясь на диван. – Мой доверитель поручил мне обсудить с вами одну очень выгодную сделку.

– Сделку?

Я уже начала смекать, к чему он ведет, но решила подождать, что скажет незваный визитер.

– Это касается недостроенной клиники вашего покойного отца… Кстати, позвольте выразить вам наши глубочайшие соболезнования в связи с невосполнимой потерей! – спохватившись, тут же добавил он.

Поздновато опомнились, господин Бхаттар!

– Видите ли, мы не ожидали, что у господина Варма есть наследники за границей. По правде говоря, до недавнего времени Анита Варма, ваша мачеха, считалась наследницей наряду с ее сыном, вашим братом.

– Я в курсе, – холодно ответила я. – Что дальше?

Видимо, на столь прохладный прием Бхаттар не рассчитывал – на это указывала испарина, выступившая у него на лбу, несмотря на то, что кондиционер в комнате шуровал в полную силу.

– Мы… то есть господин Сунил Найду хотел бы предложить вам прекрасную цену за это место… В смысле, за клинику, конечно же.

Оговорка, что называется, «по Фрейду»: черта с два им нужна моя клиника, им нужна земля!

– Неужели? – произнесла я. – И какова же предполагаемая цена?

– Значит, вы готовы продать?

Маленькие глазки за стеклами очков алчно сверкнули.

– Все будет зависеть от суммы.

– О, она вас не разочарует!

Нацарапав на салфетке несколько цифр, Бхаттар пасанул ее мне через стол.

– Это в долларах? – равнодушно спросила я. Я задала вопрос, просто чтобы позлить мужика: он предлагал довольно приличные деньги.

– Нет, мисс Варма, в рупиях!

– Тогда это несерьезно.

Его глаза едва не вывалились на кофейный столик.

– То есть… как это – несерьезно?! – пробормотал он, вытаскивая из кармана платок и вытирая пот с лица: теперь он уже катился градом.

– Клиника практически закончена, – ответила я. – Внутренняя отделка требует не таких уж больших вложений, и не мне вам объяснять, что ее открытие немедленно начнет приносить высокую прибыль.

– Но… семья Варма замешана в крупном скандале! Сначала убийство вашего отца, потом – арест брата, и это не лучшим образом скажется на бизнесе…

– С другими клиниками проблем не возникло, – пожала я плечами, глядя на Бхаттара невинными глазами.

– То есть вы против продажи? – уточнил он.

– Да нет, почему же: если предложенная цена будет соответствовать… Смотрите сами, клиника находится на земле, принадлежащей Тадж-Махалу, а это – дополнительный плюс, который должен отразиться на общей сумме. Кроме того, новая клиника была папиной мечтой, и я, как его дочь, просто обязана воплотить ее в жизнь!

– Да вы же его совсем не знали! – воскликнул Бхаттар, едва не подпрыгнув на диване. – О воплощении каких мечтаний можно говорить?!

Ну вот, господин хороший, вы уже демонстрируете свое настоящее лицо!

– Я сказала свое слово, – твердо произнесла я. – Теперь дело за вами, вернее, за вашим доверителем: как, вы сказали, его имя?

– Сунил Найду, – буркнул Бхаттар.

– Всего вам доброго, – сказала я, поднимаясь и давая понять, что разговор окончен.

Бхаттар неохотно встал. Повернувшись, я увидела, что в дверном проеме стоит Анита – интересно, как давно? У моей мачехи поразительная способность вползать в помещения неслышно, словно змея, и, затаившись, подолгу не обнаруживать своего присутствия. Я кивнула служанке, прося проводить Бхаттара, и в этот момент случайно поймала его взгляд, брошенный на Аниту. В ответ она едва заметно пожала плечами. Что бы это значило? Мачеха собралась было выйти, но я ее остановила:

– Нет, Анита, останься, пожалуйста: нам необходимо поговорить.

Женщина удивилась. Тем не менее она присела на диван, вопросительно глядя на меня.

– Анита, – сказала я, – до меня дошла информация, что к тебе уже обращались с предложением о продаже недостроенной клиники. Это правда?

Всего одно мгновение она казалась застигнутой врасплох, но быстро взяла себя в руки и спокойно ответила:

– Ко мне действительно приходили люди и предлагали деньги, но я сказала, что у меня таких полномочий нет и что наследницей по завещанию являешься ты, вот и все.

– Правда? А вот Милинд сказал, что эти люди обращались к тебе до того, как ты узнала о моем существовании!

– Милинд? – изумленно переспросила Анита. – Даже не представляю, как он мог об этом знать – я ему ничего не рассказывала!

– Возможно, и так, – согласно кивнула я. – Может, ему рассказали адвокаты Баджпаи?

– Поня-а-а-тно, – протянула мачеха. – Полагаю, кто-то из них ошибся: я точно помню, что ответила на это предложение. В любом случае я бы не стала ничего продавать, так как ничего не смыслю в бизнесе. Знаешь, Индира, Пратап старался держать всех нас подальше от своих занятий! Единственный, кто был постоянно в курсе его дел, это Милинд, и, если у тебя есть вопросы, лучше обратись к нему.

С этими словами Анита величественно поднялась и, закинув край ослепительно-белого траурного сари за плечо, выплыла из комнаты. Я отметила про себя, что белый ей к лицу.

* * *

На следующий день Милинд запланировал поездку еще в одну клинику, расположенную в благополучном районе города. Она была менее высокого класса, нежели та, что я видела в Дели, и туда обращались люди среднего достатка.

– Ваш отец считал, что человек любого уровня дохода должен иметь возможность получить медицинскую помощь ничуть не хуже, чем богачи, поэтому существует два варианта – VIP и обычный.

Такой расклад мне знаком: большинство сетевых клиник в Питере работают по тому же принципу. В известной сети «Меди» существует три «класса», последний – для самых низкооплачиваемых слоев населения. Пациентов принимают одни и те же врачи, а разница заключается в степени комфорта, которая, в сущности, к медицине отношения не имеет. Допустим, в клинике класса VIP стоят кофемашина, кулеры, автоматы с бесплатными напитками, дорогая мебель и так далее. В более дешевом варианте этого нет.

По дороге я рассказала Милинду о визите Бхаттара.

– Что вы об этом думаете? – спросила я, закончив.

– Решать вам, – ответил Милинд, нахмурив брови. Я видела, что мой спутник воспринимает происходящее очень серьезно. Жаль, а я-то надеялась, что он меня успокоит!

– Боюсь, вам все же следует подумать о продаже, – продолжал он, сосредоточенно глядя на дорогу, изобилующую неожиданными поворотами. – С точки зрения бизнеса, потеряете вы не очень много. Жизнь дороже, да и цену, насколько я понял из вашей речи, можно поднять.

– Но это же неправильно! – воскликнула я. – Отец погиб из-за этой клиники…

– Вот именно! – перебил Милинд. – Вы можете закончить тем же! Понимаете, Индира, в этой стране всем правит коррупция, поэтому, если тем, кто заинтересован в покупке, не удастся заполучить желаемое законным путем, они прибегнут к запрещенным методам. Я не могу допустить, чтобы с вами что-то случилось – Пратап никогда бы меня за это не простил!

Мне льстила забота Милинда, но его пессимистический настрой меня не устраивал: сейчас, как никогда, я нуждалась в союзниках.

Местечко, где располагался филиал, мне понравилось. Много деревьев и клумб с цветами. Здание хоть и не могло конкурировать с тем, что строил отец, выглядело вполне презентабельно. У входа нас встретил главный врач по имени Индер Редди – невысокий, приятной полноты мужчина с роскошной шевелюрой черных как смоль волос и таким темным цветом кожи, что белки его глаз казались особенно яркими.

– Наконец-то у нас все наладится! – воскликнул он после обмена приветствиями. – Теперь, когда наследница здесь, все вернется на круги своя! Что бы вы хотели посмотреть в первую очередь?

– Думаю, мисс Варма было бы интересно не только посмотреть, но и испытать на себе систему панчакармы, – ответил за меня Милинд. Я насторожилась при словах «испытать на себе», но Милинд тут же пояснил:

– Доктор Редди – один из лучших специалистов в этой области, и ваш отец потратил немало сил, чтобы переманить его к себе.

Услышав похвалу, врач расцвел, как аленький цветочек, демонстрируя правоту высказывания о том, что доброе слово и кошке приятно.

– Тогда я, пожалуй, забираю мисс Варма, – сказал он Милинду. – А вы…

– Я найду чем заняться, – улыбнулся тот. – Индира, как закончите, позовите меня, и я подойду.

Я с тоской смотрела вслед удаляющейся стройной фигуре Милинда, думая о том, что меня ожидает. Экспериментов я не люблю – в особенности над собой, поэтому предстоящий сеанс страшной панчакармы казался мне средневековой пыткой, чем-то вроде «испанского башмака» или дыбы.

– Понимаете, мисс… Простите, можно называть вас по имени? – спросил доктор Редди, и я охотно ответила согласием. – Так вот, Индира, слово «панчакарма» означает «пять действий», а она сама представляет собой курс лечения, включающий краткосрочное диетическое питание, массаж и применение трав. Панчакарма применяется для некоторого количества болезней, но обычно – для периодической сезонной чистки организма. Мы используем слабительные, ванны, клизмы, содержащие лекарственные вещества, кровопускание и так далее.

– Звучит… многообещающе, – пробормотала я: чем больше говорил Редди, тем сильнее я боялась того, что для наглядности мне сейчас поставят клизму со слабительным, после чего я еще долго не смогу заниматься своим расследованием. Более того, при моем телосложении подобные эксперименты могут оказаться губительны для здоровья!

– Что вы, – говорил между тем Редди, эмоционально жестикулируя, – панчакарма как терапия очистки является, возможно, самым недооцененным из всех методов древнеиндийской медицины! Из-за невежества ее часто воспринимают как другую систему массажа. В ней и в самом деле присутствует массаж с применением масел, но это – всего лишь один из приемов данного курса. Терапия массажа может успокоить боль, расслабить жесткие мускулы и уменьшить опухоль, сопровождающую артрит. Многие не верят, но я утверждаю, что панчакарма может применяться и как терапия омоложения.

Это уже интереснее, подумала я: чем черт не шутит? Правда, лет мне не так много – всего-то тридцать два, но какая женщина не мечтает выглядеть моложе? Лично я ощущаю себя ровно на двадцать два – и ни годом старше.

– Значит, – произнесла я вслух, – диета и массаж?

– Ну, если по-простому, то да, – кивнул мой гид, заводя меня в просторное помещение с белыми стенами. В нем располагался длинный массажный стол, несколько маленьких столиков с какими-то флакончиками и бутылочками, а вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные баночками, пробирками и чашками Петри, аккуратно помеченные бирками с надписями.

– Панчакарма – древнее искусство, – продолжал Редди, ловко, как фокусник, сдергивая с массажного стола желтое покрывало, под которым оказалась до хруста накрахмаленная простыня. – Древнеиндийская медицина считает, что вкусы продуктов и трав имеют определенные физиологические эффекты. К примеру, сладкий. Сладкие продукты охлаждают, увлажняют, смазывают и увеличивают вес – кстати, вам бы это не помешало, Индира, а то уж больно вы худенькая! – доктор с неодобрением поцокал языком, окидывая взглядом мою фигуру. – При вашем росте вам недостает, по меньшей мере, семь-восемь кило.

А вот меня мой вес вполне устраивает – пусть волнуются те, у кого отвисают бока!

– Или, скажем, – не умолкал Редди, – горький вкус. Горькие продукты уменьшают вес, а вяжущие – уменьшают неподвижность и так далее. Диета – важная часть лечения любой болезни по системе панчакармы. Свойства продуктов питания и напитков подробно описаны в аюрведических текстах, и мы всегда даем диетические рекомендации при назначении курса лечения. Снимайте верх, Индира, и укладывайтесь, – пригласил он меня, указывая на массажный стол. – Диету я вам потом пропишу, а вот массаж сделаю прямо сейчас!

Я почувствовала себя неудобно. Будучи врачом и посетив в жизни достаточное количество специалистов-медиков, я, конечно же, не стесняюсь мужчин-докторов, но в Индии совершенно иное отношение к женскому телу: правильно ли будет раздеваться в присутствии мужчины, даже если того требует процедура? Однако Редди терпеливо ждал, и я, подавив вздох, исполнила его приказание. То, что происходило потом, словами описать невозможно. Мне не раз делали массаж, но таких ощущений, как в руках доктора Редди, я никогда не испытывала! Не знаю, что тому причиной – его ли волшебные пальцы, ведическая ли музыка из магнитофона, монотонная и навевающая сон, или запахи, источаемые ароматическими маслами, льющимися на мою спину и ноги, но я на некоторое время погрузилась в глубокую нирвану и была раздосадована, когда доктор Редди объявил об окончании сеанса. Мне казалось, что в моем теле не осталось ни единой мышцы. Во всех членах чувствовалась удивительная легкость, и я сказала об этом моему индийскому эскулапу.

– И это, заметьте, всего после получаса работы! – победно сверкая белками, закивал он, довольный произведенным эффектом. – Если применять процедуру в течение десяти-двенадцати дней, да еще вкупе с другими составляющими, вы почувствуете себя абсолютно новым человеком!

Не думаю, что могу позволить себе такое удовольствие ежедневно, но вот потом, когда разберусь с делами, непременно вернусь к доктору Редди. Моя решимость самой заняться аюрведой только возросла после сеанса: надо попытать Милинда подробнее о том, как получить диплом врача этой специальности!

Поболтав с доктором Редди и осмотрев несколько кабинетов, где проводились разнообразные процедуры, я стала прощаться. Набрав номер мобильного Милинда, я долго слушала длинные гудки, после чего решила сама пойти к машине: в конце концов, доктор Редди и так потратил на меня кучу времени, а ведь его ждали пациенты, и злоупотреблять хорошим отношением вовсе не входило в мои планы! Однако, выйдя из калитки, я обнаружила, что автомобиля Милинда нет – видимо, он куда-то отъехал. Ругая себя за то, что даже не поинтересовалась, чем Милинд собирается заниматься, пока я нахожусь на процедурах и экскурсии, я немного побродила по окрестностям, не рискуя слишком удаляться от оплота «цивилизации», под которой подразумевала здание лечебного учреждения. Как выяснилось, эта мысль была исключительно правильной, так как меня поджидала неприятность, грозившая обернуться трагедией.

Небольшую группу мужчин я заметила издалека, но не придала этому значения – мало ли кто может ходить по улицам в два часа дня? Правда, клиника аюрведы располагалась в тихом месте, и я не заметила, чтобы здесь бродило много народу. Поняв, что молодые люди неуклонно движутся в моем направлении, я почувствовала себя неуютно. Они громко разговаривали друг с другом, хохотали, да и вообще походили на праздношатающихся в поисках сомнительных развлечений. Я огляделась, соображая, как бы убраться с их дороги так, чтобы не выглядеть смешно и жалко, и поняла, что единственным путем к отступлению остается узкая тропинка, пролегающая через газон и ведущая к черному входу клиники. Мне требовалось пересечь асфальтированную стоянку, что я и начала делать, как вдруг прямо передо мной резко затормозила машина. Это была одна из старых индийских моделей, и я шарахнулась в сторону, чудом избежав колес. Физиономия в окне с опущенным стеклом не предвещала ничего хорошего: бородатый, темнокожий мужик беззастенчиво уставился на меня, а сзади уже слышались шаги приближающихся парней. Они больше не смеялись – наоборот, шли ко мне молча и сосредоточенно, быстрым шагом. Краешком глаза я заметила, как водитель старенького авто достал что-то из-под сиденья, и мой мозг озарила страшная догадка: да они пришли за мной! Это вовсе не случайность – те парни, машина, преградившая путь, и сейчас произойдет нечто жуткое. Как загнанное животное, я озиралась в поисках укрытия. Кричать не имело смысла: вокруг не было ни души, за исключением злоумышленников. Дуло обреза высунулось из окна автомобиля, и я поняла, что мне, похоже, кранты. И тут что-то тяжелое сбило меня с ног, и я повалилась на асфальт, чувствуя, как лопается кожа на коленях и локтях. Одновременно раздалось несколько выстрелов, причем один из них прогремел прямо у меня над ухом, на некоторое время полностью оглушив. В глазах двоилось, да и вообще смотреть по сторонам не очень-то хотелось – слишком уж я испугалась. Позднее, анализируя свое поведение, я пришла к выводу, что для меня время текло ужасающе медленно, в то время как на самом деле все случилось за несколько секунд. Страх сковал мое тело тугим кольцом, и я полностью потеряла способность рассуждать здраво. Мне всегда казалось, что в случае опасности я буду реагировать адекватно – распространенное заблуждение человека, который полагает, что окажется готов к любым неожиданностям! Как показывает практика, это далеко не так даже в тех случаях, когда речь идет о людях, часто попадающих в чрезвычайные ситуации, к примеру, пожарных или полицейских. Несколько секунд меня преследовало ощущение, что я мертва: все вокруг происходило, как в замедленной съемке, а тело не слушалось, словно налитое свинцом. Милинд (а это он сбил меня с ног за мгновение до выстрела) держал в руке пистолет и стрелял прямо в водителя, который, поняв, что его намерение не осуществилось, изо всех сил ударил по газам. Чувствуя непрекращающийся звон в голове, я видела убегающих мужчин, которые минуту назад собирались на меня напасть. Из здания клиники уже выбегали охранники и люди в белых халатах, в первых рядах которых несся доктор Редди с перекошенным от страха лицом.

– Индира, вы как?! Доктор Датта?! – восклицал он на ходу, а охранники кинулись вдогонку бандитам, на ходу стреляя из ружей.

Тряся головой в тщетной попытке избавиться от гула в ушах, я пробормотала:

– Все… хорошо… кажется…

– Ваши руки! – возопил Редди, осторожно беря мои ладони в свои. Они и вправду представляли собой ужасное зрелище – ободранные и грязные. Колени выглядели не лучше. Я повернула голову в сторону Милинда и увидела, что он стоит на одном колене, опираясь на правую руку. Левую он прижимал к боку, и между пальцев тонкой струйкой сочилась алая жидкость.

– Ми…линд?! – пробормотала я, в ужасе распахнув глаза. – У вас кровь!

– Ерунда! – ответил он глухо. – Просто царапнуло…

– Да какая же ерунда?! – воскликнула я. – Вы ранены!

– А вы? – спросил он. – Вы-то как сами?

– Я… нормально, но вам срочно нужно в больницу!

– Больница здесь, – криво усмехнулся он, кивнув в сторону клиники. – Далеко ходить не надо!

Милинд старался держаться прямо, но я видела, что он просто не хочет проявить слабость на глазах стольких людей. Доктор Редди и одна из медсестер помогли ему подняться на ноги, а я, отмахиваясь от помощи, встала сама. Глупо, но сейчас, помимо беспокойства за Милинда, мой мозг буравила лишь одна мысль: как, должно быть, ужасно я сейчас выгляжу! Нас буквально внесли в помещение, после чего мною завладела симпатичная женщина средних лет, доктор Малаика Шах. Она усадила меня в своем кабинете и, тщательно осмотрев, промыла и обработала ссадины, наложила повязки на руки.

– Некоторое время вы будете испытывать неудобства, мисс Варма, – словно извиняясь, предупредила она в завершение. – Но никаких серьезных повреждений, к счастью, нет.

– Спасибо, доктор Шах, – от души поблагодарила я. – А что с Милиндом?

– Доктором Датта занимается наш хирург, – ответила женщина. – Ранение, вероятно, не тяжелое.

– Я должна в этом убедиться, – настаивала я, думая о том, что с тех пор, как узнала об этом дурацком наследстве, я дважды едва не погибла – сначала по глупой случайности под колесами автомобиля в Питере, и вот сейчас – снова. И оба раза рядом со мной оказывались мужчины, благодаря которым я чудом оставалась в живых. Один из них сейчас лежит в реанимации, а Милинд… Если бы он не сбил меня с ног, меня, скорее всего, сейчас везли бы в морг.

Доктор Шах проводила меня в операционную, и я с облегчением увидела, что Милинд сидит на кушетке, а молодой врач уже заканчивает перевязку. При виде меня мой ангел-хранитель через силу улыбнулся.

– Не волнуйтесь, Индира, – сказал он, – жить буду!

– Вы не представляете, как я рада! – пробормотала я. – Не знаю, как вас благодарить…

– Не стоит, – прервал Милинд. – Я несу за вас ответственность – слава богу, все обошлось.

– Вы вызвали полицию? – спросила я у доктора Шах.

– Они уже едут. Это же надо, напасть на вас средь бела дня, на глазах у всех!

На самом деле «на глазах у всех» – громко сказано: в момент бандитской атаки вокруг не было ни души. Прибывший с нарядом из двух полицейских офицер оказался старшим инспектором Сурешем Ваманкаром. Как выяснилось, Милинд и Ваманкар были знакомы, и именно старший инспектор проводил задержание Санджая на следующий день после убийства нашего отца.

– Значит, – сказал он, записав наши с Милиндом показания, – вы утверждаете, что нападение связано с землей под строящимся зданием?

– Согласитесь, трудно придумать другое правдоподобное объяснение! – развела я руками.

– Что ж, может, и так… А вы, господин Датта, тоже стреляли?

– Да, – резко ответил Милинд. Они с Ваманкаром явно друг друга недолюбливали. Анита и Сушма утверждали, что Милинд после ареста Санджая пытался договориться с инспектором, но у него ничего не вышло. Странно, если принять во внимание тот факт, что в Индии все берут взятки, а чиновники и стражи порядка – в особенности. Может, он недостаточно предложил? Или дело не в этом, а в том, что Ваманкар боится встать на пути более серьезной силы, нежели обезглавленная смертью Пратапа Варма семья?

– Подскажите, мистер Датта, сколько раз вы выстрелили? – продолжал допрашивать инспектор.

– Не помню… Несколько раз – это точно.

– И что – все мимо?

Лицо Ваманкара выражало искреннее удивление.

– Может, и не мимо, – огрызнулся Милинд. – Откуда мне знать?

– Ни одного подстреленного вами бандита не обнаружено.

– Раненый вполне мог убежать! – вступилась я за своего спасителя.

– В конце концов, я же не солдат, а хирург, – добавил Милинд.

– Тогда зачем вам оружие? – пожал плечами инспектор. – Люди, носящие с собой пушку, особенно такую серьезную, как ваша, обычно неплохие стрелки.

– Значит, я – исключение, – усмехнулся Милинд и поморщился от боли.

– Вы закончили, инспектор? – спросила я. – Думаю, нам с господином Датта лучше ехать домой, а то мы и так провели здесь гораздо больше времени, чем собирались!

– А я не задерживаю господина Датта, – сказал Ваманкар. – Он может ехать, а я хочу поговорить с вами, мисс Варма.

– Со мной? Но я уже все рассказала!

– Не все. А вы, господин Датта, свободны!

– Я не уйду без нее! – возразил Милинд.

– Уйдете, – спокойно ответил инспектор. – А я лично обязуюсь доставить вашу… подругу домой, как только побеседую с ней наедине.

– Но…

– Идите, Милинд, – устало махнула я рукой. – Вам необходим отдых. Полагаю, в компании инспектора Ваманкара мне ничто не угрожает?

– Абсолютно! – заверил нас обоих инспектор.

Милинду уходить не хотелось, но спорить со стражем порядка было бесполезно. Интересно, о чем таком хочет поговорить со мной Ваманкар, впервые видя?

– Итак, – произнес он, когда мы остались вдвоем, – допустим, вы правы, мисс Варма, и нападение на вас связано с Таджем. К сожалению, я не могу выделить вам охрану. Во-первых, у меня тоже есть начальство…

– Вы имеете в виду Ашока Каматха, главного комиссара полиции? – уточнила я.

Казалось, мой вопрос застал инспектора врасплох: он не ожидал, что я настолько осведомлена.

– В первую очередь, конечно же, его, – кивнул он, преодолев замешательство. – А вы что, знакомы?

– Не лично, – покачала я головой. – Опосредованно, так сказать.

В его глазах читался немой вопрос, но Ваманкар так и не высказал его вслух. Насколько он в курсе войны, идущей вокруг Таджа? И, самое главное, на чьей он стороне?

– Во-вторых, – продолжил он свою мысль, – у нас не хватает людей. Все мои ребята заняты делом, ведь Дели – место неспокойное, как вы и сами успели убедиться. Так что лучше всего вам подумать над тем, как обезопасить себя самостоятельно.

– Что вы имеете в виду?

– Сами знаете.

– Вы хотите сказать, что я должна продать клинику?

– Я только хочу сказать, мисс Варма, что вам следует избавиться от источника раздражения людей, которые не остановятся на неудачном нападении. Кстати, полагаю, оно было неудачным лишь потому, что так и было задумано: когда хотят убить, делают это, а в вашем случае стояла цель напугать.

– Ну, своей цели они достигли! – буркнула я.

– Значит, вы задумаетесь и, надеюсь, примете правильное решение!

По крайней мере, на один из моих вопросов Ваманкар ответил – теперь я точно знала, на чьей именно стороне он выступает!

* * *

В день, когда я вернулась после покушения, весь дом встал вверх дном. Бабушка плакала и причитала, проклиная свою несчастную судьбу. Ее уже лишили сына, потом посадили внука, и вот теперь намереваются убить внучку! Сушмита вторила ей, будто нанятая плакальщица, и только Анита сохраняла хладнокровие.

– Что ж, – только и сказала она, – все хорошо, что хорошо кончается!

Уж не знаю, действительно ли она так думала, или предпочла бы, чтобы меня пристрелили?

Милинд отказался ложиться в больницу, но согласился некоторое время отдохнуть от работы. Мы много времени проводили вместе, и я окончательно убедилась в том, что он ко мне расположен. Милинд был очень внимателен, утешал меня, видя, что я расстроена бесплодными попытками расследовать убийство отца и помочь брату, и всячески поддерживал мое желание освоить аюрведу. Он даже пообещал посодействовать в том, чтобы мне позволили учиться дистанционно и посредством кратких очных курсов – многие европейские врачи именно так получают диплом этой специальности. Милинд сказал, что, раз у меня уже имеется высшее медицинское образование, проблем он не предвидит. Единственное, чем он меня огорчил, это своим нежеланием понять мое стремление разобраться в том, что творится в районе Таджа.

– Я поддерживал Пратапа в желании построить эту клинику, Индира, – сказал он, когда мы вышли прогуляться в один из вечеров и присели в маленьком уличном кафе. – Но теперь дело приняло серьезный оборот, и мне кажется, вам стоит подумать о продаже.

Он говорил в точности, как инспектор Ваманкар, как Ноа – да все, с кем я это обсуждала!

– Не понимаю, что вы так вцепились в это место? – продолжал Милинд. – Ну да, Пратап хотел построить филиал именно там, это была его мечта, но разве стоит умирать ради клочка земли? Да продайте вы чертово здание тому, кто предложит лучшую цену, и дело с концом! У вас будет достаточно денег, чтобы выстроить две отличные клиники там, где это не сопряжено с риском для жизни!

– Дело не только в земле и деньгах, Милинд, – вздохнула я. – Если бы не Санджай, не мое желание найти убийц отца, я бы хоть сегодня подписала все бумаги!

– Забудьте об этом! – ударил кулаком по столу Милинд. – Вы никогда их не найдете, а Санджу… Еще не все потеряно: пока не состоялся суд, остается шанс, что удастся его оправдать – в конце концов, дело явно сфабриковано. Мы найдем самых лучших адвокатов по уголовным делам, и они камня на камне от обвинения не оставят. Кроме того…

Тут он внезапно замолчал.

– Милинд? – подняла я бровь, наклоняясь вперед. – Вы о чем?

– Мне кажется, что Санджу легко выкрутится, если вопрос с землей решится, – закончил он свою мысль, не глядя мне в глаза.

– Вы имеете в виду, его прессуют только для того, чтобы воздействовать на семью? На меня?! – уточнила я.

– Улики, на основе которых строится обвинение, весьма спорны!

В предположении Милинда присутствовало рациональное зерно. Нужно ли мне все это? Стоило ли приезжать из России в такую даль, чтобы меня подстрелили местные дельцы? На кой мне эта клиника, из-за которой погибло уже столько народу? Во-первых, отец, потом – тот парень, Амар Агарвал со всей семьей… А сколько еще людей падут жертвой борьбы? И ведь все равно земля достанется сильнейшему – тому, у кого власть и деньги, и у меня имеются большие сомнения, что этим «кем-то» окажусь именно я!

– В любом случае решать вам, Индира, – мягко сказал Милинд, накрывая мою руку своей ладонью. Его пальцы были сухими и прохладными, тогда как моя кожа горела от жары. – Любое ваше решение я приму как верное. Но мне не хочется сейчас говорить о делах.

– А о чем тогда мы будем говорить?

– Давайте о нас?

– О нас?

– Вы же не станете отрицать, что с самой первой встречи между нами возникла взаимная симпатия?

Милинд стал первым человеком, встретившимся мне на чужой земле, и именно он с самого начала опекал меня, знакомил с местными обычаями и ненавязчиво диктовал правила поведения, знание которых немаловажно в таком традиционном обществе, как индийское.

– Не означает ли это, – продолжал он, видя мою положительную реакцию, – что мы стали прекрасно понимать друг друга?

Я кивнула, все еще не вполне понимая, к чему клонит Милинд: разве я уже не пообещала ему, что он станет управлять всеми делами сети клиник, когда я уеду? Но он быстро поставил все точки над «i», произнеся следующую фразу:

– Выходите за меня замуж, Индира! Вместе мы составим отличную команду и, мне кажется, создадим хороший семейный союз.

До меня не сразу дошел смысл сказанного, а когда все же дошел, я растерялась. «Составим отличную команду»? «Хороший семейный союз»? Разве так принято делать предложение руки и сердца? Конечно, меня нельзя назвать специалистом в таких вещах, ведь я ни разу в жизни не получала подобного предложения, однако из уст Милинда оно прозвучало… слишком рассудочно, что ли? Несмотря на то, что мне уже за тридцать, я все еще остаюсь неисправимо романтичной. Мне до сих пор кажется, что для свадьбы необходимы две в равной степени важные вещи – любовь и дружба. Наличие одной только любви, к сожалению, не всегда говорит о том, что людям стоит жениться, ведь они могут совершенно не подходить друг другу в повседневной жизни. Опять же, дружба – еще не повод для похода в загс, так как не гарантирует того, что со временем из нее вырастет любовь. Между мной и Милиндом создалось некое подобие дружбы, но я совсем не так видела момент предложения замужества. Милинд хорош собой, умен, отличный врач, но как же, пардон, чувства? Конечно, с каждым проходящим годом шансов «удачно выйти замуж» у женщины в любом обществе становится все меньше, но я придерживаюсь мнения, что одной женщине вовсе не нужно большое количество мужчин, увеличивающих эти шансы: ей необходим всего-навсего один-единственный! Поэтому, как я полагаю, не имеет значения, сколько тебе лет, важно лишь в определенное время встретить именно того, кто составит тебе пару, того, кто подходит только тебе. Является ли Милинд таким человеком? Мне всегда казалось, я сразу пойму, что хочу провести с кем-то всю оставшуюся жизнь, но в данную минуту я испытывала лишь неловкость. Может, я упускаю свое счастье? Разве не каждая женщина мечтает о муже, который ее понимает, заботится о ней и даже больше – готов отдать за нее жизнь? А ведь Милинд сделал для меня то, на что способен далеко не каждый!

Видя мою растерянность, Милинд сказал:

– Понимаю, мое предложение могло показаться вам неожиданным. Это все потому, что я, наконец, собрался с духом произнести вслух то, о чем думал с момента нашей встречи. Едва взглянув на вас, Индира, я понял: эта женщина для меня! Я еще не знал вас, а когда начал понемногу узнавать, лишь сильнее укрепился в своей уверенности. Не подумайте, что вы чем-то обязаны мне – напротив, это я всем обязан вашей семье и вашему покойному отцу. Если ваш ответ будет отрицательным, я больше никогда не заговорю об этом… Но все же, пожалуйста, не принимайте поспешного решения!

Его умоляющий взгляд заставил меня почувствовать себя виноватой. Вот уж не было печали! Оказывается, очень тяжело, когда судьба человека – особенно человека, который тебе нравится, – оказывается целиком в твоих руках! Получается, в моей власти сделать Милинда счастливым или несчастным?

– Я обещаю подумать, Милинд, – как можно мягче ответила я. – Ваше предложение и в самом деле стало для меня неожиданным, ведь я привыкла, что мы друзья!

– Разве это – не хорошее начало? – удивленно спросил он.

– Возможно, в Индии…

– Наверное, вы правы, – прервал он мои неловкие попытки оправдаться. – Я веду себя, как индиец, забыв о том, что вы выросли в другой стране и имеете представления о семье и браке, отличные от наших! Видите ли, в Индии брак по договоренности – обычное дело, и как раз такой брак считается наиболее прочным. Договариваются родители жениха и невесты, а сами они частенько встречаются всего пару раз до свадьбы – это считается достаточным, чтобы понять, нравятся ли они друг другу. Мои родители давно умерли, как и ваши, так что нам ничего не остается, кроме как решать проблему самостоятельно! Не торопитесь, посоветуйтесь с домашними, обдумайте все как следует – я подожду столько, сколько потребуется, и не стану вас подгонять. Хорошо?

– Хорошо, – смущенно пробормотала я, ответив на его ласковое пожатие. Честное слово, было бы гораздо проще, если бы Милинд не завел этого разговора: теперь я чувствовала, будто мне на шею повесили камень!

* * *

Сушмита и бабушка пришли в восторг оттого, что Милинд сделал мне предложение. Поначалу у меня была мысль никого в это дело не посвящать – по крайней мере, до тех пор, пока сама не разберусь со своими чувствами и желаниями, но потом поняла, что в решении столь деликатной проблемы без советчиков не обойтись. Я рано осталась без матери, отца почти не знала, поэтому привыкла во всем полагаться на себя. Однако случаются в жизни обстоятельства, когда очень хочется с кем-то поговорить, поделиться и выслушать совет человека, который желает тебе добра. Если и есть в мире кто-то, кто относится ко мне с теплотой просто потому, что я – это я, так это Мамта-джаан и тетя Сушмита. То недолгое время, что я провела в доме отца, они всегда были рядом, поддерживали меня и даже, возможно, полюбили. Поэтому я начала с того, что посвятила Сушму в ситуацию, а она тут же побежала к бабушке и выложила ей мою «страшную тайну».

– Ты обязательно должна согласиться, дорогая! – сказала бабушка через тетю, обнимая меня со счастливой улыбкой. – Милинд – настоящее сокровище!

– Он что, никогда не был женат?

– Насколько мне известно, нет, – покачала головой Мамта-джаан. – Милинд двадцать лет работал рука об руку с твоим отцом и просто не имел времени обзавестись собственной семьей! Пратап, чего уж греха таить, был человеком жестким, и все, кто его окружал, даже самые близкие, часто страдали от его характера.

– Я всегда надеялась, что рано или поздно наш Милинд найдет себе достойную пару, – вставила Сушма. – Твой отец тоже долго маялся, когда твоя мать его бросила, но потом появилась Анита… Можно, конечно, спорить, насколько ему повезло, но ты-то уж точно – завидная партия, моя дорогая! А в том, что ты будешь счастлива, я даже не сомневаюсь: трудно найти человека более чуткого, чем Милинд!

В этом я была склонна с ней согласиться.

– Но ты не думай, что мы на тебя давим, Индира! – сказала бабушка, заметив мою задумчивость. – Просто ты должна думать не только о себе, но и о будущем твоего наследства: одной тебе с ним не управиться! Не забывай, что ты – женщина, а женщине тяжело доказать, что она равна мужчинам в бизнесе, то есть там, где испокон века царствовали лишь представители противоположного пола!

– Кундалини это удалось, – сказала я.

– Кундалини была выдающейся женщиной, – покачала головой Сушма. – Таких, как она, мало на этом свете, и ей тоже приходилось нелегко, уж можешь мне поверить! К незамужней женщине в Индии относятся настороженно, поэтому тебе будет трудно работать с банками, юристами и прочими организациями. Если же Милинд получит статус твоего мужа, он сможет помогать тебе с полным правом и ты окажешься защищена от всех неприятностей – он будет первым принимать на себя удар и держать оборону! Ну скажи, кто лучше продолжит семейное дело, как не человек, уже давно ставший членом семьи?

Так вот в чем дело – Сушма боится, что я могу притащить в поместье мужика со стороны и все вынуждены будут смириться с моим выбором, даже если он им не понравится! А поскольку Милинд им хорошо знаком, в жизни семьи ничего не изменится, если мы поженимся – это будет чисто юридическим подтверждением его полномочий действовать от моего имени. Может, зря я рассказала родственницам о случившемся? Не лучше ли было сначала принять решение, а уж потом ставить их перед фактом? Но сделанного не воротишь.

Я спрашивала себя, почему предложение Милинда стало для меня таким тяжелым испытанием? Разве он не понравился мне с первого взгляда, когда буквально отбил меня от разбушевавшихся таксистов? Разве впоследствии не вел себя в высшей степени корректно и правильно, не поощрял моего желания обучиться делу отца и все такое прочее? Разве он не ставил во главу угла прежде всего мои собственные желания? И все же я сомневалась, понимая: того, что я чувствую к Милинду, недостаточно для брака. По крайней мере, для брака, как я себе его представляю. Может, все дело в том, что я никогда не планировала оставаться в Индии? Несмотря на роскошь, которой я окружена, место в обществе, занимаемое семьей Варма, и открывающиеся передо мной перспективы, я все же не индианка. У меня европейский склад ума, и я не уверена, что смогу ассимилироваться! Я даже не знаю, хочу ли этого.

Поэтому, когда неожиданно позвонил Ноа, я обрадовалась возможности отвлечься от семейных проблем. Швейцарец сказал, что выполнил мою просьбу и разыскал журналистку, долгое время освещавшую «дело Таджа», а не звонил так долго лишь потому, что она отказывалась общаться. Как я поняла, Ноа стоило огромных трудов убедить женщину встретиться со мной.

Я заехала за ним в больницу. Лал неодобрительно воспринял то, что я зачастила в бедный квартал, но его мнение интересовало меня меньше всего, и водитель, понимая это, не позволял себе никаких высказываний на этот счет.

– Слышал о покушении, – сказал Ноа, садясь рядом со мной на заднее сиденье.

– Откуда?! – изумилась я.

– Вы, наверное, телевизор не смотрите. Я, правда, тоже не смотрю, но мне докладывают все новости. Вы точно не пострадали?

– Жива и здорова, не сомневайтесь! – как можно бодрее ответила я.

– Боюсь, история с вашим отцом повторяется, – пробормотал Ноа.

– В смысле?

– Разве вы не в курсе, что на него тоже несколько раз устраивали покушения?

– Впервые слышу… Никто из семьи не поставил меня в известность!

– Неудивительно, ведь тогда вы могли бы сразу собрать чемоданчик и свалить домой, в Россию!

– По-моему, я не сделала этого до сих пор!

– Но тогда они еще вас не знали – не стоит их винить, – усмехнулся Ноа.

– И как насчет тех покушений – их расследовали?

– Понятия не имею. Думаю, да, но вы уже должны были понять, как делаются здесь дела… Или не делаются, если кому-то это очень сильно надо. Но со времени первого покушения Пратап Варма никуда не выходил без телохранителей. К несчастью, в день собственной гибели он оказался без защиты.

Как и предупреждал Ноа, журналистка жила в Дели, в районе под названием Чанди Чоук. Он представлял собой в основном разветвленную сеть торговых улиц в старой части столицы и располагался недалеко от вокзала Олд Дели. Оставив Лала с машиной парковаться, мы с Ноа пошли пешком. Я заметила, что большой рыночный комплекс отличается от прочих тем, что улицы специализированы – на одной торгуют серебром, на другой золотом, на следующей – изделиями из дерева.

– Не самый хороший квартал, – заметил Ноа, решительно ведя меня по улицам, словно навигатор, точно знающий направление. – Но туристы его любят: тут можно купить неплохие вещицы за сущие пустяки, но вот качество оставляет желать лучшего. Так что не советую ничего здесь покупать, не прихватив с собой хотя бы вашу подружку Чхаю, которая, в случае чего, распознает подвох!

Многоквартирный дом, где проживала Мадху Широдткар, стоял сразу за рынком. Лифта в нем не было, но и этажей насчитывалось всего четыре, а журналистка обитала на втором. Когда она впустила нас, я заметила, что женщина внимательно изучает мое лицо. Мадху оказалась невысокой, как большинство индианок, но светлокожей, что отличало ее от большинства. Если бы не миндалевидные глаза, черные, как южная ночь, и такие же волосы, ее вполне можно было бы принять за сильно загоревшую на солнце европейку. Обстановка в квартире оказалась скромной, но вполне комфортабельной, а ее размеры были далеко не маленькими – в Питере такое количество квадратных метров считалось бы роскошью.

– Итак, вы – та самая Индира Варма, – констатировала Мадху, когда мы с Ноа расположились на длинном диване, а сама она села в кресло напротив, чтобы хорошо нас видеть.

Я кивнула.

– Ноа сказал, что вы хотели поговорить о вашем отце и о тех проблемах, которые начались в районе Таджа с решением правительства его «расчистить».

– Это так, – ответила я. – А еще меня интересует гибель семьи Амара Агарвала.

По пламенному взгляду, который Мадху метнула на Ноа, я поняла, что он ни словом не обмолвился об этой маленькой детали. Судя по всему, он поступил правильно: журналистка не ожидала такого поворота. В противном случае, скорее всего, она и на порог бы нас не пустила!

– Почему… Почему вас это интересует? – спросила она, справившись с нервами.

– У меня есть основания полагать, что пожар в доме Агарвала не являлся результатом несчастного случая, а был спланированной акцией, призванной устранить неудобного человека, пытающегося помешать братьям Каматхам прибрать к рукам район Таджа.

Я отвечала прямо, считая, что не имеет смысла скрывать свои истинные намерения, если уж сама я рассчитываю на откровенность со стороны собеседницы. По-видимому, я избрала правильную тактику, потому что она сказала:

– Значит, вы знаете о Каматхах?

– Я должна была во всем разобраться.

– А чего вы надеетесь добиться, занимаясь расследованием? – поинтересовалась Мадху. – Я вот, к примеру, пыталась следовать законам журналистской этики и всем основополагающим принципам этой профессии, полагая, что правда должна быть известна народу. Однако все закончилось тем, что мне пришлось срочно собирать манатки и бежать подальше от тех, с кем я, сама не ведая того, связалась! Я покинула Агру и боялась, что не смогу остаться даже в Дели, ведь у меня дети, и я не могла рисковать их жизнями… К счастью, как только я уволилась с работы, меня прекратили преследовать. Почему я должна вам помогать, снова ставя под угрозу собственную жизнь и жизнь моей семьи?

– Может быть, чтобы попытаться изменить существующее положение вещей?

– Изменить?!

Мадху горько рассмеялась.

– Горе тому, кто надеется изменить что-то в этой стране, – продолжила она, успокоившись. – Вы в курсе, что в некоторых частях Индии до сих пор существует обряд сати[Сати – обряд самосожжения женщины, оставшейся вдовой. Был официально запрещен в середине прошлого века, однако в областях, куда не распространяется законодательная и судебная власть, обряд практикуется по сей день.]? И это – далеко не единственное доказательство того, кто или что на самом деле управляет нашей страной!

– Вы предлагаете забиться в норку и оттуда спокойно наблюдать за тем, как все катится в тартарары?! – возмутилась я.

– Хорошо вам говорить, – покачала головой Мадху. – Вы или Ноа в любой момент можете уехать отсюда, а что делать нам? Мы здесь родились, здесь вся наша жизнь – среди этих бандитов и продажных чиновников!

– Думаете, в России все прекрасно? – возразила я. – Думаете, у нас нет бандитов и политиков, берущих взятки? У нас не отнимают земли у людей, чтобы построить на них дорогие отели и рестораны, не убивают ради этого?

– Не знаю, – вздохнула Мадху. – Я никогда не занималась международной политикой и плохо знакома с положением дел в вашей стране. Но зато я точно знаю, что творится в моей собственной!

– И вам это не может нравиться! – парировала я. – Вы ведь пытались…

– Пыталась, и где я теперь? Потеряла хорошую работу, вынуждена сейчас перебиваться чем придется, потому что благодаря Каматхам меня никуда не берут!

– Если удастся доказать, что Каматхи имеют непосредственное отношение к незаконной деятельности, вас могут восстановить на прежнем месте…

– Да вы в своем уме, Индира?! – перебила меня Мадху, едва не вывалившись из кресла. – Хотите замахнуться на Каматхов? Вы представляете себе, насколько высоко они сидят? Давайте-ка я вам объясню. Органы законодательной власти состоят из лейтенант-губернатора и Законодательного собрания. Наш лейтенант-губернатор – шурин Ашока Каматха, главного полицейского комиссара Агры, а Имран Каматх – видный член городского Совета, лоббировавший вопрос о «зачистке»! Клан Каматхов неуклонно разрастается, и они распихивают своих родственников везде, где только можно. Эти люди, как споры, прорастают на местах и распространяются на дальние расстояния. Имран Каматх того и гляди пробьется в Законодательное собрание, и деньги его братца Маноджа помогают завоевывать необходимые голоса. Формально самые существенные вопросы, включая вопрос о «культурном наследии», решает правительство штата Уттар Прадеш совместно с правительством страны, но на самом деле власть находится в руках городского Совета, а некоторые административные вопросы находятся в ведении городских корпораций. У Маноджа Каматха есть свои люди во всех этих корпорациях. Наиболее сильные позиции в Уттар Прадеше имеют региональные партии Самаджвади, социалистическая, и Бахуджан Самадж. Обе они ориентируются на избирателей из «низших» каст. На последних выборах победу одержала партия Бахуджан Самадж, получившая более половины мест в ассамблее штата, после чего главным министром штата в четвертый раз в своей карьере стала лидер этой партии Майавати Триведи, кузина «триумвирата» Каматхов! Надо ли говорить, что она проводит в жизнь политику, выгодную этому громадному, влиятельнейшему семейству? Скажу вам больше, судебным органом, который имеет юрисдикцию над территорией Таджа, является Верховный суд штата, расположенный в Аллахабаде, и главный прокурор вот уже много лет ест у Каматхов из рук!

– Потому-то Санджая и не выпускают под залог! – пробормотала я.

– Правильно! Они оттягивают суд, не имея неопровержимых доказательств против вашего брата, но со временем сообразят, как все обтяпать, и Санджай сядет за убийство отца, а вас… В «новостях» упоминалось о том, что на вас напали. Это правда?

– Правда. Но это ничего не меняет: теперь я еще больше утвердилась в своей решимости во всем разобраться!

– Я говорил, что она очень упрямая, – впервые подал голос Ноа.

– Под стать тебе! – отозвалась Мадху. Почему-то именно с этого момента напряженность ушла из атмосферы комнаты, и бывшая журналистка расслабилась.

– Значит, вы хотите знать об Агарвале? – спросила она, поднимаясь. На мгновение мне показалось, что я ошиблась, и сейчас Мадху выставит нас за дверь. Однако она добавила: – Тогда я, по крайней мере, сварю нам кофе: разговор предстоит не из приятных.

Мы продолжили беседу минут через десять, когда Мадху принесла в комнату поднос с кофе и сладостями под названием «папди», по вкусу напоминающими халву, но более острыми и приправленными кардамоном.

– Вы не представляете, – сказала она, – как тяжело знать что-то важное, но не иметь возможности ни с кем этим поделиться!

– И много вам известно? – спросила я.

– Достаточно, раз уж пришлось срочно бежать со старого места жительства! Но, к счастью, и не столь много, чтобы меня стали разыскивать. Вы хотели знать об Амаре Агарвале – я вам расскажу. Он был хорошим парнем, этот Амар. Если бы не ситуация с Таджем, он никогда не полез бы ни в какую политику – ему это было не нужно, в отличие от Дипака. Но угроза того, что его семью и всех соседей выгонят с насиженных мест и лишат возможности зарабатывать на кусок хлеба, заставила его начать отстаивать права жителей района Таджа. Ему пришлось многому научиться, проштудировать десятки книг по юриспруденции и проконсультироваться со знающими людьми, независимыми экспертами. В конце концов, собрав материал, он вступил в открытую борьбу – не просто с Маноджем Каматхом, но и со всем городским правительством. Вы, возможно, понятия об этом не имеете… Не только потому, что приехали из другой страны – думаю, никто, близко не столкнувшийся с этим делом, не представляет, что это за место на самом деле – район Таджа.

– И что же это за место? – спросила я, заинтригованная.

– Помимо того, что это – историческое наследие Индии, Тадж еще и настоящий рассадник криминального бизнеса. На территории трущоб находятся склады, принадлежащие Бабур-хану, и только богам известно, что он там хранит.

– Ну уж точно, не лекарства от туберкулеза! – хмыкнул Ноа.

– А что? – спросила я. – Может, наркотики?

– Наркотики, оружие – его банда занимается разнообразными грязными делами. Самым доходным из них является, конечно же, проституция и порно: фильмы с девочками и мальчиками-подростками расходятся в Европе на ура!

– Какая гадость! – поморщилась я.

– Таким образом, Бабур-хану выгодно, чтобы местность принадлежала тому, кто не станет вмешиваться в сферу его деятельности.

– И Манодж Каматх был на это согласен?

– А почему бы нет? – пожала плечами Мадху. – Его интересовала только прибыль, и, войдя в долю с Бабур-ханом, он мог бы ее удвоить, а то и утроить!

– И все же даже при такой серьезной поддержке криминальных структур Маноджа выдавил мой отец? – недоверчиво сказала я.

– Они с Бабур-ханом совершили ошибку, – вздохнула Мадху. – И ошибка эта – убийство Амара Агарвала. Честно говоря, я до сих пор не уверена, что это не был несчастный случай, ведь никаких доказательств обратного не обнаружили. Однако совпадение, согласитесь, странное: Амар сражался за Тадж – и вдруг погиб при загадочных обстоятельствах вместе со всей семьей! До этого ему не раз угрожали, Бабур-хан открыто говорил, что заберет дочерей Амара и сделает из них первостатейных шлюх, но даже это его не остановило. У Амара просто-напросто не было выхода: если бы закон о «зачистке» вступил в силу, все они оказались бы на улице!

– Неужели Амар думал, что правительство пойдет на поводу у народа и откажется от закона?

– По сути, закон не так уж плох, – ответила на это Мадху. – Район Таджа и в самом деле – национальное сокровище и требует к себе соответствующего отношения. Трущобы не могут продолжать там оставаться, но правительство города начало не с того конца.

– Разумеется! – вставил Ноа. – Гораздо проще всех выгнать и построить магазины, чем расселять людей, модернизировать территорию, избавляться от бандитов…

– Совершенно верно, – кивнула журналистка. – Тем более что Бабур-хан пустил в районе такие длинные корни, что с ним никто не решается связываться! Был, правда, один…

– Неужели?

– Тусшар Шетти его звали. Молодой, амбициозный и на удивление бескомпромиссный полицейский инспектор. Район Таджа всегда считался неблагополучным. То есть на поверхности все выглядит довольно благостно – красивые музеи, мастерские ремесленников и тому подобное, но суть нам известна. И вот этого парня, Шетти, перевели сюда из одного из центральных участков. За излишнее рвение, полагаю!

– То есть в наказание? – уточнила я.

– Скорее всего. Вы уже успели познакомиться со старшим инспектором Ваманкаром?

– После покушения он допрашивал меня.

– И каково ваше впечатление?

– Однозначное: он открыто намекал, что мне следует продать клинику тому, кто первым предложит. Кстати, предложение уже поступило.

– Полностью с вами согласна – он такой и есть, Ваманкар этот, – сказала Мадху. – У меня нет доказательств, что он работает на Бабур-хана или братьев Каматхов, но ему неприятности ни к чему: так как именно Бабур-хан является настоящей силой на территории Тадж-Махала и контролирует почти всю Агру, Ваманкар предпочитает быть на его стороне. Я не сомневаюсь, что Бабур-хан приплачивает старшему инспектору, чтобы тот закрывал глаза на творимый им беспредел, но опять же доказать не могу.

– Так все-таки что там насчет Тусшара Шетти? – спросил Ноа.

– Ах, да! – спохватилась Мадху, поняв, что слишком отклонилась от темы. – Он в участке Ваманкара и трех месяцев не прослужил, представляете? Выперли сразу после того, как сгорел дом Амара Агарвала!

– По какой причине?

– Официально – за служебное несоответствие. Я в это не верю и намеревалась поболтать с ним, но как раз тогда на меня насели люди Бабур-хана. А потом начальство сообщило мне, что я уволена – спасибо, дали написать заявление по собственному желанию, но это не имеет значения, потому что все равно никто не берет меня на работу по специальности!

– Так велико влияние Бабур-хана?

– В том-то и дело, что нет, – покачала головой Мадху. – Это и заставляет меня окончательно уверовать в то, что братья Каматхи, действительно обладающие большим влиянием во многих сферах, имеют непосредственное отношение к тому, что творится в Агре.

Некоторое время мы молча пили уже начавший остывать кофе. Мерно жужжал вентилятор на потолке – у Мадху не было кондиционера, а без вентилятора мы бы давно спеклись и покрылись хрустящей корочкой. И тут мне кое-что вспомнилось.

– Мадху, – обратилась я к хозяйке, – вы сказали, что Амар отличался от Дипака Кумара, – что вы имели в виду?

– Понимаете, Амар действительно душой болел за Тадж, а Дипак ведь даже проживал в другом месте! В отличие от Амара, политика была для него целью, а не средством – он лелеял мечту стать депутатом городского Совета.

– Ну, это же неплохо, если он пытался помочь людям? – заметила я.

– Интересно, что до того, как на сцену вышел ваш отец, Индира, о Дипаке никто и слыхом не слыхивал! – ответила на это Мадху. – Ни один человек не стремился занять место Амара.

– Боялись?

– А вы бы – не испугались?

– Она бы – нет, – ответил вместо меня Ноа. – Я уже давно твержу ей, что пора отделаться от этой дурацкой клиники, но она не слушает!

– Правда?

В глазах Мадху промелькнуло странное выражение.

– В общем, только после того, как поднялась буча по поводу гибели семейства Агарвала, когда обвинения посыпались на Маноджа Каматха, как человека, которому была выгодна смерть Амара, и Маноджу пришлось сделать вид, что район Таджа не так ему и необходим, возник Дипак. Именно тогда, заметьте, когда земля перешла к вашему отцу. И уж Дипак спуску ему не давал – клеймил на каждом углу! Раздобыл где-то документы о том, что Пратап Варма дал обязательство заняться благоустройством территории Таджа… Кстати, в условиях договора с Маноджем Каматхом такой пункт отсутствовал, то есть Каматху не нужно было беспокоиться о людях! Не удивительно, что отчаявшиеся жители поддержали того единственного человека, который заявлял, что может им помочь. Дипак настолько осмелел, что открыто угрожал вашему отцу и однажды даже организовал акцию, во время которой его автомобиль закидали камнями и строительным мусором.

– И с тех пор отец нанял телохранителей?

– Думаю, он опасался не столько Дипака, сколько Бабур-хана, который тоже сложа руки не сидел. Правда, намерений вашего отца это не изменило. Знаете, Индира, Пратап Варма не был душкой, но в одном ему не откажешь – он отличался подлинной храбростью, какая редко встречается в наши дни! Наверное, вы в него пошли, раз ничто не может заставить вас поступить так, как вынуждают обстоятельства?

– Получается, в «деле Таджа», как все его называют, Бабур-хан и Дипак Кумар действовали на одной стороне?! – спросила я.

– Действительно, так оно и выглядит, – согласилась Мадху. – К сожалению, у меня не было возможности до конца во всем разобраться.

– Но ведь именно Дипака сейчас обвиняют в убийстве папы, – перебила я женщину. – Говорят, Санджай его нанял!

– Ну, в это я не верю! – тут же возразила Мадху. – Во-первых, надо знать Дипака – он ни за что не замарал бы руки кровью, так как слишком труслив и осторожен. Кроме того, деньги, которые мог предложить ваш брат за убийство (если допустить, что он все же имел такое намерение), не шли ни в какое сравнение с тем, на что надеялся Дипак в случае успеха своих политических шагов. Да и сама мысль о том, что Санджай якобы нанял Дипака, не выдерживает критики: разве стал бы он использовать человека, который считается непримиримым врагом вашего отца? Дипак слишком «засветился» в борьбе с Пратапом Варма, чтобы не стать первым, кого обвинили бы в его убийстве, а значит, быстро вышли бы и на самого Санджая!

– Думаете, Дипак был бы столь решительным, если бы за ним не стояла реальная сила? – поинтересовалась я мнением Мадху.

– То-то и оно! – воскликнула она. – Делайте выводы.

– Я слышала, что Бабур-хан тоже преследовал Дипака Кумара, – сказала я задумчиво. – Если они были на одной стороне, как такое могло произойти?

– Что ж, давайте пофантазируем? – предложила Мадху. – Я ведь репортер, и у меня это раньше здорово получалось. Скажем, поначалу они действительно выступали единым фронтом, но потом Дипак мог испугаться.

– Чего?

– Он же хотел пролезть в политику, помните? Вполне возможно, Дипак не рассчитывал на то, что вашего отца устранят физически! Вряд ли ему хотелось быть замешанным в таком скандале, особенно с учетом того, что он становился подозреваемым номер один. Неудивительно, что он предпочел убраться подальше, как только узнал об убийстве.

– Но люди Бабур-хана его разыскивают! – сказала я.

– А вот это уже гораздо интереснее, – усмехнулась Мадху. – Зачем? Явно не за тем, чтобы наказать за то, что он, по версии следствия, застрелил Пратапа Варма!

– Тогда за что же?

– Может, он слишком много знает? Вот если бы удалось отыскать Дипака… Хотя, полагаю, дело это гиблое: он наверняка уже где-нибудь в Кашмире!

* * *

Мы с Ноа долго ехали молча, прежде чем он спросил:

– Ну, и как тебе такой расклад?

– В смысле?

– Не отбило охоту продолжать расследование?

– Наоборот, теперь мне по-настоящему интересно!

– Ты неисправима, – вздохнул швейцарец, запрокидывая голову на подголовник.

– Почему ты мне помогаешь? – задала я давно интересующий меня вопрос.

– Даже не знаю… Может, потому, что ты сумасшедшая? Если тебе позволить шататься по Индии и задавать вопросы всем, кому ни попадя, тебя рано или поздно найдут в Джамне с простреленной башкой!

– Значит, ты – мой ангел-хранитель?

– Ангел из меня никудышный.

– А как же все эти разговоры о вине богатых народов перед бедными? – парировала я. – Надо быть настоящим ангелом, чтобы припереться в Индию, окунуться во всю эту нищету, в этот беспредел, лечить людей бесплатно, да еще и добывать для них медикаменты за свой счет!

– Ты мне поверила, да? – ухмыльнулся он. – В то, что я рассказывал о том, почему уехал из дома?

– А что, не следовало верить?

– Ладно, расскажу тебе правду. Только при одном условии.

– Каком?

– Ты же психиатр, так?

– Ну?

– Обещай, что не станешь меня лечить.

– Лечить? Тебя?! Да с какой стати?

– Я уехал вовсе не потому, что решил кому-то там помочь. Признаюсь, у меня и в мыслях такого не было – я не знал, как себя-то вытащить!

– Ты о чем сейчас?

– Видишь ли, у меня с детства существовали проблемы с общением… Только не смотри так, ты обещала не ставить диагнозов!

– Ладно-ладно, извини, – замахала я руками. – Продолжай, пожалуйста!

– Так вот, в школе мне приходилось туго, потому что я не знал, как заводить друзей. Поэтому их у меня не было.

– А как же спорт – футбол, баскетбол, мальчишки же любят такие вещи, а в команде…

– Я занимался плаванием, – перебил Ноа. – Командные виды спорта не для меня, а с одним тренером общий язык найти гораздо легче, чем с целой кучей вечно гомонящих парней! Отец считал меня выродком и пытался нанимать специалистов, изводивших меня идиотскими сеансами психотерапии, а мать полагала, что для карьеры пианиста моя нелюдимость помехой не является.

– Так вот почему ты не любишь психиатров! – воскликнула я.

– И поэтому – тоже. Короче, школу я окончил одним из лучших и без труда поступил в медицинский колледж – я уже рассказывал, как бесились предки, узнав, что я их надул. Там все было не так плохо, потому что мой успех зависел только от меня, и необязательно было с кем-то общаться.

– Неужели тебя не донимали девчонки? – не поверила я.

– С чего это ты спрашиваешь? – подозрительно свел брови Ноа.

– Ну, просто ты… симпатичный, а симпатичных парней девицы обычно без внимания не оставляют.

– А при чем здесь общение? – удивился он. – Секс – физиологическая потребность всех видов, обитающих на этой планете, и млекопитающие исключением не являются!

– Ты хочешь сказать, что занимался сексом, но не общался с теми, с кем им занимался?!

– Это так чудовищно?

– Да нет… Даже не знаю, как такое возможно!

– Никогда не задумывался над этой проблемой, – отмахнулся он. – Мы были молоды, гормоны так и перли… После приема внутрь горячительного или пары косячков потребность в общении отпадала напрочь.

– Так ты был плохим мальчиком!

– Напротив, я был очень хорошим. С отличием окончил, уехал в Великобританию, успешно оперировал, написал диссертацию. Потом вернулся домой.

– И что было не так?

– Да все! Оказалось, что с коллегами надо как-то контактировать, но не это было самое неприятное: ненависть к себе подобным только укрепляет коллектив – по крайней мере, так считал наш главврач. Проблема была в том, что я хирург, а все хирурги, как известно, не любят сталкиваться с пациентами, которым еще не введен наркоз.

– Ну да, – фыркнула я, – куда удобнее, когда «клиент» накачан медикаментами и лежит себе, голенький и беззащитный, на каталочке под простынкой!

– Совершенно верно. И вот с пациентами-то, вернее сказать, с их родственниками, у меня периодически возникали проблемы. Да какие проблемы – скандалы! Главный меня отмазывал, конечно, потому как работал я хорошо, смертных случаев имел минимум, а значит, находился на хорошем счету. Но и он не мог игнорировать постоянно поступающие жалобы на мою неуживчивость и грубость. Однако я не собирался все бросить, пока не придумал одну штуку, которая здорово облегчала мне работу во время операций.

– Трейс упоминала, что ты что-то изобрел, – вставила я, припомнив нашу беседу с медсестрой.

– Ага, изобрел. Только этого, понимаешь, недостаточно – нужно ходить по организациям, разговаривать с людьми, писать бесконечные бумажки, чтобы закрепить за собой право первенства… В общем, я решил ничего такого не делать, а просто стал применять свое изобретение на практике – благо оно не требовало получения дополнительных разрешений и лицензирования. А потом в одном из медицинских журналов я вдруг с интересом обнаруживаю статью с подробным описанием моего метода, написанную моим ассистентом!

– Ты хочешь сказать, что он украл у тебя идею?

– Не просто идею – он украл весь метод от начала и до конца!

– Ты подал на него в суд?

– Нет, набил морду и уволился.

– Прекрасный образчик «цивилизованного» разрешения конфликтов в сверхцивилизованной стране! – похвалила я.

– И вот, оказавшись без работы, с сомнительными перспективами ее найти и без особого желания это делать, я получил звонок от бывшего однокашника по колледжу – одного из немногих, кто меня не раздражал. Не знаю, как он узнал о моих неприятностях, но предложил поездку в Индию. Я долго не думал: считал, что в такой бедной стране, как эта, мне не придется столкнуться с проблемами, которые преследовали меня на родной земле. Черта с два!

– Разочаровался?

– В первый же день. Думал, сяду на первый же рейс домой!

– А почему не сел?

– Не знаю… Дурак потому что, наверное.

– Сколько ты уже здесь?

– Скоро три года.

– Знаешь, ты здорово изменился с тех пор, как сюда приехал – если судить по твоим же собственным словам! Когда Трейс рассказывала мне о тебе, она упомянула о том, что ты не очень любишь людей, но я тогда ей не поверила.

– Я отлично умею притворяться!

– Нет, ты просто изменился – и все. Вот эти шнурки у тебя на запястьях…

– Ракхи? Девчонки просто с ума сходят по этой ерунде – у меня уже места не осталось на руках!

– Ты им нравишься. Трейс сказала, что они считают тебя названым братом?

– Есть у них такой обычай, – пожал плечами Ноа. – И с этим ничего не поделаешь – я здесь только гость, и не мне указывать им, как себя вести.

– Это значит, что они не считают тебя плохим человеком, не умеющим общаться?

– О, в Индии мне пришлось освоить эту науку! Тут, видишь ли, все основано на одних лишь разговорах и личных взаимоотношениях, без этого ничего не произойдет, потому что законы и правила существуют только на бумаге. В Индии главенствуют традиции, обычаи и беседа за чашкой пойла под названием «чай».

Я невольно поморщилась при одном упоминании о напитке.

– Пока работала миссия Красного Креста, я этого не сознавал, но потом, когда они свернули свою деятельность, мы с Трейс оказались один на один с реальностью – пришлось учиться!

– Ты мог бы уехать с ними.

– Наверное, но это означало смену места и, соответственно, смену окружения. Я до сих пор плохо схожусь с людьми, а тут… Уже привык, что ли?

– В Дели, на рынке, – сказала я, – ты первым ко мне подошел – разве это не свидетельство прогресса?

– Ты снова нарушаешь свое обещание не вести себя со мной как врач! – заметил Ноа.

– Ну, прости, но ведь это правда!

– Даже не знаю, что меня заставило, – покачал он головой. – Вероятно, то, что ты повела себя не так, как можно было ожидать?

– Жалеешь?

– Естественно! Ты втянула меня в местные разборки, заставила работать частным сыщиком – разумеется, я уже сто раз пожалел о нашей встрече!

– Если хочешь, уходи, – сказала я. – Я благодарна тебе за все, что ты уже сделал, но не могу просить о большем. Да и дело становится все опаснее!

– Нет уж, – тряхнул головой Ноа, – так не пойдет! Именно потому, что я уже прошел такой путь, я не собираюсь все бросать!

– Телевизор смотри, – предложила я.

– Это как смотреть соревнования или самому в них участвовать – второе дает гораздо больше адреналина. Кроме того, мне не все равно, что будет с моими подопечными. От них, конечно, одни неприятности, но я как-то прикипел к этим ребятам за столько времени… Так что ты теперь собираешься делать?

– Встречусь с Тусшаром Шетти, ведь Мадху дала мне его телефон.

Мы уже подъезжали к больнице Ноа. Выходя из машины, он сказал:

– Только обещай, маленькая богатая девочка, что не станешь экономить и наймешь кого-нибудь для личной охраны.

Затем дверца захлопнулась, и я осталась в тишине салона в одиночестве. Если, конечно, не считать Лала, чей неодобрительный взгляд я в очередной раз поймала в зеркале заднего вида.

* * *

Дома я первым делом позвонила Арджуну Баджпаи и попросила его найти мне пару телохранителей – чем черт не шутит, может, Ноа и прав? В конце концов, папа не брезговал защитой. Правда, она его в итоге не спасла. Арджун пообещал, что к вечеру пришлет людей.

Бабушку я нашла в гостиной в компании Сушмиты, Чхаи и какого-то странного бритого мужика в желтой робе и разрисованным красной краской лбом. Все четверо что-то оживленно обсуждали, но замолкли при моем появлении. Я заметила разбросанные повсюду кипы журналов с красивыми яркими картинками и взяла один из них в руки. На развороте была фотография красотки в алом свадебном наряде (я уже знала, что все оттенки красного используются для церемонии бракосочетания). Чхая, не умевшая притворяться, покрылась румянцем и отвела глаза, но губы ее улыбались.

– Что происходит? – нахмурившись, спросила я. Появление в доме незнакомца ничего хорошего не сулило: я еще не отошла от визита поверенного Сунила Найду.

– Да ничего не происходит, уверяю тебя! – засуетилась Сушмита, вскакивая. – Ты пропустила обед – может, покушаешь? Я сейчас позову слуг…

– Не уходи от темы, тетя! – резко сказала я, и Сушма отпрянула: я еще ни разу не называла ее тетей, всегда только по имени, и она восприняла это как знак моего величайшего неудовольствия. – Кто этот человек? – я не слишком вежливо ткнула пальцем в незнакомца, хоть и знала, что в Индии такой жест могут счесть оскорблением.

– Это? Это – астролог, он всего лишь пришел поговорить.

– Астролог? – удивилась я, с новым интересом разглядывая визитера. – А зачем вам вдруг понадобился астролог?

– Не нам, а тебе, – не выдержала Чхая. – Это ведь ты выходишь замуж!

– Я?!

– Надо обязательно сравнить гороскопы, твой и Милинда, ведь вы можете не подходить друг другу.

– Ну, это вряд ли! – отмахнулась Сушмита, обретая прежнюю уверенность. – Но на всякий случай сделать это необходимо – просто для очистки совести.

– Но я еще не давала согласия! – воскликнула я, разозлившись.

– А никто тебя и не торопит, – ласково похлопала меня по руке Мамта-джаан, впервые вмешавшись в разговор, очевидно, решив, что Сушме требуется подмога. – Все будет зависеть только от тебя, но пойми: вдруг вы с Милиндом категорические противоположности? Тогда тебе и решать ничего не придется – свадьбе не бывать!

Отличный способ решать семейные проблемы! Значит, гороскоп имеет куда более важное значение, чем собственное волеизъявление? Но дальше спорить смысла не имело, ведь мои родичи – индийцы, и они привыкли поступать так, как диктуют традиции. Ладно, пусть развлекаются, но что бы ни сказал этот дядька-астролог – что мы с Милиндом идеальная пара или, наоборот, далеки друг от друга, как полюса Земли, – только мне решать, выходить замуж или нет!

– А еще надо подумать о расходах, – продолжила Сушма, заметив, что я уступаю. – Обычно семья невесты берет на себя большую часть расходов на свадьбу.

– И сколько же стоит справить свадьбу? – поинтересовалась я.

– Ты же понимаешь, что дочь Пратапа Варма не должна экономить? – ответила вопросом на вопрос Сушма. – Мы – обеспеченная семья и вполне можем себе позволить приличную церемонию. Думаю, потребуется не меньше пяти-шести миллионов.

– Пяти-шести миллионов – чего?

– Долларов, конечно же! – развела руками тетя.

– Да вы шутите?!

– У тебя достаточно средств, чтобы не задумываться об этом, дорогая, – улыбнулась бабушка. – Гостей будет человек восемьсот, может, и больше. Сначала – сама церемония в поместье, потом – официальный прием… Может, в Мумбае – там у нас тоже есть дом. Да и о свадебном путешествии следует подумать заранее. Свадьба – дело недешевое, но она бывает один раз! Но сначала, конечно, должна состояться помолвка.

А я размышляла, что, наверное, всех жителей Таджа можно прилично устроить где-нибудь на те деньги, что мои родственники планируют потратить на свадьбу.

В этот самый момент, как всегда, неслышно, в комнату вошла Анита.

– А кто женится? – спросила она с интересом. – Кто-то из наших знакомых?

– Милинд сделал предложение Индире, Анита! – ответила Сушма, прежде чем я успела заткнуть ей рот. – Представляешь, как здорово будет, если он, наконец, войдет в нашу семью?

Лицо Аниты вытянулось – я еще ни разу не видела, чтобы человек так менялся всего за несколько секунд.

– Милинд… сделал предложение?! – переспросила она.

– Ну да, разве это не великолепно?! – продолжала радоваться Сушмита, словно не замечая состояния Аниты.

– Д-да, – пробормотала та, выдавливая из себя некое подобие улыбки. – Просто… замечательно! Вы извините, мне нужно… отдать распоряжения насчет ужина.

И она быстро удалилась.

– Чего это она? – спросила Мамта-джаан, удивленно переводя взгляд с меня на Сушму и обратно.

– Наверное, съела что-нибудь не то за обедом, – предположила тетя. У нее всегда имелось одно объяснение плохому самочувствию – «кто-то что-то не то съел». Удивительно, но это объяснение вполне удовлетворило присутствующих. Всех, кроме меня.

В комнате прабабушки я заперлась на все засовы и упала на кровать. Тонкий слой пыли, лежащий на мебели, говорил о том, что слуги не убирались тут, по меньшей мере, пару дней. Оно и к лучшему: чем меньше людей здесь шастает, тем спокойней я чувствую себя в своем тайном убежище! Мне необходимо было остаться одной, чтобы подумать о происходящем. Меня удивила реакция Аниты на весть о нашей с Милиндом свадьбе – почему она так странно это восприняла? Неужели у мачехи виды на моего потенциального жениха? По возрасту они, конечно, вполне подходят друг другу, но… Милинд ведь всегда находился рядом с отцом, был вхож в этот дом – что, если их связывают куда более близкие отношения, чем я всегда думала – чем думали все в семье Варма? Нет, это казалось невероятным!

Голова моя шла кругом от информации, полученной за одну только первую половину дня, поэтому я едва не подпрыгнула на покрывале, услышав неожиданный звонок мобильного из сумочки. Что еще плохого могло произойти сегодня?

– Индира, это Егор, – раздалось в трубке, и я вздохнула с облегчением: звук русской речи стал для меня самым большим подарком и утешением, поэтому я, не сдержавшись, воскликнула:

– Господи, как я рада вас слышать!

– С вами все в порядке? – озабоченно спросил Егор после паузы, удивленный моей бурной реакцией.

– В полном! – ответила я. – У вас есть новости?

– Да, есть, – подтвердил адвокат. – Я, наконец, разобрался со всеми бумагами и действительно нашел кое-что интересное… Скорее, правда, непонятное.

– И что же?

– Я обнаружил счета – довольно много, причем выплаты производились одному и тому же агентству под названием «Бурман и Ко».

– И что это за агентство?

– Понятия не имею, Индира, но, думаю, вам там, в Агре, проще это выяснить.

– Отлично, попытаюсь разузнать. Что-то еще?

– А как же! Есть еще копии денежных переводов в Бангалор на имя Налини Датта.

– Датта? – переспросила я. – Такая же фамилия и у Милинда, помощника отца!

– Точно, – подтвердил Егор. – Он, судя по всему, и осуществлял эти переводы.

– Интересно, как они оказались у папы? Да и зачем?

– Чего не знаю, того не знаю. Я и сам заинтересовался, потому что все остальные бумаги касаются поместья или клиник вашего отца, а эти как-то выбиваются из общей массы.

– Спасибо вам, Егор, – поблагодарила я. – Все это может оказаться очень важным…

– До важного я еще не дошел, – перебил адвокат. – Среди документов я обратил внимание на несколько писем, полученных вашим отцом от некоего Вира Чатурведи. Если я правильно понял, в них говорится о том, что Пратап Варма пытался заниматься расселением людей с территории Тадж-Махала и переоборудованием каких-то мастерских.

– Я знала! – воскликнула я, почувствовав громадное облегчение. За время пребывания в Индии я наслушалась плохого о покойном отце, почти никто не сказал о нем доброго слова, за исключением бабушки, тети да журналистки, указавшей на его храбрость. И вот, наконец, хорошая новость: несмотря на то, что все считали Пратапа Варма бездушным негодяем, пекущимся только о своем кармане, он все-таки собирался выполнить условия договора!

– Это вам как-то поможет? – спросил Егор.

– Надеюсь, да. А как насчет питерского дела?

– А-а, да, есть кое-что. Я, как вы и просили, обратился в сыскную контору. Сначала, конечно, встретился со следователем по делу о наезде, но он весьма витиевато дал мне понять, что, скорее всего, дело это из разряда «висяков». Полиции удалось установить, что за автомобиль сбил Баджпаи, но на этом расследование зашло в тупик: машина числилась в угоне. А вот частные сыскари выяснили, что машину владелец, так сказать, «дал напрокат».

– Как это?

– Пришли к нему двое, причем один, если верить мужику, иностранец.

– Иностранец?!

– Индира, я боюсь, то, что произошло с вами и адвокатом Баджпаи в тот вечер, не было случайностью. Вполне вероятно даже, что это было покушение, а вот на него или на вас – большой вопрос.

Я сглотнула застрявший в горле комок, подумав о покушении на меня у отцовской клиники – вот уж те ребята точно знали, кто я такая, и не случайно загнали меня в тупик, к машине, из которой в меня стреляли!

– Индира, вы еще там? – поинтересовался Егор, решив, что я слишком надолго замолчала.

– Д-да, – пробормотала я. – Я вас слышала.

– У вас там ничего не случилось?

– Ровным счетом ничего, – заверила я его. – Все просто отлично. Так что с машиной?

– С машиной? А, ну, конечно – хозяин согласился дать ее на пару дней. Тачка довольно старая, нуждается в ремонте, а они предложили двадцать тысяч за два дня.

– Ничего себе!

– Ага. Только вот не вернули ее, как обещали, и хозяин заявил об угоне.

– А почему в полиции об этом ничего не знают?

– Это же очевидно – он не хотел неприятностей! Как объясняться с ментами, рассказывая, что отдал авто непонятно кому? Машину могли отказаться искать, а так – угон есть угон… На самом деле, владелец обратился в полицию только тогда, когда понял, что ему придется держать ответ перед собственной супругой, которая ничего о «сделке» не знала – он заныкал деньги для себя. Если бы вскрылись его махинации, от жены он, возможно, пострадал бы гораздо сильнее, чем от органов!

– Ну, теперь уже ни за что не узнать, кто брал машину! – расстроенно воскликнула я.

– Вот тут вы ошибаетесь, Индира, – неожиданно ответил Егор. – Сыщики проследили весь их путь. Во-первых, один из парней, приходивших к хозяину тачки, его сосед – иначе он бы не дал ключи.

– А второй иностранец?

– Потрясли этого соседа, и он сказал, что об услуге его попросил какой-то индус. Парень работает в салоне по прокату автомобилей, но тот иностранец не хотел оформлять бумаги официально, зато готов был оплатить любые расходы.

– Как интересно!

– И не говорите! И тут парень вспоминает, что сосед, имея неплохую машину, почти ее не использует – работает рядом с домом, и она простаивает без дела в гараже. Короче, за определенный процент он согласился помочь индусу, не видя в этом никакого криминала.

– Ну да, «никакого криминала» – кому-то понадобилась «незасвеченная» тачка!

– Вы же понимаете, что за это срок не дают, – хмыкнул адвокат. – Ну, нахимичил немного, но дело-то неподсудное!

– А парень знает, как звали того индуса?

– Тот представился мистером Чамаром, но имя, полагаю, вымышленное.

– Сомневаться не приходится!

– Ну, по крайней мере, ясно, откуда растут ноги у того «несчастного случая», – сказал Егор. – Конечно, у Баджпаи могли быть враги, но я как-то сомневаюсь, что они решили бы убрать его в чужой стране, не дождавшись возвращения на родину. Почему именно тогда? Почему не раньше или позже? Зачем вообще такие ухищрения с поездкой за тридевять земель? Это кажется маловероятным. Тогда остаетесь только вы, Индира.

– Но почему?

– По-моему, нетрудно догадаться – из-за наследства. Если, конечно, у вас нет заклятых врагов в Индии!

– Да я же в первый раз приехала!

– О чем и речь. Вы уже познакомились со всеми родственниками, нет ли у вас предположений, кому из них завещание вашего отца могло встать поперек горла?

– Есть кое-какие…

– Может, поделитесь?

– Моя мачеха, Анита Варма. Она рассчитывала на то, что после смерти мужа все достанется ей и ее сыну Санджаю. Во всяком случае, таково было волеизъявление отца в первом завещании.

– Так-так, уже теплее! – воодушевился Егор. – Значит, ваш отец составил второе завещание, о котором никто не знал, и назначил вас единственной наследницей – кому бы это понравилось?! Конечно, ваша мачеха пришла в ярость!

– Только это было не второе, а третье завещание, – возразила я.

– Как – третье? Значит, было и второе?

– Братья Баджпаи говорят, что было, но они его не видели. Зато видел их отец.

– А он, как мы знаем, сейчас никудышный собеседник… Его жена и дочь приехали сюда и неотлучно находятся при нем, да и я навещаю его примерно дважды в неделю – пока никаких изменений в состоянии.

– Жаль… В смысле, если это все из-за меня.

– Не говорите глупостей, Индира, вы ни в чем не виноваты, даже если Баджпаи пострадал вместо вас, это не ваша вина, а вина тех, кто совершил преступление! А вы, случайно, возвращаться не собираетесь?

– Так уж вышло, что у меня образовались кое-какие дела.

– Вы там не разыгрываете из себя частного сыщика? Имейте в виду, это очень опасно, ведь вы совершенно не знаете местных законов и обычаев, не знаете языка! Черт, Индира, бросайте все и приезжайте домой: в конце концов, в права наследования вы вступили, а дела с клиниками уладит этот ваш…

– Милинд?

– Да!

– Я подумаю над вашим предложением, Егор. Держите меня в курсе состояния адвоката Баджпаи. Может, ему что-нибудь нужно? Я имею в виду деньги, лекарства?

– Нет, спасибо: того, что вы перевели, вполне достаточно. Сейчас его состояние зависит не столько от капиталовложений, сколько от силы организма. Баджпаи не так стар и, вполне вероятно, выкарабкается.

– Будем надеяться!

Закончив разговор, я плюхнулась в резное кресло Кундалини, стоящее напротив ее портрета. По своему обыкновению я стала разговаривать с картиной, обращаясь к прабабушке, словно она стояла передо мной во плоти.

– И что же мне делать? Если предположить, что меня хотели убить еще в Питере, это означает, что заказчик убийства здесь, в Индии. Вполне может быть, что в самом поместье и я каждый день сталкиваюсь с ним лицом к лицу! Как считаешь, это может быть Анита? Она – темная лошадка, и между нами с самого начала возникло напряжение, но ведь оно и понятно: я перебежала ей дорогу с наследством. Это еще не значит, что Анита решила физически меня устранить, тем более что у нее сейчас есть проблема поважнее – как вытащить сына из тюрьмы! И все-таки эта женщина меня нервировала. Она каждый раз появлялась неожиданно, подкрадывалась незаметно и подолгу не обнаруживала своего присутствия, внимательно прислушиваясь к разговорам. Опять же, Анита пыталась продать недостроенную клинику, но у нее ничего не вышло, так как всплыло новое завещание. Она понятия не имела о моем существовании, а потому действительно могла здорово разозлиться! Способна ли она на убийство? Нет, не сама, конечно, но ведь даже чтобы нанять кого-то, требуется определенная решимость… С другой стороны, как быть с убийством отца – неужели Анита имела к нему отношение? Но ведь сразу было ясно, что его убили из-за клиники в районе Таджа, разве нет? Братья Каматхи мечтали о том, чтобы сначала дискредитировать его, а потом и вовсе убрать с дороги, чтобы вернуться на вожделенный клочок земли! Кстати, сейчас мне вспомнилась еще и ситуация с проникновением в фотолабораторию Санджая: что там было такого, что можно украсть, тем более что не пропало ничего из дорогого оборудования? Что неизвестные взломщики искали в месте, которое мой брат считал своим убежищем? В общем, совершенно ясно, что ни черта не понятно…

Кундалини наблюдала за мной с полуулыбкой. Честное слово, мне порой кажется, что ее выражение лица и в самом деле меняется, словно она пытается выразить свое мнение: то хмурится, то издевается, то подшучивает! Может, я потихоньку схожу с ума? Ни один психиатр не в состоянии сам поставить себе диагноз, но то, что я постоянно беседую с неодушевленным портретом, никак нельзя назвать нормальным.

* * *

Я не стала звонить Ноа и сообщать ему о том, что еду к Тусшару Шетти – у него и так полно забот, чтобы еще и со мной возиться. Кроме того, в сущности, его помощь мне и не требовалась: полицейский владеет английским, в чем я имела возможность убедиться, позвонив по телефону и договорившись о встрече. Он удивился, поняв, кто я такая, но отказываться не стал. Я отправилась в путь, как обычно, с Лалом, а позади нас сопровождал автомобиль, в котором находились два охранника, присланные братьями Баджпаи, Говинд и Сидху.

По телефону мне показалось, что Шетти – совсем молодой человек, но при личной встрече убедилась, что ему слегка за тридцать. Невысокий, поджарый, темнокожий, но приятной наружности, бывший полицейский сразу производил положительное впечатление.

– Значит, вы – его дочь? – уточнил он, впуская меня в квартиру. Охранники остались снаружи – один в машине, второй у двери.

– Мистер Шетти…

– Тусшар, если не возражаете, – перебил он. По-английски парень говорил весьма неплохо, но с сильным акцентом, который нисколько не мешал пониманию. – Пратап Варма был колоритной личностью. Наверное, мало кто, кроме собственной семьи, его любил, но не уважать его характер было нельзя!

С семьей у него тоже имелись проблемы, подумала я, но вслух ничего не сказала.

Мы прошли в тесную, скромно обставленную гостиную. Не успела я сесть на предложенное место, как вошла миловидная молодая женщина в синем сари и, приветливо улыбаясь мне, поставила на стол поднос с кофе. Несмотря на эту улыбку, от меня не укрылся тревожный взгляд, брошенный ею в сторону хозяина дома.

– Это – Санджна, моя жена, – представил Тусшар. – Она знает, кто вы, и очень боится, как бы наш разговор не вышел мне боком.

– Мне очень жаль, что я подвергаю вас опасности.

– Не стоит! – отмахнулся Шетти. – До сих пор скучаю по старой работе, каждый день ловлю себя на этой мысли.

– Вам удалось куда-нибудь устроиться после увольнения? – спросила я сочувственно.

– Охранником в банк на три раза в неделю. Но я не жалуюсь: у жены магазинчик сари, и мы как-то сводим концы с концами. Беда в том, что я любил службу.

– Я слышала, что неприятности у вас начались именно по этой причине – из-за излишнего рвения.

– Лучше и не скажешь! – усмехнулся Тусшар.

– Мадху сказала, что вы занимались расследованием пожара, в котором погибла семья Агарвал?

– Никакого «расследования» и не было: просто спустили все на тормозах, признав несчастным случаем. Только вначале это дело однозначно квалифицировали как поджог.

– Да что вы говорите!

– Пожар начался снаружи, а не изнутри, дверь и окна были наглухо закрыты. Кроме того, эксперт обнаружил следы зажигательной смеси на стенах.

– Почему же, если начался пожар, люди не успели выскочить? – спросила я. – Ведь у них было время!

– В том-то и вопрос. Мое мнение таково, что люди были мертвы еще до начала пожара – вот вам и приличное объяснение тому, что они преспокойно обугливались, не пытаясь выбраться. Я первым делом опросил очевидцев. Их немного, так как дело было ночью, однако все как один показали, что никаких криков из дома не слышали.

– А как насчет судебно-медицинской экспертизы?

– Ее не проводили.

– Как это?

– Так как дело признали несчастным случаем, возникшим в результате неосторожного обращения с огнем, экспертизу не сочли необходимой. Уже на следующий день старший инспектор Ваманкар вызвал меня к себе и поставил об этом в известность.

– Интересно! Все знали, что Амар Агарвал ведет борьбу за землю Таджа, что у него неприятности с Бабур-ханом и теми, кто мечтает заполучить эту территорию, и вдруг расследование прекращается?

– Я тоже возмутился, – кивнул Тусшар. – А мне намекнули, что в дело замешаны люди, с которыми не стоит связываться. Я намека не понял, потому и вылетел из доблестных рядов полиции вскоре после «несчастного случая» с Агарвалами.

– Как думаете, старший инспектор Ваманкар берет взятки? – поинтересовалась я.

– Все берут. И я брал, когда работал в полиции, – врать не стану. Зарплата у полицейских маленькая, а жить надо: негоже, когда взрослого, здорового мужика кормит жена! Но одно дело – брать небольшие суммы от хулиганов, разгромивших бар, чтобы не возбуждать уголовное дело, или, скажем, принимать мзду от путан, которых все равно не перевоспитаешь… Совсем другое – покрывать беспредельщиков, способных на зверские преступления вроде убийства всей семьи только за то, что человек пытался отстоять свои права!

То, что Тусшар Шетти говорил откровенно, не пытаясь разыгрывать из себя святого, подкупало, и я спросила:

– А Ваманкар, по вашему мнению, взял деньги и замял дело?

– Может, и взял. А может, просто испугался: всем было ясно, что без Бабур-хана тут не обошлось, а с ним связываться никто бы не захотел!

– А как же насчет «служить и защищать»[«Служить и защищать» – девиз американской полиции.]?

– Америка – это Америка, – скривился Тусшар. – Да и там, между нами говоря, все дело в том, кому служить и кого защищать! Район Тадж-Махала – только с виду милое местечко, красивая картинка на плакатах. Это – для туристов, которым недосуг вдаваться в подробности житья-бытья местного населения. На самом деле вся эта местность пропитана криминалом, как губка водой: трудно назвать область преступной деятельности, которая не процветала бы там, и близость иностранцев – только дополнительный плюс. Иностранцы являются частыми посетителями публичных домов, в которых содержатся несовершеннолетние – как по собственной воле, так и насильно: родители продают дочерей за долги. Иностранцы покупают наркотики – здесь они стоят дешевле, хотя качество и оставляет желать лучшего. В Тадже процветает торговля редкими животными, запрещенными к вывозу из Индии, и так далее. И всем этим заправляют Бабур-хан и его банда. Так что сами видите, как трудно с ним бороться – Агарвал попробовал, и вот чем дело кончилось! Лично я считаю, что Ваманкар оказал мне в некотором роде услугу: если бы он не вышиб меня вон, я мог бы закончить, как Амар!

Мы немного помолчали. Потом Тусшар снова заговорил:

– Мне показалось с ваших слов, что вы знакомы с Ваманкаром не понаслышке. Я прав?

– Да, – подтвердила я. – Мы столкнулись при неприятных обстоятельствах, когда на меня пытались напасть несколько дней назад.

– Да-да, я видел по телевизору. Кстати, вас журналисты не донимали в связи с этой ситуацией?

Я отрицательно покачала головой.

– Это странно, – проговорил он задумчиво. – Обычно они так и роятся вокруг в поисках сенсаций и ни за что не преминули бы оторвать такой «вкусный» кусок информации и со всех сторон его обсосать… Если только кто-то не порекомендовал им поумерить свой пыл.

– Бабур-хан?

– Нет, что вы, Бабур-хану такое не по зубам, это же совсем другой масштаб! Вы сказали, что разговаривали с Ваманкаром – о чем?

– Он открытым текстом предлагал мне отделаться от строящейся клиники и продать ее тому, кто предложит – ради моего же блага, как он выразился.

– Ну да, он мог, – кивнул Тусшар. – И что, желающие купить уже проявлялись?

– Да, но я попросила время подумать.

– Правильный ход, но только если у вас есть запасной план.

– А вы считаете, что я должна согласиться?

– Честно? Да! За Бабур-ханом стоит реальная сила, и если за вашей спиной нет достойного противовеса, не стоит и пытаться тягаться с ним. Кроме того, вы же тут временно? Или я ошибаюсь и вы решили переехать в Индию на постоянное место жительства?

– Я еще об этом не думала.

– Вы лукавите! – улыбнулся Тусшар. – Вряд ли вас устроит здешний образ жизни: в моей стране из европейцев приживаются лишь те, кому от жизни надо очень мало – хиппи, обитающие на Гоа, или люди, считающие себя йогами. Они приходят в восторг от храмов, коров на улицах, сюсюкают с обезьянами, ходят в марлевых рубашках и в шлепанцах, распевая гимны и полагая, что достигли «нирваны». Вы слеплены совершенно из другого теста.

– Почему вы так считаете?

– Да потому, что ваше воспитание не позволит вам пустить тут корни! Чтобы жить в Индии, нужно, по меньшей мере, здесь родиться.

– А как же Ноа… Вы ведь знаете его?

– Сумасшедшего швейцарского врача? А как же! Только для него жизнь тут – развлечение. Не подумайте, что я говорю это в укор! Совсем наоборот, его можно лишь уважать – приехал сюда, да еще и остался, когда все остальные убрались восвояси! Но он, как и вы, человек пришлый. Стоит по-настоящему запахнуть жареным, и он сразу рванет в свою Женеву или куда там еще… И будет прав: кто оценит, если он положит свою жизнь на алтарь беспредела, с которым не справляется правительство?

– Ноа и сам так говорит, – заметила я.

– Значит, он честен и с вами, и с самим собой.

– Ну, – сказала я, поднимаясь, – спасибо за интересную беседу…

– Как, разве вы не хотите ничего спросить о своем отце и брате? – удивился Тусшар.

Я удивилась еще больше.

– Вам что-то об этом известно?! Но вас же уволили еще до того, как…

– Полицейский остается полицейским, даже став гражданским, мадам. Может, у меня больше нет формы, но по-прежнему имеется голова, а в ней – мозги. И еще у меня осталась злость, которую необходимо удовлетворить.

– Так что вам известно об убийстве отца?

– Не то чтобы «известно», но я умею рассматривать известные факты с разных сторон, и это дает мне некоторое преимущество в отличие от среднестатистического жителя этого города. Вашего отца убили вечером в пятницу и уже в субботу утром арестовали вашего брата.

– Да уж, невиданная оперативность!

– Особенно для полиции Агры, обычно весьма неторопливой, – кивнул он. – Конечно, дело резонансное, и в таких случаях общественность требует, чтобы расследование двигалось семимильными шагами, и все же данный факт – пища для размышлений.

– А вы что думаете по этому поводу? – спросила я.

– Я, мадам, не думаю, я точно знаю, что в мой бывший участок поступил анонимный телефонный звонок. Звонивший сообщил, что Пратап Варма застрелен и что убийцей, скорее всего, является его сын Санджай Варма.

– Откуда вам это известно?

– Я, видите ли, рассорился с начальством, но сохранил прекрасные отношения с бывшими подчиненными. Мне стоило лишь задать правильные вопросы.

– Я так поняла, что звонивший не представился, тогда почему реакция полиции стала столь молниеносной? Мало ли кто звонит и клевещет на ближнего своего!

– И это – еще один вопрос без ответа, – ухмыльнулся Тусшар. – Обычно к анонимным звонкам относятся несерьезно, а тут прямо-таки с разбегу накинулись на Санджая. Опросили народ и нашли кучу свидетелей ссор парня с отцом. Ни для кого не секрет, что ваш братец с папашей не слишком ладили, однако это еще не повод для ареста! Я знаком с вашим Санджаем. Не близко, конечно, но достаточно, чтобы понимать, что он мог быть резким с собственным родителем, но никогда – непочтительным. Возможно, вы не настолько хорошо знаете брата, но отца он боялся. Именно в этом, полагаю, крылась причина того, что он не желал возвращаться домой из Лондона: Санджай понимал, что на родной земле, под бдительным оком Пратапа Варма, он не сможет сам управлять своей судьбой и вынужден будет подчиниться. И подчинился бы, потому что, как я уже говорил, он испытывал благоговейный страх перед отцом. Да, перечил ему, да, пытался ускользнуть из поля его зрения, но по опыту знаю, такие, как Санджай, никогда не позволят себе выйти за рамки в отношениях с родителями, а уж всерьез верить в то, что он убил…

– У меня создалось впечатление, что все, кроме вас, верят в виновность Санджая! – заметила я.

– Неправильное у вас впечатление, – покачал головой бывший служитель порядка. – Думаете, почему СМИ затихли? Потому что сомнений полным-полно, и единственной уликой против Санджая остается орудие убийства. Знаете, какие три составляющие лежат в основе любого обвинения?

Я покачала головой.

– Хрестоматийные «орудие, мотив и возможность» – так гласят все учебники по юриспруденции, – сказал Тусшар. – Давайте сперва об орудии убийства. Кстати, именно аноним сообщил, что орудие убийства полиция, по всей видимости, обнаружит в комнате Варма-младшего! В комнате Санджая действительно нашли пистолет и доказали, что из него был произведен выстрел в вашего отца, но следов пороха ни на руках, ни на одежде Санджая не обнаружили. Более того, в момент совершения убийства он находился в компании друзей в клубе, где его видели сотни людей. Клуб на другом конце города от места убийства, так что при всем желании ваш брат не успел бы съездить туда, сделать свое «черное дело» и вернуться как ни в чем не бывало!

– Но Санджая обвиняют не столько в убийстве, сколько в его организации, – заметила я. – Когда нанимаешь киллера, вовсе не требуется самому присутствовать на месте преступления! А ведь Дипака Кумара, обвиняемого в непосредственном исполнении, так и не нашли.

– Боюсь, и не найдут: мне кажется, его уже нет в живых. А если Дипак и жив, то боже его упаси появляться в Агре! Что же касается этого абсурдного предположения… Я знаком с Кумаром и убежден, что он на убийство не способен по причине крайней трусости. Более того, зная, что всем известно о его «борьбе» с Пратапом Варма, Дипак не мог не сознавать, что подозрение падет в первую очередь на него!

– И Мадху так говорила… А еще утверждала, что в деньгах Кумар не нуждался.

– У него имелись более серьезные амбиции, и Дипак ни за что не стал бы марать руки убийством, способным поставить крест на его политической карьере! Кроме того, для того, чтобы пойти на такое преступление, надо быть по-настоящему доведенным до отчаяния, а у Кумара не имелось для этого оснований.

– Как удобно все-таки, что он исчез со сцены! – пробормотала я.

– А как же, ведь в противном случае у полиции имелся бы свидетель «сговора» с Санджаем Варма, а так – слово вашего брата против слова анонима! У Санджая был пистолет, который он хранил в своей комнате, и, по версии следствия, он отдал его Дипаку, чтобы тот застрелил его отца. Ну не идиотизм ли?

– И не говорите! – махнула я рукой. – А после убийства Дипак, видимо, пришел к Санджаю, доложил об исполнении и отдал пистолет? А мой брат взял и положил его обратно в стол, зная, что из него убили человека?

– Этот факт тоже умудрились поставить в вину Санджаю, говоря, что он действовал цинично и самонадеянно, будучи уверен, что никто на него не подумает. На самом деле, если бы не звонок неизвестного, до него так скоро бы точно не добрались! Понимаете, в Европе или, скажем, в Америке, отношения между родителями и детьми таковы, что предполагают раннюю самостоятельность. В данных обстоятельствах люди отдаляются друг от друга и часто становятся совершенно чужими. В Индии все иначе. У нас в крови уважение к родителям, и такая вещь, как убийство матери или отца, ставит под вопрос психическую адекватность того, кто такое совершает! Насколько мне известно, ваш брат абсолютно нормален. Все это время мы говорили об орудии убийства и возможности его совершить. А теперь, наконец, о мотиве. Я считаю желание вырваться из-под навязчивой опеки отца недостаточным основанием для такого шага.

– А как насчет завещания? Говорят, он рассчитывал на долю пополам с матерью, а потом появилась я…

– Не забывайте, что на момент совершения убийства они не знали о вашем существовании, – перебил Тусшар. – Если же предположить, что Санджаю каким-то образом стало известно, что отец вычеркнул его с матерью и назначил вас единственной наследницей, то убийство, выходит, могло быть только актом мести – зачем убивать того, кто уже внес изменения в свою последнюю волю? Я допускаю, что в порыве гнева, узнав об этом, Санджай мог выстрелить, но ведь мы совершенно уверены, что сам он не стрелял!

– Вы все очень доходчиво объясняете, – сказала я задумчиво. – Неужели никто из тех, кто занимается этим делом, не сделал тех же выводов?

– Все зависит от того, какие выводы требовались… И кому. Полиция не увидит даже дырку в пол-лица от пули, и будет стоять на том, что жертва утопилась, если «сверху» поступит соответствующее распоряжение! В моем участке далеко не дураки работают, да и мой начальник, Ваманкар, не лыком шит: его опыту и знаниям любой позавидует.

– А что вы думаете о другом возможном исполнителе убийства, Бабур-хане?

– Ну, сам Бабур-хан никогда не взял бы в руки оружие – он для этого слишком умен и осторожен. Конечно, у него полно людей, готовых по первому же требованию исполнить приказ хозяина, но…

– Вы в это не слишком верите, да?

– Правда ваша, не верю. Давайте порассуждаем вместе. Все знают, что Бабур-хан, действуя от имени… Скажем, от имени неких высокопоставленных и богатых лиц, вступил в открытую борьбу с вашим отцом за этот злополучный участок земли. Вы ведь пришли ко мне поговорить о смерти Амара Агарвала, верно? Он погиб в пожаре – неважно, насколько хорошо провернули «несчастный случай», но он, по крайней мере, казался таковым. Выстрел в голову, – а именно так погиб Пратап Варма, – вряд ли можно считать случайностью. Бабур-хан, убирая людей, действует двумя способами. Первый – представить все несчастным случаем. Это делается, когда он не желает, чтобы кто-то заподозрил его в участии… То есть люди все равно будут подозревать, слухи станут распространяться, но никто не будет знать наверняка. Второй способ – демонстрация силы. В этом случае убийства выглядят особенно жестокими, и жертв обязательно находят: утопленными, распятыми, с кишками, накрученными на руки, со следами пыток. Согласитесь, один выстрел в голову не тянет по драматизму исполнения… Простите, – тут же смутился Шетти и с тревогой посмотрел на меня, желая убедиться, что меня не задели его слова.

– Все в порядке, – вздохнула я. – Но что, если Бабур-хан хотел, чтобы подозрение пало именно на Санджая? Таким образом он устранил бы его и мог иметь дело с напуганной вдовой, Анитой? А она обязательно продала бы клинику первому, кто попросит – она едва этого не сделала, и помешало лишь известие о том, что отец изменил завещание!

– В этом нет никакого смысла! – возразил Тусшар. – Санджаю всегда было плевать на дело отца, и его вообще не следовало принимать в расчет! В любом случае он поступил бы так, как решила бы его мать.

– А Анита?

– Имеете в виду, насколько возможно ее участие в убийстве мужа? Тут, извините, я ничем помочь не могу, ведь я не знаком с вашей мачехой. Я понятия не имею об отношениях между вашим отцом и его женой, но в таком предположении нет ничего невероятного: если бы удалось доказать, что она знала о желании мужа изменить завещание, вырисовался бы определенный мотив. Насколько важны деньги для вашей мачехи?

– Я тоже не слишком хорошо с ней знакома, – ответила я. – Но, судя по словам некоторых родственников, Анита поднялась из самых низов.

– То есть деньги очень важны, – подытожил Шетти. – Что ж, об Аните Варма я не думал – возможно, зря: глаз, видать, «замылился» на фоне обвинений в адрес Санджая, Дипака и Бабур-хана!

– Скажите, Тусшар, почему вы заинтересовались этим делом? Вы пострадали, пытаясь честно выполнять свою работу, так зачем вам ворошить осиное гнездо?

– Мне интересно. Я потому и в полицию пошел – хотел стать Шерлоком Холмсом, комиссаром Мегрэ или как минимум Ниро Вульфом. Просто я вижу, что в этом деле не все чисто, более того, я убежден, что факты намеренно замалчиваются или извращаются, а за решеткой тем временем сидит невиновный человек, ваш брат. Я не в состоянии ничего предпринять, чтобы изменить ситуацию, но зато могу поделиться своими наблюдениями и опытом с вами. А вы, возможно, сумеете найти всему этому правильное применение.

Провожая меня до двери, Тусшар вдруг спросил:

– Кстати, Индира, вы упоминали, что к вам уже обращались с предложением продать клинику. Кто именно?

– Если я правильно запомнила, некий Сунил Найду.

Глаза бывшего полицейского широко раскрылись.

– Вам знаком этот человек? – не поняла я.

– Сунил Найду – настоящее имя Бабур-хана!

* * *

Итак, что мы имеем? Лежа на кровати в своей комнате, я проворачивала в голове детали разговора с Тусшаром Шетти. Эта беседа на многое раскрыла мне глаза – все-таки профессионал, пускай и бывший, действительно способен увидеть в разрозненных фактах нечто общее. В то же время сказанное Тусшаром сбило меня с толку: я была так уверена в том, что братья Каматхи и их подручный, Бабур-хан, имели непосредственное отношение к гибели отца, что отказывалась видеть то, что считал очевидным бывший полицейский. Конечно, у них имелись веские основания устранить конкурента, а потом вновь заявить свои права на землю, выкупив у его вдовы недостроенное здание, но способ убийства и в самом деле выглядел как-то не так. И потом, зачем подставлять Санджая, ведь он, как правильно отметил Тусшар, не мог помешать сделке с Анитой? Но поверить в то, что Анита убила собственного мужа, я все-таки не решалась. А вот могла ли она желать ему смерти? Это был вопрос, над которым стоило поразмыслить. Анита легко проникла бы в клинику, где отец засиделся допоздна, ведь она не раз там бывала и знала все входы и выходы! С другой стороны, Аните вовсе необязательно было самой брать в руки пистолет – она могла нанять убийцу. Или у нее мог быть сообщник. Но как же пистолет Санджая? Эта мысль мучила меня и раньше – как ни крути, а Анита приходится ему матерью, и я не сомневаюсь, что она горячо и преданно любит сына. Тогда как она могла воспользоваться его оружием, а потом положить его на место, понимая, что подставляет его?! Все это пока что не поддавалось никакой логике.

А Бабур-хан настолько обнаглел, что посмел подослать ко мне поверенного с целью покупки клиники – он что, считал, что я никогда не узнаю, кто скрывается под именем Сунила Найду?! С другой стороны, Бабур-хан вряд ли действовал от своего лица: скорее всего, братья Каматхи и тут постарались, решив, что лучше им не «светиться» в этом деле. А вот если, скажем, некий Сунил Найду (допустим, я не в курсе, кто он такой) приобретет клинику, а потом перепродаст ее Маноджу Каматху… Что ж, схема вырисовывается – не слишком сложная и хитроумная, конечно, но если у Маноджа существует столь внушительное прикрытие, как главный комиссар Агры и член городского Совета, стоит ли ломать голову?

Интересно, в самом ли деле мертв Дипак Кумар, как полагает Тусшар, или он скрывается, почуяв, что запахло жареным?

* * *

Несмотря на одолевавшие меня мысли и сомнения, я все-таки уснула, и мне приснился странный сон. Я часто разговаривала с прабабушкой Кундалини, но она впервые приснилась мне, как живая. В моем сне я, как обычно, полулежала на огромной кровати в ее комнате и смотрела на портрет, как вдруг его заволокло дымкой. Краски потускнели, и лицо Кундалини стало потихоньку выплывать из тумана, а затем и она сама сошла с портрета и ступила на дорогой паркет. На картине Кундалини была изображена по пояс, но сейчас я точно видела, что из-под подола сари выглядывают остроконечные парчовые туфельки – мое воображение дорисовало то, чего никогда не видели глаза.

Прабабушка медленно прошлась по комнате и выглянула в окно, словно удивляясь тому, что снова может двигаться и полной грудью вдыхать ароматы ночи. Сон казался таким реальным, что я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. И в то же время я полностью осознавала, что сплю. Заговорит ли Кундалини со своей внучкой? Признаться, я ждала этого со страхом и надеждой. Прабабушка отвернулась от окна и, приблизившись к кровати, присела рядом со мной. Она молчала, только улыбалась, разглядывая меня. Интересно, не возражает ли она, что я так часто посещаю ее покои – практически сделала их своей штаб-квартирой, где строю планы и спасаюсь от докучливых родственников и слуг?

Не знаю, сколько времени мы так смотрели друг на друга, но потом Кундалини внезапно поднялась и подошла к своему портрету – вернее, к пустой раме, ведь сам «портрет» разгуливал по комнате (Гарри Поттер какой-то, ни дать ни взять!). Она взялась за раму обеими руками и сняла ее, поставив на пол. Затем повернулась ко мне и улыбнулась. Что она хочет этим сказать? Сны не всегда отражают действительность, но они связаны с подсознанием – еще старина Фрейд привел достаточно тому доказательств. Я постоянно думаю о Кундалини, спрашиваю себя, как бы поступила эта выдающаяся для своего времени женщина в той или иной ситуации – может, в этом все дело? Но почему я увидела ее именно сегодня, сейчас, и почему она сняла со стены собственный портрет? Может, она хочет, чтобы его перевесили?

Я проснулась от громкого стука и рывком села на кровати. Я находилась в собственной спальне, и это порыв сильного ветра захлопнул окно, утянув за собой легкую штору, зажав ее между рамами. Встав с кровати, я подошла к окну и вновь открыла его, впустив свежий ночной воздух, напоенный ароматами цветов. Взглянув на часы, отметила, что уже почти четыре, и это значит, что скоро восход солнца. Странно, но я ощущала себя отдохнувшей, хоть и проспала не больше полутора часов. Ноги сами вынесли меня наружу. Я быстро бежала по пустым в этот ранний час коридорам, мимо закрытых дверей, гигантских антикварных ваз и резных столиков, которыми были наполнены помещения, пока не оказалась перед дверью в комнату Кундалини. Схватившись за ручку, я помедлила несколько мгновений. Что или кого я найду внутри? Поняв, что, мешкая, веду себя как идиотка, я решительно толкнула дверь. В самом деле, неужели я ожидала увидеть Кундалини во плоти, стоящую у собственного портрета?! Это означало бы, что мне самой срочно требуется психиатр.

Как и полагалось, в комнате никого не было. Однако окно почему-то оказалось распахнуто настежь, и легкая занавеска колыхалась на ветру снаружи. Странно: я точно помнила, что перед уходом закрыла окна! Может, кто-то из слуг заходил сюда с уборкой? Я провела пальцем по резному трюмо. Нет, тонкий слой пыли лежал здесь, как и прежде. И я заметила еще одно изменение: портрет Кундалини висел неровно – видимо, ветер заставил его перекоситься, и сейчас один угол явно был выше другого. Я подошла, чтобы поправить картину, и в этот момент она упала – я едва успела предотвратить удар об пол, неловко поймав ее обеими руками. Оказалось, гвоздь, на котором висел портрет, разболтался и в конце концов выпал. Неужели Кундалини во сне предупреждала меня об этом? Может, она боялась, что, упав, картина пострадает? Нечего было и думать о том, чтобы вбивать гвоздь, ведь для этого требовалось как минимум знать, где в поместье находятся инструменты. Кроме того, если бы я даже отважилась на столь экстравагантный поступок, меня непременно осудили бы все, включая слуг: шримати не пристало заниматься столь низменными делами, для этого существуют специальные люди, получающие зарплату!

Поэтому я решила попросить утром кого-нибудь из слуг вбить гвоздь и повесить портрет на место. Пока я несла тяжелую ношу до кровати, куда намеревалась ее положить, что-то выпало из подрамника на пол и, тихонько шурша, скользнуло под кровать. Аккуратно устроив картину, я нагнулась и пошарила рукой в темноте, почти сразу же нащупав то, что искала. Я извлекла на тусклый свет брезжившего утра толстый конверт. Он не был запечатан, и я, не повредив его, вытащила несколько листов толстой бумаги, от руки исписанной мелким почерком. Я ничего не смогла прочесть – письмена были на хинди. Ну, и что такое я нашла? Ясно одно: без участия прабабушки Кундалини мне и в голову не пришло бы передвигать портрет и тем более снимать его со стены!

Задумчиво вертя в руках находку, я отправилась в обратный путь до своей спальни.

* * *

Полубессонная ночь не прошла даром. С утра я сделала два звонка. Один – братьям Баджпаи. Я наткнулась на Кишана и попросила его поискать среди бумаг отца письма, адресованные некоему Виру Чатурведи. Судя по тому, что сказал по телефону Егор, именно с этим человеком отец вел переговоры насчет переселения. Как только Кишан изучит содержание писем, он должен будет немедленно разыскать господина Чатурведи, а позже встретиться со мной для обсуждения дальнейших действий. Во время этой встречи я собиралась отдать адвокату бумаги, найденные мной в комнате Кундалини.

Затем я позвонила Тусшару Шетти.

– Вот не ожидал вас снова услышать! – удивился он, когда я представилась. – Я чем-то еще могу быть вам полезен?

– Тусшар, не хотите поработать на меня?

– Поработать?

– В качестве частного сыщика. Думаю, профессионал вроде вас лучше всего справится с подобным заданием. Я заплачу, сколько скажете.

– Если вы серьезно это предлагаете, то я согласен! – В голосе бывшего полицейского звучало неподдельное воодушевление. – Честное слово, это дело такое запутанное, что я и бесплатно занялся бы им!

– Этого не требуется: вы получите столько, сколько обычно стоят такие услуги, а если сможете узнать нечто стоящее, и того больше. Значит, договорились?

– С чего вы хотите, чтобы я начал?

– Два дела. Первое: нужно выяснить, что за контора работает под вывеской «Бурман и Ко».

– Ясно. А второе дело?

– Мне нужно, чтобы вы съездили в Бангалор.

– В Бангалор?!

– Это что, далеко?

– Ну, вообще-то, да – на юге, в штате Карнатака. Но это не имеет значения – надо, значит, надо. Только зачем?

– Мне нужно выяснить все о женщине по имени Налини Датта.

– Знаете, это – не самое редкое имя в Индии! – хмыкнул Тусшар. – У вас есть что-то еще?

– Адрес почтового отделения, на который пересылали денежные переводы.

– Уже кое-что! Ладно, сделаю, что смогу.

Договорившись с Тусшаром Шетти, я приняла душ, оделась и спустилась к завтраку. За столом уже сидел Милинд. Он тепло улыбнулся мне и, надо отдать ему должное, не стал говорить о свадьбе, несмотря на подмигивания и переглядывания Мамты-джаан, Чхаи и Сушмиты. Анита сидела с каменным лицом, словно проглотила жабу и теперь боялась открыть рот, чтобы та не выскочила наружу на глазах у всего честного народа. Я украдкой разглядывала их с Милиндом, гадая, какие отношения связывают этих двоих. Он редко поглядывал в сторону моей мачехи, она также избегала смотреть на него, но это еще ни о чем не говорило: я не забыла, как Анита спала с лица, едва Сушмита проболталась о возможной скорой свадьбе между мной и хирургом!

– А у меня хорошие новости, – сказала я, когда слуги обнесли всех чаем и кофе, в зависимости от предпочтений каждого.

– Правда? – проскрипела Анита. – Неужели моего сына выпускают?

Она сказала это так, словно я была виновата в аресте Санджая. Знала бы она, чем мне приходится заниматься, чтобы помочь брату!

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы ускорить процесс, – ответила я жизнерадостно, делая вид, что не замечаю желчи в тоне мачехи. – Но моя новость иная. Отец на самом деле пытался выполнить условия договора. В качестве «обременения» были указаны жители того участка земли, где располагается новая клиника, и отец вел переговоры на эту тему.

– Откуда такие сведения? – поинтересовался Милинд.

– Мой адвокат в Санкт-Петербурге разобрал документы, оставшиеся после папы, и обнаружил соответствующую переписку. А вы, Милинд, разве не знали о его планах?

Милинд покачал головой.

– Пратап не вдавался в юридические подробности в разговорах со мной.

– Странно, – встряла Анита, – что Пратап послушался Санджу! Я точно знаю, что поначалу у него не было намерения выполнять эти смехотворные требования: если уж правительство Дели не в состоянии изыскать ресурсы для расселения, то почему эту проблему нужно взваливать на частное лицо? Во всяком случае, так говорил мой муж, и это стало камнем преткновения в его частных ссорах с Санджу! Между прочим, я с ним соглашалась. Пратап и так взял на себя благоустройство территории. Это обошлось бы ему в кругленькую сумму, а о людях пусть заботятся те, кому это положено по должности!

Высказавшись, Анита поджала губы и уперлась в свою тарелку, до конца завтрака больше не проронив ни слова.

– И что же ты собираешься делать? – спросила Сушмита.

– Я намерена закончить то, что начал папа, – ответила я.

– Правильно! – одобрительно закивала бабушка, сделав знак Чхае перевести. – Раз мой сын хотел, чтобы так случилось, пусть это, наконец, произойдет: он вовсе не был таким чудовищем, каким его пытаются представить!

– Индира, вы в полной мере осознаете, насколько опасна ваша затея? – тихо спросил Милинд. – На вас уже пытались напасть…

– Не думаю, что хотели убить, – перебила я его. – Скорее всего, просто хотели напугать и подтолкнуть к подписанию договора о продаже клиники. Дело в том, что мое убийство ничего не даст людям, которые пытаются завладеть спорной территорией – лучше договориться. Если я умру, земля вместе со зданием перейдет к лицам, указанным в моем завещании.

Мертвая тишина повисла в столовой после этих моих слов.

– Ты… составила завещание? – дрожащим голосом переспросила Сушмита.

– Собираюсь это сделать. Не волнуйся, – поспешила успокоить ее я, – семья в безопасности: поместье останется в вашей собственности, как и средства на его содержание. Все остальное – клиники аюрведы в случае моей смерти будут проданы с аукциона, а средства переданы больнице для бедных. На вырученные деньги работающие там люди смогут организовать нормальное медицинское обслуживание. А в новое здание – то, что в районе Таджа, переедет сама больница для бедных: чем это хуже, чем клиника аюрведы, тем более что городскому правительству не придется вкладывать ни копейки, а все условия договора будут тщательно соблюдены?

– Это слишком большие деньги! – заметил Милинд.

– Ну и что? – беспечно пожала я плечами. – Я ведь имею право распоряжаться наследством как пожелаю?

– Безусловно! – кивнул он. – Я лишь сделал наблюдение. Кроме того, продав клиники, вы оставите без работы множество людей, и…

– Погодите, – перебила я, – речь идет о том неприятном разрешении проблемы, которое повлечет мою скоропостижную смерть! А я, смею вас заверить, в ближайшее время умирать не собираюсь. Так что расслабьтесь, дорогие родственники, и наслаждайтесь завтраком: омлет сегодня особенно удался!

Некоторое время все молча жевали. Вдруг бабушка подала голос.

– Знаете, – сказала она, и Чхая начала переводить, – а ведь это – только к лучшему! Мой сын создал своего рода империю, но с его смертью она оказалась под угрозой. Если моя внучка будет жить и здравствовать, чего мы ей желаем, – Мамта-джаан с улыбкой кивнула в мою сторону, – все будет идти, как при Пратапе. В конце концов, Индира – врач, и она вполне может научиться всему, что знал и умел ее отец. У нее сильный характер, как у самой Кундалини, и она найдет способ продолжить его дело. Если же, не дай бог, с моей внучкой что-то произойдет, никто не сможет принять ее дела. Санджая никогда не интересовала деятельность Пратапа, и ни один из нас не обладает необходимыми знаниями. Таким образом, будет справедливо, если клиники пойдут с молотка, а деньги получат те, кто действительно в них нуждается. Давайте же молиться, чтобы ни один волос не упал с головы Индиры!

После завтрака, когда все стали расходиться, я попросила Чхаю подняться ко мне. Несмотря на намерение отдать Баджпаи обнаруженные в комнате Кундалини бумаги, я не могла дотерпеть до встречи с адвокатами и не узнать, хотя бы в общих чертах, что это за документы. Девушка могла мне в этом помочь.

– Чхая, – сказала я, как только мы уселись в кресла, – можешь прочесть, что тут написано?

– Это на урду, не на хинди, – заметила девушка, пробежав глазами убористый текст. – Я плохо знаю этот язык.

– Что, совсем ничего не понимаешь?

– Только кое-что. Это похоже… на завещание.

– Завещание?! А кто его написал?

– Я узнаю руку Пратапа-бабу.

– Это точно?

– Абсолютно: я отлично знаю его почерк. Он прекрасно говорил и писал не только на хинди и английском, но еще и на урду, бенгали и тамили. Но лучше найти того, кто лучше читает на урду: я могу объясниться с грехом пополам, но тут все слишком серьезно, чтобы я взяла на себя смелость переводить! Начало не подлежит сомнению: «Я, Пратап Варма, находясь в здравом уме и твердой памяти…» и так далее. Этот документ важен, Индира?

Мне немалого труда стоило заставить Чхаю обращаться ко мне по имени. Она сопротивлялась, но вот, наконец, усилия увенчались успехом!

– Думаю, более чем, – пробормотала я. – Не пойти ли нам прогуляться?

Стук в дверь не позволил девушке ответить.

– Могу я с тобой поговорить?

Это была Анита, и я даже не представляла, что ей от меня нужно.

– Со мной? Пожалуйста… Но о чем?

– Ты собиралась пройтись, я правильно поняла? Давай сделаем это вдвоем, в саду.

Чхая поднялась и вышла, а я, положив документы в бюро, последовала за ней, не забыв запереть дверь на ключ: сейчас в моей комнате есть кое-что важное, и я не испытывала желания выставлять это на всеобщее обозрение.

В саду было еще прохладно, но жара уже начинала усиливаться, розы и азалии почти утратили свой аромат, приберегая его до вечерних часов. Мы медленно брели по тропинке, петляющей между клумбами, – Анита чуть впереди, я позади. Она молчала, и я решила ее поторопить: в конце концов, для молчаливых прогулок по саду я находила компанию Чхаи гораздо более привлекательной, нежели общество мачехи, которая терпеть меня не может!

– Ну, Анита, о чем речь? – спросила я.

Она резко затормозила и развернулась в мою сторону, отчего мы едва не треснулись лбами. Вернее, она – лбом, а я – грудью, так как наша разница в росте составляет по меньшей мере сантиметров тридцать.

– О твоей свадьбе, – ответила Анита, избегая смотреть мне в глаза. – Ты точно решила? Потому что Мамта-джаан и Сушма ведут себя так, словно все уже слажено.

– Ничего еще не «слажено», – возразила я. – Просто им хочется, чтобы семейное дело не пострадало, и они полагают, что свадьба с Милиндом это обеспечит.

– А ты? – вопросительно подняла она брови. – Ты сама так не считаешь?

– Я пока ни в чем не уверена.

– Ты его любишь?

– Милинда? Он… милый, – неопределенно ответила я.

– Милый – и все?

– Мне казалось, в вашем обществе этого достаточно, – усмехнулась я.

– Когда речь идет об индийской невесте, все, как правило, так и бывает, но ты – не индианка. У вас, как и в Европе, принято жениться по любви!

– А еще по расчету, – заметила я. – Говорят, браки по расчету – самые прочные. Разве ваша с папой свадьба это не доказала?

– С чего ты взяла, что я вышла за твоего отца по расчету?

– Брось, Анита: тебе двадцати не было, когда вы поженились! Отец был намного старше, да еще и обладал чудовищным характером, и ты станешь утверждать, что влюбилась в него по уши? Отец дал тебе то, к чему ты стремилась, – деньги и возможности.

К моему удивлению, мачеха не стала спорить. Она опустила глаза и сказала:

– Моих мотивов тебе не понять. Ты никогда не жила в жалкой лачуге с кучей братьев и сестер, среди которых ты – самая старшая и вынуждена заботиться обо всех, вместо того чтобы ходить в школу, как другие дети. Ты не знаешь, что такое ложиться спать голодной, потому что отец приносит мало денег, хоть и пропадает на работе целыми днями. А потом, появившись в подпитии, бьет мать. Тебе не понять, что меня ожидала продажа в бордель, так как, к моему несчастью, из всех детей моих родителей я уродилась самой симпатичной, а потому могла рассчитывать, что за меня выручат неплохие деньги, которые позволят матери и детям кормиться некоторое время, а отцу – покупать виски.

Я молчала, потрясенная неожиданной откровенностью Аниты.

– В моем случае речь о браке даже не шла: нищие вроде нас не могли себе позволить выдавать дочерей замуж. И я непременно попала бы в бордель, но на пути мне встретился твой отец. Точнее, я попала туда, и Пратап Варма должен был стать моим первым мужчиной. Помню, как впервые его увидела, такого красивого, хорошо одетого, с холеными руками и волосами… Раньше я не встречала мужчин, подобных ему.

Я не верила своим ушам: папа нашел Аниту в публичном доме?!

– Он решил, что молоденькая, красивая девочка станет ему отличной женой, – продолжала между тем мачеха. – Она не будет покушаться на его авторитет в доме и займет свое скромное место в тени свекрови. Так я и сделала. Пратап понимал, что мною будет легко управлять, ведь я не захочу, чтобы все в доме узнали о моем происхождении и, самое главное, где мы познакомились! Надо сказать, он пользовался своей властью беззастенчиво и порой даже бессовестно, но все же я получала гораздо больше, чем теряла. И я была хорошей женой, Индира. Я была настоящей индийской женой: заботилась о муже и о доме, мыла ноги его матери, уважала его родню и постоянно наступала на горло собственным желаниям, если видела, что они кого-то не устраивают. Взамен я получила то, чего у меня никогда не было: деньги, возможности, как ты сказала, и еще – покой. Сушма небось уже наплела тебе обо мне с три короба? В частности, о том, что я вычеркнула из жизни мою семью? А она сказала тебе, где сейчас члены моей бывшей семьи? Отец с матерью давно умерли: он – от пьянства, она… Думаю, от тяжести жизни и от безысходности. Братья пошли по кривой дорожке, сестры – те, что еще живы, – несчастливы замужем. Я не хочу иметь ничего общего с прошлой жизнью и ни за что не притащила бы ее за собой в этот дом! А теперь я свободная женщина. До некоторой степени, конечно… Думаешь, мне приятно, что моя судьба сейчас зависит от тебя?

– Полагаю, нет, – честно ответила я.

– Но я также понимаю, что это – не твоя вина, а вина моего покойного мужа: он почему-то не счел нужным позаботиться о том, чтобы его жена и сын обрели финансовую независимость!

– Ты можешь получить ее по первому требованию: только скажи, и я выделю тебе долю наследства, достаточную, чтобы купить жилье. Также могу назначить тебе ежемесячную ренту, чтобы ты ни в чем…

– Ты так сильно ненавидишь меня, что мечтаешь выдворить из поместья? – перебила Анита.

– Ненавижу? – переспросила я. – Ты сама дала понять, что тебе в тягость зависимость от меня…

– Такова, значит, моя карма, – снова прервала меня мачеха. – Терпеть твое главенство в доме, как я терпела главенство мужа и его бесконечные придирки. Но сейчас речь не об этом. Я рассказала тебе о своей жизни для того, чтобы ты хоть немного меня поняла, и боже тебя упаси, если ты попытаешься использовать мои слова против меня! Твой брак интересует меня лишь постольку, поскольку может изменить и мою жизнь тоже.

Ой ли? А не потому ли, что ты имеешь виды на Милинда? Я испытывала иезуитское удовольствие, держа Аниту в неведении. Знаю, это подло, особенно с человеком, который так или иначе зависим от тебя, но ничего не могла с собой поделать: может, сказывались отцовские гены?

– Ты хотела знать, приняла ли я решение? – уточнила я. – Еще нет. Я намерена все взвесить. Я здесь чужая, в вашей стране. Приехала сюда, выполняя юридическую формальность, и никак не ожидала, что задержусь. И уж тем более не ожидала предложения руки и сердца! Однако я обещала Милинду как следует все обдумать. Тебе я могу обещать то же самое: мое решение не будет скоропалительным!

– Что ж, – произнесла Анита – как мне показалось, вполне удовлетворенная этим ответом, – рада, что мы друг друга понимаем. Но, принимая решение, не забудь, что от него зависит не только твоя судьба, но и судьбы всех, проживающих в этом доме.

Сказав это, мачеха развернулась на высоких каблуках и быстро зашагала прочь.

* * *

Нам так и не удалось погулять с Чхаей. Не успела я вернуться, как служанка доложила о приходе братьев Баджпаи. Вместо того чтобы расположиться с мужчинами в гостиной, я предпочла свою комнату – так меньше желающих погреть уши.

– Индира, мы выполнили оба ваши задания, – без обиняков начал Арджун, едва я захлопнула дверь. – Во-первых, о письмах. Вир Чатурведи, с которым незадолго до смерти начал переписку ваш отец, довольно известный застройщик. Он известен тем, что строит жилье экономкласса, и именно с ним господин Варма договорился о выкупе сорока квартир. Это, конечно, не много, но он и так собирался потратить гораздо большую сумму, чем обозначено в договоре!

– Но люди все равно потеряют свой бизнес? – уточнила я. – Как же быть с теми, у кого магазины и мастерские?

– На это Пратап-бабу тоже запланировал выделение некоторых средств, – ответил Кишан. – Но он же не был владельцем золотых пещер Али-бабы, так что… По крайней мере, жители не останутся на улице!

– С другой стороны, – добавил Арджун, – кое-какие магазины и мастерские городское правительство намерено оставить. Те из них, которые сочтут рентабельными и соответствующими санитарно-гигиеническим нормам, не пострадают, а просто будут перенесены в специально организованные торговые ряды.

– Что ж… А как с оплатой?

– Господин Чатурведи – честный человек, он не стал скрывать, что ваш отец перевел на счет его фирмы сорок процентов от всей суммы.

– А почему же этот самый господин не попытался связаться с родственниками отца, узнав о его убийстве?

– В этом нет его вины, – пояснил Кишан. – Дело в том, что Чатурведи в данный момент нет в Индии, он находится в Китае с деловым визитом. Он уехал незадолго до трагедии с господином Варма и понятия не имел, что тот погиб – об этом ему сообщил я только сегодня. Чатурведи подтвердил, что дома, квартиры в которых частично оплатил ваш отец, практически закончены, и вам останется лишь внести остаток суммы.

– Отлично! – с облегчением воскликнула я, подумав, что хотя бы одна проблема близится к счастливому финалу.

– Вы хотели, чтобы мы еще что-то для вас сделали? – поинтересовался Кишан.

– Вы правы, – подтвердила я. – Я тут кое-что обнаружила… совершенно неожиданно.

Подойдя к бюро, я вытащила из ящика бумаги, найденные за портретом Кундалини.

– Чхая сказала, что это похоже на завещание, – сказала я, протянув листки Арджуну. – Но документ на урду, а она плохо знает этот язык. Не могли бы вы прочесть?

– К сожалению, ни один из нас не владеет урду, Индира, – покачал головой адвокат. – Но это не проблема: я вызову переводчика.

– Сделайте это, а потом позвоните мне. Но это не все. Речь пойдет о еще одном завещании – на этот раз моем собственном.

– Вы хотите составить завещание? – одновременно удивились братья. – Но к чему такая спешка?

– Вы же знаете, что на меня на днях напали?

– Да, но теперь вас повсюду сопровождают ребята из агентства. Они – лучшие в своем роде, охраняют президентов и воротил бизнеса, и вряд ли кому придет в голову повторить попытку!

– И все-таки я настаиваю.

– Хорошо, – вздохнул Кишан, сдаваясь. – Набросайте основные пункты…

– Я уже это сделала, – сказала я, протягивая ему листок из запаса прабабушки с фамильным вензелем.

Пробежав глазами написанное, Кишан отдал его брату. Тот, сделав то же самое, поднял на меня глаза.

– Вы абсолютно уверены в том, что хотите именно этого?

– На сто процентов. Но я не настолько в курсе финансовых дел, чтобы все сделать правильно. Вам придется подумать, о чем необходимо позаботиться, прежде чем подписывать документ. Нужно учесть интересы членов семьи, а также мне необходимы сведения о людях, работающих в клиниках отца: не хотелось бы выкидывать их на улицу без объяснений и выходного пособия.

– Понимаю, – кивнул Арджун. – Мы все сделаем.

* * *

– Ты понимаешь, что натворила? – качая головой, спросил Ноа.

– А что я такого сделала?

– Заявив о намерении написать завещание, содержание которого мало кого устроит, ты поставила под угрозу собственную жизнь!

Он оглянулся, чтобы посмотреть на телохранителей, расположившихся за соседним столиком.

– Значит, нужно поскорее оформить документ и положить его на хранение в сейф братьев Баджпаи, – ответила я.

Мы сидели в кафе на третьем этаже гигантского торгового комплекса под названием «Сентрал Коттедж Эмпориум» в Джавахар Бхаван на проспекте Джанпат, в Дели. Здесь продавали все – от мебели и традиционной одежды и обуви до подарков и сувениров. Я позвонила Ноа сама. Со времени нашей последней встречи он ни разу не дал о себе знать, даже не поинтересовался, как прошла моя встреча с Тусшаром Шетти. Мне стало обидно: неужели после того, как я финансово помогла его больнице, необходимость во мне отпала? Значит, Ноа общался со мной только ради денег? В этом предположении меня еще больше укрепило то, что швейцарец поначалу отказался встретиться, ссылаясь на занятость. Раньше это его не останавливало, тем более что он сам себе хозяин и от начальства не зависит. С другой стороны, с чего это я вдруг возомнила, что Ноа мне чем-то обязан? Да, я помогла ему, а он помог мне – нашел Мадху и сообщил важные сведения, касающиеся интересующего меня дела. На что еще я могла рассчитывать? Правда, мне казалось, что между нами успело возникнуть что-то вроде дружбы, но я могла и ошибиться: кто их знает, этих европейцев? Кроме того, Ноа странный, и я, возможно, неправильно истолковала его ко мне отношение, решив, что нравлюсь ему. Тем не менее Ноа – единственный человек, находящийся в курсе моих проблем, причем человек незаинтересованный, поэтому мне хотелось с ним поделиться. Еще одной странностью стало то, что для встречи он выбрал Дели: если уж ты так занят, то почему не в Агре? Я задала ему этот вопрос, и Ноа ответил, что у него есть дела в столице. Это не слишком воодушевляло: какой женщине понравится, когда мужчина собирается к ней на свидание, скажем, между партией в гольф и походом в магазин?! И все-таки мы встретились, пусть и под присмотром телохранителей. В поведении Ноа чувствовалась неловкость, обычно ему несвойственная. Я никогда в жизни не навязывалась мужчине, поэтому уже начала жалеть о своей затее, но постепенно напряжение спало, и мы стали общаться почти как раньше. Я рассказала Ноа о своем «финте» с завещанием, а потом поведала о происшествии с картиной прабабушки. К последнему швейцарец отнесся с определенной долей скепсиса, но я иного и не ожидала: сама бы не поверила, если бы не испытала на себе то, что называют «сверхъестественным». Последней я сообщила хорошую новость – о том, что для части жителей района Таджа проблема с расселением решится положительно.

– Не ожидал, что твой отец это сделает, – качая головой, произнес Ноа. – Мне казалось, что он всеми силами пытался избежать выполнения обязательств!

– Ты думал о нем хуже, чем он был на самом деле, – с оттенком грусти ответила я. Удивительно, но тот отец, которого я понемногу стала узнавать уже после его смерти со слов знакомых и малознакомых людей, нравился мне все сильнее.

– Вероятно, ты права, – согласился Ноа. – Я рад, что все так обернулось.

– Ну, а у тебя как дела? – поинтересовалась я, чувствуя, что темы для разговора обо мне исчерпаны.

– А что у меня? – пожал плечами Ноа. – Моя жизнь вовсе не так богата событиями, как твоя! Работаю, пытаюсь свести концы с концами – благодаря тебе делать это стало немного легче.

– Что ж, я рада, – сказала я, понимая, что мы зашли в тупик. Просто для того, чтобы что-то сказать, я вдруг, сама от себя не ожидая, выпалила:

– Милинд Датта сделал мне предложение!

– Какое пре… А-а, в этом смысле?

– Да.

– Ну, поздравляю.

Голос Ноа звучал бесстрастно. Я ловила себя на том, что совершенно его не узнаю – что могло произойти, чтобы отношение Ноа ко мне так изменилось?

– Я чем-то тебя обидела? – спросила я, ощущая комок в горле.

– Ты?! С чего ты взя…

В этот момент зазвонил его сотовый, и Ноа полез за ним в карман. Секунд двадцать он молча слушал, и выражение его лица менялось на глазах. Затем он ответил что-то на хинди и резко встал. Телохранители напряглись, словно сторожевые псы, почуявшие неладное.

– Мне срочно нужно уйти, прости! – сказал Ноа.

– Что-то случилось?

– Н-нет, ничего такого…

Но я видела, что он лжет: красные пятна, выступившие на его скулах, говорили в пользу моего предположения.

– Ноа, не юли: что произошло?

Он запустил пятерню в густую шевелюру, как будто пытаясь придумать правдоподобную версию.

– Больница, – сказал Ноа, наконец. – Ее разгромили…

– Что? Твою больницу?!

– Да.

– Когда?!

– Прямо сейчас. Это Ракеш звонил – тот парень, что катает туристов на верблюде вокруг Таджа… Эх, знал я, что нельзя уезжать!

– Погоди, но чем ты смог бы помешать? Кому это могло понадобиться?

– Бабур-хану, разумеется! – раздраженно рявкнул в ответ Ноа.

– Ты же ему платишь!

– Инди, прости, мне действительно пора: может, удастся еще что-то спасти…

– Я с тобой.

– Нет! – решительно возразил он и даже вытянул вперед руку, словно пытаясь помешать мне последовать за ним. – Твое вмешательство ничего не изменит!

– А твое – изменит? – парировала я. – Нет уж, милый мой, больница – часть моего капиталовложения, и я намерена выяснить, что пострадало и насколько сильно!

– Инди, послушай… Не нужно тебе ехать, правда: у тебя и так проблем по горло!

– Как ты собираешься добираться до Агры? – поинтересовалась я. – У тебя нет машины, такси сейчас не поймаешь, а автобус ходит раз в несколько часов!

– Поймаю частника.

– Мы тебя отвезем, – сказала я и махнула рукой, не желая слушать дальнейших возражений. – Со мной двое здоровенных молодцев, и они, в случае чего, помогут.

Ноа открыл было рот, подыскивая очередные аргументы, но потом сдался.

– Хорошо, – вздохнул он. – Едем!

По выражению моего лица Лал мгновенно уловил неладное и вопросительно приподнял густую бровь.

– Надо ехать очень быстро, Лал! – сказала я с расстановкой. – Обратно в Агру!

Лал сел за баранку. Сидху и Говинд (так звали моих телохранителей) также запрыгнули в свою машину и немедленно рванули за нами – им и в голову не пришло задавать вопросы. Этим, кстати, они мне и нравились!

До Агры мы добрались за рекордное время – Лалу понадобилось не больше трех часов с минутами. Тем не менее уже стемнело, и район, в котором располагалась больница, выглядел зловеще на фоне чернеющего неба. Он не освещался, и от этого становилось не по себе. Подъезжая к зданию больницы, я ожидала увидеть скопление народа и была удивлена, не обнаружив никого.

– Где, черт подери, Ракеш?! – пробормотал Ноа, вылезая из машины и озираясь по сторонам. – Не ходи за мной! – кинул он мне через плечо, взбежал по лестнице на крыльцо и исчез в темных недрах здания, дверь в которое была распахнута настежь, почти сорванная с петель. Намереваясь проигнорировать приказ Ноа, я ринулась за ним, но Лал сграбастал меня за локоть. Выкатив огромные черные глаза, он залопотал на хинди, беспрестанно тряся большой головой.

– Туда ходить – плохо! – поддержал его Говинд. Оба телохранителя уже стояли рядом со мной, вглядываясь в темноту. Говинд говорил по-английски, но делал серьезные ошибки в грамматике, тогда как Сидху не знал ни слова на этом языке, за исключением «yes» и «no». Тем не менее он отличался внушительной внешностью и неимоверно высоким для индийца ростом – около двух метров. Говинд был гораздо ниже, но его сухопарое тренированное тело говорило о том, что он знает свое дело. В этот момент внутри раздался шум, потом женский (или детский?) крик и, наконец, звук выстрела.

– Пусти! – потребовала я, вырывая руку у Лала и кидаясь к дверям. Говинд в три прыжка преодолел разделяющее нас расстояние и преградил мне путь.

– Нельзя! – проревел он. Словно в подтверждение его слов, Сидху обхватил меня за талию своими ручищами, так что я при всем желании не могла бы шевельнуться. Мне оставалось лишь трепыхаться, как жалкой болонке, оказавшейся в железных челюстях бульдога.

– Я первый посмотреть, – уже спокойнее сказал Говинд. – Вы – здесь ждать!

Он говорил как человек, привыкший к тому, чтобы его приказы исполнялись. С этими словами телохранитель скрылся внутри. Возня, шум которой послышался спустя несколько секунд, громкий визг и раздавшаяся следом череда выстрелов заставили Сидху перекинуть меня Лалу и рвануть за коллегой. Не привыкшая к тому, чтобы мною швырялись, как мячиком, я испытывала сильное раздражение, но одновременно с этим леденящий ужас растекался по моему телу. Уже второй раз в жизни я слышала выстрелы – не по телевизору, а в реальной жизни, и это было по-настоящему страшно! Затем мы услышали звон разбитого стекла – такое впечатление, что кто-то выбил окно, а потом Говинд позвал изнутри:

– Мадам Варма, вы входить!

Дополнительного приглашения мне не требовалось. В здании было темно, но глаза быстро привыкли к этому, и я пошла на звук голосов. Говинд вынырнул в коридор прямо передо мной, быстро проговорив:

– Бандиты взять мальчишку заложник, стрелять в ваш друг. Мы с Сидху поймать другой!

Войдя в помещение, служившее ординаторской, я увидела тотальный разгром. Вся мебель была разломана, и ее бренные останки тоскливо валялись на полу, по которому будто танки прошли – даже линолеум вздулся буграми! Повсюду валялись клочки бумаги и осколки стекла, а окно действительно оказалось выбитым. Лампочку вырвали из потолка с мясом. Ноа сидел на полу, прислонившись к стенке. Рядом находился Ракеш (теперь я поняла, что это его визг слышала за секунду до выстрелов). У окна лежал лицом вниз человек. Судя по всему, он был мертв, так что слово телохранителя «поймать» не следовало истолковывать буквально. Над телом стоял Сидху с зажатым в руке револьвером.

– Господи, как вы?! – пробормотала я, подскакивая к мужчинам и мальчику.

– Шримати… – пробормотал Ракеш. – Они хотеть меня… убить!

– Да ладно тебе, парень, – прокряхтел Ноа. – Не убили же!

Только теперь я заметила, что он прижимает руку к плечу.

– Ты что, ранен?!

– Ерунда, жить буду…

– Я в этом не сомневаюсь, но надо посмотреть!

– Хирург здесь я.

– Раненый хирург, – поправила я. – А я как-никак тоже врач. Покажи!

Отняв руку, Ноа нехотя продемонстрировал отверстие, оставленное пулей в его ключице.

Несмотря на то что в бытность свою студенткой я вдоволь насмотрелась на кровь, к ее виду так и не привыкла.

– Кость не задета, – пытаясь меня успокоить, сказал Ноа.

– Тебе нужно в больницу!

– Эта клиника – единственная в округе. Кажется, тебе придется немного потрудиться!

– Мне?! – отпрянула я.

– Сама же только что кричала, что врач как-никак! – криво усмехнулся раненый.

В его словах был резон.

– Ладно, помогите ему подняться! – скомандовала я телохранителям. Они послушно выполнили мое требование.

– Здесь осталась хоть одна кровать?

– Может, и осталась, – произнес Ноа, – но нам нужны вода и свет, а эти сволочи все раздолбали… Думаю, лекарств тоже нет.

– Вы, – неожиданно подал голос пришедший в себя Ракеш, – идти ко мне – мой дом, мама помогать!

– Хорошая мысль, – согласился Ноа, морщась от боли.

– Дом рядом, – добавил мальчик. – Два минута на машина!

Жилище Ракеша представляло собой жалкую халупу с фанерными стенами, но внутри его мать, Рани, попыталась создать некое подобие уюта – насколько это было возможно при такой-то нищете! При виде нас женщина взвизгнула от испуга, но Ракеш быстро-быстро залопотал на хинди, объясняя матери, что произошло.

Сидху усадил Ноа на единственную имеющуюся в помещении лежанку. Кожа раненого была горячей и влажной, и это означало начало лихорадки. Его длинные волосы прилипли ко лбу, а глаза нездорово поблескивали.

– Как это произошло?! – пробормотала я, одновременно осматривая рану.

– Это люди Бабур-хана, – убежденно произнес Ракеш. – Они понимать, что доктор – единственный, кто мешать им избавиться от нас, – теперь, когда Дипак Кумар пропадать!

– Двое были внутри, – добавил Ноа, кусая губы. – Они взяли Ракеша в заложники – видимо, хотели дождаться меня!

В этот момент в комнату проскользнул маленький мальчик.

– А я тебя знаю! – удивленно воскликнула я.

– Это Рану, – сказал Ноа, – брат Ракеша. Ты права: именно благодаря ему мы и встретились.

– Так это он украл сумочку на рынке?!

Рану смотрел на меня большими невинными глазами, делая вид, что не понимает ни слова, но я догадывалась, что парнишка пытается ввести меня в заблуждение. Правда, увидев кровь, он изменился в лице и с тревогой взглянул на мать.

Я стала расстегивать пропитанную кровью рубашку Ноа. Ракеш пристально следил за моими руками. Кто-то легонько похлопал меня по плечу, и, обернувшись, я увидела Лала, протягивающего мне ножницы – очень предусмотрительно с его стороны, так как мои пальцы стали липкими от крови и мне никак не удавалось справиться с пуговицами. В другой руке водитель держал аптечку первой помощи, что оказалось также весьма кстати.

– Пуля внутри, – сказал Ноа. – Тебе придется ее вытащить.

– Но у меня же ничего нет! – растерялась я. – Ни инструментов, ни медикаментов…

– Доктор Ноа нужен лекарство, да? – спросил Ракеш, трогая меня за рукав. – Ты сказать, какой лекарство, и я все достать!

– Я не уверена, что смогу, – пробормотала я, жалобно глядя на Ноа.

– Это как… на коньках кататься, – тяжело дыша, сказал он. – Один раз попробуешь – и никогда не забудешь!

– Но я не умею кататься на коньках!

– Я буду говорить тебе, что делать.

– Что надо, доктор Ноа? – спросил Ракеш, склоняясь над лежанкой.

– Спирт… любой, даже не медицинский сойдет, – ответил тот. – Острый нож…

– Горячая вода! – опомнившись, добавила я. – Побольше горячей воды и чистых полотенец!

Ракеш застрекотал на хинди, обращаясь к матери, и она, кивнув, выскочила из комнаты.

– Еще… антибиотик – какой найдете, для внутривенного, – снова заговорил Ноа. – Пенициллин, ампициллин – что угодно… Бинты…

– Новокаин, – вмешалась я. – Морфина вы, конечно, не найдете…

– Морфий? – неожиданно переспросил Ракеш. – Я найти морфий!

«Какой, однако, интересный ребенок этот Ракеш!» – подумала я.

– Шприц, эфир, щипцы, иглы и викрил…

– Что-что? – переспросил Ракеш, беспомощно тараща на меня глаза.

– Медицинские нитки, – пояснил Ноа. – Саморассасывающиеся. Они такого… фиолетового цвета. Нужно вытащить пулю и зашить рану.

– Понял! – сказал Ракеш. – Это все?

Я кивнула.

– Может, в больнице сохранилось хоть что-то? – спросил Ноа с надеждой. – Нет, нельзя туда возвращаться!

– Сидху сопровождать мальчик! – решительно заявил Говинд. От присутствия четверых взрослых мужчин и без того маленькое помещение казалось и вовсе крошечным.

– Верно! – обрадовалась я. – А вы, Говинд, вызовите полицию.

– Не надо! – вскрикнул Ноа. – Только хуже будет… Обойдемся.

– Так они идти? – уточнил Говинд.

– Да, – согласилась я, и мужчина с подростком сорвались с места, как гонщики «Формулы-1».

– Где Ракеш собирается раздобыть морфий? – спросила я у Ноа.

– Он очень… изобретателен, – уклончиво ответил тот, обливаясь потом.

Что я помню об огнестрельных ранах? То, что они бывают сквозные, слепые, проникающие, непроникающие или касательные. И как это мне, черт подери, сейчас поможет?! Но я точно знаю, что любое серьезное ранение чревато шоком и раневой инфекцией, а кровотечение… Приподняв полотенце, которое прижимал к плечу Ноа, я с облегчением заметила, что оно вроде бы слабеет. Это, конечно, еще ни о чем не говорит: мне точно неизвестно, сколько крови он потерял. Но все же то, что удалось остановить кровь в домашних условиях, обнадеживало. Нужно промыть рану. Какой-нибудь дезинфицирующий раствор пришелся бы как нельзя кстати, но потеря времени в ожидании мальчика может иметь плохие последствия.

Промыв рану водой, я принялась обрабатывать ее перекисью из аптечки Лала.

– У тебя руки дрожат, – заметил Ноа. – Но в целом неплохо.

– Я не умею обращаться с ранеными, – ответила я. – Больше десяти лет этим не занималась!

– Мы… сделаем из тебя настоящего врача! – пробормотал он, откидываясь на спинку лежанки и закрывая глаза. Я понимала, что сейчас не время обижаться на то, что он не считает меня стоящим специалистом: несомненно, в условиях, в которых приходится работать Ноа, психоаналитики нужны, как индийской корове ковбойское седло!

– Как мы вообще… оказались в таком… дерьме? – спросил он, не открывая глаз.

– Ты-то – уж точно! – попыталась улыбнуться я. – Сидел бы в своей Швейцарии, любовался на закаты, лопал лобстеров и знать бы не знал об этом богом забытом клочке земли!

– А ты сама? Богатенькая девочка… русская наследница раджи…

– Мой папа вовсе не был раджой! – возразила я. – Он был всего-навсего врачом, как я, как ты…

Вошла Рани со вторым тазом горячей воды, от которой поднимался пар. Буквально вслед за ней в комнату влетел Ракеш с пластиковым пакетом в руках. При виде него Ноа тяжело вздохнул, поняв, что сейчас начнется самое трудное.

– Ну, ты все промыла, молодец, – сказал он. – Теперь… Йод есть?

В аптечке Лала обнаружился пузырек с йодом.

– Обработай кожу вокруг раны, – велел Ноа. – Надо извлечь пулю.

Я тяжело сглотнула. Эта часть всегда оставалась для меня сугубо теоретической: даже работая с трупами в анатомичке, мне не приходилось иметь дела с огнестрельными ранениями, а уж тем более – извлекать пулю из живого человека, находящегося в полном сознании!

– Морфий? – весьма своевременно предложил Ракеш, протягивая мне маленький пакетик с белым порошком.

– Что это? – не поняла я, но потом на меня снизошло озарение. Разумеется, как я могла предполагать, что он притащит мне раствор морфина для внутривенных инъекций – даже если таковой и имелся в запасах больницы, то его, скорее всего, уничтожили во время погрома! Это был самый настоящий морфий, и оставалось лишь гадать, где паренек его раздобыл!

– Надо сделать раствор, – сказал Ноа, и я поняла, что для него такой способ обезболивания уже давно не новость. – Примерно двадцать миллиграммов в теплой воде… Не переборщи, иначе я отключусь и не смогу тебе помогать!

Я сделала, как он сказал, и поднесла к губам раненого стакан, который он осушил большими глотками. Прошло несколько минут, и я почувствовала, что его рука, сжимающая мою, расслабилась, как и напряженные до этого мышцы лица.

– Пусть все выйдут, – попросил Ноа.

Лал и телохранители подчинились, но Рани, услышав перевод Ракеша, энергично замотала головой.

– Мама хочет помогать, – сказал мальчик.

– Хорошо, – вздохнул раненый, – пусть остается. Рани умеет делать простые манипуляции – из нее вышла бы неплохая сестра… Помогите мне подняться!

Мы с Рани аккуратно поддержали Ноа, пока он садился – так и в самом деле было легче вытаскивать пулю, но вот ему придется несладко.

– Как ты? – спросила я.

– Просто класс! – жизнерадостно ответил швейцарец. Значит, морфий уже действует.

– Только не улетай совсем! – предупредила я.

– Доза для этого недостаточна… Ну, с богом, – пробормотал Ноа, беря мокрое полотенце и здоровой рукой скручивая его в жгут. Затем он прикусил его зубами и кивнул нам с Рани. Я понимала, что должна действовать как можно быстрее: долго он не выдержит.

Рани подержала щипцы над пламенем керосиновой лампы, и я, стараясь унять дрожь в руках, взяла их и, раздвинув края раны на плече, погрузила внутрь. Только глухие хрипы, вырывающиеся из горла Ноа, свидетельствовали о том, что он ощущает каждое мое движение в ране: доза морфия была недостаточно большой, чтобы полностью лишить его чувствительности. К счастью, мне довольно быстро удалось обнаружить пулю и вытащить ее – Рани при этом издала победный клич, хоть и стояла с бледным лицом, и я побаивалась, что она может потерять сознание.

– Вот она! – Я радостно поднесла пулю к глазам Ноа. Он выплюнул жгут и прохрипел:

– Отлично! Теперь обработай водкой, но так, чтобы не попало внутрь…

– Ладно, уж это-то я знаю! – проворчала я. Мне стало гораздо легче, когда самое трудное миновало, и я ощутила прилив энергии. Очень вовремя, так как голова Ноа вдруг упала на грудь, и Рани едва успела его подхватить и нежно опустить на тахту. Женщина испуганно посмотрела на меня.

– Все в порядке, – сказала я, подкрепляя свои слова жестами, зная, что Рани не понимает по-английски. – Он просто без сознания.

Давящие повязки мы наложили вместе. Я задумалась над тем, что делать дальше. То, что Ноа потерял сознание, было нам на руку – так, по крайней мере, он не чувствовал боли. Однако скоро он придет в себя, и тогда ему понадобится повторная доза морфия. Поэтому я снова взялась за приготовление раствора, обратив внимание на то, что руки больше не дрожат. Накрыв Ноа стареньким пледом, я вышла на воздух. Там я обнаружила телохранителей, обоих мальчишек и еще одного человека, в котором тут же узнала фотографа Самира.

– Здравствуйте, шримати Индира! – поздоровался он. – Как там наш доктор?

– Более или менее. Как вы-то здесь оказались?

– Я живу в соседнем доме, – он кивнул на такую же, как у Рани, хижину, стоящую всего в нескольких метрах. – Увидел, что по улице несется Ракеш, а за ним гонится этот, – он указал на Сидху, невозмутимо сидящего на корточках рядом с Рану и Лалом. – Думал, бандиты Бабур-хана пожаловали, как два дня назад…

– Погодите, люди Бабур-хана приходили? – перебила я фотографа. – Зачем?

– Ну, во-первых, предупредили, что со дня на день подгонят экскаваторы и выкинут нас вон, а во-вторых… Разве доктор вам ничего не рассказывал?

– А что он должен был мне рассказать?

– Тогда и я не буду говорить, – упрямо поджал губы Самир.

– Нет уж, Самир: сказали «а», так заканчивайте: уверена, Ноа рассказал бы мне, если бы успел: нас прервали в самый ответственный момент, сообщив, что клинику громят.

– Ну, позавчера спалили еще несколько домов… Мы все тушили, как могли, и я руку повредил, – он потряс передо мной забинтованной кистью. – Пришел в больницу – руки ведь меня кормят! Ноа с Трейс меня как раз осматривали, когда ворвались двое парней Бабур-хана. Они меня выгнали, чтобы я не слышал, о чем они говорят, но звукоизоляция там никуда не годится, и я уловил обрывки разговора. Правда, я так и не понял, о чем речь, но Ноа был страшно зол: он кричал и ругался, а потом распахнул дверь, и те два мужика буквально вылетели вон!

– Так о чем они говорили-то?

– Мне было неудобно спросить у Ноа, но я выждал момент и поинтересовался у Трейс. Она сначала не хотела отвечать, но затем все-таки объяснила, что эти люди хотели, чтобы Ноа оказал Бабур-хану услугу в обмен на их охрану.

– Охрану?! Они называют свои ежемесячные поборы охраной?! – взорвалась я.

– Рэкет кормит Бабур-хана не хуже, чем наркотики и проституция, – пожал плечами Самир. Судя по всему, он считал такое положение в порядке вещей.

– Вы сказали, они просили об услуге?

– Я сказал «просили»? Да нет, они требовали, чтобы Ноа устроил им встречу с кем-то!

– С кем?

– Трейс не сказала. Она находилась в расстроенных чувствах и не была расположена делиться информацией. В сущности, мне до этого особого дела нет, так что я допытываться не стал. Но теперь, с этим погромом в больнице, все встало на свои места: это – акт мести за отказ Ноа сотрудничать с Бабур-ханом.

– Что вам рассказал Ракеш? – спросила я фотографа.

– Он первым заметил, как к клинике подъезжают машины с парнями во главе с Кришной… Вы знаете, кто такой Кришна?

– Такой бородатый громила, правая рука Бабур-хана?

– Да. Так вот, в больнице в этот час никого не было, и они вышибли дверь. Ракеш кинулся сюда, чтобы предупредить людей. Я тогда еще не вернулся из Тадж-Махала, но те, кто был в наличии, похватали кто что мог и рванули за мальчишкой. Но они все равно ничего не сумели бы сделать: у бандитов оружие, и они стали палить в воздух, заставив толпу разбежаться. Тогда Ракеш позвонил Ноа.

– Но как он оказался в заложниках у бандитов?

– Ракеш говорит, что пошел ждать доктора к шоссе, но он же не знал, что тот далеко, в Дели! Поэтому, не дождавшись, вернулся к больнице. Машин не было, и он захотел посмотреть, насколько сильно пострадало все внутри. Парнишка вошел, и тут его поймали двое, которые, оказывается, и не собирались уезжать!

– Как вы думаете, зачем? Что они могли взять с пацана?

– Да не нужен им Ракеш, это же ясно как день! – отмахнулся Самир. – Им требовался сам доктор.

– Почему?

– Да потому, шримати, что Бабур-хану никто не может отказать безнаказанно! Если Бабур-хан кого-то о чем-то просит, следует обязательно согласиться. И то, что Ноа не местный, его нисколько не извиняет!

– Так они хотели убить его?!

– Вряд ли убить, но покалечить – это да. Скорее всего, Бабур-хан, раздраженный отказом чужака, который думает, что может спокойно работать на его территории, приказал своим людям его примерно наказать. Они не сомневались, что доктор примчится, едва узнав, что случилось. Слава богам, что вы оказались с ним, а с вами – телохранители!

– Да уж, слава…

– Только теперь, шримати, дело еще больше осложнилось, потому что ваши ребята грохнули одного из ребят Бабур-хана, а он такого беспредела не прощает!

– Ну, боюсь, нам теперь свою «вину» перед Бабур-ханом уже не загладить! – скривилась я.

– Точно. Поэтому остается только одно.

– Что же?

– Бороться с ним. Бороться так, чтобы уничтожить, потому что теперь вопрос стоит так: вы или он!

И я понимала, что фотограф прав. Раньше мы с Бабур-ханом заочно обменивались уколами, не прибегая к насилию – во всяком случае, к такому насилию, которое привело бы к смерти противника. Теперь все изменилось, и начиналась настоящая война. Если бы мы жили на родине Ноа, то эта война велась бы в суде. В Индии, как и в России, этим дело не ограничится. Я смирилась с тем, что сама ввязалась в это дело и придется отвечать за свои действия, но Ноа-то как умудрился вляпаться?! Он несколько лет прожил бок о бок с бандитами и как-то ухитрялся балансировать на безопасной грани. Почему он ее перешел?

– А как там Санджай, шримати? – неожиданно спросил Самир.

– Разве вы знакомы?

– Конечно, ведь он частенько тут бывал. У нас было своего рода соревнование: мы снимали одно и то же, а потом сравнивали, у кого лучше.

– И у кого же?

– У него, – честно признался Самир. – Я – фотограф, вот уже тридцать лет фотографирую Тадж и туристов. Санджай тоже фотограф, но, конечно, не такой, как я. Я – ремесленник, а он – настоящий художник! Когда-то, будучи молодым, я мечтал, что смогу делать что-то подобное, но необходимость зарабатывать на хлеб насущный именно сейчас, а не когда-нибудь потом, сожрала все мои таланты, даже если таковые и имелись. В последний раз мы соревновались, когда снимали праздник Дивали в нашем квартале[Дивали, или Фестиваль Огней – один из самых значимых праздников в Индии, отмечающий победу добра над злом, света над тьмой.]. По-моему, это был последний счастливый день здесь…

– Мне очень жаль, – искренне сказала я. – Я видела кое-какие снимки Санджая.

– В его работах есть жизнь, – кивнул Самир. – Последние фотографии Санджу так и остались у меня: он отдал мне пленку, чтобы я проявил.

– Но у него же была отличная фотолаборатория дома! – удивилась я.

– Он пытался помочь материально, – ухмыльнулся Самир. – Мы делали вид, что он действительно нуждается в моих услугах, но на самом деле… Ваш брат – очень хороший человек: даже не представляю, как он умудрился вырасти таким в вашей семье… Ой, простите, шримати!

Смутившись, Самир отвел глаза.

– Все в порядке, – успокоила я фотографа. – Вы не первый, кто так говорит!

– Вы, кстати, так и не пришли за своими фотографиями, – укоризненно заметил он. – Хотите забрать?

– Разумеется, Самир! – воскликнула я, мгновенно поглощенная чувством вины: для меня его работа значила так мало, да и плата казалась смешной, но фотограф-то жил на эти деньги! То, что я забыла о необходимости забрать фото, было непростительно.

Хижина Самира оказалась еще беднее, чем у Ракеша. У него были две крохотные комнатки, одну из которых занимали он с супругой, а другую – трое их детей. Фотолаборатория располагалась в пристройке, куда можно было попасть, только пройдя весь дом насквозь. Фотограф отдал мне фотографии. Получилось очень даже неплохо, надо признать!

– А хотите посмотреть работы Санджу? – вдруг спросил он. – Те, что мы делали на Дивали?

– Конечно! – ответила я, руководствуясь все тем же чувством вины: я не настолько люблю этот вид искусства, чтобы гореть желанием часами рассматривать снимки – особенно после всех событий этого дня!

– Вот они, – сказал Самир, любовно поглаживая потрепанные бока большого кожаного планшета, которому, наверное, лет было не меньше, чем самому дому. – Я отдам их Санджу, если он… То есть когда он вернется.

Я раскрыла планшет и сразу поняла, что действительно смотрю на снимки, сделанные Санджаем: это был его стиль, так по манере письма определяют художника. Здесь опять же были жители Таджа и в отличие от тех фото, что показывала мне Чхая, улыбающиеся – праздник все-таки. На одной фотографии человек тридцать женщин танцевали в разноцветных сари, похожие на диковинных птиц, распустивших перья. На другой мальчишка лихо отплясывал под аккомпанемент беззубого деда, стучавшего в видавший виды барабан. Листая снимки, я вновь приходила к выводу, что отец ошибался, отказывая сыну в праве самому выбрать собственный путь в жизни, и решила, что непременно помогу брату, если мне удастся вытащить его из-за решетки. Как – я пока не знала. Связей у меня нет, зато я могла дать ему денег и, возможно, послать учиться в Европу? С таким талантом, как у него, Санджай и сам сумеет пробить себе дорогу, тем более что он когда-то работал в индустрии моды. И тут моя рука застыла в воздухе: на одном из последних снимков я увидела то, чего никак не могла ожидать.

– Это не Кришна, случаем? – спросила я Самира, ткнув пальцем в лицо человека, стоящего позади танцующей толпы. Он смотрел прямо в камеру, но не позировал, а беседовал с другим мужчиной.

– Он самый, – кивнул фотограф. – Кришна и некоторые из его людей присутствовали на празднике. Бабур-хан даже купил пиротехнику и устроил фейерверк: несмотря ни на что, он хочет продемонстрировать, что «заботится» о местных жителях, и доказать, что они не зря платят ему мзду.

– А этого, второго, вы знаете? – спросила я, указывая на собеседника Кришны. Мужчина стоял вполоборота, но я не могла ошибиться.

– Впервые вижу, – покачал головой Самир. – Наверное, один из его подручных? Хотя нет, пожалуй, не похож… А что?

– Ничего, – быстро сказала я и поднялась. – Спасибо вам, Самир, за разговор и за то, что храните это для Санджая. Мне пора, а то дома станут волноваться. Можно я возьму эту фотографию?

– Только одну?

– Остальные вы сможете отдать Санджу лично, когда он вернется.

Перед отъездом я зашла в хижину Рани. Ноа спал, и температура у него, если верить моим ощущениям, была не очень высокой.

– Как он? – осторожно спросил Ракеш.

– Думаю, завтра будет в порядке. Правда, работать не сможет – рука вышла из строя на некоторое время.

В машине поговорила с телохранителями и Лалом, запретив им даже заикаться о том, что произошло: в поместье никто не должен знать. К счастью, мужчины поняли меня правильно и спорить не стали. Лал оказался отличным помощником, и только сейчас я по-настоящему оценила его, вспомнив, что при первой встрече мы друг другу не понравились. Поэтому я сочла нужным выразить свою признательность вслух:

– Спасибо вам, Лал, за все: я бы не справилась без вашей помощи. Отец не зря ценил вас!

Я, как обычно, говорила медленно и раздельно, чтобы до шофера, не очень хорошо понимающего по-английски, дошли мои слова.

– Спасибо, шримати Индира, – неожиданно ответил Лал. – Я совершенно уверен, что вы бы понравились господину Варма!

Я застыла с открытым ртом: водитель не просто говорил почти без акцента – он пользовался сослагательным наклонением, а это означало, что я опять оказалась в дураках!

– Так вы… знаете английский?!

– Ваш отец меня научил, – улыбнулся в усы Лал. – Много лет назад. Он говорил, что я должен все видеть и слышать, но никому не нужно об этом знать.

– Значит, вы просто не хотели со мной разговаривать?

– Я вас совсем не знал, – ответил водитель. – Теперь знаю гораздо лучше.

* * *

– Чхая, что ты видишь на этой фотографии?

Мы сидели в комнате прабабушки Кундалини, и я показывала девушке снимок, взятый у Самира. Она чувствовала себя неуютно: почему-то на всех в этом доме, кроме меня, обстановка в покоях прабабушки действовала угнетающе.

– Праздник какой-то? – предположила Чхая. – Дивали, наверное, – судя по тому, что вокруг полно огней?

– Верно. А что там, позади них?

– Позади… Два человека разговаривают, кажется.

– Ты кого-нибудь узнаешь?

– Нет. Хотя… Вот этот похож на Милинда, по-моему?

Итак, я не ошиблась: на снимке и в самом деле Кришна и Милинд! Ну, и как такое возможно? Кришна, правая рука Бабур-хана, мило беседует с правой рукой моего отца?!

Но я тут же остановила себя: что, в конце концов, тут странного? Может, отец послал Милинда договориться с Бабур-ханом… Да мало ли о чем они могли говорить!

Чхая вопросительно смотрела на меня.

– Все нормально, Чхая, – сказала я, улыбнувшись. – Просто мне требовалось еще одно мнение.

– Как вы можете здесь находиться? – спросила девушка, поеживаясь и украдкой бросая взгляд на портрет: его вновь водрузили на место, и Кундалини гордо взирала на нас, сидящих на кровати.

– А почему нет? – удивилась я.

– Да она же все время смотрит!

– Кундалини? Ну и что, ведь мы не делаем ничего плохого! – рассмеялась я. – Ладно, раз тебе так страшно, давай спустимся в столовую: по-моему, скоро подадут завтрак.

В коридоре я столкнулась с одной из служанок.

– Госпожа, к вам пришли! – сказала она. – Какой-то мужчина. Я его не впустила, но он ожидает снаружи.

Внизу, к счастью, не оказалось никого из родичей. Выйдя на улицу, я увидела Тусшара.

– Вы уже вернулись? – выразила я свое удивление. – Быстро, однако!

Бывший полицейский, довольно ухмыляясь, ответил:

– Действительно, мне понадобилось не так уж много времени, чтобы смотаться в Бангалор и вернуться: я провел там сутки и выяснил все, что вы просили. Только, мне кажется, беседовать в доме будет неправильно: давайте-ка прогуляемся!

Это была хорошая мысль: с некоторых пор я стала бояться, что меня могут подслушать.

– Итак, что вы узнали? – поинтересовалась я, когда мы сидели в машине Тусшара, припаркованной у обочины. Бывший полицейский предусмотрительно отъехал подальше и поставил авто так, чтобы оно не просматривалось из окон поместья.

– Все о Налини Датта.

– И кто она?

– Жена Милинда Датта, помощника вашего отца.

– Вы хотите сказать, бывшая жена?

– Нет, самая что ни на есть настоящая! Налини вышла замуж за Милинда Датта пятнадцать лет назад, у них двое прекрасных детей и большой дом в центре Бангалора.

Я едва подавила в себе желание заорать. Значит, Милинд, черт его подери, женат?! И тем не менее он просил меня выйти за него замуж! Интересно… Получается, что в поместье никто не в курсе его семейных дел? Ни Сушмита, ни бабушка не знают о его грязном маленьком секрете, в противном случае они не радовались бы так известию о возможной свадьбе!

– Как ему удавалось скрывать это? – пробормотала я вслух. – От отца?

– Полагаю, ваш отец был в курсе, – пожал плечами Тусшар. – Иначе как объяснить, что в его бумагах нашли копии квитанций? Милинд Датта навещал свое семейство редко, и Налини привыкла обходиться без него. Правда, он регулярно перечислял деньги на счет Налини в банке, так что она и его дети ни в чем не нуждались.

– Но как эти квитанции оказались у отца? – задала я вопрос бывшему полицейскому. – Зачем они ему понадобились?

– Бог его знает! А насчет агентства «Бурман и Ко»…

– А вы и про него выяснили?

– Ну, пока что немного – только то, что агентство это – детективное.

– Детективное? То есть отец для чего-то нанимал частных сыщиков?

– Да. И нам, видимо, придется узнать, для чего! Думаю, со мной этот Гопал Бурман откровенен не будет, а вот с вами, дочерью его клиента, – да.

– Я хочу, чтобы вы поехали со мной к нему, – попросила я.

– Разумеется! – воскликнул Тусшар. – Я ни за что не позволил бы вам отправиться туда одной: эти частные сыщики – народ тухлый, поэтому не следует вам встречаться с Бурманом в одиночку. Как насчет завтра с утра?

– Договорились. Только вы больше сюда не приезжайте…

– Правильно, – перебил бывший полицейский. – Давайте встретимся в каком-нибудь нейтральном месте.

Как только Тусшар отъехал, я развернулась в сторону дома и увидела стоящую у ворот Аниту. Она была в спортивной форме и кроссовках, и я вспомнила, что у мачехи есть привычка бегать по утрам. И надо же было ей вернуться именно тогда, когда я прощалась с Тусшаром Шетти!

– Кто это был? – поинтересовалась Анита, глядя вслед автомобилю.

– Один друг.

– Ты уже успела завести здесь друзей? – недоверчиво усмехнулась она.

– Почему бы и нет? – пожала я плечами.

– Ты в последнее время редко бываешь дома.

– Неужели тебе меня не хватает?

– Дело не в этом. Смотри, Индира, как бы тебе не навлечь беду на всех нас!

С этими словами Анита отвернулась и пошла в сторону дома. Я притормозила, задумавшись о ее словах. К чему это предупреждение? Мачеха не в курсе того, чем я занимаюсь, но ведет себя так, будто ей что-то известно! Конечно, она знает, что на меня было совершено нападение и что я пытаюсь помочь ее сыну, но все же от слов Аниты мне стало неспокойно.

За завтраком к нам присоединился Милинд. Он сидел рядом со мной: с тех пор, как стало известно о его матримониальных планах, Сушмита постоянно старалась свести нас поближе. Раньше меня это устраивало, но теперь от близости этого лицемерного человека по моему телу то и дело пробегала брезгливая дрожь. Милинд, к счастью, не заметил никаких перемен в моем настроении. Он рассказал, что до сих пор не может нанять строительную бригаду для завершения работ в новой клинике, так как люди боятся туда идти.

– Бабур-хан навел на всех страху, – качая головой, закончил он. – Теперь неизвестно, когда удастся закончить отделку здания!

– Милинд, а вы лично встречались с Бабур-ханом? – глядя прямо в глаза собеседнику, спросила я.

– Я? – удивился он. – Нет.

– А кого-нибудь из его людей знаете?

– Разумеется, нет! Индира, почему вы об этом спрашиваете?

– Просто так, – беспечно пожала я плечами. – Пытаюсь поддержать беседу.

– Я уже говорил вам, что Пратап старался не подпускать меня к новой клинике – он не хотел, чтобы я вмешивался. Ваш отец был человеком дела, поэтому любил сам решать свои проблемы.

– Значит, вы никогда не бывали в районе Таджа? Я имею в виду не само место, где расположена клиника, а поселок, где живут люди?

– У меня нет там никаких дел, так с чего бы мне туда ходить? Я все-таки не понимаю, к чему все эти вопросы?

К моему облегчению, отвечать не пришлось, потому что подошедший слуга позвал меня к телефону. Звонил Арджун Баджпаи.

– Мы получили договор от Вира Чатурведи, – сообщил он. – Так как в бумагах вашего отца почему-то не оказалось оригинала, он прислал копию. Должен сказать, Индира, что нам повезло с Чатурведи: он оказался честным человеком, а ведь мог отрицать, что договор вообще был заключен!

– Вы правы, – согласилась я. – Но у меня есть информация, что бандит, который заправляет в квартале Таджа, намерен в ближайшее время пригнать туда экскаваторы и сровнять поселок с землей. Мы можем что-то сделать, чтобы этого не произошло?

– Нужно получить постановление суда на приостановление выселения, – подумав, ответил адвокат. – На основании того, что у нас есть договор с Чатурведи, мы можем этого добиться. Дело в том, что по договору с городским правительством народ не могут просто выселить, их должны переселить.

– Тогда сделайте это, Арджун, – попросила я. – И как можно скорее: времени у нас нет!

– Сегодня же займусь, – пообещал он. – И… Я не знаю, что вы от меня скрываете, Индира, но будьте осторожны, ладно?

После завтрака я решила навестить Ноа. Как я и предвидела, в постели он не лежал: я нашла его в разгромленной больнице. В здании царило оживление: люди собрались, чтобы навести порядок и оценить убытки. С рукой на перевязи Ноа отдавал распоряжения мальчишкам и девчонкам, которые занимались уборкой территории. Заметив нашу машину, он пошел навстречу.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Не думал, что появишься так скоро!

– Как ты? – спросила я.

– Неплохо, учитывая, что меня оперировал дилетант.

– Спасибо, – фыркнула я. – За критику спасибо, а также за выражение искренней благодарности!

– Я как раз к этому подходил, но ты меня перебила, – возразил Ноа. – Хорошо, что ты не послушалась вчера и поехала со мной вместе с твоими громилами: если бы не они, туго бы нам пришлось!

– Вижу, работа по восстановлению разрушенного в самом разгаре?

– Я не собирался начинать прямо сегодня, но люди явились сами, и мне пришлось тоже присоединиться – а то, не ровен час, выбросят что-нибудь, еще пригодное к употреблению!

– Не боишься, что люди Бабур-хана опять учинят погром?

– Значит, мы снова все поправим, – улыбнулся он. – Бабур-хан и его раздутое эго – не повод для того, чтобы все бросать!

– Кстати, об эго Бабур-хана, – ухватилась я за слова швейцарца. – С чего он на тебя взъелся?

– Может, ему надоело терпеть на подконтрольной территории что-то по-настоящему полезное людям? – сделал предположение Ноа.

– А может, ты что-то от меня скрываешь? Я знаю, что к тебе приходили от Бабур-хана накануне – чего они хотели?

– Кто тебе сказал? – нахмурился он.

– Неважно. Так о чем ты умалчиваешь? Какую услугу требовал от тебя Бабур-хан?

Ноа, опустив глаза, ковырял в пыли носком кроссовки. Я ждала, и наконец он заговорил:

– Бабур-хан хотел, чтобы я привел к нему тебя.

– Что?!

– Он знает, что ты никуда не выходишь без телохранителей. Также ему известно о том, что мы с тобой общаемся.

– Если бы он планировал мое убийство, то телохранители вряд ли могли бы ему помешать, – заметила я.

– Я не уверен, что он желает твоей смерти, – покачал головой Ноа. – Скорее всего, он хочет на тебя надавить. Может, считает, что ты, как женщина, окажешься более сговорчивой, чем твой отец? Бабур-хан, конечно, мужик наглый, но смерть двух Варма подряд, несомненно, не сошла бы ему с рук!

– И все же ты отказал ему?

– Разумеется!

– Поэтому вчера ты вел себя, как последний ублюдок? Отказывался встречаться в Агре, потом все-таки согласился на Дели и нес всякий вздор?

– Все было настолько очевидно? – Он выглядел огорченным. – А мне казалось, что я неплохо сыграл!

– Ты сыграл отвратительно: даже для низкобюджетного кино выглядел жалко!

– Ну, значит, «Оскара» мне не видать! Я лишь хотел, чтобы ты держалась подальше от того места, где Бабур-хану легко до тебя добраться. И вот ты снова здесь!

– Я уже уезжаю, – сказала я. – Посмотрела на тебя, на больницу – все в порядке, значит, больше мне тут делать нечего. Когда подсчитаешь убытки, пришли мне счет.

Я уже собиралась было идти к машине, где стояли Лал и телохранители, как вдруг Ноа крепко схватил меня за локоть здоровой рукой.

– Что, прямо так и уйдешь? И не дашь поблагодарить тебя как следует?

Я не успела ничего ответить, потому что он рывком притянул меня к себе. Язык Ноа быстро раздвинул мои губы… Сейчас-то я могла признаться, хотя бы себе самой, что желала этого с первой нашей встречи на рынке, поэтому не сочла нужным разыгрывать невинность. Я ответила на поцелуй со всей страстью, на какую способна, и тут же услышала за спиной веселое улюлюканье. Отпрянув друг от друга, мы с Ноа увидели, что вокруг собралась приличная толпа: те, кто до этого занимался делом, не смогли проигнорировать такую смачную сцену.

– Ну, что смотрите?! – воскликнул Ноа. – Никогда не видели такого?

– В кино у нас поцелуи нельзя – все вырезать! – со смехом крикнул какой-то молодой человек. – Хоть здесь поглядеть на настоящая любовь!

– Любят они мелодраму, – проворчал Ноа, снова привлекая меня к себе. – Такой уж народ сентиментальный!

* * *

Мы лежали на узкой кровати в номере Ноа, расположенном в гостинице «Колесо судьбы», где он проживал со дня приезда. Несмотря на прошедшие годы, помещение выглядело необжитым: никаких личных предметов, фотографий или сувениров. В этот раз я повела себя так, как мне обычно несвойственно, – плюхнулась в постель с мужчиной после первого поцелуя! Правда, надо помнить, что до этого самого первого поцелуя мы дружески общались почти месяц, то есть формально можно считать, что я не так уж и безнравственна. Думаю, Лал и телохранители, оставшиеся в машинах, думали обо мне не слишком хорошо, но, с другой стороны, не все ли мне равно? Ноа занимался любовью с упоением, свойственным только очень молодым мужчинам, но с мастерством, отличающим взрослых и опытных, – я много лет не получала такого удовольствия. Да, наверное, вообще никогда. До Ноа, находясь с мужчиной, который мне нравился, я испытывала положительные эмоции уже потому, что он рядом и говорит мне приятные слова, однако чисто физически мне редко удавалось почувствовать то, о чем пишут в женских романах. И вот, наконец, это произошло! Я, психиатр, нередко имеющая дело с сексуальными расстройствами, впервые в жизни поняла, о чем толковали некоторые пациентки. Мои же знания по данному вопросу исчерпывались чистой теорией – книгами по физиологии, психологии и психоанализу! Мне всегда казалось, что, если иметь с партнером общие взгляды, смеяться над одними и теми же вещами, доверять ему, то сексуальный контакт заведомо обречен на успех. У нас с Ноа не было ничего общего, кроме родственных профессий, и все же я чувствовала себя на седьмом небе от счастья, занимаясь с ним любовью. Ноа был красив – гладкая кожа, сильное, гибкое тело, умелые руки и губы… Мы не разговаривали во время секса – вообще не издавали ни звука, упиваясь близостью и исследуя потаенные уголки тел друг друга, стараясь доставить партнеру как можно больше удовольствия. Зато после того, как мы, утомившись, лежали расслабленные, я рассказала Ноа обо всем, что произошло за последние двадцать четыре часа. На него моя история произвела впечатление – особенно та часть, которая касалась Милинда.

– Значит, ты считаешь, что твой женишок имеет отношение к происходящему вокруг клиники? – спросил он, лениво поглаживая мое плечо одним пальцем.

– Ну, во-первых, он так и не стал моим женихом – официально, – ответила я. – И уже не станет.

– Еще бы, двоеженец! – ухмыльнулся он. – Но твое семейство будет в трауре, ведь так хорошо все шло…

– Да уж, бабушка огорчится. Однако ее утешит то, что внучка не стала незаконной супругой и избежала позора!

– Интересно, как Милинд собирался скрыть наличие жены? Допустим, ты ответила бы «да» – и что дальше?

– Даже не представляю! Может, он развелся бы с ней задним числом?

– В Индии, подруга, все не так просто! Там, где живет эта Налини, все видели Милинда и знают его как ее мужа, так? Я не знаток законов, но, насколько мне известно, здесь необходимо получить согласие на развод от жены или мужа – особенно при наличии в браке несовершеннолетних детей.

– Тогда… Ему пришлось бы устранить ее физически!

– Это убить, что ли? Ну, ты фантазерка! Хотя…

– Что – хотя?

– Денег у тебя много, вот что! Опять же, ты владеешь сетью клиник, которыми управляет Милинд, и, став твоим мужем, он укрепил бы свое положение!

– Но для этого ему вовсе не требуется на мне жениться: я все равно собиралась поставить его во главе бизнеса, ведь мне нужно возвращаться домой! Кстати, я ему об этом сообщила, так что у Милинда не должно было возникнуть никаких опасений в отношении его дальнейшей судьбы: он ничего бы не потерял.

– Тогда я не понимаю, в чем ты его подозреваешь! – вздохнул Ноа. – Помимо двоеженства, конечно.

– По-моему, ты меня не слушал! На одной из фотографий, сделанных Санджаем на празднике Дивали, Милинд общается с Кришной – разве это не подозрительно?

– По моему мнению, твой папаша и сам не раз беседовал и с Кришной, и с Бабур-ханом, но это же не означает, что он вел с ними бизнес? Может, Милинд пытался договориться с Кришной по просьбе твоего отца?

– Да, только вот есть одна загвоздка.

– Какая?

– Я прямо спросила Милинда, бывал ли он в районе Таджа и общался ли с местными жителями. Он ответил, что нет. А насчет того, что он пытался договориться от имени папы… Милинд утверждает, что отец не посвящал его в проблемы новой клиники.

– Что, если он тебе врет?

– По какой причине?

– Понятия не имею! Может, не хочет подставлять бывшего работодателя, которому всем обязан?

– Ты имеешь в виду, что отец сделал что-то плохое, и Милинд сейчас его прикрывает?

Ноа неопределенно пожал плечами.

– Между прочим, убийца отца все еще не найден, – заметила я сердито.

– Ты что, думаешь, это Милинд его убил? Но какие у него могли быть мотивы? Кроме того, застрелить отца, а потом цинично сделать предложение его дочери… Нет, это не укладывается у меня в голове!

Тут Ноа, несомненно, прав: трудно представить, чтобы человек, который мне очень нравился раньше, оказался таким подонком! Кроме того, я и в самом деле не видела мотива для совершения столь жестокого и дерзкого преступления – в конце концов, что Милинд выигрывал в случае гибели отца? Да абсолютно ничего! Даже наоборот: новая наследница могла оказаться менее сговорчивой, и Милинд вообще остался бы у разбитого корыта… Если бы меня не существовало, наследниками становились Анита и Санджу. По первому завещанию отец разделил свое состояние на три части, но после смерти старшего брата он его переписал. Ни Арджун, ни Кишан не знали о содержании нового документа – его составлял старший Баджпаи, который сейчас лежит в реанимации. Что, если Чхая права, и бумаги, обнаруженные мною за портретом Кундалини, и в самом деле являются пропавшим завещанием номер два? Если так, то, вероятно, его содержание сможет ответить на кое-какие мои вопросы. Жаль, что папе пришло в голову воспользоваться урду – ну почему нельзя было написать на хинди?!

– Знаешь, – произнесла я вслух, – мне не дает покоя одна вещь – те квитанции о переводе денег на имя Налини Датта. Зачем они могли понадобиться отцу?

– Какая теперь разница? – пожал плечами Ноа. – Главное, ты теперь разобралась с тем, что за фрукт этот Милинд! Когда ты намерена ехать домой?

– Не раньше чем найду настоящего убийцу.

– Я считаю, что ты его уже нашла – это Бабур-хан. Ни у кого другого не могло быть достаточных причин!

– Тусшар Шетти – тот полицейский, с которым свела меня твоя приятельница журналистка, – полагает, что Бабур-хан действовал бы иначе.

– То есть?

– Он либо выставил бы свои действия напоказ для острастки, чтобы никому неповадно было в дальнейшем идти против него, либо подстроил бы несчастный случай, как с Агарвалом. Сам способ убийства заставляет Тусшара сомневаться в том, что к нему приложил руку Бабур-хан.

– Тогда, может, кто-то из его людей? – сделал предположение Ноа. – Что, если он не планировал убийство? Вдруг это произошло случайно, в пылу ссоры, когда договориться не удалось?

– Ты забываешь о двух вещах. Во-первых, тот, кто это сделал, хорошо знал клинику и расписание отца, раз сумел проникнуть внутрь так, что охрана ничего не заметила. И, во-вторых, выстрел был произведен из пистолета моего брата Санджая…

– То есть убийца с самого начала пытался подставить его! Таким образом, о спонтанном убийстве не может идти и речи? – закончил за меня Ноа. – Что ж, мы снова там, где и были, – в начале пути!

– Ну уж нет! – возразила я, поворачиваясь к нему лицом. – Перевод завещания решит дело, и вот тогда-то мы и узнаем, кто настоящий убийца!

* * *

Офис частного детектива Гопала Бурмана располагался в одном из самых грязных кварталов Дели, и я поняла, как мудро поступил Тусшар, не позволив мне отправиться туда без него. Повсюду шныряли подозрительные личности, и я испытала настоящее облегчение от сознания того, что со мной бывший полицейский, готовый к любым неприятностям, а также два охранника и Лал. Благодаря такому количеству окружавших меня мужчин никто даже не пытался приблизиться, и я беспрепятственно вошла в контору под обшарпанной вывеской «Бурман и Ко» в сопровождении Тусшара.

– Интересно, – пробормотала я вполголоса, когда мы поднимались по пропахшей мочой лестнице на второй этаж, – что могло заставить отца обратиться в такую отстойную фирму? С его-то деньгами и возможностями! Да еще почему-то не в Агре, а здесь, в столице…

– Э-э, вы не правы, Индира, – возразил бывший полицейский. – Именно такой детектив необходим, чтобы не выделяться из толпы. Скорее всего, та отвратительная, ни разу в жизни не мытая колымага, припаркованная снаружи, принадлежит Бурману: ее никто и не заметит, в отличие от хорошей машины, которая, преследуя «клиента», непременно вызовет подозрения. Думаю, сам детектив выглядит не лучше своей тачки, поэтому не привлечет внимания. Что же касается Дели – это тоже правильный ход: если не желаешь, чтобы о твоем походе к детективу кто-то прознал, лучше всего искать такого человека подальше от дома. Визит в такое место, как это, скорее всего, пройдет незамеченным – кому пришло бы в голову, что Бурмана может навестить приличный посетитель? Так что ваш папаша выбрал правильное агентство – и, скорее всего, бывшего «грязного» полицейского, для которого не существует запрещенных приемов!

По крайней мере, насчет внешности Гопала Бурмана Тусшар не ошибся: он оказался маленьким, очень толстым, лысым и каким-то немытым, как будто не ведал о существовании таких благ цивилизации, как душ и ванна. Одежда Бурмана отличалась мешковатостью, и от нее, признаться, попахивало: такой же дух витает в общественном транспорте, когда туда входит бомж. Кроме того, к атмосфере офиса примешивался запах карри – очевидно, его хозяин предпочитал всем блюдам именно это. Я обладаю весьма чувствительным носом, поэтому, едва втянув ноздрями «аромат», исходящий от детектива, беспомощно воззрилась на Тусшара, подавляя желание выскочить на свежий воздух. Тусшар и бровью не повел – может, у него насморк и заложен нос?

Несмотря на невероятную тучность, Бурман проворно вскочил на ноги при нашем появлении.

– Чего надо? – не слишком вежливо поинтересовался он, и я задалась вопросом, действительно ли у этого человека есть клиенты – таким приемом можно их всех распугать, даже не узнав, зачем они явились! Но Тусшара поведение сыщика нисколько не обескуражило.

– Вы – Гопал Бурман, частный детектив? – поинтересовался он у толстяка, сузив глаза и пристально разглядывая низенькую расплывшуюся фигуру хозяина офиса.

– Ну? – с вызовом буркнул тот. – Я ни в чем не виноват!

– О чем это он? – шепнула я Тусшару.

– Видать, признал во мне служителя правопорядка.

– А то нет! – проворчал детектив. – Вечно вам, ищейкам, что-то надо от добропорядочных ребят вроде меня!

– Добропорядочных? – приподнял бровь Тусшар, всем своим видом выражая недоверие к сказанному.

– Человек пашет с утра до ночи, не зная отдыха и сна, а ребята вроде вас постоянно его беспокоят – ну почему бы вам просто не заниматься своим делом и дать мне делать мое?!

– Мы тут как раз по одному из ваших дел, – вмешалась я. – А он, – я кивнула на Тусшара, – больше не служит в полиции.

– Правда? – повеселел Бурман, плюхаясь на стул, который жалобно заскрипел, когда тяжелое тело водрузилось на сиденье. – Тогда поздравляю: полиция – не место для честных людей! И чему я обязан?..

– Это касается ваших дел с покойным господином Пратапом Варма, – сказал Тусшар, вновь беря на себя инициативу.

– Варма? А с чего вы взяли, что у меня могли быть какие-то дела с господином Варма, – где он и где я, спрашивается? – развел руками толстяк. – Нет, такие важные господа, как доктор Варма, даже не знают о существовании маленьких людей вроде вашего покорного слуги! Хотя я, разумеется, наслышан о том, что случилось – такая трагедия, такая…

– Заткнись! – дружелюбно прервал излияния детектива бывший полицейский. – И послушай-ка меня, Бурман. Я, конечно, больше в полиции не служу, однако это не помешает мне натравить на тебя своих бывших приятелей, чтобы они выяснили, не просрочена ли твоя лицензия! Судя по тому, как выглядит твоя контора, твоя машина и ты сам, дела идут не слишком здорово, и ты, скорее всего, не сумел ее продлить, ведь за это требуется выложить кругленькую сумму, то есть…

– Погодите, господин! – сменил тактику Бурман, превратившись в саму любезность. – К чему крайности? Мы ведь оба – люди служивые, должны помогать друг другу!

– Вот именно! – удовлетворенно кивнул Тусшар. – А ты отказываешься мне помогать.

– Я?! И в мыслях не было, господин! Вы спрашивали о Пратапе Варма? Ну да, он действительно обращался ко мне. Я сам не поверил, когда он появился в моем скромном офисе, ведь такие важные господа…

– Мы уже поняли: такие важные господа обычно брезгуют тобой, – снова перебил Тусшар. – Дальше что?

– Дальше? Господин, вы же знаете, что я не могу разглашать дела своих клиентов: кто мне доверится, если я начну трепаться об их проблемах первому встречному?!

– Мы – не первые встречные, Гопал, – возразил Тусшар. – Перед тобой дочь Пратапа Варма, Индира Варма.

– Наследница Варма? Та самая?

Толстяк снова вскочил на ноги и приблизился ко мне, чтобы рассмотреть получше. С минуту он пристально изучал мое лицо, а потом вернулся на свое место и спросил:

– Как вы узнали о моем существовании?

– Счета, – коротко ответил Тусшар.

– А-а… Ведь знал же я, что не стоило браться за это дело, знал, что у меня будут неприятности! Жадность, жадность меня сгубила!

– Кончай сетовать на жизнь! – поморщился Тусшар. – Ближе к делу давай.

Я в очередной раз поздравила себя с тем, что взяла его с собой: без бывшего полицейского я уже давно покинула бы офис Бурмана несолоно хлебавши, так как не умела разговаривать в таком тоне. Детектив мог прикинуться, что не понимает по-английски, и я осталась бы с носом, а вот в присутствии Тусшара Шетти лгать и изворачиваться ему было куда сложнее!

– И чем же я могу служить госпоже? – поинтересовался Гопал, обращаясь, наконец, непосредственно ко мне.

– Расскажите нам все, что рассказали моему отцу, – попросила я. – Возможно, это имеет отношение к его убийству.

– Не думаю! – воскликнул детектив.

– Почему?

– Потому что всем известно: вашего батюшку убил Дипак Кумар… Ну или, по крайней мере, кто-то из людей Бабур-хана, а господин Варма обращался ко мне совсем по другому поводу, никак не связанному с Таджем.

– Так по какому же поводу обращался к тебе Пратап Варма? – теряя терпение, спросил Тусшар, громко хрустнув костяшками пальцев. Детектив озабоченно поглядел на бывшего полицейского, уловив угрозу в его тоне и жесте.

– Он нанял меня следить за женой.

– За Анитой?! – изумленно воскликнула я.

– Ну да, за ней, за Анитой Варма.

– Он подозревал ее в чем-то? – задал вопрос Тусшар.

– В чем обычно подозревают жен? – пожал плечами Бурман. – В измене, разумеется!

– И?

– Что – и?

– Не играй со мной, Гопал! – предупредил Тусшар. – Анита Варма изменяла мужу или нет? Я все равно узнаю правду, и когда это произойдет, я…

– Хорошо-хорошо, – вздохнул Бурман, выдвигая ящик стола. – Я как чувствовал, что они мне еще пригодятся!

Вытащив тонкую папку, он с мученическим выражением на пухлом лице протянул ее Тусшару. Внутри оказалась стопка фотографий.

– Они были весьма осторожны, – пояснил детектив. – Встречались все время в разных местах – в гостинице, подальше от центра, в ресторанчиках на выезде из города, на вокзалах.

Надо сказать, узнав об измене мачехи, я подсознательно ожидала подтверждения своим подозрениям. Анита повела себя не совсем адекватно, узнав о том, что Милинд сделал мне предложение. На это у нее могла быть только одна причина – она сама имела виды на хирурга, но из нас двоих он выбрал меня, и Анита сочла себя преданной любовником! И все же я никак не рассчитывала на то, что увидела на фото.

– Небось шантажировать собирался? – нахмурился бывший полицейский, буравя взглядом детектива.

– Я?! Да бог с вами, кого шантажировать-то?

– Госпожу Аниту, кого же еще? Зачем тебе хранить у себя компромат на нее, если Пратап Варма мертв? Ты отдал ему фотографии, получил плату – что еще?

– Все-то вы знаете, – пробурчал толстяк. – А что делать такому бедному сыщику, как я? Богачи вроде Варма редко сюда забредают!

– Твое счастье, что ты не успел претворить свой план в жизнь, – усмехнулся Тусшар.

– Почему это?

– Да потому, идиот, что Пратап Варма, возможно, умер именно из-за этих снимков! Если бы ты только попытался подобраться к его вдове с этими фотками, от тебя бы мокрого места не оставили.

– Вы полагаете, Анита Варма подстроила убийство муженька? – спросил Бурман.

– Ты не хуже меня умеешь делать выводы, – пожал плечами бывший полицейский. – Я даже считаю, что ты думал об этом с тех самых пор, как Варма застрелили: не мог не думать, если ты – настоящий профессионал.

– Ну-у-у…

– Только в этом случае ты мог рассчитывать на то, что Анита заплатит. То, что она была неверна мужу, скорее всего, кардинально изменило бы ход расследования его убийства!

– Мне об этом ничего не известно, – развел руками детектив. – Но попытаться стоило, верно? За спрос, как говорится, денег не берут!

– Точно, – согласился Тусшар. – Даже наоборот – не берут, а дают: пулю промеж глаз.

– И что теперь? – опасливо переводя взгляд с меня на Тусшара, спросил Бурман.

– Теперь? – переспросил мой спутник. – Теперь ты можешь считать себя совершенно свободным. Мы забираем эти фотографии: ты владеешь ими незаконно и был обязан вернуть все, включая негативы, клиенту.

– Я как раз собирался, но господин Варма так некстати умер…

– Ну да, я так и подумал: разумеется, ты ведь честный детектив! – насмешливо кивнул Тусшар. – Прими от меня совет напоследок.

– Буду только благодарен, господин! – ответил Бурман, подавшись вперед и демонстрируя преувеличенное внимание.

– Забудь об этом деле. Вообще забудь о том, что Пратап Варма когда-нибудь входил в эту дверь, ведь…

– Ведь такой важный господин, как он, даже знать не мог о моем существовании! – закончил фразу детектив, подобострастно глядя в глаза Тусшару.

Уже в дверях мне вдруг пришла в голову одна мысль, и я тут же ее озвучила, развернувшись к Бурману:

– Знакомо ли вам имя Налини Датта?

Закатив глаза к потолку, Гопал рухнул обратно на стул, на этот раз не просто скрипнувший, а возопивший от тяжести.

– По-моему, – заметил Тусшар, сдвинув густые брови, – уходить еще рано?

* * *

– Этот Гопал Бурман – занятный парень, – сказал бывший полицейский, едва мы оказались на улице.

– Значит, все-таки Анита! – сказала я, игнорируя его слова.

– Вы сейчас о чем?

– Как это – о чем? Она имела доступ к оружию Санджая, у нее были основания убить отца, так как он узнал о ее измене!

– Несомненно одно: Анита знала, что муж ее разоблачил.

– Исходя из чего вы делаете такой вывод?

– Разве вы обнаружили эти снимки среди бумаг вашего отца?

– Нет…

– А Бурман утверждает, что все отдал ему. И я верю Гопалу: счета, которые вы нашли, красноречиво об этом свидетельствуют. Ваш отец получил фото и заплатил детективу, но кто-то, скорее всего, сама Анита, изъял их до того, как вы добрались до его документации.

– Зачем? – спросила я. – Ведь отец был уже мертв?

– Он не развелся с ней – возможно, не успел. Если ваша мачеха планировала получить наследство, она вполне могла желать смерти мужа из страха, что он вычеркнет ее из завещания или подаст на развод. И действовать следовало быстро!

– Да, все оказалось не так, как я ожидала…

– И что вы намерены делать? – спросил Тусшар, с сочувствием глядя на меня.

– Я намерена идти до конца!

* * *

Оттолкнув обалдевшую секретаршу, я ворвалась в кабинет. Арджун изумленно поднял голову и непонимающим взглядом воззрился на меня.

– Индира?..

Я с размаху швырнула на его стол стопку фотографий, добытых у Гопала Бурмана.

– Что это?

– А вы посмотрите, – предложила я. – Повнимательнее посмотрите, Арджун!

– Я не… О господи, этого не может быть!

– И это вы мне говорите, ВЫ?!

– Но я…

– Почему я должна вас слушать? Мой отец доверял вам, посвящал в самые сокровенные тайны, вы находились в курсе всего, чем он занимался, – и что же я узнаю?!

– Индира, поверьте…

– Поверить – вам? А на каких основаниях? Чем вы докажете, что не имели к этому отношения?!

– Но я действительно не имел… Боже мой, я никак не думал… Что я могу сделать, чтобы убедить вас в своей невиновности?

Звонок моего сотового заставил нас прерваться. Дрожащими руками я извлекла его из сумочки и приложила к уху. Голос Ноа звучал непривычно истерично.

– Инди, они здесь – с экскаваторами и полицией!

– Погоди, я ничего не понимаю…

– Чего тут непонятного, черт подери, – людей выселяют прямо сейчас! Бабур-хан и Ваманкар тоже здесь!

– Не паникуй! – резко сказала я в трубку. – Я сейчас приеду.

– Ты ничего не сможешь сде…

– А вот это мы еще поглядим! – перебила я. – Постарайся потянуть время… Ну, лягте там под экскаваторы, что ли? Обычно это срабатывает: полиция не станет давить людей!

Я отключилась, хотя Ноа еще продолжал что-то говорить.

– Арджун, – обратилась я к адвокату, внимательно прислушивавшемуся к разговору, – вы спрашивали, что можете для меня сделать. Хотите доказать свою верность памяти моего отца и семье Варма?

Возможно, моя речь звучала слишком пафосно, но я вспомнила слова Ноа о любви индийцев к мелодраме: возможно, так мне удастся добиться желаемого?

– Все, что угодно! – воскликнул Арджун, и я готова была поклясться, что в его глазах блестят слезы.

– Вы немедленно едете в суд и не возвращаетесь до тех пор, пока не получите постановление о приостановлении выселения!

– Я уже подал прошение…

– Это может тянуться неделями, а мне оно нужно сегодня, СЕЙЧАС, понятно?!

– Понятно. Я еду… Да, Индира, пока я еще здесь…

– Слушаю.

– Перевод с урду готов. Это действительно экземпляр второго завещания вашего отца. Он всегда требовал составления последней воли на трех языках – английском, хинди и урду. Не знаю, зачем ему было это нужно, но теперь мы уже никогда не узнаем. Просто чудо, что хотя бы эта копия сохранилась, тогда как две другие пропали!

– И что там?

– Вот, прочтите сами.

* * *

Сгущались сумерки. К этому времени территория Тадж-Махала обычно закрывается. Все, кто не успел покинуть ее, вынуждены оставаться внутри, не имея возможности вернуться домой. К больнице мы пробиться не смогли: мешали полицейские кордоны. Удивительно, как много могут власти, когда имеют определенные цели, и как легко они расписываются в собственной беспомощности, если речь идет о защите прав граждан!

– Где были все эти полицейские, когда жгли дом Агарвала? – сквозь зубы прошипела я, окидывая взглядом море людей в форме песочного цвета с кокардами на фуражках. – Где они были, когда убивали отца, когда Бабур-хан торговал наркотиками и девушками из бедных семей?!

– Полицейские – всего лишь люди, – тихо ответил Лал, и я вздрогнула от неожиданности, все еще не привыкнув к тому, что шофер знает английский.

– У них тоже есть семьи, – продолжал он. – И начальство. Если они пойдут ему наперекор, то пострадают и они сами, и их близкие, поэтому все так…

– Вот именно! – резко отозвалась я. – Поэтому мы так и живем, и ничто никогда не изменится, если никто не попытается это изменить!

Выйдя из машины, я пошла вперед. Говинд и Сидху не отставали ни на шаг. Лал также счел своим долгом не оставлять меня, поэтому запер авто и поплелся следом, храня на лице выражение полной безнадеги.

– Сюда нельзя, шримати! – преградил мне дорогу один из полицейских.

– Мне принадлежит собственность на этой территории, – сказала я. – Вы не имеете права не пускать меня!

Услышав это, полицейский замялся и принялся оглядываться в поисках вышестоящего начальства. Не дожидаясь продолжения, я просочилась между ним и дверцей его автомобиля, заметив в толпе жителей Таджа Ноа, который махал в воздухе здоровой рукой, привлекая мое внимание.

– Ну что? – спросила я, пробиваясь к нему.

– Они пытались подобраться к домам, но мы организовали заслон.

– Где Бабур-хан?

– Там, за полицейскими машинами. Он делает вид, что не имеет отношения к происходящему, но я уверен, что его ребята начнут действовать, если полицейские откажутся давить народ! Что делать-то?!

– Все, что сможем! – ответила я, окидывая взглядом бурлящую толпу. Народу гораздо больше, чем можно было ожидать: скорее всего, здесь собрались не только те, кто проживал на территории Таджа, но и некоторые жители трущоб, расположенных дальше по берегу Джамны. Ситуация накалялась. Арджуну придется поторопиться. Самое ужасное, я не уверена, что могу на него положиться: после того, что мы с Тусшаром видели на фотографиях, сделанных Гопалом Бурманом, я поняла, что никому не могу доверять!

Я услышала, как Ноа злобно бормочет что-то по-немецки. Можно было догадаться, что он последними словами клянет эту страну и тех, кто ею управляет. Но это были всего лишь слова. В этот момент я заметила, что через толпу к нам протискивается старший инспектор Ваманкар. Его лицо было красным от напряжения, а усы топорщились, как у таракана.

– Мадам, – обратился он ко мне, – если вы имеете хоть какое-то влияние на этих людей, прошу вас его использовать: мы не желаем насилия, но все к этому идет!

– Вы станете убивать их? – насмешливо поинтересовался Ноа, хотя его лицо было бледно от гнева, а желваки ходили ходуном. – Своих соотечественников?

– Не говорите глупости! – зло рявкнул Ваманкар. – Никто не собирается никого убивать, но вы… вы одним своим присутствием подстрекаете народ к бунту! Вам, иностранцам, всегда больше всех надо – вы же понятия не имеете, как обстоят дела в этой стране…

– Ну почему же не имеем? – перебил Ноа, и в его голосе зазвенел металл. – Кто платит, тот и заказывает музыку, верно? Кстати, инспектор, кто платит вам – сам Бабур-хан или его наниматели?

– Да как вы смеете… – побагровел Ваманкар, и я сочла нужным вмешаться.

– На основании чего вы действуете, старший инспектор? – поинтересовалась я.

– Я ничего не делаю без соответствующего постановления суда! Вот, – он протянул мне изрядно помятую бумагу, – читайте – если, конечно, понимаете на хинди! – тут же подколол он меня.

– Я понимаю, – сказал Ноа и буквально вырвал документ из рук Ваманкара. Пробежав его глазами, он презрительно фыркнул: – Здесь написано, что людей переселяют в район Западного Дели!

– И что не так?

– Да то, что все это так называемое «бюджетное жилье» присутствует лишь на бумаге!

– Вы видите, кто подписал этот документ? – ткнув пальцем в нижний край бумаги, задал вопрос Ваманкар.

– Да какое это имеет значение?! – воскликнул Ноа. – Ни один из них там не был, в отличие от меня! Это – всего-навсего бумажка, а на самом деле людей просто передвинут дальше по берегу Джамны, в глубь трущоб – больше некуда! По крайней мере, сейчас они рядом со своими мастерскими и туристами, а этот, с позволения сказать, «документ» лишит их не только жилья, но и возможности зарабатывать.

– На вас не угодишь! – развел руками старший инспектор. – Тут сказано, что мастерские и магазины, соответствующие санитарно-гигиеническим нормам…

– Давайте честно, старший инспектор, – перебил Ноа, – сами-то вы знаете, какие из них можно подогнать под этот стандарт? Да никакие! Здесь выстроят фешенебельные магазины, лишенные индивидуальности, и будут втюхивать туристам псевдоручную работу, вместо того чтобы помочь тому, что уже есть, приобрести более презентабельный вид!

– Да вы, доктор, прям революционер! – покачал головой Ваманкар. – Земля – крестьянам, фабрики – рабочим… Такова жизнь, и вы тут ничего не измените! Правительство бесповоротно решило преобразить землю Таджа…

– Оно решило очистить трущобы? Эти тысячи домов из картона и жести, крытые торфом и тростником? И как же, простите, – сжечь вместе с населением? А это ни много ни мало около миллиона человек. О, это было бы так удобно: нет человека – нет проблемы, да?!

– Ноа… – начала я.

– Что?! – гаркнул он, устремляя на меня горящий ненавистью взгляд. Я понимала, что эта ненависть направлена не на меня, но мне стало не по себе.

– Есть законные пути…

– Вот, послушайте мадам! – с облегчением вскричал старший инспектор. – Кстати, речь не идет о миллионе людей – всего лишь о сотне семей, занимающих территорию памятника старины…

Я собиралась продолжить дебаты, как вдруг Ноа толкнул меня локтем в бок.

– Смотри, что там происходит?

Мы с инспектором посмотрели в указываемом швейцарцем направлении. Около экскаваторов, выстроившихся в линию, началось какое-то движение. К нам подлетел Самир, едва сумевший протолкнуться сквозь живой заслон, с криком:

– Люди Бабур-хана вытаскивают рабочих из машин! Они собираются сами сносить наши дома!

– И что, вы будете за этим наблюдать? – спросил Ноа, в упор глядя на Ваманкара.

– А что я могу? – пожал плечами полицейский. – В конце концов, они всего лишь выполняют волю городского правительства!

– Вы считаете, люди позволят Бабур-хану уничтожать свои жилища?!

– Если начнется побоище, мы, разумеется, вмешаемся, а до тех пор – извините.

Я в ужасе смотрела, как людское море сжимается вокруг экскаваторов: люди не верили, что их начнут давить, но я не сомневалась, что это рано или поздно произойдет: среди тех, кто уже сидел в кабине экскаваторов, был Кришна, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Я поняла, что мы проиграли. Все усилия зря, мы напрасно подбадривали себя мыслями и разговорами о возможности бороться с системой: система кого хочешь закатает под свой каток, а через день никто об этом и не вспомнит! Гул голосов перекрывал шум двигателей машин, и я едва не пропустила звонок сотового. Если бы он лежал в сумочке, я бы точно не услышала, но, к счастью, я положила его в карман. На экране зажглось имя: «Арджун».

– Да?! – крикнула я в трубку, зажимая ухо, свободное от телефона, чтобы хоть что-то слышать.

– Индира! Я не могу к вам пробиться! – орал адвокат, видимо, тоже пытаясь перекричать толпу. – Я тут, за экскаваторами…

– Сейчас попробую что-нибудь сделать! Самир, – я схватила фотографа за рукав. – Там, за экскаваторами, стоит человек, который может нам помочь, – найдите возможность протащить его сюда!

– Как я его узнаю?

– Он в дорогом костюме…

– Тогда точно не перепутаю! – скривился фотограф и исчез в толпе.

Несколько минут мы в напряжении ждали.

– Что происходит? – с тревогой поинтересовался Ваманкар. – С кем вы сейчас разговаривали?

– Если нам повезет, скоро узнаете, – пробормотала я, вглядываясь в толпу до боли в глазах и пытаясь предугадать, откуда появится Самир, и вообще – появится ли.

– Индира!

Голос Арджуна раздался за моей спиной. Обернувшись, я увидела, что адвокат весь взмок. Пот градом катился по его лицу, белую рубашку можно было выжимать, но его черные глаза сияли. Рядом стоял ничего не понимающий Самир: он выполнил мою просьбу привести адвоката, но не знал зачем.

– Ну? – спросила я, подавшись вперед. – Успешно?

– Да! – радостно ответил Арджун. – Вот постановление суда!

Ноа буквально вырвал бумагу у него из рук и прочитал написанное.

– Что это значит? – беспомощно крутил головой Ваманкар.

Экскаваторы уже начали вгрызаться в толпу, заставляя людей отступать. Сейчас начнется давка, и тогда жертв не избежать: народ слишком плотно стоял, и, подавшись назад, люди неизбежно блокировали задним рядам пути к спасению.

– Это значит, – пояснил Арджун, – что вам следует немедленно прекратить это безобразие! Вот постановление суда о приостановлении действия предыдущего постановления, которое находится у вас!

– Этого не может быть! – ошарашенно возразил Ваманкар. – Я только сегодня…

– Прочтите сами!

Пробежав глазами напечатанный текст, старший инспектор беспомощно огляделся.

– Но… как же я сейчас смогу это остановить?! – пробормотал он.

Это и впрямь казалось невозможным, но к Ноа, единственному из нас, вдруг вернулось самообладание.

– У вас есть оружие, черт подери! – сказал он. – И люди в форме: Бабур-хан не станет убивать полицейских, ему придется остановиться! Делайте что-нибудь, старший инспектор, ведь если кто-то погибнет в этой давке, вы не просто лишитесь должности, а сядете в тюрьму, потому что всю вину спихнут на вас и ваших подчиненных!

То, что происходило дальше, не поддается описанию. Ни один из нас не видел, кто бросил первый камень, – позже говорили, что это был провокатор, один из людей Бабур-хана. Я склонна в это верить, так как, едва началась свара, его автомобиль, уже знакомый мне, сорвался с места и исчез в облаке пыли: Бабур-хан не желал, чтобы его имя связывали с жертвами беспорядков. В экскаваторы уже летели булыжники, подобранные тут же, на пыльной земле, и звон разбитого стекла возвещал о том, что некоторые из них достигли цели. Затем раздались первые выстрелы.

– Делайте же что-нибудь, старший инспектор! – прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как толпа напирает: мы находились между экскаваторами и людьми, то есть фактически на линии огня. – Если начнется пальба, то все спишут на вас, ведь у жителей Таджа оружия нет, а Кришна не дурак и вовремя уведет своих ребят!

Похоже, Ваманкар подумал об этом даже раньше меня, так как последние мои слова неслись уже ему в спину. Раньше я не понимала значения слов о том, что толпа – страшная и неконтролируемая сила. Людское море жило своей жизнью и бурлило, как во время шторма, то напирая, то отхлынув назад, но только для того, чтобы вновь накатить с удвоенной силой. Эта схватка была неравной для одиночек, и я выпустила руку Ноа, чувствуя, как толпа уносит меня вперед – прямо на экскаваторы, ринувшиеся на первые ряды с угрожающе поднятыми ковшами. Ноа кричал мне вслед, но я не могла повернуть голову. И тут чья-то сильная рука, ухватившись за мое плечо, выдернула меня из самой гущи, грозившей засосать, как воронка цунами. Я испытала дикую боль, как будто кость выбили из сустава, но одновременно и облегчение оттого, что снова могу дышать. Моим спасителем оказался не кто иной, как великан Сидху. Он крепко держал меня и тащил за собой.

В эту самую секунду камень, прилетевший откуда-то со стороны экскаваторов (что само по себе было странно), ударил телохранителя в висок. Он покачнулся и рухнул бы на землю, если бы не толпа, удержавшая его от падения. Я поняла, что мы оба пропали.

– Держитесь, шримати!

Ваманкар и еще двое полицейских вынырнули из толпы в шаге от меня. Парни поддержали Сидху, а старший инспектор, обхватив меня за талию, принялся таранить толпу, как бульдозер, двигаясь в обратном «течению» направлении – туда, где стояли полицейские машины. Пот и пыль, поднятая босыми ногами людей, словно стадом диких бизонов, застилали мне глаза, но рука полицейского неотвратимо тащила меня вперед, и я расслабилась, чтобы ему не мешать. Через несколько минут, показавшихся часами, мы очутились у полицейского автомобиля.

– Слава богу, вы живы! – услышала я голос Говинда, но самого телохранителя не увидела: песок настолько плотно забился в глаза, что я временно потеряла способность видеть. – Что с Сидху?

– Он… получил камнем в голову, – пробормотала я, чувствуя, как ноги стали ватными, и испытав потребность немедленно сесть прямо в пыль. Чья-то рука поддержала меня и аккуратно опустила на землю, но я не знала, кто это был. Прислонившись к колесу, я пыталась восстановить дыхание и проморгаться. Кто-то сунул мне в руку бутылку воды, и я вслепую, жадно припала к горлышку, ощущая, как живительная влага потекла в мое иссушенное горло. Затем влажная ткань коснулась моего лица. С трудом разлепив веки, я, как сквозь пленку, увидела лицо Ноа – он пытался промыть мне глаза.

– Ну, жива? – спросил он звенящим от напряжения голосом.

– А… ты? – с трудом прохрипела я, чувствуя, как песок скрипит на зубах.

– Как видишь! Парни Ваманкара выдернули меня у кого-то из-под ног как раз вовремя…

А потом мои уши оглохли: полицейские врубили сирены на полную мощность и принялись палить в воздух и по экскаваторам, в которых сидели люди Бабур-хана. Это возымело свое действие, и я увидела, как они повыскакивали из кабин и кинулись врассыпную, а полицейские машины между тем медленно двинулись вперед. Толпа, увидев, что экскаваторы остановлены, хлынула между ними и начала преследование тех, кто только что их давил. Полиция даже не пыталась остановить расправу: собственная жизнь была дороже!

– Похоже, это конец! – пробормотал Ноа, вглядываясь в темноту, разрываемую светом прожекторов, установленных на полицейских машинах.

– Как думаешь, кто-то погиб? – спросила я.

– Боюсь, все даже хуже, чем мы ожидали!

Я видела тела, лежащие в пыли, – скорее всего, люди пострадали не от пуль, а были задавлены толпой.

– Вы вызвали машины «Скорой помощи»? – обратился Ноа к Ваманкару.

– Уже в пути, – коротко ответил полицейский. – Постарайтесь помочь кому возможно: мои ребята в вашем распоряжении!

Я попыталась подняться, но Ноа меня остановил.

– Куда ты собралась?! Сейчас полицейские отвезут тебя домой!

– Индира, как вы?!

Я увидела Арджуна, запыхавшегося и запыленного. Дорогой костюм висел на адвокате клочьями, лицо было красным от прилившей крови, царапин и ссадин, но в целом он выглядел невредимым.

– Хорошо, что вы здесь, – сказал Ноа. – Ваша машина не пострадала?

– По-моему, нет, – оглянувшись, ответил адвокат.

– Тогда берите Индиру и везите ее домой!

– Я не поеду! – попыталась возразить я.

– Еще как поедешь! – рявкнул Ноа.

– А где телохранители? – поинтересовался Арджун, крутя головой.

– Сидху нужно в больницу, – услышала я голос Говинда.

– Везите его, – сказала я. – Бабур-хан и Кришна сейчас слишком заняты, чтобы заниматься мной!

– Она права, – кивнул Ноа. – Как раз в этот момент нападения с их стороны можно не опасаться. Я позвоню!

Он быстро чмокнул меня в лоб и встал. Арджун рывком поднял меня на ноги и потащил к машине. Я и оглянуться не успела, как очутилась в прохладном, безопасном салоне. Сквозь стекло ничего не было видно: тьма сгустилась в плотную непроницаемую массу, а прожекторы полицейских остались далеко позади. Я со стыдом призналась себе, что рада такому повороту событий: у меня не осталось сил кому-то помогать, хотя моим долгом, как врача, сейчас было находиться рядом с Ноа. Мы ехали в полном молчании, а потом зазвонил телефон Арджуна. С минуту он очень эмоционально говорил с кем-то, а потом обратился ко мне:

– Индира, кто-то вломился в наш офис!

– В вашу адвокатскую контору?

– Да. Это звонил охранник… Я закину вас домой, а потом поеду проверить.

– Это ведь по дороге? Давайте заедем вместе, чтобы не терять времени – мы и так потратили его много! Охранник вызвал полицию?

– Он знает, что надо делать. Вы уверены, что выдержите?

– Господи, Арджун, я ведь не больна!

– Я позвоню Кишану, – сказал он.

Телефон брата почему-то не отвечал. Вскоре мы подъехали к зданию, где располагался офис «Баджпаи и сыновья».

– Подождете в машине? – спросил Арджун.

– Нет уж, – ответила я решительно, – пойду с вами: мне тут одной не по себе!

Дверь оказалась незапертой: Арджун толкнул ее, и мы вошли. Он позвал охранника, но никто не отозвался.

– Странно, – пробормотал он и пошарил в темноте, нащупывая выключатель. Щелкнул им, но свет не включился.

– Похоже, грабители отключили рубильник – умно!

– Что им могло понадобиться в вашей конторе? – спросила я, понижая голос до шепота: мне было крайне неуютно в темноте.

– Понятия не имею – здесь нет ничего ценного! Деньги мы держим в банке…

Арджун вновь позвал охранника, и на этот раз мы услышали быстрые шаги. Через секунду блуждающий свет фонарика разрезал темноту.

– Ну, наконец-то! – воскликнул Арджун, сделав шаг вперед. Выстрел прозвучал неожиданно, и я отпрянула в сторону. Звук падающего тела заставил меня рвануться назад, к двери, но кто-то схватил меня за шею.

– Не дергайся! – раздался знакомый голос, от звука которого у меня внутри все опустилось. – Двигайся!

Что-то твердое уперлось мне в позвоночник, и я не сомневалась, что это – дуло пистолета.

Я на ощупь поднялась по лестнице и оказалась перед дверью, услужливо распахнутой передо мной моим конвоиром.

– Заходи! – скомандовал он и втолкнул меня внутрь.

Почувствовав, что больше ничто не давит мне в спину, я развернулась. В офисе было темно, но на улице горели фонари и светили в окно.

– Ну, присаживайся, – сказал Милинд, махнув пистолетом на ближайший ко мне стул. – Поговорим?

– О чем?

– Удивлена? – вместо ответа поинтересовался он, садясь на краешек стола и направляя дуло в мою сторону.

– Нет. Я знала, что ты замешан в том, что случилось с отцом, но до последнего сомневалась в твоей способности самому нажать на спусковой крючок. Теперь вот не сомневаюсь!

– Неужели? – недоверчиво усмехнулся он. – Почему же я до сих пор на свободе?

– Моя ошибка, – вздохнула я. – У меня были более неотложные дела, и я решила, что ты можешь и подождать.

– Я тебе не верю! Ничего ты не знала: я был очень осторожен.

– Это так, – согласилась я. – Но даже ты не смог всего предусмотреть.

– И чего же я не предусмотрел, интересно?

– К примеру, того, что отец всегда составлял документы в трех экземплярах!

На некоторое время воцарилась гробовая тишина.

– Черт, я знал, что что-то упустил! – проговорил Милинд. Голос его звучал весело, что показалось мне дурным знаком: когда человек ведет себя неадекватно, предугадать его действия невозможно.

– Значит, ты нашла второе завещание? – констатировал между тем Милинд. – И узнала, что Пратап указал в нем меня одним из основных наследников?

– Как ты мог убить его, человека, который вписал тебя в собственное завещание вместо старшего сына?!

– Ну, во-первых, я понятия об этом не имел, – пожал он плечами. – Пратап всегда был себе на уме и предпочитал держать свои секреты при себе! Если бы я знал, то никогда не попал бы в такую дурацкую ситуацию!

– И все равно не понимаю…

– Конечно, не понимаешь! – взорвался Милинд, вскакивая на ноги и принимаясь ходить взад-вперед по офису, размахивая пистолетом.

– Ты же ничегошеньки не знаешь! – продолжал он. – Я двадцать лет провел рядом с твоим папашей, начинал, можно сказать, с нуля: до моего появления у него было всего две паршивые клиники, приносящие весьма скромный доход! Это я убедил Пратапа, что необходимо расширяться. Тогда дела шли из рук вон плохо, и он брал кредиты под залог поместья, а я закладывал машины, квартиры в Агре, дом в Бангалоре…

– Это ты о доме, в котором живут твои жена и дети? – уточнила я.

Милинд замер, словно подстреленный.

– Откуда… Как ты узнала о Налини?!

– Все оттуда же – из документов отца. Мой адвокат в Санкт-Петербурге обнаружил в них странные квитанции о переводе денег в Бангалор. Мне пришлось нанять человека, который выяснил, кто являлся адресатом, а потом мы нашли частного детектива, к которому обращался отец, чтобы собрать о тебе всю возможную информацию. Представляю, как удивился папа, узнав о существовании у тебя жены и детей!

– Его никогда не интересовала моя личная жизнь, – после недолгой паузы произнес Милинд. – Твоего папашу вообще не интересовало ничего, что не касалось его дела, его клиник… Я пахал, как негр на плантациях, а он даже партнером меня не сделал, относился как к рабу!

– Ты прекрасно зарабатывал! – воскликнула я.

– Прекрасно – это как сказать, – качнул головой Милинд. – Может, для того, чтобы прокормиться, и достаточно, но я, видишь ли, игрок, а на это нужны деньги.

– И так ты связался с Бабур-ханом?

– Откуда ты знаешь про Бабур-хана – тоже от частного детектива?

– Это ведь ты разорил лабораторию Санджу, да? – вместо ответа спросила я.

– Значит, маленький засранец все-таки успел меня «щелкнуть»… А ведь Кришна предупреждал!

– Санджай снимал праздник Дивали и даже не знал, что вы с Кришной случайно попали в кадр. Ты тоже ничего не видел, потому что стоял вполоборота, но вот Кришна-то смотрел прямо в объектив!

– Ага. Он сказал, что Санджу, проявляя снимки, может увидеть нас вместе… Пришлось срочно действовать, но я так ничего и не нашел.

– Зато я нашла!

– Что ж, – вздохнул Милинд, – признаю, что тебе известно очень много – кто бы мог подумать, что в тебе живет мисс Марпл!

– Отец узнал о тебе все, – кивнула я. – И о твоей страсти к игре, и о связи с преступным миром Таджа… Я только одного не пойму: что заставило его начать наводить справки?

– Это все Дипак, – криво усмехнулся Милинд. – У идиота сдали нервы…

– Как ты связался с бандитами? Что заставило тебя предать человека, который любил тебя, как сына?!

– Как я уже упоминал, я люблю поиграть в казино, но я понятия не имел, что моим излюбленным местечком владеет не кто иной, как Манодж Каматх!

– Один из братьев Каматхов, конкурент отца в земельном вопросе!

– Когда сумма моего долга казино начала зашкаливать, Манодж встретился со мной и предложил взаимовыгодное сотрудничество.

– То есть ты предаешь отца, а он списывает твой долг? – уточнила я.

– Не совсем так. Каматхи – щедрые ребята: они предложили мне не просто забыть о долге, но и хорошо заплатить. Я поначалу не совсем понял, с чего это они расщедрились: в конце концов, земля вокруг Таджа – всего лишь земля – там нет ни нефтяных скважин, ни месторождений золота.

– Зато там есть Бабур-хан и его бизнес – проституция и наркотики!

– Точно! Не говоря уже о том, что торговый центр, построенный вблизи «исторического наследия», как, впрочем, и клиника аюрведы – настоящее золотое дно. Правительство намерено вложить в развитие территории Тадж-Махала огромные деньги, и большая их часть, несомненно, осела бы в карманах Каматхов!

– И ты легко согласился?

– У меня не было выхода: всего одна «приватная» встреча с Бабур-ханом и его ребятами решила дело! Я считал, что имею достаточно большое влияние на Пратапа, чтобы заставить его продать клинику подставному лицу, которое, в свою очередь, когда пыль уляжется, перепродаст ее Каматхам – и дело в шляпе, все, так сказать, в выигрыше.

– Но отец воспротивился…

– Самое смешное то, что эта новая клиника изначально была моей идеей, представляешь?! – рассмеялся Милинд, запрокинув голову. – Пратап ухватился за нее, и ничто не могло заставить его отказаться – даже угроза жизни. Он нанял телохранителей и продолжал гнуть свою линию, считая, что, когда здание начнет функционировать, никто уже ничего не сможет поделать. Это понимали и Каматхи.

– Поэтому они торопили тебя?

– Они не хотели лишнего насилия – особенно после того случая с Агарвалом, когда Бабур-хан превысил свои полномочия и сделал то, чего делать было нельзя. Но Агарвал отказывался брать деньги, сколько бы ему ни предлагали, – тоже мне, герой нашелся! И где он сейчас, герой этот? А вот Дипак Кумар героем не был. Он был расчетливым сукиным сыном: ему требовалась протекция сильных мира сего, и Каматхи пообещали ее оказать.

– И он начал подстрекать людей против отца?

– Дипаку было все равно, что в конечном итоге случится с Таджем: он желал лишь продвинуться по политической линии и понимал, что Каматхи могут ему в этом помочь. Но у него сдали нервы – слабенький оказался, ублюдок! Бабур-хан передавил на него, не видя результата, которого требовали Каматхи. Он побежал к твоему папаше и рассказал ему все, надеясь на снисхождение, – в том числе, и о моем участии.

– И тогда ты убил его?

– Дипака-то? Нет, о нем «позаботился» Кришна.

– Я говорила об отце.

– Видит бог, я этого не хотел – он вынудил меня!

– Не говори мне, что это было убийство в состоянии аффекта: ты основательно подготовился, выкрав у Санджу пистолет! Ты был почти что членом семьи и мог беспрепятственно ходить где вздумается!

– И все же я до последнего сомневался. Я удивился, когда Пратап позвонил и попросил приехать…

– И ты прихватил пистолет Санджу – наверное, для самообороны? – не удержалась я от сарказма.

– Время истекало: Бабур-хан требовал решительных действий, и у меня не оставалось выбора.

– Почему он сам не убил отца?

– Слишком много крови пролилось в последнее время, и еще одно убийство, тем более такого большого человека, как Пратап Варма, могло заставить власти обратить внимание на некоторые странные «совпадения»! Этого не хотели Каматхи, не хотел и я: несмотря ни на что, твой отец все же был моим благодетелем, и я пытался сохранить ему жизнь!

– Как благородно с твоей стороны! – фыркнула я.

– Пратап сам во всем виноват. Он не просто сообщил мне о том, что Дипак заложил нас всех с потрохами – он показал мне завещание, в котором я упоминался наследником наряду с Анитой и Санджу! Это, признаюсь, был удар ниже пояса: я ведь мог бы легко расплатиться с Каматхами, не прибегая к сделке, но твой папаша не счел нужным поставить меня в известность о положении моих собственных дел!

– Представляю твое состояние…

– Нет, не представляешь! На моих глазах Пратап разорвал завещание…

– Но ты не знал, что это – всего лишь один из трех экземпляров! – вставила я. – Не знаю, куда делся английский экземпляр, а вот тот, что на урду, я обнаружила в комнате Кундалини: видимо, отец зачем-то решил припрятать его, а лучшего места для тайника не найти!

– Мы боролись, – продолжал Милинд. – Несмотря на возраст, твой отец отличался недюжинной силой, и мне пришлось воспользоваться пистолетом…

– Так кстати украденным у Санджу!

– Предвидеть – значит победить. Бабур-хан не любит ждать, а его, в свою очередь, торопили Каматхи. В любом случае требовалось что-то решать. Мне нужен был кто-то, на кого падет подозрение, и Санджу подходил на эту роль лучше всего. Все знали, что он постоянно ругается с отцом, что тот не дает ему самому решить, чем заниматься в этой жизни, и требует полного и беспрекословного подчинения. Так как Дипак был мертв и он знал Санджу, соответствующая «легенда» о заказном убийстве родилась как-то сама собой. Оставалась Анита, но она не представляла проблемы: твоя мачеха ни черта не смыслит в бизнесе!

– Она могла продать дело, – вставила я, – ведь Аниту интересовали только деньги, а не клиники!

– Верно, – согласился Милинд. – Но Пратап перед смертью поведал мне о том, что успел переписать завещание. Таким образом, единственной наследницей становилась ты, никому не известная женщина из России. Ладно, Санджу: Пратап всегда считал его недостойным богатства семьи, но я до сих пор не возьму в толк, почему он обошел Аниту в своей последней воле?

– Потому что Анита ему изменяла, – сказала я. – И отец узнал об этом незадолго до того, как ты его убил.

– Вот оно что… Теперь понятно! И с кем же она спала?

– До недавнего времени я думала, что с тобой.

– Со мной?!

– На самом деле это был Кишан Баджпаи – частный детектив незадолго до смерти отца сделал снимки, доказывающие измену.

– Можно было догадаться: Кишан с Анитой всегда были слишком близки!

– Могу вообразить, как ты бесился, – сказала я. – Едва не став наследником!

– И не говори! Деньги маячили так близко – только руку протянуть… Но не все было потеряно, ведь оставалась ты! Я все еще мог удержаться во главе дела Пратапа, продать эту чертову недостроенную клинику в Агре и по-хорошему расстаться с Бабур-ханом и Каматхами. Я выяснил, что ты не замужем… Черт, я хотел жениться на тебе! – воскликнул он.

– Будучи уже женатым! – возразила я.

– Ну да, Налини всегда представляла небольшое препятствие… Небольшое, потому что ее вполне устраивало тихое и безбедное существование с детьми, когда муж бывает дома лишь наездами. Некоторым женщинам, понимаешь ли, вполне достаточно, если их оставляют в покое и позволяют жить в окружении подруг и магазинов. Но ты, Индира, не такая. Я это понял почти сразу! И знаешь, что самое печальное? Мы действительно могли бы быть счастливы, но ты все испортила…

– Ты же подослал ко мне убийцу! И после этого предложил жениться – такого цинизма трудно ожидать даже от самого закоренелого преступника!

– О чем ты говоришь – убить тебя?! Да у меня и в мыслях такого не было! Дурочка, что бы я выиграл от твоей смерти? Все состояние Пратапа досталось бы Аните и Санджу, наследникам по закону, а я не получил бы ничего. И я знал о намерениях Аниты продать дело Варма и избавить себя от проблем. Она получила бы огромную сумму денег и, положив их в банк, до конца своих дней жила бы с сыном припеваючи на проценты!

– Но та авария в Санкт-Петербурге…

– Целью являлась вовсе не ты, моя курочка, несущая золотые яйца, – умереть должен был этот старый идиот Баджпаи, верный пес Пратапа, выполнявший любые его требования! Только Баджпаи знал о существовании второго, уничтоженного завещания, и его было необходимо заставить молчать: в противном случае у полиции мог появиться мотив, выводящий прямиком на меня. И устранить его требовалось в России: «маленький несчастный случай», насмешка судьбы – с каждым может случиться!

Итак, все это время, даже подозревая Милинда, я неправильно задавала себе вопрос. Надо было спрашивать не о том, что выигрывал Милинд в случае смерти отца, а о том, что он терял, останься тот в живых! Отец выкинул бы Милинда из бизнеса, лишил бы не только денег и работы, но и репутации, так важной для человека его профессии. А еще были Каматхи и Бабур-хан, которые, без сомнения, сами разобрались бы с Милиндом, не реши он их проблем с отцом.

– А то нападение, когда ты якобы защитил меня от бандитов? – спросила я. – Ты сам его подстроил? Старший инспектор Ваманкар тогда усомнился в том, что ты столько раз промахнулся!

– Он не дурак, этот Ваманкар, – ухмыльнулся Милинд. – Пришлось пожертвовать собственным телом, а то никто бы не поверил, что я – герой! Согласись, это был хороший ход: именно после него ты стала ко мне так внимательна и нежна. Мне казалось, что между нами все идет отлично, ведь я вел себя как джентльмен… Но потом влез этот Ноа, черт его дери, и мне пришлось действовать наверняка! А теперь, дорогуша, меня интересует только один вопрос: где завещание, которое ты просила составить этих придурков Баджпаи? – помахивая пистолетом перед моим лицом, потребовал Милинд. – Я прохлопал одно, но не собираюсь, чтобы из-за второго меня повязали: куда вы с Баджпаи его дели? Я все тут перерыл, но ничего не обнаружил!

Я открыла было рот, но захлопнула его, так как в моем мозгу возникла дерзкая мысль, при определенном стечении обстоятельств способная спасти мне жизнь.

– Ты зря тут копался, – сказала я как можно спокойнее. – Завещание там, где тебе его ни за что не найти!

– Оно в банковском сейфе? – спросил Милинд. – Нет, вряд ли… А, знаю – ты отдала его этому швейцарскому эскулапу? Ну чем, скажи, он лучше меня?!

– Знаешь чем? Он никого не убивал!

– Значит, доктор Ноа… Что ж, поднимайся!

– Зачем?

– Поедем к твоему приятелю забирать завещание. Может, я даже оставлю его в живых, если ты будешь пай-девочкой и уговоришь любовника отдать бумагу по-хорошему – нам ведь ни к чему международные скандалы?

– А меня ты собираешься убить?

– Я бы ни за что этого не сделал, но теперь, боюсь, уже поздно: ты же не станешь молчать, а кроме тебя, никто не в курсе того, что произошло!

– И как ты намерен избежать наказания?

– Я?! Да я-то тут при чем? Все складывается как нельзя лучше: Анита изменяла Пратапу, он все выяснил, и она его застрелила! Ей было легче всего забрать пистолет из комнаты сына.

– Ты забываешь о чувствах матери: Анита никогда бы не подставила Санджу!

– О, Санджу ни за что бы не взяли, если бы кое-кто не позвонил в полицию и не сообщил о том, что видел его выбегающим из клиники, где только что убили Пратапа Варма!

– Так это был ты!

– Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоило подзуживать старшего инспектора Ваманкара, убеждая в виновности твоего братца! Именно я отыскивал свидетелей постоянных ссор отца и сына и поставлял их Ваманкару, а их, слава богу, хватало. Пришлось потрудиться, но труды мои не пропали даром – Санджу до сих пор за решеткой. Но я въеду в тюрьму на белом коне и вызволю парня! Как думаешь, насколько он будет мне благодарен? Все складывается как нельзя лучше: Анита и Кишан состояли в сговоре и избавились от Пратапа, когда он вскрыл их измену. Ты об этом узнала и последовала за папашей. Мамаша-убийца с любовником отправятся на нары, а Санджу, ничего не смысля в бизнесе и потрясенный горем из-за убийства неожиданно обретенной сестры и предательства матери, сможет рассчитывать только на того, кто всегда находился рядом и поддерживал и семью, и дело Варма!

– То есть на тебя.

– Точно! Надо лишь поработать над доказательной базой. А теперь, милая, двигайся: будем надеяться, наш добрый доктор покажет, куда дел интересующие нас документы!

Милинд рывком поднял меня на ноги и толкнул к двери. На лестнице было все так же темно, и только свет фонарика Милинда, идущего позади меня, освещал путь.

В прихожей я споткнулась обо что-то и не сразу сообразила, что это – тело Арджуна.

– А ну, стоять! – раздался звонкий женский голос из-под лестницы, и я с изумлением узнала его: никогда в жизни не предполагала, что буду рада услышать голос собственной мачехи.

– Анита?!

Милинд был потрясен не меньше моего.

– Медленно положи оружие на пол, – скомандовала женщина, – и толкни его ногой назад!

– Анита, ты не поняла…

– Я все слышала, идиот! – перебила она Милинда. – И про то, как ты убил моего мужа, и про то, как подставил сына, а также о твоих далеко идущих планах на меня! Тебе не отвертеться, но я сейчас пытаюсь спасти тебе жизнь, Милинд: только шевельнись, и я выпущу в тебя всю обойму… А ты, Индира, иди ко мне – медленно и спокойно, ладно?

Я послушалась и осторожно пошла к мачехе, когда Милинд вдруг прыгнул в сторону, потом, бросившись вперед, повалил Аниту, не ожидавшую такого поворота событий. Первый выстрел просвистел в воздухе рядом с моим лицом, а несколько других прозвучали, когда парочка уже каталась по полу. Звуки были глухими, как будто стреляли во что-то большое и плотное.

– Помоги! – раздался сдавленный голос мачехи, и я, подскочив, нащупала в темноте ее руку.

– Ты ранена?

– Кажется, нет… Но, по-моему, я его… убила!

Подсобив Аните, я пощупала пульс на шейной артерии Милинда.

– Жив!

– Ну, слава богине-матери! – выдохнула она. – Еще не хватало руки замарать! Надо его связать – на всякий случай… Кстати, охранник там, под лестницей. По-моему, он мертв.

Анита побежала в офис, а я склонилась над Арджуном. Адвокат еще дышал.

– Вызови «Скорую»! – крикнула я вслед мачехе. – И полицию!

Анита вернулась с мотком клейкой ленты, и мы на пару «склеили» Милинда, уже начавшего приходить в себя, примотав его к перилам. Предварительно я сняла с Милинда пиджак и подложила его под голову адвокату.

– Ну что, поехали домой? – предложила на удивление спокойная Анита. В данную минуту она показалась мне еще красивее, чем обычно, и я подумала, что отец в свое время не просто так решил дать шанс бедной девушке без перспектив: он от души пользовался этой красотой, не увядшей по сей день!

– Нет, домой нельзя, – покачала я головой. – Мы должны дождаться полицию и врачей! Кстати, надо бы Милинда перевязать – куда ты его ранила?

– Еще чего! – взвизгнула Анита, мгновенно теряя самообладание. – Пусть подыхает, дрянь такая!

– Ладно, – вздохнула я. – Тогда пошли, что ли, наверх? В кабинете все-таки поуютнее!

Оказавшись в адвокатском офисе, я опустилась прямо на пол под подоконником раскрытого окна, из которого тянуло ночной прохладой. До сих пор не верилось, что все кончено!

– Как ты здесь оказалась? – спросила я у Аниты, рыщущей в поисках чего-то в темноте.

– Где-то тут у них был бар… Вот! – радостно вскрикнула она. – Ты что предпочитаешь, коньяк или виски? Черт, в темноте не видно…

– Неважно, – ответила я. – Что угодно сойдет!

– Тогда держи, – Анита всунула мне в руку стакан. Я сделала большой глоток, но даже не поперхнулась: обстоятельства требовали обильного возлияния.

– Так все-таки, – сказала я, – как тебя сюда занесло?

– Я следила за Милиндом, – ответила Анита, опускаясь на пол рядом со мной, нисколько не заботясь о том, что дорогущее сари может испачкаться. – Он вел себя подозрительно с тех пор, как сделал тебе предложение. Я с самого начала понимала, что Милинд нацелился на деньги Пратапа… то есть на твои деньги, но в его поведении было что-то еще, чего я не могла объяснить. А вчера я видела его выходящим из твоей комнаты, когда тебя там не было. Он крался, словно вор, и я сообразила, что дело нечисто! В тот момент он вообще не должен был находиться в доме: я думала, слуги уже проводили его… И тогда мне впервые пришло в голову: а что, если он уже проделывал такое? Милинд – частый гость в поместье, почти член семьи, и его появление не вызвало бы ничьих подозрений. Я уверена, что Санджу никого не сумел бы убить, тем более собственного отца, но стреляли-то из его пистолета! Кто, кроме членов семьи, мог беспрепятственно проникнуть в комнату Санджу дважды: сначала – чтобы взять оружие, потом – чтобы положить обратно? Вот потому-то я и не спускала с Милинда глаз последние двадцать четыре часа, повсюду ездила за ним. Однако больше ничего подозрительного не происходило. Начинало темнеть, и я начала подумывать, что ошиблась. Слежка, как ты понимаешь, отнюдь не мой конек, и я собиралась возвращаться домой, как вдруг Милинд направился прямиком в адвокатскую контору Баджпаи. Мне это показалось непонятным: я точно знала, что офис уже закрыт.

– И ты последовала за ним?

– Я сидела в машине и наблюдала. Сначала в окне на первом этаже горел свет, а потом погас, но никто не выходил. Затем я услышала глухой хлопок.

– На первом этаже сидел охранник, – сказала я. Видимо, Милинд убил его, но перед этим заставил позвонить Арджуну и вызвать его в офис. Он не думал, что с адвокатом появлюсь и я, но для него такой расклад был даже к лучшему: так он мог избавиться от обоих разом! Он искал мое завещание… Хочу тебя спросить – куда делись фотографии, сделанные частным детективом? Копии остались у него, но где те, что он отдал отцу?

– Кишан все «подчистил», – вздохнула Анита. – Пратап узнал о нас, но не стал выгонять Кишана сразу, так как с его отцом их связывала многолетняя дружба. Он опасался, что известие убьет старика… Думаю, для меня он готовил какую-то пакость, потому и не потребовал убираться из дома немедленно! А после смерти Пратапа Кишан сказал, что злополучные фотографии могут стать доказательством нашей с ним вины: мы, дескать, боялись, что Пратап примет меры, а потому сговорились его убить. Но ни один из нас не представлял, кто на самом деле убийца!

– А ты знала о том, что Милинд женат?

– Да ты что?! – возмутилась мачеха, едва не расплескав содержимое своего стакана. – Знай я об этом, ни за что не позволила бы тебе выйти замуж за него! А вот насчет того, что он игрок, – знала.

– Ты поэтому так среагировала на известие о нашей возможной свадьбе?

– Да. Но я так тебя ненавидела, что решила: будь что будет, сама виновата! Правда, меня беспокоило то, что Милинд играет: он легко мог пустить по ветру все состояние, доставшееся тебе от Пратапа…

– За что ты меня ненавидела – из-за наследства?

– Из-за Санджу.

– Санджу?!

– Я и в самом деле была виновата перед Пратапом… Вернее, в глазах закона я была виновна, но в душе вовсе не считала себя таковой. Твой отец не был ангелом. Да, я стала богатой дамой, но он даже не пытался сделать меня счастливой. А я все эти годы была ему верна, понимаешь? И только в последнее время Кишан, которого я всегда считала другом, признался мне в своих чувствах, и я не смогла на них не ответить! Я ведь еще не старая, да?

– Конечно, нет! – горячо подтвердила я.

– И все еще красива?

– Ты очень красивая!

– Но это никому не было нужно – кроме Кишана! Пратап узнал об измене и устроил мне скандал, сообщив, что вычеркивает меня из завещания и потребует развода. Я была на все согласна: Кишан женился бы на мне, мы это обсуждали… Но Пратап сказал, что и Санджу, непочтительный сын, который не заслуживает отеческой любви, не получит ни гроша! Более того, Пратап усомнился в том, что Санджу – его сын, решив, что наши с Кишаном отношения были длительными… Я пыталась его уговорить, просила, умоляла – все бесполезно!

– А потом Милинд застрелил отца…

– Пратап не успел ничего предпринять в отношении расторжения брака: у него было много других проблем. Признаюсь тебе, узнав о его смерти, я вздохнула с облегчением, решив, что Санджу теперь в безопасности.

– А потом стало известно о завещании?

– Не представляешь, в каком шоке я пребывала: даже Кишан с Арджуном были не в курсе, знал только их отец! И вот появляешься ты, никому не известная девица, одно лицо с Кундалини, и воцаряешься в доме, как будто всегда там жила! А я ведь даже не знала о том, что ты существуешь: в семье никогда не упоминали ни твоего имени, ни имени твоей матери, словно той, прошлой жизни Пратапа и не было!

– Прости, что разочаровала тебя, – тихо сказала я. – Ты мне тоже не понравилась, кстати.

– Почему?

– Отцу было за семьдесят, а тебе нет пятидесяти – что я должна была думать? И потом, ты вела себя вызывающе и всячески демонстрировала, что на дух меня не переносишь!

– Наверное, ты права, – задумчиво закивала Анита. – Мы обе виноваты в том, что не попытались установить добрые отношения. Я даже готова признать, что моей вины больше: я слишком боялась, что ты потребуешь, чтобы я убралась, а Санджу так и останется за решеткой, не говоря уже о наследстве, которого он не получит! Я могла думать только о сыне… И еще о том, что кто-то может узнать о моей измене, и тогда я стала бы первой подозреваемой в убийстве мужа! Но я была готова признаться в том, чего не совершала, лишь бы отпустили Санджу, – Кишан меня отговорил. Он сказал, что это бесполезно, потому что убийство Пратапа – наверняка дело рук братьев Каматхов и Бабур-хана, поэтому мне вообще не стоит вмешиваться. Кишан пытался вытащить Санджу, не прибегая к крайностям, и я не ожидала, что ты тоже захочешь помочь брату! С того момента мое негативное мнение о тебе стало меняться.

– А где ты взяла пистолет?

– У убитого охранника. Я долго проторчала под лестницей, мечтая только об одном – чтобы Милинд меня не заметил. Ну, а потом, когда вы поднялись наверх, поняла, что надо что-то делать. Кстати, тебе повезло, что Милинд так и не нашел твое завещание: думаю, ты жива лишь благодаря этому!

– Самое смешное, – сказала я, сделав еще один щедрый глоток, обжигающий горло, – что завещания нет!

– То есть как это – нет? – выкатила глаза Анита.

– Да вот так! Милинд гонялся за химерами: я действительно попросила Арджуна составить завещание, и мы даже сделали кое-какие наброски, но у него просто не было времени этим заниматься… Знаешь, я ведь думала, что вы с Милиндом любовники!

– Мы с Милиндом?! Да ни за что на свете: он слишком похож на твоего отца, чтобы я могла испытывать к нему какие-то чувства! Эти двое провели вместе столько времени, что стали одинаковыми, как близнецы… То есть ты все-таки подозревала меня в убийстве?

– Меня смущало лишь то, что ты подставила Санджу, но никакая мать, любящая ребенка, не поступила бы так!

– Теперь Санджу отпустят, как считаешь?

– Даже не сомневайся: мы прямо завтра его вытащим, даже если для этого придется взять в заложники начальника тюрьмы!

Вой сирен снаружи говорил о том, что полиция, наконец, прибыла. На лестнице раздался топот множества ног, и мы с Анитой переглянулись, впервые за время знакомства чувствуя, что действуем заодно.

* * *

В аэропорту было многолюдно: только что прибыли два рейса с русскими туристами, и они носились по огромному зданию с выпученными глазами в поисках гидов, нагруженные багажом. Я вспомнила свой первый день на индийской земле, когда так же растерялась в толпе, не увидев встречающих. Тогда меня выручил Милинд, и я подумала: как же хорошо, что первый же встреченный мной человек оказался таким милым!

– О чем задумалась? – спросил Ноа, сжав мою руку, лежавшую на столе. Мы пили кофе и смотрели вниз, на туристов. С родственниками я простилась дома. Потом Лал отвез меня и Ноа в аэропорт.

– О том, что все происшедшее со мной здесь кажется невероятной сказкой, – ответила я. – Да в это никто не поверит! И еще о том, что меня, возможно, уже уволили с работы, ведь я так долго отсутствовала…

– Ну, я всегда возьму тебя к себе, – улыбнулся Ноа. – Если, конечно, ты согласна работать бесплатно, да еще и покупать лекарства за свой счет!

– Всю жизнь мечтала о такой работе! – рассмеялась я.

– Ты ведь вернешься?

В голосе Ноа больше не было веселья. До этого он ни разу не сказал мне, что будет скучать. Не говорил и сейчас, но я чувствовала, что ему так же тяжело прощаться, как и мне.

– Конечно, – ответила я, – мне ведь нужен диплом врача аюрведы! Милинд в тюрьме, и кто-то должен позаботиться о бизнесе. Баджпаи сделают, что могут, да и доктор Редди, которого я избрала в заместители, не даст делу пропасть, но я ведь должна сама во все вникать, верно? Так что приезжать буду часто – ты от меня так легко не избавишься!

– Я буду ждать.

– А что теперь станет с твоей больницей и с Таджем?

– Бабур-хана арестовали, ты же в курсе? Каматхи, конечно, наказания избегнут – так всегда бывает с теми, у кого есть власть и деньги. Но Бабур-хан – другое дело: он уже давно был бельмом на глазу Ваманкара, и теперь, наконец, старший инспектор получил возможность от него избавиться! Не надо было ему устраивать бойню в Тадже… Да еще Милинд даст показания в надежде смягчить наказание, и Бабур-хан с Кришной получат на полную катушку. Если, конечно, доживут до суда.

– Да, у Каматхов длинные руки! – согласилась я.

– Так что пока будем восстанавливать больницу и работать, как раньше. Надеюсь, вопрос с переселением и переоборудованием мастерских решится, благодаря твоему отцу и тебе, но это – дело не быстрое… Кажется, твой рейс объявляют?

И в самом деле, объявили, а я едва не пропустила! Мы поднялись.

– Ты позвонишь? – спросила я, заглядывая в зеленые глаза Ноа.

– Конечно, – ответил он. – Я подумываю о том, чтобы вернуться в кардиохирургию, но не раньше чем найду себе замену. Скорее всего, это произойдет не скоро.

– Ну да, сумасшедших вроде тебя в мире считаные единицы!

– Поэтому я остаюсь на неопределенное время. Ты найдешь меня, когда бы ни приехала!

Он прижал меня к себе, прежде чем я успела сказать что-то еще. Краем глаза я заметила, что служащая аэропорта с завистью смотрит на нас. Мы не стали целоваться на виду у всех: тут это считается неприличным, и мы не хотели никого шокировать. Все уже было сказано и сделано в маленьком гостиничном номере Ноа, и теперь оставалось лишь проститься.

Перед тем как выйти на взлетно-посадочную полосу, я обернулась и посмотрела на Ноа, стоявшего по другую сторону стекла. По его губам я прочла: «Я буду здесь!»

…Взлет прошел гладко. Я почти его не заметила, погруженная в собственные мысли. Сверху Дели казался большим муравейником, и река Джамна, извилистая, как человеческая судьба, и коричнево-голубая, словно дорогое шелковое сари, пронизывала его от края до края. Там, внизу, остались тысячи жителей трущоб, чья жизнь не менялась десятки лет и, скорее всего, никогда не изменится к лучшему. Я надеялась, что хотя бы к худшему перемен не случится. Там оставалась моя новая семья – люди, которых я не сразу оценила и, возможно, еще не вполне научилась любить. Санджу, с которым мы почти не знакомы, Анита, которую я по-настоящему узнала только незадолго до отъезда, бабушка, Чхая, Сушмита…

И Ноа, который будет здесь, когда бы я ни приехала…

Content

Ирина Градова
Диагностика убийства

Пролог