Дуглас Кеннеди

Крупным планом

Бойся потерять сущее, хватаясь за тень.

Эзоп

Часть первая

Глава первая

Четыре часа утра. Я не мог выспаться уже несколько недель, а ребенок снова плакал.

Меня разбудил не ребенок, потому что я пялился в потолок уже несколько часов, когда он начал орать. Но от недостатка нормального отдыха я чувствовал себя таким разбитым, что не мог подняться с постели. Я неподвижно лежал, пока Джош напрягал свои трехмесячные легкие, достигая новых высот.

В конце концов его непрерывные завывания отчасти пробудили мою жену Бет. В полудреме она пихнула меня локтем и заговорила со мной в первый раз за последние два дня:

— Разберись с ним.

Затем она перевернулась на другой бок и закрыла голову подушкой.

Я послушался приказа, хотя двигался неуверенно, еле-еле. Я сел. Спустил ноги на пол. Протянул руку к полосатому халату, который валялся на стуле около кровати. Надел его на такую же полосатую пижаму, туго завязал пояс. Пошел к двери и открыл ее. Мой день начался — хотя на самом деле он и не кончался.

Детская находилась напротив нашей спальни. До последней недели Джош спал в нашей комнате. Но этот ребенок разительно отличался от нашего старшего сына — четырехлетнего Адама, который в два месяца уже стал спокойно спать по ночам. Джош явно страдал, бессонницей. Он отказывался спать больше двух часов подряд, а когда просыпался, требовал своими пронзительными воплями нашего полного внимания. Мы перепробовали практически все, чтобы заставить его проспать восемь часов без перерыва: не давали ему спать допоздна вечером, ублажали его двумя бутылками молока, чтобы он не проголодался среди ночи, давали ему максимально разрешенную дозу детского лекарства. Ничего не помогало. Вот тогда мы и решили переселить его в детскую, предположив, что в одиночестве он будет спать лучше. Где там! Три часа оставались максимальным сроком, на который он освобождал нас от своих воплей.

За двадцать недель его коротенькой жизни нам с Бет еще не выпало насладиться спокойной ночью. В последнее время я пытался убедить себя, что наши истрепанные нервы, наше взаимное раздражение были главными причинами наших споров — эта напряженность привела к довольно гадкому эпизоду два дня назад, когда Бет не сдержалась и ядовито обозвала меня потерявшим всякий стыд человеком. Естественно, я не собирался оставлять такое оскорбление без ответа и в свою очередь назвал ее вздорной бабой.

Сорок восемь часов спустя после этой перебранки она все еще со мной не разговаривала. Точно как в прошлом месяце, когда она объявила мне молчаливый бойкот на все выходные после ссоры по поводу нашего счета в «Америкен Экспресс». И так же было за два месяца до этого, когда она, еще не совсем оправившись от послеродовой депрессии, обвинила меня в том, что я самый эгоистичный тип в ее жизни.

Так что не спал я по ночам не только из-за воплей младенца Джоша. Сюда примешивалась еще и куча разных мелочей. Как, к примеру, этот дом. Я теперь этот дом ненавидел.

Нельзя сказать, что в нем имелось нечто такое, из-за чего его стоило ненавидеть. Наоборот, он был классическим американским пригородным домом, которым гордились бы многие горожане: двухэтажный, обшитый белой доской дом в колониальном стиле, с темно-зелеными ставнями, четырьмя спальнями, кухней со столовой зоной, большой семейной комнатой в подвале, участком сзади в пол-акра и отдельным гаражом на две машины. Запрашиваемая цена была $485 000, но этому уголку Коннектикута здорово досталось во время рецессии, так что в 1991 году нам удалось купить его за $413 000. В то время некоторые мои коллеги говорили, что я совершил «потрясающую сделку», но я, когда подписывал документы вместе с Бет, думал только о том, что мы стали архитекторами своей собственной тюрьмы.

Как и все комнаты в доме, спальня Джоша отделана струганной сосной в раннеамериканском стиле. Спит он в колониальной люльке из красного дерева, circa 1782. Памперсы ему меняют на комоде из сосны, обнаруженном в старой гостинице. Когда он подрастет, он сможет сидеть в маленьком кресле-качалке, которое когда-то вмещало зад маленького Натаниэла Готорна,[1] и играть с целым набором старинных тряпичных кукол, которые, без сомнения, скрашивали дни Гарриет Бичер-Стоу, когда она писала «Хижину дяди Тома».

Откуда я знаю всю эту чушь собачью насчет мебели в комнате моего сына? Разумеется, от Бет. Через два года после переезда из города она избавилась от всех удобных, функциональных вещей, которые мы приобрели в хозяйственном магазине, и объявила, что теперь все у нас будет в колониальном стиле. Для Бет эти слова значили не поездку в ближайший магазин Этана Аллена и приобретение нескольких крученых верченых уильямсбергских стульев. Ни в коем случае: всё в нашем новом доме должно было быть подлинным, что означало путешествия по всем антикварным лавкам отсюда до Нью-Лондона в поисках настоящих кроватей шейкеров,[2] подлинных стульев из молельного дома в Провиденсе и так далее. Каждый предмет должен был иметь свою собственную родословную. Если верить Бет, Томас Джефферсон трахал одну из своих любовниц на нашей оттоманке. А три подлинных предмета из Новой Англии были напрямую связаны со сводной сестрой Дэниела Вебстера…[3] или то была его слепая племянница? (Я забываю такие вещи.)

Бет на этой своей страсти к подлинным вещам помешалась. Страсть оказалась дорогостоящей: например, она полностью съела прошлогоднюю рождественскую премию в $79 000. И все же я позволил ей эту роскошь, потому что она занимала ее мозги и время в период глубокой депрессии. И некоторое время возможность покупать все встретившиеся диковины гасила ее расстройство. Но со временем ей надоели залы аукционов и маниакальная погоня за набором однотипных оригинальных отпечатков Одюбона.[4] Дом был полностью меблирован. Он представлял собой триумф коллекционера. Когда к нам приходили друзья, она могла часами разглагольствовать о фарфоровой чашке для бритья 1789 года рождения, которая когда-то принадлежала морскому капитану из Ист-Сэндвича, Массачусетс. Хотя Бет никогда мне этого не говорила, я знал, что она втайне презирает все, что сама создала, — поняла, что это была всего лишь отвлекающая тактика, призванная заставить ее забыть о некоторых неприглядных истинах. Как и я, она теперь ненавидела этот дом… и все, что он собой воплощал.

Когда я добрался до люльки, Джош орал оглушительно — призывный крик превратился в безутешный вой. Когда Адам был в таком возрасте, успокоить его можно было тремя способами: сунуть в рот выпавшую пустышку, покачать или вынуть пустышку и сунуть в рот соску от теплой бутылочки. Но Джош — твердый орешек. Он обожает орать. И ему определенно плевать на эти приемы с пустышкой и бутылочкой. С ним надо час ходить по комнате. Постоянно развлекать его пением. Если вы посмеете дать голосу передохнуть хоть минуту, он завопит снова. Если осмелитесь сесть в кресло, вопли возобновятся немедленно. Он настоящий террорист, и не пойдет на уступки, пока вы не удовлетворите все его требования.

Я прочесал пол в поисках пустышки, которую он сбросил. Когда я ее нашел (под комодом), я облизал ее, таким образом простерилизовав, и снова сунул ему в рот. Затем я вытащил его из глубин люльки, пристроил его на плече и начал фальшиво напевать «Моргай, моргай, звездочка». Он тут же выплюнул пустышку и снова завыл. На лестнице, на полпути вниз, пустышка опять оказалась на полу. Увидав ожидавшую в микроволновке бутылочку, он едва не разнес в клочья мои барабанные перепонки за те невероятно длинные двадцать секунд, которые потребовались, чтобы подогреть молоко.

Адам был идеальным ребенком — вроде тех очаровашек, которых можно увидеть в слюнявой рекламе памперсов. Но Джош — это глыба. Маленький боксер-профессионал. Слишком большая голова, нос боксера и характер питбуля. Разумеется, я его люблю… но я все еще не уверен, что он мне нравится. Он меня беспокоит, и не только из-за того, что все время плачет и, похоже, не радуется своему появлению на белый свет. Боюсь, что это еще и потому, что он является еще одним тюремщиком, в придачу к дому. Один мой друг выразился очень четко: когда рождается ваш первый ребенок, вы верите, что у вас есть пространство для маневра, что вы не погрузились слишком глубоко в жизнь, полную закладных. Но когда на свет появляется второй ребенок, вы уже вполне состоявшийся семейный человек. И у вас куча обязанностей. И вы знаете, что никогда больше не будете вольным существом, свободно парящим в безбрежном мире.

Разумеется, у меня есть и другое объяснение бесконечному реву Джоша: он всего лишь реагирует на вражду между родителями. Детки такие вещи чувствуют. Даже в пять месяцев они обладают невероятно чуткими антеннами. Адам тоже хорошо понимает, что его родители не ладят. Каждый раз, когда мы с Бет ругаемся — или долго изводим друг друга молчанием, — я ощущаю его страх, вижу, как его большие серые глаза умоляют нас снова полюбить друг друга. Я не могу выносить терзания этого маленького существа, его молчаливую мольбу о мире в семье, потому что это возвращает меня на тридцать четыре года назад, когда мне было столько же лет, сколько Адаму, и я так же беспомощно наблюдал, как мои родители рвут друг друга на части.

Как только Джош видит, что я достал нагретую бутылочку из микроволновки, он начинает хлопать руками, пока я не дам ее ему. Затем я пододвигаю кухонный стул и сажусь, прижимая его к себе, пока он с жадностью ест. У меня впереди по крайней мере пять минут тишины — столько ему требуется времени на бутылку, — и свободной рукой я нажимаю на кнопку дистанционного пульта, включая маленький телевизор, стоящий вверху на полке. Никогда бы не поверил, что вынужден буду жить в доме, где в кухне телевизор, но Бет уверила меня, что он очень пригодится для просмотра кулинарных программ, так что я не стал спорить (хотя мне и хотелось напомнить ей, что корпорации «Сони» в пору Войны за независимость еще не было на свете). Как и остальные три телевизора в доме, этот подключен к кабельному телевидению, так что я сразу же перевел его на новости, точнее, на Си-эн-эн.

Экран ожил, и я сразу же увидел кое-что, заставившее меня поморщиться. Вернее, не кое-что, а кое-кого. Ее звали Кейт Бример, сейчас она была военным корреспондентом Си-эн-эн. Одетая в дизайнерскую камуфляжную форму и бронежилет, она вела репортаж из разрушенного госпиталя в Сараево. За ее спиной бригада хирургов ампутировала ногу солдату. У них было так плохо с медикаментами, что они оперировали без анестезии. На фоне печального, но бесстрастного голоса комментатора (традиционная фишка Кейт) были явственно слышны вопли несчастного. Я заметил, что ее пышные каштановые волосы слишком хорошо уложены для зоны боевых действий. Хотя она всегда заботилась о своих волосах. Когда мы жили вместе во время учебы в колледже, она их постоянно расчесывала. И всегда появлялась на занятиях одетая по последней моде и вооруженная умными, но довольно легковесными вопросами, которые польстят тщеславию профессора-мужчины и позволят ему с блеском проявить себя. Даже в те годы она уже была хитроумным политическим игроком. Она понимала, будучи женщиной с большими амбициями, что на ее пути к достижению цели флирт будет безвкусным, хотя и обязательным, оружием. Я припоминаю, как она лежала в постели одним дождливым воскресным вечером, перебирая взятые из библиотеки книги Марты Геллхорн, Орианы Фаллачи и Фрэнсис Фицджеральд — трех великих, с ее точки зрения, женщин — военных корреспондентов за последние сорок лет.

— Когда-нибудь и я напишу такие же мемуары, — как бы между прочим заявила она, абсолютно уверенная в своей профессиональной судьбе. Затем подняла вверх несколько военных фотографий великого Роберта Капа и добавила: — А ты будешь таким же, как этот парень.

Джош неожиданно швырнул бутылочку на пол — таким образом он обычно показывал, что уже напился. Через пару секунд возобновился ор, который постепенно достиг таких децибелов, что грозил разбудить Бет и Адама. Поэтому я снова пристроил его на плече, открыл дверь рядом с холодильником и спустился по ступенькам в подвал.

Подвал стал моим убежищем — моим островом уединения, наполненным всевозможными техническими изысками. Бет называла его «место для твоих игрушек».

Он был небольшим — примерно шестнадцать футов на двенадцать, с двумя маленькими помещениями помимо основной комнаты. Однако я думаю, что сумел очень хитроумно использовать всю эту площадь. Это был единственный уголок в доме, который Бет не удалось испортить под Марту Вашингтон: подвал был обшит выбеленным деревом и застелен серым ковром в крапинку. Светильники были утоплены в потолке. Спускаясь по ступенькам, вы первым делом видели мой мини-спортзал: машину для лыжных пробегов по пересеченной местности, велотренажер и беговую дорожку. Я стараюсь проводить там по меньшей мере сорок минут каждое утро, чтобы оставаться в форме и не переходить за 175 фунтов в весе. Мой врач уверяет, что это идеальный вес для некурящего мужчины в тридцать восемь лет, ростом в пять футов одиннадцать дюймов с уровнем холестерина в 5.5. Он всегда хвалит мою способность оставаться стройным. Но, возможно, я сохраняю приличную форму только потому, что каждый раз, когда мне хочется пробить стену кулаком, я спускаюсь вниз и выплескиваю свою ярость, бешено отжимаясь от пола.

А еще я слушаю музыку. У меня более 1200 дисков, которые я храню во вращающемся стеллаже из американской вишни высотой в семь футов. Он был сделан на заказ краснодеревщиком из маленького городка в Коннектикуте под названием Вест-Корнуолл. Обошелся мне в $1830, но все, кто его видел, им восхищались. И также все восхищались моим музыкальным оборудованием. Я посещаю только дорогой магазин для аудиолюбителей на 45-й Западной улице в Манхэттене, который торгует самыми лучшими британскими деталями — лучше их нет во всем мире, если, конечно, вы знаете, что именно надо покупать. Я собрал себе весьма внушительную систему примерно за $5500: пара динамиков «Мишн 753», CD транспорт «Аркам Дельта», черный ящик цифроаналогового преобразователя и поистине дивный усилитель «Сайрус 3», который отличается кристальной чистотой звука.

Моя коллекция дисков преимущественно основана на рекомендациях Справочника по классической музыке издательства «Пенгуин». Я серьезно отношусь к музыке и стараюсь прослушать произведение целиком (или один акт оперы), пока упражняюсь. К сожалению, все, превышающее сорок минут, для этого не подходит, поэтому мне приходится обходиться без продолжительных стенаний Малера или Брукнера. Но я люблю слушать их симфонии ночью, когда прячусь в единственном месте, где чувствую себя покойно, — в моей темной комнате.

Когда-то там была прачечная, но в числе первых переделок после переезда в этот дом был перенос прачечной в кладовую рядом с кухней. Затем к работе приступили плотник и сантехник. Все полки и ящики были оттуда выброшены. Вместо них установили две профессиональные раковины из нержавейки.

Единственное имевшееся окно заложили кирпичом. Стены заново оштукатурили и покрасили в светло-серый цвет. Затем вдоль одной стены были установлены сделанные на заказ стальные ящики и столы. И я не пожалел $2300, чтобы побаловать себя приобретением светоулавливающей вращающейся двери — цилиндр внутри цилиндра, — обеспечивающей абсолютную темноту в темной комнате.

По совету одного знакомого фотожурналиста из «Ньюсуик» я так же основательно вложился в оборудование: фотоувеличитель «Беселер 45мх», устройство для сушки пленки «Киндермэнн», качающуюся кювету «Кодак». Я использую только самые лучшие химикаты. Печатаю только на бромистой бумаге «Галерия» (любимая бумага всех ведущих фотографов Америки). И как большинство серьезных фотографов, я предпочитаю два вида пленки — Кодак Tri-X и Илфорд НР4.

Напротив этой рабочей зоны расположен большой шкаф до потолка. Он огнеупорный. Он водонепроницаемый. Он снабжен свертывающимися вниз алюминиевыми жалюзи, запертыми на два надежных замка. Возможно, все это говорит о моей избыточной осторожности, но, если у вас коллекция камер и линз стоимостью примерно в $45 000, вы не станете ею рисковать.

Коллекционировать камеры я начал в 1963 году. Мне было всего шесть лет, я был в гостях у своего дедушки по материнской линии, в их квартире для пенсионеров в Форт-Лодердейле. Я взял в руки старый фотоаппарат «Брауни», забытый на столике, посмотрел в видоискатель и был заворожен. Обнаружился совершенно новый способ смотреть на вещи. Как будто глядишь в замочную скважину. Тебе нет нужды смотреть на все, происходящее вокруг, можно сузить обзор до одного образа. Но всего привлекательнее мне, шестилетнему, показалась возможность спрятаться за линзами, использовать их как барьер между мной и миром. Все время в гостях, пока мои родители ругались, их родители ругались, а потом они ругались все вместе, я провел, приложив глаз к видоискателю этого фотоаппарата. Более того, как только около меня оказывался кто-нибудь из взрослых, я подносил камеру к лицу и отказывался опустить ее, даже когда ко мне обращались. Моего отца это не позабавило. Когда мы все сидели за обеденным столом и я попытался есть креветочный коктейль, держа фотоаппарат на уровне глаз, его терпение лопнуло. Он выхватил у меня камеру. Мой дедушка Моррис решил, что его зять излишне суров с ребенком, и выступил в мою защиту:

— Пусть Бенни развлекается.

— Его зовут не Бенни, — отозвался отец, со свойственным выпускнику Йельского университета оттенком презрения в голосе. — Его зовут Бенджамин.

Дед не принял этот вызов «белой кости».

— Спорю, мальчишка станет фотографом, когда вырастет, — сказал он.

— Только если захочет умереть с голоду, — заявил мой отец.

Это было первое (и самое мягкое) столкновение с отцом из-за камер и фотографии. Но после короткого и бурного визита в Форт-Лодердейл дед не забыл вручить мне этот фотоаппарат в аэропорту, заявив, что это прощальный подарок его любимому Бенни.

Я до сих пор храню тот «Брауни». Он лежит на верхней полке моего шкафа, рядом с моим первым «Инстаматиком» (Рождество 1967 года), моим первым «Никкорматом» (четырнадцатилетие), моим первым «Никоном» (окончание средней школы), моей первой «Лейкой» (окончание колледжа в 1978-м, подарок матери за шесть месяцев до того, как эмболия украла у нее жизнь в пятьдесят один год).

На трех полках ниже лежат камеры, которые я приобретал с тех пор. Там есть несколько редких музейных экспонатов («Пентакс Спортматик», ящичный фотоаппарат «Кодак» Истмена, и первый вариант «Кодак Ретина»). Там же хранится и моя рабочая аппаратура: подлинный «СпидГрафик» для зернистых журналистских кадров, новая «Лейка № 9» (с линзами «Сумикарон 300» стоимостью $5000), «Хасселблад 500CМ» и крепкий аппарат из вишневого дерева «ДеоДорф», которым я пользуюсь только для пейзажных и портретных съемок.

На одной стене подвала развешены мои пейзажи — мрачные, в стиле Ансела Адамса, виды побережья Коннектикута под низкими грозовыми тучами или белые, обшитые досками сараи на фоне темного неба На другой стене — одни портреты: Бет и дети, — снятые в манере Билла Брандта, в различных домашних ситуациях, при обычном освещении и открытой диафрагме, дабы придать им более естественный вид. И на последней стене то, что мне нравится называть своей фазой Дианы Арбюс:[5] безногий мужчина с черной повязкой на глазу просит милостыню у магазина «Блумингдейл»; старая индианка в хирургической маске с ходунками в Центральном парке; пьяница с язвой на щеке, достающий из помойного бака недоеденный бигмак.

Бет, надо сказать, ненавидит эти неприятные фотографии («Слишком показушные, намеренно отвратительные»). Ей и семейные портреты не слишком нравятся («На них мы выглядим так, будто живем в Аппалачии[6]»). Но ей по душе пейзажи, она постоянно говорит, что у меня хороший глаз на природу Новой Англии. Вот Адам, наоборот, очень любит мою коллекцию городских уродов. Каждый раз, когда приходит сюда, чтобы посмотреть, как я работаю, он забирается на серый диван, стоящий под ними, показывает на пьяницу, с удовольствием хихикает и говорит: «Противный дядя!.. Противный дядя!» (Такие критики мне нравятся.) А маленький Джош? Он ничего не замечает. Он только плачет.

В то утро он уж плакал так плакал. С той минуты как я принес его вниз, не замолкал. Двадцать минут этой предрассветной истерики вымотали меня, как сорок отжиманий на полу подвала. Я исчерпал весь свой репертуар детских песен, причем «Моргай, моргай, звездочка» запел уже в четвертый раз. Наконец усталость сморила меня, и я присел, подкидывая Джоша на колене, чтобы он решил, что я все еще двигаюсь. На пару секунд он действительно заткнулся, и мой взгляд ушел в сторону, задержавшись на секунду на пустой стене около моего стереооборудования. Я всегда оставлял место для своих военных фотографий — грандиозных снимков, как у Боба Капа, которые, по словам Кейт Бример, я однажды сделаю. Но я никогда не был нигде вблизи военной зоны, линии фронта… и теперь я знаю, что никогда там и не окажусь.

Конец короткой паузе — Джош разорялся снова. Может быть, все дело в его памперсах. Я положил его на диван, отстегнул липучки и заглянул. Полная загрузка. Всегда довольно противная картинка, но особенно при недосыпе.

Итак, пришлось тащиться обратно в детскую. Я положил Джоша на пластиковый коврик на комоде. Джош страдает от постоянного неизлечимого кожного воспаления. С самого рождения спина у него ярко-красного цвета с гнойниками. Так что для него смена памперсов равносильна пребыванию в камере пыток. Едва почувствовав под собой пластиковый коврик, он начинает извиваться и орать, причем его движения настолько буйные, что мне приходится держать его одной рукой, пока другой я расстегиваю застежки и пытаюсь вытащить его ноги из ползунков. Когда мне это удалось (после основательных усилий), я задрал ползунки, отлепил липучки на памперсе и уставился в его омерзительное содержимое: понос, заливший весь живот и спину Джоша, причем так основательно, что я даже пупок не смог разглядеть. Я даже закрыл глаза от отвращения — но ненадолго, потому что Джош принялся сучить ногами, погружая их в изгаженный памперс. Теперь дерьмо уже покрывало его ноги и попало даже между пальцами.

— А… черт, — пробормотал я и отвернулся от него на секунду, чтобы взять коробку с влажными салфетками с подоконника, где они обычно хранились.

Но за три секунды, пока моей руки не было на его груди, случилось немыслимое: Джош крутанулся так резко, что умудрился сползти с подстилки. Когда я повернулся от окна, то увидел, что он вот-вот кувыркнется с комода высотой в четыре фута.

Я выкрикнул его имя и нырнул в его сторону как раз в тот момент, когда он перекатился через край. Каким-то чудом мне удалось попасть под него, когда он падал, причем головой я вмазался в нижний ящик. Он с перепуга заорал еще громче. Тут дверь в детскую распахнулась, и надо мной возникла орущая Бет:

— Черт побери! Я же говорила… я же говорила… я же говорила…

Я умудрился вставить:

— Он в порядке… не ушибся.

Но тут Бет выхватила у меня Джоша. Когда она подняла его, памперс свалился и приземлился прямо на мой живот. Но я уже не волновался за перепачканный в дерьме халат, меня больше занимали огромная шишка на голове и прокурорский голос Бет.

— Ты никогда не слушаешь, так?

— Несчастный случай, ничего больше, — возразил я.

— Не оставляй его на этой подстилке… никогда не оставляй.

— Я отошел всего на секунду, не больше…

— Но я тебе столько раз говорила… Ладно, ладно, я…

— Виноват.

— Идет.

Я поднялся на ноги. Когда я выпрямился, грязный памперс сполз по мне и мягко шлепнулся грязной стороной на ковер (подлинный ковёр, сделанный вручную в 1775 году в пансионате в Филадельфии, где однажды останавливался Джон Адамс). Бет уставилась на мой изгвазданный халат, затем на дерьмо на историческом ковре за $1500, на пятна, уже появившиеся и на ее халате, на бившегося в истерике Джоша.

— Потрясающе, — пробормотала она усталым голосом. — Лучше не бывает.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Тебе всегда жаль.

— Бет…

— Уходи, Бен. Иди в душ. Иди на работу. Я с этим разберусь. Как обычно.

— Ясно, я выметаюсь. — Я быстро выскочил из комнаты, но, оказавшись в коридоре, увидел стоявшего в дверях Адама. Он прижимал к себе любимую плюшевую игрушку (улыбающийся коала), и глаза его были так широко раскрыты, и в них было столько беспокойства, что я сразу понял, что его разбудили наши крики.

Я опустился рядом с ним на колени, поцеловал светлую головку и сказал:

— Уже все в порядке. Иди спать.

Похоже, он мне не слишком поверил.

— Почему вы ругаетесь?

— Мы просто устали, Адам. Вот и все. — Я тоже был не слишком убедительным.

Он показал на мои измазанные халат и пижаму и сморщил нос, ощутив запах.

— Противный дядя, противный дядя.

Я выдавил улыбку:

— Да, в самом деле противный дядя. А теперь возвращайся в свою комнату.

— Я иду к маме, — заявил он и вбежал в детскую.

— Только не говори мне, что ты тоже обделался, — сказала Бет, когда он вошел в комнату.

Я вернулся в спальню, сбросил всю одежду, нацепил гимнастические шорты, футболку и кроссовки и отправился вниз, в подвал, по пути забросив мои грязные тряпки в стиральную машину. Покрутил свой ящик с дисками, пока не нашел букву «Б», затем провел пальцем по дюжине или около того записей, выудив английские сюиты Баха в исполнении Гленна Гульда. Сегодняшнее утро настраивало на наушники, так что я достал «Сенненгеймы» («Лучший в мире звук» — «Стереоревю»), увеличил звук и постарался попасть в такт на велотренажере. Но выяснилось, что двигаться я не в состоянии. Мои пальцы с такой силой сжимали ручки, что я испугался, не повредить бы костяшки пальцев.

Немного погодя я заставил себя двигаться, ноги заработали в привычном ритме. Вскоре я уже двигался со скоростью три мили в час, и на шее стали появляться первые капли пота. Я принялся сильнее крутить педали, представляя себе, что участвую в гонке. Я забирался все выше и выше, на высоту, эквивалентную двадцати этажам, темп был просто бешеным, я явно перестарался. Я слышал, как быстро колотится сердце, как оно напрягается, чтобы успеть за моими движениями. Бах все звучал, но я уже не обращал на него внимания, прислушиваясь только к буре в моей груди. На несколько коротких мгновений голова опустела. Ни гнева, ни домашних неприятностей. Я был свободен от обязательств, от сковывающих связей. И находился где-то совсем в другом месте, только не здесь.

Пока краем глаза я не заметил Адама, спускающегося по ступенькам. За собой он тащил большую коричневую кожаную сумку. Мой кейс. Когда он добрался до последней ступеньки, он одарил меня широкой улыбкой и принялся катать кейс по полу обеими руками, что-то одновременно выкрикивая. Я сорвал с головы наушники. И на фоне своего прерывистого дыхания расслышал его слова:

— Адкакат как папа… Адкакат как папа… Адкакат как папа…

Я почувствовал, как увлажнились глаза. Нет, сынок, ты никак не можешь хотеть стать таким же адвокатом, как твой отец.

Глава вторая

До электрички мне от дома идти всего десять минут, но даже в половине седьмого я насчитал десяток других ранних пташек, которые целеустремленно вышагивали к вокзалу. Когда я влился в их ряды, подняв для защиты от осенней прохлады воротник моего плаща «Берберри», я вспомнил (как делаю каждое утро) зазывные тирады агента по недвижимости, который продал нам этот дом. Он носил синий блейзер и брюки в клеточку, ему было за пятьдесят, и звали его Горди.

— Вы скоро убедитесь, — говорил Горди, — что вы покупаете не просто замечательный дом. Вы также приобретаете замечательные поездки на работу.

Наша дорога называется Конститьюшн-Кресент. Там двадцать три дома — одиннадцать колониальных, обшитых досками, семь коттеджей Кейп Код, четыре ранчо, построенных на разных уровнях, и два монтиселло из красного кирпича. Около каждого дома лужайка в пол-акра перед фасадом и подъездная дорожка. Почти перед каждым домом можно увидеть детские качели; около других домов устроены детские мини-площадки или вырыты бассейны позади дома. Из машин чаще всего встречаются многоместные «вольво» (с которыми успешно конкурирует «форд-эксплорер»). Попадаются также и разные спортивные машины: «порше-911» (ее владелец Чак Бейли — креативный директор в каком-то рекламном агентстве на Мэдисон-авеню); побитая «эм-джи», принадлежащая местному (и не очень хорошему) фотографу по имени Гари Саммерс и «мазда-миата», которая стоит на моей подъездной дорожке рядом с «вольво», ею пользуются Бет и дети.

В конце Конститьюшн-Кресент находится обшитая досками епископальная церковь. Перед ней большое табло в стиле Новой Англии с золотыми буквами:

НЬЮ-КРОЙДОН, заложен в 1763 г.

У церкви я повернул налево, прошел мимо почты, трех антикварных лавок и магазина деликатесов, где продают тридцать два сорта горчицы, и добрался до центральной улицы Нью-Кройдона — Адамс-авеню. Ряд одноэтажных белых магазинов, современный банк, пожарная часть, большое здание средней школы из красного кирпича с огромным звездно-полосатым флагом, развевающимся на его флагштоке. Настоящий пригород со всеми его привлекательными чертами, на которые делают упор такие агенты по продаже недвижимости, как Горди.

«Здесь вы получаете низкие налоги, практически полное отсутствие преступности, сорок семь минут до Центрального вокзала, великолепные частные средние школы, пять минут до пляжа, и, самое главное, здесь можно купить куда больше места, чем в городе».

Я свернул направо, на Адамс-авеню, прошел наискосок через парковочную стоянку, которой совместно владели сухая чистка и винный магазин, и начал подниматься по ступенькам на мост, нависший над железнодорожными путями. В 6.47, то есть через три минуты, должен прийти поезд, поэтому, заторопившись к платформе южного направления, я увидел, что на ней уже кишмя кишат люди в темных костюмах. Нас на платформе собралось человек восемьдесят, все ждали этого утреннего поезда. Все были одеты в костюмы корпоративных цветов: темно-серые или темно-синие, иногда, в порядке разнообразия, в полоску. Почти на всех женщинах были белые блузки и юбки до колен. Среди всей толпы выделялся один-единственный парень в двубортном итальянском костюме (серо-жемчужного цвета с перламутровыми пуговицами, скорее всего, он занимался перевозками в семейном бизнесе), все остальные были консервативны и носили однобортные костюмы.

«Никогда больше не показывайся здесь в чем-нибудь двубортном, — коротко объявил мне мой ментор Джек после того, как я начал работать в фирме. — В них юрист кажется егозливым, а наши клиенты не ассоциируют „Лоуренс, Камерон и Томас“ с егозливостью. Забудь также про яркие рубашки, носи либо чисто-белые, либо голубые, а также простые полосатые галстуки. Запомни, если ты когда-нибудь собираешься стать партнером, ты должен выглядеть соответственно».

Я поступил так, как было велено, и спрятал, в шкаф шедевр от Армани за $1100, который купил, когда получил эту работу. Затем я провел половину дня в «Брукс Брозерз», где приобрел несколько вариантов предписанных одеяний. Вне сомнения, каждый мужчина на этой платформе оставил крупную сумму в этом магазине, потому что все, кто может позволить себе жить в Нью-Кройдоне, вынуждены подчиняться корпоративным правилам. А это означало носить предписанную ими форму.

С той поры как два года назад меня сделали партнером, я перестал ездить на таких ранних электричках, поскольку мне уже не было нужды демонстрировать, что я готов сидеть за рабочим столом в половине восьмого. Но я совсем не хотел дожидаться электрички в 8.08 или 8.18 (мои обычные поезда) дома, потому что Бет ясно дала мне понять, что не потерпит никаких попыток к примирению.

Когда я спустился вниз после душа, последовавшего за занятиями на тренажерах, она сидела в кухне и кормила Джоша и Адама, за ее спиной тихонько говорили телевизионные новости. Когда я вошел, она взглянула на меня, затем быстро перевела взгляд на младенца. Она переоделась: на ней теперь были легинсы и черная толстовка, которая не скрывала ее пришедших в норму стройных форм. Бет никогда не была полной, но, когда я с ней познакомился семь лет назад, она выглядела как капитан какой-то сильно пьющей команды по травяному хоккею: жизнерадостная, крупная блондинка, которая всю ночь могла говорить о книгах и футболе и обожала пиво. Еще она исключительно заразительно смеялась. Особенно в постели — в те времена это было место, где мы с удовольствием проводили значительную часть нашего времени. Теперь, в тридцать пять, она стала, в результате аэробики, сухопарой, вернее, худой и гибкой, как олимпийский спринтер. Теперь ее скулы резко выдаются, у нее нет талии, а когда-то длинные волосы коротко подстрижены по этой мужской моде, которую предпочитают французские актрисы. Я все еще нахожу ее привлекательной, у нас в пригороде головы еще поворачиваются ей вслед, особенно если на ней обтягивающее черное платье от Донны Каран, которое подчеркивает ее угловатую привлекательность. Но кипучий энтузиазм крутой девчонки уступил место вселенской усталости. Под глазами залегли темные круги. Ее нервы постоянно Натянуты. И она настолько переменилась ко мне, что не подпускала к себе после рождения Джоша. Обычной отговоркой было: «Я еще не готова».

Я подошел к ней, положил руку на плечо и попытался поцеловать в голову. Но стоило мне ее коснуться, как она поморщилась и отбросила мою руку.

— Господи, Бет…

Она не обратила на меня внимания, продолжая засовывать ложку с какой-то оранжевой дрянью из баночки «Хайнц» в рот Джоша.

— Я не понимаю, — сказал я. — Я просто ничего не понимаю.

— В самом деле? — спросила она, не глядя на меня.

— В самом деле.

— Тогда плохо.

— Что это, мать твою, должно означать?

— Сам сообрази.

— Зачем ты это делаешь?

— Я ничего не делаю.

— Ты месяцами меня отталкиваешь, относишься ко мне как к какому-то бесполезному придурку… это, по-твоему, ничего?

— Я не хочу сейчас это обсуждать.

— Ты всегда так говоришь, всегда уходишь от проклятого…

— Не сейчас. — Тон ее стал опасным.

Молчание. Адам уставился в свою миску с хлопьями и уныло ворошил их ложкой. Я же стоял подобно круглому дураку, понимая, что мне остается только уйти. Поэтому я поцеловал сыновей на прощание и взял кейс.

— У меня в пять тридцать может быть собрание, — сказал я.

— Неважно. Фиона сегодня работает допоздна, — сказала она, имея в виду нашу няню-ирландку, которая присматривала за Адамом и Джошем.

— Отлично, — сказал я. — Позже позвоню.

— Меня не будет, — заявила она.

— У тебя намечается что-то интересное? — спросил я.

— Нет.

Я открыл дверь во двор.

— Увидимся, — сказал я. Она даже головы не подняла.

Когда я покупал «Нью-Йорк таймс» и текущий выпуск «Вэнети фэр» в киоске на вокзале, я почувствовал, как в животе образовалась капля кислоты. Я поморщился. Потекли еще капли, обжигая мне желудок. Я закусил губу, закрыл глаза. Боль от этого не прошла. Когда подошел поезд, я, спотыкаясь и едва не согнувшись пополам, сел в вагон. Упав на первое свободное сиденье, я открыл кейс, достал из-под стопки юридических документов бутылку «маалокса», поспешно потряс и отпил добрую треть одним глотком. Затем я проверил, не смотрит ли на меня кто-нибудь из пассажиров, мысленно занося меня в категорию язвенников или алкоголиков. Но все были заняты своими ноутбуками, срочными бумагами или мобильными телефонами. Ведь это был поезд 6.47 — царство трудоголиков, младших исполнителей, все еще надеющихся выбиться в партнеры или вице-президенты. Ради достижения этой цели они были готовы работать по четырнадцать часов в сутки. И атмосфера в вагоне была настолько заряжена нервными амбициями и самодостаточностью, что, даже если бы я начал курить травку, вряд ли бы кто-нибудь из окружающих меня людей заинтересовался… хотя я уверен, что кто-нибудь все же сказал бы мне, что в этом поезде курить запрещено.

Я предпочитаю жидкий «маалокс» таблеткам, потому что он мгновенно гасит пожар в желудке. И за пять минут, которые потребовались поезду, чтобы добраться до следующей остановки, деревни Риверсайд, боль почти прошла. Но я знал, что в течение дня я буду тянуться к этой бутылочке снова и снова.

Сначала Риверсайд, затем Кос Коб, потом Гринвич, затем Порт-Честер, Рай, Харрисон, Мамаронек, Ларчмонт, Нью-Рошелл, Пелем, Маунт Вернон, 125-я улица и, наконец, Центральный вокзал. После трех лет поездок я знаю каждый отрезок этого пути, каждую деталь. Например, яхту с розовым корпусом и рваным главным парусом, которая всегда качается на волнах в гавани Риверсайда. Или ободранную дверь в сортир с надписью ТЛЬМЕН — четыре первые буквы куда-то давно пропали. Или вдумчивое граффити на столбе на 125-й улице: Белые не умеют прыгать… Но они могут здорово вас надуть.

Риверсайд, Кос Коб, Гринвич, Порт-Честер, Рай, Харрисон, Мамаронек, Ларчмонт, Нью-Рошелл, Пелем, Маунт Вернон, 125-я улица, Центральный вокзал. Я перебираю их в уме каждое утро. Напоминает молитву, которую каждое утро в течение тридцати пяти лет повторял мой покойный отец. Только я ехал на север, отец же пользовался старой линией вдоль Гудзона, которая была проложена по центру Уестчестера.

У него тоже был удобный путь. Его посредническая компания находилась на пересечении Мэдисон-авеню и 48-й улицы, куда от Центрального вокзала быстрым шагом можно было добраться за десять минут. Однажды, во время школьных каникул, когда мне было десять лет, он взял меня в свой офис. Я был одет как карликовый служащий, в синий блейзер и серые брюки, кейсом мне служил мой школьный рюкзак. Я ехал с ним в город на поезде в 8.12. В поезде он познакомил меня со своими попутчиками, которые, похоже, все звали друг друга по фамилии (Эй, привет, Коул… Доброе утро, Маллин… Как делишки, Свейб?). Они шутили со мной, спрашивали отца, не тот ли я малолетний гениальный брокер, о котором он им рассказывал; они интересовались моим мнением насчет таких важных вопросов, как стоит ли «Мете» продавать своего ведущего питчера Тома Сивера, кто мне больше нравится, Рован или Мартин, и выиграет ли Джордж Ромни номинацию в президенты от Республиканской партии в будущем году? В офисе отца я познакомился с его секретаршей, дородной женщиной с плохими зубами по имени Мьюриел. Мне показали комнату заседаний компании, столовую и офисы для начальства, один из которых занимал мой отец. Это был мрачный роскошный мир столов красного дерева и слишком мягких кожаных кресел. Совсем как в клубе «Индия», куда отец водил меня на ленч. Клуб находился в конце финансового района, рядом с биржей. Там царила бостонская атмосфера, свойственная старым янки: много облицовки деревом, тяжелые портреты бюргеров девятнадцатого века, писанные маслом, и старые модели давно исчезнувших морских судов. Обеденный зал отличался высоким сводчатым потолком и официальной атмосферой. Все официанты в белой накрахмаленной униформе. И везде вокруг люди в полосатых костюмах, очках в роговой оправе и сверкающей обуви. Уолл-Стрит за ленчем.

«Когда-нибудь мы будем членами этого клуба», — сказал отец. Помнится, я тогда подумал: конечно, смотреть в видоискатель фотокамеры здорово, но носить костюм, иметь большой офис и есть каждый день в клубе «Индия», наверное, более достойная цель, к которой взрослым стоит стремиться.

Восемь лет спустя я поклялся, что никогда больше моя нога не ступит в клуб «Индия». Случилось это летом 1975 года, я тогда только что закончил первый курс колледжа Боудена и нашел себе работу младшего продавца на каникулы в одном из больших магазинов, торговавших камерами на 33-й улице. Отец был возмущен. Ведь я не только отверг его предложение «начать изучать, что такое ценные бумаги» в качестве мальчика на побегушках на бирже, но уже сам зарабатывал в магазине $70 в неделю. Он также не мог смириться с фактом, что я ушел из дому и жил в лачуге на авеню В вместе с девицей по имени Шелли, которую выгнали из колледжа Уэллсли и которая называла себя художницей по макраме.

После нескольких недель безумного блаженства, в течение которых я отвечал на все более раздраженные звонки отца во все более обдолбанном состоянии, он велел мне явиться на обед. Когда я ответил: «Какой там ленч, ерунда», он заявил, что, если я не появлюсь в клубе «Индия» в четверг в час дня, я могу забыть о возвращении в мой крутой колледж в Новой Англии осенью, поскольку он перестанет платить за мое обучение.

Мой папашка умеет быть убедительным, так что у меня не было выбора, пришлось появиться в клубе. Я даже ради такого случая нацепил костюм — бандитский костюм в полоску в столе сороковых годов, который я приобрел у старьевщика в Ист-Виллидж. И попросил Шелли заплести мне волосы (которые отросли до плеч) в косичку.

— Ты настоящий обормот, мне за тебя стыдно, — заявил отец, едва я сел за стол.

Я улыбнулся ему обкуренной улыбкой и сказал что-то в стиле Гертруды Стайн: что я есть то, что я есть.

— Ты возвращаешься домой.

— Ни за что.

— Я буду ждать тебя сегодня на Центральном вокзале к поезду в шесть десять. Если тебя там не будет, можешь начать искать девять тысяч долларов для оплаты следующего семестра в колледже.

Я успел на поезд. Я вернулся домой. Я продолжал работать в магазине, но каждое утро ездил на поезде в 8.06 вместе с отцом. Я избавился от своего клоунского костюма, и мои волосы теперь доходили только до воротничка. Я пытался встретиться с Шелли в выходные, но меньше чем за две недели мое место в ее постели занял поедатель стекла, артист по имени Трой. И все следующие летние каникулы я делал то, что велел отец: работал для фирмы курьером на бирже.

Я капитулировал, сдался, распустил нюни. Почему? Потому что так было легче. И безопаснее. В смысле, что бы я делал, если бы он лишил меня финансовой поддержки? Продолжал бы работать в магазине, торговавшем камерами? Попытался начать карьеру фотографа? Возможно, но это бы означало, что я поставил крест на сделанных в меня инвестициях: частной школе в Оссининге, дорогих летних лагерях, уроках тенниса, четырех годах в Андовере и элитном колледже в Новой Англии, Боудене. Когда вы выросли и получили образование в привилегированных заведениях Восточного побережья, вы не выбрасываете это все ради того, чтобы продавать «Никоны» на 33-й улице. Разве что вы хотите, чтобы вас считали полным лузером, то есть человеком, которому было предложено все, а он ничем не смог воспользоваться и не преуспел.

Преуспеть. Один из самых важных американских глаголов. Например: «Тебе было дано лучшее воспитание, какое только можно вообразить, теперь ты должен преуспеть». Для моего отца, равно как почти для всех остальных, с кем я вместе учился, это означало одно: зарабатывать серьезные деньги. Измеряемые шестизначной цифрой. Такие деньги, которые возможно получить, только взобравшись по корпоративной лестнице или выбрав себе одну из надежных профессий. Но хотя я и учился на юридических курсах по совету отца (одновременно я обучался фотографии), я всегда говорил себе, что, когда окончу колледж и больше не буду зависеть от его финансовой помощи, я наконец сделаю этому «миру преуспеяния» ручкой.

«Не позволяй ему унижать себя», — всегда говорила мне Кейт Бример.

Кейт Бример. Когда поезд выехал из Харрисона, я уже листал глянцевые страницы «Вэнити фэр». Я пропустил рассказ о Юном красавчике актере, который наконец нашел «свой духовный центр и звездную силу». Я пропустил повествование об «убийстве в среде богатых идиотов», в котором говорилось о богатой наследнице, оказавшейся серийной убийцей, задушившей шесть профессиональных теннисистов в Палм-Спрингс. Затем я перевернул страницу и увидел ее.

Это была страница в журнале, большую часть которой занимала фотография Кейт, сделанная Энни Лейбовиц.[7] Она стояла на фоне какого-то поля боя в Боснии — на снегу валялись несколько окровавленных трупов. Как обычно, на ней был модная солдатская форма, и она смотрела в объектив ставшим ей привычным взглядом матери-мужество в прикиде от Армани. Заголовок был такой:

ТАМ, ГДЕ ИДУТ НАСТОЯЩИЕ СРАЖЕНИЯ

КОРРЕСПОНДЕТ СИ-ЭН-ЭН КЕЙТ БРИМЕР ПРИВНОСИТ В БОСНИЮ ОТВАЖНУЮ ЭЛЕГАНТНОСТЬ

«Каковы главные секреты хорошего военного корреспондента? — спрашивает Кейт Бример с Си-эн-эн. — Их два: безграничное сострадание и умение увернуться от пули».

Легкий налет классического снобизма, свойственного Новой Англии, тоже помогает. И эта рекламная красота а-ля Ньюпорт, штат Род-Айленд, обязательно напомнит о другой чистокровной Кейт (то есть Хепберн), когда смотришь на четко очерченные скулы и думаешь о настоящем мужестве в трудных ситуациях.

«Она — самый выдающийся телевизионный корреспондент за многие годы», — заявил глава Си-эн-эн Тед Тернер, который дважды приглашал Бример провести отпуск вместе с ним и его женой Джейн Фондой на их ранчо в Монтане. Но Бример, которую связывали романтические отношения с такими знаменитыми самцами, как ведущий Эй-би-си Питер Дженнингс и французский режиссер Люк Бессон, редко покидала для заслуженного отдыха горячие точки по всему миру. Начинала она с серии острых репортажей с грязных улиц Белфаста, затем едва не попала под выстрел снайпера в Алжире и вот теперь претендовала на «Эмми» за свои жесткие, но тем не менее проникновенные репортажи из охваченной войной Боснии.

«Моя работа — быть свидетельницей худшего человеческого поведения, — говорит она сквозь треск телефона из Сараево. — Но при этом мне необходимо всячески избегать цинизма, который может появиться, когда видишь такую бойню. Войну нельзя просто наблюдать — ее надо почувствовать. Поэтому я действительно постоянно проверяю свою способность сочувствовать, стараюсь всегда быть уверенной, что нахожусь в печальной гармонии с Джо Боснийцем, который наблюдает, как построенный им мир рушится вокруг него».

Мать твою за ногу! Эта чушь произносится для Пулицеровской премии. Я действительно постоянно проверяю свою способность сочувствовать… в печальной гармонии? Не может быть, чтобы ты это говорила серьезно, Кейт.

Она всегда умела себя подать, всегда знала, на какие кнопки нажать, чтобы помочь своей карьере. Я что, завидую? Я в самом деле завидую. Всегда завидовал. Особенно после того, как после окончания колледжа летом 78-го года мы перебрались в Париж (к негодованию моего отца). Мы собирались какое-то время поиграть в эмигрантские игры, и, хотя отец отказал мне в финансовой поддержке, я пытался сделать карьеру фотографа. У Кейт был довольной большой трастовый фонд, что давало нам возможность снимать уютную квартирку. Через две недели после приезда в город она нашла работу курьера в местном офисе «Ньюсуик». Через три месяца она уже практически бегло говорила по-французски, и ее взяли ассистентом видеорежиссера в парижское бюро Си-би-эс. Еще через два месяца она пришла домой и заявила, что наши отношения завершены и она переезжает к своему боссу, начальнику бюро Си-би-эс.

Я был потрясен. Я был уничтожен. Я умолял ее остаться, дать нам еще один шанс. К утру она собрала свои вещи и уехала. Через пару месяцев уехал и я, потому что мне нечем был платить за квартиру, да и вообще не на что продолжать жить в Париже. Я сидел без гроша, не мог найти работу. Я стучался в дверь каждой газеты и пресс-агентства в городе, но, кроме продажи двух фотографий кафе (за ничтожную тысячу франков) одному дерьмовому журнальчику, я так и не сумел ничего заработать.

«Снимки неплохие, но ничего особенного, — сказал мне начальник фотоотдела в „Интернэшнл геральд трибьюн“ после того, как я показал ему свое портфолио. — Мне неприятно это говорить, но ко мне каждую неделю приходит человек шесть таких, как вы. Просто приезжают из Штатов, считая, что здесь они смогут заработать на жизнь фотографией. Но здесь недостаточно работы, так что конкуренция жесткая».

Когда я вернулся в Нью-Йорк, все фоторедакторы сказали то же самое: мои снимки «нормальные», но этого недостаточно, чтобы пробиться в Большом яблоке.

Это был ужасный период в моей жизни. Я все еще переживал из-за пинка, который дала мне Кейт, все еще не мог установить приличные отношения с отцом, поэтому оказался в темной квартирке приятеля в Морнингсайд Хейте. Приятель заканчивал аспирантуру в Колумбии; Отчаянно разыскивая что-нибудь в сфере фотографии, я зарабатывал на еду, работая неполный день в магазине Виллоби, торгующем камерами, на 32-й улице. И тут умерла моя мама. Меня охватила паника. Я был кругом неудачник. Без всяких перспектив. Листая такие журналы, как «Эсквайр» или «Роллинг стоунз», где глянцевые страницы были полны парнями моего возраста, которые уже достигли успеха, я еще более остро ощущал себя неудачником. И я начал убеждать себя в том, что никогда бы не сумел ничего добиться как фотограф, что я закончу свои дни за прилавком магазина, превратившись в жалкого старика, постоянно обсыпанного перхотью, который будет хвастаться своим покупателям: «А знаете, у меня сам Аведон[8] покупал пленки».

Для паники, разумеется, характерны всплески безумия. Если она тебя охватила, ты уже не в состоянии спокойно оценивать свое положение, смотреть на него отстраненно. Ты ударяешься в мелодраму. У тебя нет надежды. У тебя нет выхода. Тебе не терпится найти решение — сейчас же. И ты начинаешь принимать эти решения. Совсем ошибочные решения. Но решения, которые все меняют. Которые ты потом начинаешь ненавидеть.

Советы, советы, советы. Теперь, когда я оглядываюсь на эти несколько месяцев юношеского отчаяния, я удивляюсь: почему я не реагировал на все спокойнее, почему не верил в себя и свои способности фотографа? Я должен был хотя бы сказать себе, что смотреть в видоискатель — это то, что мне нравится, что это профессия, на освоение которой требуется время, следовательно, мне не надо было так сильно торопиться взойти на следующую ступень профессиональной лестницы.

Но когда тебя с младых ногтей воспитывали на принципах преуспевания, ты думаешь, что, если не достигаешь заслуженных высот быстро, значит, делаешь что-то неправильно. Или просто не годишься для этой работы.

Я чувствовал себя обманутым. Я позволил колоколам неудачи заглушить все разумные мысли в моей голове.

Через четыре месяца после того, как я начал работать в магазине меня неожиданно навестил отец. Он явился без предупреждения где-то во время ленча. После смерти мамы мы встречались редко, так что, когда он увидел меня в форме продавца (дешевый синий пиджак с вышитым названием магазина), он с трудом скрыл свое разочарование.

— Пришел купить камеру? — спросил я его.

— Пришел купить тебе ленч, — сказал он.

Мы отправились в маленькое кафе на углу Шестой авеню и 32-й улицы.

— Никакого клуба «Индия» сегодня, папа? Или тебя слишком смущает мой пиджак?

— Вечно ты ерничаешь, — сказал он.

— Выходит, пиджак действительно тебя смущает…

— Похоже, ты меня не любишь, верно? — вместо ответа спросил он.

— Наверное, это потому, что ты не особенно любил меня.

— Перестань молоть чушь…

— Это не чушь. Это факт.

— Ты мой единственный ребенок. Я никогда тебя не ненавидел…

— Но я всегда тебя разочаровывал. Я прямо-таки создан для этого.

— Если тебе нравится заниматься тем, чем ты занимаешься, я рад за тебя.

Я осторожно взглянул на него.

— Ты так не думаешь, — сказал я.

Он иронично рассмеялся.

— Ты прав, — сказал он. — Не думаю. На самом деле я считаю, что ты здесь теряешь время впустую. Ценное время. Тебе уже двадцать три года, и я не собираюсь учить тебя, что делать со своей жизнью. Так что, если тебе твоя работа нравится, я возражать не стану. Мне просто хотелось увидеть тебя.

Мы помолчали. Заказали еду.

— Но… вот что я тебе скажу. Обязательно наступит день, может быть, лет эдак через пять, когда ты однажды проснешься и поймешь, что у тебя нет денег, что ты устал считать мелочь и хочешь, для разнообразия, жить хорошо, но не можешь себе этого позволить. Если же у тебя будет степень по юриспруденции, ты не только сможешь жить так, как тебе захочется, но и позволишь себе потратить свободное время на занятие фотографией, той, что тебя интересует. Ты также сможешь купить лучшие камеры, возможно, даже устроить собственную фотолабораторию…

— Забудь.

— Ладно, ладно. Я больше ничего не буду говорить. Но помни: деньги — это свобода, Бен. Чем больше их у тебя, тем шире твои возможности. И если ты решишь вернуться в школу — получить степень по юриспруденции или магистра делового администрирования, — я заплачу, а также буду снабжать тебя деньгами на текущие расходы. Тебе не придется заботиться о своем обеспечении целых три года.

— Ты действительно можешь себе это позволить?

— Легко. И ты это знаешь.

Я и в самом деле знал, но мне даже не хотелось думать о его фаустовских соблазнах… по меньшей мере месяц. Начинался август. Я только что получил отказы на мои резюме в четырех разных газетах (даже редактор «Пресс-геральд» в Портленде отказал мне, заявив, что у меня недостаточно фотографического опыта), а новому менеджеру магазина не нравилось мое лицо патриция, и он убрал меня из секции, торгующей «Никонами», в глубину зала, туда, где продавались пленки. Как-то в воскресенье днем в магазин зашел высокий, угловатый мужчина лет шестидесяти и попросил полдюжины пленок Tri-X. Когда я пробил чек за покупку, он протянул мне кредитную карточку, на которой я прочитал имя: РИЧАРД АВЕДОН.

— Тот самый Ричард Аведон? — трепетно спросил я.

— Возможно, — ответил он с некоторым раздражением.

— Бог мой… Ричард Аведон. — Я обрабатывал его кредитную карточку. — Знаете, я, наверное, ваш самый большой поклонник. Эта серия «Техасские бродяги». Что-то потрясающее. Я вообще пытался воспользоваться этой контрастной технологией — этими черно-белыми тенями, которые вы так великолепно выполняете, — в серии «Таймс-сквер», которой сейчас занимаюсь. Бродяги, сутенеры, шлюхи, всякие отбросы общества. И вообще, я не собираюсь помещать их в городской контекст, как у Арбюс, но использовать вашу манеру выделения объекта на фоне пейзажа. Но я вот о чем хотел вас спросить…

Аведон перебил мой страстный монолог:

— Мы закончили?

У меня было ощущение, что мне заехали в челюсть слева.

— Простите, — хрипло сказал я и отдал ему квитанцию для подписи. Он нацарапал свое имя, взял пленки и направился, досадливо покачивая головой, к длинноногой блондинке, которая ждала его у соседнего прилавка.

— О чем это он разорялся? — услышал я ее вопрос.

— Просто еще один безнадежный кретин, помешанный на камерах, — сказал он.

Через несколько дней я записался на вступительные курсы юридического факультета. Я их окончил и в январе, к своему собственному удивлению, получил высокие оценки. Шестьсот девяносто пять баллов — вот какие высокие. Это дало мне возможность выбирать из трех лучших юридических школ в стране: в Нью-Йорке, Беркли и Вирджинии. Я был в восторге. После всех отказов, которые я получил от самых ничтожных газетенок страны, я снова почувствовал себя победителем, как и должен чувствовать себя человек моего класса. И я убедил себя, что поступил правильно. Особенно по той причине, что впервые в жизни я сделал своего отца счастливым. Настолько счастливым, что, когда я сообщил ему, что собираюсь поступить в школу в Нью-Йорке этой осенью, он прислал мне чек на пять тысяч долларов вместе с запиской в две строки:

Я тобой горжусь.

Развлекись перед трудной работой.

Я обналичил чек, уволился с работы в магазине и отправился путешествовать. Я мотался по северо-западному побережью Тихого океана в разбитой «тойоте», рядом на сиденье лежала камера, а во рту постоянно косячок. Пленочный магнитофон орал песни «Литл Фит». В конце этого ленивого путешествия я приехал в Нью-Йорк, продал машину, положил камеру на полку и начал изучать право. В тот год, когда я сдал экзамены в адвокатуру и устроился в солидной фирме на Уолл-Стрит, умер отец. Обширный инфаркт после обильного ленча в клубе «Индия». Врач, который был вызван, позднее рассказал мне, что он свалился, когда брал пальто у гардеробщицы. Он умер, еще не достигнув пола.

Деньги — это свобода, Бен. Разумеется, папа. Пока ты не сдался. И каждое утро не повторяешь, как молитву: Риверсайд, затем Кос Коб, потом Гринвич, затем Порт-Честер, Рай, Харрисон, Мамаронек, Ларчмонт, Нью-Рошелл, Пелем, Маунт Вернон…

125-я улица. Улица один два пять. Следующая остановка — Центральный вокзал.

Голос кондуктора разбудил меня. Я проспал всю поездку. Несколько минут, пока не очнулся, я не был уверен, где нахожусь. И каким образом оказался в этой электричке. В окружении костюмов. Сам тоже в костюме. Не может быть, чтобы это было правильно. Наверное, я совершил большую ошибку. Я неправильный человек на неправильном поезде.

Глава третья

На моем письменном столе лежали девять таблеток. Одна капсула в 150 мг — «зантаг», от повышенной кислотности. Две корейские таблетки для повышения естественной энергии, две пятимиллиграммовые таблетки «декседрина» для повышения энергии. Огромная пятимиллиграммовая доза «валиума» от стресса. И три таблетки бета-каротина для детоксикации организма.

— Этот бета-каротин мне всегда с утра здорово помогает, — говорит Эстелл, обозревая мои фармацевтические запасы.

— Помогает быть чистым и ясным, — улыбаюсь я.

— Вы хотите сказать, как диетическая кола после двух больших гамбургеров и кучи жареной картошки?

— Тебе мой «маалокс» не попадался?

Она достала бутылку из офисного холодильника и протянула мне:

— На месте вашего желудка я бы потребовала решительных действий.

— Он уже так и поступил, — сказал я, сгреб со стола таблетки, высыпал их в рот и запил «маалоксом».

— Теперь, полагаю, вы желаете получить утренний кофе? — спросила она.

— Только на этот раз с кофеином, Эстелл.

— Кофеин поверх всех этих таблеток? Это перебор…

— Я справлюсь…

— У нас здесь все беспокоятся за вас, мистер Брэдфорд. Все видят, каким усталым вы выглядите…

— Намек на усталость не такая уж плохая вещь. Люди могут решить, что ты много работаешь. Но кофе без кофеина, Эстелл… это уже издевательство над собой.

Эстелл поджала губы:

— Вы бы без меня пропали.

— Я знаю.

— Молоко и один кусочек сахара?

— Пожалуйста. И заодно файл Берковича.

— Он уже на вашем столе. Вам стоит взглянуть на пятую статью, подраздел А в завещании. Там есть нарушение правила вечных распоряжений, потому что траст не заканчивался.

— Не заканчивался со смертью жены бенефициария? — спросил я.

— Ну, в соответствии с постановлением суда по делам о наследстве и опеке штата Нью-Йорк относительно способности тех, кому за восемьдесят, иметь детей, траст не должен был заканчиваться — так что нарушение имеет место.

Я взглянул на Эстелл и улыбнулся.

— Точно замечено, — сказал я.

— Это моя работа.

— Это ты на самом деле должна была бы сидеть за этим столом.

— Не хочу пить «маалокс» на завтрак, — заявила она. — Цурис[9] мне без надобности. — Она открыла дверь в свой офис. — Что-нибудь еще, мистер Брэдфорд?

— Пожалуйста, дозвонись до моей жены.

Она быстро взглянула на часы. Я догадывался, о чем она думает и что скажет своим товаркам за чашкой кофе во время ленча: Звонит жене через пятнадцать минут после появления в офисе… и, ой, гевалт,[10] если вы обратите внимание, как бедняга выглядит… Нет, говорю же, цурис… А где цурис — там и слезы.

Но Эстелл, будучи опытной секретаршей, ничего не сказала, кроме:

— Я дам вам знать, как только мне удастся с ней связаться.

Эстелл. Сорок семь лет, разведена, имеет умственно отсталого сына-подростка, вынослива, как лошадь. Голос напоминает иерихонскую трубу. Если бы она работала в более сексуальном подразделении нашей фирмы, ее бы давно уволили из-за ее объемистых форм, гласных, напоминающих туманный горн, и манеры одеваться на распродажах, что так не вязалось с треклятым динамизмом слияний и поглощений и гражданского судопроизводства. Но когда она устраивалась на работу двадцать пять лет назад, ей повезло попасть в определенно несексуальный мир доверительного управления и недвижимости. И теперь она, по совести говоря, должна была бы руководить отделом, потому что никто в «Лоренс, Камерон и Томас» не чувствовал себя увереннее в лабиринтах запутанных законов о наследовании. Ее мозг напоминал микрочип: она была способна в любой момент вспомнить даже самую незначительную информацию, которая когда-то удостоилась ее внимания. Спроси те ее о самой хитрой лазейке в постановлении о попечительстве, и она процитирует вам решение апелляционного суда в Гленс-Фолс, Нью-Йорк, одиннадцатилетней давности, которое полностью меняет суть закона. Спросите ее о проблеме распределения наследственного имущества, которая возникла у вас с душеприказчиком, и она сразу же вспомнит сходное дело 1972 года. И она, вероятно, является самым непревзойденным мировым экспертом во всем, что касается правила вечных распоряжений — закона, который утверждает, что траст не может длиться дольше жизни завещателя плюс двадцать пять лет. Смысл этот закон имеет только для юриста, занимающегося доверительным управлением и наследством.

Доверительное управление и наследство. Мы те самые люди, которые напоминают вам, что, увы, с собой вы ничего забрать не сможете. Так что, помогая привыкнуть к мысли, что вы рано или поздно неизбежно умрете, мы даем советы, как лучше распределить ваше временное имущество. Более того, мы можем увеличить ваше богатство посредством создания разнообразных трастов, подсказав, как остроумно избегать гигантских налогов. Если потребуется, мы сможем предложить для ваших капиталов разнообразные налоговые убежища. Мы способны придумать такой строго управляемый траст, что ваш непутевый наследник не будет иметь возможности пустить деньги на распыл. Мы легко можем лишить такого сына любой доли в вашем наследстве, ссылаясь на целый ряд обстоятельств — обязательные для исполнения статьи в вашем завещании, которые могут запретить его матери/вашей вдове тратить деньги на блудного сына. И, разумеется, мы гарантируем, что ваша последняя воля будет неоспоримой и ваши наследники никогда не столкнутся с этим ужасным правилом вечных распоряжений.

Естественно, фирма «Лоуренс, Камерон и Томас» не станет вас представлять, если вы стоите менее двух миллионов. У нас маленький отдел. Мы занимаемся только доверительным управлением и наследством. Один полноправный партнер (Джек Майл), один младший партнер (к вашим услугам), три помощника, пять секретарш. И поскольку наш отдел занят хоть и прибыльным, но определенно скучным сегментом права, нас засунули в самый угол корпоративного штаба и у нас всего лишь один угловой офис.

Офисы нашей фирмы расположены на восемнадцатом и девятнадцатом этажах дома номер 120 по Бродвею, в Нижнем Манхэттене. Это одно из свидетельств развивающегося капитализма бурных двадцатых — небоскреб, напоминающий электроорган. Существует легенда, что в страшном 1929-м добрая дюжина брокеров попрыгали из окон. Те, кому повезло иметь офис с юго-западной стороны здания, могли в последний момент перед полетом насладиться великолепным видом Нижнего Манхэттена. Привет, Господи, прощай, Мамона. Шлеп.

Даже сегодня работники моей фирмы придают большое значение возможности иметь угловой офис. Только полноправные компаньоны пользуются такой привилегией. Но поскольку угловых офисов восемь, многие из наших старших юристов продолжают беспокоиться насчет того, когда же наконец они получат офис с двухсторонним видом из окон, которого они заслуживают. Точно так же помощники, работающие на восемнадцатом этаже, с нетерпением ждут, когда их сделают партнерами и переведут работать на девятнадцатый. А временные работники жаждут быть поскорее переведенными в постоянные. Клерки волнуются из-за медленного профессионального роста (в следствие отсутствия у них законченного юридического образования). А секретарши недовольны получаемой зарплатой.

В фирме «Лоуренс, Камерон и Томас» полно суеты. Но для большинства из нас там и денег навалом. Лично я предпочитаю не суетиться насчет расположения моего офиса (девятнадцатый этаж восточная сторона здания, прекрасный вид на Бруклинский мост, собственная ванная комната, и непосредственно рядом с угловым офисом Джека Майла). И уж точно не возражаю я против примерно 315 000 долларов в год (в зависимости от участия в прибылях и премий), которые делают меня законным жильцом рая богатых налогоплательщиков. У моей работы есть и потрясающие льготы: бесплатное медицинское обслуживание; бесплатное членство в Спортивном клубе Нью-Йорка возможность бесплатно пользоваться квартирой фирмы в Бэттери Парк-Сити; беспроцентные автокредиты; бесплатное пользование лимузином компании в радиусе пятидесяти миль от офиса в ночное время (Нью-Кройдон как раз сюда попадает); обеды за счет компании в ресторане «Четыре времени года» и так далее и тому подобное.

Если честно, у меня нет никакого резона быть недовольным своей компанией. Если забыть о работе. По этому поводу я постоянно раздражаюсь. Потому что она вгоняет меня в тоску. Надоедает до невозможности.

Разумеется, когда я начинал работать в фирме в сентябре 1983 года, я знал, что это благодатное место. Ведь случилось это в восьмидесятые, годы большого бума, когда каждый паренек с мозгами, окончивший юридическую школу, жаждал попасть на Уолл-Стрит, в фирму типа «Лоуренс, Камерон и Томас», потому что корпоративную Америку одолели мусорные облигации и страсть к слияниям. Так что Уолл-Стрит была самое то. Я подумывал, не присоединиться ли мне к какой-нибудь политически правильной фирме и провести первые пару лет в качестве юриста, защищающего нелегальных иммигрантов из Сальвадора. Но отец убедил меня, что стоит предпочесть крупную нью-йоркскую компанию.

«Даже если ты потом решишь стать Махатмой Ганди, — сказал он, — лет пять в приличной компании обеспечат тебе хорошую репутацию. Это будет означать, что ты не просто радетель за человеческие права, который не имеет представления о настоящем положении дел».

И я снова мысленно подготовил основной план. Я проработаю максимум пять лет в большой фирме, жить буду экономно, усердно копить деньги, а затем, когда мне еще будет чуть больше тридцати, переключусь на более живую отрасль юриспруденции. Я представлял себя борцом за земельные права индейцев или страстным защитником жертв наркотиков, родившихся с восьмью пальцами на одной руке. И, разумеется, имея все эти деньги, накопленные во время каторги на Уолл-Стрит, я смогу уделять значительную часть своего времени фотографии. Черт, в Америке навалом писателей-адвокатов. Почему бы мне не стать знаменитым адвокатом-фотографом?

Итак, я обратился в несколько крупных фирм на Уолл-Стрит. Уверен, что тот факт, что президент компании, Лоуренс, оказался выпускником Йельского университета и знакомым моего отца, очень помог мне получить это место.

Как и все помощники-новички, я провел первый год, перемещаясь из отдела в отдел, что давало компаньонам возможность оценить новый талант и решить, в какой сфере его лучше использовать. В этой компании не было отдела, который бы занимался уголовными делами, равно как и сектора pro bоno, где компаньоны успокаивают свою совесть, занимаясь бесплатно делами, по которым грозит вышка. Фирма была беззастенчиво корыстна. И в разгар правления Рейгана каждый начинающий помощник из кожи вон лез, дабы произвести впечатление на самые солидные подразделения фирмы — судебные тяжбы, корпоративное право и налоги, где нам доводилось представлять интересы самых крупных бандитов в стране.

Я поработал в каждом из этих отделов и обнаружил, что там навалом парней с такими именами, как Эймс и Брэд, которые получают удовольствие от вспарывания брюха «противникам» и подсиживания друг друга. Разумеется, эта порода в значительной степени доминирует в корпоративной жизни Америки. Их воспитали на философии победы любой ценой, и они обожают говорить обиняками, даже если обсуждают самые незначительные дела.

Мы хотим, чтобы ты жестко сыграл на задней линии… Мы, в этом отделе, не любим размашистых движений, а только аккуратные касания… Я задаю темп этому делу, ты понимаешь меня?

Групповая истерия и общая паранойя были привычны во всех этих отделах, так что, если не было нужды спорить, кто-нибудь обязательно придумывал какой-нибудь кризис (или врага), чтобы держать оппонента в воинственном напряжении. После нескольких месяцев перебрасывания метафорами, которые изобретали парни, превыше всего поставившие собственное превращение в «профессионалов», я сообразил, что для того, чтобы выжить среди театральных эффектов сексуального юридического отдела, ты должен смириться с их постулатом, что бизнес — это война.

Но поскольку я рассматривал юридическую практику только как способ добыть деньги для финансирования моей будущей профессии фотографа, я решил поработать в самом тихом отделе «Лоуренс, Камерон и Томас». Я понял, что обрел шанс выбрать нишу, в которой я мог бы спрятаться, заработать хорошие деньги и одновременно не сталкиваться с Наполеонами, рыскающими по другим отделам. А когда я познакомился с Джеком Майлом, я осознал, что нашел и ментора, своего раввина, человека, который уже многие годы назад решил, что доверительное управление и наследование дают возможность избежать внутренних свар, которые составляют шестьдесят процентов корпоративной жизни.

— Если тебя тянет к междоусобицам, если ты — как эти апачи из начальной школы, которые жаждут собирать скальпы, тогда я не могу тебе ничего предложить, — сказал он во время Нашей первой беседы. — В нашем деле нет гламура, нет блеска. Дело это скучное, понял? Наш девиз: путь инфаркты зарабатывают гои.

— Но, мистер Майл, — возразил я, — я же гой.

Он сложил покрытые пигментными пятнами пальцы и громко щелкнул костяшками.

— Эта мысль приходила мне в голову, — сказал он, улыбаясь с хитрецой. — Но, по крайней мере, ты гой тихий.

Джек Майл носил туфли на высокой платформе. Но это были туфли на высокой платформе от Гуччи. Его густые темные волосы всегда были тщательно уложены и зачесаны назад. Он покупал костюмы индивидуального пошива «Данхилл». Он носил галстук с жемчужной булавкой, а зимой — черное кашемировое пальто. Он напоминал Джорджа Рафта — миниатюрный денди, решивший, что хорошая одежда является отличной защитой, если в тебе пять футов четыре дюйма роста и если ты единственный полноправный партнер-еврей в англосаксонской фирме.

— Знаю, что они за спиной называют меня счетоводом, — как-то сказал он мне. — Но я также в курсе, что они знают, насколько много в фирме зависит от меня. Я приношу в фирму больше бизнеса, чем все эти епископальные зануды из судебного отдела. И еще я вот что понял насчет протестантов: дай им возможность заработать, и они сделают вид, что считают тебя ровней.

Джек обожал строить из себя чужака еврея, попавшего на территорию Газа, населенную обитателями Уолл-Стрит — гоями. Думаю, он так быстро привязался ко мне отчасти из-за того, что сразу почувствовал (и одобрил) мой статус чужака в фирме. Как я позднее выяснил (разумеется, от Эстелл), он закончил аспирантуру, хотел стать художником-абстракционистом в богемной Гринвич-Виллидж пятидесятых, прежде чем подчинился прессингу семьи и получил диплом юриста. Узнав, что я отодвинул в сторону свое страстное желание стать фотографом и ввязался в корпоративные игры, он испытал желание меня защитить и через пару недель после моего появления в отделе распустил слух по фирме, что спустя тридцать пять лет работы в «Лоуренс, Камерон и Томас» наконец-то нашел себе замену, своего бойчика.

— Если ты будешь делать все правильно, я позабочусь, чтобы тебя сделали полноправным партнером через пять лет, — заявил он, когда кончился мой двухмесячный испытательный срок в отделе. — Только подумай, абсолютно надежная карьерная перспектива к тридцати трем годам. И поверь мне, ты сможешь купить множество камер на деньги, которые будешь тут зарабатывать.

Еще одна приманка в стиле Мефистофеля болталась перед моим носом. Партнерство? В соответствии со своим жизненным планом я собирался проработать в «Лоуренс, Камерон и Томас» только пять лет, а потом найти подходящую работу в Беркли или Энн Арбор, где я могу стать знаменитым фотографом, который одновременно возглавит юридическую атаку на правое крыло торговцев белыми рабами из Христианской коалиции. Но партнерство? И так рано, в тридцать три года? Мой старик был бы в полном восторге. Так что, хотя доверительное управление не слишком меня возбуждало, я стал убеждать себя, что связанные с этими вопросами тонкости соответствуют моему характеру. Если я обожаю различные технические тонкости, связанные с печатанием фотографий, разве я не смогу постичь все хитрости составления завещаний? Ведь верно?

Телефон на моем столе зазвонил. Я нажал на кнопку и услышал гнусавый голос Эстелл:

— Ваша жена не отвечает, мистер Брэдфорд.

— Попытайся еще раз через полчаса.

— Мистер Майл интересовался, не найдется ли у вас минутки…

— Скажи ему, я зайду через пятнадцать минут. Только закончу с поправками в документе Берковича…

Поправки заняли не более пять минут. Я слегка уточнил формулировки относительно выплат по доходам с тем, чтобы никакая заблудшая овца из клана Берковичей — наследников самого большого в Хантингтоне предприятия «Линкольн Континентал дилершип» — ни при каких обстоятельствах не смогла бы потребовать доли в наследстве, если не будет упомянута в завещании. Затем я снял трубку, нажал кнопку быстрого набора и соединился со своим домашним телефоном. Услышал ответ:

— Hola? Quien es?

Черт! Пердита, наша полностью легальная (можете мне поверить, я проверял ее грин-карту) домработница из Гватемалы.

— Hola, Perdita? — сказал я. — Donde esta Senore Bradford?

— Ha salido. Para todo el dia.

— Те ha dado un numero de telefona donde esta? No, senor.

— Ylosninos?

— Han salida con Fiona.

Весь день нет дома. Не оставила номера телефона, по которому можно с ней связаться. А дети гуляют с няней. Я закусил нижнюю губу. Сегодня был четвертый день подряд, когда она уходила из дому в девять утра. Я это точно знал, потому что пытался до нее дозвониться из офиса, надеясь каким-то образом с ней помириться.

— Что-нибудь интересное сегодня?

— Нет.

Я открыл записную книжку и набрал номер Венди Вэггонер — жившей по соседству писательницы, автора кулинарных книг (уверен, вы читали ее книгу «Волшебство для вашей талии: лучшая диета»). Она также была единственной знакомой мне сорокалетней дамой, которая продолжала носить килт в складку с огромными булавками. Вышла замуж за первоклассного кретина по имени Льюис, закончившего Йельский университет в 1976 году, который занимал крупный пост в отделе ценных бумаг и однажды поведал мне, что если не считать секретарей, то он не помнит, когда в последние годы разговаривал с кем-то, кто зарабатывает менее $200 000 в год. Именно таких людей я всегда старался избегать, но Бет нравилась общаться с мелкими знаменитостями вроде Венди, и поэтому раз в неделю она играла с ней в теннис. Возможно, сегодня был именно тот день.

— Hola? Hosteria de Waggoner.

Еще одна горничная из Латинской Америки. Думаю, весь Нью-Кройдон обретает свою прислугу в агентстве занятости к югу от границы.

— Венди дома? — спросил я, внезапно притомившись говорить на нескольких языках в Коннектикуте.

— Сеньора Венди сегодня в городе. Что передать?

— Ничего, gracias, — сказал я и повесил трубку. Нет никакого резона давать Венди повод для любопытства, с какого это перепугу я звоню ей на неделе с утра пораньше в поисках жены. Не стоит давать ей тему для сплетен во время ее еженедельных званых обедов: Я слышала, Брэдфорды уже не воркуют как голубки.

Брэдфорды. Милостивый Боже!

Зазвонил телефон. Снова Эстелл:

— Мистер Майл интересуется…

— Уже иду, — сказал я.

Его офис был рядом с моим. Состоял он из двух комнат. Массивный письменный стол, как и полагается президенту. Слишком мягкие кресла. Стол красного дерева, за которым проводились совещания. Плохие картины эпохи федералистов. Своя ванная комната. Я дважды постучал и вошел. Он сидел в огромном кожаном кресле и выглядел еще меньше, чем обычно.

— Красивый костюм, — заметил он, разглядывая мой темно-серый костюм в полоску. — Брукс?

— Хьюго Босс.

— Позволяешь фрицам себя одевать?

— Вы могли бы познакомить меня с вашим портным.

— Ну, нет, — заявил он. — Я здесь единственный парень, которому позволительно одеваться, как Натан Детройт.[11] Ты же должен выглядеть весь из себя Лигой плюща,[12] чтобы потрафить нашим клиентам из загородного клуба.

— Вроде Берковичей?

— Мистер Беркович считает тебя незаходящим солнцем.

— Что есть, то есть.

— Я серьезно. Я нахожу для фирмы такого гонифа,[13] как Беркович, и какой-нибудь хорошо воспитанный представитель голубых кровей, вроде тебя, относится к нему уважительно… Я тебе скажу, он теперь думает, что он Нельсон Рокфеллер. И я уверен, что он предоставит тебе большую скидку на новую «Эльдорадо»… хотя никто не видел, чтобы ты водил такую крикливую машину в том белом городе, где ты обретаешься.

— У нас в Нью-Кройдоне есть евреи, — возразил я, чтобы продолжить болтовню.

— Ну да… в качестве наемных рабочих. Так что там у тебя получается с документами Берковича?

— Требуется еще несколько уточнений по родственным связям, да еще два пункта, которые могут быть оспорены, относительно оставшихся выплат по доверительному управлению. Пустяки.

— Жаль, что я не могу сказать того же самого насчет дела Декстера, — заметил Джек.

— Недавно умерший Дик Декстер из компании «Медь и кабели»?

— Тот самый поц. И как мне представляется, очень активный поц, потому что сейчас из Чили объявились три крайне удрученные его смертью дамы в возрасте от пятидесяти четырех до двадцати двух лет, которые утверждают, что за последние двадцать лет родили мистеру Декстеру детишек.

— При чем здесь Чили?

— Самый крупный производитель меди в мире. И никакая это не банановая республика, потому что на меня дважды в день наседает этот хитрожопый адвокат из Сантьяго и грозит добиться эксгумации тела и анализа ДНК, чтобы доказать, что вся эта троица — детки Декстера. Жаль, что Господь не смилостивился и Декстеру не хватило ума настоять на кремации в своем завещании. Тогда я мог бы послать этого пройдоху куда подальше. Но этот тип — та еще штучка: изучил закон о завещаниях вдоль и поперек.

— Сколько он надеется отхватить?

— По десять миллионов на ребенка.

— Вы не посоветовали ему отвалить?

— Нет. Я предложил по пятьсот тысяч на ребенка. Но думаю, удастся сойтись на миллионе сто.

— Миссис Декстер, вероятно, была вне себя от радости, когда узнала, что станет на три миллиона с гаком беднее?

— Этот Декстер после уплаты налогов стоил примерно сорок семь миллионов. Так что она вполне может позволить себе отдать три миллиона триста, особенно если ей не захочется всей этой суеты с эксгумацией, которая гарантирует внимание прессы. Ты бы видел эту даму — жена Декстера сделала столько пластических операций, что у нее на шее узел. Туда стянули все лишнее.

— Ну, во всяком случае, это повеселее, чем дело Берковича.

— Есть свои плюсы. Помогает провести время.

Он улыбнулся устало и безрадостно. Мне эта улыбка не понравилась.

— Садись, Бен, — сказал он.

Я послушался. Загудел его телефон, вошла Хилди, секретарша Джека:

— Простите, что мешаю, мистер Майл, но звонили из офиса доктора Фробишера.

Джек остановил ее на половине предложения:

— Скажи им, что меня здесь нет. Что-нибудь еще?

— Мистер Брэдфорд, Эстелл просила передать, что она снова пыталась дозвониться до вашей жены, но…

Теперь пришла моя очередь перебить ее:

— Все в порядке Хилди. Поблагодари за меня Эстелл.

Джек отключил телефон и внимательно посмотрел на меня:

— На домашнем фронте все в порядке?

— Нормально, Джек. Все в ажуре.

— Врешь.

— Заметно?

— Ты отвратительно выглядишь, Бен.

— Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться с помощью двадцати четырех часов сна. Зато вы… вы выглядите по-деловому.

— Неправда, ничего подобного, — сказал он.

— Ну, верно, — сказал я, стараясь отвлечь его от моей семейной жизни, — выглядите как человек, который только что провел пару недель с стриптизершей в Палм-Спрингс.

— Теперь ты несешь полную хрень.

— Простите, — извинился я, удивленный его раздраженным тоном.

Он тупо уставился на свой стол и сидел так, как мне показалось, несколько минут. Затем сказал:

— Я умираю, Бен.

Глава четвертая

Такси попало в пробку на 34-й улице между Шестой и Седьмой авеню. Меня это не позабавило, тем более что я дал указание водителю (Бено Намфи, лиц. № 4И92) ехать на запад по 23-й, а затем прямо на север по Восьмой авеню. Но парень знал не больше десяти слов по-английски, да и вообще меня не слушал, поскольку радио у него было включено на полную громкость — какая-то гаитянская станция, изрыгающая популярную музыку, прерываемую звонками поклонников Вуду. Я рассердился. Очень рассердился.

— Я же велел вам избегать этой улицы, — сказал я.

— Чево? — последовал ответ.

— Избегать этой улицы.

— Не мочь избегать. Мы тута.

— Почему вы не слушаете клиентов? Чему вас учили на курсах для таксистов?

— Не гони. Мы приехать.

— Я не просто хочу туда приехать, — окончательно вышел я из себя. — Я хочу приехать туда быстро.

Он криво улыбнулся:

— Плохой день сегодня?

Это было последней каплей.

— Чтоб ты сдох! — выкрикнул я, распахивая дверцу машины, швырнул пять долларов в окно водителя и зашагал вниз по 21-й улице, бормоча себе под нос, как те парни, которые продает ручки у Блумингдейла. Пройдя футов двадцать, я прислонился к телефонной будке, стараясь успокоиться.

Я умираю, Бен.

Неоперабельный рак желудка Он выяснил это две недели назад, но этот крутой коротышка никому ничего не сказал, даже жене.

— Они сказали, еще месяцев восемь, от силы год. Ты бы посмотрел на этого сантехника, которого они ко мне приставили. Доктор Гораций Фробишер. Похож на Рэймонда Мэсси, а ходит с таким видом, будто он всемогущий Господь Бог. Знаешь, как он мне это все сообщил? «На вашем месте я бы начал приводить свои дела в порядок». Как будто он гребаный юрист.

Он хотел, чтобы «новости» не распространялись по фирме.

— Я не собираюсь соглашаться на химию, операцию или еще какой-то дурацкий метод, который они жаждут на мне испробовать. Если это смертельно, значит, смертельно… поэтому я возьму у них рецепт на болеутоляющие лекарства и стану появляться в офисе, пока…

Он замолчал, сжал губы и уставился в свое окно на снующих по Уолл-Стрит пешеходов, каждый из которых выглядел целеустремленным.

— Знаешь, что труднее всего? — тихо спросил он. — Осознать, что ты прожил всю жизнь, не думая о таком моменте. Делая вид, что каким-то образом тебе никогда не придется столкнуться с ним. Когда ты наконец узнаешь, что нет надежды ни на какие перемены, нет никаких вариантов, что о другой жизни нельзя даже мечтать. Когда ты даже не можешь погрузиться в свою фантазию и представить себе, что будешь делать все иначе, потому что все твои дороги закончились…

Он повернулся ко мне. Глядя мне прямо в глаза, он сказал:

— Ты станешь новым полноправным партнером, Бен.

Я вздрогнул. Невольно, но Джек заметил. И ничего не сказал. Потому что он знал. Он знал совершенно точно, что это для меня значит. Полмиллиона в год, куча корпоративных льгот… и конец моей другой жизни. Той неосуществленной жизни за видоискателем. Жизни, которая остается только мечтой. Иногда горько-сладкой, иногда (в плохие дни) болезненной, но никогда не оставляющей вас в покое, потому что вы понимаете, что выбрали самый спокойный вариант. А покой, как вам уже пришлось убедиться, — это особая форма ада.

— Эй, послушайте.

Я обнаружил, что смотрю сквозь стекло телефонной будки на типа лет сорока, чье волосатое брюхо торчит из-под футболки, покрытой разнообразными пятнами от еды. Чтобы я обратил на него внимание, он постучал четвертаком по стеклу.

— Ты, — сказал он, — хочешь куда-нибудь прислониться, найди себе стенку.

Мои пальцы сжались в кулаки.

— Что ты такое сказал, жопа с ручкой?

— Жопа с ручкой? Сам ты жопа с ручкой, дрочила.

Меня охватила ярость, такая дикая и неуправляемая, что я почувствовал себя бесстрашным. И готовым разорвать эту жирную сволочь на куски. Вероятно, он почувствовал, насколько опасным я внезапно стал, потому что побелел от страха, когда я сообщил ему тихим ровным голосом:

— Считаю до трех. Если ты к тому времени не исчезнешь, я тебя убью. И я не просто тебя изобью, я сломаю твою поганую шею.

Его глаза теперь превратились в две лужицы, наполненные страхом. Я почти слышал, как он потеет.

— Эй, слушай, ты что, не злись, лады? — сказал, он. — Просто у меня сегодня тоже плохой день выдался.

— У меня вовсе не плохой день, — сказал я. — У меня ужасный день. Но, убив тебя, я могу взбодриться. Один… два…

Он выскочил из телефонной будки и пустился рысью вниз по улице, причем его жирное тело тряслось, как желе. Я зашел в будку и схватил трубку. Моя рука дрожала.

Этот долбанный город. Из любого может сделать зверя. Хорошо еще, что этот толстяк был без оружия, убит за то, что прислонился к телефонной будке. Идеальный конец идеального дня в Нью-Йорке.

Мне понадобилась минута, чтобы перестать трястись. Надо хоть немного поспать. Разобраться во всем. Иначе сойдешь с ума.

Я выудил телефонную карточку из своего бумажника и позвонил домой. После нескольких длинных звонков я услышал собственный голос на автоответчике.

— Привет. Вы позвонили Бену и Бет Брэдфорд. В данный момент мы не можем подойти к телефону…

Бен и Бет Брэдфорд. Я всегда говорил ей, что, если мы поженимся, ей следует оставить свою фамилию.

— Я буду жить с тобой всегда, — сказала она одним пьяным вечером в январе 1988 года, когда мы допивали вторую бутылку вина, — но я никогда не выйду за тебя замуж.

— Но если мы…

— Ни за что, — сказала она и хихикнула.

— Ладно, все ясно. Но давай скажем, гипотетически, что в один идиотский прекрасный момент мы решим… уф, закрепить отношения между нами…

— Тогда я возьму твою фамилию.

— Это очень старомодно с твоей стороны, — заметил я.

— Не-а… — возразила Бет, — просто практично. В смысле, Бет Брэдфорд будет выглядеть значительно лучше на суперобложке, чем Бет Шитцлер. Но… — она одарила меня одной из своих хитрых улыбок из серии «я бы раздела тебя зубами», — мы с тобой не будем жениться.

Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. Мы жили вместе всего пять месяцев, а при моей зарплате, которая постоянно повышалась, мы могли позволить себе платить две тысячи ежемесячно за аренду квартиры на верхнем этаже в Сохо. Мы не случайно решили поселиться в центре. Ведь мы оба имели надежную работу, не считали себя яппи, так что мысль поселиться где-нибудь в восточной части или на Маррей Хилл, среди белой кости, представлялась нам, будущим людям искусства, кощунственной.

Будущие люди искусства. Так нас называла Бет. Разумеется, в ее голосе всякий раз звучала насмешка. Но если честно, то было время, когда мы искренне верили, что через год-другой перестанем быть рабами, трудящимися за зарплату. И каждый будний день, перед тем как отправиться в редакцию, Бет вставала в шесть и три часа работала над романом, который, как она надеялась, принесет ей литературную известность. Она отказывалась показывать мне незаконченную книгу, не говорила даже, как она будет называться, до того дня в марте 1989 года, когда протянула мне рукопись в четыреста тридцать восемь страниц и сказала:

— Называется «Манеж амбиций».

Это был второй роман Бет. Ее первый роман, «За стенами тюрьмы», так и не был напечатан. Бет написала его сразу же после окончания Уэллсли, где она была редактором студенческого литературного журнала и завоевала несколько премий за свои рассказы. Она также получила аспирантскую стипендию для проживания в неком литературном убежище в Шотландии, и именно там она написала «За стенами тюрьмы: Билдингсроман» (слово Бет, не мое). Это был роман, о молодой, неотесанной девушке, пытавшейся приспособиться к загородной жизни в графстве Уэстчестер, одновременно ухаживая за матерью, умирающей от рака груди. Когда мамочка наконец испускает дух, она поступает в элитный женский колледж в Новой Англии и там влюбляется в кусок дерьма, хотя все же находит свою «музу» как художница. Это было, плюс-минус несколько деталей, изложение жизни самой Бет, написанное в стиле, который, пожалуй, можно назвать чувственно-девичьей лирикой. (Той осенью, под розовым небом, мама начала шить килт на нашем заднем дворе… в таком роде.)

Когда Бет вернулась из Шотландии, она послала роман «За стенами тюрьмы» в пятнадцать агентств в Нью-Йорке, и ни одно из них его не напечатало (основной отговоркой было то, что в том году были напечатаны три первых романа, лирически повествующих о детстве различных персонажей, омраченном онкологическими заболеваниями матерей). Разумеется, Бет была разочарована, но не собиралась сдаваться. Она нашла должность помощника редактора художественной литературы в «Космополитен», чтобы было чем платить за квартиру, пока она пишет второй роман.

— Знаешь, чем я зарабатываю себе на жизнь? — спросила она меня, когда мы впервые встретились на свадьбе приятеля. — Я читаю от пяти до семи рассказов, и во всех рассказывается об одиноких женщинах, ищущих свою точку «джи».

Я рассмеялся и незамедлительно влюбился. Она была умной, занятной и очень целеустремленной. Целью ее было — стать писательницей. Она твердо намеревалась избежать каторги жизни в пригороде, в которую попала ее мать. Примерно через три недели после того, как мы стали встречаться, она наконец рассказала мне о смерти своей матери.

— Понимаешь, она была во всем разочаровавшейся женщиной. В моем возрасте она занималась пиаром, и очень в этом преуспела. Потом работала бухгалтером в одной фирме в Нью-Йорке. Но стоило ей выйти замуж за моего отца и забеременеть, всему этому пришел конец. Она попала в тюрьму, где вся жизнь ее состояла из заседаний школьного комитета, кофе по утрам и ужинов дома, когда папа возвращался с работы с семь часов. Она была замечательной мамой. Но, бог мой, как же она в душе ненавидела ту жалкую жизнь, которую была вынуждена вести и с которой смирилась, как почти каждая женщина ее поколения. Я не сомневаюсь, что она и раком заболела отчасти оттого, что превратилась в домашнюю хозяйку, зависящую от мужчины, которого она со временем разлюбила.

Я взял ее за руку.

— Не беспокойся, — сказал я, — с нами такого никогда не произойдет.

Ее голос был холодным, как сталь:

— Я уверена, что нет.

В литературном отделе «Космополитена» Бет работала на двух лесбиянок, которых звали Лори и Гретель. «Женское братство», — называла их Бет, но они относились к ней так душевно, что даже нашли агента, чтобы продвигать ее следующую книгу, «Манеж амбиций». И снова героиней этого романа была молодая, неуклюжая девица, все еще переживающая смерть от рака груди своей матери, которая переезжает в большой город, намереваясь стать великим художником. Но чтобы свести концы с концами, ей приходится устроиться на работу в глянцевый журнал, где ее повышают до художественного директора, она влюбляется в дерматолога и к концу книги пребывает в конфликте между домашними обязанностями и «внутренним голосом» своей музы.

В течение пяти месяцев после завершения романа от него отказались двадцать пять издательств, но, боже мой, как мучительно близка была удача в трех из них. Редактор в «Атенеуме» сказал. Бет, что хочет напечатать ее роман, но через две недели после этого потерял свою работу в результате какой-то редакционной заварушки (а его урод бухгалтер не увидел в романе «коммерческих» возможностей). На этот раз разочарование Бет было очень глубоким, но все — агент, лесбиянки и я собственной персоной — лезли из кожи вон, чтобы вселить в нее уверенность, убеждая ее, что все рассказы о триумфальном явлении миру знаменитых писателей забывают упомянуть, что до этого триумфа как минимум пять их работ было завернуто.

— Тебя обязательно напечатают, — сказал я ей несколько месяцев спустя, когда пришло последнее письмо с отказом. — Только не теряй присутствия духа.

— Лезь на каждую гору, переходи через каждую реку, — мрачно пропела она, затем добавила: — И кстати, дорогая, опускай подбородок, когда блюешь.

Той осенью Бет опускала подбородок довольно часто, поскольку страдала от хорошо известного недуга, называемого утренней тошнотой. Она подхватила эту болезнь одним вечером, когда мы вернулись из местного итальянского ресторанчика на Принц-стрит. Перегруженные кьянти, мы начали срывать друг с друга одежду, как только вошли в квартиру, и не сочли нужным побеспокоиться о таких пустяках, как диафрагма Бет. Уж эта пьяная страсть. И утренние сожаления с похмелья.

— Мы вели себя как последние идиоты, — заявила Бет, когда мы мучились похмельем во время завтрака в «Одионе» на следующий день. — Особенно если учесть, что я как раз в середине цикла.

— Да не волнуйся ты, — утешил ее я. — Вряд ли мои ребятки способны плыть против течения.

— Меньше всего нам сейчас нужен ребенок.

— Да ничего не будет, детка.

Но, увы, все произошло.

— Ты хочешь, чтобы я его оставила? — спросила она в тот вечер, когда мы узнали эти новости.

— Конечно, — сказал я. Но правдой это было только наполовину. Идея отцовства — и связанная с этим ответственность — приводила меня в ужас. Но я отчаянно не хотел терять Бет. Несмотря на ее уверения, что мы никогда не поженимся, за те два года, что мы жили вместе, я не меньше пяти раз делал ей предложение, но она мне всегда отказывала. Бет каждый раз ласково объясняла мне, что, хоть она и собирается прожить со мной длительный срок, понятие «замужество» слишком «буржуазно» для таких будущих людей искусства, как мы. Теперь, когда я вспоминаю то время, я догадываюсь, что уже тогда что-то во мне побаивалось ее сильной тяги к личной независимости. Я знал, что она меня любила и хотела быть со мной, но мне еще нужно было знать, что она не сможет с легкостью уйти от меня. Поэтому, обнаружив, что мы превратились в будущих родителей, я умудрился убедить себя, что ребенок прочно и навечно привяжет нас друг к другу.

Еще я знал, что при всех ее заявлениях насчет свободы выбора Бет никогда не станет прерывать беременность. Ей уже пошел тридцать второй год, биологические часы тикали, а ее романы все не попадали в печать. Разумеется, она затевала скандалы насчет того, что становится копией своей матери, но я относился к ним с большим терпением. Мы будем продолжать жить в городе. Она будет продолжать работать. Наймем няню на целый день для младенца. Она сможет продолжать вставать в шесть утра и работать над своим романом, прежде чем уйти на работу. Я уверял ее, что жизнь наша ничуть не изменится.

— Ничего не выйдет, — возразила она.

— Очень даже выйдет. И после того как мы поженимся…

— Так я и знала, что ты это скажешь.

— Нам стоит это сделать. В смысле, мы ведь и так живем как…

— Ты никак не хочешь сдаться, верно?

— А почему я должен сдаваться, если дело касается тебя? — поинтересовался я.

— Лесть не приведет тебя…

— Еще как приведет, — сказал я, прижимая ее к себе. От души поцеловал.

Тогда она взяла мое лицо в ладони и внимательно посмотрела на меня.

— Думаешь, мы об этом не пожалеем? — спросила она.

— Ты знаешь, что нет.

— Тут и конец нашим мечтам насчет искусства.

— Мы обязательно своего добьемся.

— Может быть… но если я когда-нибудь, вообще когда-нибудь заговорю о том, что надо переехать в пригород, пристрели меня.

Я не стал напоминать ей об этих словах через тринадцать месяцев, когда она в панике позвонила мне в офис.

— Ты должен немедленно приехать домой, — сказала она, явно с трудом удерживая себя в руках. Мое сердце остановилось. Адаму едва исполнилось шесть месяцев. «Смерть в колыбели», менингит, детский энцефалит…

— Скажи мне… — начал я.

— Блевотина, — зарыдала она. — Он весь в блевотине. Черт бы побрал этого придурка…

Упомянутый придурок был бомжем, который устроился в аллее напротив нашей квартиры на Кинг-стрит. Бет, которая все еще была в послеродовом отпуске, пошла с Адамом прогуляться. Внезапно этот тип появился на ее пути. Его белая борода до пояса вся заскорузла от слюней и соплей.

— Миленькая мамочка, славный гребаный малыш. Дай дяде доллар, а? Всего лишь один…

Но он не успел закончить фразу, внезапно позеленел и вывалил весь свой ленч на Адама. Бет завизжала, Адам закричал, бомжа забрали два подъехавших в патрульной машине копа, а позднее в тот день педиатр взял у родителей Адама двести долларов в обмен на заверение, что их ребенок не мог подхватить ВИЧ, гепатит или бубонную чуму, искупавшись в блевотине уличного бродяги. Еще через десять дней, когда мы гуляли с Адамом в парке на Вашингтон-сквер, колеса его маленькой коляски с громким хрустом давили пустые ампулы, и я предложил поискать для нас дом в Коннектикуте.

— Поверить не могу, что мы до этого дошли, — сказала Бет, когда я предложил купить дом в Нью-Кройдоне.

— Я тоже. Но послушай, мы оба будем в городе каждый день, так ведь? А Нью-Кройдон прекрасный город для детишек. Ты же сама говорила, что не хочешь растить своего ребенка в Калькутте.

— Я знаю, что я говорила. Я знаю все, что ты можешь сказать.

— Послушай, если мы не выдержим, мы продадим дом и снова вернемся в город.

— Никогда мы не вернемся, — мрачно сказала она.

«За забором» — третий роман, который Бет начала писать через несколько месяцев после того, как мы переехали в Нью-Кройдон. Я получил очередную прибавку к зарплате и был настолько этим горд, что в приступе благодушия совершил большую ошибку — уговорил Бет бросить работу и посвятить все время написанию романов.

— Ты же зарабатываешь всего двадцать семь тысяч в год, то есть столько, сколько я приношу домой каждый месяц, — заявил я. — У нас теперь есть место, где ты могла бы устроить себе настоящий кабинет. Адам целый день с няней, а ты постоянно жаловалась, как трудно совмещать работу с писательством… Так чего же ты ждешь?

Она некоторое время колебалась, отнекивалась, беспокоилась о том, что будет целыми днями сидеть дома, что оторвется от настоящей жизни, что у нее снова выйдет облом с романом. Но я продолжал настаивать — мягко, но упорно. Почему? Может быть, я не хотел, чтобы один из нас ждал, когда станет человеком искусства. Или мне нравилось чувствовать себя мужчиной, мачо, способным содержать жену, жаждущую стать писательницей. Или мне хотелось, чтобы она сидела дома и ничего бы у нее не получалось. Неудачникам всегда требуется компания.

«За забором» Бет писала примерно два года. Неуклюжая девушка-подросток, ушибленная ранней смертью матери, добивается больших успехов в журнальном мире Нью-Йорка. Затем все меняется, она выходит замуж за дерматолога своей мечты, переезжает с ним в идеальный картонный городок в Коннектикуте, где вдруг решает осуществить свою старую мечту и стать художницей. Но рожает ребенка и разрывается между материнскими обязанностями и несостоявшейся карьерой, ссорится с мужем и так далее и тому подобное.

Оставьте место для четвертого тома саги Бет Брэдфорд.

Только четвертый том никогда не был написан. Ей так и не удалось найти издателя для «За забором». Агенту роман понравился, лесбиянкам тоже, даже мне понравился (я всегда втайне думал, что два предыдущих тома писались исключительно для самоудовлетворения). Роман разослали двадцати четырем издателям. К тому времени как пришел последний отказ, Бет уже была беременна Джошем и, чувствуя себя попавшей в ловушку домашней рутины, стала отдаляться от меня.

Ее агент, Мелани, как-то сказала:

— Понять ничего не могу. Вы мой самый невезучий клиент. Может быть, вам стоит попробовать написать что-то другое, не до такой степени привязанное к вашей собственной жизни.

Я заметил:

— А знаешь, Мелани права. Ты должна попробовать другой жанр. Что-то совсем новое.

— Никаких романов больше не будет, — заявила Бет. И когда я попытался ее утешить, она велела мне заткнуться.

Итак, Бет перестала работать в кабинете и перенесла внимание на мебель колониального периода. Родился Джош, он отказывался спать, Бет отказывалась заниматься со мной сексом и отказывалась объяснить, почему она отказывалась. Она продолжала покупать безделушки восемнадцатого века. Я продолжал покупать оборудование для своей темной комнаты, мы оба избегали говорить о том, почему наш брак так забуксовал, зашел в тупик. Но мы оба сознавали, в чем дело. Она винила меня за то, что я заставил ее повторить судьбу матери, вынудив талантливую и независимую женщину медленно загнивать за городом.

Я предложил сходить к психотерапевту. Я предложил на время расстаться. Она пожала плечами и сказала: «Давай, если хочешь». Я возразил, что хочу вовсе не этого. «Тогда оставайся», — сказала она. Я заявил, что нам надо поговорить о наших проблемах. «Каких проблемах?» — спросила она. Я сказал, что мы теперь вообще не разговариваем. «Но сейчас же мы говорим», — возразила она. Я ответил, да, сейчас мы говорим, но вовсе не о наших проблемах. «Каких проблемах?» — снова спросила она.

«О том, что ты во всем винишь меня». — «Ты же хотел жениться, — напомнила она. — Ты захотел сюда переехать. Ты хотел, чтобы я бросила работу и занималась только писательством. Зачем обсуждать какие-то „проблемы“, когда ты получил все, чего добивался?» Я сказал, что все совсем не так, я не заставлял ее силой что-то делать. «Верно, — согласилась она, — ты только использовал все те приемы, которым тебя обучили в юридической школе». Я сказал, что это несправедливо. «Не смей говорить мне о справедливости, — огрызнулась она дрожащим от злости голосом. — В этой ситуации и не пахнет справедливостью». Я попросил ее, по крайней мере, обсудить… Но она перебила меня: «Нечего обсуждать. У нас нет никаких проблем». Она вышла из комнаты, и я понял, что потерял ее.

— Вы что, арендовали эту будку?

Я очнулся от воспоминаний и заметил, что меня пристально разглядывает маленькая толстенькая дама лет шестидесяти, которая держала в руках большую сумку, набитую старыми газетами.

— Мне очень жаль, — пробормотал я, выходя из будки.

— И поделом, — крикнула она мне вслед.

Но мне действительно жаль, хотелось мне закричать, мне хочется попросить прощения за массу вещей.

Я перешел через Седьмую авеню, увертываясь от продавцов одежды и их передвижных вешалок со шмотками, повернул на север через два квартала и пошел на запад к 33-й улице. Он знал, что я приду (я заранее позвонил из офиса). И когда я подошел к входной двери, Тед уже открывал ее.

— Мистер Брэдфорд, — улыбнулся он.

Тед был менеджером в «Аптон Камераз» — сокровищнице первоклассного фотографического оборудования. Ему было примерно столько же лет, сколько и мне, волосы поредели, и зимой и летом он носил рубашки с короткими рукавами. Тед бы экстра дружелюбен и любезен со мной, потому что я был его лучшим клиентом. За последние два года я истратил тысяч двадцать в его магазине. Вот почему Тед так меня любил. Вот почему он открыл мне дверь и сказал:

— Ну, она уже прибыла.

Она была новой превосходной профессиональной камерой «Кэнон EOS-IN RS». Совершенно потрясающая вещь: автоматическая фокусировка, не говоря уже про молниеносный вращательный электропривод, позволяющий делать десять снимков в секунду. Как раз такая камера, которая была бы нужна для работы над быстро развивающимся сюжетом. Или стремительным спортивным состязанием. Я заказал ее, прочитав о ней хвалебную статью в «Популярной фотографии». По сути дела, такая камера была мне не нужна, я прекрасно понимал, что она будет пылиться на полке рядом с другими камерами. Но все равно я ее хотел. Хотя бы потому, что это было лучшее, что сейчас предлагалось на рынке. Я ведь все еще будущий человек искусства, который может позволить себе заплатить $2499 плюс налог за эту японскую игрушку.

Тед уже распаковал камеру к моему приходу и выложил ее на витрине. Выглядела она сногсшибательно: резковатый, но изящный корпус (прочный алюминиевый сплав, вылитый под давлением), черная окантовка. Камера также характеризовалась великолепной эргономикой, рукоятка была идеально выполнена, а весь корпус камеры отличался приятной для руки прочной тяжестью. И объектив (шестидесятимиллиметровый 1:14) обеспечивал идеальную резкость, столь необходимую для работы в новостях.

— Попробуйте спуск затвора, — посоветовал Тед.

Я нажал на черную кнопку. Как будто нажал, на спуск автомата. Послышалось резкое та-та-та — это заработал вращательный электропривод.

— Отщелкивает всю пленку в тридцать шесть кадров за четыре секунды, — сказал Тед. — Вот такая скорость. Но думаю, вам больше всего понравится ее продвинутая многоцелевая система контроля и пять вариантов метражной шкалы на выбор.

— Как вы думаете, а мне не стоит прикупить к ней систему вспышки «Автозум»?

— Странно, что вы об этом заговорили, — сказал Тед. — Я как раз заказал одну на случай, если вы заинтересуетесь.

— Мысли читаете?

— Просто вспомнил, что вы жаловались на ту систему, которой вы пользовались, говорили, что она не сочетается с девяностопятимиллиметровым фотообъективом. Ну, так эта новая система «Кэнон» не только имеет фокусное расстояние от широкоугольника двадцать четыре до телевика сто пять миллиметров, но также, задействовав встроенную широкоугольную панель, вы сможете использовать диапазон сверхширокоугольников восемнадцать миллиметров, что идеально подходит для ландшафтных съемок при слабом освещении.

— И на сколько это меня разорит?

— На ней проставлена цена в триста тридцать четыре доллара, но я дам вам профессиональную скидку в двадцать процентов.

— Продано, — сказал я.

Профессиональная скидка в двадцать процентов. Тед был талантливым продавцом. За все те три года, прошедшие с того времени, как я отыскал его магазин, он ни единого раза не спросил меня, чем я зарабатываю на жизнь (хотя моя одежда и деньги, которыми я разбрасываюсь, явно говорили, что я прямиком с Уолл-стрит). Более того, он всегда обращался со мной как с коллегой-профессионалом и ограничивался в своих разговорах лексикой, относящейся только к первоклассному фотографическому оборудованию. Но я часто задумывался, не кажусь ли я ему богатеньким болваном, готовым переплачивать за дорогую технику, которую не станут покупать даже настоящие профессионалы, а болван будет это делать только потому, что он nouveau riche. И замечал ли он, как я виновато морщусь, протягивая ему свою платиновую карточку «Америкэн Экспресс», чтобы заплатить за все эти абсурдные игрушки?

— Итак, с налогами получилось две тысячи девятьсот сорок семь долларов, — сообщил Тед, пока машина зажужжала, обрабатывая кредитку, и выплюнула счет.

— Прекрасно, — хрипло отозвался я и расписался в положенном месте, при этом заметив, что ладони у меня вспотели.

Почти три тысячи баксов за камеру, которая мне совершенно не нужна. Я не знал, что чувствую — отчаяние или пьяный восторг человека, который только что растратил семейное достояние. Только, разумеется, я ничего не растратил. Три штуки для меня были мелочью.

— Не возражаете, если я воспользуюсь вашим телефоном? — спросил я.

Тед протянул мне радиотелефон. Я вытащил свою телефонную карточку.

— Не надо, — остановил меня Тед.

Я набрал свой домашний номер и подождал. Один звонок. Второй. Третий… Четвертый…

— Привет, вы позвонили Бену и Бет…

Я нажал на кнопку отсоединения и набрал номер моего офиса.

— Кто-нибудь звонил? — спросил я у Эстелл, когда она ответила.

— Несколько деловых звонков, ничего срочного.

— А жена звонила?

Она помолчала, затем сказала:

— Простите, мистер Брэдфорд.

Я закусил губу и вернул телефон Теду. Он вел себя так, будто и не заметил, что я звонил и что в моем голосе слышится беспокойство.

— Думаю, вы останетесь довольны вашим новым приобретением, — сказал Тед, разворачивая новую «Темба Венче Пэк» (лучшая в мире сумка для фотокамеры, если верить их рекламе, — впрочем, у меня уже три таких). Он упаковал туда мою новую камеру и остальные покупки.

— Гм… Я эту сумку не покупал, — заметил я.

— Это вам подарок от магазина.

— Спасибо, Тед.

— Да нет, это вам спасибо, мистер Брэдфорд, как обычно. И вы знаете, что мы всегда к вашим услугам.

Мы всегда к вашим услугам. Розничная терапия. Но, шагая вниз по 33-й улице, я не испытывал терапевтического блаженства Только беспокойство. Особенно когда я увидел идущую прямо мне навстречу Венди Уэггонер.

— Эй, привет тебе, Бен Брэдфорд.

Сегодня никаких клетчатых юбок в складку. Наоборот. На ней был деловой черный костюм от Армани. Светлые волосы подстрижены в стиле Одри Хепбёрн. У нее была идеальная фигура, которая намекала на великосветское воспитание и правильный уход. Ее сопровождал некто очень высокого роста, весь в Версаче, в очках от дизайнера и с седым хвостом. Он оглядел мой плащ от Берберри и сумку из магазина фототоваров с плохо скрываемым презрением. Венди расцеловала меня в обе щеки.

— Бен, познакомься с Джорданом Лонгфеллоу, моим редактором. Бен наш сосед в Нью-Кройдоне.

— Почти сосед, — поправил я (на самом деле она со своим клятым мужем живет примерно в миле от нас).

— Выбрался в город? — спросила она. — Шопинг?

— Вот камеру купил, — признался я.

Она повернулась к своему модному спутнику:

— Бен — фотограф и одновременно случайно юрист. Ты ведь печатаешь юристов, не правда ли, Джордан?

Он сверкнул зубами.

— Кое-кто из моих лучших авторов — юристы, — сказал он. — Вы писатель, Бен?

— Он пишет завещания, — сказала Венди.

Мне хотелось ее придушить. Но вместо этого я выдавил улыбку. Джордан взглянул на часы.

— Пора бежать, — сказала Венди. — Большое редакционное совещание по поводу новой книги. Вы с Бет придете к Хартли в субботу?

Сидя в такси на пути в офис, я еле сдерживался, чтобы не высадить кулаком стекло. Бен — фотограф и одновременно случайно юрист. Большое редакционное совещание по поводу новой книги. И Пулицеровская премия за 1995 год присуждается гребаной Венди Хэмингуэй за «триста шестьдесят пять рецептов мясного рулета».

Я перестал злиться где-то около пяти, после трех часов напряженной работы над остатками доверительного управления, когда мне позвонила Эстелл:

— Ваша жена на второй линии, мистер Брэдфорд.

Я почувствовал, как взыграл адреналин. Постарайся говорить спокойно, без раздражения.

— Привет, — сказал я.

— Не вовремя позвонила? — спросила она на удивление приятным тоном.

— Ничего подобного.

— Просто… меня с детками пригласила на ужин Джейн Сигрейв…

— Без проблем. Я собирался поработать попозже, вернуться поездом в семь сорок.

— Если хочешь, я оставлю тебе что-нибудь на ужин…

— Надо же, мы практически цивилизованно разговариваем.

— Мне пива достаточно.

Бет Брэдфорд рассмеялась. Это уже обнадеживало.

— Хороший день? — спросила она.

Благодарю тебя, Боже! Впервые за две недели она сказала мне что-то приятное. Я решил не говорить ничего о Джеке.

— Средне. Эстелл загребли за торговлю кокаином. В остальном…

Бет Брэдфорд снова рассмеялась. Наконец-то был объявлен мир.

— А ты как? — спросил я. — Чем ты занималась?

— Да ничем особенно. Приятный ленч с Венди в Гринвиче.

— Венди Вэггонер? — уточнил я.

— Единственной и неповторимой, — хихикнула Бет.

Я постарался сохранить спокойствие:

— Ну и как там Венди?

Глава пятая

Неожиданно мы снова начали ладить. Появившись в тот вечер дома, я получил поцелуй и предложение очень сухого мартини. (Предложение я принял.) Она спросила меня, как прошел день, и очень сокрушалась, когда я рассказал ей о Джеке. Она вроде бы осталась довольна моим сообщением о возможном полноправном партнерстве и с воодушевлением рассказывала о диване, который обнаружила в одном из магазинов и который якобы когда-то стоял в кабинете Ральфа Альдо Эмерсона.[14] Она сделала мне омлет с травами и открыла бутылку Пино нуар, очень приличного вина из Напы. Мы обсудили положительные и отрицательные качества Фионы, нашей няни из Корка (кстати, тоже легальной), которая была очень привязана к обоим мальчикам, но не отличалась личной чистоплотностью. Мы посмеялись над Адамом, который сказал Фионе, что, когда вырастет, станет пожарной машиной. Отправились спать. Мы занялись любовью впервые за сто пятьдесят шесть дней. Без особой страсти, заметьте. Цивилизованно. Все в этот вечер было цивилизованно. Настолько цивилизованно, что я так и не спросил ее насчет «ленча» с Венди.

Ночь удалось проспать спокойно (чудо из чудес). Встав утром, она меня поцеловала. Предложила сделать французские тосты на завтрак (я отказался, сославшись на большое содержание углеводов). Цивилизованный разговор за мюсли и свежими манго. Приятное утреннее времяпровождение с мальчиками. Напоминание о наших планах на выходные. (Хочу сходить в кино в Гринвиче… Вечеринка у Хартли начинается в семь. Фиона придет, чтобы посидеть с детьми… Было бы неплохо сводить мальчиков в воскресенье в «Таинственный порт»… В «Нова Скотия» большие скидки на семгу, думаю, она прекрасно пойдет под то фантастическое белое вино из Новой Зеландии, которое я открыла..) Поцелуй в губы, когда я выходил из дому.

Я должен был почувствовать облегчение: после долгих месяцев домашних заморозков наконец наступила оттепель. И видит Бог, как мне хотелось, чтобы Бет вдруг решила, что враждебность между нами — зло и что я стою того, чтобы ей нравиться.

Но. Но. Но. Я знал, что этот резкий поворот не случаен. Что дело вовсе не во внезапном решении Бет спасти наш брак. Я знал…

— Что-нибудь на сегодня намечается? — спросил я, перед тем как выйти из дому.

Она на долю секунды отвела глаза. Вот теперь я знал уже наверняка.

— Может быть, я смотаюсь в «Колониальный сарай», — сказала она, имея в виду антикварный магазин в Уэстпорте, хозяин которого, весьма вероятно, считал Бет главным источником своих доходов. — У Стива есть сейчас этот диван, о котором я тебе рассказывала. Но на него много покупателей, ведь он из кабинета Эмерсона и все такое, так что он может держать его для меня только до вечера сегодняшнего дня.

— Сколько? — спросил я.

Она снова отвела глаза:

— Тысяча четыреста пятьдесят.

— Покупай, — предложил я.

— Дорогой… — ласково сказала она и коснулась губами моих губ. — Ты такой добрый.

Я был настолько добрым, что, как только добрался до офиса, тут же позвонил в справочную службу Уэстпорта, Коннектикут, и узнал номер телефона этого антикварного сарая. Позвонил, но попал на автоответчик, который сообщил мне, что звонить стоит после того, как магазин откроется, в десять часов. Прошел час, я пытался сосредоточиться на работе, а именно: на претензиях недовольной приемной дочери крупного держателя акций, у которого прошлой осенью случился обширный инфаркт, когда акции Ар-си-эй рекордно низко упали.

…в связи с тем, что указания покойного относительно долей наследства, причитающегося наследникам, не дают возможности выплатить эти деньги названным родственникам…

Я отшвырнул документ в сторону. $315 000 в год за то, чтобы читать подобную ахинею. Я прошел к шкафу, где хранились напитки. («Всегда держи немного алкоголя в офисе, — однажды сказал мне Джек, — на случай, если нужно будет успокоить клиента, узнавшего плохие новости».) Я вытащил бутылку «Блэк Буш», налил себе виски на три пальца и выпил. Затем отправился в свою ванную комнату, тщательно вымыл стакан, почистил зубы и прополоскал рот «листерином». Запах алкоголя в десять часов утра не согласуется с нынешней трезвой корпоративной культурой. И когда виски подействовал, (через девяносто секунд), настало время звонить в Уэстпорт.

— «Колониальный сарай», утро доброе. Стив у телефона.

Выговор явственно выдавал выпускника средней школы Новой Англии с примесью Файер Айленд. Я понизил голос на октаву или две и принялся растягивать гласные на манер англичан:

— Доброе утро. Возможно, вы могли бы мне помочь.

— Я постараюсь.

— Дело в том, что я пытаюсь разыскать диван для своего кабинета. Что-нибудь середины девятнадцатого века, предпочтительно американский или викторианский.

— Ну, вам здорово повезло. Я как раз приобрел совершенно фантастический диван. Сделан вручную в Бостоне в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году. Сплошной тик, резные ножки. Оригинальная обивка, совершенно великолепный бледный цветочный рисунок.

— Звучит замечательно…

— Но вы еще самого главного не слышали. Это исторический диван. Потому что у меня есть документальное подтверждение, что он когда-то принадлежал Ральфу Эмерсону.

— Тому самому Ральфу Эмерсону? Трансцендентализм и все прочее?

— Тому самому, сэр. Более того, этот диван стоял в его кабинете в доме в Конкорде.

— Надо же, — восхитился я. — Здорово!

— Настоящий коллекционный предмет, сэр. И, если позволите, очень серьезное капиталовложение.

— О какой примерно стоимости идет речь?

— Две тысячи двести, сэр. Но я должен предупредить вас, что одна моя самая лучшая клиентка проявила интерес к этому дивану…

За тысячу четыреста, во всяком случае, так она сказала. Кто же из них лжет?

— Вы хотите сказать, что вы его придерживаете? — спросил я.

— Ну… не совсем. Но она очень заинтересована. И она — серьезный коллекционер.

— Значит, если я сегодня не появлюсь, диван будет продан?

Пауза, этот засранец быстро что-то подсчитывал.

— Ну… не думаю, что она появится сегодня. Вернее, я уверен в этом… потому что она сказала мне, что не сможет приехать в Уэсстпорт раньше следующей среды.

Бинго. Я почувствовал, как виски в моем желудке сделало сальто.

— Так что, — продолжил маленький говнюк, — если вы приедете до этого времени и согласитесь заплатить больше, чем предлагает она… скажем, две тысячи триста, я думаю, что продам его вам.

— Я подумаю.

Я повесил трубку. И позвонил Эстелл, чтобы попросить ни с кем меня не соединять. И снова пошел за бутылкой. Выпил еще на палец виски, за которым последовали «листерин» и «маалокс».

Что-нибудь на сегодня намечается?

Небольшая ложь вызвала у меня подозрения. Вторая ложь эти подозрения подтвердила. И была только одна-единственная вещь, которую она могла от меня скрывать, только одно, что могло заставить ее снова быть со мной ласковой.

Вот только… кто? Кто этот сукин сын? Мозги мои бешено работали, перебирая друзей и знакомых. Никакого логичного подозреваемого в голову не приходило, потому что это должен быть человек, который не ездит каждый день в город и, следовательно, имеет возможность встречаться с Бет в течение дня.

Но поскольку каждый мужик, которого мы знали в Нью-Кройдоне и окрестностях, носил костюм и имел хорошо оплачиваемую работу на Манхэттене, это значило…

Я снова перебрал всех мужчин, которых мы знали в этом районе и которые работали дома. Билл Парселл, писатель на вольных хлебах? Человек, который хвастался, что у него есть эксклюзивный контракт с «Ридерз Дайджест»? Не может быть — он был полоумным зазнайкой с кошмарной женой по имени Ева, которая держала его, как шнауцера, на коротком поводке. Гари Саммерс — этот несостоявшийся фотограф, который жил рядом с нами? Лохматый, с козлиной бородкой и такой самодовольной улыбкой, что ее хватило бы, чтобы осветить Аляску. Бет его ненавидела. Придется его вычеркнуть. Питер Пирсон — этому за пятьдесят, прогоревший бизнесмен, который целый день играет на рынке иностранных валют в Интернете. Только если ей захочется переспать со своим папашей.

Это был полный список знакомых мне мужчин, которые не работали по найму. Может быть, она с кем-нибудь познакомилась в местном магазине? Стив из «Колониального сарая»? Тут не та сексуальная ориентация. Тони, который торгует рыбой? Какой-нибудь симпатичный парень, занимающийся доставкой покупок на дом?

Кто, черт побери? Кто?

Я нажал на кнопку памяти на своем телефоне. Один звонок, второй, третий… Привет, вы позвонили Бену и Бет…

Я в сердцах бросил трубку. Возможно, именно сейчас она его трахает. Впивается ногтями в его спину, засовывает язык ему в горло, обвивает ногами его волосатую задницу…

Кончай. Кончай. Кончай. Подумай. Может быть, дело ограничивается флиртом. Может быть, она вчера просто с кем-то пофлиртовала. Может быть, осознала, что случайный, грязный секс без взаимной любви и эмоциональной привязанности духовно бессодержателен. Или, возможно, когда перед ней встала возможность измены, она вспомнила своего улыбающегося мужа и обожаемых сыновей и не стала рисковать…

Да уж, как бы не так.

Я снова нажал на кнопку быстрого набора.

Привет, вы позвонили…

На этот раз я так швырнул трубку на телефон, что он слетел со стола. Как только он грохнулся об пол, так тут же громко зазвонил.

— У вас там все в порядке? — спросила Эстелл по интеркому.

— Не лезь не в свое дело, Эстелл, — огрызнулся я.

— Да, сэр. — Тон был обиженным. — Простите, что побеспокоила, но я только что узнала от Хидди, что мистера Майла срочно отправили в больницу.

— Ему плохо?

— Довольно плохо, мистер Брэдфорл. К сожалению. — По ее тону я понял, что, несмотря на решение Джека никому ничего не говорить, она догадалась о его диагнозе. Эстелл всегда обо всем догадывалась. — Он попросил вас заменить его в одиннадцать часов на встрече с миссис Боулс.

— Да, разумеется.

— Я так и подумала, что вы обрадуетесь.

— Приготовь огнетушитель, если вдруг станет жарко.

— Обязательно, мистер Брэдфорд. А телефон, который вы только что бросили, сломался. Я вызову ремонтника.

— Спасибо, Эстелл.

Она вошла ровно в одиннадцать. Миссис Дебора Батт Боулс. Бедная богатая девочка. Сорок пять лет, трижды разведена, будущий театральный продюсер, большую часть своей взрослой жизни провела, растрачивая пять миллионов, которые ее крайне неприятный папаша (он сделал себе состояние на трущобах) имел глупость ей оставить. Не меньше четырех раз в год она появлялась в нашей фирме, жалуясь на нищету, долги и невозможность прилично прожить на 250 тысяч в год, которые она получала от доверительного управления. Хуже того, она была из женщин, которые меняют свою внешность каждые полгода. В конце восьмидесятых она носила черные деловые костюмы от Армани с подложными плечиками. Затем переметнулась к Шанель и ее платьям для ленча. Она тогда как раз была в коротком браке с весьма сомнительным торговцем алмазами с Кипра. Пытаясь запустить пяток безнадежных постановок вдали от Бродвея, она принялась одеваться как миссис Станиславская. Теперь же…

— Привет, адвокат, — сказала она, входя в мой офис танцующей походкой.

— Здравствуйте, миссис Боулс, — сказал я, вставая и стараясь спрятать улыбку, которую вызывали ее коротко стриженные крашеные блондинистые волосы, обтягивающая футболка, черная кожаная куртка и кожаные брюки под стать куртке. С губ ее свисала незажженная сигарета «Житан». Как будто только что из Берлина. — Вы прекрасно выглядите, — сказал я, жестом приглашая ее сесть.

— Если я закурю, вы позовете охрану? — спросила она, щелкая зажигалкой.

— Я с ними справлюсь, — заверил ее я.

Она закурила.

— А куда подевался Джек?

— У мистера Майла срочное дело. Важная встреча вне офиса.

— С кем-то, кто поважнее меня, вы хотите сказать?

— Все наши клиенты для нас одинаково важны, миссис.

— Кончайте молоть ерунду, адвокат. Я ведь знаю, что вы все здесь меня терпеть не можете.

Дайте даме сигару в награду за проницательность. Но я оставался невозмутимым.

— Вы одна из самых ценных наших клиенток, миссис Боулс. Как и ваш батюшка прежде. Теперь скажите мне, чем я могу вам помочь?

— Вы точно знаете, почему я здесь.

— Возможно, проблема с наличными?

— Удачная догадка, Шерлок.

— Вы ведь знаете условия траста, миссис Боулс, — сказал я, опуская глаза на пухлую папку на моем столе. — Четыре поквартальные выплаты, не больше и не меньше, а основной капитал, боюсь, заморожен навечно. Его нельзя тронуть.

— Разумеется, я знаю условия, адвокат. Я эксперт по этим гребаным условиям Но «Америкэн Экспресс» грозится подать на меня в суд, точно так же как и «Блумингдейл» и «МастерКард». И если я не получу деньги за полугодие, правление дома сто семьдесят пять по Восточной семьдесят четвертой улице заставит меня продать мою квартиру.

— Полагаю, вы уже обращались в банк? — спросил я.

— Вы же не думаете, что я поперлась бы на Уолл-стрит, если бы банк сказал «да»?

Я снова взглянул на папку:

— Разумеется, это не первый раз, когда у вас возникают такие затруднения…

— Спасибо, что напомнили.

— И вы не выполнили обязательства по своим двум последним займам у банка.

— Со временем я с ними рассчиталась.

— Да, но только после того, как они подали на вас иск в суд, миссис Боулс. Я пытаюсь вам сказать…

— Что я в финансовой жопе. Испорченная богатая сучка, которая не может присмотреть за своими деньгами. Это все написано на вашей физиономии из Лиги плюща.

— Я не был в Лиге плюща, миссис Боулс, — возразил я. — И я вовсе не пытаюсь вас осуждать… или высказываться насчет вашей финансовой ответственности… или… гм… отсутствии оной. Я всего лишь хочу довести до вашего сведения, что, учитывая сложные отношения, которые существовали между вами и банком в прошлом, получить от него деньги в данном случае будет затруднительно…

— Готова поспорить, что такой тип, как вы, никогда бездумно и цента не истратит. Уверена, что вы предельно осторожны, предельно разумны в обращении с деньгами.

Почти три тысячи накануне за камеру, которая мне не нужна? Тысяча четыреста пятьдесят (или в самом деле две тысячи двести?) за единственный ныне существующий на планете диван Ральфа Эмерсона? Леди, единственная причина, почему я до сих пор не в глубокой финансовой жопе, заключается в том, что у меня нет вашего пристрастия к конфеткам для носа.

— Я люблю ходить по магазинам, как любой американский патриот, — сказал я.

— Вы делаете это с осторожностью, — заметила она, задирая левую ногу. — Готова поспорить, что вы и блядуете с осторожностью.

— Миссис Боулс…

— Впрочем, очень может быть, что вы из осторожности и не блядуете.

Опять ошибаешься, дорогуша. Два случая по одной ночи каждый. Оба далеко за городом. Оба тайных (правило номер один разумной неверности: выбирай замужних деловых женщин). Оба раза с презервативами. И верно, когда затухло возбуждение от тайной эскапады, я ощутил дикую вину, причем в обоих случаях. Я дорожу своей репутацией… но так уж вышло. Так что, если Бет разок с кем-то переспала, я ее прощу. Возможно.

— Я люблю свою жену, миссис Боулс.

— Не сомневаюсь, — фыркнула она.

— Но ваши банкиры вас не любят, а это означает, что для избежания финансовых неприятностей вам понадобится наша помощь. Или мое предположение ошибочно, миссис Боулс?

Своим прохладным тоном я хотел показать: если хочешь, чтобы я бросил тебе спасательный круг, кончай ерничать. Она приняла нормальную позу и скромно сказала:

— Да, сделайте, что сможете.

Я назвал ей небольшой банк, с которым наша фирма время от времени сотрудничала. Разумеется, они потребуют какие-то гарантии («Ваша квартира, к примеру»), но, возможно, поддадутся на уговоры и выдадут ей какой-то кредит до того времени, как она получит деньги за следующую четверть года.

— Это означает, — сказал я, — что следующие три месяца вам придется жить очень скромно. И я должен вас предупредить… если вы не выплатите этот долг, нашей фирме будет затруднительно рекомендовать вас какой-нибудь другой финансовой организации, если вдруг вы снова окажетесь в затруднительном положении.

— Сколько времени нужно, чтобы узнать, не придется ли мне морозить свою задницу на улице?

— Я позвоню в банк сразу же после окончания нашей беседы. К середине дня они примут решение.

Я встал, давая понять, что беседа окончена.

— От меня теперь требуется спасибо, верно? — спросила она.

— Это как вы сами решите, миссис Боулс…

Она направилась к двери, затем повернулась и с ухмылкой оглядела меня:

— Знаете что… Уверена, что ваша маленькая женушка смотрит на вас каждую ночь и думает: «Как же мне повезло».

Я почувствовал, как правая рука сжимается в кулак. Я тут же спрятал ее за спину.

— Всего доброго, миссис Боулс. Моя секретарша позвонит вам, как только мы получим ответ.

Она повернулась на каблуках и вышла. Я было потянулся к телефону, но остановил себя. Нет, не делай этого. И не тянись за бутылкой. Просто сегодня плохой день, вот и все. Очень, очень плохой день.

Я сел в кресло за письменным столом. Успокоившись, нажал кнопку интеркома:

— Эстелл…

— Вы живы-здоровы после этой встречи, мистер Брэдфорд?

— Все проще пареной репы. Но тем не менее, когда миссис Боулс позвонит, скажи ей, что банк отказался дать ей деньги… но что я ищу другие возможности. И если она страстно захочет поговорить со мной, скажи, что я уехал по делу и до меня нельзя будет добраться до середины следующей недели.

— А если она пожелает поговорить с мистером Майлом…

— Не беспокой Джека по этому вопросу. У него сейчас забот выше головы.

— Что-нибудь еще, мистер Брэдфорд?

— Моя жена…

Через три минуты она по интеркому сообщила мне то, в чем я, собственно, не сомневался:

— Простите, мистер Брэдфорд. Никто не отвечает…

Я внезапно решил уйти из офиса. Схватил свой кейс, пальто и направился к двери. Эстелл удивленно воззрилась на меня.

— Я погано себя чувствую, — заявил я. — Решил на этом закончить.

— Может быть, нужен доктор или еще что-нибудь? — с беспокойством спросила она.

— Нет, мне бы только в койку. Что-то вроде желудочного гриппа. Сутки, и я буду в порядке. Нет ведь ничего срочного?

— Ничего такого, что не может подождать до понедельника.

— Отлично. И если позвонит моя жена… — Эстелл выжидающе смотрела на меня, — просто скажи, что я вышел. Хочу устроить ей сюрприз дома.

Я видел, что Эстелл с трудом старается удержать ползущие кверху брови.

— Как скажете, мистер Брэдфорд. Мне вызвать машину, чтобы отвезти вас на Центральный вокзал?

— Быстрее поймать внизу такси, — отказался я.

— Выздоравливайте, мистер Брэдфорд.

Она знала, что я вру.

— Постараюсь. Хороших выходных, Эстелл.

Поезд в 12.46 с Центрального вокзала был почти пустым. Пустой была и платформа в Нью-Кройдоне. Я быстро пошел по Адамс-авеню, удивляясь, что чувствую себя не на своем месте. В рабочий день в половине второго трудно встретить мужчину от двадцати до пятидесяти лет на улицах Нью-Кройдона. В это время город становится царством образованных женщин, которые, как Бет, когда-то любили сидеть на полу в общежитии какого-нибудь колледжа вроде Смит или Уеллсли, передавая друг другу трубку с гашишем, потягивая дешевое вино и давая клятвы никогда не превращаться в домохозяек в таком аккуратном пригороде, как этот.

И тем не менее все они оказались здесь, одетые в лучшие одежки а-ля-Шотландия от «Брукс-энд-бразерс» и хаки, худенькие, со все еще белоснежными зубами, все еще блестящими волосами (которые все еще стягивает черная шелковая лента). Их тридцатилетние лица все еще выказывают разочарование, которое неизбежно вызывают у них мужья и дети. Просыпаются ли они так часто, как я, в неурочный час ночью и удивляются, как вышло, что они подчинились инерции? Или попросту воспринимают Нью-Кройдон как уютное гнездышко, дарованное им судьбой? Понимая, что во вселенском масштабе у них практически нет причин для жалоб: жизнь их удобна и хорошо устроена.

Когда я свернул на свою улицу, то услышал, как в груди бьется сердце. Что, если я застану дома этого мужика? В нашей постели. Что, если…

Я ускорил шаг, почти бежал, но тут же заставил себя остановиться и пойти неторопясь. На Конститьюшн-Кресент не принято бегать в костюме, если не хочешь стать главным персонажем местных сплетен. Тут недавно видел Бена Брэдфорда среди бела дня, так он мчался по улице, явно чем-то озадаченный. Полагаю, он наконец догадался…

Я добрался до своей входной двери. Глубоко вздохнул. Тихо вставил ключ в замочную скважину и повернул его со всей возможной осторожностью. Прокрался внутрь и медленно закрыл за собой дверь. Сбросил пальто, сел на специально поставленную здесь скамеечку 1768 года из гостиницы в Провиденс и стянул свои тяжелые туфли. Затем, держа туфли в одной руке, я осторожно поднялся по лестнице и прошел по коридору, не сводя глаз с двери в его конце. Добравшись до нее, я потянулся к ручке, выдохнул, толкнул дверь и ввалился за ней в комнату.

Ничего. Ничего, кроме кровати, идеально застеленной лоскутным колониальным покрывалом, под головой валики под стать покрывалу, и коллекция тряпичных кукол, датированная 1784 годом, Филадельфия. Я всегда ненавидел этих блядских кукол — и уверен, что это чувство было взаимным, поскольку они таращились на меня с явным неодобрением. Я сел на край кровати, постарался успокоиться, услышать в тишине что-то различимое, узнаваемое, например эротические стоны или звуки поспешного одевания. Ничего. Но я все еще сомневался, поэтому обошел все комнаты. Пустой дом. Остался только подвал. Закрытая дверь. Раз, два…

Дверь распахнулась. Все чисто. Ничего, кроме моих игрушек.

Облегчения я не почувствовал. Где она может быть? Наверняка у него. Но где он живет? Как они встречаются? Что они делают в данный момент?

В душе появился страх. Беспомощный страх — ведь я знал, что не могу сделать ничего, только сидеть здесь и ждать ее возвращения.

Я стянул пиджак и швырнул его через комнату. Туда же полетели брюки от костюма. И моя белая рубашка и галстук. И черные носки. Одежки на тысячу баксов были свалены в кучу на полу. Затем я пошел к комоду, который стоял за тренажерами, выудил шорты и футболку, разыскал кроссовки и крутанул стойку с CD в поисках чего-то громкого, всепоглощающего. Бинго. Малер, Шестая симфония. Запись венского филармонического оркестра под управлением Бернстайна. Величавые звуки, эмоциональное fortissimo, освобождающее от ощущения надвигающейся беды, от сознания, что жизнь — неудачное приключение, которое надо перетерпеть. Я надел наушники, забрался на тренажер и нажал кнопку дистанционного управления магнитофоном. Темные, громовые звуки донеслись из двух динамиков. Саркастическое фырканье тромбонов. Высокий взвизг скрипок, которые вступили, открывая основную тему. Как раз когда я уже начал потеть, моего плеча коснулась рука, и я невольно вздрогнул.

— Что ты здесь делаешь? — Бет выглядела удивленной и немного обеспокоенной, застав меня в такое неурочное время дома.

Я снял наушники.

— Приболел, ушел домой, — ответил я, переводя дыхание.

Она скептически оглядела меня:

— Приболел? В самом деле?

— Что-то вроде желудочного гриппа. Почувствовал себя плохо в офисе.

— Тогда что ты делаешь на тренажере?

— Когда я сошел с поезда, все уже прошло.

Мои слова звучали малоубедительно. Она опустила глаза вниз и увидела мой мятый костюм от «Брукс Бразерз».

— Похоже, ты чертовски торопился к тренажеру.

— Все еще переживал по поводу новостей о Джеке, вот и все, — соврал я. — Вот и отыгрался на костюме.

— Я только что принесла его из чистки, — заметила она, поднимая костюм. — Выкинутые на ветер двенадцать долларов.

— Еще одна чистка нас не разорит, — заметил я. — Ну, ты это сделала?

— Что сделала? — Она выглядела встревоженной.

— Купила диван Эмерсона?

— А… ты об этом. — Она явно почувствовала облегчение. — Решила отказаться. Слишком дорого.

— Мы можем позволить себе двадцать две сотни.

— Четырнадцать пятьдесят.

Упс!

— Ну, мы определенно можем заплатить четырнадцать сотен пятьдесят, — сказал я. — Деньги не должны были тебя останавливать.

— Я просто старалась быть разумнее.

Бет и разумная трата денег? И солнце вращается вокруг земли.

— Значит, ты так и не ездила в Уэстпорт? — спросил я, пытаясь изобразить полное отсутствие заинтересованности.

— Мне не хотелось садиться за руль, вот я и отправилась в Стэмфорд, побродила по пассажу.

— Купила что-нибудь симпатичное?

— Нет, просто глазела…

Чушь собачья. Бет никогда не ходила в пассаж, чтобы просто поглазеть. Теперь пришла ее очередь смущаться. Она явно гадала, понимаю ли я, что она лжет.

— Но я забрала заказанную семгу, — сказала она. — И купила бутылку этого изумительного вина из Новой Зеландии, совиньон блан «Туманная бухта».

— Где ты о нем узнала?

— Герб из винного магазина пел этому вину дифирамбы.

— Герб, как правило, знает, о чем он говорит, — заметил я. — Жду, когда можно будет попробовать.

Неловкое молчание было прервано звуком открываемой входной двери, ревом Джоша и голосом Фионы:

— Побудь здесь, слышишь?

И крик Адама в ответ:

— Я же смотрю «Улица Сезам», ты что, забыла?

— Эй, парень! — крикнул я с лестницы.

— Папа? — закричал в ответ Адам голосом, полным детского восторга.

Когда он скатился по лестнице, я нагнулся, чтобы поймать его в объятия. Затем поднял вверх.

— Ты мне подарок принес? — спросил он.

Мы с Бет переглянулись и улыбнулись. Адам готов был получать подарки ежеминутно.

— Я принес тебе себя, — ответил я.

— Никаких подарков?

Я засмеялся:

— Может быть, подарок будет завтра.

— Я хочу подарок сейчас, — заныл он.

— Как сейчас насчет «Макдоналдса»?

Бет мое предложение не понравилось.

— Но, Бен…

— Это его не убьет.

— Мы и так едим слишком много мусорной пищи.

— Обещаю заказать куриные котлетки. В них полно протеина.

— Тебе надо было подумать, прежде чем…

— Оставь, — сказал я внезапно довольно резким тоном.

Бет хотела было ответить тем же, но передумала.

— Поступай, как хочешь. Ты всегда так делаешь.

Она повернулась и пошла вверх по лестнице.

— «Макдоналдс»? — снова спросил я Адама.

— Я хочу жареную картошку, — улыбнулся он.

Наверху Фиона кормила Джоша морковным пюре. Вся его мордашка была в морковке. Фиона была живой, крупной девицей, которая всегда носила комбинезон и напоминала неприбранную кровать. Мы с ней вполне ладили, особенно с того вечера, как я неожиданно вернулся домой и застал ее в flagrante delicto[15] на полу в гостиной с каким-то сплошь татуированным байкером из не слишком благополучного района Стэмфорда. Тот факт, что я ее не уволил, не пригрозил лишить грин-карты, превратил ее в мою верную подругу. И соответственно, она была моим домашним союзником. Бет об этом знала и жутко злилась.

— Как сегодня поживает чудовище? — спросил я.

— Ужасно. За сегодняшний день уже шесть раз до ушей обделался.

— Лучше при тебе, чем при мне.

— Вы сегодня рано вернулись домой, мистер Брэдфорд.

— Решил пораньше начать выходные.

— Наверное, здорово удивили миссис Брэдфорд.

Что она хотела этим сказать?

— Ее не было дома, — объяснил я.

— Ну, конечно, не было — сказала Фиона, пытаясь засунуть еще одну ложку оранжевой мерзости в рот Джоша. — Сегодня ведь у нее теннис, забыли?

И правда забыл. Еженедельная игра с Венди Вэггонер. Отменена. Почему Бет ничего об этом не сказала? Или Фиона пытается что-то мне сказать?

— Пап, — заныл Адам, — хочу в «Макдоналдс».

— Хозяин зовет, — сказал я, хватая бейсбольную куртку с ближайшего крючка. — Хороших тебе выходных, Фиона.

Она подняла на нас глаза:

— Будьте осторожнее, мистер Брэдфорд.

Это предупреждение? Прежде чем я успел это выяснить, она снова занялась Джошем. Я наклонился, чтобы поцеловать его. Как только мои губы коснулись его лба, он начал визжать.

Мы взяли «вольво». По дороге Адам принялся распевать свою любимую песню на этой неделе — «Самое необходимое», из нынешнего любимого мультика, диснеевского «Маугли». И я не мог не улыбнуться, глядя на своего четырехлетнего сына, чирикающего рядом.

В «Макдоналдсе» он был само очарование. Тихо и быстро съел куриные котлеты и жареную картошку, сосредоточив все свое внимание на еде. Но время от времени он все же поднимал глаза, одаривал меня широкой улыбкой и говорил «объедение» (новое слово на этой неделе). Я вспомнил прошлое и удивился тому, что мы с Бет умудрились произвести на свет такого дивного ребенка. Не будет ли он лет эдак через десять, превратившись в прыщавого, мрачного подростка, ненавидеть нас за то, что мы испортили ему жизнь? Перед моим мысленным взором пробежали ужасные картины: Адам, обдолбанный наркоман, выпрашивает порошок у главного наркодилера Нью-Кройдона. Садится в машину с пятью такими же обдолбанными ребятами постарше. Машина с ревом уносится в ночь. Водитель, сильно под кайфом, вжимает педаль газа в пол, и в этот момент они выскакивают на шоссе 95. Спидометр показывает восемьдесят. Водитель неожиданно засыпает за рулем. Выйдя из-под контроля, автомобиль выскакивает на разделительную полосу. Адам кричит:

— Папа!

Адам показывал мне пустой пакет из-под картошки.

— Еще.

— Достаточно, — говорю я.

— Папа, еще! — воинственно заявил он.

— А как же насчет подарка?

— Да, подарок!

Таким образом, вопрос с картошкой был решен. Пока мы возвращались на Адамс-авеню, я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида на Адама, привязанного к детскому сиденью и смотрящего широко распахнутыми глазами на окраины Нью-Кройдона. Обожаемый четырехлетний ребенок, находящийся в полной безопасности в коконе своего детства. Я не должен за него бояться, сказал я себе. Но все равно боялся. Может быть, оттого, что боялся за себя. Боялся уязвимости, которую чувствовал, когда был с Адамом. Как и всем родителям, мне казалось, что, если с ним когда-нибудь что-то случится, я этого не перенесу. Вот о чем вы не узнаете, пока сами не заведете ребенка: мы зависим от детей. Они делают нас голыми и беззащитными. Потому что нам никогда никого не доводилось любить так безоговорочно.

В магазине «Игрушки Тэлли» я позволил Адаму выбрать два новых вагона для его железной дороги. Затем мы немного спустились вниз по улице и зашли в магазин «Игрушки для пап» — там продавали вина и крепкие напитки. Герб — лысый тип, который торговал в этом магазине со времен Эйзенхауэра, — стоял за прилавком.

— Привет, молодой человек, — поздоровался он с Адамом.

Адам показал ему свои новые приобретения.

Герб по достоинству оценил вагончики. Затем спросил:

— Как поживаете, мистер Брэдфорд?

— Сегодня пятница, Герб. Так что я хорошо поживаю.

— Понятно. Что я могу вам предложить?

— Бутылку «Сапфира Бомбея», литровую.

Герб повернулся, схватил бутылку этого излишне дорогого джина и поставил передо мной:

— Что-нибудь еще?

— Вермут.

— Вечер за мартини, да?

— Весь уик-энд за мартини.

— Тогда вам следует взять «Нойлли Прат».

— Годится. И еще бутылку совиньона блан «Туманная бухта».

— Туманная что?

— «Туманная бухта». Вино из Новой Зеландии. О нем прекрасные отзывы. У вас ведь оно есть, не так ли?

— Простите, мистер Брэдфорд. Никогда о нем не слышал. Но если вы хотите замечательный белый совиньон из Калифорнии…

— Нет, мне хотелось купить это вино из Новой Зеландии.

— Если у вас есть минутка, я быстро справлюсь у своего поставщика.

— Я подожду, — согласился я.

Адам тянул меня за руку к двери.

— Одну секунду.

Он взял телефонную трубку. Я пока затеял с Адамом игру: сколько бутылок дешевого вина Галло он может насчитать? Герб тем временем закончил разговор.

— Вы правы, — сказал он. — «Туманная бухта» имеется в продаже в Штатах, но только по специальному заказу. И только по два ящика на одного клиента, поскольку спрос на это вино очень большой, а поставки ограничены. Мой оптовик утверждает, что это практически самый лучший белый совиньон в мире, но если вы хотите его заполучить — придется раскошелиться. Восемнадцать девяносто девять за бутылку.

По специальному заказу. Бет трахала богатого любителя вин.

— Я подумаю, — сказал я.

Когда я вернулся домой, Бет удивилась, увидав меня с литровой бутылкой джина.

— У нас уже есть джин, — заметила она.

— Ага, Джилбис. Годится с тоником, но дерьмо, если хочется мартини.

— Ты все это купил у Герба? — осторожно спросила она.

Мне очень хотелось ответить: «Да, и я также выяснил, что он не продает „Туманную бухту“». Но вместо этого я сказал:

— Да нет, купил в магазине на Пост-роуд.

Я заметил, что ее глаза остановились на небольшом магазинном пакете, который Адам прижимал к груди. «Игрушки Тэлли», магазин впритык к заведению Герба Глупо, Брэдфорд, глупее некуда. Теперь она знает, что ты врешь. Но она ничего не сказала, скорее всего, потому, что тоже пыталась решить, догадываюсь ли я, что и она врет.

— Пожалуй, я бы с удовольствием выпила мартини, — сказала Бет.

Мы выпили по бокалу, уложили детей спать, затем еще выпили. Мартини сделали крепким и экстрасухим. Идеальный ментальный новокаин. Настолько кстати, Что можно сказать, у нас выдался еще один приятный вечер. Семга, поджаренная в легком лимонно-чесночном масле, получилась первоклассной. Что касается «Туманной бухты»… настоящее совершенство. Такое идеальное вино (особенно после двух мартини), что я временно отделался от навязчивой мысли насчет того, от кого Бет получила эту бутылку, и удачно острил, заставляя ее смеяться. Особенно когда рассказывал ей о своей недавней встрече с миссис Деборой Батт Боулс и ее новой инкарнации в образе Марлен Дитрих. Может быть, все дело было в моем нервном состоянии, может быть, в выпивке или в том, что я в самом деле удачно выступал, — неважно почему, но Бет задыхалась от хохота, пока я ей рассказывал эту историю. Что, разумеется, мне очень польстило. Мне нравилось, когда она смеялась. Нравилось видеть, что она снова получает удовольствие от моего общества. И я надеялся, что, возможно, это признак того, что ничего плохого не происходит, просто я позволил своему воображению разгуляться. Это я о паранойе среднего возраста насчет другого мужика с превосходным вкусом (надо признать) относительно экзотических новозеландских вин.

— Бет… — сказал я, когда она наконец успокоилась.

— Да?

Я взял ее за руку:

— Было хорошо.

Я почувствовал, как она застыла.

— Да, — сказала она, — верно.

— Нам нужно это чаще повторять.

— Ты хочешь сказать, напиваться?

— Я хотел сказать, общаться.

Она вырвала руку:

— Не порть…

— Я ничего не хочу портить. Просто дело в том, что в последние месяцы наши отношения были далеки…

— Ничего подобного, — возразила она.

— Ну да, сегодня, после солидной выпивки…

— И вчера тоже, — напомнила она.

— Дважды за полгода. Большое дело. — Я был пьян.

— Ты не хочешь нормально общаться, ты хочешь ссориться, так?

— Разумеется, я не хочу…

— Тогда остановись. Перестань.

— Ты не понимаешь, я хочу тебе сказать…

— Думаю, что понимаю. И хочу, чтобы ты…

— Я хочу забыть про наши проблемы…

— А что, по-твоему, я пытаюсь сделать последние двадцать четыре часа?

— Но ты не хочешь обсудить…

— Нечего обсуждать…

— Надо все обсудить…

— Бен, почему ты не можешь просто заткнуться и позволить…

— Не смей говорить, чтобы я заткнулся.

— Я буду говорить, если ты будешь продолжать вести себя как последний урод.

— Пошла ты!

— Ну вот. Я иду спать.

— Иди спать, иди спать, — нараспев сказал я. — Уходи, отказывайся разговаривать, это все в твоем стиле. Только чтобы не решать…

Но мне не удалось закончить предложение, потому что она захлопнула за собой дверь столовой.

Вот и все наше перемирие.

Я шатаясь перебрался в гостиную, свалился на диван, нажал кнопку на пульте дистанционного контроля и тупо уставился на Си-эн-эн. Затем выругал себя за то, что я такой ублюдок, задремал и проснулся в половине второго, обнаружив на экране Кейт Бример (в еще более боевом виде, чем обычно), которая вела репортаж из какого-то разрушенного города в Боснии.

— …сцены разрушения и человеческих страданий, подобные которым даже самые бывалые корреспонденты…

Кейт. Черт бы тебя побрал. Там. В самом центре событий.

Я еле дотащился до постели. Стянул с себя одежду. Лег рядом с Бет, которая спала мертвецким сном. Я прижался к ее голой спине, поцеловал шею под волосами и позволил своему языку прогуляться вниз, к плечу, и дальше, к лопатке, когда вдруг…

Язык наткнулся на что-то рваное, грубое. Такое, с чем прошлой ночью мой язык точно не встречался, когда двигался тем же маршрутом. Я потер это место указательным пальцем. Шершавое на ощупь. Я попытался разглядеть, что это такое, но было слишком темно. Поэтому я сунул руку в ящик моей прикроватной тумбочки и нащупал маленькую лампочку для чтения, которой можно пользоваться, не мешая спящему рядом человеку и не давая ему повода подать на развод. Включил лампочку и направил узкий луч на спину Бет.

И обнаружил короткую, но глубокую царапину, расположенную между левой лопаткой и позвоночником. Все еще красную, совсем свежую. Сегодняшнюю.

Глава шестая

На следующее утро Бет со мной не разговаривала. Даже после того как я извинился — многократно, — она никак не хотела простить мне вечернюю выходку. Я всегда прошу у Бет прощения. Даже когда знаю, что прав, я все равно извиняюсь. Я не выношу ее раздраженного молчания. И я всегда унижаюсь, если это требуется для восстановления мира между нами.

— Слушай, это за меня алкоголь говорил, — сказал я на кухне, наливая себе чашку кофе трясущейся рукой.

Бет продолжала молча мыть посуду после завтрака.

— Я просто пытался поговорить о вещах, которые меня волнуют.

Она перебила меня:

— Если ты допил кофе, одень Адама. Я хочу приехать в Гринвич пораньше, когда еще будет где припарковаться.

И она вышла из комнаты.

А как насчет этой клятой царапины на спине? — хотелось мне крикнуть ей вслед. Но я сдержался, как сдержался ночью и не разбудил Бет, чтобы задать несколько вопросов о том, кто ее так поцарапал. Учитывая ее нынешнее настроение, это был, скорее всего, самый неподходящий момент для обвинения в близких отношениях с другим мужчиной. Лучше придержать эту козырную карту до подходящего момента.

Поскольку была суббота, мы занялись самым что ни на есть американским времяпрепровождением: побродили по магазинам элегантного замка богатства, который называется Гринвич. Место обитания белой кости. Немыслимо без $250 000 в год. И соответственно, там все забито представителями среднего класса. Особенно по субботам.

Мы нашли место для парковки в верхней части Гринвич-авеню — это покатый бульвар длиной в милю, на котором сгрудились торговые предприятия всех вообразимых сортов. Пошли вниз, Бет катила коляску с Джошем, я вел Адама за руку. Молчание между мной и Бет нарушал только голосок Адама:

— Ты купишь мне еще поезд для железной дороги.

Это была не просьба, утверждение.

— Скажи «пожалуйста», Адам.

— Ты купишь мне еще поезд для железной дороги. Пожалуйста.

Это все еще было утверждение, и я не смог сдержать улыбку:

— Если будешь хорошо себя вести.

— И только после того как мы зайдем в детский отдел, — заявила Бет.

— Не пойдем в детский отдел, не пойдем в детский отдел, — заныл Адам.

— Тогда никаких новых поездов и вагонов, — сказал я.

Угроза подействовала. Когда мы добрались до детского отдела, Адам послушно примерил пальто из бобрика ($65), которое выбрала для него Бет. Еще толстовку ($22), хлопчатобумажную водолазку ($16) и вельветовые брюки ($28), которые, по разумению Бет, должны были украсить его осенний гардероб. Но когда мы перешли в отдел для грудных младенцев, где Бет истратила $70 на всякую ерунду для Джоша, Адам поднял вой.

— Я хочу поезд сейчас, — снова заныл он.

— Подожди еще несколько минут, — попросила Бет.

— Я хочу…

— Потерпи чуть-чуть…

— Сейчас, сейчас, сейчас!

Адам тряхнул коляску так сильно, что Джош начал плакать. Бет крепко ударила Адама по руке.

— Плохой мальчик, плохой мальчик, — резко сказала она.

Адам завопил «Папа!» и кинулся мне на шею.

— Все в порядке, все в порядке, — прошептал я ему на ухо, поглаживая по голове.

— Не защищай его, — сказала Бет.

— Полегче, Бет…

— Он должен знать, что когда он плохо себя ведет…

— Все верно, все верно.

Адам в моих руках завыл громче.

— Давайте так, — предложил я. — Мы встретимся в «Банана Репаблик» через пятнадцать минут. Пусть немного успокоится.

— Как скажешь, — огрызнулась Бет и двинулась вместе с коляской Джоша в дальний угол магазина.

Когда мы вышли на улицу, Адам наконец перестал реветь.

— Мама меня ненавидит, — пожаловался он.

— Не говори глупостей, — сказал я. — Ей просто не нравится, когда ты капризничаешь. И мне не нравится тоже.

— Прости, папа.

Я поцеловал его в макушку:

— Вот и молодец.

— Железная дорога. Пожалуйста.

Итак, мы двинулись в игрушечный магазин и купили ему пятый по счету миниатюрный паровоз ($14). Затем отправились в книжный отдел, где Адам выбрал для себя «Рассказы большой птицы» ($8.99), а я наконец купил себе «Свидетельства» Ричарда Аведона ($75) — удивительная ретроспектива его портретов, которые он сделал за пятьдесят лет. Когда мы добрались до «Банана Репаблик», Бет мерила короткий бежевый жакет. Он ей очень шел. Я подтолкнул к ней Адама. Он робко подошел и потянул ее за рукав:

— Мамочка… прости.

Она улыбнулась и поцеловала его:

— И ты прости, что я тебя шлепнула. Просто будь терпеливее, договорились?

— Ты в этом жакете потрясающе выглядишь, — заметил я.

— Очень дорогой, — возразила она.

— И сколько?

— Триста двадцать пять.

— Покупай.

— Дорогой…

— Ты ведь раздумала покупать диван, верно?

— Ну…

— Это ведь всего лишь деньги.

Она еще раз оглядела себя в зеркале, затем повернулась и поцеловала меня в губы.

— Иногда ты очень даже ничего, — сказала она. — Спасибо.

Семейный кризис предотвращен — по крайней мере, на это утро. Мы снова одна большая счастливая семья. И всего-то ушло $623.99 плюс налог. Самая дорогая суббота за весь год. Тем не менее это дешевле, чем психотерапия.

У магазина я предложил ленч в детском ресторане дальше по улице.

— Я хочу в «Макдоналдс», — заявил Адам.

— Только не сегодня, солнышко, — ответила Бет.

— Я хочу жареной картошки.

— Ты получишь ее в ресторане, — уверил его я и сразу же пожалел.

Бет сокрушенно покачала головой:

— Бен, ты что, хочешь, чтобы он превратился в жареную картошку? Или медвежонка Барни?

— Не давите на парня, — раздался голос рядом. — От жареной картошки никто до сорока лет еще не умер.

Мы оба подняли головы. Это был Гари Саммерс. Наш сосед, пока не состоявшийся фотограф.

— Привет, люди.

Его длинные грязно-блондинистые волосы были стянуты в конский хвост. Щетина выглядела сегодня еще более модной, чем обычно. И знаменитая самодовольная ухмылка была еще шире, чем всегда, — шириной в семидесятимиллиметровый экран. Но больше всего меня удивила его одежда. Она была настолько… для города. Черная льняная рубашка застегнута до ворота. Черные мешковатые штаны поддерживаются широкими черными подтяжками. Черные ботинки на шнуровке. Солнцезащитные очки. Стандартный прикид для Бустер-стрит, но бросающийся в глаза на Гринвич-авеню. Кстати, единственной причиной, почему Гари жил среди нас, была его неспособность пробиться в центр. Я знал, что он пытался сделать карьеру фотографа в Нью-Йорке, но потерпел неудачу. И когда его старые родители умерли, он, будучи единственным наследником, удалился в фамильный дом в Нью-Кройдоне и жил на небольшое наследство, которое досталось ему от родителей и вряд ли превышало 30 тысяч в год (как подсказывали мне профессиональное чутье и опыт работы в отделе доверительного управления), потому что отец Гари так и не сумел пробраться выше среднего эшелона в «Голубом гиганте», а это означало, что даже при очень тщательном планировании его капитал не мог превышать 600 тысяч, которые были аккуратно вложены в облигации, страховку и акции.

Ровно столько доверительного управления, чтобы покончить с его карьерой. Так когда-то сказала о нем Бет, и все в Нью-Кройдоне были согласны с ее мнением. Но хотя почти все считали его лузером, он постоянно говорил о больших планах — о скором крупном заказе от знаменитого журнала (чего никогда не случалось), о том, что он здесь временно, что скоро все продаст и переедет в Лос-Анджелес. И всегда взирал на наши полосатые костюмы и наших бойких курносых жен с нескрываемым презрением.

Я его ненавидел.

— Привет, Гари, — равнодушно сказал я.

— Доброе утро, — внесла свою лепту Бет и тут же наклонилась, чтобы решить какую-то проблему Джоша.

— Тратите деньги? — Он оглядел все наши пакеты и обратил внимание на самый большой, из книжного магазина. — Что за книга?

— Аведон, «Свидетельства».

— Хороший выбор. Эти люди, бредущие вдоль дороги, — как он умудрился снять их на нейтральном белом фоне и, тем не менее, показать всю бескрайнюю пустоту бесплодных земель Америки! Потрясающие снимки, верно?

— Да, потрясающие.

— Знаете, когда я на прошлой неделе видел Ричарда…

— Какого Ричарда? — перебил его я.

— Аведона, вот какого.

— Он что, ваш друг?

— Скорее просто знакомый. Встретил его на вечеринке у Лейбовиц.

— Энни Лейбовиц?

— Именно.

— Тоже ваша подруга?

— Ну да, мы с Энни знакомы уже много лет. Она мне сказала, что, если они с Зонтагом не вернутся в Сараево от «Вэнити фэр», она посоветует Грейдону послать меня.

Зонтаг… Грейдон… Гари Саммерс, чья последняя выставка состоялась в такой достославной галерее, как ресторан «Граппа» на Адамс-авеню в Нью-Кройдоне, умудрился привлечь внимание американских интеллектуалов, не говоря уж о редакторе «Вэнити фэр».

— Так что тогда сказал вам Ричард? — спросил я.

— Папа! — вмешался Адам, дергая меня за руку. — Хочу жареной картошки.

— Нам надо идти, — добавила Бет.

— Все еще снимаете? — спросил Гари.

— Когда есть время.

— Купили что-нибудь новое и сногсшибательное?

— «Кэнон EOS-І», — ответил я.

— Слышал, что эта камера очень хороша для военных репортажей. — Широкая ухмылка. — Вы сегодня к Хартли идете?

Я кивнул.

— Тогда еще увидимся, — сказал Гари и отошел.

Прошло минут пятнадцать, а я все еще кипел.

— Нет, только подумай, какая задница! — сказал я, потягивая пиво в ресторане.

— Следи за языком, Бен.

— Когда я на прошлой неделе видел Аведона… Лейбовиц предложила «Вэнити фэр» послать меня в Сараево. Только «Вэнити фэр» этого придурка на Кони-Айленд не пошлет.

— Почему ты так злишься? — спросила Бет.

— Потому что он ничтожество, которое сыпет именами.

— Подумаешь. Он всегда был таким. Ты это знаешь, так что с какого перепугу ты так вызверился?

— Я не вызверился. Я просто ненавижу этого самодовольного ублюдка.

— Тебе не нравится, что он говорит об известных людях.

— А тебе?

— Тоже. Но это же чушь. Я так это и воспринимаю.

— Как именно?

— Не знаю. Может быть, он так защищается. Отбрось в сторону эту тупую браваду, и останется парень, который все еще пытается чего-то добиться в фотографии. Может быть, у него ничего не получается… Но он, по крайней мере, пытается.

Ничего себе.

— Премного благодарен.

— Я вовсе на тебя не намекала.

— Ну, разумеется, — обиженно сказал я.

— Почему ты постоянно нарываешься на ссору?..

— Я вовсе не нарываюсь…

— …и все, что я ни скажу, относить на свой счет?

— Во всяком случае, я не пытаюсь вонзить в тебя нож и…

— Ты чертовски тонкокожий.

— Говорит великий романист.

Бет поморщилась, будто получила пощечину.

— Извини, — тут же сказал я.

На ее глазах показались слезы.

— Бет… — Я потянулся к ее руке. Она отдернула руку, тупо уставившись в стол. Я почувствовал себя самым последним дерьмом на земле.

— Мама плачет, — сообщил Адам.

— Мама в порядке, — сказала Бет, вытирая глаза.

Я попросил, чтобы принесли чек.

По дороге домой в машине царило молчание. В дом вошли тоже молча. Мои очередные извинения тоже натолкнулись на молчание. Молчание, когда я заявил, что спущусь вниз, в свою темную комнату, пока Адам с упоением смотрит «Маугли» в тридцать второй раз за неделю.

Молчание. Она отлично умела им пользоваться: превращала его в тупой инструмент, который причинял максимальную боль, заставлял ощущать максимальную вину. Как только вращающаяся дверь темной комнаты закрылась за мной, молчание навалилось с новой силой, а кислота ядовитой струей вгрызлась в стенки кишечника. Снова придется пить «маалокс», так что я протянул руку за увеличитель и нащупал бутылочку с белым, как мел, эликсиром, которую всегда держал под рукой для подобных случаев.

Солидный глоток. Сосчитай до двадцати. Просто. Живот уже не кажется тебе адом в язвах. «Маалокс» справился с задачей. Ты снова способен существовать. Во всяком случае, несколько часов.

Я потратил на свой желудок три тысячи долларов. Я ел барий. Подвергался телескопическому обследованию внутренностей. Я даже согласился на то, чтобы в мой пищевод опустили микроскопический аппарат, который искал там карциномы, злокачественные опухоли и прочую гадость, но ничего не обнаружил. Даже малюсенькую язву. Полностью здоров.

— Это точно не рак, — сказал мне специалист в больнице Нью-Йорка. — Нет никаких следов злокачественных новообразований, ваша двенадцатиперстная кишка в полном порядке.

— Тогда в чем дело? — настойчиво спросил я.

— Желчь, — сказал он. — Вы страдаете от избытка желчи.

Три тысячи баксов, чтобы это определить?

Я включил увеличитель, вставил негатив в рамку и принялся нажимать на кнопку электронного автофокуса. Постепенно из мутного пятна возникло изображение полного пожилого мужчины с тремя подбородками, в мятом костюме, который выходил из здания товарной биржи Нью-Йорка… Глаза расширены от страха, как у оленя, который уставился на фары приближающегося грузовика.

Я сделал этот снимок несколько недель назад. Как-то я выскользнул из офиса раньше времени, в кейсе лежал мой «Никон». Я проторчал больше часа у дверей товарной биржи на Уолл-Стрит, отщелкав четыре пленки, наблюдая за приходом и уходом брокеров и персонала биржи. Естественно, я чувствовал себя мальчишкой-прогульщиком, но все равно был доволен своим поступком, особенно когда обнаружил, что среди ста сорока четырех кадров есть три или четыре интересных снимка (совсем не плохой результат для меня, поскольку я очень строг в выборе того, что следует напечатать). И с того момента, как я повесил негативы на просушку, я знал, что этим образом раздувшегося встревоженного пожилого человека я попал в точку, что снимок превзошел все хитроумные композиции и неожиданно воспроизвел неудобную правду.

С фотографией всегда так: если вы задуряете себе голову красивыми идеями насчет использования своего объектива в качестве арбитра verite,[16] вы неизбежно получите мертвые, самодовольные образы, которые не имеют никакого отношения к существу дела. Лучшие кадры всегда случайны. Вспомните страшные снимки дна Нью-Йорка, которые делал Уиджи, или хотя бы снимок Капы: умирающий испанский республиканец (его руки раскинуты, как на распятии, спину пронзила пуля). Их лучшие снимки были сочетанием блестящей техники и чистой случайности — они оказались в нужный момент в нужном месте. Случайность — это все в фотографии. Вы можете часами ждать нужного момента. В конечном итоге вы не получите того, чего ждете, но вместо этого обнаружите, что несколько снимков, которые вы сделали, пока томились в ожидании, отличаются естественностью, которой не хватает в заранее задуманных фотографиях. Первое правило искусства: нужный момент может так и не наступить, или же вы можете наткнуться на него случайно, и молитесь Богу, чтобы палец у вас в этот момент был на затворе.

С помощью моторизованного автофокуса я добился резкости негатива, немного обрезав фон по выбранному контуру, чтобы резче выделить изображение потрепанного жизнью брокера, который, шатаясь, спускается с портала биржи. Затем вставил лист бромистой фотобумаги в рамку. Выключил лампу увеличителя, нажал на кнопку автоматического печатания и подождал три секунды. Красный свет. Затем на шестьдесят секунд в проявитель, затем в закрепитель, затем в фиксаж, затем снова включил лампу дневного света. Но когда я вытащил снимок из последней ванночки и повесил его сушиться, я сразу же увидел дефект печати: казалось, что брокера загораживает другая фигура. С технической точки зрения вы можете назвать это явление призраком — легкое сдваивание, как бы образ, который преследует основное изображение, создает впечатление фантомного фона. Человек за человеком.

Я тут же сделал еще несколько отпечатков — на всех я увидел тот же явный призрак, намек на вторую жизнь, скрытую под первой, вторую личность, которую мы все тщательно скрываем. Возможно, камера слегка вздрогнула, когда я щелкнул затвором. Возможно, я немного ошибся с раствором, когда разводил проявитель и проявлял пленку. Но когда я просмотрел негативы, то увидел, что призрак появился только в этом кадре. Все остальные снимки этого человека были обычными. Да, точно, этот призрачный образ был лучшим во всей серии. Почему я его не заметил, когда проявлял пленку? И как вообще этот призрак туда попал? Чем именно был этот непонятный фантом?

Я взял лупу и долго изучал все четыре отпечатка, пытаясь найти хоть какой-то ответ на этот вопрос. Затем в дверь темной комнаты постучали.

— Нянька пришла, — сказала Бет.

— Иду, — ответил я. — Зайди на секунду, хочу кое-что тебе показать.

— Нет, — отказалась Бет. Пока я открывал вращающуюся дверь, она уже успела подняться по ступенькам.

В машине она продолжила изводить меня молчанием.

— Я же сказал, что извиняюсь.

— Мне наплевать, — ответила она.

— Я знаю, глупо было с моей стороны…

— Я не хочу это обсуждать.

— Я вовсе не хотел…

— Ничего подобного, хотел.

Снова молчание.

— Бет, послушай…

Молчание. Разговор окончен.

Билл и Рут Хартли жили всего в миле от нас. Их дом был крыт красной дранкой, с белыми ставнями и массой детских качелей-каруселей на передней лужайке. Мне эти горки и качели всегда казались избыточными, потому что их единственный сын Тео родился с синдромом Дауна и большую часть времени жил в специальной школе недалеко от Нью-Хейвена. Они хотели еще детей, но у них ничего не вышло. «Господь таким образом внушает нам, что мы можем хорошо жить и одни», — как-то сухо заметил Билл. Он был брокером, единственным наследником небольшой брокерской фирмы на Уолл-Стрит, которой руководили четыре поколения Хартли и которая обслуживала узкий, но очень избранный круг клиентов. «Приятный, надежный бизнес» — так отозвался о своей фирме Билл, хотя он мог сказать то же самое и обо всей своей жизни, потому что Билл и Рут были примером спокойной уверенности. Они встретились двадцать лет назад в университете, поженились, и их брак был одним из тех редких случаев, когда все идет гладко, без сучка и задоринки. Рут была довольно влиятельным чиновником, занималась связями с общественностью в Нью-Йорке, а Билл был вполне доволен, что его маленький бизнес не втянут в рутинную жизнь больших фирм Уолл-стрит. Они хорошо зарабатывали. У них был неплохой дом. Приятная тридцатифутовая яхта неподалеку (на которой Билл часто катал меня). На них было приятно смотреть, когда они вместе: они никогда не мешали друг другу. Глубокая прочность их брака подтверждалась тем, что, когда родился Тео, им удалось сохранить гармонию и не разбежаться.

Я завидовал их равновесию, их стабильности. Они смирились со своими рамками, не то что мы с Бет. Вместо того чтобы воспринимать свою загородную жизнь как кошмарное ограничение, они спокойно и достойно приняли те карты, что им выпали. И постепенно обрели то, что никак не давалось нам: удовлетворение.

Но рано появившейся лысине Билла я не завидовал. Или жирку, который постепенно накапливался вокруг его талии. Или его свитерам. Когда он встретил нас у двери, на нем был темно-зеленый свитер, украшенный маленькими пингвинами.

— Кто тебе это подарил? — спросил я. — Нанук с Аляски?

Из-за его спины выглянула Рут:

— Я подарила.

Бет сердито взглянула на меня, тихо пробормотала: «Урод» — и направилась в гостиную, где уже собралось много народу.

— Да ладно, — сказала Рут, задорно подняв брови. На ней был свитер с вышитыми белыми медведями.

— Прости.

— Не бери в голову, Бен, — сказала Рут, следуя за Бет в гостиную.

— Всё веселитесь, ребята? — спросил Билл. Его, пожалуй, можно было назвать моим близким другом.

— И не спрашивай.

— Тогда двойной виски?

Да благословит Господь Билла. В отличие от большинства жителей Нью-Кройдона, он не молился перед алтарем воздержания и не предпочитал модную воду. Он верил во врачебное воздействие алкоголя.

— Тройной, — поправил его я.

— Есть «Макаллан» двадцатипятилетней выдержки, с твоим именем на этикетке, — сказал он, направляясь в кухню.

Но раздался звонок в дверь, и он повернул туда.

— А… наш посланник из мира культуры, — сказал Билл.

Я круто повернулся. В дверях стоял Гари, весь в черном и с привычной ухмылкой на физиономии.

— Принес кое-что особенное.

Он протянул Биллу прямоугольную подарочную коробку. Билл открыл ее, изучил этикетку и явно остался доволен.

— Ну что же, тогда можешь остаться, — сказал он. — Пойди налей себе выпить.

Гари одарил меня скользким взглядом и отправился искать бар. Когда он отошел подальше и не мог нас слышать, Билл прошептал:

— Возможно, он и хвастливый придурок, но в вине разбирается. Ты когда-нибудь это пробовал?

Он протянул мне бутылку. «Туманная бухта». Совиньон блан, 1993 года.

— Да, — ответил я. — Пробовал.

Глава седьмая

Остаток вечеринки прошел как в тумане. Вне всяких сомнений, литр «Макаллана» имел к этому непосредственное отношение. Весь вечер я с этой бутылкой практически не расставался. И к тому времени, как я обозвал Венди Вэггонер «мясным рулетом», не менее половины бутылки уже гуляла по моему организму.

Как ни странно, Венди ее прозвище не понравилось. Ее муж, Льюис, славившийся своим мужским достоинством, тоже, похоже, обиделся, хотя ударить меня он попытался по другой причине. Пожалуй, кулаками он принялся размахивать после того, как я вслух подивился, не может ли быть (учитывая его беспощадность в бизнесе), что его идея благотворительности сводится к выкупу полисов страхования жизни у больных СПИДом. К счастью, от его удара слева мне удалось увернуться. Но, к сожалению, он попал в челюсть Пегги Уертеймер — женщины, страдающей самым серьезным нервным расстройством в Нью-Кройдоне (и не без причины, так как ее муж только что сбежал вместе с мексиканцем, профессиональным теннисистом по имени Карлос). К счастью, удар челюсть не сломал и не вывихнул, но это окончательно испортило вечеринку. Потрясенная Пегги начала визжать. Венди заорала на Льюиса, обозвав его не умеющим себя вести дерьмом. Льюис заорал на меня, обвинив в том, что я якобы его спровоцировал. Бет уехала домой без меня. А Гари повернулся ко мне и ехидно заметил:

— Напомните мне, чтобы я вас пригласил в следующий раз, когда пара моих друзей из Сербии и Хорватии будут в городе.

Гари… Невозможно. Нельзя поверить. Она его не выносила. Ненавидела за тщеславие, бахвальство, манеру одеваться. Он никак не мог быть тем самым парнем. Никак, твою мать.

Но я забрала заказанную семгу и купила бутылку этого изумительного вина из Новой Зеландии, совиньон блан… «Туманная бухта» 1993 года. Простое совпадение, верно? Тогда почему Бет соврала насчет того, где она эту бутылку купила?

Несмотря на то что большую часть вечеринки я провел, прикладываясь к бутылке виски, я все равно незаметно наблюдал за Бет. Первые два часа она упорно игнорировала Гари. Они не переглядывались, не улыбались тайком друг другу. Я уже начал думать, что я просто гребаный параноик. Совпадение — и ничего больше (возможно, у нее есть собственная причина не говорить мне, где она купила бутылку). Но тут я взглянул на нее, когда она стояла на лестнице, болтая с Чаком Бейли (наш сосед, рекламщик, водит «порше»). Когда Гари протискивался мимо них по дороге в ванную комнату на первом этаже, он умудрился положить руку на пальцы Бет и быстро их погладить. Хотя она на него не взглянула, на лице появился румянец, на губах — мечтательная улыбка, и я почувствовал, что три ракеты «першинг» только что приземлились в моем брюхе. Поскольку «маадокса» у меня с собой не было, пришлось снова обратиться к «Макаллану», а вскоре после этого на меня нашло вдохновение, и я обозвал Венди «мясным рулетом».

«Вините во всем мадам Бет Бовари и этого проклятого ублюдка», — хотелось мне крикнуть всем, тогда как все кричали на меня. Но уже провинившись тем, что напился (что для меня нехарактерно) и плохо себя вел, я почувствовал, что во мне поднимает голову юрист, призывая к сдержанности, так что я не стал устраивать сцену, о которой в Нью-Кройдоне потом болтали бы несколько месяцев. Вместо этого я забился в угол, слабо улыбнулся, когда Гари высказался насчет сербов и хорватов, пожал ему руку на прощание, когда он ее протянул, и вежливо кивнул, когда он заявил:

— Будет настроение, заезжайте — поговорим о камерах.

Господи. Какая наглость. Конечно, Гари, я заеду, мы выпьем пива, поболтаем о камерах, но лучше в тот день, когда ты не будешь трахать мою жену. Договорились?

Мою жену. Как только Гари распрощался, я, шатаясь, направился к двери, решив, что пора отправляться домой, пора поговорить с Бет, высказать ей все, пора…

— Бен.

Это была Рут. Она загородила мне дорогу, придержав за плечо.

— Рути, Рути… — Я с трудом выговаривал слова. — Я… я…

— …пьян, — закончила она за меня. — Очень сильно пьян… и не должен в таком состоянии идти домой…

— Но… я должен…

— Тебе надо отоспаться. Я позвоню Бет, скажу, что ты будешь сегодня спать здесь.

— Ты не пони…

— Бен. Не надо тебе домой. До утра. Пока страсти не улягутся.

Я попытался удержаться на ногах, прислонившись к стене, но начал сползать на пол. Рут позвала Билла. Он подскочил и поймал меня прежде, чем я грохнулся на паркет.

— Пойдем, парень, — сказал он. — Давай я познакомлю тебя с нашей гостевой спальней.

— Прости, Рути, — сказал я, — я испоганил тебе всю вечеринку.

— Переживем.

А дальше было утро, а внутри головы — моё собственное Нагасаки. Полное разрушение — как будто каждая клеточка мозга утонула в забытьи. Но тут вот мне заговорило чувство вины. Я вел себя как последний придурок — и знал точно, что Бет заставит меня за это заплатить. Когда вина начала переходить в страх, мне пришла в голову интересная мысль: а не занимает ли сейчас Гари мою половину кровати?

Стук в дверь, и в комнату вошел Билл с неизменным стаканом апельсинового сока.

— Доставка напитков в номер, — весело провозгласил он.

— Который час? — пробормотал я.

— Полдень.

— Полдень! Господи! Мне нужно позвонить Бет… — Я попытался сесть, но не преуспел в этом.

— Рут уже звонила. Все в порядке. Бет с детьми поехала на весь день навестить сестру Люси в Дарьен.

Я застонал:

— Я пропал. Люси меня терпеть не может.

— Это нормально для человека, который живет в Дарьене.

— Рути не сказала, какое у Бет настроение?

— Веселое.

— Чушь собачья.

— Ладно. Я соврал. Вот, выпей.

— А что это?

— Убойная доза витамина С. Сделает тебя хоть наполовину человеком.

Я взял стакан, выпил пузырящуюся оранжевую жидкость и облегченно вздохнул.

— Лучше? — поинтересовался Билл.

— Может, выживу. А где Рут?

— Уехала навестить Тео.

— Она меня когда-нибудь простит?

— Как всегда.

— А ты?

— Запоминающийся вечерок. Сногсшибательный. Но слушай, я ненавижу Вэггонеров, так что…

— Спасибо.

— На здоровье. Не хочешь присоединиться ко мне в бухте? Дует славный северо-западный ветер.

— Мне для начала следует позвонить Бет.

— Не трать зря время.

— Так плохо? — Я не смог скрыть беспокойства.

— Будет, если начнешь звонить.

— Я в большом дерьме, ты это хочешь сказать?

— Разберешься. Но не по телефону. И не сегодня днем. Так что отправляйся в душ. Я хочу через час уже спустить яхту на воду.

Мы добрались до яхты за сорок пять минут. На Лонг-Айленд Саунд стоял прозрачный осенний день: ярко-кобальтовое небо, резкий запах моря, ровный ветер. Лодка Билла — тридцатифутовый шлюп «Голубая фишка» — была настоящей красавицей. Белый корпус из стекловолокна, надраенная деревянная палуба, каюта на две койки с маленькой кухней и компактный киль. Под специальной полкой находилось все мыслимое современное навигационное оборудование. Глобальная система позиционирования, автопилот, цифровой анемометр и всякие разные компьютеры, которые следили за климатическими условиями, навигацией и даже взаимоотношением между судном и полярными кривыми.

— Славная коллекция игрушек, — заметил я.

— Ты хочешь сказать, как твои камеры? — спросил Билл, широко улыбаясь.

— Touche,[17] придурок.

— Пива?

— Непременно.

— Достань пару банок из ящика со льдом, а я пока подниму паруса.

Ящик со льдом находился рядом с маленькой газовой плитой, соединенной прочными резиновыми трубками с газовым баллоном, который располагался в деревянной будочке на палубе. У баллона было два крана. Второй присоединялся к маленькому радиатору, прикрепленному к правому борту. Открывая крышку холодильного ящика, я нечаянно задел одну из трубок и тут же тщательно проверил, все ли в порядке. Затем взял две банки пива и вернулся на палубу.

— Банзай! — Билл поднял банку в мою сторону.

— Здорово у тебя тут все устроено, — сказал я, повторяя его жест. — Готов поспорить, что ты на этой крошке много куда можешь попасть.

— Я все хочу повести ее до Карибского моря и там пробыть пару месяцев… Но откуда у меня пара месяцев?

Он закончил возиться с кливером, затем занялся главным парусом. Парус громко хлопал, медленно поднимаясь на мачту.

— Думаю, ветер узлов двадцать, — сказал Билл.

Я сунул голову в каюту и всмотрелся в показания анемометра.

— Девятнадцать, — объявил я. — Впечатляет.

— Ага, такая удача редко бывает. Как насчет острова Шеффилд? Отсюда мы легко доберемся за два часа.

— И он как раз напротив Дарьена.

— Если тебе непременно захочется поругаться с женой, к берегу тебе придется плыть своими силами.

— Ладно, молчу.

— Смотри-ка, ты учишься.

Как только парус был поднят, Билл снялся с якоря. Затем поправил главный парус. С решительным хлопком он наполнился ветром и резко наклонил яхту на левый борт. Билл тут же крутанул штурвал, и «Голубая фишка» выровнялась. Уже через несколько минут мы оставили позади последние строения бухты Нью-Кройдона.

— Поберегись! — крикнул Билл.

Я поднырнул под резко пошедший вправо парус, который с еще одним хлопком понес нас на восток.

— Замени меня ненадолго, — крикнул Билл, перекрывая гул ветра. Как только я обеими руками ухватился за штурвал, ветер добавил еще пяток узлов, и мы рванули на восток, в открытое море, обгоняя многочисленные разномастные суденышки.

— Куда, черт побери, ты направился? — крикнул Билл.

— В Европу, — крикнул я в ответ.

Внезапно мы полетели по заливу, подгоняемые разошедшимся северо-западным ветром. Нос яхты разрезал теперь уже пенные волны.

— Двадцать пять узлов, — заорал Билл, перекрывая гул ветра. — Ничего себе скоростенка.

Я, прищурившись, посмотрел на сверкающее осеннее солнце, на бурлящий след за моей спиной. Мои легкие озябли от соленого ветра. И на несколько мучительно-прекрасных минут мне показалось, что голова моя опустела, появилось столь желанное и столь же редкое ощущение, что ты tabula rasa,[18] свободен от вины, от страха и злости. Меня захватило безумие скорости. Я мчался, оставив все позади, и ничто, никто не мог меня догнать.

За следующий час мы с Биллом не обменялись ни словом, даже не взглянули друг на друга. Мы оба смотрели прямо перед собой, завороженные ощущением простора и скорости — не было ни барьеров, ни границ, которые могли бы нас остановить. И я знал, о чем он думал, потому что думал о том же самом: зачем останавливаться? Почему не направиться на восток и не пересечь Атлантический океан? Почему не попытаться? Мы все в жизни куда-то стремимся, но тем не менее все глубже вязнем в домашней суете. Мы мечтаем путешествовать налегке, но тем не менее накапливаем все, что можем, и это нагружает нас и привязывает к одному месту. И некого винить — только самих себя. Потому что — хотя мы все раздумываем об избавлении — мы не можем избавиться от чувства ответственности. Карьера, дом, иждивенцы, долги — все это приземляет нас. Обеспечивает необходимую безопасность, повод вставать утром ни свет ни заря. Сужает выбор и, ergo, придает нам уверенности. И хотя почти все мужчины, кого я знаю, сетуют на груз домашних забот, мы все идем на это. Причем с остервенением.

— Ты ведь не хотел останавливаться? — спросил Билл, когда мы бросили якорь у острова Шеффилд.

— Не хотел? Конечно. А зачем вообще было останавливаться? — Я помолчал, потом пожал плечами. — Хотя понятно.

— Что?

— Убежать можно, а вот спрятаться нельзя.

— Но убежать-то тебе хотелось?

— Постоянно хочется. А тебе?

— Никто никогда не бывает полностью доволен своей судьбой. Но некоторые из нас принимают ее с большей легкостью, чем другие, мирятся с обстоятельствами…

— У тебя многое есть.

— А у тебя нет? — парировал он.

— По крайней мере, у тебя, похоже, прочный брак.

— А у тебя, по крайней мере, здоровые, нормальные дети…

— Прости.

— Расслабься, Бен. Не мучай себя.

Я открыл еще одну банку пива и обратил взгляд на заросший лесом берег Коннектикута. Издалека он казался таким нетронутым, таким пасторальным — ни трейлера, ни бассейна не видно.

— Расслабиться? Мне? Хорошее предложение.

— Ладно, пусть ты занимаешься не совсем тем, чем бы тебе хотелось заниматься.

— Ты хоть представляешь, насколько отупляющей оказалась эта работа с доверительным управлением?

— Наверное, не более отупляющая, чем работа брокера на бирже. Тем не менее… ты сам ее выбрал… Ты сам решил жениться на Бет, завести детей, жить в Нью-Кройдоне…

— Знаю я, знаю…

— Но ведь ты сделал неплохой выбор. Черт, да у тебя все есть…

— Кроме стимула… на всех фронтах.

— И что ты собираешься сделать? Провести ближайшие тридцать лет, думая, что настоящая жизнь где-то в другом месте?

— Я не знаю…

— Потому что вот что я тебя скажу, дружок… Жизнь — она здесь. И если ты начинаешь ненавидеть то, чем ты стал, ты теряешь все. И можешь мне поверить: стоит тебе все потерять, как тут же захочется все вернуть. Так всегда бывает.

Я отпил еще глоток пива, затем спросил:

— Ты вот что скажи: Бет уже решила, что ей не следует возвращаться?

— С двумя ребятишками, никакой собственной карьеры — вряд ли она рискнет разрушить ваш брак. Поверь мне, она вовсе не помешана на самоуничтожении.

Именно поэтому она трахает Гари? — хотелось мне крикнуть. А еще мне ужасно хотелось спросить Билла — не слышал ли он каких-нибудь сплетен о любовных похождениях моей жены? Но я воздержался от вопросов на эту тему. Не хотел вызывать подозрений или показаться параноиком. И если честно, я боялся услышать правду.

Вместо этого я допил остатки пива и просто сказал:

— Я попробую с ней поговорить.

— Попробуй сначала поговорить сам с собой, раз уж ты решил этим занялся.

Я воздел глаза к небесам.

— Спасибо тебе, Опра, — сказал я.

— Ладно, кончим на этом, — сказал Билл. — Давай двигай домой.

До Нью-Кройдона мы добрались в сумерках. Я провел яхту в бухту, не прибегая ни к какой хитроумной аппаратуре Билла.

— Просто здорово, — сказал Билл, когда мы причалили. — Сказывается старая закалка Боудена? — Он знал, что в колледже я три года был членом команды яхмсменов.

— Это не забывается.

— Тебе нужно купить себе лодку. Всегда есть повод убежать. Да и мальчики будут в восторге, когда подрастут.

— У меня и так лишней работы хватает.

— Ну, можешь брать мою, когда захочешь…

— Ты это серьезно?

— Да нет, просто глупости говорю.

— Я могу поймать тебя на слове.

— Только не пытайся вместе с ней сбежать, ладно?

Билл отвез меня домой. Света в окнах не было. Я взглянул на часы. Семь вечера. Беспокоиться еще рано. Пока.

— Держись, — сказал Билл, протягивая руку. — И ради бога, взбодрись.

Как странно входить в молчаливый, пустой дом. Я бы порадовался возможности отдохнуть от домашнего шума, если бы не заметил мигающий огонек автоответчика. Я нажал на кнопку.

— Бен, это я. Я решила остаться здесь на несколько дней вместе с детьми. Думается, нам обоим будет полезно провести какое-то время врозь, и я буду очень признательна, если ты не станешь пытаться связаться со мной, пока я живу у Люси. Хочу также сказать, что в ближайшие дни я собираюсь проконсультироваться с юристом. Очевидно, тебе следует сделать то же самое.

Клик. Я медленно опустился на диван и закрыл глаза. Хочу также сказать, что в ближайшие дни я собираюсь проконсультироваться с юристом. Так официально. Так отстраненно. Так холодно. На этот раз она действительно решилась. И это испугало меня до холодного пота.

Я взял телефон и нажал кнопку быстрого набора номера моей свояченицы.

— Бен, она не хочет…

— Я должен с ней поговорить.

— Я сказала, она не…

— Передай ей чертову трубку…

Клик. Я нажал на кнопку повторного набора. Теперь трубку снял Фил, мой малоразговорчивый свояк, бухгалтер:

— Неподходящий момент, Бен.

— Фил, ты не понимаешь…

— Нет, я все понимаю…

— Нет, ничего ты не понимаешь, твою мать…

— Мне думается, что вполне можно обойтись и без мата, Бен.

— Я теряю свою семью, Фил.

— Да, так говорит Бет. Скверные дела, верно?

— Скверные? Скверные? Это все, что может выдать твой мозговой арифмометр?

— Не надо орать, Бен.

— Я буду орать столько, сколько захочу, тупая макака.

— Теперь ты становишься грубым, Бен. Это никуда не годится. Мне кажется, нам следует закончить этот разговор. Но когда Бет вернется, я скажу ей…

— Бет нет дома?

— Да. Она ушла примерно час назад. Сказала, что ей нужно встретиться с какой-то Венди…

Я услышал, как где-то рядом завопила Люси:

— Фил, ты последний идиот, я же предупреждала…

Я проорал в его другое ухо:

— Она поехала сюда, вернулась, чтобы повидать Венди Вэггонер?

— Ну, слушай, ведь ехать всего полчаса.

Тут трубку у него вырвала Люси:

— Бен, на твоем месте…

— Ты сказала, что она дома. Ты сказала…

— Я сказала, что она не хочет с тобой разговаривать. И она…

— Какого хера ей делать у Венди? Брать урок готовки?

— Получить юридическую консультацию — так она сказала.

— Венди никакой не юрист…

— У нее есть друг юрист, специализирующийся на разводах.

— И она не могла по телефону позвонить этому «другу»? Ей удобнее было бросить детей…

— Мальчики в полном порядке.

— Что ты с ними сделала? — заорал я.

— Что я с ними сделала? Я их тетя, а не Дэвид Кореш.[19]

— Скажи мне…

— Я уложила их спать. Я сменила Джошу памперс. Я прочитала Адаму книжку и пожелала веселых снов. Надеюсь, тебя в этом ничего не пугает?

— Я сейчас приеду и заберу их…

— Бен, не надо…

— Это мои дети…

— Если ты здесь появишься, я позвоню в полицию. Ты же не захочешь иметь дело с полицией.

— У тебя нет никаких прав…

— Все равно это будет выглядеть очень гадко.

— Ты не посмеешь…

— Ты мне никогда не нравился. Еще как посмею.

И она бросила трубку.

Я пнул стол. Разбил пепельницу из богемского стекла. Выскочил из дома, сел в свою «мазду-миата» и поехал по Конститьюшн-Кресент, откуда свернул на шоссе 95 — наиболее короткий путь до Дарьена. Пусть эта Лаура Эшли вызывает полицию. Чтоб она сдохла.

Внезапно я резко нажал на тормоз, затем свернул на дорогу, которая называлась Хауторн-драйв. Остановился перед трехэтажным деревянным домом, который стоял в глубине за двумя коротко стриженными лужайками. Дом Венди и Льюиса Вэггонер. Темно. Тихо. Никаких машин на подъездной дорожке.

Я стукнул кулаком по рулевому колесу. Воспользовалась «мясным рулетом» Венди и ее так называемым «другом-юристом» в качестве прикрытия.

Я знал, что сейчас сделаю: на полной скорости промчусь через лужайку Гари, врежусь своей «маздой» во входную дверь и влечу прямиком в гостиную. Но когда я уже направился назад, на нашу улицу, тихий голосок в моей голове прошептал: Осторожнее. Не делай ничего такого, чего нельзя поправить. Будь сдержан. Оцени ситуацию и тогда реши, что следует делать. И хотя мне хотелось наплевать на этот предупреждающий юридический голос, повести себя бесшабашно хотя бы ради разнообразия, я неизбежно следовал его совету. Я сбавил скорость. И долго ездил по соседним улицам, пока не заметил «вольво», припаркованную около дома Гари. Ну и умница же ты, Бет. Ведь твоя машина у дома Гари может вызвать некоторые подозрения.

Я свернул на Конститьюшн-Кресент, погасил фары и аккуратно поставил «мазду» на собственную подъездную дорожку. Затем тихо обошел дом и отпер дверь в подвал. Войдя туда, я схватил мою новую «Кэнон EOS», пленку, большой телеобъектив и треножник и поднялся на второй этаж. Окна спальни Адама выходили на улицу. Я быстро поставил треножник, прикрепил к нему камеру, вставил пленку и прикрутил телескопический объектив. Пододвинул стул, сел, уставился через видоискатель на дверь дома Гари и принялся ждать.

Прошел час. Затем, как раз после половины девятого, входная дверь открылась. Я подкрутил фокус и добился резкости как раз в тот момент, когда в дверях показалась Бет. Гари притянул к себе и крепко поцеловал… Она одной рукой провела по его взлохмаченным волосам, а другой схватила его за задницу в джинсах. Меня передернуло, я отвернулся и не отпускал палец с кнопки спуска затвора. Камере понадобилось шесть секунд, чтобы отснять тридцать шесть кадров. Когда я снова неохотно взглянул в видоискатель, объятия только что заканчивались. Бет нервно посмотрела в сторону нашего дома. Увидеть она могла только свет в гостиной за задернутыми шторами. Она снова повернулась к Гари. Последний, страстный поцелуй в губы, последний взгляд на пустую дорогу. Затем, опустив голову, она устремилась в ночь, молясь, вне сомнения, чтобы ей не встретился сосед, вышедший погулять перед сном.

Я вскочил на ноги, кинулся вниз, к входной двери, намереваясь выскочить на дорогу и поймать ее до того, как она дойдет до «вольво». Но снова заколебался, раздумал и шлепнулся на диван.

Этот поцелуй. Слишком страстный для случайной интрижки. Такой несдержанный, такой пылкий, такой серьезный. Когда Бет меня в последний раз так целовала, президентом был еще Джордж Буш. Что, твою мать, она нашла в этом подонке? Но я знал, что, если побегу за ней сейчас и устрою шумную ссору, это будет равносильно выстрелу в ногу из автомата. Со всеми надеждами на примирение в будущем, какими бы призрачными они сейчас ни казались, придется распрощаться. Она воспользуется тем, что я следил за ней, как еще одним доказательством, что наш брак распадается. Мы пересечем границу, за которой нет возврата, и никогда не отыщем дорогу назад.

Я принялся вышагивать взад-вперед по гостиной. Я был человеком, который вот-вот потеряет все. Перед моим мысленным взором стояла картинка: судья отдает детей под ее полную опеку, ей же отходят дом, машины и акции, а также три четверти моего дохода. Моя новая жизнь в крохотной клетушке где-нибудь на задворках. Один раз в месяц поход с Адамом и Джошем в зоопарк, потому что до детей меня будут допускать не чаще. Адам начнет ухмыляться так же, как Гари. А когда Джошу будет четыре, он повернется ко мне и скажет:

— Ты когда-то был моим папой, а теперь мой настоящий папа — Гари.

Гари. Неожиданно я поймал себя на том, что иду через дорогу к его дому. Я не представлял себе, что ему скажу, не знал, чего хотел этим добиться. Но тем не менее я стоял на пороге и нажимал на кнопку звонка.

Бет ушла каких-нибудь пять минут назад, так что, когда Гари распахнул дверь и увидел меня, он остолбенел. Сначала растерянно заморгал, но сразу же постарался взять себя в руки. После продолжительного молчания — я полностью потерял дар речи — я мысленно задал себе логичный вопрос: какого хера я тут делаю? Первым нарушил молчание Гари:

— Бен?

Я умудрился выговорить только одно слово:

— Камеры…

— Что?

— Камеры. Вы сказали, что я могу зайти, чтобы поговорить с вами о камерах…

Его явно позабавило мое выступление, он осторожно меня разглядывал, видимо стараясь решить, не простое ли совпадение это мое появление на его пороге.

— Ага… конечно, я говорил. Но сейчас воскресенье, вроде уже поздно…

— Всего лишь без двадцати девять, — сказал я, бросая взгляд на свои часы. — Вовсе не поздно. Все равно, Бет и мальчики уехали…

— Да, я…

Он вовремя спохватился.

— Что? — спросил я.

— Заметил, что «вольво» нет у дома.

— Заметили, вот как? — Я внезапно осмелел.

— Да, заметил… и все.

Теперь он не мог подобрать слова.

— Не знал, что вы так пристально наблюдаете за моим домом.

— Да нет, у меня нет такой привычки… Послушайте, Бен, я здорово устал, так что…

— Давайте по-быстрому выпьем по бокалу вина, — предложил я.

Он заколебался, я почти слышал, как он соображает: смогу ли я с этим справиться? Он сделал широкий жест правой рукой:

— Заходите, приятель.

Я вошел. Хотя дом Гари был обычным пригородным домом в колониальном стиле, таким же, как у меня, переступив порог, я попал в совсем другой мир, эдакую эрзац-Трибеку.[20] Стены ободрали, а затем покрасили серо-голубой краской. Ковры сняли, а пол выкрасили в черный цвет. С потолка свисали четыре светильника. И единственной мебелью во всем помещении был длинный черный кожаный диван.

— Ничего себе местечко, — заметил я.

— Ну да, у моего папаши были весьма оригинальные идеи насчет внутреннего убранства, — сказал Гари.

— И кто занимался вашим интерьером? Роберт Мэпплторп?[21]

— Очень смешно. На самом деле я все делал сам, еще в девяносто первом году.

— Сразу же после смерти папаши?

— У вас отличная память. Он скончался почти ровно через год после того, как умерла мама. Мне кажется, что и его доконал этот клятый Альцгеймер, сердце совсем износилось.

— Наверное, вам трудно пришлось, вы ведь единственный ребенок…

— Потерять одного из родителей — несчастье, потерять обоих — глупость.

— Никогда не думал, что вы читали Оскара Уайльда.

— Я и не читал. Видел эту цитату в каком-то журнале. Выпьете?

Он жестом пригласил меня пройти на кухню. Там тоже все было ободрано. Старые сосновые полки и столешницы заменило хаотичное нагромождение хрома и стали. Как и гостиная, кухня производила впечатление незавершенности, казалась абсурдной. На мгновение я пожалел Гари и его бесплодные попытки создать копию Трибеки в пригороде. Но мое сочувствие по поводу его провала в Нью-Йорке быстро испарилось. Исчезло, стоило мне заметить два бокала для вина на столешнице — на одном остались следы розовой помады, которой всегда пользовалась Бет.

Я кивком показал на бокалы и умудрился произнести:

— Гостей принимали?

Он с большим трудом подавил улыбку:

— Ага, думаю, и так можно сказать.

Он открыл холодильник и достал оттуда бутылку совиньона блан «Туманная бухта».

— Когда-нибудь пробовали такое вино? — спросил он.

— Бет однажды принесла домой бутылку.

Снова тень улыбки. Он вытащил пробку из бутылки.

— У нее хороший вкус, у вашей жены. «Туманная бухта» лучший белый совиньон на планете.

— Она так и сказала.

Он взял бутылку, два чистых бокала.

— В темную комнату сюда, — сказал он, спускаясь по узкой лестнице в подвал.

Там было темно, тесно, пахло сыростью. Вдоль одной стены стояли различные домашние приборы — стиральная машина, сушка, большой морозильник. Вдоль другой стены располагалось его оборудование для печатания: старый увеличитель «Кодак», поцарапанные ванночки для реактивов, нож для обрезания фотографий, перекрещивающиеся бельевые веревки, на которых он развешивал пленки и снимки для просушки. Там болталось несколько свежих снимков.

— Вот такая у меня темная комната, чисто функциональная, — сказал Гари, зажигая лампу дневного света.

— Думаю, для дела годится.

— Ну да, но в сравнении с вашей роскошью у меня здесь третий мир.

— Что-то я не припомню, что показывал вам свою темную комнату, Гари.

Он отвернулся и начал деловито снимать снимки с веревки:

— Просто предполагаю, адвокат.

— Что предполагаете?

— Что у вас самая совершенная темная комната с самым совершенным оборудованием.

— Но вы ведь ее никогда не видели, верно?

Опять эта ухмылка. Как же мне хотелось стереть ее с его рожи.

— Нет, никогда.

Лжец. Бет наверняка развлекала его там, когда детей уводили на прогулку, показывала ему мой подвал.

— Тогда почему вы автоматически предполагаете…

— Да такой денди с Уолл-стрит наверняка может позволить себе все самое лучшее. А это значит, что он все самое лучшее и имеет. Вот и все. — Он передал мне пачку снимков. — Вот взгляните, что вы об этом думаете?

Я перебрал полдюжины фотографий. Черно-белые монохромные портреты разных бродяг, все на фоне какой-то унылой гостиницы, настоящей дыры. Сборище уродов. Жирный байкер с тремя стальными зубами и огромным родимым пятном, занимающим полщеки. Два черных трансвестита в виниловых штанах и с заметными следами уколов на голых руках. Валяющийся на земле одноногий калека, изо рта которого стекает слюна. Но хотя сами образы были шокирующими, было в манере Гари что-то такое, что коробило меня. Снимки были слишком самонадеянно искусственными, специально снятыми так, чтобы привлечь внимание к человеческому уродству.

— Впечатляет, — сказал я, возвращая фотографии. — Еще чуть-чуть, и вот вам скитальцы Аведона, столкнувшиеся с Арбюс.

— Вы хотите сказать, что я ему подражаю?

— Наоборот, я подразумевал это как комплимент.

— Я никогда не был большим поклонником Арбюс, — сказал он, наливая вина в бокал и протягивая его мне. — Избыток verite, а композиционной четкости не хватает.

— Да будет вам. Арбюс — гений композиции. Помните этот снимок рождественской елки в гостиной Левиттауна, как каждый предмет в комнате — диван, телевизор, лампа с пластмассовым абажуром — подчеркивают ужасающую стерильность изображения… Вот это и есть композиционный гений.

— Она обожала предмет, но не любила картинку — такая у нее была философия.

— По мне, это правильная философия фотографа…

— Только если вы верите в простодушие…

— Вы хотите сказать, что Арбюс была простодушной?

— Я хочу сказать, что она всегда старалась быть пассивным зрителем…

— И что в этом плохого, если вы, конечно, не из тех фотографов, которые всячески стараются привлечь внимание к своему причудливому взгляду.

— Значит, вы находите, что эти снимки неоригинальны? — спросил он, помахивая фотографиями.

Я осторожно подбирал слова:

— Не в этом дело. Они продуманные. В них слишком много вас. И недостаточно пассивного наблюдателя…

— Чушь собачья. Фотограф никогда не может быть пассивным наблюдателем…

— Кто сказал?

— Сказал Картье-Брессон.[22]

— Еще один ваш друг-приятель?

— Я встречался с ним пару раз, да.

— Полагаю, он вам это лично сказал. «Гари, фотографер он никогта не толжен бить пассивный наблюдатель».

— Он это написал.

Гари снял с полки книгу Картье-Брессона.

Фотограф никогда не может быть пассивным наблюдателем, он может чего-то достичь, только если участвует в событии.

— Надо же, — сказал я. — И он лично подписал вам эту книгу?

Гари предпочел не обращать внимания на сарказм и продолжал читать.

Перед нами две возможности для выбора и, следовательно, для сожаления: первая — непосредственно на месте, когда высмотрите в видоискатель, а вторая наступает тогда, когда все снимки проявлены и напечатаны, и приходится выбрасывать менее удачные. Именно тогда, и слишком поздно, вы осознаете, где ошиблись.

Он смотрел на меня, лицо раскраснелось от злости.

— Это вас не задевает, адвокат? — спросил он. — Разумеется, вы с неудачами незнакомы. Особенно в области фотографии. Вспомните о проведенном впустую годе в Париже. Или вашем стоянии за прилавком в магазине фототоваров, а еще…

Я услышал свой шепот:

— Откуда, мать твою…

Он торжествующе ухмыльнулся.

— Догадайтесь, — предложил он.

Последовало молчание. Я тупо смотрел на пол, покрытый линолеумом. Наконец я пробормотал:

— И давно?

— Вы имеете в виду Бет и меня? Пару недель, так мне кажется. Точно не помню.

— И у вас…

Он хихикнул:

— Любовь? Она это так называет.

Еще один удар под дых.

— А вы?

— Я? — весело отозвался он. — Ну, я развлекаюсь. Хорошо развлекаюсь. Потому что, как вы наверняка знаете, Бет в постели просто блеск. Хотя возможно, если судить по тому, что она рассказывала, вы можете этого и не знать.

— Заткнитесь.

— Нет, нет, нет, это вы заткнитесь. И внимательно слушайте. Она любит меня. И ненавидит вас.

— Она не…

— Да. А-а, еще как. Ненавидит всей душой…

— Прекратите…

— Ненавидит вашу работу. Ненавидит свою жизнь здесь…

— Я сказал…

— Но больше всего она ненавидит то, что вы сами себя ненавидите. Вашу жалость к себе. То, что вы считаете, будто попади в ловушку, и отказываетесь признать, что фотографа из вас не вышло.

— А из тебя вышло, лузер?

— По крайней мере, я не ною, чувак…

— Ты неудачник при трастовом фонде.

— Но я все еще продолжаю снимать. И иногда у меня неплохо выходит…

— Ты полное ничтожество…

— А у тебя все получилось?

— Я являюсь полноправным партнером в одной из крупнейших…

— Признайся, ты просто корпоративный мудак, который не в состоянии поиметь свою собственную…

Вот тут я на него бросился. И ударил. Бутылкой «Туманной бухты». Сильно размахнулся и попал прямо в висок. Бутылка раскололась на две части, одна часть осталась в моей руке. Гари отлетел в сторону. Я кинулся на него снова — и вдруг увидел, что острый край бутылки утонул в его шее. Все заняло не более пяти секунд — и я весь вымок. На меня вылился целый гейзер крови.

Кровь попала мне на лицо, на мгновение ослепив меня. Когда мне удалось стереть ее с глаз, я увидел, как Гари, шатаясь, идет по комнате и в шее у него торчит бутылка. Он повернулся ко мне, лицо мертвенно-бледное от шока и удивления. Его губы зашевелились. Вроде бы он произнес: Что? И упал ничком в кювету с проявителем. Кювета перевернулась. Его голова ударилась об пол.

Тишина. Ноги подо мной подкосились. Я опустился на линолеум. В ушах звучало странное эхо. Время, казалось, распухло стало рыхлым. Короткое мгновение я не мог понять, где нахожусь.

Во рту пересохло. Настолько, что я попытался облизать губы. И почувствовал вкус липкой жидкости, стекающей по лицу. Вкус, который все мне сказал:

«Та жизнь, которую я знал, уже никогда не будет такой, как прежде».

Часть вторая

Глава первая

Они пришли за мной в офис. Вдвоем. На обоих были дешевые плащи и дешевые костюмы. Они оба сверкнули своими жетонами и сообщили, что они детективы убойного отдела в стамфордском полицейском участке Коннектикута. Коп номер один был черный и сложен на манер кирпичного сортира. Коп номер два был худенький, вертлявый, волосы рыжие с проседью. Я взглянул на его стареющее лицо алтарного служки, его бегающие глаза — и понял, что мне от него нужно ждать больших неприятностей. Он был из тех копов, которые недалеко ушли от иезуитов.

— Бенджамин Томас Брэдфорд, — торжественно произнес коп номер два, а первый тем временем надел на меня наручники, заведя руки за спину, — вы арестованы за убийство Гари Саммерса. У вас есть право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть записано и использовано против вас в суде…

Пока коп номер два читал мне мои права, коп номер один вывел меня из офиса. Эстелл смотрела на меня, по ее лицу текли слезы. Казалось, что Джек вот-вот грохнется в обморок, но тем не менее все же успел крикнуть:

— Бен, не говори ничего, пока не подъедет Гарри Фишер (Гарри был ведущим юристом из белых воротничков на Уоллстрит, занимавшихся уголовными делами).

Пока мы шли по центральному коридору, все партнеры, помощники и более мелкие служащие фирмы «Лоуренс, Камерон и Томас» выстроились вдоль стен и, потрясенные, молча наблюдали за нами. Когда мы подошли к лифту, там нас ждал Прескотт Лоуренс, самый старший партнер в фирме, человек, который взял меня на работу, потому что в Йельском университете играл в бейсбол с моим отцом. Он не сказал ни слова. Его застывший взгляд говорил за него. Ты разрушил свою жизнь. Ты опозорил нашу фирму. Не жди сочувствия, правовой помощи, поддержки. Мы умываем руки. Для нас ты у мер.

Молчаливые взгляды в лифте. Толпа любопытных зевак в холле нижнего этажа. А снаружи армия фотографов, телевизионщиков, репортеров. Мы протолкались сквозь них, опустив глаза, чтобы уберечь их от непрерывных вспышек и града вопросов. Нас ждала машина без опознавательных знаков. Меня затолкали на заднее сиденье. Коп номер один постучал водителя по плечу, и мы влились в поток машин, следующих по Уолл-стрит.

— Смотри хорошенько, Брэдфорд, — посоветовал коп номер два, показывая на окно. — Ты теперь очень долго эту улицу не увидишь.

— Или вообще никогда, — добавил коп номер один. — Убийство первой степени тянет на пожизненное без амнистии. Особенно если присяжные решат сделать из этого белого яппи пример для назидания. А то решил, что закон не для него и он имеет право зарезать мужика, который трахал его жену.

— Но на время ты прославишься. Первые полосы в «Ньюс», «Пост», может, даже «Таймс».

— Да наверняка в «Таймс», зуб даю, — сказал коп номер один. — Если бы его порезал кто-нибудь из моих братьев, о нем бы вообще ничего не писали. Но этот красавчик с Уолл-стрит? Знаешь, думаю, будет редакционная статья и куча снимков к пятнице.

— Не говоря уж о желтушных ТВ-передачках, типа «Расследование не для слабонервных». Они же будут ползать по твоему дому, пытаться взять интервью у твоей убитой горем жены, подкупят домработницу Гари, чтобы разрешила им снять крупным планом кровать, на которой они грешили, черный подвал, где ты отнял у него жизнь…

— …я уверен, что они и до маленького Адама доберутся. Или, по крайней мере, до его учительницы. «Мэм, как вы сказали мальчику, что его отец убийца?» Крупным планом лицо учительницы, пытающей удержать слезы…

— Теперь всех в доме станут адвокатами называть, — заметил коп номер один.

— Но тебе от гласности будет очень мало пользы, приятель, — сказал коп номер два.

— И О. Джей Симпсона[23] тебе строить не удастся, — добавил коп номер один. — Ты ведь белый, совсем-совсем белый.

Я молчал. Подавил рыдание и старался сдержать дрожь, которая пробегала по моему телу подобно электрическим разрядам.

— Мужик расстроен, — сказал коп номер один.

— Разумеется, он расстроен, — поддержал его коп номер два. — Он теперь понимает всю чудовищность своего преступления и полную безнадежность ситуации, в которую вляпался. Думаешь, он станет говорить о необходимой обороне?

— Разбитой бутылкой в шею сзади — какая же это самооборона? — сказал коп номер два. — И можешь мне поверить, Брэдфорд, хотя я, как служитель закона, не могу одобрить твои действия, как мужчина, я тебе сочувствую. Мука, терзания, ярость, когда ты все узнал, наверное, были невыносимы. Особенно для порядочного семейного человека. И я уверен, что если ты сознаешься — признаешь, что совершил преступление, признаешь свою вину, выразишь раскаяние, попросишь о снисхождении, — суд обязательно откликнется. Особенно если мы его попросим оказать тебе снисхождение. Мы можем даже устроить тебя в одну из тюрем с минимальной охраной… и там не будет братана весом в триста фунтов, который решит, что ты станешь его сучкой на несколько ближайших лет. Не думаю, что им часто выпадает подрочить белого.

К тому времени как мы приехали в Стамфорд, я сказал им, что готов пойти на сделку. После того как меня зарегистрировали и сняли отпечатки пальцев, меня приковали наручниками к столу в тесной комнате для допросов, где я пять часов прождал Гарри Фишера. Ему было около пятидесяти — загар, полученный в пригородных клубах, редеющие седые волосы, двубортный серебристо-серый костюм, отложные манжеты, привычная улыбка преследователя машин с мигалкой, которой он одарил Уиллиса и Флинна, но не меня.

— Плохое дело, адвокат, очень плохое, — заявил он, как только оба детектива ушли. — Скажем так: я провел последние три часа с Морганом Роджерсом, областным прокурором графства Фэрфилд. И он хочет крови. Тем более что сейчас год выборов. Тем более что он полагает, что у него достаточно улик, чтобы повесить на вас убийство первой степени. Похоже, ваши отпечатки пальцев можно найти по всему дому мистера Саммерса, нет никого, кто бы мог подтвердить ваше присутствие в другом месте на время убийства, ваша жена сделала заявление, что у нее и мистера Саммерса были… гм… отношения, да еще эти злосчастные фотографии вашей жены в объятиях мистера Саммерса. Жаль, что вы забыли об этой камере в окне. Это первое, что нашла полиция, как только начала обыскивать ваш дом.

Я повесил голову:

— Он не предложил какие-нибудь компромиссные варианты?

— Убийство первой степени, от восемнадцати до двадцати пяти.

— Двадцати пяти лет? — услышал я свой крик. — Я не могу сидеть двадцать пять лет!

— Возможно, только восемнадцать, а при хорошем поведении… хотя я ничего не могу гарантировать. Мы, конечно, можем апеллировать к суду. Но Роджерс сказал мне, что, если мы будем настаивать на присяжных, он будет требовать пожизненное без права смягчения. Конечно, мы можем организовать защиту, но против вас столько улик. А когда речь зайдет о мотиве, то тут у них все козырные карты. Муж убивает парня, который пользует его жену. Самый старый сценарий в истории, причем без смягчающих обстоятельств, что еще сильнее отягощает вашу ситуацию…

Я еще ниже опустил голову.

— У меня еще неприятные новости, — сказал Фишер. — Я сегодня днем разговаривал с вашей женой по телефону. Она была в некотором смятении, но она совершенно определенно заявила, что будет свидетельствовать против вас, если дело попадет в суд…

Он понизил голос и отвел взгляд.

— Еще она сказала, что, если вам удастся выйти под залог, она добьется судебного решения, запрещающего вам видеться с мальчиками.

Я почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу.

— Она сможет это сделать? — выдохнул я.

— Вы же знаете, что сможет. Человек убит. Вы — главный подозреваемый. Ни один судья не допустит, чтобы человек, которого подозревают в убийстве, имел контакт с детьми. Мне очень жаль.

Мне хотелось умереть. Хотелось попросить у одного из копов его служебный пистолет с одной пулей и немного виски, чтобы успокоить нервы. Отвернитесь на минуту, скажу я ему, и позвольте мне сэкономить деньги налогоплательщиков.

— Предъявление обвинения произойдет не раньше завтрашнего дня, — продолжил Фишер. — Я долго и тщательно думал насчет имеющихся вариантов. Если вы всерьез подумываете о защите, то, разумеется, мы возьмем ваше дело, но вы должны понимать, что доказать вашу невиновность будет крайне трудно. И к тому же стоить это будет очень дорого. Но мне не нужно говорить вам о высокой стоимости юридических услуг.

На ночь они оставили меня в камере предварительного заключения — девять футов на два, койка, унитаз из нержавейки. Больше ничего. Мое будущее. В соседней камере сидел какой-то сумасшедший придурок, который вопил, как свихнувшийся койот. Напротив меня сидел тощий урод с таким сильным поносом, что бегал к унитазу каждые две минуты и стонал от болей в желудке. Рядом с этим страдающим от газов бедолагой находилась камера, откуда доносились стоны другого характера — это байкер, весь в татуировках, шумно мастурбировал, издавая звуки, вызывающие мысль о завороте кишок. Я пытался зарыться головой в подушку, но ничто не могло заглушить этот шум. Восемнадцать лет в крохотной норе в компании с такими уродами? Ни за что. Ни за что, твою мать. Я сел и понял, что я должен делать. Я разорвал простыню на две половины. Взял кусок поменьше и запихал его в унитаз (где-то прочитал, что мокрая простыня не рвется). Затем снова взобрался на койку и привязал один конец простыни к решетке. Из другой половины я соорудил петлю. Затем, стоя на койке, я надел петлю на шею, затянул, убедился, что узел находится сзади в верхней части позвоночника, глубоко вздохнул и…

Почему у него пальцы шевелятся?

Я вынырнул из небытия и с ужасом наблюдал, как медленно разжимаются кулаки Гари. Наверняка непроизвольный спазм. Но все равно страшно. Особенно если учесть, что прошло не менее пятнадцати минут с того времени, как…

Пальцы перестали шевелиться. Я осторожно взглянул на него. Он лежал на полу лицом вниз, из шеи торчала бутылка — словно абстрактная скульптура. Кровь все еще текла из раны, смешиваясь с проявителем, и образовала лужу под его вытянутыми руками. Никаких признаков жизни.

Пятнадцать минут. Неужели я сидел здесь так долго?

Пятнадцать минут. Четверть часа назад я был идеальным американцем: трудолюбивым, честным налогоплательщиком, воспитывающим детей, выплачивающим по закладной, при двух машинах и золотой кредитной карточке, которой регулярно пользовался. Представитель высокооплачиваемого слоя. А теперь…

Теперь… пустота.

И на это даже пятнадцати минут не понадобилось. Всего пять секунд с того момента, как я схватился за бутылку.

Может ли все, что ты строил — все твои семейные и профессиональные устремления, — исчезнуть за какие-то пять секунд? Неужели так легко уничтожить нечто такое прочное и сбалансированное? Только что идеальный гражданин, через секунду.

Убийца? Я?

Кровь на моих губах уже засохла. Бежевый шотландский свитер стал мокрым, алым. Как и мои брюки хаки и кроссовки. И хотя я был в глубоком шоке, хотя все еще был не в состоянии осознать, что же такое случилось, и смотрел на Гари, на его застывающее тело, не веря собственным глазам, на место шоку и ужасу начала приходить ясность. И в эти моменты ясности я мысленно проигрывал сценарий, который сложился в моей голове. Сценарий, который начнет развиваться, если я пойду в полицию. Или, хуже того, полиция наткнется на очень мертвого Гари.

Как я буду каяться! Вставай. Звони 911. Расскажи все копам. Очистись от позора. Смирись с катастрофой.

Но. Но. После того как я во всем признаюсь, где я окажусь? В тюрьме Коннектикута, возможно отбиваясь от приставаний какого-нибудь бегемотистого психа. Даже если мне удастся как-то увернуться, я все равно буду покрыт позором, презираем (не говоря уже о том, что изгнан из адвокатуры). И мне придется отсидеть. И немало.

После освобождения, когда я уже буду пожилым человеком, мне не разрешат общаться с моими сыновьями (Бет, разумеется, давным-давно со мной развелась), я буду жить в арендованной комнатке над старым гаражом в Стамфорде и остаток дней заниматься раскладкой книг в какой-нибудь общественной библиотеке. Адам и Джош откажутся разговаривать со своим отцом, бывшим заключенным.

К чертовой матери все исповеди. Думай. Думай, как выкрутиться из этой ситуации. Ты ведь, в конце концов, юрист.

Глава вторая

Мне слегка повезло — я нашел ванную комнату. Дверь в нее была спрятана между стиральной машиной и морозильником. Допотопный унитаз и душевая кабинка, которая выглядела так, будто ее в последний раз мыли в 1989 году. Все помещение было завалено наполовину пустыми банками с краской, бутылками со скипидаром, засохшими малярными кистями и роликами и прочей ерундой, обычно остающейся после ремонта. Меня грязь не беспокоила. Я почувствовал большое облегчение, обнаружив, что в подвале имеется работающий душ. Это означало, что мне не придется идти наверх в окровавленной одежде и оставлять кругом кровавые, богатые ДНК следы по всему дому. Я могу оставить всю грязь здесь, внизу.

Я снял с себя все, скатал одежду в тугой сверток и сунул в большой черный пластиковый мешок, который обнаружил среди стиральных и чистящих порошков. Затем вошел в душ. Вода была горячей. Я намылился, воспользовавшись грязным Куском «Айвери», а также нашел бутылку шампуня «Прелл», чтобы смыть спекшуюся кровь со своих волос. Я оставался в душе примерно минут десять. Было что смывать.

Единственное полотенце в ванной было тоненьким, вафельным, как в общественных сортирах, и когда-то принадлежало Мотелю 6. Его едва хватило, чтобы обмотать вокруг талии. Соорудив из него нечто вроде набедренной повязки, я быстро прошел через подвал и поднялся наверх. Дойдя до верхней ступеньки, я немного поколебался, вспомнив, что Гари оставил свет на кухне зажженным. Окна выходили на задний двор. Двор этот был виден?.. Наверное, из соседнего дома. Что, если какой-нибудь любопытный сосед меня заметит? Миссис Риффкин, находится ли сейчас мужчина, которого вы видели с обмотанными полотенцем бедрами, в этой комнате? Лучше не попадаться на глаза. Поэтому я чуть приоткрыл дверь и провел рукой по стене, пока не нащупал выключатель для кухни и коридора. Выключив свет, я осторожно прошел по коридору, который вел к входной двери, затем свернул налево к лестнице, стараясь по возможности ни к чему не прикасаться.

Спальня Гари находилась в конце коридора второго этажа. Там было темно, и я не включал свет, пока не опустил жалюзи. Стоило мне включить верхний свет, как ожили две прикроватные лампы. Спальня была оформлена в том же стиле, что и остальной дом, и порядка там было столько же. Разбросанная одежда, голые доски пола, развалившиеся стопки глянцевых журналов и дорогой матрас на покрытом лаком каркасе. Покрывало и постельное белье были в беспорядке, свидетельствуя о недавнем соитии, простыню украшало большое пятно. Меня передернуло. Она занималась с ним этим здесь? Сверхаккуратная Бет, которая постоянно перекладывала носки в своем ящике, которая впадала в истерику, если ее книги по искусству были неправильно разложены на журнальном столике? Она смогла смириться с таким беспорядком? Может быть, ей даже давилось? Она заводилась не только от недозволенного секса, но еще и от того, что занималась сексом с неряхой?

Я нашел то, что искал, возле кровати. Тренировочный костюм, брюки и свитер, то и другое черное. Гари был почти одного со мной роста и примерно той же комплекции, так что его костюм мне вполне подошел. Как и черные кроссовки «Найк». Я взглянул на часы. Половина десятого. Около пятидесяти минут с того момента как…

Я сел на кровать, голова кружилась, я не мог сориентироваться, адреналин зашкаливал. Видел ли кто-нибудь, как я перешел через дорогу, постучал в дверь Гари и вошел? Если видели, то я спекся. Если же нет… пройдет всего два-три дня, и начнут задаваться вопросы о том, куда он подевался… И потом… дело только во времени. Они все обдумают, сделают выводы и придут за мной. И убежать будет некуда. Никакого выхода.

Не гони лошадей. Полегче. Не впадай в достоевщину. Сейчас не время чувствовать себя виноватым, сожалеть о содеянном, стыдиться, копаться в душе — разве что ты в самом деле хочешь пройти по доске. Забудь о преступлении. Думай о случившемся как о …проблеме. А проблемы можно решить. Если постараться. И делать это постепенно.

Алиби? Есть оно у тебя? Ты звонил в Дарьен дважды около семи часов. А потом? Ты всегда можешь сказать, что смотрел телевизор. Ладно, мистер Брэдфорд, тогда вспомните, пожалуйста, чем нас в этот вечер удивил Мерфи Брайн?.. А… вы смотрели Си-эн-эн… Что там было темой дня? Забудь про телевизор. Ты вполне мог читать и рано лечь спать. Но каким образом ты сможешь доказать, что все это время был дома? Телефонный счет подтвердит твои звонки возмущенным родственникам, но после этого…

Мне нужно немедленно добраться до телефона, позвонить Бет, чтобы из моего счета за телефонные услуги Южной Новой Англии было очевидно, что я находился дома приблизительно в то время, когда произошло убийство. Это не обеспечит полного алиби, куда там, но все же может вызвать «обоснованные сомнения» у присяжных заседателей.

Но прежде чем рвануть через дорогу домой, мне необходимо привести здесь все в порядок — избавиться по возможности от улик, потому что вдруг Гари ждал в тот вечер позднего гостя… Или дал ключи приятелю, который хотел на несколько дней поселиться в гостевой спальне… Или…

В моей голове промелькнуло еще с десяток подобных шизоидных сценариев. Не стоит тратить на них время. Надо поскорее убраться.

Держа в руке полотенце из мотеля, я пробрался в темную кухню, плотно закрыл жалюзи, зажег свет. Под раковиной я отыскал пару резиновых перчаток, тряпку и бутылку жидкости для полировки мебели в аэрозоли. С помощью полироля и тряпки я протер все полки, которых касался, и также шнур от жалюзи. На самом деле я полил полиролем и протер все попавшиеся мне на глаза поверхности на всякий случай — а вдруг я случайно коснулся их во время разговора с Гари? Затем спустился в подвал.

Я увидел его лицо, когда спускался по лестнице. Вернее, половину лица, другая половина была прижата к линолеуму. Один глаз таращился на меня с остекленевшим упреком. Я отвел взгляд, но успел заметить, что кровь больше не течет. Надо начать с главного. Бутылка. Я подошел к телу, стараясь взять себя в руки и выполнить поставленную задачу. Наклонившись, я схватил бутылку за горлышко и быстро дернул. Но она не стронулась с места, очевидно застряв в каком-то позвонке или мышцах. Я попытался еще раз. На этот раз вместе с ней приподнялась вся голова Гари. Я сразу же отпустил бутылку, и голова со стуком упала на пол. Я попытался немного повернуть бутылку и потянуть. Ни с места. Я прочно поставил левую ногу ему на голову и изо всех сил дернул. Бутылка наконец уступила и вышла из шеи с омерзительным хлюпающим звуком.

Я положил на рану полотенце — на случай, если начнется сильное кровотечение. Но на белой ткани появилась лишь узкая полоска. Я схватил его за руки и вытащил из небольшой алой лужи, в которой он лежал Когда я его тянул, на линолеуме оставался след от смешавшейся с проявителем крови. Затем я его перевернул. Обшарил карманы, нашел ключи от дома, ключи от машины, бумажник. Рассовал все по своим карманам. Выпрямляясь, я ударился о большой морозильник. Старая модель «фриджидайр». Я открыл его. Провизия холостяка: пара пицц, три лазаньи, четыре коробки мороженого «Черри Гарсия», и все. Идеально. Абсолютно идеально. Мое очередное везение. Я свалил продукты в черный пластиковый пакет. Затем посадил Гари и прислонил к морозильнику. Наклонившись, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и притянул его к себе, обняв за грудь. Когда я так сжимал его в медвежьих объятиях, его голова упала мне на плечо и осталась там уютно лежать. Словно голова девочки-подростка, танцующей на школьном балу. Он весил не больше 170 фунтов, но все равно я еле-еле его поднял.

Когда он принял вертикальное положение, я отпустил его и слегка толкнул вперед. Его голова оказалась в середине морозильника. Используя его ноги в качестве руля, я принялся пристраивать тело так, чтобы оно поместилось в морозильнике. Но если торс и бедра вошли, с ногами, из-за их длины, дело обстояло хуже. Как я его ни вертел, колени и ступни все еще вываливались Из морозильника А мне было необходимо, чтобы он поместился туда целиком Ведь я понятия не имел, как долго мне придется его морозить, поэтому морозильник должен быть плотно закрытым. Иначе через день-два труп начнет разлагаться — такая перспектива меня совершенно не устраивала. Но как мне запихнуть в камеру эти проклятые нога? Я пытался задрать их вверх, скрестить сбоку, наваливался на дверцу морозильника, пытаясь ее закрыть. Все бесполезно. Он туда не влезал. Я не смогу оставить его здесь на хранение, и мне придется спешно избавляться от тела. А если юриспруденция меня чему-то научила, так это тому, что спешка в таких случаях — непростительная глупость.

Тут я заметил молоток, валявшийся среди порошков и чистящих средств в ванной комнате. Молоток был с большой, увесистой головкой. И — как я решил, сглотнув слюну, — вполне подходил для моих целей.

Я открыл морозильник, вытащил оттуда левую ногу Гари. Она свисала с края камеры. Я прикрыл дверцу. Схватил ногу левой рукой, растянул ее, насколько смог, и опустил на нее молоток, прицеливаясь в место на несколько дюймов ниже колена. Пришлось ударить еще пять раз, но наконец кость хрустнула и разломилась на две части, и нижняя часть нога сразу стала подвижной. Затем я вытащил вторую ногу и проделал с ней то же самое. На этот раз кость оказалась еще прочнее. Понадобились семь ударов, прежде чем она поддалась и разломилась на две части.

Теперь я мог сложить каждую ногу так, чтобы ступня оказалась под коленом. Это уменьшило рост Гари достаточно для того, чтобы он мог поместиться в морозильнике. Когда я закрыл дверцу, она затворилась плотно. Теперь он мог просидеть там несколько недель, пока я не соображу, что мне с ним дальше делать.

Я взглянул на часы. Без одной минуты десять. Мне необходимо пойти домой и сделать этот звонок. Я быстро схватил швабру из ванной комнаты, вылил остатки чистящей жидкости в ведро и принялся мыть пол. Мне потребовались двадцать минут, чтобы избавиться от крови и проявителя.

Я переломил ручку швабры и сунул ее в пластиковый мешок. За ней последовали ведро, кювета, разбитая бутылка из-под «Туманной бухты», осколки бокалов, мыло и шампунь. Я работал быстро, но тщательно. Я старался ничего не упустить.

Я старательно вымыл раковину и душевую кабинку в подвале. Тщательно протер все поверхности, все ручки дверей, все перила, все выключатели и прочее, до чего я дотрагивался в спальне Гари. Наконец настало время для самой опасной части операции — благополучно убраться из дома.

Я выглянул за дверь. На улице тишина. Никакого движения. Ночь безлунная. Небо в тучах. Хотя я не сомневался, что во многих домах рядом с домом Гари горит свет, я должен был рискнуть и надеяться, что никто из соседей не выглянет в этот момент из окна и не заметит, как я перебегаю дорогу.

Я втянул голову назад и закрыл дверь. Адреналин снова пошел вразнос. Я не мог двигаться, просто застыл на месте. Но мне обязательно нужно было позвонить.

Я поднял мешок и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Первым моим желанием было побежать. Со всей возможной скоростью рвануть через дорогу. Но юрист во мне настоял на спокойном поведении. Не беги. Иди. И ради всего святого, не оглядывайся.

Это было как прогулка по Сараево в разгар снайперского сезона, когда охватывает страх, что отдаленная канонада может оказаться последним звуком, который ты услышишь в жизни. Я прошел по маленькой дорожке вдоль дома Гари, ступил на дорогу и резво пошел через нее, каждую секунду боясь услышать: Эй вы! Стойте! Это будет началом конца.

Но я слышал только звук своих шагов по асфальту, затем по гравиевой дорожке, ведущей к моему дому, и тихий шорох осенних листьев. Так я добрался до двери черного хода. Я полез в спортивный костюм Гари за ключами, нашел обе связки его ключей. Но моих не было.

Я тут же упал на колени и начал судорожно возиться в пластиковом мешке в поисках моих брюк. Проверил карманы. Никаких ключей. Вывалил из мешка все окровавленные тряпки никаких ключей. Тут я заметил дыру в дне мешка.

Я поспешно побросал все вещи назад, в мешок, и оставил его около двери в подвал. Затем пошел назад по своим следам, внимательно глядя под ноги.

Далеко мне идти не пришлось. Ключи лежали у края дорогу в нескольких дюймах от обочины. Я с огромным облегчением протянул за ними руку. Но тут услышал голос:

— Эй, что-то случилось, парень?

Я с тревогой поднял голову. Это был Чак Бейли, рекламщик, живущий дальше по дороге. Под пятьдесят, густые крашеные черные волосы, одет в спортивный костюм от Кельвина Кляйна с лампочками, работающими от батарей, на обоих бицепсах.

— Чак, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Добрый вечер. Вот, ключи уронил.

Он продолжал бежать на месте.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил он. — Желание умереть, получить серьезную травму…

Я начал всерьез беспокоиться:

— Я не понимаю…

— Костюм, Бен. И кроссовки. Все черное. Ты тут, на дороге, как невидимка. Машина появится — превратит тебя в лепешку. Кого ты изображаешь, Зорро?

Я ухитрился рассмеяться.

— Точно как наш другой сосед, Гари. Все время вижу, как ой бегает ночами, одетый точно как ты. Человек-невидимка, мать твою. — Он опустил глаза вниз. — И «Найк» такие же.

— Как делишки? — спросил я, пытаясь сменить тему.

— Дерьмово. Только что потерял клиента — «Фрости Уип» А мультинациональные задницы, которые сейчас поглотили нас, все болтают о реструктуризации, сокращении штатов. Пугают всех до усрачки.

— Как в девяностые…

— Ага, настоящая психическая атака…

Он взглянул на часы.

— Пора двигать, — сказал он. — Сегодня интересный матч, трансляция из Лос-Анджелеса. Кланяйся Бет и деткам. И кончай бегать в темноте. Ты же человек семейный.

— То-то и оно.

Чак Бейли хохотнул, выражая мужскую солидарность:

— Я тебя понимаю, чувак. Пока.

Я смотрел, как он трусцой бежит по дороге. Все прошло хорошо. Лучше некуда. Мистер Бейли, вы утверждаете, что встретили мистера Брэдфорда во время пробежки в день убийства? Вы сказали, что на мистере Брэдфорде были черные кроссовки «Найк» — точно такие же, какие обычно носил мистер Саммерс. И — давайте будем точны — до этого вечера вы никогда не видели мистера Брэдфорда в черных кроссовках?

Я сделал мысленную заметку: необходимо завтра купить черные кроссовки «Найк». И немедленно убрать из окна камеру. Ее можно заметить даже с дороги.

Я прошел к задней двери, повернул ключ в замочной скважине и нырнул внутрь. Оставив мешок рядом со своими тренажерами, я помчался наверх, схватил камеру и треножник из темной спальни и вернулся в подвал. Открыл «Кэнон», вытащил оттуда пленку, потянул ее за конец, засветив все тридцать шесть кадров. Уничтожив эти дополнительные улики (и сунув их тоже в мешок), я взял трубку и позвонил в Дарьен. Ответил Фил.

— Позови ее, — сказал я.

— Бен, я же сказал тебе…

— Позови ее, мать твою.

— Ты так с клиентами разговариваешь?

— Нет, только с тупыми задницами. А теперь позови…

Он бросил трубку с таким грохотом, что мне пришлось отодвинуть свою подальше от уха. Когда я перезвонил, включился автоответчик. Тогда я оставил послание.

Бет, это я. Я расстроен. Очень расстроен. И мне думается, что, прежде чем ты помчишься совещаться с адвокатом по разводам, приятелем Венди, мы должны, по меньшей мере все обсудить, посмотреть, нельзя ли…

Она внезапно появилась на линии.

— Нам нечего обсуждать, — спокойно сказала она.

— Нам нужно все обсудить…

— Нет. Я уже наговорилась досыта. И мне нечего тебе больше сказать, кроме одного: я решила остаться здесь с мальчиками еще на неделю. Я позвонила Фионе и сказала, что она следующую неделю свободна. И я хочу, чтобы к нашему возвращению в следующее воскресенье ты подыскал себе место, где будешь жить.

— Дом же не только твой…

— Есть два пути разрешить наши проблемы, Бен. Вежливо. Или со скандалом.

Телефон дрожал в моей руке.

— Но это же и мои сыновья, — наконец выговорил я.

— И я не собираюсь их от тебя прятать. Так что, если ты захочешь на этой неделе заехать и повидаться с ними, я не стану возражать. Но не звони больше сегодня. Мы не будем отвечать.

И она повесила трубку.

Я положил трубку и обхватил ладонями голову. Я оставался в такой унизительной позе, наверное, целый час (во всяком случае, так мне показалось), мысленно проигрывая снова и снова тот момент, когда я схватился за бутылку.

Прекрати. Переживи. Возьми поливочный шланг, широкую клейкую ленту, бутылку ирландского виски и бутылочку с транквилизаторами. Затем поезжай в какое-нибудь пустынное место засунь шланг в выхлопную трубу, закрепи его клейкой лентой просунь в окно машины, заклей образовавшуюся щель в окне, проглоти таблеток двадцать «валиума», запей их хорошим глотком виски, поверни ключ в зажигании и покорись неизбежному. Потеряешь сознание, абсолютно ничего не почувствуешь. Признайся себе: ты никогда не сможешь жить с грузом этой вины. Ежечасно тебя будет мучить страх: Они сегодня разыщут… сегодня они придут за мной… сегодня последний раз, когда я смогу увидеть своих мальчиков. И даже если тебе удастся на какое-то время избежать ареста, страх перед ним сделает твою жизнь невыносимой. В любом случае ты потеряешь все. Прекрати агонию сейчас. Аккуратно. Без суеты.

Я встал, однако ноги подкосились, я снова опустился на диван и зарыдал. Я совсем утратил контроль над собой. Я оплакивал моих сыновей. Себя самого. Я был виновен не только в убийстве, но и в ненависти к самому себе — отвращении, которое заставляло меня презирать ту жизнь, которую я вел. И теперь, в последние часы моего прежнего существования, мне придется принять злую иронию: отчаянное желание сохранить то, от чего я совсем недавно хотел сбежать. Если бы я верил в какое-то высшее существо — какого-то мистера Всеумейку, — я бы бухнулся на колени и попросил: верни мне отупляющую электричку, тоскливые часы, проведенные над дополнениями к завещаниям, корпоративное лизание задниц. Верни мне домашнюю рутину, семейные дрязги, бессонные ночи. Верни мне моих детей. Я никогда больше не буду думать, что настоящая жизнь где-то в другом месте. Никогда больше не буду проклинать выпавшую мне судьбу. Только дай мне еще один шанс.

Я вскочил на ноги и, схватив бутылку виски, поднялся по вестнице. В спальне я нашел бутылочку с «валиумом». Я высылал дюжину себе в рот и запил парой больших глотков виски.

Но желудок мой тут же воспламенился. Меня внезапно вывернуло наизнанку. Прямо-таки реактивная рвота — на стены ванной комнаты, на кафель пола, раковину, унитаз.

Я почти не помню, что было после. Когда я очнулся, вонь от сдобренной виски блевотины едва снова не вызвала рвоту. Полностью одетый, я с трудом встал под душ, включил холодную воду и подставил лицо под струю, при этом широко открыв рот.

Я стащил с себя спортивный костюм и оставил все в душевой. Даже не потрудившись вытереться, я выполз из ванной и свалился на постель.

Потом оказалось, что уже утро понедельника. И звонит телефон. Я снял трубку и пробурчал что-то невнятное.

— Мистер Брэдфорд, это вы?

Черт. Эстелл. Я попытался разглядеть, сколько времени на будильнике. 10.47. Черт, черт, черт.

— Мистер Брэдфорд, вы меня слышите? — В ее голосе ясно звучало беспокойство.

— Я заболел.

— Это и по голосу чувствуется, мистер Брэдфорд. Ваша жена с вами?

— Уехала с детьми к сестре.

— Тогда я немедленно звоню врачу…

Я внезапно полностью проснулся:

— Никаких врачей, никаких врачей…

— Мистер Брэдфорд, у вас совершенно больной голос.

— Отравился, вот и все. Плохой суп из банки.

— Это может быть ботулизм. Я сейчас же звоню врачу нашей компании…

— Эстелл, худшее уже позади. День в постели, и я буду как огурчик.

— С этими супами из банок всегда надо быть предельно осторожным, мистер Брэдфорд.

— Выживу. Отмени все мои встречи. Скажи Джеку. Я позвоню позже, когда немного приду в себя…

— Нет, мистер Брэдфорд, я сама вам позвоню. И если вы хотите, чтобы я позвонила сестре миссис Брэдфорд…

Ни в коем случае. Мне нужно, чтобы Бет оставалась в Дарьене как можно дольше.

— Я сам с этим разберусь, Эстелл.

— По крайней мере, позвольте мне позвонить вашему семейному врачу…

— Я совсем засыпаю. Поговорим позже.

Я повесил трубку. И час пролежал, уставившись в потолок. Мне не хотелось вылезать из постели. Никогда. Мне хотелось думать о той сцене в подвале как о кошмарном сне. И когда тяжелый смрад ванной комнаты добрался до моих ноздрей, я проклял свой наполненный блевотиной желудок, который в очередной раз меня подвел. Будь у меня нормальный желудок, я бы уже был мертв и счастлив.

Вонь в конце концов выгнала меня из постели. Я добрый час драил ванную комнату. К тому времени как я закончил, стиральная машина уже избавила спортивный костюм Гари от гнусных запахов. Я сунул его в сушку, вернулся в постель и закрылся с головой одеялом.

В таком положении я оставался несколько часов. Умственный паралич. Физический паралич. Я не знал, что делать дальше.

В четыре часа снова зазвонил телефон. Эстелл. Я уверил ее, что поправляюсь. Повесил трубку. Потащился к окну и в щель. Посмотрел на дом Гари. Он умер. Я тоже умер. Завтра я схожу к нашему врачу, пожалуюсь ему, что у меня нервы ни к черту, и уйду с рецептом на гору «валиума». На этот раз я все проделаю как надо. С водой, а не виски.

Я опять залез под одеяло. Начал рыдать и ударил кулаком по прикроватному столику. Попал по пульту дистанционного управления, и включился телевизор. Картинка на экране остановила мои рыдания. Полоумный евангелист в костюме из синтетики разглагольствовал, перед ошалевшей аудиторией сельских прихожан в какой-то огромной церкви из бетонных блоков.

— И тогда, — гремел его преподобие, — Иисус сказал Никодемусу: «Ты пришел ночью, но Я принесу свет. Если человек не родится снова, он не сможет увидеть Царство Божье». Как вы думаете, почему Иисус сказал, что, если вы не родитесь повторно, вам не видать Царствия Небесного? И что значит родиться заново? Это вовсе не означает возврат к вашему младенчеству. Вы не станете снова ребенком. Нет… это означает следующее: хотя в этот мир в первый раз вас принесла мать, если вы не родитесь снова и не примете Иисуса как вашего Господа и Спасителя, вы сохраните Сатану в своем сердце. Ад без Бога — вот куда вы направляетесь. Но когда вы рождаетесь заново, вам дается второй шанс. Кровь ягненка смывает ваши грехи. Вы обновляетесь, вы становитесь новым. Получается, что вы убили свою прежнюю жизнь и вернулись, получив второй шанс. Вы вновь рождаетесь обновленным человеком…

Я сел прямо, словно аршин проглотил. Слезы высохли. Впервые с того момента, как я схватился за ту бутылку, на меня снизошла волна спокойствия. Только если мы рождаемся снова, мы можем начать жизнь заново. Какая простая, успокаивающая мысль. Толстый толкователь Библии продолжал вещать. А я принялся думать.

Да, я должен умереть. Другого выхода нет. Но после того как я умру, почему я не могу начать жить снова? Почему я не могу воспользоваться этим вторым шансом? Почему бы мне не родиться вторично?

Чем больше я об этом думал, тем четче понимал: тебе не нужен Иисус, чтобы родиться снова. Тебе только нужно все тщательно рассчитать и спланировать.

Глава третья

Это как прогулка по луне, уговаривал я себя. Надо продумать и учесть каждый свой шаг, постоянно помнить, что одно ошибочное движение может отправить тебя в полет в глубокое стратосферное дерьмо, откуда нет возврата. Все рассчитай и делай каждый раз только по одному маленькому шагу. И никаких рискованных поступков.

Я не стал возвращаться в дом Гари до позднего вечера в понедельник. Поскольку я не хотел, чтобы остались какие-то нитки и образцы ткани, которые могут привести ко мне, я надел на себя его выстиранный спортивный костюм и черные кроссовки. Прежде чем уйти, я запер мешок с уликами в своей темной комнате, сунул фонарик карандашного типа в карман и натянул на руки хирургические перчатки (я покупаю их оптом для работы с химикатами при проявлении и печатании). Когда я уже после полуночи выбрался через дверь черного хода, на Конститьюшн-Кресент не было никаких признаков жизни. Рано утром электрички будут ждать отправляющихся на работу, Детям нужно быть в школе в половине девятого, так что даже самые заядлые совы из числа моих соседей вынуждены ложиться спать по крайней мере в одиннадцать. Но, не желая еще столкнуться с Чаком Бейли или с кем-нибудь поздно возвращающимся после выходных домой, я проявил предельную осторожность, долго выжидал в тени подъездной дорожки, прежде чем рискнул перейти улицу.

Войдя в дом, я включил фонарик и нашел дверь в подвал. Спустившись по ступенькам, я зажег верхние лампы дневного света и тщательно осмотрел линолеум. Никаких видимых следов крови. Теперь надо было быстренько заглянуть в морозильник. Лицо Гари уже приобрело синеватый оттенок, а когда я попытался закрыть ему глаза, веки были настолько замерзшими, что пришлось применить силу. Не очень приятное занятие, но, во всяком случае, я убедился, что морозильник добросовестно выполняет свою работу.

С помощью фонарика я нашел дорогу наверх в гостевую спальню, которую Гари использовал как кабинет. Жалюзи были закрыты. Я включил маленькую настольную лампу и увидел, какой вокруг кавардак. Пачки счетов, переписка, нераскрытая рекламная почта, старые газеты, прочий мусор. Везде разбросаны спортивные костюмы и грязные носки, на полу валяются бумаги. Письменный стол и ноутбук покрыты пылью. Я просмотрел его счета и банковские документы. Счета по кредитным карточкам давно просрочены, телефонная компания прислала последнее уведомление по поводу задолженности в $484.70, и банк не собирался больше ссужать ему деньги, если он не выплатит давний долг в $621.90. Кредитовое сальдо на его текущем счету не превышало $620. Но, судя по предыдущим поступлениям, он должен был через пять дней, первого ноября, получить очередной перевод из трастового фонда размером в $6900. Гари, по-видимому, был одним из тех клоунов, которые никогда не платят вовремя по счетам и, скорее всего, получают довольствие, чертовски раздражая всех кредиторов. Копаясь в его бумагах и счетах, я пришел к выводу, что он с большим трудом укладывался в $2300 в месяц. Я не нашел ничего, что говорило бы о других доходах — только трастовый фонд.

В груде корреспонденции я обнаружил недавнее письмо фоторедактора «Вэнити фер».

Уважаемый мистер Саммерс!

Благодарю вас за присланные материалы. Но «Вэнити фэр» не принимает для публикации не затребованный фотографический материал, поэтому я возвращаю вам ваши фотографии.

С уважением…

Формальное письмо. Редактор его даже не подписал. Продолжая рыться в почте Гари, я наткнулся на подобные отказы от других журналов, таких как «Нэшнл джеогрэфик», «Конде наст трэвеллер», даже от «Интервью». Я был прав с самого начала — хвастливые речи Гари насчет знакомства с Аведоном и Лейбовиц были откровенным враньем. Но, читая эти холодные отказы, я не испытал удовлетворения. Напротив, мне стало грустно, когда я представил себе, как Гари сидел здесь, пытаясь смириться с очередным отказом и, соответственно, профессиональной неудачей. Внезапно мне стало понятно его бахвальство на публике. Это не было наглой бравадой, скорее формой самообороны, способом противиться отказам и разочарованию и не усомниться в собственных способностях.

Я открыл его ноутбук, подождал, пока он загрузится, и добрался до его файлов. Наткнулся на папку, озаглавленную ПРОФКОР. Я открыл ее. Три дюжины ПРОФессиональной КОРреспонденции. Письма с предложением его услуг практически всем глянцевым журналам и рекламным агентствам в Нью-Йорке. Были там и умоляющие письма, которые он разослал в десять ведущих фотографических агентств города. В одном из них, датированном 12 сентября этого года, он писал:

Мистеру Моргану Грею

Грей-Мархам Ассошиейтс

54, 16-я Западная улица

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10011

Уважаемый мистер Грей!

Благодарю вас за ваше письмо от 5 сентября и ваши добрые слова о моей работе. Однако я был глубоко разочарован вашим отказом взять меня в клиенты, тем более что это третий раз за три года, когда я обращаюсь к вам с просьбой представлять меня (это уже становится чем-то вроде традиции!).

Я понимаю, что, вероятно, в настоящий момент у вас слишком много клиентов. Но я также уверен, что с вашей помощью стану одним из самых доходных фотографов. Как вы могли судить по моему портфолио, я достаточно разнообразен, легко приспосабливаюсь к требованиям коммерческой и фотожурналистской работы и не ограничен привязанностью к какому-то одному жанру. Я знаю, что смогу конкурировать с ведущими специалистами, если дело дойдет до крупных заданий. Я знаю, у меня есть задатки, чтобы пробиться. И если за мной будет стоять ваше агентство — вне всякого сомнения, единственное агентство в Нью-Йорке, которое я хотел бы видеть своим представителем, — я уверен, что смогу добиться больших успехов.

Пожалуйста, измените ваше решение. Вы просто добавите в свои списки еще одно имя, и я уверен, что вы никогда не пожалеете об этом решении.

С уважением…

От его самоуверенности и наглости захватывало дух. Я быстро открыл следующий файл, чтобы посмотреть, как работала эта самореклама в духе Дейла Карнеги. Письмо было датировано 4 октября.

Мистеру Моргану Грею

Грей-Мархам Ассошиейтс

54, 16-я Западная улица

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10011

Уважаемый мистер Грей!

Благодарю вас за письмо от 29 сентября и за то, что вы сочли возможным ответить мне сразу же после вашего возвращения из Антиба (кстати, надеюсь, что вы хорошо отдохнули).

Да, я понимаю, с какими проблемами сталкивается ваше агентство в случае переизбытка клиентов, и да, я сознаю, что для постоянных клиентов сейчас наступили не самые хорошие времена.

Но я знаю, что однажды вы согласитесь представлять меня. И когда это случится, вы поймете, что это одно из ваших самых удачных капиталовложений.

Я снова напишу вам через полгода. И еще через полгода, если понадобится. Мне нужен только шанс, больше ничего.

С уважением…

Было что-то омерзительное в этом самовозвеличивании. Он не ведал, что такое стыд. Гари выдавал себя за победителя, которому всегда сопутствует успех. В душе, наверное, он уже потерял всякую надежду на то, что когда-нибудь станет тем, кем представлял себя публике. И задумывался, ни с кем не делясь своими мыслями: неужели я лузер? Я всегда подшучивал над его Притязаниями, его бахвальством. Возможно, потому, что втайне завидовал его настойчивости, тому, что, не в пример мне, он не сдался на милость судьбы. Вместо этого он продолжал стучаться во все двери, не терял надежды.

Я просмотрел остальные файлы в папке ПРОФКОМ. Последнее письмо, написанное всего шесть дней назад, было отправлено Жюлю Россену, фоторедактору нового журнала «Дестинейшнс».

Дорогой Жюль!

Я так был рад повидаться с тобой на прошлой неделе.

Я счастлив, что ты оценил мою работу, и надеюсь, что скоро получу задание. Мне пришлась по душе идея фотожурналистского репортажа с границы Калифорнии и Калифорнийского полуострова, тем более что это даст возможность сделать упор на огромном контрасте между реалиями первого и третьего миров, не говоря уже о злачном приграничном городишке. Упомянутый тобой гонорар — $1000, включая расходы, — значительно меньше того, что я обычно получаю. Но я отдаю себе отчет, что, как новое издание, ваш журнал еще не имеет возможности платить столько же, сколько платят другие журналы, уже прочно стоящие на ногах. Однако макет номера, который ты мне показывал, произвел на меня потрясающее впечатление, и я с радостью присоединился бы к команде фотографов «Дестинейшнс» и согласился бы на предлагаемые тобой условия.

У меня в данный момент выдался небольшой пробел в расписании, так что я могу ехать сразу же, как только ты дашь отмашку.

Еще раз хочу сказать, что очень надеюсь установить хорошие отношения с «Дестинейшнс» и жду твоего сигнала, чтобы «сделать рывок» к границе.

С наилучшими…

Небольшой пробел в расписании… Упомянутый тобой гонорар… значительно меньше того, что я обычно получаю. От кого? От «Нью-Кройдон шопинг газет»? Я почти не сомневался, что этот тип, Россен, наверняка достаточно сообразителен, чтобы прочитать между строк и понять, что ни один успешный фотограф не согласится ехать за три тысячи миль, чтобы получить жалкую тысячу баксов, причем включая расходы. За наглостью иногда пытаются скрыть отчаяние.

Я порылся в стопке корреспонденции в поисках ответа на это послание. Ничего. Вернулся к ноутбуку. Открыл в ПРОФКОМе папку, таинственно зашифрованную как «Б». Там я обнаружил девять файлов. Я прочитал их все последовательно.

05.09.94

Б:

В десять в среду подходит. На всякий случай возьму стимулирующие пилюли. Увидимся.

Г.

15.09.94

Б:

Царапины на спине все еще не заживают… Но в остальном вполне пришел в себя. Ты сумасшедшая. В понедельник не могу — встреча в городе. Во вторник во время обеда? Жду звонка.

Г.

21.09.94

Б:

Я снова оставлю записку в своем почтовом ящике. Я уже начинаю чувствовать себя героем романа Ле Карре. Завтра в два подходит.

Г.

25.09.94

Б:

Уезжаю в Бостон по делам. Не волнуйся, я не стану звонить (хотя мне кажется, что у тебя легкая паранойя из-за моих звонков. Ведь днем его не бывает, а если подойдет нянька, я всегда могу сказать, что я сантехник). Сообщу, когда вернусь. И да, я буду скучать.

Г.

03.10.94

Б:

Уже вернулся. Завтра в любое время.

Г.

05. 10.94

Б:

Думал долго и старательно о том, что ты вчера сказала. Прекрати волноваться, он слишком замотан, чтобы что-то подозревать. И когда ты наконец сделаешь ему ручкой, мы все равно подождем высовываться. Это успокаивает твою буржуазную совесть? Я в понедельник утром дома, если хочешь развлечься.

Г.

10.10.94

Б:

Получил твою записку. Ты как будто проходишь кастинг для ток-шоу Опры. Не могу понять, почему ты хочешь превратить наш симпатичный роман в скверную психическую драму. Но тут тебе решать, тут твоя заварушка. Так что… basta la vista. Может быть, увижу тебя с детишками в универмаге.

Г.

П.С. Спешки нет никакой, но при случае оставь ключи от двери черного хода под ковриком.

17.10.94

Б:

Ну уж удивила, так удивила. Я буду дома позже, вдруг тебе захочется заглянуть? Скажем в четыре?

Г.

25.10.94

Б:

Прекрасные новости. Скоро получу задание и уеду в южную Калифорнию. Возможно, уехать придется неожиданно. Но все равно жду тебя завтра около двух, если есть желание поиграть. Да, Хартли меня пригласили на вечеринку в субботу. Если ты будешь чувствовать себя неловко в моем присутствии при муженьке, я легко могу пропустить это мероприятие. Но мы можем обговорить это в пятницу.

Г.

К тому времени как я дочитал последнюю записку, мой желудок превратился в печь. Я забрался в файлофакс Гари и обнаружил, что в его дневнике помимо тех свиданий, которые упоминались в посланиях, есть еще не меньше полудюжины других в разные дни, причем все они были собраны под буквой Б. Эти дополнительные свиданки, очевидно, назначались при встрече, тогда как остальная связь поддерживалась через почтовый ящик. Можно было не сомневаться, идея оставлять для нее записки в старом почтовом ящике у дороги пришла в голову супераккуратной и предельно осторожной Бет. Надо отдать ей должное.

Меня беспокоило, что ключи от задней двери дома Гари могли все еще быть у нее. Тем паче что запись о свидании на десять утра в эту среду тоже была помечена буквой Б. Наверное, они задумали эту будущую встречу вечером в воскресенье. И в среду Бет наверняка придумала бы какой-нибудь предлог, чтобы отправить детей к Люси в Дарьен и затем заскочить сюда на несколько часов. Если только Люси с ней не заодно, тогда она посвящена в ее секреты. Нет, это не духе Бет. Она по натуре предельно скрытная. И из записок Гари было совершенно ясно, что, хотя она еще не решила, как будет дальше развиваться наш брак, она, тем не менее, не собирается его бросать.

Она любит меня. И ненавидит тебя. В тот момент я ему не поверил, но, прочитав эти файлы под буквой Б, понял, что это доказательство правдивости его слов. Если она действительно так сильно в него втюрилось, она вполне может поинтересоваться, почему не состоялось их свидание в среду. И если она решит войти через черный ход и начнет шарить по дому…

Необходимо, чтобы Гари вызвали из города. Значит так, Гари пошлют на задание в Калифорнию, а потом он решит остаться там навсегда. В среду утром ее должна ждать записка в почтовом ящике. А через неделю, когда она вернется из Дарьена с мальчиками, я уже должен быть мертвым.

Я начинал последнюю неделю своей жизни.

Глава четвертая

Когда я только начинал работать в компании «Лоуренс, Камерон и Томас», случился небольшой скандал с одним из служащих отдела слияний и поглощений. Он подделал подпись старшего партнера, который находился в отпуске, на срочном контракте.

— Тупой поц, — сказал Джек Майл, когда неудачнику показали на дверь. — Ему следовало знать, что, если хочешь подделать чью-то подпись, надо копировать ее кверху ногами. Трюк старый как мир.

Хороший совет, Джек. Я придвинул кредитную карту Гари, которую достал из его бумажника, перевернул ее, подтянул к себе желтый блокнот, взял шариковую ручку и принялся копировать его перевернутую подпись.

Воспроизвести ее было несложно. Она оказалась довольно простой. Крупное, решительное «Г», размашистое «А», извилистая черта, соединяющая эти две буквы. Фамилию он свою начинал с крупного «С», за которым следовала ухабистая гряда гласных и согласных, завершавшаяся еще одним «с». После десяти или около того попыток я почти освоил подпись.

Затем я снова взялся за ноутбук, нашел папку под названием ДЕНЬГЦБИЗ и выяснил все что нужно о банковских делах Гари и его продолжительных отношениях с «Конкорд, Фримен, Берк V, Брюс» — юридической фирмой, которая ведает его трастовые фондом. К счастью, никакой переписки с адвокатами практически не было. Исключение составило жалостливое письмо с просьбой найти возможность залезть в основной капитал (а также два его плаксивых ответа на естественный отказ).

Повернув ободранный ящик с папками, стоящий рядом с его письменным столом, я столкнулся еще с одной бумажной анархией. Но, как следует покопавшись, я отыскал, главное — толстый грязный крафтовый конверт, в котором находились его свидетельство о рождении, документ на право владения домом, завещание, свидетельства о смерти его родителей и сопутствующие трастовые документы. Еще приятные новости. За дом заплачено полностью, и Гари был его единственным владельцем. Он также был единственным бенефициарием трастового фонда, который ежегодно приносил ему $27 600, выплачиваемых ежеквартально через его счет в «Кемикал банк». Не имелось никаких хитрых дополнительных распоряжений или условий (за исключением запрета на основной капитал). Собственное завещание Гари тоже было прямым и ясным. Он не был женат, не имел детей или иждивенцев и сам был единственным ребенком. Таким образом, в случае смерти его состояние отходило его alma mater — колледжу Бард, при условии, что это заведение — нет, поверить невозможно — создаст кафедру фотографии его имени.

Я невольно рассмеялся. Тщеславие этого парня не знало границ. И меня вовсе не удивило, что Гари был выпускником колледжа Бард, поскольку этот колледж отличался тем, что взращивал маститых «художников», которые славились особой претенциозностью. Заведующий кафедрой фотографии имени Гари Соммерса! Колледжу придется долго ждать, прежде чем он сможет учредить такую кафедру. Очень долго.

Следующие несколько часов я пытался разобраться с бумагами Гари — сложил всю корреспонденцию в две большие стопки, отдельно отложил банковские документы, раскопал документы на машину и страховку на дом, собрал все счета, которые необходимо было оплатить. К пяти часам утра я навел в его офисе некоторый порядок, но продолжать это занятие боялся — вдруг жаворонки с нашей улицы отправятся на предрассветную пробежку? Так что я схватил блокнот, в котором пытался подделать его подпись, и прошелся по дому, выключая везде свет. Затем приоткрыл входную дверь, осторожно закрыл ее за собой, запер на два замка и перебежал через темную улицу.

Попав в свой дом, я первым делом отправил блокнот и хирургические перчатки в черный пластиковый мешок с уликами. Снял спортивный костюм Гари и его кроссовки, спрятал их в шкафчик под раковиной в темной комнате, затем принял душ, побрился и оделся в свой офисный костюм. Завязывая галстук, я случайно увидел свое отражение в зеркале в спальне, и то, что я там увидел, мне не понравилось. Лицо приобрело белый оттенок «маалокса», под запавшими, загнанными глазами темнели круги. Усталость, страх, ужас разом навалились на меня. Мне пришлось закрыть глаза, потому что комната начала вращаться.

Я открыл кран и сунул голову в раковину с холодной водой, о ушах гулко звучали два голоса. Первый гудел: Я не могу это сделать, я не могу… Второй хладнокровно отвечал: Придется. Вьібора у тебя нет. И я понимал, что мне придется послушаться второго голоса.

Я вытер лицо, открыл аптечку и запил две таблетки «декседрина» добрым глотком «маалокса». Через двадцать минут «декседрин» подействует и поможет бороться с желанием уснуть.

Остальные таблетки я положил в карман. В течение дня мне раз придется прибегать к помощи химии.

Чистая рубашка и галстук, поход к стиральной машине с грязным бельем, а когда она заработала, я отнес черный мешок с уликами к машине и положил его в небольшой багаж «мазды». Утром во вторник я обычно до электрички ездил на местный завод по переработке мусора, поэтому я с некоторыми затруднениями уложил на заднее сиденье машины три мешка с пустыми бутылками и банками и с газетами.

Нью-Кройдон платил слишком большие налоги, чтобы допустить близкое соседство с мусорной свалкой. Ведь вы и переезжаете в этот город для того, чтобы избавиться от мусора. Вы платите большие деньги, чтобы не сталкиваться с живыми и неживыми отбросами американского общества. Таким образом, его добрые граждане никогда бы не допустили, чтобы гора мусора портила им пейзаж. Особенно если рядом, всего в десяти милях, находится этот занюханный городишко под названием Стамфорд.

Свалка в Стамфорде располагалась в самом заброшенном углу города, где были обыкновенны полуразвалившиеся дома из фанеры, граффити и бандитские разборки. Когда я добрался до главных ворот, солнце уже начинало набирать высоту. Я с облегчением заметил очередь из пяти машин, ожидавших, когда в половине седьмого откроются ворота. Так что моя физиономий не будет первой, которую увидят служащие свалки, начав работать. Мне пришлось подождать всего пять минут, а затем громила в комбинезоне поднял шлагбаум и впустил нас на территорию. После того как я разбросал свои мешки с мусором для переработки в соответствующие контейнеры, я двинулся туда, где перерабатывались домашние отходы.

— В этом мешке есть что-нибудь воспламеняющееся или взрывоопасное? — спросил зевающий парень у мусоросборника.

Я отрицательно покачал головой и на мгновение замер от страха — случалось, они проверяли содержимое мешка, чтобы убедиться, что вы не сунули вместе с кухонными отходами бутыль с аэрозолем или что-то в этом роде.

Но, очевидно, для проверки мусора было еще слишком рано, так что он схватил мешок и швырнул его в контейнер, переполненный вчерашним мусором. Отъезжая, я выгнул шею и увидел, как вилочный погрузчик поднимает контейнер и везет его к огромному грузовику. Не пройдет и нескольких минут, как эти изобличающие меня улики окажутся погребенными под двумя тоннами другого мусора и будут отправлены в место своего последнего упокоения — тот ароматный уголок Нью-Джерси, где Коннектикут ныне хранит все свои отходы.

Я за пятнадцать минут вернулся в Нью-Кройдон, припарковал машину у вокзала и успел на электричку в 7.02, идущую в город. По пути я прятался за «Нью-Йорк таймс». Иногда я выглядывал из-за серых страниц, чтобы убедиться, что никто за мной не подглядывает. Ведь наверняка все написано у меня на лице, скрыть мне ничего не удастся. Кто-нибудь обязательно заметит, позовет кондуктора, пошепчет ему на ухо. После этого кондуктор тревожно посмотрит на меня и поспешит прочь. А когда мы прибудем на Центральный вокзал, меня уже будут ждать полицейские.

Но никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Для них я был просто еще одним костюмом. И впервые за свою сознательную жизнь я испытал благодарность к этой серой шерстяной анонимности.

Эстелл удивилась, увидав меня в офисе в половине девятого.

— Вы меня вчера очень встревожили, мистер Брэдфорд, — сказала она.

— Я выживу.

— Вы все еще неважно выглядите, — сказала она, разглядывая мое пепельное лицо. — Вам не следовало приходить так рано.

— Ты тоже пришла с утра пораньше, — заметил я.

— Мистер Лоуренс назначил собрание партнеров…

Сигнал тревоги.

— На какой час? — спросил я.

— Сегодня во второй половине дня. Вот почему я и пришла так рано. Решила, что лучше приду пораньше, чтобы подготовить все документы, которые вам могут потребоваться…

— Собрание партнеров? Черт побери, Эстелл!

— Вряд ли оно начнется раньше трех. И я успею все для вас подготовить…

— Почему меня не информировали?

— Вы были больны, мистер Брэдфорд.

— Ты вчера звонила мне дважды. Могла бы позвонить еще раз.

Ее явно удивил мой раздраженный тон.

— Секретарша мистера Лоуренса сообщила мне о собрании только в половине шестого. Я не хотела беспокоить…

— Надо было побеспокоить.

— Я подумала…

— Ты неправильно подумала. Собрание партнеров! Ты же знаешь, мне к таким событиям надо готовиться, Эстелл. Ты же знаешь, что мне придется встать и отчитаться за свою жизнь за последние три месяца. И ты также знаешь, что это вовсе не та информация, которую можно на меня вываливать с утра пораньше в долбаный вторник. Теперь окажется, что я буду единственным недоумком, который появится там неподготовленным. Что я им скажу? Простите, ребятки, но моя тупоголовая секретарша забыла…

Я с трудом заставил себя прервать тираду. Поставил локти на стол, опустил голову и сжал ее ладонями.

— Извини, — прошептал я. — Мне очень жаль…

Она выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я почувствовал сильную, пугающую дрожь. Окно — вон оно, прямо за твоей спиной. Пять коротких шагов, быстрым рывком обеими руками поднять раму вверх и нырнуть в пустоту. Четырнадцать этажей. Десять секунд ужаса. Говорят, смерть практически мгновенна. Ты можешь умереть, даже еще не долетев до земли. Чудный инфаркт в свободном падении, и ты теряешь сознание еще до того, как…

Послышался стук в дверь. Я поднял голову, внезапно осознав, что с того момента, как Эстелл выскочила из комнаты, прошло десять минут. Передо мной стоял Джек Майл и с тревогой смотрел на меня. Он закрыл за собой дверь и приблизился к столу. Я отмахнулся от него:

— Пожалуйста, я все знаю. Я совсем не хотел… Не понимаю, что на меня нашло… Никуда не годится… Я извинюсь. Обещаю. Обещаю.

— Бен, — сказал Джек мягко, кладя мне успокаивающую руку на плечо. — Что происходит?

Я начал рыдать. Громко. Джек снял руку с моего плеча, сел в кресло и стал молча терпеливо ждать, когда я успокоюсь.

— Расскажи мне, — попросил он.

Как же мне хотелось все ему рассказать. Абсолютно все. Чтобы избавиться от этого ужаса. Умолять его дать мне хоть какое-то отпущение грехов. Я знал, что этого он не мог, да и не стал бы делать. Особенно теперь. Через полтора дня. Когда я засунул Гари в морозильник и аккуратно разобрал все его документы. Убийство в состоянии аффекта теперь выглядело тщательно спланированным. И Джек никогда не сохранит мое признание в тайне, в этом можно было не сомневаться. При всей его отеческой мягкости, он строго следовал всем правилам, когда речь шла о правильном и неправильном. И как бы я перед ним распинался, лишение человека жизни нельзя было отнести к «правильным» поступкам.

Поэтому я ограничился тем, что сказал:

— Бет хочет развестись.

— Черт! — выругался он тихо. Ему нравилась Бет, нравились наши дети. Этого ему еще не хватало. У него у самого было достаточно мрачных новостей. — Когда она об этом сказала?

— Вчера вечером.

— Поссорились?

— Вроде того.

— Может быть, она так сказала в приступе гнева…

Я покачал головой.

— В такие моменты чего только не наговоришь, — настаивал он.

— К этому шло уже несколько месяцев, Джек. Лет.

— Кто-нибудь еще замешен? Третий?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Нет, это не в духе Бет.

— Я тебя имел в виду.

Я исхитрился даже рассмеяться:

— И не в моем духе тоже.

— Тогда в чем проблема?

— Взаимное недовольство. Мы просто перестали ладить.

— Такое случается со всеми браками. Дай время, все устаканится.

— Она не хочет, чтобы все вернулось на круги своя. Ей не нравилось, как мы с ней жили.

— Тогда зачем она родила от тебя двоих детей?

— Потому что…

— Ну?

— Случайность.

— Вся жизнь — гребаная случайность.

— Кому бы ты говорил.

— Ты любишь ее? Своих детей?

Я кивнул.

— Тогда разберись с этим вопросом.

— Все не так просто. Она не хочет слушать…

— Ей придется слушать…

— Она не хочет! С ее точки зрения все кончено. Умерло.

— Вообще никакой надежды?

— Никакой. Я ее хорошо знаю, Джек. Она ничего не решает с кондачка. Но если она принимает решение, оно окончательное. И назад ходу нет.

Джек озабоченно замолчал. Он вдруг стал выглядеть старым и больным.

— Мне очень жаль, — наконец сказал он.

— Эстелл…

— Она сильно расстроилась…

— Я не хотел…

— Глупо с твоей стороны.

— Я пойду и извинюсь.

— Только не сейчас. Позволь мне сначала попытаться все сгладить. И насчет сегодняшнего собрания партнеров… Думаю, будет лучше, если его проведу я.

— Все будет в порядке. Обещаю.

— Нет, Бен.

— Я просто вспылил, Джек.

— Понимаю. И сочувствую. Но в данный момент ты не совсем стабилен.

— Разумеется, я не слишком стабилен. Любой бы человек на моем месте…

— Вот именно. Тогда зачем усугублять свои печали собранием партнеров? Знаешь, предлагаю тебе взять неделю отпуска. Восемь дней, если хочешь. Возвращайся в следующую среду. Приведи себя в порядок.

— Что ты такое мне говоришь, Джек?

— Я считаю, что тебе нужно время…

— Что ты такое мне говоришь, Джек?

— Ты дерьмово выглядишь. Не просто усталым. Ты выглядишь перепуганным. И ты так выглядишь уже несколько месяцев. Вопросы задаются…

— Кто задает вопросы?

— Догадайся сам. Прескотт Лоуренс, Скорри Томас, каждый полноправный партнер в фирме…

— С моей работой все было в порядке.

— Без сомнений. Но они все равно беспокоятся, Бен. Ты же знаешь этих придурков, для них имидж все. А в последнее время ты выглядишь как человек, у которого крупные неприятности. И это очень заметно. Они могут талдычить мне, что сочувствуют тебе: «Мы здесь одна семья», — но поверь мне, втайне они испытывают презрение. Упадок духа, депрессия, отчаяние — они и слов-то таких не знают. Потому что не ведают, что с этим делать. Никогда ничего подобного не пускают на порог. Это же бизнес. Uber alles.[24] В бизнесе иллюзия уверенности не менее важна, чем профессиональная компетенция. А ты уже давно не выглядишь уверенным, Бен. И это действует им на нервы.

Я отвернулся, повернул кресло к окну. Пять маленьких шагов. И ничего больше не потребуется. Раз. Два. Три. Четыре…

— Ты насчет Эстелл не волнуйся, — продолжал Джек. — Пошли ей цветы, записку с извинениями, а я позабочусь, чтобы она держала язык за зубами по поводу сегодняшнего происшествия, потому что меньше всего нам нужно, чтобы она разнесла это все по офисному сарафанному радио. Еще я поговорю с Прескотом Лоуренсом, поведаю ему о твоих домашних проблемах, скажу, что все это накапливалось последнее время, угнетало тебя, но что я полностью уверен, что ты выдержишь. Ну и прочее такое дерьмо. Он ведь учился в Йеле вместе с твоим папашей и Джорджем Бушем, не так ли? Думаю, он на это купится. Ты ему нравишься, Бен. Ты всем нам нравишься.

Я промолчал. Продолжал смотреть в окно.

— С тобой все будет в порядке. Ты сам знаешь. Мне нужно, чтобы с тобой все было в порядке. Время сейчас не на моей стороне.

Он встал. С некоторым усилием.

— Теперь поезжай домой, — сказал он.

— Дома нет никого. Бет увезла детей к сестре в Дарьен. Она хочет, чтобы я убрался из дома к воскресенью, когда она собирается вернуться.

Джек посмотрел на ковер у своих ног:

— Что я могу сказать?

— Ничего.

— Тогда поезжай в город. Пообедай, выпей пяток мартини. Выспись в кинотеатре. Представь себе, что тебе не надо зарабатывать себе на жизнь. Прочисть себе голову.

Он открыл дверь.

— Еще одно, последнее, — сказал он. — Мел Купер. Король самых крутых адвокатов по разводам в Нью-Йорке. Мой друг. Я ему позвоню.

— Спасибо.

— Увидимся, — сказал он и ушел.

Время сейчас не на моей стороне. И не на моей. Я сделал эти пять шагов до окна. Поднял раму и едва не отлетел к столу под напором холодного осеннего ветра. Удержался, схватившись за Подоконник. Наклонился вперед и посмотрел вниз, в глухой гул Уолл-стрит. Даже на девятнадцатом этаже он был отчетливо слышен. Руки вспотели. Я уже с трудом удерживался, В любой момент мог упасть. В огромную и широкую пустоту. Но в тот момент, когда мне оставалось только нагнуться вперед, я оттолкнулся от подоконника и упал на пол офиса.

Ветер с воем врывался в открытое окно. Снизу доносилась какофония автомобильного движения. Я заглянул в пустоту и содрогнулся. Теперь я знал, что этой альтернативы для меня нет — у меня никогда не достанет мужества или бесшабашности, чтобы сделать этот последний длинный прыжок. Я увяз в себе и в своем преступлении.

Я быстро закрыл окно и вернулся за стол. Достал из ящика лист хорошей бумаги, взял ручку и написал записку Эстелл с извинениями за свою необузданную вспышку («Я не слишком легко воспринял решение Бет покончить с нашим браком. Это не извиняет моего поведения, но, пожалуйста, пойми, что мой гнев непосредственно к тебе не имел никакого отношения»). Я также добавил несколько предложений относительно того, какая она великолепная секретарша, бла, бла, бла, и поставил ее в известность, что по совету Джека беру отпуск на следующую неделю, но буду на связи, если случится что-то непредвиденное. Положил записку в конверт, написал на конверте «Эстелл» и оставил его на видном месте на столе. Затем позвонил в цветочный магазин и распорядился, чтобы сегодня днем прислали в офис букет роз на сто долларов.

Закончив самобичевание, я полез в нижний ящик и вытащил папку, в которой лежало мое собственное завещание. Естественно, я составлял его сам — чистый, ясный документ, по которому основной капитал отходил Бет и детям. После моей смерти ей будет неплохо жить. Страховка по закладной означает, что дом немедленно перейдет в ее собственность. Имелось также на $250 000 разных акций. По корпоративной и личной страховке она получит еще $750 000. «Лоуренс, Камерон и Томас» выплатят в качестве компенсации мою зарплату за год. И еще были $42 000, которые я получал ежегодно из наследства после смерти моего отца. Иными словами, у нее будет примерно $1,4 миллиона, которые, если ими правильно распорядиться с помощью созданного мной трастового фонда, будут приносить ей ежегодно приблизительно сто тысяч долларов. Достаточно для вполне комфортной жизни для нее и мальчиков в Нью-Кройдоне.

Я тщательно проверил все свои страховки. Они охватывали все, даже самые невероятные варианты моего ухода из жизни (кроме гибели на войне), так что вероятность отказа платить по страховкам была крайне невелика.

Я снова запер все документы в ящик стола, запил очередную таблетку «декседрина» «маалоксом», схватил пальто и кейс, дождался, когда Эстелл выйдет из приемной, и быстренько покинул офис.

На Бродвее я поймал такси и велел водителю-литовцу отвезти меня в Колумбийский университет, где я осел после полугодичных поисков самого себя в Париже. Я не мог вспомнить, когда в последний раз навещал этот отдаленный уголок Верхнего Вест-Сайда. Когда живешь в пригороде и работаешь на Уолл-стрит, твой круг общения обычно не включает задворки науки в Морнингсайд Хайтс. Таксист, оказывается, город знал. Он был, вероятно, одним из тех пяти таксистов, которые сподобились пользоваться картой. Но он явно страдал синдромом самоубийцы и гнал по Вест-Сайд-драйв с дикой скоростью, в последнюю секунду объезжая другие машины и что-то бормоча по-литовски. До места, где Бродвей пересекается со 116-й улицей, мы добрались всего за двадцать минут, хотя мне потребовался еще один глоток «маалокса», чтобы утихомирить желудок, когда мои ноги наконец коснулись земли.

Я прошел три квартала на юг и вошел в большой старый книжный магазин, в который когда-то часто заглядывал. Я не совсем ловко чувствовал себя в своем пальто от Берберри и костюме, боялся выделиться этим среди остальных покупателей студентов (или выглядеть агентом ФБР). Но поскольку я зашел как раз во время перерыва на ленч, в магазине было так много покупателей и зевак, что никто не обратил на меня внимания и я быстренько нырнул в дальний угол магазина, где была пара полок с надписью «Разное/Анархизм».

Я когда-то рылся в этих полках смеха ради, ведь на них были собраны самые невразумительные книги, изданные небольшими типографиями, которые обслуживали маргинальных параноиков: арийскую милицию, троцкистов-подрывников, ребят, желающих создать собственную республику на плато Озарк. Однако сегодня меня интересовали только книги по подрывному делу. Покопавшись несколько минут, я нашел то, что искал, — «Кулинарную книгу анархиста», в которой было все, что нужно знать для производства на дому замечательных взрывных устройств. Я сразу же открыл главу «Взрыватели и мины-ловушки». Полистал ее, нашел рецепт, который был мне нужен, списал его в блокнот, время от времени поглядывая по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видит, как я конспектирую из этой мятежной «кулинарной книги». Затем вернул книгу на полку и принялся за новые поиски, пока не наткнулся на дешевое издание «Руководства по рассылке писем в Соединенных Штатах и Канаде». (Если верить похвальбе на четвертой полосе обложки, в книге, помимо всего прочего, приводился список почтовых услуг и услуг переадресации по всему миру.) В разделе «Калифорния. Район залива» я отыскал номер телефона одной такой службы в Беркли, списал его в свой блокнот, поставил руководство на место и спокойно вышел из магазина.

Следующим моим пунктом назначения стал банк, где я взял из банкомата $500 и протянул кассирше десятку, попросив разменять ее на четвертаки. Пройдя немного вниз по Бродвею к 110-й улице, я зашел в телефонную будку, набрал номер в Беркли, опустил $5.25 в качестве депозита, как потребовал оператор (я мог бы воспользоваться карточкой своей фирмы, но мне не хотелось оставлять в ней следы этих междугородних разговоров). После третьего звонка ответил мужской голос. Крайне лаконичная манера разговаривать.

— Беркли. Альтернативная почта. Слушаю?

— Привет, — сказал я. — Вы те люди, которые могут обеспечить мне почтовый адрес?

— Да. Это мы. Эти люди.

Как будто смотришь, как наливают кленовый сироп.

— Что для этого нужно?

— Двадцать долларов в месяц. Минимум на шесть месяцев. Оплата вперед. Свое имя вы называете сейчас. Как только мы получаем деньги, начинаем обслуживать. И пересылаем все. Вам.

— И вы никогда никому не сообщаете этот новый адрес, так?

— Черт, нет. Мы же Альтернативная почта. Будьте спокойны.

— Я хочу, чтобы вы начали меня обслуживать с завтрашнего дня.

— Тогда вы должны отправить нам деньги. Телеграфом. Через «Вестерн-Юнион».

Он сообщил мне номер счета в «Вестерн-Юнион» и адрес, на который будет переправляться вся почта: 10025-48, Телеграф-авеню, Беркли, Калифорния 94702.

— На нас не ссылаетесь. Все адресуется вам. Сюда. Как будто вы тут живете. Где вы должны находиться. У вас есть имя?

— Гари Саммерс, — сказал я.

— Ладно, Гари. Шлите мне деньги. Затем мы возьмем на себя. Все прочее. Привет, чувак. — И он повесил трубку.

Я не мог не задуматься, сколько же мозговых клеток он потерял, когда разменял седьмой десяток. Мужик говорил так медленно, что мне пришлось расстаться почти со всеми моими четвертаками. Но у меня остался один, которого хватило, чтобы позвонить в справочную и узнать, что в аптеке на 51-й имеет офис «Вестерн-Юнион». Я сел в такси, добрался до аптеки и перевел $240 Альтернативной почте в Беркли, присовокупив суровую записку:

Плата за двенадцать месяцев. От Гари Саммерса.

Покончив с этим делом, я пешком отправился на Центральный вокзал и поездом, отправляющимся в 1.43, вернулся в Нью-Кройдон. На вокзале я забрал свою машину, проехал десять миль до Стамфорда и навестил центральный почтамт. Подойдя к окошечку, я попросил клерка дать мне форму заявления о перемене адреса. Нашел тихий уголок, заполнил форму, указав в ней, что с завтрашнего дня Гари Саммерс желает, чтобы всю его почту, направленную на адрес 44 Конститьюшн-Кресент, Нью-Кройдон, Конн. 13409, пересылали по адресу 10025-48, Телеграф-авеню, Беркли, Калифорния 94702. Я тихонько достал из кармана бумажник Гари, перевернул вверх ногами его карточку, затем соответственно перевернул почтовую форму и скопировал его каракули вдоль линии «подпись». С удовольствием посмотрел на свои художества. Неплохо… но мне придется поскорее освоить его подпись без перевертывания и без помощи кредитной карточки.

— Полагается собственноручно передавать это заявление на вашу местную почту, — сказала приемщица, разглядывая мое заявление.

Ну да, вот только клерки на местной почте знают в лицо каждого жителя города.

— У меня были срочные дела в Стамфорде, возникли в самую последнюю минуту, — сказал я, — вот я и решил, что можно все сделать здесь.

— Ну, я ваше заявление принять не могу. Или вы отвозите его в Нью-Кройдон или отправляете почтой.

Я вернулся в свой угол и накарябал: Нью-Кройдон ПО — на почтовой открытке с извещением о перемене адреса. Готовясь опустить открытку в почтовый ящик, я заметил четкую надпись в ее левом углу.

Замечание. Лицо, подписавшее эту форму, свидетельствует, что он или она является самим лицом, правопреемником или доверенным лицом или агентом человека, которому по этому адресу будет направляться почта. Любой, кто сообщит фальшивые или неточные сведения на этой карточке, может подвергнуться наказанию штрафом или тюремным заключением или и тем и другим одновременно, в соответствии с разделом 2, статьями 1001, 1702 и 1706 Свода законов Соединенных Штатов.

Еще одно преступление в дополнение к моему все удлиняющемуся списку.

Идя к машине, я размышлял — не обратила ли женщина за конторкой почтового офиса внимания на мое лицо? Не вызвал ли я у нее подозрений? Я ведь не показывал своей нервозности, верно?

Не думай об этом. Самое обычное дело. Ты всего лишь одно из сотни лиц, которые она видит каждый день.

Следующие пятнадцать минут я ездил вокруг Стамфорда, пока не наткнулся на большую многоэтажную стоянку на Брод-стрит. Я ее дважды объехал. Если верить объявлению при въезде, работала она круглосуточно. И предлагала долгосрочные тарифы на неделю. Вмещала тысячу машин. Экономили тут на всем, поэтому не были установлены даже видеокамеры — то еще местечко. Я решил, что тут вряд ли кто-нибудь обратит внимание на брошенную на несколько дней машину.

Я поехал в центральный магазин Стамфорда и поставил машину на восьмом уровне их парковки, опустив в счетчик достаточно монет, чтобы хватило на суточную стоянку, которая допускалась в этом месте. Прогулялся по Атлантик-стрит до вокзала, где пятнадцать минут прождал электричку, которая через шесть минут доставила меня в Нью-Кройдон. Было уже 4.15. Если кто-нибудь заметит, что я иду домой, они просто решат, что я сегодня раньше вернулся с работы.

Никаких посланий на автоответчике. Ничего интересного в почте. Я снял костюм и свалился на постель. Опустошенный, измотанный, работающий только на одном цилиндре, я бы много дал, чтобы уснуть. Но я знал, что не имею права даже подремать. Вскочив, чтобы не провалиться в сон, я проглотил еще одну таблетку «декседрина» и тщательно оделся для следующего выхода на улицу.

Гари, как правило, ходил по городу в джинсах, джинсовой рубашке, кожаной куртке и черной бейсбольной кепке. У меня имелась в шкафу приблизительно такая же одежда (в конце концов, мы все отовариваемся в одном и том же магазине «Гэп»), Я нацепил это все на себя, затем подождал минут сорок, пока на улице окончательно не стемнело. Адреналин у меня зашкаливал — следующий маневр должен был быть очень мудреным.

В начале шестого я вышел из дома через дверь заднего хода. Я рассчитывал на то, что большая часть моих соседей, ездивших работать в город, никогда не возвращается раньше шести, и это как раз то время, когда детей моют и кормят и в восемьдесят пятый раз ублажают диснеевским «Маугли». Иными словами, это был час наименьшего оживления на нашей улице. Я рассчитал верно. Изредка по улице проезжала машина-другая. Но никаких затурканных папаш, бредущих домой с вокзала.

Я натянул кепку так, что она почти закрыла нос. Перейдя через дорогу, я подошел к машине Гари (стоявшей на подъездной дорожке), открыл ее и сел. Салон «эм-джи» напоминал о стихийном бедствии. В водительском сиденье была прорезана большая дыра. Пустые банки из-под кока-колы и «Будвайзера» валялись на полу между пакетами из «Макдоналдса» и несколькими старыми номерами «Нью-Йорк таймс». Но я с облегчением обнаружил, что все необходимые документы находились в бардачке. И Гари, хоть и был неряхой, содержал свою машину, которой был всего год, в идеальном состоянии в смысле всего, что находилось под капотом. Мотор завелся с первого поворота и ласково заурчал.

Я включил заднюю скорость, нажал на педаль газа и резко тронулся с места. Большая ошибка. Внезапно за спиной раздались визг тормозов и громкий сигнал клаксона. У меня чуть сердце из груди не выскочило. Я взглянул в зеркало заднего вида и увидел джип, резко затормозивший в нескольких дюймах от моего заднего бампера. Водитель наполовину высунулся из окошка и крикнул:

— Смотри, куда едешь, жопа с ручкой!

Я не стал оборачиваться. Низко склонил голову, опустил стекло и сделал извиняющийся жест рукой.

Следующие несколько секунд были ужасны. Мне оставалось ждать, не окажется ли этот водитель любителем выяснять отношения, который выскочит из машины, подойдет и попытается несколько видоизменить мою физиономию. Но он включил передачу и уехал вниз по дороге.

Я судорожно вцепился в руль. Мысленно прочел благодарственную молитву. Это было скверно. На самой грани. Теперь спокойнее. Спокойнее. Только не вляпайся еще раз.

Я посмотрел в зеркало заднего вида трижды, прежде чем нажать на газ. Я не поехал в сторону вокзала, а на малой скорости двинулся небольшими переулками, избегая главных магистралей Нью-Кройдона. Добравшись наконец до шоссе I-95, я ехал, не превышая скорость, пока не подъехал к той парковке, которую приметил в Стамфорде раньше.

Въехав туда, я постарался не встречаться взглядом со служащим, протянувшим мне въездной талон. Я сунул его под противосолнечный козырек и нашел свободное место на третье уровне. Вниз я спустился по лестнице и вышел через боковую дверь.

Я быстро и нервно добрался по очень темным улицам до центрального пассажа Стамфорда и сразу же пошел в кино. Просмотрев расписание, я купил билет на фильм, до начала которого осталось меньше всего времени. Но пятнадцать минут мне все равно надо было убить, поэтому я пошел к телефону-автомату и позвонил в Дарьен. Трубку сняла Бет.

— А… это ты, — сказала она. Тон был ледяным. Я постарался говорить жизнерадостно, что было нелегко.

— Чем сегодня занимались? — спросил я.

— Разным. Откуда ты звонишь?

— Стамфорд. Из пассажа. Сегодня рано встал. Вот в кино решил сходить. Не хочешь присоединиться?

— Бен…

— Оставь детей с Люси и Филом. Тебе сюда не больше десяти минут добираться…

— Бен, я же сказала тебе…

— Я просто подумал, а вдруг…

— Нет.

— Но…

— Я сказала нет. Я не хочу тебя видеть. Я ничего не хочу обсуждать. Во всяком случае, не сейчас.

Долгое молчание.

— Могу я, по крайней мере, поговорить с Адамом? — спросил я.

— Подожди, — сказала она и положила трубку на стол.

Я слышал, как она несколько раз позвала Адама по имени, затем услышал его возбужденный крик: «Папа, папа, папа!» Он мчался к трубке. Я почувствовал, как на глаза навернулись слезы.

— Папа, почему ты не здесь? — спросил он.

— Потому что мне нужно ходить на работу, пока ты, Джош и мама отдыхаете у тети Люси и дяди Фила. Развлекаешься?

— Так себе. Только мне не нравится Эдди.

Он говорил о своем пятилетнем кузене — толстом маленьком поганце, об истериках которого ходили легенды. Я не выносил маленького урода и радовался, что мой сын разбирается в людях.

— Ты себя хорошо ведешь, мама довольна?

— Я хороший. Но я хочу домой, папа. Я хочу к тебе.

— Я тоже хочу тебя видеть, но…

Я закусил губу. И попытался продолжить.

— …я приеду через пару дней. Договорились?

— И мы пойдем в «Макдоналдс»?

— Ага, мы пойдем в «Макдоналдс».

Я внезапно услышал голос Бет:

— Адам, «Аристокошки» начинается.

— Я буду смотреть «Аристокошки»! — радостно сообщил мне Адам. — Я тебя обнимаю, папа.

— Я тоже тебя обнимаю, Адам, — прошептал я, с трудом выговаривая слова.

Бет сама взяла трубку. Я постарался успокоиться.

— Мне некогда, — заявила она. — Надо мыть Джоша.

— Он спит нормально?

— По-разному бывает.

— Скажи ему, что я его люблю.

— Разумеется.

— Бет…

— Я вешаю трубку, Бен…

— Подожди. Я приеду повидать мальчиков в субботу днем. Это самое меньше…

— Я знаю, — перебила она меня. — В субботу днем будет нормально. Давай попытаемся сохранить дружеские отношения.

— Дружеские? Ты это называешь дружескими отношениями? — Я уже кричал.

— Доброй ночи. — И она повесила трубку.

Я потащился в зал кинотеатра. Все плыло у меня перед глазами. Сплошная неразбериха. Какой-то ражий коп защищает какую-то женщину, сбежавшую из дома. Даже не заметил, кто играет главную роль. Сталлоне? Уиллис? Ван Дамм? Они все слились воедино, верно? Очень шумный фильм. Автоматные очереди, ракеты «вода — воздух», бомбы, заложенные в машины. Огромный южноамериканец, орущий: «Пусть она умрет!» И неотвратимое совокупление копа с охраняемой им блондинкой. Все это стекало с меня, как вода. Я не запомнил практически ни одного эпизода. Потому что перед собой я видел только Адама и Джоша. И думать я мог только об одном: после субботы ты их больше никогда не увидишь.

Почему у меня не хватило смелости спрыгнуть? Свет, зажегшийся в кинотеатре, ослепил меня. Огни магазина были еще более слепящими. И тут я услышал, как меня окликнули. Через мгновение я сумел сфокусировать зрение и увидел, что ко мне подошли Билл и Рут.

— Привет, герой вечеринки, — сказала Рут, целуя меня в щеку.

— Одинокий вечер? — спросил Билл.

— Ну да. Решил убить его в кино.

— И что ты смотрел? — спросила Рут.

— Какой-то мусор со стрельбой. А вы?

— Рут утащила меня на якобы высокохудожественный английский фильм. Навалом статической работы оператора. Навалом воплей и соплей насчет загубленных жизней и рвотной реакции на секс.

— Но отзывы были потрясающие, — заметила Рут.

— Культурное просвещение, — сказал Билл, улыбаясь Рут. — Как там Бет?

— Все еще в Дарьене с детьми.

— Вот как, — сказал Билл — Все в порядке?

— Гм… нет.

— Скверно? — спросил он.

— Хуже некуда, — ответил я. — Думаю, уже ничего не поправишь.

— Ох, господи, Бен… — сказала Рут, хватая меня за руку и крепко ее сжимая.

— Да пошло оно это кино, — сказал Билл. — Давайте…

— Нет, что вы…

— Бен, — вмешалась Рут, — тебе сейчас нельзя оставаться одному…

— Я в порядке. Честно.

— По виду не скажешь, — заметил Билл.

— Сейчас мне нужно только выспаться, — настаивал я. — Я не спал…

— По тебе заметно, — сказал Билл. — В таком состоянии тебе до дома не добраться.

— Мне не так уж плохо.

— Это потому, что ты сам себя не видишь, — возразил он.

— Но не сегодня, пожалуйста. Все, что мне нужно, это постель.

— Тогда завтра, — сказала Рут.

— Ладно.

— Сразу после работы, обещаешь? — спросила она.

— Я приеду.

— И сегодня… Если ты не сможешь заснуть… — не отставал Билл.

— Я не собираюсь сегодня спать. Я собираюсь умереть.

Они обеспокоенно переглянулись. Билл сделал еще одну попытку:

— Мне в самом деле хотелось бы, чтобы ты позволил нам…

Мне было нужно срочно кончать этот разговор.

— Пожалуйста, — мягко сказал я, стряхивая руку Рут. — Я справлюсь. И после восьми часов сна я, возможно, буду справляться еще лучше.

Я быстро обнял Рут и потряс руку Билла.

— Завтра, — пообещал я. — И спасибо.

Я ушел прочь, ни разу не оглянувшись. Я не хотел видеть тревогу на их лицах и очень надеялся, что они не станут звонить мне среди ночи. Или, упаси господи, не заедут, чтобы посмотреть, не вскрыл ли я себе вены.

Потому что меня там не будет.

Я вернулся в Нью-Кройдон в девять часов. На автоответчике было одно-единственное послание — от Эстелл, которая благодарила меня за цветы и записку с извинениями.

«Разумеется, когда мистер Майл рассказал мне, что происходит, — говорила она, — я мгновенно вас простила. Мне так жаль, что у вас все эти проблемы, мистер Брэдфорд. Я по собственному опыту знаю, как вам сейчас тяжело. Не волнуйтесь насчет своего отсутствия в эти несколько дней, справимся. И если вы не обидитесь на маленький совет от человека, имеющего опыт… как только вы перестанете себя во всем винить, вам станет легче».

Если бы, Эстелл. Если бы.

Глава пятая

Я почти целый день ничего не ел. Наверное, из-за отсутствия аппетита. Но, прослушав послание Эстелл, я заставил себя съесть яичницу с тостом. И выпить четыре чашки кофе. Мне предстояла длинная и тяжелая ночь, а я сомневался, что мое тело выдержит еще одну порцию «декседрина».

Я вернулся в свою темную комнату, переоделся в спортивный костюм и кроссовки Гари, натянул новые хирургические перчатки и сверился с часами.

Мне нужно было сделать так много в доме Гари, что я решил рискнуть и двинулся туда сразу после десяти часов. Ночь выдалась не по сезону холодной — в воздухе уже чувствовалось приближение зимы, — так что я подумал, что никто не захочет готовиться к марафону в такое время и такой холод. Я не ошибся и проник в дом Гари незамеченным, предварительно прихватив гору почты из ящика на его лужайке.

Начать надо с главного. Я включил карманный фонарь, спустился в подвал и заглянул в морозильник. Он был все еще там. Значительно более синий, чем накануне, но без заметных признаков разложения. Проверка заняла у меня десять секунд. Хватило с избытком.

Я направился наверх, в кабинетам просмотрел почту. В основном мусор — предложения подписки на журналы, «приглашение» присоединиться к Америке онлайн, брошюра «Вы можете стать владельцем части флоридского рая» от какой-то сомнительной компании. И письмо от журнала «Дестинейшнс».

Дорогой Гари!

Мне очень неприятно сообщать тебе плохие новости, но мы решили воспользоваться услугами фотографа из Сан-Диего для статьи о пограничном районе Калифорнии. Мы неохотно сделали этот выбор — нам очень понравилась твоя работа. Однако мы подумали, что свободный фотограф в Сан-Диего сможет выполнить это задание в ближайшие дни (поскольку находится практически на границе), поэтому разумнее поручить дело ему.

Извини, если разочаровал. Не пропадай. Я уверен, что обязательно возникнет тема, над которой мы сможем поработать совместно.

С уважением,

Джулес Россен.

Как же дерьмово они все себя ведут. Сказали Гари, что он больше других подходит для этой работы, морочили бедняге голову, хотя с самого начала знали, что тот тип из Сан-Диего уже на старте.

Внезапно я оказался на стороне Гари. На его позиции. Мне захотелось послать ответное письмо иуде Джулесу, поставить его в известность, что он мерзкий поганец, который недостоин такого талантливого фотографа, как я.

Такого талантливого? Это куда же меня заносит?

Письмо с отказом очень удачно вписывалось в мои планы. Никто из журнала не станет разыскивать Гари, звонить по телефону, интересоваться, когда он пришлет фотографии.

Никто не станет его искать. Кроме Бет.

Я загрузил его ноутбук, влез в папку, помеченную буквой «Б», и написал:

Б!

Сегодня утром — радостное событие. Я получил это задание в южной Калифорнии. Они хотят, чтобы я немедленно ехал на границу, так что я сегодня пускаюсь в путь. Хотел бы сказать тебе все это лично, но подумал, что не стоит рисковать звонить в Дарьен. Меня не будет две, может, три недели.

Не беспокойся из-за отсутствия открыток. Узнаешь, что я вернулся, когда увидишь мою машину на дорожке.

Буду очень по тебе скучать.

Я перечитал письмо несколько раз, тщательно сравнивая его с другими записками в этой папке. Стилистически все было в порядке. Но эта строчка насчет Дарьена… Нет, она не дала бы ему номера телефона сестры. И эта фраза насчет машины на дорожке — некоторый перебор. Поэтому я стер послание и написал новое:

Б!

Сегодня утром — радостное событие. Я получил это задание в южной Калифорнии. Они хотят, чтобы я немедленно ехал на границу, так что я сегодня пускаюсь в путь. Хотел сказать тебе, но… Меня не будет две, может, три недели.

Буду очень по тебе скучать.

Намного лучше. Коротко. Слегка отчужденно. Туманно. Я нажал на кнопку «печатать». Воспользовался перевернутой кредитной картой Гари, изобразил решительное «Г» и сунул записку в конверт.

Затем я принялся рассматривать груду неоплаченных счетов на столе. Всего он был должен $2485.75. Я перешел в папку ДЕНЬГИБИЗ и обнаружил, что он платил по всем счетам через свой банк. Как только его кредиторы начинали ему досаждать и грозили подать на него в суд, он факсом пересылал письмо в «Кемикал банк», давая распоряжение перечислить нужную сумму с его текущего счета. Это было очень удобно. Мне вовсе не хотелось пользоваться чековой книжкой по той простой причине, что за исключением его подписи я не имел ни малейшего понятия об его почерке. И боялся, что какой-нибудь глазастый клерк в банке обратит внимание, что, хотя подпись довольно похожа, между тем, как Гари пишет «сто долларов» сегодня, и тем, как он писал это месяц назад, есть значительная разница.

Я открыл новый файл в ДЕНЬГИБИЗ и написал лаконичное письмо в банк, ставя их в известность, что, поскольку деньги из доверительного фонда поступят через несколько дней, они должны выплатить указанные суммы таким организациям, как Америкэн-Экспресс, Виза, МастерКард, магазинам «Барниз Стор», «Блумингдейл», телефонной станции, а также оплатить счета за электричество. Я нашел номер факса банка в предыдущем послании и нажал на кнопку «печатать». Потом мне еще раз пришлось изобразить подпись Гари. Затем я вложил письмо в факс и нажал на кнопку «отправить».

Теперь у Гари Саммерса не было никаких долгов.

Надо было написать еще несколько писем. Все кредитные и обслуживающие компании получили инструкции разрешать все финансовые вопросы с «Кемикал банк». В банк тоже были отправлены копии этих писем. Отныне оплата всех долгов и коммунальных услуг в его отсутствие будет производиться автоматически. Теперь, с точки зрения уплаты по счетам, он станет идеальным гражданином.

Покончив с перепиской, я обратил внимание на папку с названием НОМ. Войдя в нее, я не поверил своим глазам. Надо же, чтобы человеку так идиотски везло. НОМ обозначало «Номера», и там были все его коды и шифры и, самое важное, его номер для банкомата Это означало, что теперь я могу обращаться в доверительный фонд Гари через любой банкомат в стране, не утруждая себя даже выписыванием чека или обращением в банк.

Покончив с папкой ДЕНЬГИБИЗ, я занялся хаосом в его офисе и спальне. Если он собрался покинуть город на длительное время, он наверняка приложит хоть какие-то усилия, чтобы прибраться (особенно если существовала вероятность, что он не вернется и дом придется сдавать в аренду). Так что я нашел пару картонных коробок в стенном шкафу и несколько черных пластиковых мешков. Потратил несколько часов, разбирая его бумаги. Все, что могло быть хоть сколько-то важным, отправлялось в коробки. Все остальное в мешки. Потом перешел в спальню, сложил его одежду, убрал с пола разбросанные журналы, снял грязное белье с постели. Затем прибрал гостиную. К тому времени как мне удалось навести хоть какой-то порядок в доме, была уже половина пятого. Пора на эту ночь закругляться. Я выскользнул из дома и сунул мешки в мусорные баки у дома Гари, а письмо для Бет опустил в почтовый ящик. Но, уже собравшись перейти дорогу, я вспомнил, что мне сегодня понадобится свидетельство о рождении Гари, поэтому я потихоньку вернулся и снова зашел в дом.

Я оставил папку со свидетельством и другими важными документами у него на письменном столе. Когда забирал ее, мои ноги вдруг стали ватными — начинали сказываться бессонная ночь и переизбыток «декседрина». Я сел на диванчик, прислонился к спинке и закрыл глаза, ожидая, когда пройдет приступ слабости.

И тут я неизвестно откуда услышал голос Бет.

— Гари, — позвала она громким шепотом. — Где ты, малыш?

Я мгновенно проснулся. Сквозь жалюзи пробивались солнечные лучи. Я взглянул на часы. 10.08. Утро среды. Черт! Черт! Черт! Я отключился. Больше чем на пять часов.

— Гари! — Голос был игривым. Я такого голоса уже несколько лет не слышал. — Выходи, выходи, куда ты спрятался?

Бет вошла через дверь черного хода и теперь находилась внизу.

Я начал судорожно оглядываться — куда бы спрятаться? В стенной шкаф? Опасно — вдруг она его откроет? В ванной комнате с другой стороны холла? Не годится. Под кроватью? Бинго!

Как можно тише я опустился на пол. Прижимая к себе папку, умудрился втиснуться в низкое, не больше фута, пространство между ковром и кроватью. Одна из пружин матраса в середине просела, поэтому я не мог залезть достаточно далеко, и моя голова оказалась всего в нескольких дюймах от края кровати.

— Гари, черт побери…

Я слышал, как Бет открыла дверь в подвал и протопала по лестнице. Если вдруг без всякого на то повода она откроет морозильник, мне конец. Прошло несколько ужасных минут.

— Гари, ты решил поиграть со мной в прятки?

Она поднялась на первый этаж и бродила по комнатам. Затем я услышал ее шаги на лестнице. Я затаил дыхание и лежал неподвижно. Она зашла в комнату.

— Какого черта… — сказала она, пораженная неожиданной чистотой. Ее туфли находились меньше чем в футе от меня. Внезапно она села на кровать, и я едва не вскрикнул, потому что сломанная пружина под ее весом опустилась и впилась мне спину. По моему лицу тек пот. Она сидела так, как мне показалось, часы, в явном недоумении. Наконец она вскочила, выбегала из комнаты, открыла еще несколько дверей, затем спустилась по лестнице и вышла из дома через дверь черного хода.

Как только я услышал, что дверь захлопнулась, я выполз из-под кровати. Спина болела, нервы были на пределе. Но я все же добрался до окна. Не открывая жалюзи, я подсмотрел, как Бет быстро перерыла содержимое почтового ящика Гари, схватила записку, перебежала через дорогу и скрылась в нашем доме.

Следующие полчаса я вышагивал по кабинету Гари, стараясь не подходить к окнам и приказывая себе успокоиться. Как глупо, глупее не придумаешь. И едва все не кончилось катастрофой. Если бы она не позвала Гари по имени, она бы нашла меня спящим на диванчике. И на этом все бы закончилось. Шах и мат. Конец игре.

По крайней мере я хоть сколько-то отдохнул. Но проснуться так врагу не пожелаю.

Шаги на подъездной дорожке, затем звук поднимаемой крышки почтового ящика на входной двери, затем громкий металлический звон чего-то упавшего на пол. Я застыл, дожидаясь, когда шаги удалятся. Снова быстро выглянул в щель жалюзи и увидел, как Бет, опустив голову, переходит через дорогу. Она села в «вольво», от души шарахнула дверцей, завела мотор, дала задний ход и затем рванула вниз по дороге.

Прошло, как минимум, десять минут, прежде чем я поверил, что она не вернется. Я рискнул спуститься вниз, помчался к двери и увидел пузатый конверт. Когда я его поднял, клапан отклеился, и к моим ногам упала связка ключей. Я схватил их и вернулся в кабинет. В конверте оказалась еще и письмо. Пожалуй, не письмо, а записка — поспешно накарябанное пожелание убираться ко всем чертям.

Учитывая все, что сейчас происходит, время ты выбрал самое подходящее. Вот чего стоит вся твоя хрень насчет того, что ты будешь рядом, когда я скажу ему, что все кончено. Ты такой же, как он, — полностью зацикленный на себе, думающий только о себе любимом. Вы оба для меня как злокачественная опухоль. Вот твои ключи. Мне они больше не нужны.

Записку она даже не подписала.

Зацикленный на себе? Думающий только о себе любимом? Это уже перебор, Бет. И с чего так набрасываться на Гари, который виноват всего лишь в том, что согласился на первую предложенную за несколько лет работу? Ладно, он пообещал, что будет рядом в это трудное время. Но слушай, работа есть работа. Раз надо ехать, значит, надо.

Я ни на секунду не поверил, что ее разрыв с ним окончательный. Просто таким способом Бет давала волю эмоциям и использовала чувство вины в качестве стратегического оружия. Но я был доволен, что она решила сделать такой мелодраматический жест — вернула ключи. Это означало, что теперь она не сможет опять неожиданно появиться в доме.

Я вложил ключи и записку в конверт и тщательно заклеил клапан. Затем взял папку со свидетельством о рождении Гари, сунул ее под рубашку, выключил везде свет, быстро спустился вниз и вернул конверт на его старое место у двери (на случай, если Бет вздумает приехать как-нибудь вечерком и заглянет в почтовую щель, чтобы убедиться, что конверт все еще на месте).

Я всегда нервничал, выходя из дома Гари, тем более что сейчас мне нужно было выйти при дневном свете. Я решил применить отвлекающую тактику, на случай, если кто-то в данный момент смотрит в окно. Я круто свернул налево, немного пробежался вверх по дороге, спрятав руки в карманы штанов, чтобы не видны были хирургические перчатки. Пробежав с четверть мили по Конститьюшн-Кресент, я оглянулся и увидел бегущего мне навстречу Чака Бейли.

— Эй, Зорро, как поживаешь… — Он не закончил предложение — не хватило дыхания. Лицо раскраснелось, дыхание с хрипом вырывалось из груди, глаза закатились. Он чуть сознание не потерял, даже ухватился за мое плечо, чтобы не упасть. Я хотел было поддержать его за руку, но вовремя вспомнил про резиновые перчатки и решил не изображать из себя доброго самаритянина.

— Ты в порядке, Чак?

— Черт, нет.

— Хочешь, я вызову…

— Мне врач без надобности. Подожди секунду…

Его пальцы впились в мое плечо. Пока он пытался перевести дыхание, я упорно тер правой рукой о бедро, норовя стянуть перчатку. Без малейшего успеха.

— Теперь порядок, — наконец сказал он.

— Уверен?

— Думаю, что так. Черт…

— Тебе стоит провериться у врача, Чак…

— Только что проверялся. Все нормально. Просто… — Он на мгновение отвернулся и скрипнул зубами. — Эти козлы. Гребаные козлы.

— В чем дело?

— Уволили, вот в чем.

— Тебя?

— Угу.

— Не может быть.

— Вчера узнал. Прямо перед уходом с работы. Пригласили в офис председателя. Этот гребаный заказ, который у меня сорвался. Да еще три месяца назад один клиент ушел. «Нам это все не по душе», — сказал председатель. И через минуту все было кончено. Двадцать три года на одном месте. Всегда приносил барыш, за исключением этого года. И они со мной кончают за шестьдесят секунд. Более того, когда я, получив эти новости, потащился в свой офис, один из горилл-охранников уже держал мое пальто и кейс и сказал: «Простите, сэр, офис опечатан». Чуть голову ему не откусил.

— Господи, — сказал я. — Они хоть выходное пособие дали?

— Полную зарплату за полгода.

— Хоть что-то.

— Ерунда, если учесть, что Эмили учится в Университете Смита, а Джефф — в Боудене. С тем, что мне удалось отложить, я смогу протянуть самое большее два года. А потом…

— Ты что-нибудь найдешь.

— Мне пятьдесят три. Ничего я не найду.

— Консультантом?

Хриплый смех.

— Это еще один способ подтвердить, что ты кончился, мертв. Скажи кому-нибудь, что ты работаешь консультантом, — тебя тут же спишут, как последнего лузера.

— Черт, Чак, мне, правда…

— Да ладно. Меня от сочувствия коробит. Ты тоже безработный?

— Я? Нет, просто взял отгул. Проснулся сегодня утром, решил: а пошло оно все куда подальше!

— Ты эту роскошь можешь себе позволить, потому что партнер. Мне же так и не удалось перешагнуть через исполнительного вице-президента. Выпить не хочешь? Решил провести день налаживая тесное знакомство с мистером Джонни Уокером.

— Хорошая мысль. Но, может, немного позже…

— Что у тебя такое с рукой? — перебил меня Чак, наблюдая за движениями вверх-вниз моей руки в кармане.

Я немедленно прекратил попытки снять перчатку.

— Чешется.

— Что-нибудь интересное?

— Раздражение.

— Ерунда. Передумаешь насчет выпить — дай мне знать. Я никуда не собираюсь.

— Ты полегче с выпивкой.

— Зачем? Инфаркт решит все мои проблемы.

И прежде чем я выступил с очередным идиотским утешением, он побежал домой.

Когда он отбежал подальше, я быстро вытащил руки из карманов, содрал перчатки и сунул их назад в карманы. Шел домой и думал: все так хрупко, верно? Все можно отнять у человека в одно мгновение. И большую часть жизни мы проводим в страхе, что это мгновение рядом.

Придя домой, я вздохнул с облегчением. Обрадовался, что документы, которые я прятал под рубашкой, не пропитались потом. Что на автоответчике нет никаких записей. После душа снова надел на себя одежду в стиле Гари, взял его свидетельство о рождении и пошел к шоссе.

Шел первый час. Еще пять светлых часов. Как раз хватит времени, чтобы выполнить некоторые пункты моего плана до Ужина у Хартли.

Первым пунктом была поездка в транспортное бюро в Норуолке, небольшом городке в двадцати милях от Нью-Кройдона. Я предварительно остановился на заправочной станции, наполнил баки и попросил разрешения позвонить. Набрал номер справочной и получил номер телефона департамента автотранспорта Коннектикута. Соединился с Отделом общей информации, номер которого мне сообщил автоответчик. Там мне велели подождать пять минут. Наконец я получил возможность пообщаться со служащей по имени Джуди. Я объяснил, что потерял свои водительские права, и спросил, не нужна ли фотография для получения новых.

— Разумеется, вам понадобится новая фотография, — сказала Джуди. — Таков закон штата.

— Я понимаю, что это звучит немного глупо, — сказал я, — но дело в том, что я, если честно, очень любил свою старую фотографию и надеялся, что она у вас где-нибудь имеется.

Я слышал, как она подавила смешок.

— Ничем не могу вам помочь, сэр. Штат Коннектикут не сохраняет в компьютере фотографические копии водительских удостоверений.

Именно такой ответ я и надеялся услышать. Пошел в туалет на автозаправке. В кабинке достал водительские права Гари, переписал номер в свой блокнот, затем открыл ножницы на моем армейском ноже и превратил удостоверение в конфетти. Три раза спустил воду, и оно исчезло из виду.

Я выбрал бюро автотранспорта в Норуолке, потому что там всегда было не очень людно (Норуолк был одним из тех маленьких никчемушных городков, из которых все хотели уехать), к тому же в Стамфорде я обновлял свое удостоверение всего полтора месяца назад и не хотел рисковать наткнуться на того же клерка.

В очереди до меня стояли всего пять человек. Пока я ждал, успел заполнить форму «Потерянное удостоверение», проставив в нем номер «утерянного» удостоверения Гари.

— Как вы умудрились потерять удостоверение? — спросил у меня недоумок с выдающимися вперед зубами.

— Дома.

— У вас с собой свидетельство о рождении?

Я протянул документ. Он изучил его и мое заявление.

— Вы забыли подписать форму, — заметил он, возвращая ее мне.

Блеск. Не мог же я вытащить кредитную карточку Гари и срисовать с нее подпись, держа кредитку вверх ногами. Я быстро изобразил нечто похожее внизу заявления. Клерк бросил на подпись беглый взгляд.

— Вон там проверьте зрение, — сказал он, показывая на другую очередь.

Понадобилось две минуты, чтобы назвать все буквы в таблице и быть занесенным в разряд зрячих водителей. Затем меня переправили к фотомашине и сфотографировали мою физиономию. Мне еще раз пришлось подделать подпись Гари на карточке, которая после обработки превратится в новые ламинированные права.

Обработка заняла минут десять. Затем кто-то выкрикнул: «Гари Саммерс», и мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что зовут меня.

Я подошел к конторке с некоторым волнением, ожидая, что из глубины офиса возникнет полицейский и арестует меня за то, что я выдаю себя за другого человека.

— Вот и все, мистер Саммерс, — сказал клерк, протягивая мне новое удостоверение и считая деньги, которые я ему дал. — Постарайтесь в будущем больше его не терять.

Двигаясь на север по шоссе I-95, я вознес хвалу забюрократизированному штату Коннектикут, который даже не располагает достаточными компьютерными мощностями, чтобы хранить фотографии на водительских правах. Еще я поздравил себя с приобретением главного удостоверения личности, которое было действительным в соседних сорока восьми штатах.

Остаток дня я занимался шопингом. Сначала направился большой пассаж в индустриальных трущобах под названием «Бриджпорт». Я воспользовался своей собственной карточкой, чтобы получить в банкомате еще 500 долларов. Затем зашел в автомагазин и купил две пластиковые канистры для бензин. Дальше к северу, в Нью-Хейвен, я обнаружил в деревенское торговом центре большой магазин спортивных товаров и потратил 195 долларов на небольшую надувную резиновую лодку, ножной насос и пару весел. Пока я ехал сорок минут до Хартфорда, я нашел в «Желтых страницах» адрес компании по продаже химических товаров, где выложил $27.50. Дальше я двинулся на юг к городку Уотербери — всего полчаса по основному шоссе — и наткнулся на заведение, продающие садовые химикаты. Затем рванул дальше по I-84 и разыскал хозяйственный магазин в Данбери, где приобрел несколько больших черных резиновых полотнищ, ювелирный молоточек, длинный резиновый шланг и большую бутылку Drano. По шоссе 7 я вернулся в Стамфорд, мимо Дарьена, — и к пассажу на его западной окраине. Здесь я побывал в трех разных магазинах, чтобы купить черные спортивные штаны и кроссовки, коробку для ленча, большой зеленый чехол на машину, две огромные спортивные сумки, клейкую ленту, несколько картонных трубок и два стеклянных пузырька.

За каждую свою покупку я платил наличными. Я ни разу не воспользовался помощью продавца. Я не заводил пустых разговоров с кассиршей. И хотя я за первую половину дня проездил больше двухсот миль по Коннектикуту, я все же считал, что это была с моей стороны необходимая мера предосторожности. Купи я все эти вещи в одном магазине, особенно воспламеняющиеся химикаты и резиновую лодку кто-нибудь мог удивленно поднять брови и запомнить мое лицо.

В Нью-Кройдон я вернулся к семи часам. Я рассовал все мои покупки в разные потайные углы подвала. Затем поехал к Хартли.

Они угостили меня хорошим виски и шабли. Накормили дуврской камбалой. Сочувственно выслушали сильно отредактированную историю крушения моего брака. Они сказали все что положено по поводу психотерапии, медитации, возможного воссоединения. Они переглянулись, когда я сказал, что Бет требует, чтобы я убрался из дома в воскресенье.

— Поживи в нашей гостевой комнате какое-то время, — предложила Рут.

— Я не могу, — отказался я.

— Ты должен, — настаивал Билл.

— Вам ни к чему эти радости, — сказал я.

— Какие радости? — удивилась Рут. — Зачем суетиться и искать новое место?

— Я уверен, что фирма предоставит мне квартиру на несколько недель…

— Да, но если ты поживешь у нас, — заметила Рут, — ты будешь ближе к мальчикам. И Бет. Две недели врозь, а там кто знает? Может быть, все утрясется.

— Это безнадежно.

— Не надо в это верить, — сказала Рут.

— Дело тут не в вере, я знаю наверняка.

— Так или иначе, — сказал Билл, — наша гостевая комната в твоем распоряжении на любой срок.

— На самом деле будет лучше…

— Все, вопрос решен, — перебила Рут.

— Не знаю, что и сказать.

— Не говори ничего, — посоветовал Билл. — Просто продолжи пить.

Он долил вина в мой бокал. Я отпил глоток, затем задал вопрос, который собирался задать весь вечер:

— Я хочу взять несколько дней отгулов, до середины следующей недели. Ты не хотел бы провести пару дней на яхте в заливе?

— С большим бы удовольствием, — сказал Билл, — но мы в воскресенье навещаем Тео. Как насчет субботы?

— Я в субботу встречаюсь с Адамом и Джошем в Дарьене.

— Ну, если ты хочешь побыть один в воскресенье, можешь воспользоваться лодкой. Можешь с ночевкой, как вздумается.

— Разве я один с твоей крошкой справлюсь?

— Почему нет? На прошлой неделе я заметил, что ты определенно во всем прекрасно разбираешься. Несколько дней в одиночестве могут пойти тебе на пользу. Новые перспективы откроются.

— Боюсь рисковать — вдруг что-нибудь случится с «Голубой фишкой»?

— А хрен с ней! Она застрахована.

— И основательно, — добавила Рут.

Мы все рассмеялись.

— Вы так добры ко мне, — сказал я.

— Эй, — заметил Билл, — а зачем еще нужны друзья?

Глава шестая

Чтением на ночь меня обеспечил Билл. Три большие навигационные книги, приливные графики побережья Коннектикута. Я смотрел на них минут пять, потом сон настиг меня, как хороший удар под дых. Когда через девять часов я зашевелился, мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что уже четверг, одиннадцать часов утра, и что я нахожусь в гостевой комнате Хартли (накануне слишком много выпил и переволновался, чтобы ехать домой). Впервые за несколько дней я спал крепко, без сновидений.

Я увидел, что графики все еще разбросаны по постели. Еще я обнаружил записку и связку ключей на прикроватном столике.

Мы уехали на работу. Не хотели тебя будить. Чувствуй себя как дома. Оставь себе эти ключи и перевези вещи, когда тебе будет удобно. Маленький ключ от каюты «Голубой фишки» — это на случай, если тебе захочется там оглядеться.

Не пропадай.

С любовью,

Рут и Билл.

Я не заслуживал таких друзей, как Рут и Билл. Они были слишком порядочными, слишком доверчивыми. И я собирался воспользоваться их гостеприимством о-очень широко.

Как бы то ни было, я испытывал огромную благодарность за ключи от «Голубой фишки». Быстро приняв душ в их гостевой ванной комнате, я поехал в гавань Нью-Кройдона и поднялся на палубу яхты. Войдя в маленькую каюту, быстро огляделся. Под одной из коек было достаточно пустого места. На случай если вы не хотели идти под парусами, имелся мотор. Он был достаточно мощным, чтобы справиться с сильными течениями — особенно если вы включали автопилот на время сна и доверяли системе глобального позиционирования, установленной Биллом, вести яхту в нужном вам направлении. Если верить инструкции по использованию, которую я нашел на полке в каюте, с полным баком горючего можно было покрыть расстояние в две сотни миль. В небольшом шкафчике ближе к носу я обнаружил три канистры моторного топлива (Билл не хотел рисковать оказаться без горючего во время полного штиля). В кухоньке я заметил, что шланг, соединяющий плиту с газовым баллоном, поистрепался и был на скорую руку отремонтирован при помощи черной изоляционной ленты.

Я вышел на палубу, запер за собой каюту. День мрачный, небо тускло-серое, промозглый северный ветер. Я поднял воротник своей кожаной куртки и положил графики Билла перед штурвалом. Внимательно прочитал все, что говорилось о приливах-отливах на воскресенье и понедельник, затем занялся навигационной информацией о районе Лонг-Айленд Саунд. Я вел пальцем по извилистой линии побережья Коннектикута — рваная цепочка маленьких бухт и заливов — и не находил того, что искал, пока палец не замер к востоку от Нью-Лондона, на небольшом кусочке земли под названием Мемориальный парк Харкнесса.

Через два часа я уже был там, в сотне километров на северо-восток от Нью-Кройдона. Я ехал по шоссе I-95 к приморскому городу Нью-Лондон, месторасположению Академии береговой охраны, затем свернул на дорогу 213 и по ней проехал несколько миль до въезда в парк. Холмистые акры зеленых лужаек, столы для пикников, деревянные мостки, спускающиеся к пляжу, внушительный особняк Харкнесса, который был теперь превращен в музей и напоминал дом с привидениями из фильмов Винсента Прайса. Вход в парк загораживали низкие ворота, а рядом имелось объявление, что ворота эти закрываются на закате солнца. За ними виднелась будка дежурного. Поскольку шел уже третий день ноября, полиция никого там не оставляла — не сезон. По существу, весь парк в этот блеклый осенний четверг принадлежал мне. Я пошел вниз, к пляжу. Мне очень понравилось то, что я увидел. На воде несколько прогулочных лодок, время от времени проскакивает катер береговой охраны — и чистое, нетронутое пространство моря, которое через пятнадцать миль на восток превратится в Атлантический океан. Еще я заметил, что это был единственный участок пляжа, где не было дома фасадом на море, что означало, что я могу пристать сюда, не опасаясь быть увиденным. Меня слегка беспокоило присутствие береговой охраны. Вдруг эти ревнители порядка останавливают каждую лодку, дерзнувшую попасться им на пути? Хотя их задача охранять берег, так что зачем им заниматься прогулочной лодкой, плывущей к берегу? Да, это самое подходящее место. И пока течение на моей стороне, плавание в Атлантический океан будет легким.

Я немного поболтался на пляже, вдыхая соленые брызги и глядя на воду, внезапно охваченный чувством вины, которая, я знал, никогда меня не оставит. Страх омрачает каждое мгновение жизни, когда ты бодрствуешь, тебя постоянно преследует Мысль: сегодня все раскроется. Твои мелкие преступления и оплошности — вранье по мелочи, к которому ты прибегаешь, чтобы прожить день, — ничто в сравнении со страхом, что все вокруг увидят твою никчемность. И этот ужас остается с тобой навсегда. Или, возможно, до тех пор, пока ты не пересечешь нечеткую грань между цивилизованным и примитивным поведением. Этой границы мы все страшимся, потому все втайне знаем, насколько легко ее перейти. В наносекунду. Для этого всего-то и нужно — потянуться за бутылкой.

А потом? Потом ты будешь дивиться, почему потратил такую большую часть своей жизни в ожидании этого ужасающего тебя разоблачения. Внезапно ты действительно виновен. Ты совершил невероятный поступок. Тебе больше не надо бояться темноты. Ты уже там. Это момент ужасного освобождения. Потому что, когда ты будешь карабкаться из мрака наружу, ты поймешь, что тебя настигло жесточайшее разочарование: потеря детей.

Я сидел на скамейке примерно час, пока солнце не начало медленно опускаться. Потом направился назад к своей «мазде», выехал из парка и свернул налево. Примерно через четверть мили я притормозил у сломанных ворот брошенной фермы. За ними простиралось поле — размером приблизительно в два акра, с большой рощей. Деревья росли близко друг к другу, но на маленькой машине все же можно было между ними проехать. Я огляделся. Здесь все выглядело брошенным, заросшим. Ближайшее здание — большой, полуразвалившийся кирпичный дом — находилось примерно на расстоянии в четверть мили. Это поле, казалось, идеально подходило для моих целей.

Вернувшись в Нью-Лондон, я проверил точно, сколько миль проехал, затем по дорожным знакам выбрался на шоссе I-95 и направил машину в Нью-Кройдон.

Из дома я позвонил Бет. Я немного надеялся, что в связи с внезапным исчезновением Гари она слегка оттает. Я ошибался.

— Уже поздно, — сказала она, услышав мой голос.

— Только половина восьмого, — возразил я. — Вовсе не середина ночи.

— Ты знаешь, что Люси и Фил не любят, когда звонят после семи.

— Нарушает их карму, да?

— Зачем ты звонишь? — спросила она.

— Я только хотел…

— Да?

— …узнать, как дела у мальчиков.

— Они в порядке.

— Замечательно.

— Что-нибудь еще?

— Я приеду в субботу.

— Мы это знаем.

— Около двух.

— Хорошо, — сказала она и положила трубку.

Оттаяла? Больше напоминает ледниковый период. Конец. Капут.

Я с трудом сглотнул и позвонил домой Джеку Майлу. Голос у него был больной.

— Сегодня неважно себя чувствую, — сказал он. — Наверное, из-за таблеток, которыми пичкает меня доктор Год. Как у тебя дела?

— Вчера наконец удалось выспаться, — сказал я. — Надо думать, это уже достижение.

— Бет все в раже?

— Она не передумает.

— Гевалт.

— Точнее не скажешь.

— Пацанов видел?

— Мне благосклонно разрешили навестить их в субботу днем. Я тебе в офисе нужен до этого времени?

— Думаю, мы обойдемся. С трудом, правда. Дело Декстера неудачно развивается. Этот адвокатишка из Сантьяго уперся рогами, требует миллион девятьсот на ребенка, и пятая миссис Д. в истерике. И мне звонила крайне расстроенная Дебора Батт Боулс, сообщившая, что правление ее кооператива готово потребовать с нее уплаты полугодовой задолженности за коммунальные услуги.

— Прекрасно.

— Она же наша клиентка, Бен.

— Она пустышка. К тому же противная.

— Тут я спорить не стану. Но все равно нам придется найти ей какое-нибудь промежуточное финансирование.

— Как Эстелл?

— Эстелл — это Эстелл.

— Я вел себя как последний поц.

— Забудь. Не вспоминай.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ну… я все еще здесь. Это уже что-то, так я думаю. Но слушай, я жду, что в среду ты вернешься. Ты нужен.

— Я буду, — соврал я.

— Попытайся отдохнуть, а? Это для тебя сейчас главное.

— Спасибо за все, Джек. Ты всегда был лучшим.

Он почуял нотку отчаяния в моем голосе и спросил:

— Ты уверен, что все нормально, Бен?

— Просто устал. Даже больше чем устал.

— Держись, сынок.

Я повесил трубку. И вдруг осознал, что мы никогда больше не будем с ним говорить по телефону. Мое первое прощание. Дальше будет труднее.

Я тайком пробрался в дом Гари. Быстро проверил морозильник. Коснулся его серо-синих губ и услышал слабый треск. Гип-гип-ура фирме «Фриджидайр». Если нужно заморозить труп, равных ей нет. Я закрыл дверцу и обратил внимание на его темную комнату. У него было всего три камеры, не то что у меня: потрепанная «Роллейфлекс», сравнительно новый «Никкормат» и карманная «Лейка». Я сунул все три в его сумку вместе со вспышкой, двумя запасными объективами и маленьким треножником.

Я отнес сумку наверх, в спальню. В стенном шкафу я обнаружил большую спортивную сумку и напихал в нее разных джинсов рубашек, свитеров и белья. Я также прихватил его коричневую летную куртку, «Файлофакс», несессер и очки, которые он всегда носил на публике. Примерил его коричневые ковбойские сапоги от Тони Лама. Тесновато, но со временем наверняка разносятся. Сунул их в сумку с тряпьем. Последний предмет — ноутбук. Сумку для него я нашел под столом, там уже лежал портативный принтер. Я сунул туда ноутбук и поднял все сумки.

Быстро и нервно перебежал через дорогу. Оказавшись на своей подъездной дорожке, сунул сумки в багажник «мазды». Смотался в свою темную комнату и добавил в багажник зеленый чехол для машины и папку с документами Гари.

Затем, уже поздно вечером, отправился в Стамфорд. Другой полусонный служащий в будке на парковке. Он не поднял головы от «Спортс иллюстрейтед», когда я взял свой талон и въехал на стоянку. Нашел свободное место на расстоянии трех машин от джипа Гари. Никаких водителей не было, так что никто не видел, как я быстро перегрузил вещи из своей машины в машину Гари. Чтобы немного потянуть время (я не хотел, чтобы дежурный заметил, что я выезжаю через несколько минут после того, как въехал), я спустился по лестнице в индийский ресторан в соседнем переулке и час просидел над цыпленком и парой бокалов пива, постоянно прикрывая лицо сегодняшним номером «Стамфорд курьер».

Никто не обратил на меня внимания, когда в четверть двенадцатого я выехал со стоянки на своей «мазде». И когда я вернулся пешком на следующее утро, в будке сидел уже другой дежурный (я приехал на местной электричке 6.08 из Нью-Кройдона. Была пятница, я производил впечатление человека начавшего свои выходные пораньше, поскольку был одет для прогулок: сапоги, толстый свитер, за плечами рюкзак. Джип Гари завелся с одного оборота. Я отслюнил $24 за два дня стоянку и прозевал весь путь до шоссе I-95. После беспокойной ночи голова была как в тумане.

Я прилежно придерживался разрешенной скорости и благополучно добрался до въезда в Парк Харкнесса. Проехал вниз по пустой дороге, добрался до сломанных ворот брошенной фермы. Выскочил из машины, открыл ворота и поехал прямиком к деревьям. На скорости пять миль в час я втиснул джип как можно глубже в заросли дубов и вязов. Через полсотни футов я понял, что дальше ехать некуда. Я выключил мотор, развернул чехол и накрыл им машину. Затем руками набросал на чехол как можно больше листьев. Камуфляж не на уровне зеленых беретов, но должно сойти. Выйдя на дорогу, я смог разглядеть только гору листьев среди деревьев.

Я достал из рюкзака бейсбольную кепку и солнцезащитные очки, нацепил их и отправился в путь. Мне надо было пройти пять миль до Нью-Лондона. Я шел по травяной обочине вдоль дороги. Всего лишь несколько машин обогнали меня. Никто не остановился и не предложил подвезти. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Я для них был всего лишь придурковатым любителем свежего воздуха и пеших прогулок на дальние расстояния.

На вокзале в Нью-Лондоне я прождал полчаса в зале ожидания, пытаясь сосредоточиться на какой-то мусорной писанине Тома Клэнси, которую прихватил с собой. Джек Райан спасал США от чокнутых исламских фундаменталистов, грозивших сбросить на Кливленд атомную бомбу. Там была сцена в Овальном кабинете, когда президент говорит Райану: «Нация рассчитывает на тебя, Джек». Есть там и сцена, когда Райан говорит жене: «Нация рассчитывает на меня, дорогая». Еще в одной сцене Райан говорит кому-то из своих подчиненных: «Нация рассчитывает на нас, Боб». Клэнси не был писателем, он был сотрудником ЦРУ. Но я должен его поблагодарить. Одна патриотическая сцена показалась мне настолько отвратительной, что я в смятении поднял глаза от страницы и через окно зала ожидания вдруг увидел Фила, мужа сестры Бет, который стоял на платформе прямо напротив меня.

К счастью, Фил на меня не смотрел Потому что в данный момент не мог оторвать глаз от женщины лет сорока, с крутым перманентом, в обычном деловом костюме. Больше я ничего не успел разглядеть, потому что они вдруг крепко обнялись и слились в глубоком поцелуе (знаете, когда язык достает до горла). Я мгновенно вскочил на ноги и рванул к боковому выходу. И не останавливался, пока не ушел с вокзала и не оказался около ближайшего бара.

Начал я с «ерша» для успокоения нервов, отлакировал пивом. Едва не влип. Слава богу, я все еще сидел в зале ожидания, а не переминался на платформе. Разумеется, теперь я здесь застрял больше чем на два часа до следующей электрички. Но зато я знал, что мой вялый и правильный родственник — человек, который физически и духовно напоминал заточенный карандаш, — изменял этой жуткой Люси. Кто, интересно, задумался я, была эта femme fatale? Какая-нибудь коллега-бухгалтерша, на которую он запал во время сверки бумаг фирмы «Джонсон Депилаториз Инк.». (Фил специализировался на ревизии косметических компаний.) Или, возможно, кто-то так же, как и он, искал спасения от зашедшего в тупик брака. Чтобы вспомнить, что и их когда-то хотели. Валяй, Фил. Значит, у тебя тоже есть что скрывать.

Когда я наконец сел в следующую электричку, то на всякий случай занял место недалеко от мужского туалета. Чтобы не наткнуться на еще одно знакомое лицо.

В Нью-Кройдоне меня ждал тяжелый и опасный труд. Открыв запертый шкаф в темной комнате, я достал химикаты, которые недавно купил. Затем выудил из кармана блокнот, в котором записал рецепт из «Кулинарной книги анархиста», и принялся за работу. Я взял миску и превратился в сумасшедшего ученого, высыпая туда различные дозы химикатов и смешивая их. Достал одну из картонных трубок и закрепил пластиковую крышку на одном конце. Заполнив трубку химической смесью, я заклеил верхнее отверстие и с помощью ножниц проделал дыру в пластиковой крышке. Взял вторую трубку и повторил всю процедуру. Закончив, я упаковал их в небольшую сумку, разорвал рецепт и похоронил обрывки в море, спустив их в унитаз.

С помощью маленькой воронки я наполнил две склянки кислотой, затем прочно их закупорил. Вытащил коробку для ленча и прикрепил бутылочки с противоположных сторон коробки. Закрепив их как следует, я закрыл коробку и сильно потряс ее. Склянки не сдвинулись с места, кислота не потекла. И я не запылал ярким племенем, хотя, когда открыл первую из шести банок пива, которые опорожнил в тот вечер (бесцельно валяясь перед телевизором), целый гейзер пены выплеснулся мне в лицо.

Эти меры предосторожности с кислотой были обязательны, так как на следующее утро я погрузил эти склянки на «Голубую фишку». Накануне вечером я позвонил Биллу и сказал, что хотел бы заранее забросить на яхту нужные вещи для того, чтобы отплыть в воскресенье. «Без проблем», — сказал Билл и пообещал позвонить начальнику порта на тот случай, если он поинтересуется, почему по шлюпу лазит незнакомец.

— Приветствую, — сказал начальник, направляясь ко мне по причалу. Ему было лет шестьдесят, невероятно худой, морщинистое лицо напоминало дешевый гранит.

— Доброе утро, — отозвался я.

— Вы приятель Хартли, верно?

— Бен Брэдфорд, — сказал я, протягивая руку.

Он ее быстро и крепко пожал.

— Видел вас здесь вчера, — заметил он.

Это меня насторожило. Я и не подозревал, что за мной наблюдают.

— Надо было подойти и поздороваться, — укорил его я.

— Я и хотел, но потом увидел, что у вас есть ключ от каюты, из чего заключил, что вы тут на законном основании. Собрались в Европу или еще куда?

— Просто в море на пару дней.

Он уставился на сумку с продуктами и спортивную сумку, которую я уже выгрузил на палубу.

— Если учесть, сколько вы грузите, можно решить, что вы надумали переплыть Атлантический океан.

— Лучше перебдеть.

Он заметил еще одну гигантскую сумку, все еще стоявшую на причале.

— Какого черты вы туда напихали? — спросил он.

У меня начали потеть ладони. Я сунул руки в карманы:

— Причиндалы для дайвинга.

— А в этих водах смотреть абсолютно не на что, кроме мусора, — сказал он. — Хотите помогу?

Я не успел отказаться от его услуг, как он схватился за одну из ручек сумки. Я спрыгнул на причал и ухватился за другую.

— Эта сволочь весит тонну, — сказал он, помогая мне поднять сумку. — И еще чертовски холодная.

— Держал баллоны в гараже. Там как в холодильнике.

Нам удалось поднять сумку на палубу лодки и там осторожно опустить.

— Спасибо, — сказал я, надеясь, что он уберется из моей жизни.

— Вы сегодня поднимаете паруса?

— Завтра на рассвете.

— Ворота гавани открываются в половине седьмого.

— Я в курсе.

Он все не отрывал взгляда от сумки. Я старался сохранять спокойствие.

— Нырять с аквалангом в ноябре? — сказал он, качая головой. — Ни за что бы не стал.

Он пнул сумку носком левой ноги. К счастью, попал он по стальному баллону, раздался глухой звон.

— Видимо, внушительный баллон, — заметил он. — Сколько вы можете пробыть под водой?

— Около часа.

— Думаю, в этих водах это достаточно долго. Что же, счастливого плавания.

— Благодарю за помощь, — сказал я.

Он коротко кивнул, спрыгнул на причал и ушел.

Я спустился вниз, в каюту, сел на койку и попытался успокоиться.

Ворота гавани открываются в половине седьмого. Именно поэтому я и притащил ту гигантскую сумку сейчас. Потому что я знал, что мне не удастся протащить ее на борт среди ночи, и не хотел возбуждать подозрения у Билла, появившись с ней утром. Слава богу, что я сообразил сунуть туда баллон для акваланга.

Какого черта начальник порта проявляет такое любопытство? Что-нибудь подозревает? Я подозрительно себя веду? Или он всего лишь пронырливый старик, которому больше нечем заняться, кроме как совать свой нос в чужие дела?

Я решил остановиться на варианте «пронырливый старик». Ведь у него нет никаких оснований не доверять мне. И он, безусловно, не осознает, что только что помог мне занести на борт замороженный труп Гари Саммерса.

Мне пришлось повозиться, прежде чем я засунул Гари в сумку. Около часа ночи, после того как я покончил с приготовлениями блюда по рецепту «Кулинарной книги для анархистов», я задом загнал свою «мазду» в гараж Гари и закрыл за собой дверь. Гараж был пуст, за исключением инструмента для работ по дому, развешанного по стене. Я принес с собой самую большую сумку из всех, которые мне удалось купить накануне. Внутренняя дверь из гаража вела прямиком в подвал. Я немедленно принялся за работу, расстегнул молнию на сумке, вытащил оттуда черную пластиковую простыню и расстелил ее на полу подвала. Открыв морозильник, я исхитрился подсадить Гари, но едва не сломал себе спину, пытаясь его оттуда вытащить. От трупного окоченения он был твердым, как камень, и невероятно холодным Таким холодным, что, обняв его за талию, я мог держать его всего несколько секунд. После нескольких попыток мне все же удалось добиться, чтобы его торс высовывался из морозильника. Затем я наклонился, схватил его за ноги и изо всех сил дернул Он свалился головой вперед, которая стукнула о линолеум с ужасным звуком. Она здорово ударилась, но, к счастью, была так хорошо заморожена, что никакой крови не появилось. Я скатил его на пластик и тут же сообразил, что, хотя его сломанные ноги можно было согнуть назад, сумка была слишком мала, чтобы его вместить. Требуется радикальная хирургия. Вернувшись в гараж, я отыскал паяльник и электропилу модели «Блэк и Декер», с очень острым вращающимся лезвием.

Вернувшись в подвал, я нажал кнопку на пиле. Пила маниакально заверещала. Я ее выключил. Ни за что, ни за что. Следующие полчаса я пытался засунуть Гари в сумку. Но каждый раз, когда мне казалось, что все получилось, сумка отказывалась застегиваться. Так что выбора у меня не было. Я достал запасную пластиковую простыню, проделал дырку в середине и сунул в нее голову. Я надеялся, что это кустарное пончо защитит меня от всяческих брызг. Затем я глубоко вдохнул. Смогу ли я это сделать? У меня не было выбора. Надо приниматься за дело.

Работа заняла двадцать минут. Наполовину расчлененное тело Гари было упаковано в черный пластик и надежно обмотано клейкой лентой. Оно теперь легко вошло в сумку. Более того остались около двух футов пустого места, так что я решил добавить в сумку оборудование для подводного плавания, когда вернусь в свой дом, чтобы прикрыть ее настоящее содержимое. Я с превеликим трудом втащил сумку по лестнице. Мне пришлось волочить ее со ступеньки на ступеньку в гараж и там уложить в багажник машины.

Уборка в подвале оказалась наисложнейшей задачей. Но прежде чем приступить, мне пришлось провести несколько минут в туалете подвала, где меня выворачивало наизнанку — желудок желал освободиться от чувства вины за то, что я только что сделал. Затем я использовал три бутылки дезинфицирующей жидкости, чтобы отчистить пилу и все поверхности в подвале. Я вылил «Драно» в канализацию, чтобы там не осталось следов крови, волос и чего-либо другого, что может быть использовано для анализов на ДНК. Я сложил все потенциальные улики в мешок и бросил его в багажник своей машины. Последний обход для проверки. «Мистер Клин», которым я пользовался, успешно перебивал запах жженой плоти. Морозильник уже был выключен из сети, равно как и все остальные электроприборы в доме. Шторы и жалюзи закрыты, двери заперты на все замки. Дом будет находиться в таком состоянии до того времени, пока через несколько месяцев Гари не надумает его продать. Чтобы избавиться от него окончательно.

Я вывел «мазду» из гаража, закрыл его за собой и переехал, не включая фар, через дорогу. Я ни разу не оглянулся. Я не хотел еще когда-нибудь увидеть этот дом.

Еще через несколько часов я был на причале Нью-Кройдона, выгружая свой багаж. Распрощавшись с начальником порта, я ушел в каюту и подождал не менее пятнадцати минут, прежде чем снова выйти на палубу. Он теперь портил настроение команде какой-то прогулочной яхты, которая только что подошла к причалу. Над ней развевался канадский флаг. Можно было не сомневаться, что он сейчас обыскивает яхту в поисках нелегальных пассажиров из Новой Шотландии. Стащив сумку вниз, я разгрузил оборудование для подводного плавания и засунул Гари в ящик под раковиной с левого борта.

Вторая сумка (с надувной лодкой) отправилась туда, где хранилось топливо. Заперев каюту, я вернулся к машине и уехал, надеясь, что труп за ночь не растает.

Теперь пора было ехать в Дарьен. Но я не поехал прямо туда. Вместо этого я в последний раз немного поколесил по графству Фэрфилд. Мне было необходимо избавиться от последних мешков с уликами. Я останавливался у мусорных контейнеров в отдаленных уголках Нью-Ханнана, Уилтона и Уэстпорта, выбрасывая по мешку в каждом из них.

Фил и Люси жили в тупике под названием Франклин-авеню. Дом был ярким напоминанием об эре Эйзенхауэра: кровельная дранка из натурального дерева, веранда из красного кирпича, украшенная белыми колоннами. Над крыльцом были подвешены два больших цветочных горшка. С древка у входной двери свешивался большой американский флаг. Я провел машину на подъездную дорожку и немного посидел, стараясь справиться с ощущением утраты. Затем вылез из машины и позвонил в дверной звонок — громкий, мелодичный. Открыла дверь Люси. На ней были кремовый шотландский пуловер, белая водолазка, белые джинсы, черные туфли от Гуччи. Блондинистые волосы перевязаны черной лентой. Увидав меня, она не улыбнулась.

— Бен, — сказала она без всякого выражения.

— Привет, Люси.

Тревогу в моем голосе можно было пощупать руками.

— Он пришел, — крикнула она через плечо. Затем, снова вернувшись ко мне, заметила: — Ну что ж, входи.

Стоило мне переступить порог, как она удалилась на кухню, оставив меня одного.

Ситцевая обивка. Обои в цветочек. Викторианские безделушки. Школа интерьера Лауры Эшли.

— Папа! Папа!

Адам вырвался из комнаты для игр в подвале и кинулся ко мне. Я схватил его и крепко прижал к себе.

— Мам, папа пришел, — громко объявил он.

— Вижу.

Бет стояла на другом конце комнаты, держа на руках спящего Джоша. Она коротко мне кивнула. Ей тоже эта встреча со мной была не в радость.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Нормально, — тихо ответила она.

— Мы пойдем в «Макдоналдс», — заявил Адам. — Мы получим игрушки.

— Все, что захочешь, — пообещал я.

— Никаких шоколадных коктейлей, — предупредила Бет. — Ему нельзя.

— Хочу шоколадный коктейль, — возвестил Адам.

— Клубничный ничуть не хуже, — заметил я.

— Шоколадный!

— Нет, Адам, — вмешалась Бет.

Адам принялся реветь.

— Там посмотрим, — шепнул я ему на ухо.

— Бен, я говорю тебе…

Я поднял руку. Она устало кивнула.

— Иди и возьми свое пальто, большой мальчик, — сказал я.

Адам быстро скатился по лестнице. Неловкое молчание нарушила Бет.

— Дом в порядке? — спросила она.

Тебе ли не знать? Ты там была два дня назад.

— Нормально, — ответил я. — Джош все не дает тебе спать?

— Прошлой ночью он проспал пять часов, не просыпаясь.

— Настоящий рекорд. Могу я…

— Конечно, — сказала она и осторожно передала мне Джоша. Его голова прислонилась к моей шее. Я поцеловал теплую щечку. От него все еще пахло как от новорожденного. Я не хотел выпускать его из рук.

Прибежал Адам, волоча за собой шерстяное пальто. Ему не понравилось, что я держу малыша.

— Без Джоша! Без Джоша! — заявил он, преисполнившись детской ревности. — Только папа и Адам.

— Это не очень хорошо с твоей стороны, Адам, — укорила его Бет.

— Я хочу папу!

— Ты его получишь, — сказал я и неохотно отдал Бет Джоша. Внутри похолодело. Адам взял меня за руку.

— Приводи его назад в пять, — попросила Бет. — Его пригласили на ужин к приятелю Эдди.

— Не люблю Эдди, — заявил Адам. — Он меня бьет.

— Дай ему сдачи, — посоветовал я.

— Бен, Эдди сейчас на кухне с Люси…

— Ты не должна разрешать ему обижать Адама.

— Разумеется, я не разрешаю ему…

— И прекрасно, — сказал я, перебивая ее прежде, чем она окончательно заведется. — Можно мне взять «вольво»? Тогда не придется переставлять детское кресло.

— Вот, — сказала она, протягивая мне ключи. — В пять, хорошо? Не позже.

— Я и в первый раз услышал.

Мы ушли. Когда я пристегивал Адама в кресле, он сказал:

— Папа больше не любит маму.

— Я люблю маму. Мы просто…

Я замолчал, не сумев подобрать слова. Как объяснить неприязнь четырехлетнему ребенку? Никак. Приходится лгать.

— Мы больше не будем ругаться, Адам.

Он улыбнулся:

— Значит, мы все скоро поедем домой?

Я снова соврал:

— Ну да. Очень скоро.

В «Макдоналдсе» Адам съел свои обычные куриные котлетки и жареную картошку. Шумно выхлебал клубничный коктейль, ни разу не пожаловавшись, что он не шоколадный. Позабавился с маленькой игрушкой, которую получил вместе с едой.

— А когда мы поедем в Дисней Уорлд? — спросил он. Он уже несколько месяцев мечтал о поездке в Орландо, бесконечно смотрел рекламу царства Микки Мауса, которой открывалось видео «Маугли».

— Когда-нибудь, — сказал я, шаря в кармане в поисках таблеток.

— На Рождество? Мы сможем поехать на Рождество?

Я с трудом сглотнул:

— Когда-нибудь, Адам. Когда-нибудь.

Я открыл бутылочку, вытряхнул две таблетки и запил их диетической кока-колой.

— Папа пьет лекарство, — заметил Адам.

Папа пьет «декседрин». Папе необходим «декседрин». Он не спал. Он творил чудовищные вещи в подвале соседа. Папа также жалеет, что у него нет с собой «валиума». Потому что все эти разговоры про Дисней Уорлд и Рождество вот-вот доведут папу до ручки.

— В Дисней Уорлд поедут только папа и Адам. Не надо Джоша.

— Ты должен хорошо относиться к Джошу, — возразил я. — Ты же его старший брат. Ты будешь ему нужен…

— Папа только мой папа.

Пожалуйста, детка. Прекрати. Или я разрыдаюсь прямо перед тобой.

— Куда дальше? — спросил я, чтобы сменить тему. — Игрушки?

— Да! Игрушки! Ты купишь мне подарок?

— Большой подарок.

Мы поехали в Стамфорд и припарковались около магазина «Детские игрушки» на Форест-стрит. Адам ворвался в магазин, я еле поспевал за ним. Через несколько секунд он уже нашел секцию, где продавались велосипеды, и взобрался на маленький красный велосипед с небольшими дополнительными колесиками для устойчивости. Он явно присмотрел эту модель раньше.

— Мама привозила тебя сюда на этой неделе? — спросил я.

— Тетя Люси меня сюда привозила, когда мама ушла.

В смысле, когда мама уехала, чтобы обнаружить, что ее любовник покинул город.

— Мама говорила, куда она едет, когда оставляла тебя с тетей Люси?

— Далеко. — Он надавил на педали и принялся ездить кругами. — Пожалуйста, папа, купи мне вот этот.

— Только если ты пообещаешь ездить в шлеме.

Стоящая рядом продавщица подключилась к разговору:

— У нас есть шлемы самых разных цветов.

— Я думаю, красный. — В тон велосипеду.

Она вернулась через пару минут с коробкой.

— Я надену! — воскликнул Адам, сразу притормаживая.

Продавщица надела шлем на его белокурые кудри и застегнула ремешок под подбородком. И он снова принялся крутить педали, наматывая круги по небольшой секции велосипедов.

— Очаровательный мальчик, — сказала продавщица.

— Точно, — не стал я спорить. Он поднял на мгновение голову и одарил меня улыбкой настоящего восторга. Мой сын. Мой замечательный сын.

— Вы знаете, собрать велосипед вам придется самому, — сказала продавщица — Но это не займет более часа, и весь необходимый инструмент прилагается.

Мое сердце упало. Перед глазами предстала картинка: Адам печально смотрит, как Фил — его новый суррогатный папа — мучается, пытаясь приладить цепь. «Где мой папа? — плачет Адам. — Папа сделает мне велосипед».

— А у вас нет уже собранных? — спросил я продавщицу.

— Только тот, на котором он ездит, — сказала она. — Но мы обычно не продаем вещи с витрины.

— Вы не могли бы сделать исключение? Пожалуйста!

— Это на самом деле совсем несложно.

— Я уверен, что несложно, но у меня сегодня осталось уже мало времени…

Она все поняла. Деликатно кивнула, определив меня в категорию разведенных папаш, которые пытаются загладить свою вину, покупая маленькому мальчику дорогие подарки. Если бы вы только знали, милочка. Если бы вы только знали.

— Уверена, что менеджер разрешит мне продать вам этот велосипед, — сказала она.

Прежде чем мы покинули детский магазин игрушек, Адам приобрел пазл «Солнечная система», пожарное депо Лего и еще три вагончика к железной дороге. У кассы я чуть не полез за бумажником Гари, но вовремя остановился и заплатил за все своей собственной кредитной карточкой. Груза набралось так много, что один из работников магазина помог мне донести все до «вольво». Стрелки показывали уже половину четвертого. Осталось всего девяносто минут. А с грязного неба капал холодный дождь.

— Нам можно пойти в парк? — спросил Адам, когда я пристегивал его к креслу в машине.

— Ты же видишь, дождь идет, парень. В парках нет ничего хорошего, когда мокро.

— Я хочу поездить на своем велосипеде!

— Только не в парке. Ты можешь простудиться…

— Пожалуйста, папа. Я хочу покататься на велосипеде!

Вот так и вышло, что мы обновили велосипед Адама на верхнем этаже городского пассажа Стамфорда. Днем в субботу он оказался самым тихим уголком во всем комплексе — там наверху только два кафе, — так что Адам смог ездить на велосипеде вдоль одной стены всего пассажа почти без неодобрительных взглядов со стороны охранников. Сначала я бегал за ним, но после двадцати минут погони за велосипедом припарковался на стуле у закусочной и смотрел, как он без конца ездит взад-вперед по этому пешеходному коридору. Дважды я сделал попытку уговорить его отдохнуть, соблазняя мороженым. Но он дважды сказал:

— Я хочу покататься на велосипеде, папа!

Наконец он подустал от этого велосипедного марафона и принял рожок с ванильным мороженым. Двадцать минут пятого. Осталось всего сорок минут. Мы перешли за столик. Свободной рукой он крепко держался на руль велосипеда.

— Ты здорово катаешься, Адам.

— Я хочу поездить без маленьких колесиков.

— Возможно, через год ты сможешь их снять.

— Ты меня научишь, папа?

Я больно закусил губу.

— Обязательно научу, ты ведь уже большой.

— И мы возьмем мой велик в Дисней Уорлд. И в школу тоже возьмем. И папа с Адамом возьмут велик в поезд и поедут в Сити. И пойдут в большой парк. А потом в зоопарк…

Пока он делился со мной своими мечтами о времени, которое мы проведем вместе, я потерпел поражение в битве, в которой сражался весь день.

— Почему ты плачешь, папа?

Его глазенки расширились от испуга. И становились все шире, потому что я уже перестал контролировать свои рыдания. Я прижал его к себе. И крепко держал, как будто он мог защитить меня от беды, сделать так, что все снова будет хорошо, вернуть меня в жизнь, которую я готовился потерять.

— Перестань, папа. Перестань.

Он испуганно замер в моих руках. Но я не мог остановиться, не мог включить тормоза. Я потерял все. И находился сейчас в свободном падении.

— Эй, эй, эй?

Я почувствовал руку на своем плече, которая меня сильно встряхнула. Я слегка, на мгновение, ослабил объятия, и Адам выскользнул из моих рук и побежал вниз по коридору. Я поднял голову. Надо мной наклонился менеджер закусочной и с ужасом смотрел на меня.

— Вы в порядке? — спросил он.

Я невразумительно потряс головой, из-за слез все перед глазами расплывалось.

— Потерпите, я вызову врача…

— Не надо, не надо, — умудрился я произнести. — Расстроился, вот и все.

— Ваш сынишка тоже расстроился.

— Адам…

Я в панике поднялся, огляделся, но не увидел Адама.

— Адам!

Затем я услышал его плач. Он прижался к ближайшей стене и со страхом смотрел на меня. Я хотел подойти к нему, но менеджер закусочной, толстый мужик лет сорока, придержал меня.

— Это в самом деле ваш ребенок? — спросил он.

Я попытался сбросить его руку, но он схватил меня за шиворот и сильно дернул:

— Еще раз спрашиваю, приятель. Это ваш ребенок?

— Разумеется, это мой…

Я снова попытался вырваться, но в его взгляде уже появилась угроза. Он подвел меня к Адаму. Мальчик был белым от страха, между ногами на джинсах расплылось большое мокрое пятно.

— Это твой папа? — спросил его менеджер.

Адам испуганно кивнул.

— Ты абсолютно уверен, что это твой папа? Тебе не надо бояться, сынок.

Адам мгновение стоял как парализованный, затем бросился ко мне, обхватил за ноги и громко заплакал. Менеджер наконец-то отпустил мой воротник. Я опустился на корточки, обнял Адама и прошептал:

— Прости меня, прости меня, прости меня.

Я легонько его покачивал, пока слезы не утихли и пока я не почувствовал, что почти взял себя в руки.

— Папе не надо больше плакать, — наконец заявил Адам.

— Теперь все хорошо, — соврал я.

Я поднял его, прижав к груди одной рукой. Когда я выпрямился, я увидел, что уже собралась небольшая толпа, которая молча глазеет на нас. Встретившись со мной взглядом, они смущенно отворачивались. Менеджер все еще стоял рядом, загораживая мне дорогу.

— Хотите, я кому-нибудь позвоню? — предложил он.

— У нас уже все хорошо, — отказался я.

— Ничего подобного.

— Послушайте, моя жена и я…

— Я не хочу вникать в ваши проблемы, приятель, я только не хочу вас снова здесь видеть. Ясно?

— И не увидите. Можете мне поверить.

— Ты уверен, что хочешь поехать домой с папой? — спросил менеджер у Адама — Если не хочешь, можешь не ехать.

— Я еду домой с папой, — заявил Адам и спрятал лицо, прижавшись к моей шее.

Менеджер все еще сомневался, стоит ли нас отпускать. Я попытался невнятно извиниться. Но он перебил меня.

— Сходите к врачу, — резко сказал он и удалился в свою закусочную.

Все еще с Адамом на руках, я умудрился взять велосипед и добраться до туалета. Адам ничего не сказал, когда я попытался промокнуть стопкой туалетной бумаги его пропитавшиеся мочой джинсы. Он молчал, когда мы спускались на лифте на парковочную площадку. Как только я пристегнул его к сиденью, он заснул, потрясенный событиями последней четверти часа. Он проспал всю дорогу до дома Люси и Фила. Движение было плотным, люди возвращались после похода по магазинам. Каждый раз, когда мне приходилось останавливаться, я смотрел в зеркало заднего вида и видел, что он безмятежно спит. У меня из глаз снова потекли слезы. Потому что я знал, что теперь он до утра не проснется. А меня тогда уже не будет.

К дому мы подъехали только без двадцати шесть. Стоило мне свернуть на дорожку, как из дома стремительно вылетела Бет, прямо под дождь. Вид у нее был далеко не приветливый.

— Поздравляю. Лучше не придумаешь.

— Пробки на дорогах, — сказал я, выбираясь из машины.

— Я же говорила, в пять часов, не позже. Теперь он пропустил вечеринку…

— Мне очень жаль…

— Господи, да он мокрый, — сказала она, поднимая его с сиденья.

— Несчастный случай.

— Ты что, не мог сводить его в туалет?

— Разумеется, я водил его в…

— Не ври. Он насквозь мокрый… — Она наконец заметила покупки в задней части машины. — Твою мать, ты что, рехнулся?

— Он хотел велосипед, вот я и…

— Ни за что, ни за что…

— Я хотел, чтобы он…

— Мы его не примем. Я не хочу, чтобы ты пытался так искупить свою вину. Мы ничего не хотим.

— Пожалуйста, Бет, позволь ему его оставить…

Она вырвала у меня из руки ключи:

— Уходи поскорее, слышишь. Убирайся.

Она повернулась и вместе с Адамом, под дождем, кинулась к дому. Я попытался их догнать, но она захлопнула дверь перед моим носом. Дождь уже превратился в ливень. Но мне было наплевать. Я стучал в дверь, кричал, умолял впустить меня. Прошло несколько минут, я все говорил, уверенный, что она смилуется, одумается, предложит мне хотя бы временное укрытие от дождя. Но внутри царила тишина.

Мои кулаки были разбиты от стука, я промок до нитки. Пришлось сдаться и отойти от двери. И тут я ее увидел Она смотрела на меня в окно и выглядела безрадостной, потерянной. На короткое мгновение наши глаза встретились. Мгновение ужасной нерешительности. Мгновение, когда поднялся завес неприязни и осталась только печаль. В это мгновение мы поняли, что теперь оба одиноки.

Но мгновение прошло. Она губами произнесла два слова «Мне жаль». Это было не извинение. Просто последняя точка. Финал.

Свет в окне погас. Все прошло. Наступило время покончить со всем.

Глава седьмая

В ту ночь я уехал из дома. Уложил в багажник «мазды» три деловых костюма и разные сопутствующие вещи. Тщательно проверил свою темную комнату, чтобы убедиться, что я по недосмотру не оставил никаких улик. Написал записку Бет и оставил ее на кухонном столе. Записка была короткой.

Взял яхту у Билла на выходные. Вернусь поздно ночью во вторник. Следующие несколько недель поживу у Билла и Рут, пока не найду себе подходящее жилье. В среду после работы заскочу, чтобы увидеться с мальчиками.

Я всех вас люблю.

Я подписался. Я оставил пятьдесят баксов для нашей горничной Пердиты, которая придет утром в понедельник, чтобы убраться. Я принял душ и надел то, в чем буду завтра: брюки хаки, рубашку на пуговицах, толстый свитер, кожаные туфли на резиновых каблуках, ветровку «Нотика». Я еще раз проверил все карманы, чтобы убедиться, что бумажник Гари, ключи от его машины и ключи от дома лежат отдельно от моих собственных.

Пора было уезжать. Захлопнуть за собой дверь. Сделать последний шаг. Я сидел, застыв за столом, и бессмысленно смотрел на кухню вокруг меня. Белые стены. Сделанные вручную сосновые шкафчики и столешницы. Многочисленные кухонные приборы. Белые тарелки Веджвуд, аккуратно составленные на простой, вращающейся полке. Семейные фотографии. Школьные записки и рисунки Адама, украшающие холодильник. Подивился, как много вещей скапливается в нашей жизни — идет непрерывный поиск вещей, чтобы заполнить пустоту, заполнить время. И все это совершается ради материального комфорта, хотя на самом дел маскирует ужасное осознание, что все проходит, что однажды тебя отправят в неизвестность только с тем, что на тебе надето. Вы сберегаете, пытаясь закрыть глаза на неизбежный уход, заставить себя поверить, что существует некое постоянство, крепость в том, что вы построили. Но хлопнет дверь. И вы все это оставите.

Я подошел к стене и снял фотографию Адама с Джошем на коленях. Я помнил, как делал этот снимок, как трудно было уговорить Адама подержать младенца. Когда я наконец посадил их так, как мне хотелось, Адам изобразил широкую зубастую улыбку, тогда как Джош завороженно и изумленно смотрел на своего старшего брата.

Мне всегда нравился этот снимок. И на мгновение я решил, что должен его взять. Но моя рука дрогнула. Я знал, что там, куда я направляюсь, нет места свидетельствам прошлого.

Я стоял у доски с фотографиями несколько ужасных минут. Зазвонил телефон. Я подпрыгнул и быстро приколол фото назад, на доску, прежде чем схватить трубку. Это был Билл.

— Мы собираемся ложиться спать, — сказал он, — поэтому я решил поинтересоваться, собираешься ли ты сегодня к нам.

— Уже еду.

— Можешь не торопиться. У тебя ведь есть ключи, верно?

— Есть.

— Заходи и чувствуй себя как дома. Я разбужу тебя в шесть тридцать, если это не дико рано.

— Нормально. Я хочу отправиться пораньше.

— Как прошло в Дарьене?

— Ну…

— Так плохо?

Я посмотрел на фотографию моих сыновей в последний раз:

— Да, так плохо.

Когда я через тридцать минут подъехал к дому Билла и Рут, они уже спали. Я выгрузил свои костюмы и развесил их в стенном шкафу в гостевой спальне. На прикроватном столике стояли бутылка ирландского виски и стакан. Рядом лежала записка: Надежное лекарство от бессонницы. Я лег между простынями, опрокинул стакан виски, налил еще. Наверняка Бет разрешит Адаму оставить велосипед, так ведь? Особенно если он начнет рыдать по этому поводу с утра пораньше. Но даже если она упрется, то ко вторнику наверняка передумает. Когда в доме зазвонит телефон и ей сообщат новости.

Еще изрядная порция виски наконец уложила меня в нокаут. Следующее, что я помню, — Билл трясет меня. Через жалюзи на окнах пробивался слабый свет. Во рту у меня как будто кошки спали.

— Вставай и расцветай, морячок, — сказал он.

— Встать-то я встану, но вот насчет расцветай… — буркнул я.

— Вполне закономерный эффект полбутылки виски.

Рут все еще спала, когда мы отправились с Биллом на пристань в его джипе «чероки».

— Жаль, что мне не удалось с ней попрощаться, — сказал я, зевая. — Поблагодари ее за все.

Билл как-то странно взглянул на меня:

— Ты сам сможешь сделать это во вторник вечером, разве не так?

Я позволил себя ляп в полусонном состоянии и теперь старался выкрутиться:

— Конечно, конечно. Я просто вам за все ужасно благодарен, ребята.

— Да пожалуйста. Но послушай… ты действительно готов пробыть один в море целых два дня? Не знаю, как сказать…

— Говори прямо.

— Ты нас беспокоишь.

— Я не собираюсь прыгнуть за борт от отчаяния, если ты это имеешь в виду.

— Да, я это имею в виду.

— Это не в моем стиле.

— Отлично.

— Не похоже, что убедил тебя.

— Мне вчера звонил Бенсон, начальник порта.

— Господи!

— Да, он действительно занудлив и надоедлив. Но он также сказал, что, когда ты вчера приезжал на яхту, ему показалось, что ты нервничаешь, дергаешься.

— Я нервничаю. Я дергаюсь. От меня жена уходит.

— Я ему так и объяснил. Знаешь, что он сказал? «Надеюсь, вы знаете, что делаете, давая ему яхту».

Я решил рискнуть и спросил:

— Ну, если и ты беспокоишься насчет меня…

— Нет, нет, нет.

— Ты уверен?

— Уверен, особенно сейчас, после того как мы поговорили. Только не вздумай на ней удрать.

— Как насчет исчезнуть за горизонтом?

— Так ты поэтому захватил все это оборудование для подводного плавания?

— Бенсон и в самом деле зануда и старый сплетник.

— Слушай, хочешь изображать лягушку в грязи около берега, я не имею ничего против. Но если ты рванешь на Барбуду позвони мне и скажи, где с тобой встретиться.

Мы оба рассмеялись. Опасность миновала.

В гавани Билл быстро и четко рассказал мне, как обращаться с ультрасовременным оборудованием «Голубой фишки». Научил пользоваться автопилотом, показал, как связываться с пограничниками по радио и как прокладывать курс с помощью головоломной системы глобального позиционирования. Затем он уселся на койку, в ящике под которой расположился Гари.

— Ты знаешь, что здесь внизу? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Топливные баки. Если требуется долить горючее, ты поднимаешь матрас и находишь пару крышек. Свинчиваешь их и доливаешь.

— Понятно, — сказал я.

— Хочешь — покажу? — предложил он, указывая на матрас.

— Уверен, что справлюсь.

Вместо этого он показал мне, как надо поднимать и ставить паруса. Он научил меня поднимать сгштфайр (маленький штормовой парус на фок-мачте) в случае сильного ветра или угрозы шквала. Он объяснил мне все про дизельный двигатель и уверил, что, если я не зайду дальше, чем на двести миль от берега, топлива хватит, чтобы добраться домой.

— Но ты ведь не собираешься заходить так далеко, верно? — спросил он.

— Может быть, направлюсь к острову Блок.

— Если пойдешь туда, не покидай воды острова. Потому что дальше уже Атлантика. И там уже все намного сложнее, даже для таких, как ты, с опытом Майна.

— Не волнуйся. Атлантика не входит в мои планы хорошего времяпровождения.

Мы склонились над картами. Билл прочертил мне легкий дуть к острову Блок, указав на гавань в восточном его конце, где я могу пришвартоваться на ночь. Было уже восемь часов. Небо — сплошная глубокая лазурь. Дул легкий северо-западный ветерок. Идеальный день для морского путешествия на восток по Лонг-Айленд Саунд со скоростью в двадцать узлов.

— Ну, — сказал Билл, — мне пора. Тео ждет нас в школе к десяти.

— Как у него дела?

— Он лучше всех, — сказал Билл.

— Передавай ему привет.

— Когда во вторник пришвартуешься, позвони мне, я приеду и тебя заберу. И разумеется, если будут какие-либо проблемы, воспользуйся телефоном на яхте, чтобы позвонить мне на мобильный.

— Да не будет никаких проблем.

Я бросил ему ключи от моей машины на случай, если ему понадобится убрать «мазду» со своей подъездной дорожки. Мы пожали друг другу руки. Казалось, Биллу не хочется сходить на берег. Я догадывался, что он уже жалеет, что предложил мне воспользоваться его яхтой.

— Счастливого пути, — сказал он, спрыгивая на причал.

— Еще раз спасибо, приятель.

Я встал к штурвалу, повернул ключ в зажигании и прислушался к гулу проснувшегося двигателя. Билл отвязал «Голубую Фишку» от причала и бросил канат на палубу. Я сдвинул рычаг передач, поднял дроссель, повернул штурвал и начал медленно выводить яхту из гавани Нью-Кройдона. В последний раз кивнул Биллу. Он поднял руку в прощальном жесте.

Примерно полмили я шел на двигателе, пока не добрался до выхода из гавани. Затем я поднял грот и кливер и взял курс на восток вдоль мягко вздымающегося Лонг-Айленд Саунда.

Немного подправил паруса, чтобы поймать северо-западный ветер, и вскоре двигался уже на полной скорости, паруса наполнились свежим бризом и несли «Голубую фишку» вперед. Дул ветер в двадцать два узла — вряд ли он представлял опасность, но я все же тщательно поглядывал на пролив, чтобы убедиться, что способен справиться с этими средними волнами и белыми гребешками. Солнце уже грело вовсю, от форштевня яхты, несущейся по проливу, в стороны разлетались брызги.

Держа ровный киль, я мчался вдоль побережья Коннектикута, мимо Лонг-Нек Пойнта недалеко от Стамфорда и цепочки островов у Норуолка. Пока все шло хорошо.

Мне повезло, дул ровный ветер, и около часа я уже проходил мимо Нью-Хейвена. На ленч я выпил бутылку диетической кока-колы и заставил себя съесть кусок сыра, хотя аппетита у меня не было никакого. Поскольку по времени я прекрасно успевал, я вполне мог себе позволить пристать к берегу у Вайнъярд-Пойнта, чтобы морально отдохнуть от напряженного плавания. Но я боялся остановиться, боялся, что, если прерву свое продвижение к Нью-Лондону, могу потерять контроль над собой. Поэтому я продолжал идти вперед. И ни разу не оглянулся.

Где-то около Хэммонассет Пойнт мимо промчался сторожевой катер, стоящие на палубе дежурные офицеры приветственно махнули мне рукой. Я с удовольствием смотрел, как они удаляются. Возле Олд Тайм Шорз стало смеркаться. К тому времени как я бросил якорь в миле от общественного парка Харкнесс, день превратился в ночь.

Мое суденышко было единственным в пределах видимости, горизонте не было других яхт или катеров. Я не заметил низких костров в общественном парке. Слава богу, сейчас не лето, иначе этот район был бы битком набит отдыхающими, которые считают романтичным жарить сосиски на залитом лунным светом пляже. Слава богу, сегодня луны не было. Мне требовалась темнота.

Аккуратно сложив паруса, я спустился в каюту. Пришла пора начинать. Я чувствовал, как ухнул вниз желудок, но постарался взять себя в руки, сказав себе: делай все поэтапно.

Первое. Я натянул хирургические перчатки, затем полез в сумку, где лежала надувная лодка. Накачав ее воздухом на палубе с помощью ножного насоса, я привязал веревку к кольцу на носу и положил внутрь весла.

Второе. Я полностью разделся и надел на себя новый черный спортивный костюм и черные кроссовки. Затем положил бумажник Гари и ключи в задний карман и надежно застегнул его на молнию.

Третье. Я развернул Гари. С помощью больших ножниц я снял с него одежду и запихнул ее в черный пластиковый мешок. Он был все еще холодным на ощупь, кожа пепельного цвета. Прислонив верхнюю часть его туловища к левой койке, я одел его торс в рубашку и свитер, которые только что снял, и сунул ноги в мои брюки цвета хаки. Положил свой бумажник и ключи ему в карман и снова обернул его одеялом, оставив руки. Он выглядел так, будто мирно спал.

Четвертое. Я вытащил маленький ювелирный молоточек из сумки. Широко раздвинув губы Гари, я принялся уничтожать его зубы, причем трудился до тех пор, пока идентифицировать его по зубным картам стало почти невозможно. Работа была долгой и противной, заняв почти сорок пять минут.

Пятое. Я вытащил две канистры с топливом. Прикрепив шланг к одной из канистр, я засунул другой конец Гари в глотку и толкал до тех пор, пока он не уперся в его желудок (во всяком случае, я решил, что это его желудок). Я наклонил канистру услышал, как жидкость с бульканьем течет по шлангу. Я держал канистру вверх ногами минуты три, пока неожиданно топливо не начало вытекать изо рта Гари. Теперь он был подготовлен к кремации.

Шестое. Я взял вторую канистру и облил его голову, ноги и руки. Особенно усердно я смочил пальцы, чтобы быть уверенным, что все его отпечатки сгорят. Затем я облил стены и пол каюты оставшимся дизельным топливом и бросил обе канистры в пластиковый мешок для мусора.

Седьмое. Я приклеил клейкой лентой предварительно заполненные картонные трубки к правой и левой стенам каюты. Стараясь, чтобы руки не дрожали, я перевернул обе склянки и вставил их пробкой вперед в верхнюю часть трубки. Я только что соорудил взрывное устройство, известное под названием «сосковая бомба». Примерно через семь часов, если верить ребятам, написавшим «Кулинарную книгу анархиста», кислота съест пробку и попадет прямиком в легко воспламеняющуюся смесь химикатов. Результатом будет мощные взрывы с обеих сторон пропитанной дизельным топливом каюты, и пламя быстро охватит накормленного топливом Гари. Он сгорит дотла, узнать его будет невозможно.

Восьмое. С помощью имеющейся на яхте глобальной системы позиционирования я изобразил юго-западный курс при максимальной скорости на двигателе в семь морских миль в час. Яхта пойдет прямо через пролив на автопилоте, затем с приливом пройдет Рейс — узкий поток воды с сильными приливными течениями к югу от острова Фишера. Поскольку я изучил карты приливов, имевшиеся у Билла, я знал, что в следующие шесть часов прилив будет на моей стороне и добавит еще примерно четыре узла к скорости яхты, пронеся ее через Рейс. Миновав Рейс, яхта оставит Монтаук Пойнт по правому борту и остров Блок слева и рано или поздно войдет в Атлантику, этому времени, когда вступят в действие сосковые бомбы, яхта будет как минимум в тридцати милях от ближайшего берега, Это будет часа в три утра. Огонь будет бушевать. Гари будет сгорать. Канистра под кухонной плитой наконец взорвется. И поскольку это будет середина ночи, пройдет не меньше пяти часов, прежде чем судебные эксперты появятся на месте, чтобы осмотреть то, что останется от яхты. Пяти часов достаточно, чтобы скрыть избыточное количество дизельного топлива, которое потребовалось, чтобы уничтожить лодку и вместе с ней все улики. Короче говоря, все должно выглядеть как несчастный случай. Очень несчастный случай.

Девятое. Я сунул пластиковый мешок в сумку и поднялся на палубу. Положив мешок в надувную лодку, я спустил ее на воду, привязав к корме. Вернулся на палубу, поднял якорь, закрепил его на палубе. Затем завел двигатель, поставил передачу на «вперед» и, как только яхта начала двигаться, побежал на корму.

Но когда я попытался сесть в надувную лодку, я поскользнулся на мокрой резиновой корме и погрузился в ледяные воды пролива. Я держался за край лодки и хватал ртом воздух. «Голубая фишка» между тем набирала скорость. Я как сумасшедший поплыл к корме. Быстро развязал узел и свалился в пролив, глядя вслед уходящей яхте. Я ухватился за веревку, как будто то был спасательный плот, и притянул лодку к себе. Когда мне это удалось, я залез в нее. Да так неудачно, что едва ее не перевернул. Горстями я вычерпал из нее, сколько смог, воды, но не меньше фута еще плескалось под ногами. Дрожа от холода, я схватил весла и начал грести к берегу. За моей спиной «Голубая фишка» решительно направлялась в открытое море.

До пляжа я добирался полчаса. Все в сумке, включая фонарь, намокло. Дул ветер, мой спортивный костюм промок насквозь, мне было нечем осветить себе путь через парк. Я выпустил воздух из лодки, сложил ее и сунул в сумку. Затем пустился в путь, забросив тяжеленную сумку на правое плечо. Я нашел тропинку и придерживался ее, пока она не вывела меня на асфальтированную дорожку. Я шел по ней через абсолютно темный парк, причем с каждым шагом сумка весила все больше. В особняке Харкнесса света не было, зато дул ветер, от чего мне было еще холоднее. И я жутко нервничал. Что, если я не смогу отыскать машину до рассвета? Что, если в парке есть ночной патруль из местных полицейских? Что, если я оступлюсь и сломаю ногу?

Мне понадобилось двадцать минут, чтобы добраться до ворот парка. Высота их не превышала четыре фута. Перебросив через них сумку, я перелез сам. Еще полмили шагать. Я старался не идти по дороге, прятался под деревьями. Проехала машина. Я лег плашмя на землю, чтобы не попасть в свет фар. Поднявшись, я продолжил свою медленную прогулку. Когда я добрался до красного домика, я на мгновение замер: во всех окнах горел свет. Пригнувшись в стиле коммандос, я стремительно пробежал мимо входной двери и не останавливался, пока снова не очутился в темноте.

Последняя четверть мили была самой настоящей агонией, сумка превратилась в мертвый груз. Когда я подошел к воротам фермы, она упала мне на ноги. Я перебросил ее через ворота, перелез сам и направился к деревьям. Оказавшись в лесу, я постоянно наталкивался на ветки. Вытянул вперед свободную руку и так пробирался по темному лесу. Пошел немного быстрее, и внезапно моя рука наткнулась на что-то твердое и металлическое. Я разбросал листья и добрался до брезента Стянул его и полез в карман за ключами. Открыв багажник, я схватил чистую смену одежды и полотенце из походной сумки Гари, затем зашвырнул свою сумку внутрь машины. Открыл пассажирскую дверь, включил зажигание, поставил печку на максимум и снова вылез наружу. Когда внутри машины стало тепло, я разделся и вытерся полотенцем. Переодевшись в одежду Гари — джинсы, теплую рубашку, кожаную куртку, — я уселся в теперь уже теплую машину.

Я сидел там минут десять, замаскированный деревьями — печка в машине помогала мне ликвидировать угрозу гипотермии. От меня все еще воняло морем. Я попытался пальцами причесать волосы, но в результате стал похожим на скрывающегося, мокрого беженца. Если бы какой-нибудь коп заметил меня в таком виде на дороге, я бы наверняка возбудил в нем подозрение. Занервничав, я поставил рукоятку на задний ход. Но не успел я попятиться и на несколько футов, как затормозил и выскочил из машины. Я забыл промокшую одежду и брезент. Замечательно, нет ничего лучше, чем оставлять за собой привлекающие внимание улики. Я свернул все в тугой шар и положил рядом с сумкой в багажник. Не включая фар, я медленно проехал между деревьями и добрался до открытого поля. Быстро развернулся на 180 градусов, быстро открыл-закрыл ворота и выскочил на дорогу, теперь уже включив фары.

Мне теперь хотелось вдавить педаль газа в пол, добраться до основного шоссе и уехать на тысячу миль подальше от Коннектикута. В моей голове крутились несколько возможных вариантов, один хуже другого. Бомбы не взорвутся. «Голубая фишка» сойдет с курса и сядет на мель у берега. На яхту поднимутся пограничники. Я начну фигурировать в списке ФБР из десяти наиболее усиленно разыскиваемых преступников.

Проехав примерно пятьсот ярдов по шоссе, я заметил поляну, с которой открывался прекрасный вид на пролив. Я заглушил мотор, погасил фары и уставился на чернильного цвета воду, с облегчением обнаружив, что яхты нигде не видно. Она исчезла из поля зрения.

Стояла странная тишина. Темное беззвездное небо. Пустота под стать моей. Интересно, как объяснят мою гибель в море? Трагическая случайность? Показушное самоубийство? Вне всякого сомнения, полиция и пограничники будут допрашивать Бет, а также Рут и Билла, и еще Джека и Эстелл. Наверняка они все скажут одно и то же. Он не выглядел счастливым. Они будут чувствовать себя глубоко виноватыми. И испытывать страшный гнев. Адам? Я надеялся, что для него правду замаскируют. Скажут, что я уехал туда, откуда нет возврата. Его четырехлетний умишко не сможет понять окончательность этих новостей. Некоторое время он будет тосковать по мне. Однако со временем я наверняка стану смутным воспоминанием из раннего детства Фотографией на каминной доске, на которую он иногда будет вопросительно смотреть, а все остальное со временем забудется.

Забудь меня поскорее, Адам. И как можно меньше мучайся. Потому что я сам выбрал этот путь. У меня не было другого выбора. В панике я разглядел только одну возможность. Шанс, который мало кому из нас предоставляется. И мало кто за него хватается.

Я повернул ключ в зажигании. Включил фары. Уехал. И думал.

Меня зовут Гари Саммерс. Я фотограф.

Часть третья

Глава первая

Я ехал всю ночь. Я ехал весь день. Я старался не заснуть, принимая «декседрин» и покупая кофе на заправочных станциях. Я останавливался, только чтобы заправиться, сходить в туалет, схватить какой-нибудь бутерброд и избавиться от барахла, которое взял с яхты. Я разбросал эти улики по мусорным контейнерам в трех штатах. Когда у меня кончался бензин, я избегал маленьких заправок, предпочитая большие, где заправлялись грузовики, выстраивавшиеся в очередь. Я за все платил наличными. Я был в пути уже девятнадцать часов. Я включил радио в машине на полную громкость, чтобы не заснуть, и не обращал никакого внимания на пробегающие мимо пейзажи. Я сосредоточился на цифрах. Номера шоссе: от 95 к 78-му, затем к 76-му, потом 70-му. Я проехал мимо Нью-Йорка и Ньюарка, Гаррисберга и Питсбурга, Колумбуса, Индианаполиса и Сен-Луи. Я ни разу не превысил скорость. Я ни разу резко не менял ряд. Я никогда не приближался слишком близко к впереди идущей машине. Я не делал ничего, что могло бы привлечь ко мне внимание. Я только продолжал ехать на запад.

На окраине Канзас-Сити мозги окончательно отказали. В глазах троилось, меня прошибал холодный пот, подташнивало. Передозировка «декседрина», угроза комы. Мне срочно требовалась койка. Я пренебрег двумя маленькими семейными мотелями и поселился в большой, анонимной «дневной» гостинице. $49.95 за ночь. Я протянул пять десятидолларовых бумажек, зарегистрировался под именем мистера Г. Саммерса и назвал Нью-Кройдон в качестве моего домашнего адреса (еще слишком рано использовать адрес в Беркли, который я оставил на почте). Номер оказался довольно паршивым. Ковер прожжен сигаретами, на покрывале огромное пятно. Но мне было наплевать. Я задернул жалюзи. Повесил на двери табличку «Не беспокоить». Забрался под грубые, ледяные простыни. Выключил свет и отрубился.

В течение двенадцати часов я даже не шелохнулся. Электронные часы на прикроватном столике показывали 6.07 утра. На несколько спутанных минут мне показалось, что я дома, в своей собственной кровати, и я сразу же впал в панику: почему Джош не кричит? Затем реальность взяла свое. Доброе утро, ты мертв.

Я нащупал пульт дистанционного управления и нашел новости на Си-эн-эн. Отставка в Белом доме. Еще одна битва за бюджет на Капитолийском холме. Новые сражения в Боснии. Алжирская бомба обезврежена в Париже. Ничего о взрыве на маленькой прогулочной яхте недалеко от Монтаук Пойнт.

Я пощелкал пультом, нашел два канала финансовых новостей. Разумеется, они бы обязательно сообщили о гибели в море юриста с Уолл-стрит. Но ни в каких новостях не упоминалось о Бене Брэдфорде.

Я принял душ, но бриться не стал. Я пытался скрыть свои черты за щетиной. Надел темные очки и бейсболку. Сдал номер. По пути на парковку бросил мелочь в два автомата и получил экземпляр «Канзас-сити стар» и федеральное издание «Нью-Йорк таймс». Я тщательно просмотрел газеты, страницу за страницей. Не нашел даже пары строчек про «несчастный случай». Просмотрел еще раз, решив, что был недостаточно внимательным.

Выехал на шоссе 70, ведущее через штат Канзас. Держал радио постоянно на новостных станциях. Местность стала плоской. Поля пшеницы тянулись в бесконечность. Небо было пустым, безоблачным. Час шел за часом. Радио продолжало сообщать новости, но не касалось истории, которую я жаждал услышать. Канзас был бескрайним, дорога всасывала меня все больше в визуальную пустоту. Графство за графством оставались позади — Эллсуорт, Рассел, Эллис, Трего, Гоув. Этой горизонтальной бесконечности не было конца. Мир был плоским, и мне хотелось доехать до края и упасть. Потому что теперь меня разыскивает полиция.

Ночь. Граница штата Колорадо. И синие огни быстро догоняющей меня машины дорожной полиции. Мой пульс как взбесился. Я продолжал держать ногу на педали газа. Они нашли лодку. Целой и невредимой. С расчлененным телом Гари. И двумя дурацкими сосковыми бомбами. Они обыскали дом Гари, сообразили, что его машина исчезла, и отправили сообщение всем постам с распоряжением задержать «эм-джи» с коннектикутскими номерами. И теперь копы из Колорадо собираются меня задержать.

Завыли сирены. Я не сбросил скорость. Свет патруля заполнил мою машину через заднее стекло и ослепил меня. Я знал, как поступлю. Как только они приблизятся к моему бамперу, я резко сверну налево, пересеку разделительную полосу и столкнусь лоб в лоб с первым же грузовиком. Но когда патрульная машина была совсем близко, она резко свернула влево, обогнала меня и помчалась дальше со скоростью 90 миль в час, явно кого-то преследуя. Я не стал ждать, когда они кого-нибудь арестуют, свернул в сторону при первой же возможности и снял комнату в первом же попавшемся мотеле.

Я провел ночь, переключая каналы. Я жаждал услышать сообщение о своей смерти. Пытаясь успокоиться, я говорил себе, что, если бы они обнаружили яхту в свободном плавании с трупом на борту, сообщения об этом передавались бы по всем каналам. И все-таки я не мог спать, убежденный, что это дело времени: стук в дверь обязательно раздастся.

Я был на шоссе сразу после рассвета. К десяти часам я подъехал к окраине Денвера Остановился у «Макдоналдса» и купил «Рокки Маунтин ньюз» и «Нью-Йорк таймс». Ничего не нашел в местной денверской газете, ничего в первой секции «Таймс». Я перешел ко второй секции. Внизу четвертой полосы я увидел заголовок:

ПРОПАЛ ЮРИСТ. ВОЗМОЖНО, ПОГИБ ПОСЛЕ ВЗРЫВА НА ЯХТЕ

Есть опасения, что Бенджамин Брэдфорд, младший партнер юридической фирмы «Лоуренс, Камерон и Томас» на Уоллстрит, погиб после того, как яхта, которой он управлял, воспламенилась в семнадцати милях к востоку от Монтаук Пойнт.

Зарево было замечено на маяке Монтаук вскоре после половины третьего в ночь на понедельник. По словам смотрителя маяка, Лжеймса Эрвина, за пожаром последовал мощный взрыв. На место происшествия был немедленно отправлен катер береговой охраны, но плохая погода и темнота помешали спасательной операции.

«Из того, что мы увидели, можно сделать заключение, что огонь охватил каюту и всю яхту, которая быстро сгорела, — говорит представитель береговой охраны Лжеффри Харт. — Хотя нельзя ничего исключить на данном этапе, мы в настоящее время относимся к происшествию как к несчастному случаю».

Лодка — тридцатифутовая яхта под названием «Голубая фишка» — принадлежит биржевому брокеру с Уолл-стрит Уильяму Т. Хартли, другу мистера Брэдфорда.

«Я одолжил Бену лодку на несколько дней, — сказал вчера мистер Хартли. — Он был опытным моряком, яхта была оснащена всеми возможными приспособлениями для обеспечения безопасности, и он не курил. Возможно, пожар случился, когда он что-то готовил на газовой плите, но вместо того, чтобы покинуть яхту, он попытался потушить пожар».

Мистер Брэдфорд, житель Нью-Кройдона, женат, у него двое детей. Сегодня утром береговая охрана будет искать дополнительные следы аварии.

Я перечитал статью несколько раз. До меня не сразу все дошло. Мы в настоящее время относимся к происшествию как к несчастному случаю. Мозг работал на повышенных скоростях. После того как копы выяснят, что у меня не было врагов, желающих меня убить, что я не брал денег в долг у мафии и наверняка бы просто спрыгнул за борт, если бы хотел покончить жизнь самоубийством, им придется прийти к выводу, что моя смерть — результат неудачного стечения обстоятельств. Если, конечно, какой-нибудь подозрительный страховой работник не станет исследовать абсолютно все выловленные из моря останки крушения. И что он сможет найти? Возможно, какую-нибудь случайную часть тела Гари, но сорок восемь часов в соленой воде помешают детальному судебному расследованию. Возможно, избыток дизельного топлива? На допросе Билл признает, что хранил на борту четыре канистры, полных топлива. И расследование наверняка покажет, что, если огонь вспыхнул от плиты и распространился по каюте, я, вероятно, пытался его потушить, но он успел добраться до запасов горючего. Я попал в самый центр пламени и обуглился так, что узнать меня невозможно. Подкормленный огонь взорвал канистру с газом. Меня разорвало на части, превратило в конфетти. Конец истории.

У меня получится. Это сойдет мне с рук. И все же я не торжествовал. Я был оглушен.

Мое прошлое было уничтожено, оно умерло. Никаких обязанностей, никаких требований, никаких связей, никакой прошлой жизни. Как будто жизнь в вакууме. Вопрос: когда ты стираешь все с доски, что ты получаешь? Ответ: чистую доску. Другой ответ: свободу. Жизнь без обязательств, о какой ты всегда мечтал. Но когда наконец эта свобода — чистая доска — перед тобой, ты ничего не испытываешь, кроме страха. Потому что свобода — этот ее абсолютный вариант, лишенный всяких привязанностей, — напоминает погружение в пустоту, царство, где еще ничего нет.

Я не стал есть свой бигмак и жареную картошку. Вернулся в машину. Поехал. Направление: неизвестность.

Следующие несколько недель я только ехал. Я вписался в дорожную систему между штатами подобно Летучему голландцу. Из Денвера я по шоссе 25 двинулся в Нью-Мексико. У города Лас-Крусес я свернул на шоссе 10 и поехал на запад, затем по шоссе 8 добрался до Сан-Диего. Затем по 15-му до Вегаса и в Солт-Лейк-Сити. Через пустынные просторы Невады по шоссе 80.

Все цифры и цифры. Ты попадаешь на 5-е у Сакраменто, едешь по 84-му на восток от Портленда. По извилистой дороге от Огдена в Юте до шоссе 80 на востоке. Проезжаешь Небраску, затем по шоссе 29 до Фарго. Шоссе 94 приведет тебя в Северную Дакоту и далее в Миннеаполис Шоссе 35 направит тебя на юг к Де-Мойн, а затем снова на 80-е к Седар-Рапидс. Потом…

У меня уже выработалась определенная привычка. День на шоссе, ночь в мотеле. Везде только наличные. И никаких разговоров. Несколько фраз, которые постоянно повторялись. Полный бак… Молочный коктейль и чизбургер… Мне нужна комната на одну ночь. Я нигде не останавливался больше чем на одну ночь. Я никогда не ходил в бары, клубы, буфеты или другие места, где я мог ввязаться в пустую болтовню. Я никогда не забирался в центр города. Я всегда придерживался системы сообщения между штатами, потому что сторонился маленьких городков, где люди могут заинтересоваться проезжающим мимо незнакомцем.

Шоссе 80 соединяется с 55-м около Джолиет, Иллинойс. Около Джексона, Миссисипи, можно свернуть на двадцатку до Далласа. Оттуда по шоссе 35 на север до Салины, Канзас. А там вы снова оказываетесь на шоссе 70…

Каждый день я с упорством, достойным лучшего применения, проверял всю внутреннюю механику машины, потому что страшился поломки на каком-нибудь безвестном шоссе, которая может вынудить меня просить помощи у дорожной полиции. И каждый день я проглядывал «Нью-Йорк таймс».

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ ПОСЛЕ ПОЖАРА НА ЯХТЕ ЮРИСТ ВСЕ ЕЩЕ НЕ НАЙДЕН

Тело Бенджамина Брэдфорда, юриста с Уолл-стрит, который считается погибшим во время пожара на яхте, которую он вывел в море в понедельник, 7 ноября, все еще не найдено.

Представитель береговой охраны А. Алеффри Харт подтвердил, что среди обломков были найдены фрагменты одежды, которые позднее жена мистера Брэдфорда, в девичестве Элизабет Шнитцлер, из Нью-Кройдона, Коннектикут, опознала как принадлежавшие ее мужу. «Исследования показали, что эти фрагменты, как и обломки яхты, сильно пропитаны дизельным топливом», — сказал мистер Харт. По словам мистера Хартли, владельца яхты, на яхте были довольно большие запасы топлива. На данном этапе мы все еще считаем происшедшее несчастным случаем.

Еще через два дня появился некролог.

УМЕР БЕНДЖАМИН БРЭДФОРД, ЮРИСТ, 38 ЛЕТ

От этого заголовка меня бросило в дрожь. Так грубо, так в лоб. Некролог был самым обычным для «Нью-Йорк таймс».

Погиб в море. Родился в Оссининге, Нью-Йорк. Закончил школу при колледже Боуден. Выпускник cum. laude[25] колледжа Боудена. Закончил юридический факультет Университета Нью-Йорка. Был принят на работу в фирму «Лоуренс, Камерон и Томас» в 1986 году. Далее имена моих сыновей. Страстный фотограф-любитель…

Вся жизнь в девяноста четырех словах. К счастью, без фотографии. Такая честь была оказана какому-то бывшему генералу, который отдал концы в один день со мной. Он сделал это куда менее драматично. Инфаркт.

Кроме некролога, я еще обнаружил свое имя в колонке извещений о смерти.

Брэдфорд, Бенджамин. Внезапная кончина после катастрофы 7 ноября. Возлюбленный муж Элизабет. Обожаемый отец Адама и Джоша. Друзья и коллеги скорбят о потере. Детали похорон будут объявлены позднее. Пожалуйста, цветов не присылать.

Возлюбленный муж. Как же! Когда это было?!

Было еще одно соболезнование от моей фирмы. Уважаемый младший партнер. Трагическая потеря. Расстроенные коллеги. В его честь будет установлена стипендия для фотографов.

Потому что он ведь был таким страстным фотографом-любителем.

Еще через неделю, когда я был где-то около Прово, штат Юта, «Таймс» опубликовала еще одну историю о Бене Брэдфорде.

СУДЕБНЫЕ ЭКСПЕРТЫ НЕ ОБНАРУЖИЛИ ПРИЗНАКОВ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В СМЕРТИ БРЭДФОРДА

Через двенадцать дней после того, как яхта, на которой он плыл, загорелась и взорвалась в Атлантике, эксперты полиции Нью-Йорка исключили возможность преступления в смерти юриста с Уолл-стрит Бена Брэдфорда. Представительница полиции штата Дженс Катклифф сегодня опубликовала заявление, в котором сказано: «После тщательной судебной экспертизы „останков“ яхты „Голубая фишка“ было решено, что никаких дальнейших расследований проводиться не будет…»

Это были те новости, которые мне хотелось прочесть. Мне дали сигнал отбоя. Но я все равно катался между штатами еще целую неделю. Все время в пути. Без корней. Без пристани.

В последний вторник ноября я добрался до Рок-Спрингс, Вайоминг. Это был затерянный городишко, состоявший из нескольких закусочных и наскоро построенных домишек вокруг столовой горы красного цвета. Я поселился в гостинице «Холидей». Когда девушка за конторкой спросила, на какой срок мне нужен номер, назвав меня мистером Саллмерсом, я вздрогнул. За три недели пути я так и не привык, что теперь меня называют этим именем.

— Только на ночь, — ответил я.

Окна моего номера выходили на шоссе. Я принял душ. Плюхнулся на кровать, пытаясь расслабиться после тринадцати часов за рулем. Развернул «Нью-Йорк таймс», купленную заранее, и почти сразу заметил маленькую статью во втором разделе.

ЮРИСТ С УОЛЛ-СТРИТ ПРОПАЛ В МОРЕ

Несколько сотен друзей и коллег покойного юриста с Уоллстрит Бенджамина Брэдфорда собрались в церкви Святой Троицы в Нижнем Манхэттене вчера днем для заупокойной службы. Тело мистера Брэдфорда, который погиб при пожаре на яхте 7 ноября, так и не было найдено.

Несколько сотен друзей? У меня никогда не было нескольких сотен друзей, ведь так? Без сомнения, Прескотт Лоуренс прочитал какой-нибудь псалом. Джек произнес хвалебную речь. Бет храбро держалась. Эстелл громко рыдала. А Адам? Господи, я надеюсь, что она оставила его дома с Джошем и няней и ему не пришлось выдержать две сотни жалостливых взглядов и терпеть обнимающих его слезливых незнакомцев, которые бормотали всякую жуть вроде «Твой папа хотел бы, чтобы ты был храбрым мальчиком».

Несколько сотен друзей. Я снова перечитывал эти слова и испытывал стыд.

Мне даже на мгновение захотелось взять телефон, позвонить Бет, все ей рассказать, умолять о прощении и каким-то образом убедить ее, что… Что? Покончить со своей жизнью в Нью-Кройдоне, схватить мальчишек и присоединиться ко мне в бегах? Да она мгновенно позвонит ФБР в Нью-Йорк. Особенно когда узнает, какая судьба выпала на долю несчастного Гари.

Порыв прошел. Не жди отпущения грехов. Этого никогда не случится. Ты сделал свой выбор. И ты приговорен жить с ним.

Я вышел из номера. Прошел через холл мотеля, где играла группа под названием «Четыре Джека и Джил», сел в машину и застегнул молнию на кожаной куртке, чтобы защититься от ноябрьского холода. Проехал по главной улице, которая делила Рок-Спрингс на две части. Пирожковые, предлагающие два пирожка по цене одного. «Дэйри Куин». Пара дешевых баров. И большая, напоминающая сарай столовая под названием «Вилледж Инн».

Это было самое подходящее место во всем городе — с ярким светом, ламинированными меню (украшенными фотографией вафель с черникой) и официантками, которые все нуждались в срочном свидании с депилятором. Менеджер заведения носил рубашку из полиэстера с короткими рукавами и пристегивающейся галстук.

— Будете заказывать? — спросил он, подходя к моему столику.

— Бутерброд с сыром, поджаренный на гриле, обычный кофе, — сказал я.

— Понял. Надолго в Рок-Спрингс?

— Просто еду мимо.

— Надеюсь, вы не рассчитывает в такую ночь добираться автостопом?

— Нет, у меня есть машина.

— Только так и надо путешествовать, — заметил он и отправился выполнять мой заказ.

Он решил, что я путешествую автостопом? Я даже немного обиделся. Но когда я зашел в туалет, зеркало все мне объяснило Моя отросшая щетина, покрасневшие глаза и бледное, опухшее лицо (результат нескольких недель мусорной пищи и отсутствия свежего воздуха) действительно делали меня похожим на бомжа. Человека, который затерялся в огромной американской неизвестности. Вечный лузер, надеющийся найти кого-нибудь, кто увезет его из города.

Все путешествия имеют логический сюжет: вы уезжаете, вы возвращаетесь. Но мое превратилось в бесконечную езду по бетонному коридору. И конца этому путешествию не было видно.

Принесли еду. Я съел бутерброд. Я выпил кофе. Я расплатился.

— Вы всем довольны? — спросил менеджер, передавая мне сдачу.

— Нормально, — ответил я.

— Куда теперь? — спросил он.

— На восток, — пробормотал я, но это было ложью. Потому что мне некуда было ехать.

Глава вторая

02.12.1994

Беркли, Калифорния

Б.

Привет тебе из Народной республики Беркли. Я застрял тут на прошлой неделе, после того как наконец вытащил свою задницу из Бахи. С заданием все вышло значительно хуже, чем я ожидал. Художественный редактор в той конторе решил, что моя работа слишком резка и графична для этих целей. Ныне всем подавай глянец. Пошли они все.

Знаю, мне не следовало писать тебе на домашний адрес, да и сообщать такие дерьмовые новости тоже не хотелось.

Но я подумал, что будет лучше, если я объяснюсь с тобой сразу и начистоту. Пока я болтался в Сан-Фелипе, я сошелся с фотографом из района Залива, ее зовут Лаура. Она была там в отпуске, и, хотя сначала мы оба решили, что это всего лишь выходные, отношения затянулись. Причем до такой степени, что я поехал за ней в Беркли, где она живет. Она там помогает мне пристроиться в пару журналов. Хотя еще рано говорить, но я думаю, что мы можем попробовать жить вместе. Даже если ничего не выйдет, пейзажи здесь великолепные. Мне уже удалось получить пару заказов, что приятно после всего того поганого отношения в Нью-Йорке. Думаю, я здесь задержусь.

Прости, что я заканчиваю все на такой ноте, но давай признаемся: мы ведь оба всегда понимали, что это всего лишь интрижка, без всяких долгосрочных перспектив. Но я всегда буду вспоминать о тебе с удовольствием. Такие воспоминания — большая редкость.

Побереги себя.

Г.

Я поднял голову от компьютера и уставился в окно на шоссе 80. Взглянул на часы. Половина двенадцатого. У меня еще оставалось полчаса, затем я обязан был освободить свой номер в гостинице «Холидей» в Рок-Спрингс. Поэтому я еще раз перечитал письмо. Этот вариант мне понравился больше, чем предыдущий, в котором Гари писал, что читал о смерти Бена в «Нью-Йорк таймс», и всячески выражал свое сочувствие. Если бы Бет получила тот вариант, она бы обязательно подумала: Почему эта сволочь не возьмет трубку и не позвонит мне? Так или иначе, основной моей целью было привести Бет в ярость, чтобы ей уже никогда не захотелось иметь какие-либо отношения с Гари. Именно с этой целью я и придумал эти шашни с Лаурой. Эти романтические признания Гари сразу же после моей гибели вынудят Бет списать его как последнее дерьмо. И послужат гарантией, что она не попытается разыскать его в Беркли. Во всяком случае, я на это надеялся. На всякий случай, однако, я не стал писать на конверте обратного адреса.

Удовлетворенный своей работой, я вложил листок в принтер «Кэнон Бабблджет» и нажал на кнопку «печатать». Затем я напечатал имя Бет и ее адрес на компьютере и перенес их на конверт. Подписал письмо, вложил его в конверт и сунул этот конверт в пакет побольше, уже с адресом пересылочного почтового пункта в Беркли. Туда же я вложил купюру в десять долларов и записку:

Пожалуйста, отправьте это для меня. Гари Саммерс.

Я заклеил пакет, приклеил две марки по тридцать два цента в верхнем правом углу. Расплатившись за номер, бросил пакет в почтовый ящик мотеля. Очевидно, он будет добираться до Калифорнии примерно двое суток (по этой причине я поставил послезавтрашнюю дату на письме Гари). Когда пакет будет получен, пересылочный почтовый пункт отправит письмо Гари Бет, и на нем, естественно, будет уже почтовый штамп Беркли.

На парковочной стоянке мотеля я открыл дорожный атлас Рэнда Макнелли. Шоссе I-80, если ехать на запад, приведет меня назад к Солт-Лейк-Сити. Если на восток, то я попаду в Небраску. Колоссальный выбор. Единственный альтернативный вариант — это 191, двурядная проселочная дорога, ведущая на север, в гористую местность. Я уже несколько недель избегал проселочных дорог, придерживаясь крупных шоссе, где проще затеряться. Но теперь, когда смерть Бена Брэдфорда была официально признана «случайной», мне уже не было нужды прятаться. И при одной мысли еще день провести за рулем на шоссе меня передергивало. Я решил поехать по проселочной дороге.

Местность оставляла желать лучшего. Плоская, колючая прерия. Скалы кровавого цвета. И тишина. Полная, глухая немота — объемная и бескрайняя. В течение часа дорога полностью принадлежала мне. Ни одной машины. Я ехал все дальше и дальше, постепенно поднимаясь выше. Робкое зимнее солнце бросало узкие лучи на голую тундру.

Дорога становилась извилистой — медленный подъем вверх. Я перешел на третью скорость, но машине все равно было трудно справляться. Начал падать легкий снег. Стало скользко, колеса буксовали. Я перешел на вторую скорость. Мотор неодобрительно стонал. Снег все усиливался, сильный ветер крутил его по дороге. Я вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра застряла на 25 милях в час. Пожалуй, мне не взобраться на верх этого холма, к тому же я боялся поломаться в этом Богом забытом месте.

Я уже было собрался повернуть назад, в Рок-Спрингс, как достиг вершины. Вид оттуда открылся поистине эпический. Рваные вершины, широкое плато, заросшее соснами, зеркала озер. Торжественность и грандиозность этого великолепия завораживали. Казалось, ему нет конца. Оно казалось безграничным, всеобъемлющим. Я отказался от всяких мыслей о поездке по хребту, и машина весело покатилась вниз, в припудренную снегом долину.

Дорога стала напоминать слаломный маршрут. Извивалась по узкой горной долине, затем резко спускалась вниз. Следующую сотню миль я как будто участвовал в соревнованиях на альпийский Гран-при: делал резкие повороты, спускался почти вертикально вниз, объезжал острые скалы. Видимость была минимальной, но я не жаловался. Потому что впервые после того, как я отправился в путь почти месяц назад, меня захватило странное чувство освобождения. Забылся страх преследования. Исчезли многочисленные кошмарные видения, которые постоянно преследовали меня наяву. Я мог думать только о следующем опасном повороте, еще одном головоломном спуске по скользкой проселочной дороге, о том, что каждая новая миля уносит меня все глубже в затерянное горное королевство, место, где существуют естественные защитные преграды, сдерживающие внешний мир. И где ты легко сможешь найти приют, спрятаться от жизни.

Эта иллюзия изолированности испарилась во второй половине дня, когда я въехал в город Джексон. Оказалось, что это большой лыжный курорт, переполненный магазинами, торгующими одеждой модных дизайнеров, заведениями, продающими деликатесы, и модно одетыми корпоративными типами из Сан-Франциско, Сиэтла и Чикаго, разгуливавшими среди зданий, построенных в стиле Дикого Запада, в дизайнерских парках и мехах. Уже через десять минут после прибытия в Джексон мне захотелось снова оказаться на шоссе, ведущем из города, потому что я не сомневался, что если останусь там на какое-то время, то обязательно столкнусь с каким-нибудь отдыхающим юристом с Западного побережья, с которым я за эти годы не раз имел дело. И трансконтинентальным линиям прибавится работы, стоит ему меня заметить.

Но уехать из Джексона оказалось не так-то легко. Снег уже переходил в пургу, приближалась ночь, а когда я остановился у местной заправочной станции, парнишка у насоса сообщил мне, что по всем дорогам, ведущим с курорта, сейчас не проехать.

— Сегодня из этого города не выбраться, — сказал он. — На вашем месте я бы поскорее нашел себе комнату, пока еще не все разобрали.

— А к утру дороги расчистят? — спросил я.

— Обычно чистить начинают еще до рассвета, но должен вас огорчить: синоптики предсказывают больше двух футов за ночь.

Я купил пару бутербродов и упаковку пива в маленьком магазинчике, затем умудрился снять последний номер в небольшом мотеле на окраине города. Все ночь я просидел в своей комнате, наблюдая всякую дребедень по крохотному телевизору, не решаясь показать свою физиономию в городе. Я поднялся в шесть утра и выглянул в окно. Все белым-бело. Я позвонил вниз и справился по поводу погоды.

— Пурга продолжится по меньшей мере до трех часов дня, — сказала мне женщина за конторкой. — Вам нужен номер еще на одни сутки?

— Похоже, у меня нет выбора, — ответил я.

Я быстренько сбегал в соседний продуктовый магазин, затем вернулся в номер продолжать свое занудное дежурство перед телевизором. Я справился с коробкой пончиков с повидлом и кофе, которое продавали на вынос. Я посмотрел Опру, Жералду, Сэлли Джесс, «Люди пожилого возраста, которые женятся на тамбурмажоретках»… «Наркоманы воссоединились со своими отцами-полицейскими»… «Жирные женщины, которые не могут подтереться»… Все в чем-то исповедовались, роняли крупные слезы, обнимали потерянных было родителей, хвастались своим вновь обретенным эмоциональным драйвом. Я съел жирную колбасу салями, выпил большую бутылку «Доктора Пеппера» и провел день, пересматривая повторы «Медового месячника», «Я люблю Люси» и других ситкомовских «останков» моего детства. Я попытался читать плохую книжку в мягкой обложке о серийном убийце, который специализировался на бухгалтерах. Пять минут я пялился на «Улицу Сезам», но мысли об Адаме и Джоше охватили меня, и я переключил каналы. Я просмотрел «Всемирные новости АВС» и «Час новостей» с Джимом Лейрером. Я с жадностью съел бутерброд с ветчиной и сыром и открыл первую бутылку пива. Я просмотрел все передачи Эн-би-си в прайм-тайм. Допил последнюю бутылку пива Задернул шторы. Пурга закончилась. Я свалился на постель — распухший, переевший, перепивший — и поклялся никогда больше не подвергать себя подобному заточению.

Еще только рассветало, а я уже ехал по дороге 22. Ее только что расчистили, но все равно ехать было непросто. Дважды машину заносило. Еще пару раз я в последний момент сумел удержаться, чтобы не слететь в овраг. Я полз со скоростью 20 миль в час, зубы стучали. Печка в машине старалась изо всех сил, но не могла справиться с температурой в восемь градусов по Фаренгейту. Кожаная куртка Гари и ковбойские сапоги тоже были недостаточно теплыми для зимы в Вайоминге. Я хотел купить себе хорошую куртку и пару теплых сапог, пока был в Джексоне, но боялся, что стоит мне только появиться в магазине Ральфа Лорена, как я тут же услышу зычное: «Лори, разве это не покойный Бен Брэдфорд вон там стоит?» Лучше еще денек померзнуть, чем встретить знакомого.

Холодно внутри, холодно снаружи. А на горизонте самая ледяная картинка из возможных — устрашающие силуэты Гранд Тетон. Рваные вершины, скребущие небо на высоте в тринадцать тысяч футов, вызывающие и суровые. В этих вершинах не было ничего призывного и дружелюбного. Они вели себя на манер Ветхого Завета: торжественные, судьбоносные, не прощающие. Рядом с ними чувствуешь себя карликом. Они издеваются над твоими мелочными заботами. Они дают понять: ты незначителен и случаен, судьба уготовила тебе уничтожение.

Я не мог отвести глаз от гор. От их вида меня бросало в дрожь, мне казалось, они смотрят на меня с осуждением. Окончательным вердиктом было спокойное равнодушие. В их глазах я был ничего не значащей пылинкой.

Когда я подъезжал к границе Айдахо, снова пошел снег. Я находился на дороге 33, два ряда только что расчищены, тянутся между высокими сугробами, которые ограничивают горизонт. Впечатление создавалось, что едешь сквозь арктический тоннель. Иногда удавалось заглянуть за эти высокие стены. Замерзшие озера, усыпанные снегом сосны и елки, Невероятная тишина, как в саду Эдема. Я пробирался дальше на север, хотя снег валил все сильнее и видимость сократилась до четырех футов. Мне было на все наплевать. Я двигался вперед, играя с судьбой, отказывался повернуть назад и найти укрытие. Сумею ли я пробиться? Может быть. А если нет? Пусть силы природы поглотят меня целиком. Выбелят меня. Сделают невидимым. А если я отсюда выберусь? Тогда, возможно — только возможно, — что такая вещь, как вселенская воля, существует.

Теперь я не ехал, а полз. Я потихоньку двигался, готовый в любой момент столкнуться с таким сугробом, который навсегда похоронит меня в этом тупике. Но ничто не мешало моему движению. Часы шли. Мой мир оставался ограниченным несколькими футами исчезающей дороги. Но тем не менее я продолжал, двигаться на север.

В тот день, примерно в час, я пересек перевал Тарги и увидел знак у дороги. Меня приглашали в «Страну огромного неба». Штат Монтану.

Но неба не было. Только серый купол из снега. Я ехал по дороге 287. Впереди были видны мигающие огни снегоуборочной машины. Она же посыпала дорогу песком. Я тащился за ней, она прокладывала мне путь. Три длинных часа я ехал за ней, пока она не привела меня, целого и невредимого, на шоссе 90.

Было уже около четырех. Я сидел за рулем с рассвета, но снег был уже не таким сильным, а мне страшно не хотелось рано забираться в мотель. Поэтому я повернул на запад. Еще пятьдесят миль по I-90, и снег превратился в ледяной дождь, на антенне наросла сосулька Еще семьдесят миль по I-90, и я едва не столкнулся с грузовиком, который резко вильнул, чтобы не сбить лося. Еще сто миль по I-90, и снова пошел снег. Еще сто пятьдесят миль, и снег стал таким густым, что я едва разглядел указатель поворота на Маунтин-Фолс.

Там оказалось только два мотеля со свободными номерами. Я остановился в «Холидей Инн», потому что этот мотель попался мне первым. Дул дикий ветер. Снег был такой, что, когда я приоткрыл дверцу машины, на сиденье сразу же намело с пол-дюйма. Я почувствовал себя почти невесомым — с такой силой ветер подгонял меня к входной двери.

— В начале декабря здесь всегда такая погода? — спросил я у женщины за конторкой.

— Угу, — ответила она. — Зима в Монтане.

К утру снежные тучи сдвинулись к югу. Свет проникал в мою комнату через пластиковые шторы. Я выбрался из постели и даже заморгал от неожиданности, увидев голубое небо.

Я вышел из мотеля и отправился поискать, где бы позавтракать. Было девять часов утра. Дороги и тротуары были уже очищены от снега и так сверкали, что я даже поскользнулся. Возможно, все дело было в этом первозданном снеге. Может быть, виновато столь редкое для зимы появление солнца Или, возможно, пришло время мне остановиться. Так или иначе, после пятиминутной прогулки по Маунтин-Фолс я понял, что на некоторое время здесь задержусь.

Главная улица так и называлась: Главная улица Это был широкий проспект. В его северном конце начинались горы. На юге протекала речка под названием Копперхед. Посредине полмили старых зданий из красного кирпича, очень прилично реставрированных. Было там два или три дешевых бара, два старинных жилых дома, старый продуктовый магазин, теперь превращенный в несколько кафе и ресторанов. И бар с грилем под названием «Горный перевал».

Когда я забрел туда в поисках завтрака, за барной стойкой «Горного перевала» сидели несколько крепких мужиков и пили пиво. Все были в грубых комбинезонах и бейсболках. Пальцы желтые от табака. Соответственно, и зубы тоже. Когда я вошел, они взглянули на меня, но улыбкой не удостоили. Как и восемь толстых женщин в брюках из полиэстера, которые собрались у игровых автоматов и покер-машин, стоявших вдоль стен кафе. Но официантка, полная женщина с крашеными волосами и заметными усиками, мне слегка улыбнулась, когда я сел в кабинку рядом с кухней.

— Проголодались? — спросила она. Я кивнул. — Тогда вам подойдет наш специальный завтрак «Снежный человек», за четыре девяносто пять.

— Звучит заманчиво.

— Так оно и есть.

Завтрак прибыл через пять минут на огромной тарелке. Стейк, два яйца, три оладьи, солидная горка жареной картошки, четыре тоста, истекающие маслом. Я едва осилил половину.

— А я решила, что вы голодны, — заметила официантка, когда подошла ко мне с кофейником.

— Оказывается, не такой уж голодный.

— Дать пакет, чтобы вы забрали остатки для собачки?

— Нет, спасибо.

Неожиданно дверь распахнулась, и ввалился крепко сбитый мужчина в толстом шерстяном пальто. Ему было лет сорок, лицо пьяницы, щеки в паутине красных и синих вен, нос картошкой, безумные бегающие глаза.

— Руди, — сказала официантка, — тебе сюда хода нет.

— Да будет тебе, Джоан, — сказал Руди голосом с явной хрипотцой курильщика. — Не можете же вы навсегда запретить мне сюда ходить?

— Хочешь поспорить?

— Ну хоть чашку кофе.

— Чарли! — крикнула официантка.

Из кухни вышел шкаф. Примерно шести футов пяти дюймов ростом, руки как стволы деревьев, а голова питбуля. В одной руке он держал бейсбольную биту. Руди тут же попятился к двери.

— Все понял, все понял, — сказал он.

— Тогда чтобы твоей физиономии здесь больше не было, — сказала официантка. — Ты отсюда отлучен. Не забывай.

— Джоан, ты когда-нибудь слышала о христианском прощении?

— Слышала. А теперь уматывай.

— Твое желание для меня закон.

И он исчез за дверью.

— Спасибо, Чарли, — сказала официантка.

Чарли что-то проворчал и вернулся на кухню.

— Кто этот ваш друг? — спросил я.

— Руди Уоррен.

— Вот как.

— Вы хотите сказать, что не знаете его?

— Я новый человек в городе.

— Это точно, потому что, если бы вы жили в Маунтин-Фолс, вы бы знали Руди Уоррена. Особенно если бы читали местную газету.

— Он журналист?

— Он пьяница. Забулдыга. Но да, он пишет для «Монтанан».

— И хорошо пишет?

— Так говорят. Но десять бутылок пива — и он слетает с катушек. Раньше все время тут пил. Шесть недель назад зашел, сел, за полчаса выпил с полдюжины стопок, встал, взял стул, швырнул его в бар и вышел. Разбил, наверное, с десяток бутылок хорошей выпивки и зеркало. Убытков на четыре сотни.

— Он заплатил?

— Черт, конечно. Копы его еще и арестовали. Повезло, что отделался предупреждением. Но больше он здесь не пьет, это точно. Еще кофе?

Я согласился на добавку, а также купил экземпляр «Монтанан» в автомате у черного входа. Вполне почтенная газета. Вполне приличный обзор домашних и международных новостей. Интересные передовицы. Две страницы даже посвящены местным новостям в искусстве — недавнему открытию галереи, отзыву о джазовом концерте, подробностям о ретроспективе Вима Вендерса в городском кинотеатре. И судебные отчеты по таким делам как:

Билли Джеймс Малгрю, 24, проживающий в доме 238 по Снейкчарм-драйв, оштрафован на 250 долларов за то, что разрядил дробовик в помещении брачной консалтинговой фирмы Маунтин-Фолс.

Или:

Уиллард Маунт, 56, проживающий в апартаментах Белгрейв, оштрафован на 75 долларов за появление на публике с оружием.

Была там и колонка Рудольфа Уоррена с фотографией, которой, наверное, было никак не меньше десяти лет, потому что она мало напоминала ту одичавшую развалину, которая только что выпала из двери «Горного перевала».

На первый взгляд город все еще выглядит ковбойским — того типа, где когда-то за углом прятались вооруженные злонамеренные парни, через каждые десять футов стояли плевательницы и единственным развлечением был местный бордель. На таких улицах очень легко представить себе перестрелку мордоворотов в черных котелках.

Но сегодня Бозман, где я только что провел выходные, присоединился к Калиспеллу, Бигфорку и нашему Маунтин-Фолс, став еще одним городом в Монтане, который пал жертвой смертельной болезни под названием «калифорнизация».

Как можно определить, что эта болезнь поразила местное сообщество? Взгляните на магазины. Если здесь предлагают грубые рабочие штаны от Ральфа Лорена и дизайнерские ковбойские сапоги за 300 баксов, вы можете с уверенностью сказать, что их поразила бацилла «калифорнизации». Идите в свою любимую закусочную. Кладут ли они теперь в каждое свою блюдо аругулу? Рассуждают ли там официанты о «черносмородиновом послевкусье» Напа Вэлли Пино нуар? И не был ваш любимый ресторанчик недавно превращен в модное кофе, где теперь подают семнадцать вариантов обычного кофе латте?

Если всё так, тогда вы знаете наверняка, что ваш город заражен вирусом «калифорнизации». И если всем добрым горожанам не удастся надеть на главную улицу в каждом городе Монтаны огромный презерватив, вирус свободно распространится.

Я невольно улыбнулся. Может, Руди Уоррен и пьяница, но репортер он первоклассный.

Я покинул «Горный перевал» и пошел прогуляться по Главной улице. Прошел мимо трех унылых заведений, где предлагали кофе эспрессо. И двух приличных книжных магазинов. Заглянул в боковую улочку и обнаружил там галерею современного искусства. Там же имелся современный магазин под названием «Аптека травника». Еще я обнаружил там «Нору Фреда», подозрительный на вид бар с объявлением о самодеятельном стриптизе на сегодняшний вечер.

Дальше я шел вдоль берега реки Копперхед. Она уже покрылась прочным льдом. Я перешел через мост, прошел мимо современного здания, где размещались офисы газеты «Монтанан». За ним начинался колледж — большой, растянувшийся университетский городок. На ближайших улочках мне встретились еще книжные магазины, кафе и заведение, которое делало на заказ автомобильные подставки для ружей.

Руди Уоррен был прав: Маунтин-Фолс подспудно менялся, но еще не потерял своих деревенских корней. Мне пришлась по душе эта смесь западной аморальности и книжного космополитизма. Мне нравилось, что город небольшой, примерно тридцать тысяч жителей (если верить щитам на повороте с основного шоссе), уютный и одновременно достаточно крупный, чтобы можно было в нем затеряться. Университет обеспечивал постоянный приток новых людей каждый год, и я был практически уверен, что клиентура всех этих кафе и галерей состояла из сбежавших городских жителей — перегоревших карьеристов, которые рванули в Маунтин-Фолс в погоне за несбыточной мечтой девяностых: американским образом жизни. Мое появление здесь должно пройти незамеченным. Я всего лишь еще один житель большого города, пытающийся изменить свою жизнь под огромным небом Монтаны.

Холод начал пробирать меня до костей. Я подошел к банкомату и снял 250 долларов со счета Гари. Затем направился в магазин спортивной одежды и купил теплую длинную парку и утепленные сапоги «Тимберленд». Рядом со спортивным магазином находилось агентство по недвижимости, открытое весь день в субботу, согласно висящему на дверях объявлению. Я вошел. За письменным столом сидела блондинка, лет под сорок, одетая в блейзер и юбку из твида.

— Привет, — сказала она. — Как поживаете?

— Нормально, спасибо, — ответил я, несколько удивленный ее излишне дружелюбным тоном. — Вы квартиры сдаете?

— Обязательно, мистер…

— Саммерс. Гари Саммерс.

Она протянула руку:

— Мэг Гринвуд. Какую квартиру вы бы хотели снять, Гари?

— Одна спальня. Где-нибудь в центре.

— Для вас и жены?

— Я одинок.

На ее губах мелькнула легкая улыбка.

— Дети? Домашние животные?

— Нет.

— Как вам удалось не попасться в сети?

— Простите?

— Шутка.

— Да, конечно.

— Как по стоимости?

— Я в городе человек новый, и я не в курсе…

— Квартиры с одной спальней сдаются в диапазоне от четырехсот пятидесяти до семисот долларов в месяц. Не советую вам брать самые дешевые. Это в основном студенческое жилье. Но я могу предложить вам очень неплохую квартиру с полутора спальнями за шестьсот баксов в «Франтир апартментс». Вы знаете это здание?

— Как я уже сказал, я новый человек в городе…

— С востока, не так ли?

— Ну да. Откуда вы…

— Все просто. Я сама из Коннектикута А вы?

— Из Коннектикута.

— Шутите? Откуда конкретно?

— Нью-Кройдон.

— Поверить невозможно. А я из Дарьена, там родилась и выросла.

Мне захотелось выбежать в дверь.

— Вы это место знаете? — спросила она.

— Знаю.

— Ну, это же просто замечательно. Парень из Нью-Кройдона. Что привело вас в Монтану?

— Задание кое-что поснимать…

— Вы фотограф?

Мне необходимо было поскорее закончить этот разговор.

— Вроде того… так что мне надо найти квартиру, где я смог бы устроить небольшую темную комнату.

— Я могла видеть ваши работы? В журналах, например?

— Сомневаюсь. Теперь насчет той квартиры…

— Ну, отсюда всего два квартала. У вас есть десять минут?

— Конечно.

Она встала, схватила пальто и связку ключей. Выходя, она повесила на дверь табличку: «Вернусь через 30 минут».

Пока мы шли к нужному нам дому, она засыпала меня вопросами.

— Так на какие журналы вы работаете?

— Пара журналов о путешествиях, вы вряд ли их…

— «Нэшнл джеографик»? «Конде наст трэвеллер»?

— Не совсем…

— И вы решили остаться в Маунтин-Фолс…

— Я работаю над книгой о Монтане, — соврал я.

— А кто издатель?

— Это еще предстоит решить.

— Значит, вам требуется пристанище на несколько месяцев?

— Вот именно.

— Что же, вы попали в подходящий город. Здесь все очень дружелюбные. Полно интересных людей. И для одинокого мужчины, которому за тридцать… ну, вам тут понравится.

Мы дошли до нужного нам здания. Построено в двадцатые годы, мрачное фойе, которое давно следовало бы покрасить. В маленьком лифте поднялись на третий этаж.

— Сама здесь месяц жила после развода, — сказала она. — Разумеется, когда получила деньги от продажи нашего дома, смогла купить квартиру с двумя спальнями. В форме треугольника, в долине Шомат. Вы там бывали? Очень красиво, очень. Всего в десяти минутах от города, но впечатление такое, что живешь в самой чаще леса. Надо вас как-нибудь туда свозить.

Она снова улыбнулась. Лифт остановился и дернулся.

— Разумеется, изначально мы переехали в Монтану из-за моего мужа. Он тут получил место преподавателя в университете. Раньше работал на факультете в Уильямсе — я обожаю Западный Массачусетс. Но контракт ему не продлили, и мы перебрались сюда. Через год после приезда он сбежал с другой преподавательницей. Детский психолог, уму непостижимо.

Я промолчал.

— Ну вот и пришли, — сказала она, останавливаясь перед дверью с номером тридцать четыре. — Прежде чем мы войдем, я хочу вас предупредить, что убранство там слегка поблекшее. Но сама квартира просто блеск.

Поблекшее — она правильно подобрала слово. Старые цветастые обои, допотопный ковер цвета ржавчины, два потрепанных кресла, серая тахта, обтянутая искусственной кожей, продавленная двуспальная кровать со сломанной спинкой, древние кухонные приспособления.

— За такое в Маунтин-Фолс надо платить шестьсот баксов? — поинтересовался я.

— Расположение великолепное. Вид на реку, чудный свет с юга, и посмотрите, сколько тут места.

Тут с ней трудно было не согласиться — гостиная футов двадцать квадратных, главная спальня столь же просторна, и имелось еще узкое помещение, где вполне можно было устроить замечательную темную комнату. Но от мрачного интерьера следовало избавиться.

— У вас ведь не будет возражений, если я здесь все слегка подправлю? — спросил я.

— Мы только управляем собственностью. Но владельцы живут в Сиэтле, для них это только капиталовложение… так что полагаю, я смогу их уговорить. Если, конечно, вы не собираетесь вносить какие-либо радикальные изменения.

— Я ведь из Коннектикута. Слово «радикальный» не входит в мою лексику.

Она рассмеялась, затем добавила:

— Минимальная арендная плата — шестьсот долларов.

— Мне думается, вполне сойдет за… пятьсот пятьдесят в месяц.

— Вы действительно из Коннектикута.

Мы вернулись в ее офис. Она позвонила в Сиэтл и долго разорялась насчет замечательного нового жильца, который готов отремонтировать квартиру в обмен на скидку в пятьдесят долларов с арендной платы. Владелец, по-видимому, был крепким орешком, но Мэг Гринвуд тоже была не лыком шита и в конечном итоге уболтала его.

— Квартира ваша, — сказала она, вешая трубку.

— За пятьсот пятьдесят?

— Пришлось постараться, но удалось договориться. Месячная плата в форме депозита и, разумеется, плата за первый месяц вперед. Плюс наш гонорар — двести пятьдесят.

Я быстро подсчитал в уме. После моих сегодняшних вторжений у Гари на счету осталось $3165. Переезд на квартиру обойдется мне в $1375. Через месяц мне придется заплатить еще $550, после чего у меня останется колоссальная сумма в $1240 до следующего поступления из фонда. Мне придется экономить.

— Когда я смогу туда въехать? — спросил я.

— Думаю, утром в понедельник, если вам это подходит.

— Годится. Я буду здесь в десять, чтобы подписать договор об аренде, если вас это устраивает.

— Вполне. Вот еще что. Вы не могли бы предоставить нам какие-нибудь рекомендации?

Это явилось для меня неожиданностью.

— Может понадобиться пара дней, — сказал я. — Мой банк далеко на востоке и…

— Никто из здешних не может за вас поручиться?

Я одарил ее широкой, располагающей к себе улыбкой и сказал:

— Только вы.

Она мой флирт поддержала:

— Похоже, мне придется принять ваше слово жителя Нью-Кройдона и поверить, что вы в состоянии платить ренту.

Остаток выходных мысли о Мэг Гринвуд не давали мне покоя. А вдруг у нее есть знакомые в Нью-Кройдоне? Я боялся, что она начнет звонить своим разведенным подругам и хвастаться, как она наткнулась на редчайший экземпляр — холостого мужчину. Мне было необходимо немедленно возвести вокруг себя баррикаду.

— Привет, мужчина из Нью-Кройдона, — приветствовала она меня, когда я появился в ее офисе утром в понедельник.

— Доброе утро, — отозвался я. Сел, полез в нагрудный карман парки и вытащил оттуда стопку банкнот, только что извлеченных из ближайшего банкомата. Отсчитал тринадцать сотенных купюр и одну пятидесятидолларовую и положил их аккуратной стопкой ей на стол.

— Нас бы и чек вполне устроил, — заметила она, разглядывая деньги.

— Да, но понадобилась бы пара дней, чтобы связаться с моим банком в Нью-Йорке, поэтому я решил, что так будет проще. У вас договор готов?

Она кивнула и протянула мне три листочка документа. Пока я его читал, она попыталась занять меня разговором.

— Нашли для себя какое-нибудь интересное занятие прошлым вечером? — спросила она.

— Сидел в своем номере в мотеле.

— Надо будет вытащить вас, показать город.

Я проигнорировал ее комментарий, а вместо этого указал ей на предложение в договоре о найме.

— Гм… видите ли, параграф второй из статьи четыре меня несколько беспокоит, — заявил я. — А именно фраза «остаточные права собственности». Не означает ли это, что арендатору грозит выселение, если хозяин собственности вдруг решит воспользоваться своими абсолютными привилегиями собственника, которые гарантируются ему безусловным правовым титулом?

Она с удивлением воззрилась на меня:

— А я решила, что вы фотограф.

Ах ты, гребаный идиот. В голове прозвучал сигнал опасности.

— Мой папаша занимался недвижимостью, — объяснил я, пытаясь улыбнуться. — Долгие дни летом, когда были каникулы в колледже, я провел в его офисе. Так что договоры об аренде — специальность, которой я так и не воспользовался.

— Он явно вас хорошо натаскал. Но у нас здесь нет гарантий прав арендатора, так что во всех договорах имеется эта статья насчет остаточных прав собственности.

— Ладно, — согласился я, не желая дальше развивать эту тему. Взял ручку и подписал экземпляры договора.

— Через шесть месяцев, — сказала Мэг, — мы можем оговорить дальнейшую аренду, хотя я не могу гарантировать, что рента останется на прежнем уровне, то есть со скидкой.

— Понятно, — сказал я, думая, что через полгода я вполне могу быть за тысячу миль отсюда.

— Вам следует известить телефонную компанию и электриков, чтобы они присылали счета на ваше имя.

— Без проблем, — заметил я.

Она протянула мне ключи:

— Если у вас будут вопросы, вы знаете, где меня найти.

Я пожал ей руку:

— Вы просто великолепны, Мэг.

Я встал.

— Последнее, — остановила она меня. — У вас найдется время поужинать как-нибудь вечерком?

— С большим бы удовольствием, — ответил я, живо продвигаясь к двери. — Как насчет недельки через две, когда я уже устроюсь, да и Рейчел приедет.

— Рейчел. Кто такая Рейчел?

— Моя подружка.

— Вы же сказали, что одиноки.

— Так и есть. Но у меня есть подружка в Нью-Йорке. Собирается ко мне на Рождество, так что, если вы никуда не едете, мы бы были рады…

Она посмотрела на меня так, будто я ее только что обманул. Что, по сути, я и сделал.

— Я уезжаю на Рождество, — заявила она.

— Очень жаль. Возможно, в конце января, когда вы вернетесь, мы соберемся. Еще раз спасибо.

Я выскочил за дверь, не дожидаясь еще одного уничтожающего взгляда.

Через несколько часов я уже вселился в квартиру номер тридцать четыре. Немного позднее я отправился на поиски магазина, где продают краску. Один магазин находился впритык к агентству по недвижимости Мэг Гринвуд, но я решил впредь Держаться подальше от этого угла Главной улицы.

Всего два дня в Маунтин-Фолс, а я уже вынужден не высовываться.

Глава третья

В первую же ночь после того, как я перебрался в квартиру, снова пошел снег. И не переставал десять дней. Меня это вполне устраивало. Я не показывал носа. Работал. Не наблюдал за подготовкой к Рождеству, которую можно было видеть на всех улицах Маунтин-Фолс. Рождество было праздником, о наступлении которого я думал с ужасом.

В первую ночь я плохо спал. Кровать проваливалась в четырех разных местах, простыни были влажными, в квартире пахло плесенью. На следующий день я выбросил кровать и купил раскладной диван за $150 в магазине около университета. Я собрал каркас самостоятельно и покрасил его светлым лаком. Потратил еще $200 на одеяло, простыни по размеру и подушки.

Затем я занялся коврами. У меня ушел день на то, чтобы снять их и доволочь до ближайшего мусорного контейнера в двух кварталах от моего дома. Еще я содрал линолеум на кухне и в ванной комнате. Я взял напрокат пескоструйный аппарат за $75 и целую неделю сдирал три слоя краски, которая покрывала сосновые полы. К 14 декабря все полы были чистыми. Затем я занялся стенами. Оказалось, что мне не следовало сдирать обои. Сразу выявились многочисленные дефекты штукатурки, утром 16-го я поехал на край города в большой хозяйственный магазин и потратил сотню на дюжину рулонов строительного картона, клей и кисти. Еще я купил самоучитель для желающих оклеить квартиру обоями. Мои прежние попытки были неудачными, и это еще слабо сказано. Стены стали напоминать коллаж. Одна стена вроде бы получилась ничего, но, когда клей высох, на поверхности появилась сетка из пузырьков. Мне пришлось все содрать и начинать с начала. Наконец, я решил начать с небольших площадей, и к 19-му оклеил стены своей спальни. К 24-му я закончил обе комнаты. Получилось не совсем профессионально, но, по крайней мере, квартира лишилась своей былой мрачности.

Утром на Рождество, проснувшись, я представил себе Адама и Джоша. Вот Адам несется по лестнице в нашем доме в Нью-Кройдоне и зарывается в груде подарков под елкой. «Где мой подарок от папы?» — спросит он Бет. Она покажет на подарок, который купила сама, и скажет, что это от меня. «Почему папа сам не может его мне отдать?» И Бет снова попытается объяснить, что папа…

Я почувствовал, что расклеиваюсь, поэтому принялся за работу, проведя восемнадцать часов в компании кисти и нескольких больших банок с белой краской, которые купил накануне. На рождественский ужин у меня был омлет с сыром и три бутылки пива. А в подарок себе я купил за тридцать долларов транзистор. Весь день у меня орало Национальное общественное радио. Так я пытался заглушить тишину. Я разобрался с почтой, которая поступила накануне от пересылочного почтового отделения. Несколько отчетов по кредитным карточкам. Письмо из банка, подтверждающее распоряжения, которые я сделал перед отъездом. Пачка рождественских открыток, но, к счастью, ничего от Бет.

К Новому году квартира была заново покрашена, полы покрыты лаком, и я был практически банкротом. После того как я заплатил ренту за следующий месяц (подсунув ее под дверь офиса поздно ночью, чтобы не встречаться с Мэг), я обнаружил, что у меня на счету осталось ровно $250. До следующего взноса надо было прожить еще целый месяц. Я прикинул, не стоит ли мне попробовать получить авансы по карточкам Виза и МастерКард, принадлежавшим Гари, но мне все еще очень не хотелось залезать в долги. Мне придется жить на девять долларов в день.

Оказалось, что это не так уж и трудно. Я покупал экономно в местном супермаркете. На университетском обменном пункте покупал книги в мягкой обложке по доллару за штуку. Я не высовывался. Снег продолжал идти. Я редко выходил из квартиры, время проводил с книгами и Национальным общественным радио, готовил дешевые блюда. Я вычистил наждачной бумагой все шкафы и полки на кухне, затем использовал оставшийся лак для пола, чтобы их подкрасить. Я убил два дня на очистку ванны и кухонной раковины от ржавчины. Я отполировал краны, удалил из духовки въевшийся жир, устлал шкафчики на кухне чистой бумагой, и старался не думать ни о чем, кроме этих домашних дел.

Девять долларов в день. В Нью-Йорке я тратил такие деньги на такси. Но мне нравилась дисциплина, которая была необходима при скромной жизни. Я получал удовольствие от ремонта квартиры. Было что-то благодатное в полировке дверных косяков, очистке половых досок, освобождении карниза от въевшейся краски, превращении занюханного места в нечто светлое, легкое, чистое. Это отвлекало ум, отгоняло надоедливых демонов. Хотя я иногда баловался с камерами Гари — мне безумно хотелось заглянуть в видоискатель, я старался избегать всего, что имело отношение к фотографии. Точно так же я использовал этот нескончаемый снег — и отсутствие денег — в качестве оправдания своего нежелания исследовать территорию вне Маунтин-Фолс. Или хотя бы зайти еще разок в «Горный перевал» за их гигантским завтраком. Я продолжал прятаться. Я выходил на каждодневную прогулку, когда смеркалось. Ходил за покупками в разные магазины, никогда не покупал продукты в одном и том же супермаркете дважды в неделю, в книжный заходил в разное время, чтобы за прилавком каждый раз был другой человек. Я пугался дружеских улыбок, невинных вопросов, случайного знакомства.

Второго февраля, когда на счету у меня оставалось всего $7.75, я сунул карточку Гари в банкомат на Главной улице и нажал на кнопку, запрашивая информацию о балансе. После длинной паузы на экране появилась цифра $6900.00. Чувство облегчения было всепоглощающим. На счет поступил квартальный перевод из трастового фонда. Я снова разбогател. Я снял $750 и отправился по магазинам.

«Камеры Петри» располагался через дорогу от мотеля «Холидей Инн». Я много раз проходил мимо этого магазина, но удерживался от искушения. До сегодняшнего дня.

— Как поживаете? — спросил мужчина за прилавком. Ему было под сорок — высокий, всклокоченные волосы, старушечьи очки и клетчатая рубашка лесоруба.

— Я хотел бы приобрести увеличитель, — сказал я. — Возможно, бывший в употреблении, если, конечно, вы торгуете подержанными вещами.

— Еще как торгуем, — сказал он. — Сколько готовы заплатить?

— Пятьсот максимум.

— Есть хорошее предложение: «Дарст АС707». Швейцарского производства, в идеальном состоянии, всего один владелец, запрашивает четыреста семьдесят пять.

— Какие линзы?

— Их две — пятьдесят и восемьдесят. Хотите взглянуть?

Я кивнул, и он исчез в подсобке. Четыреста семьдесят пять за увеличитель — наверняка рухлядь. Мой старина «Беселер 45мх» два года назад стоил мне $3750. Но теперь у меня не было возможности швыряться деньгами. Этой выплаты из фонда — 6900 долларов — мне должно хватить до мая месяца, причем из этой суммы автоматически будет высчитываться моя арендная плата. Я не мог себе позволить потратить более 750 долларов на оборудование для темной комнаты, тем более что и для квартиры еще нужно было кое-что прикупить. Например, стол и стулья.

Вернулся продавец с увеличителем. Хорошая модель без выкрутасов. Он включил его в сеть и продемонстрировал электрическую автоматическую фокусировку. Она работала без сучка и задоринки. Я посмотрел на линзы. Никаких заметных царапин или явных оптических искажений.

— Разумеется, это не экстра-класс, — сказал он, — но в качестве стандартного увеличителя он работает здорово. Еще и полугодовая гарантия имеется.

— Продано, — заявил я. — Мне еще понадобятся некоторые химикаты. Вы держите «Илфорд»?

— Разумеется.

— Бромистая бумага «Галерия»?

— Естественно.

— Мне также понадобятся пюпитр, три кюветы, защитная световая завеса, канистра для проявителя, перезарядный мешок и таймер.

— Будет сделано. Кстати, меня зовут Дейв Петри.

Я пожал ему руку и представился.

— Недавно в городе, Гари?

— Угу.

— Это для вас хобби?

— Нет, мне за это платят.

— Я так и подумал. Ну, вам будет приятно узнать, что мы предлагаем пятнадцатипроцентную скидку для наших постоянных клиентов-профессионалов.

— Тогда я куплю еще дюжину пленок Tri-X и дюжину Илфорд НР4.

Вернувшись с товаром, он потратил несколько минут, чтобы выписать счет.

— С налогом вышло семьсот сорок два доллара пятьдесят центов.

Я вытащил пачку купюр.

— Мы принимаем кредитные карточки, если вам так будет удобнее.

— Я всегда плачу наличными.

— Мне без разницы. Вы и в цвете снимаете?

— Иногда.

— Тогда позвольте мне добавить шесть пленок ФуджиПро от заведения.

— Нет необходимости.

— Эй, послушайте, ко мне не каждое утро в понедельник заходит профессионал. На кого вы работаете?

— Ряд журналов на востоке.

— Надо же. Знаете, в нашем городе есть общество фотографов-любителей. Собираемся два раза в месяц. Уверен, все были бы счастливы, если бы вы рассказали о своей работе…

— Я сейчас здорово занят, — соврал я, — но, возможно, через пару месяцев, когда я разберусь с делами…

— Какой камерой вы пользуетесь?

— 2Д5 «Роллейфлекс», «Никкормат», в этом духе.

— Когда-нибудь имели «СпидГрафик»?

Я уже чуть было не ответил утвердительно, но вспомнил, что такая камера была у Бена Брэдфорда, не у меня.

— Нет.

— Ну, хоть пробовали?

— Пару раз.

— Я только позавчера получил экземпляр. Винтажный, выпуска 1940 года, состояние идеальное. Легко мог продать ее за штуку, но решил придержать для себя. Если у вас найдется часок, я бы очень был признателен, если бы вы мне кое-что разъяснили…

— Я уже сказал, у меня сейчас нет времени, опаздываю с заданием, но…

— Я понимаю. Вот что я вам скажу. Дайте мне номер вашего домашнего телефона, а я вам через неделю или позже позвоню.

Я неохотно написал ему свой номер.

— Хотите, чтобы я доставил вам покупки? — спросил он.

— Не стоит. Я попозже заеду на машине.

Я перешел через Главную улицу, раздумывая, что на мой вкус Маунтин-Фолс чересчур дружелюбен. Как только я вошел в свою квартиру, меня одолело сильное желание бежать — собрать вещи и удрать из города. Но куда мне бежать? В город вроде Портленда или Сиэтла, где у меня будет еще больший шанс встретить знакомого? В другой небольшой городок, вроде этого? И снова мне там придется отвечать на дружеские вопросы, откуда я, чем занимаюсь. К тому же, если я нарушу арендный договор, Мэг Гринвуд немедленно начнет звонить в Коннектикут. У меня не было другого выхода, как остаться в Маунтин-Фолс и попытаться приспособиться к любознательной сердечности маленького города. Потому что, если я не смогу освоиться здесь и буду воспринимать каждый вопрос как угрозу, я рано или поздно привлеку к себе внимание как странный тип, которому есть что скрывать.

Поэтому, когда я вернулся к Петри позже тем же утром, я потратил полчаса на то, чтобы быстро рассказать ему, как лучше всего снимать с помощью «Спид График». Я даже согласился выпить чашку кофе. За кофе мы обсудили массу технических вопросов — дорогостоящее удовольствие работать с «Лейкой», достоинства пленки Tri-X; и почему «Никон» никогда тебя не подводит. Дейв также рассказал мне немного о себе. Он беженец из Феникса, приехал сюда после колледжа, теперь женат, двое детишек.

— Магазин — это не совсем то, что мне для себя хотелось, когда я приехал в Монтану, — сказал он. — Но большая проблема Маунтин-Фолс заключается в том, что, работая фотографом, тебе семьи не прокормить, хотя образ жизни здесь замечательный. Но слишком мало кругом работы. И все же Бет и я…

— Вашу жену зовут Бет? — спросил я.

— Ну да. Вот мы с Бет и решили, что, если хочешь жить в Монтане, придется чем-то поступиться. Наверное, в жизни всегда так случается.

Я ушел из магазина «Камеры Петри» «хорошим приятелем» Дейва. Даже пообещал как-нибудь зайти попить пивка, когда работы будет меньше. Уезжая, я очень сожалел, что его магазин единственный в этом городе торгует фотопринадлежностями. Он хотел быть мне другом, а я не мог позволить себе заводить друзей.

Следующие несколько дней я занимался устройством своей темной комнаты. Я покрасил окно в маленькой спальне черной краской в три слоя. Купил два узких складных стола. Один стал моим сухим верстаком, на нем я разместил увеличитель, пюпитр и таймер. Второй стол я определил в мокрый верстак, на нем стояли кюветы с растворами. Я натянул бельевую веревку, чтобы вешать отпечатки для просушки. На дверь повесил плотную черную занавеску, чтобы не проникал свет. В окне установил маленький вентилятор с вытяжкой, чтобы не дать химикатам уничтожить слишком большое число мозговых клеток. Вместо голой лампочки я установил защитную световую завесу. Я воспользовался «Никкорматом», чтобы сделать фотографии в квартире и проверить увеличитель. Он работал идеально. Разумеется, не с теми абсолютными, превосходными деталями, которые обеспечивал мой «Беселер», но изображение было достаточно резким.

Я повесил сушиться первый отпечаток. На нем были видны два окна в гостиной, за ними все белое после прошедшего снегопада Создавалось впечатление, что стекла покрасили белой краской, чтобы отгородиться от внешнего мира.

Через несколько дней снег почти перестал. Я схватил камеру и с полдюжины катушек пленки Tri-X и поехал, на восток по узкой проселочной дороге, обозначенной как 200. Было холодно. Минус десять, если верить местным метеосводкам, а печка у меня в машине с морозами не справлялась. Но день был безоблачным, солнце шпарило вовсю, сугробы по бокам извилистой дороги сверкали. Я ехал в направлении Континентального водораздела.

Дорога пересекала хребет Гарнет — строгие, суровые горы, заполнившие горизонт. Эти горы нельзя было сравнивать с величественными имперскими Тетонами. Этот край Скалистых гор навевал меланхолию, казалось, что огромные пространства земли и небесная ширь превращают их в карликов. Какая сиротливая местность. Она внушала ощущение, что ты попал в царство, где географию нельзя измерить, где не существуют такие понятия, как край или границы.

Проехав город Линкольн, я остановился у придорожного заведения — салуна, совмещенного с продуктовым магазином.

Я схватил «Никкормат» и вошел. Полы посыпаны опилками, старые деревянные полки уставлены консервами, имелись автомат, где самому нужно отмеривать сироп, длинная цинковая стойка, за которой сидели два мрачных мужика с морщинистыми лицами и пили чистое виски. За стойкой скрюченная женщина в цветастом платье. Она сразу заметила висящую у меня на плече камеру.

— Фотограф? — спросила она, когда я уселся за стойку.

Я кивнул.

— Не возражаете, если я здесь немного поснимаю?

Она взглянула на своих клиентов:

— Купишь им выпивку — не будет никаких проблем.

Я положил на стойку десятку и взялся за работу. Свет был потрясающим, высвечивал облако сигаретного дыма, висящее над стойкой. Я работал быстро, сконцентрировавшись на лицах пьяниц. Я также снял крупным планом хозяйку, она как раз попала между автоматом и большой, пожелтевшей фотографией Джима Ривза.

— Получил, что хотел? — спросила она, когда я кончил щелкать.

— Да, мэм. Премного благодарен.

— Что пьешь?

— Для меня немного рановато, — сказал я.

— Что пьешь? — Это был не вопрос.

— Бурбон, наверное.

Она достала с полки за спиной бутылку «Хайрам Уокера» и налила мне порцию. Я выпил залпом. Почувствовал дешевый привкус. Она достала огрызок карандаша, лизнула его и накорябала что-то на листке бумаги.

— Буду ждать своей фотки, — сказала она, протягивая мне листок. — Идет?

— Идет, — согласился я.

Я поехал дальше на восток, не без труда перебравшись через высокогорный перевал Континентального водораздела. И оказался в Льюисе и графстве Кларк. Дорога была лишена домов, объявлений, рекламных щитов, стоянок для грузовиков и других признаков жизни конца двадцатого века. Только длинная лента дороги, извивающейся по гористой местности. Наконец я наткнулся на автозаправочную колонку. Два древних насоса, видавший виды гараж. Вышел парнишка лет семнадцати, чтобы наполнить мой бак. Жидкая бороденка, прыщи, потрепанная парка, накинутая на промасленный комбинезон. Я убедил его попозировать мне около насосов. Он согласился, затем спросил, не могу ли я заодно сфотографировать его с женой и ребенком.

— Хорошая мысль, — сказал я.

Он скрылся в гараже. Через минутку выпорхнула девчушка-подросток, ей никак не могло быть больше шестнадцати, с крошечным, тепло завернутым ребенком на руках.

— Моя жена, Делорес, — сказал парень.

Делорес жевала жвачку. На ней был свитер с фотографией Майкла Джексона, весь в пятнах от детской еды. Мне было трудно смотреть на маленького мальчика, и я быстро поставил семейство между двумя насосами, а фоном служили полуразрушенный гараж и пустое заснеженное пространство. Я щелкнул десяток раз, заплатил за бензин, записал их адрес и пообещал прислать фотографии по почте.

Я вернулся в Маунтин-Фолс перед закатом и сразу же отправился в темную комнату. Уже вечером я рассматривал полученные негативы и отметил девять из них красным маркером. Напечатал. Повесил сушиться. Перекусил яичницей с двумя стаканами дешевого калифорнийского вина. Вернулся в темную комнату и внимательно посмотрел, что у меня получилось. Четыре снимка я сразу же забраковал. Но остальные пять меня порадовали. Лица в баре вышли очень четкими. Жесткие, изрезанные морщинами, усталые лица. Дымная атмосфера бара была несколько сглажена. Она усиливала образ, не мешала восприятию. Можно было сразу же сказать, что это кабак в горах на американском Западе, но основное внимание привлечено к лицам.

Портрет хозяйки получился слегка грубым — на самом деле она не выглядела такой высохшей, крутой теткой, — но детали, ее окружавшие, дополняли картинку. Скрюченная рука тянется к крану поилки, бутылка виски у локтя. Джим Ривз радостно улыбается со стены за спиной.

Один из снимков у заправочной станции тоже удался. На нем служащий станции и его жена-подросток стоят рядом. Ребенка он держал низко, в опущенных руках. Они пытались улыбнуться, но ржавые насосы, развалюха-гараж, Богом забытая местность подчеркивали полную безнадегу. Они выглядели детьми, которых взрывом забросило во взрослую ответственную жизнь, и теперь они оказались в тупике.

Я выпил еще стакан вина и продолжил разглядывать снимки. Те, что я забраковал, демонстрировали мое былое стремление к самоосмыслению, оставшиеся пять добивались этого, потому что в них не было притворства. Когда я сконцентрировался на лицах — и позволил им руководить композицией, — все встало на свои места. Тогда почему бы не продолжать концентрироваться на лицах?

На следующее утро я отправил обещанные снимки хозяйке заведения и паре на автозаправке. Я не сообщил им обратного адреса. Выйдя с почты, я снова отправился в путь. Ехал я на север, мимо плоских ледяных просторов озера Флэтхед, к городу Бигфорк. То была облагороженная Монтана. Новые дома из выбеленного дерева Большие, броские машины с двойным приводом. Модные шмотки. Три бутика торговали предметами культуры Нового Запада. Я уговорил очень блондинистую, очень стройную хозяйку одного из этих заведений попозировать мне около индейца с сигарой. Цена индейца, $1750, была на виду. Я сфотографировал двух молодых лыжников — оба в ковбойских шляпах — у прилавка с замороженными йогуртами. Владелица местного книжного магазина — цветастая юбка, вышитая жилетка, седые волосы до пояса — была мною сфотографирована у книжной полки с надписью «Новый Запад».

Я отщелкал в Бигфорке четыре пленки Tri-X и исхитрился получить только три отпечатка, которые меня удовлетворили: снимки, где доминировали лица, где они рассказывали вам все, что вам потребно знать об этом человеке и среде, в которой он живет.

Следующие три недели я то и дело уезжал из Маунтин-Фолс на целый день. Я ездил в Уайтфиш и снимал игроков у автоматов в местном казино. Я съездил в Калиспелл и сфотографировал владельца автомобильной свалки. В городе Эссекс менеджер железнодорожной станции позволил мне снять его на пустой платформе. В Бьютте два шахтера стояли и смотрели на закат на фоне городской кучи шлака. Я катался повсюду западнее Континентального водораздела. Я не обращал внимания на пейзажи. Я продолжал снимать лица.

В начале марта я собрал полсотни снимков, за которые мне не было стыдно. У меня также возникли проблемы с наличными, поскольку я отснял больше ста пятидесяти пленок, а также купил кое-что необходимое для работы (например, приличный треножник и экспонометр). У меня осталось всего тысяча девятьсот долларов. Из этих денег еще вычтут за аренду, оставив мне $1350 на девять недель, до следующего поступления из фонда, после чего я снова стану платежеспособным.

— Уверен, что не хочешь открыть у нас счет? — как-то спросил меня Дейв Петри.

— Спасибо за предложение, но я предпочитаю наличные.

— Ты еще и мой лучший клиент. И мне бы хотелось, чтобы ты мог забежать, схватить, что нужно, и не думать о необходимости заранее искать банкомат.

— Премного благодарен, но я ненавижу кредиты.

— Когда же мы с тобой попьем пивка? — спросил Дейв. — И когда ты выберешь свободный вечер, чтобы зайти к нам и познакомиться с Бет и детьми?

— Когда завершу этот проект.

— Большой, видно, проект, если учесть количество пленки, которое ты извел. Надеешься хорошо заработать?

— Сомневаюсь.

Я иногда и сам подумывал, куда бы пристроить мою коллекцию портретов, сделанных в Монтане. Некоторое время я подумывал о том, чтобы послать их редактору «Дестинейшнс», который однажды чуть не нанял Гари. Или, может быть, обратиться к одному из агентств в Нью-Йорке, которое едва не согласилось представлять его. Но я все еще опасался связываться с кем-то, кто знал Гари. Точно так же, как я все еще не хотел иметь что-либо общее с жизнью там, на востоке. Хотя университетский книжный магазин, который находился со мной рядом, всегда имел в продаже «Нью-Йорк таймс», «Нью-йоркер», «Харперс» и еще кое-какие журналы, издаваемые на Манхэттене, я сдерживал себя, не покупал. Я не хотел ничего знать о той жизни, не хотел знакомиться с новостями, боялся ощутить интерес к Уолл-стрит. Я рассматривал Континентальный водораздел как оборонительный рубеж, через который нельзя переступать. Поэтому я перестал его пересекать и стал суеверно верить, что, пока я остаюсь к западу от этого водораздела, я в безопасности. И я не собирался искушать судьбу, пытаясь завязать деловые связи с Нью-Йорком. Я также опасался иметь дело с Лос-Анджелесом, Сан-Франциско, Сиэтлом. Лучше не высовываться и жить скромно на деньги из трастового фонда.

В начале марта выдалась одна бесснежная неделя. Затем снова начались бури. Десять дней, без перерыва, сплошной белизны. В такую погоду никуда не поедешь, мне пришлось засесть в квартире, я уже начал страдать клаустрофобией. Поэтому как-то вечером я рискнул выйти под снег и прогуляться по Главной улице в поисках скромных развлечений. Я решил не заходить в «Горный перевал» (там было битком любителей поиграть в покер и развлечься у автоматов). Не хотелось мне заглядывать и в «Нору Фреда». Я решил, что самое время навестить бар «У Эдди».

Заведение оказалось шумным. Большая стойка бара в форме огромной подковы, вдоль которой тройным рядом толпились пьяницы, с полдюжины бильярдных столов в задней части зала. Из динамиков орет Боб Сигер. На экране телевизора с диагональю тридцать два дюйма шел футбольный матч, который смотрела смешанная толпа университетской интеллигенции и квалифицированных рабочих.

Я сумел найти себе стул у стойки и заказал легкое пиво.

— Всегда пьешь низкооктановое говно? — спросил мужик, сидевший рядом.

Среднего возраста, в глазах — загнанное выражение. Где-то я его уже видел.

— Оно не низкооктановое, — возразил я, — выжрешь достаточно, голову поведет.

— Может быть… но это все равно говно, — заявил он. Он крикнул женщине, работавшей за стойкой: — Линда, солнце мое, еще виски со льдом. И налей что-нибудь моему приятелю, пока ты еще не сменилась.

— Что будете пить? — спросила она меня.

— У вас есть «Блэк Буш»?

— Разумеется, — ответил она, наливая стакан.

— Мужик любит дорогой виски, — заметил мой сосед по стойке, когда Линда взяла десятку из стопки банкнот, лежавших перед ним.

— Следующий круг мой, — сказал я.

— Не стану возражать, — ответил он. — Руди Уоррен.

Верно, я видел эту физиономию раньше. Когда его выкидывали из «Горного перевала».

— Вы колумнист? — спросил я.

— Я польщен.

— Все время читаю вашу колонку. Очень нравится.

— Надо было мне заказать вам двойную порцию. Имя есть?

— Гари, — ответил я.

— Рад познакомиться с поклонником. Ты, случайно, не из Калифорнии, Гари?

— Никоим образом.

— Отлично, — сказал он, закуривая. — Тогда я буду продолжать с тобой пить. В Маунтин-Фолс проездом?

— Живу тут.

— Ты что, мазохист? Или считаешь, что восемь месяцев зимы отличное времяпровождение?

Я выдал привычное вранье насчет фотографа на задании.

— А… ты один из этих, — сказал он.

— Из каких этих?

— Художников. Мы их просто сюда притягиваем. Поспрашивай здесь, в баре, — и узнаешь, что по меньшей мере дюжина мужиков пишет большой роман о Скалистых горах, мазюкает дурацкие пейзажи Нового Запада или изображает из себя Ансела Адамса…

— Спасибо, что записали меня в культурную компанию.

— Обиделся?

— Да не очень.

— Я разочарован. Обычно мне удается обидеть всех, с кем сталкиваюсь. Спроси у моих бывших жен.

— Сколько же их, бывших?

— Три.

— Неплохо.

— А тебя сколько раз таскали в суд по поводу алиментов?

— Ни разу, — ответил я. — Я никогда не женился.

— Тогда ты точно не из наших мест. Знаешь, как определить, что человек родом из Монтаны?

Я отрицательно покачал головой.

— Спроси его, сколько автокатастроф и плохих браков выпало на его долю, и если окажется, что больше двух, тогда он местный.

Руди поведал, что он в Маунтин-Фолс долгожитель. Здесь родился, здесь рос. Учился в университете. В 1976 году получил работу в газете. Никогда не жил и не работал в другом месте.

— Примерно пять лет назад, как раз когда я избавлялся от супруги номер два, я получил предложение от «Сиэтл таймс». Их редактор читал мою колонку, ему понравился мой стиль, он заплатил за мой перелет, чтобы нам встретиться. Этот тупица даже предложил мне работу.

— Вы отказались?

— Какого хрена я буду делать в Сиэтле? Это же центр яппи. Восемьдесят два сорта кофе, аэробика, и они достанут тебя с этими сушеными помидорами. Я следующим же рейсом вернулся в Маунтин-Фолс.

— Рядом с моим домом есть кафе, где подают двенадцать различных сортов кофе.

— Кому ты говоришь? До 1990-го кофе в этом штате называли «Джо». Теперь надо знать итальянский, чтобы заказать кофе. И все из-за таких типов, как ты, которые сюда заявились.

Я промолчал. Он криво улыбнулся:

— Все еще не обиделся, Гари?

— Нет.

— Черт! Похоже, я сегодня не в форме. Пожалуй, мне лучше продолжать пить. Линда, еще два раза сюда.

— Моя очередь, — вмешался я.

Кто бы возражал!

Мы повторили еще четырежды, и все время Руди говорил, не замолкая, о Маунтин-Фолс.

— В семидесятых ты все еще мог бы купить здесь, в городе, дом за двадцать тысяч долларов. Теперь же тебе повезет, если найдешь хибару за двести тысяч. Гребаные калифорнизаторы. Они убивают этот штат. Слышишь меня? Убивают Монтану акр за акром. Еще десять лет, и она превратится в пригород Лос-Анджелеса. Приятного тебе дня, приятель… — Он уже кричал.

— Руди, — сказала Линда-барменша. — Заткнись ты, к гребаной матери.

— Правда ранит, детка.

— Побереги это для своей колонки, Руди.

Он погрозил Линде пальцем:

— Знаешь, почему это мисс Роскошной Жопе не нравится то, что я говорю? Потому что эта сучка из Пасадены, вот почему.

Линда схватила Руди за палец и согнула его назад.

— Я тебе не сучка, Руди, — сказала она.

Она еще дальше отвела палец. Руди побелел от боли.

— Ты сейчас передо мной извинишься — или я сломаю тебе палец пополам.

— Извиняюсь, — пробормотал Руди, уже готовый завопить.

Она отпустила палец.

— Обожаю джентльменов, — сказала Линда. И налила нам еще по порции.

Руди несколько минут молчал. Когда боль наконец затихла, он залпом выпил виски. Его передернуло.

— Умеешь ты обращаться с женщинами, — заметил я.

Он натянуто улыбнулся:

— Святая истинная правда.

Линда выкинула нас обоих из бара. Кроме нас, там больше уже никого не оставалось. Когда мы, спотыкаясь, шли к двери, она крикнула мне в спину:

— Не разрешай этому сукину сыну садиться за руль.

— Надо же, какая недоверчивая, — пробормотал Руди.

Мы вывалились на улицу. Все еще шел снег.

— Как ты собираешься добираться до дому? — спросил я.

Он полез в карман и достал оттуда связку ключей:

— На своей машине.

— Не пойдет.

— Улицы пустые. Я ни для кого не представляю опасности.

— Кроме самого себя. Давай сюда ключи, Руди.

— Кто ты такой, черт тебя дери? Моя няня Мэри Поппинс?

Я выхватил у него ключи.

— Говнюк, — сказал он и попытался меня ударить, но я легко увернулся.

Он упал.

— Я иду домой, — заявил я. — Хочешь получить свои ключи — топай за мной.

Я повернулся и пошел по Главной улице. Пройдя ярдов сто, я обернулся и с облегчением увидел, что Руди уже поднялся и тащится за мной. Я не стал ждать, когда он меня догонит, потому что холодно было жутко. Но это заставляло нас обоих шевелиться, а также хорошо отрезвляло после всего выпитого нами алкоголя. К тому моменту, как я дошел до своего дома, я был почти трезв. Я подождал минуту-две в вестибюле, пока подгребет Руди. Его потрепанное пальто было все в снегу. Прогулка оживила его.

— Ты тут живешь? — удивился он, входя в вестибюль.

Я кивнул.

— Кажется, я тут однажды потрахался с агентшей по недвижимости. Настоящей занудой по имени Мэг Гринвуд. Решила, что, раз мы переспали, значит, у нас любофф. Названивала мне домой, в газету, в конечном итоге пришлось сменить номера. Дважды. Ей плевать, если тебе кажется, что твои яйца из бетона Если ты когда-нибудь повстречаешь эту психованную бабу в баре, на вечеринке или еще где, уноси ноги. Причем побыстрее.

Я рассмеялся:

— Пойдем наверх. Я вызову тебе такси.

В лифте Руди спросил:

— Я на тебя замахнулся у бара?

— Да.

— Ударил?

— Нет.

— Хорошо.

Когда мы вошли в мою гостиную, Руди присвистнул.

— Вы только посмотрите, — сказал он. — Сохо, Монтана.

— Рад, что тебе нравится, — сказал я. — Ты знаешь телефон службы такси здесь, в городе?

— Слушай, какой хреновый из тебя хозяин. Угости пивом, потом можешь вышвырнуть меня на мороз.

— Я устал, — сказал я.

— Одна паршивая бутылка пива, и меня нет в твоей жизни.

Я потащился на кухню. Руди за мной.

— Слушай, я в жизни не видел столько белой краски, — заметил он, разглядывая пустые стены. — Как называется эта школа интерьера? Минимализм Скалистых гор?

— Ха! — отозвался я.

— Еще одну такую же, и тебе будет смешно.

Я достал две бутылки «Роллинг Рок» из холодильника. Протянул ему одну.

— Благодарю покорно, — сказал он. Сделал глоток и уставился на меня внимательно, не мигая. — Знаешь, я точно не хотел бы играть с тобой в покер.

— Это почему? — поинтересовался я.

— Потому что ты чертовски здорово блефуешь.

Внезапно я почувствовал тревогу.

— Я всегда в покер проигрываю, — сказал я.

— Не верю, — возразил он.

— А ты попробуй — неплохо заработаешь.

— Нет уж, спасибо. Покер для меня все равно что развод в суде. Ситуация всегда проигрышная. Но я уверен, что ты знаком со всеми трюками: как молчать в тряпочку, выдавать мизерную информацию…

— Ты что этим хочешь сказать?

— Ну, я с тобой пять часов подряд пил, а ты мне ни хрена про себя не рассказал. А поскольку я пронырливый журналюга, мне любопытно, почему так.

— Может быть, потому что мне, в отличие от тебя, вовсе не хочется рассказывать историю моей жизни после второй рюмки.

— Может быть, — согласился он, улыбаясь. Он меня смутил, сознавал это и этим наслаждался.

— Давай попробуем вызвать такси, — сказал я.

Я вернулся в гостиную и взял трубку. Позвонил в справочную. Оператор ответила только после двадцатого гудка. Она дала мне номер телефона местного такси. Я позвонил по этому номеру. После сорокового гудка пришлось положить трубку.

— Не отвечают, — сообщил я, направляясь в кухню.

— Да я так и знал, что не ответят. После двенадцати в снежную ночь они всегда закрывают лавочку.

Он уже переместился с кухни в темную комнату и просматривал портреты, которые я сделал в Монтане и оставил сушиться. Когда я вошел, он поднял голову.

— Твоя работа? — спросил он.

Я кивнул. Он ничего не сказал, продолжил просматривать отобранные фотографии в пачке из пятидесяти штук. На губах у него появилась улыбка.

— Я бывал на этой гребаной заправке, — сказал он, поднимая снимок прыщавого парня с семьей.

Затем занялся следующим снимком.

— Твою мать, — сказал он, с ухмылкой разглядывая портрет хозяйки забегаловки на дороге. — Это же Грозная Мадж.

— Ты ее знаешь?

— Черт, конечно. Она запрещала мне появляться в ее заведении по крайней мере дважды. — Он поднял уже пустую пивную бутылку. — Нельзя ли еще одну, пожалуйста?

— Уже совсем поздно, — заметил я. — Как ты собираешься добраться до дому?

— У тебя диван есть?

— Полагаю…

— Тогда у тебя гость.

Я не нуждался в госте, особенно таком, который намекает, что мне есть что скрывать.

— Послушай, мне завтра рано вставать.

— Если хочешь, чтобы я убрался, отдавай ключи. И если по пути домой меня остановят копы, я скажу им, что это ты виноват — выгнал меня из дому…

— Принесу тебе пива, — сказал я.

Все еще держа в руке стопку фотографий, он перешел в гостиную и шлепнулся на диван. Я достал последние два бутылки «Роллинг Рок» из холодильника на кухне. Затем протянул ему бутылку и уселся в кресло напротив дивана. Он выпил пиво, разглядывая остальные фотографии.

— Ну… — наконец не выдержал я.

Он поднял глаза:

— Хочешь знать мое мнение?

— Похоже, хочу.

Последовала длинная пауза.

— Они, мать твою, просто потрясающие.

— В самом деле?

— Самая лучшая галерея лиц Монтаны, которую мне только приходилось видеть.

— Ты серьезно?

— Если бы они были дерьмом, я бы не преминул тебе об этом сообщить. Но тебе удалось кое-что поймать. Я смотрю на эти лица и думаю: мой народ, моя долбаная Монтана. И знаешь, почему они так хороши, эти фотографии? Потому что ты не пыжишься, чтобы сделать их аутентичными. Не стараешься представить каждого персонажа затейливым жителем Нового Запада. Ты просто снимаешь их такими, какие они есть. И попадаешь в яблочко. — Он скептически улыбнулся. — Выходит, ты и в самом деле фотограф.

Я не знал, что сказать.

— Выходит, так.

— Ты как-то неуверенно это говоришь, — заметил он.

— Я просто… польщен, вот и все.

— Что ты собираешься с ними делать?

— Книгу, я полагаю.

— Черт, это будет мировая книга. Я даже подарю тебе название: Лица штата без дураков.

Он сбросил ботинки и вытянулся на диване, вернув мне фотографии.

— Теперь давай мне одеяло. Предпочтительно без блох.

Я отнес снимки назад в темную комнату, затем вытащил старое одеяло, которое лежало еще на бывшей кровати, ныне выброшенной. Оно все еще воняло плесенью.

— Изысканное житье-бытье, — заметил Руди, когда я накрыл его этим одеялом.

Я бросил на стол ключи от машины.

— Прости, — сказал я, — я для гостей не экипирован.

— Или для пьяниц. Две бутылки пива — поганое гостеприимство. Но коль скоро ты еще не лег, не мог бы ты принести мне стакан воды? Воды до половины.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Когда я вернулся из кухни, Руди запустил пальцы в рот и вытащил два комплекта вставных зубов — верхние и нижние. Затем он опустил их в стакан с водой и поставил на диван. Я поморщился. Он заметил.

— Ты уверен, что я все еще ничем тебя не обидел? — прошамкал он беззубым ртом, напоминая детских комиков с резиновыми голосами.

— Спокойной ночи, — сказал я. — И спасибо за добрые слова о фотографиях.

— Я никогда не бываю добрым, твою мать, — заявил Руди Уоррен. — Только точным.

Я выключил свет в комнате и лег в постель.

Проснулся я в одиннадцать и поклялся перейти в мормоны, мунисты, ислам или любую другую веру, которая запрещает употребление алкоголя. Опорожнял свой мочевой пузырь почти пять минут. Еще десять минут пришлось потратить на то, чтобы вымыть забрызганный мочой пол в ванной комнате. Душ помог хотя бы отчасти восстановить равновесие. Но я все еще нетвердо держался на ногах, когда ввалился в гостиную в уверенности, что Руди Уоррен пребывает в коме на диване. Но диван был пуст. Равно как и стакан, в котором лежали его зубы. Ключей от машины на столе тоже не было. Вместо них там стояла почти пустая бутылка из-под пива, на дне которой плавал окурок.

— Руди? — позвал я, решив, что он вышел на кухню.

Ответа я не дождался. Он ушел. И этот невоспитанный сукин сын даже не оставил записки.

Я сделал себе кружку жидкого растворимого кофе. После первого глотка меня едва не стошнило. Второй глоток прошел намного легче, поэтому я захватил с собой кружку в темную комнату. Войдя, я включил свет.

Бордельный свет, который обеспечивала красная лампа, вполне соответствовал моему муторному состоянию. Но стоило мне взглянуть на сухой верстак, как я начал нащупывать другой выключатель, потолочных ламп дневного света.

Когда комнату залил белый свет, я моргнул от удивления. Моя стопка фотографий, сделанных в Монтане, исчезла.

Глава четвертая

Я запаниковал. Ходил взад-вперед по гостиной, не зная, что делать. Я проклинал себя за то, что пошел в бар «У Эдди», за то, что позволил забулдыге втянуть себя в разговор, а больше всего за то, что стал изображать доброго самаритянина и пригласил Руди сюда. Почему я не поступил правильно и не позволил этому гаду разбить свою машину? Или замерзнуть до смерти на улице?

И зачем, черт возьми, он забрал мои снимки? В голове промелькнуло с дюжину сценариев, все с оттенком паранойи. Почувствовав, что я человек с прошлым, он умыкнул фотографии, чтобы потребовать выкуп за их возвращение (чушь собачья, если бы он в самом деле хотел мне навредить, он бы забрал негативы, которые, слава богу, я обнаружил в темной комнате в целости и сохранности). Может быть, он решил выдать эти снимки за свои собственные. Или устроить выставку — Руди Уоррен. Глаз Монтаны. Или, возможно — и этот вариант беспокоил меня больше всего, — у него есть приятель-полицейский. Какой-нибудь пьянчуга по имени Клиффили Уилбор, которого вот-вот выгонят из местной полиции, поэтому ему как нельзя кстати громкий арест. «Проверь этого нового парня, — скажет ему Руди, раскладывая снимки на стойке. — Этот тип говорит, что он фотограф с востока, но стоит задать ему хитрый вопрос, как он сразу начинает потеть…»

Я взял трубку. Набрал номер газеты «Монтанан» и попросил соединить меня с Рудольфом Уорреном. Нарвался на автоответчик.

— Привет, это Руди Уоррен. Если вы звоните, чтобы пожаловаться по поводу чего-то, что я написал, то вот вам основные правила: я не отвечаю на письма, и я уж точно не отвечаю на звонки придурков. Если же вы вдруг звоните просто чтобы оставить послание, вы знаете, что следует делать: имя и номер после гудка.

Я заставил себя говорить очень спокойно и дружелюбно:

— Руди, это Гари Саммерс. Надеюсь, ты уже справился с похмельем. Не мог бы ты мне позвонить по 555-8809 при первой возможности? Спасибо.

Я повесил трубку и сразу же позвонил в справочную, чтобы узнать номер его домашнего телефона. Он не был зарегистрирован. Черт, черт, черт…

В течение следующих двух часов я позвонил в газету еще трижды. Меня по-прежнему соединяли с автоответчиком. Больше я посланий не оставлял.

Чтобы занять себя, я пошел в темную комнату и начал медленный, трудный процесс печати тех пятидесяти снимков, которые он украл. Где-то около четырех часов зазвонил телефон. Я ринулся к нему.

— Гари Саммерс? — Голос был женским. Раньше я его никогда не слышал.

— Да.

— Привет. Вы меня не знаете, но мне о вас рассказал Руди Уоррен.

— В самом деле? — сказал я, готовясь к тому, что услышу дальше.

— Простите, я не представилась. Я Анна Эймс, фоторедактор «Монтанан». Короче, Руди сегодня утром пришел в мой офис со стопкой ваших снимков. Бросил их мне на стол и заявил, что я должна немедленно взять вас на работу.

Я позволил себе рассмеяться. У меня с души как камень свалился.

— Значит, вот зачем он взял отпечатки, — сказал я.

— Вы хотите сказать, что он не предупредил вас, что собирается показать их мне?

— Гм… нет. Но я уже начинаю понимать, что Руди — человек неисчерпаемых сюрпризов.

Теперь настала ее пора смеяться.

— Это еще слабо сказано, — заявила она. — Иными словами, я считаю, что фотографии великолепные. Вы догадываетесь, что мне довелось видеть массу снимков «настоящей Монтаны», но вы сумели найти совсем свежий подход. И я вот что хочу спросить: вы их уже в какую-нибудь газету или журнал не обещали?

— Пока нет.

— Блеск, тогда мы можем заняться с вами бизнесом. Вы свободны завтра около полудня?

Как только я согласился на встречу, мне захотелось все отменить, перезвонить этой Анне Эймс и соврать, что я только что получил звонок от журнала в Нью-Йорке, который хочет купить сразу все фотографии. Но мой разгоревшийся испуг притушило тщеславие. Мою работу видел профессионал, ей понравилось, и теперь, похоже, она хочет снимки купить. Ладно, пусть это всего лишь фоторедактор самой большой в Монтане газеты, но все равно — дверь приоткрылась. Это был какой-никакой, но шанс. Я должен был им воспользоваться.

Итак, я заявился в редакцию «Монтанан» в полдень на следующий день. Из приемной была хорошо видна вся служебная территория — аккуратно расставленные столы, компьютеры и прилично одетые репортеры, с редкостным спокойствием занимавшиеся делом. Даже в Монтане журналистика стала корпоративной — вот что сразу пришло мне в голову в этой стерильной, степенной обстановке. Руди Уоррен наверняка выглядел здесь как дикий человек с Борнео — роль, над которой он, можно не сомневаться, старательно трудился.

— Привет.

Анне Эймс было лет тридцать пять. Высокая, гибкая, с модно подстриженными светлыми волосами с рыжинкой, чистой кожей без всякого макияжа. На ней были хорошо выглаженные джинсы и джинсовая же рубашка, расстегнутая сверху на несколько пуговиц. Я бросил взгляд на ее руки. Обручального кольца не обнаружил.

Рукопожатие ее было крепким. Я видел, что она разглядывает меня. За тот месяц, что я изображал Летучего голландца на дорогах между штатами, я сильно похудел. Лицо стало таким же изможденным, как и у Гари. Я уже привык стягивать свои отросшие до плеч волосы в хвостик на затылке и притерпелся к постоянной легкой щетине — вроде бы так и задумано. Когда я смотрю на себя в зеркало в ванной комнате, я уже не вижу Бена Брэдфорда, скорее это подкорректированная версия Гари Саммерса. Однако я все еще не научился ухмыляться так, как он, поэтому я немного нервно улыбнулся Анне Эймс.

— Вы впервые в редакции? — спросила она, проводя меня через служебное помещение.

— Совершенно верно.

— Мы в это здание переехали всего год назад. Раньше мы работали в большом бывшем складе прямо у реки. Разумеется, дыра, но мы тогда хотя бы чувствовали, что работаем в газете. Теперь же каждый раз, входя в дверь, я вынуждена напоминать себе, что не служу в компьютерной фирме. — Она насмешливо подняла брови. — Теперь вам ясно, почему Руди по большей части пишет в баре «У Эдди». Знаете, что он сделал в первый же день после нашего переезда? Установил плевательницу рядом с компьютером Стю Симмонс — это наш редактор — человек сообразительный. Сказал Руди, что он может работать дома, что для него значило «У Эдди». Вы ведь там с ним познакомились?

— Боюсь, что так.

— Не самое приличное место в городе, но в сравнении с «Горным перевалом» это как Дубовая комната в «Плазе».

— Вы из Нью-Йорка? — внезапно забеспокоился я.

— Пригород. Армонк.

— Родной дом «Голубого гиганта», — заметил я.

— Знаю, — сказала она, снова слегка развеселившись. — Мой отец у них тридцать четыре года пиаром занимался.

Ее офис представлял собой сплошной хаос из отпечатков, негативов и версток с пометками. В этом беспорядке было что-то жизнеутверждающее — намек на бунтарские наклонности, спрятанные за ее аккуратной внешностью.

— Добро пожаловать на фотосвалку, — сказала она, жестом приглашая меня сесть в кресло, в котором лежал наполовину съеденный бутерброд.

Я садиться не стал.

— Джейн, ласточка, что делает здесь твой ленч? — крикнула она.

Джейн, мордатенькая девица лет двадцати двух, обернулась от шкафа с папками и быстро схватила бутерброд с кресла.

— Спасибо, что не раздавили его, — сказала она мне.

— С точки зрения Джейн, это признак настоящего джентльмена, — сказала Анна — Джейн, это знаменитый Гари Саммерс.

— А… это тот парень, что снимает лица, — сказала она. — Снимки очень понравились.

— Спасибо, — отозвался я.

— Джейн моя помощница. Как насчет того, чтобы принести нам по чашке кофе, ласточка? На этот раз не забудь, пожалуйста, сначала вскипятить воду.

— Молоко и пять кусков сахара, как обычно? — ехидно спросила Джейн и вышла из комнаты.

— Славная девушка, эта Джейн, — сказала Анна, копаясь в бумагах на столе. — Почти такая же неорганизованная, как и я.

Она нашла мои фотографии под стопкой анкет.

— Итак, мистер Гари Саммерс, — сказала она, проглядывая снимки, — на основании того, что я уже видела, можно сделать вывод, что вы отменный фотограф. Что невольно вынуждает меня спросить: какого черта вы делаете в Маунтин-Фолс, Монтана?

Я собрался было втюхать ей обычное вранье насчет книги, над которой я вроде бы работаю, но сообразил, что она вряд ли поверит. Я также сообразил, что, если я навру ей насчет журналов в Нью-Йорке, которые ждут не дождутся моих снимков, она проведет пару часов за телефоном, все это проверяя. Поэтому я решил говорить прямо. Ну, почти прямо.

— Я работал от случая к случаю в Нью-Йорке, но мне никак не удавалось получить нормальную работу. Я устал от отказов. Решил податься на Запад, может быть, попытаться пристроиться в Сиэтле. Остановился тут на ночь. Мне понравилось то, что я увидел, решил остаться на какое-то время. Конец истории.

Я почувствовал, что ей понравилась моя прямота, то, что я не попытался приукрасить свои неудачи в Манхэттене.

— А почему вы вдруг решили начать снимать лица?

— Чистая случайность, — сказал я, и рассказал, как остановился в забегаловке около Континентального водораздела.

— Блестящие идеи — всегда чистая случайность, — заметила она. — И на этой нам бы хотелось поживиться. Я уже показывала ваши снимки редактору, он тоже пришел в восторг, как и я, и предложил печатать по одной большой фотографии в нашем субботнем издании. Мы назовем это «Лица Монтаны» и будем печатать по одной вашей фотографии каждую неделю. Сначала мы попробуем это делать в течение шести недель… и согласны платить по сто двадцать пять долларов за снимок.

— Не слишком щедро, не так ли? — сказал я.

— Добро пожаловать в Монтану, — ответила она. — Мы ведь не «Вэнити фэр», у нас в штате уже четыре фотографа, и то, что я предлагаю, нормальная цена.

— И все равно это меньше того, на что я готов согласиться, — сказал я, решив не уступать.

— А это сколько?

Я назвал потолочную цифру;

— Двести пятьдесят за снимок.

— Мечтать не вредно, — заметила она. — Сто семьдесят. Последнее предложение.

— Сто семьдесят пять.

— Вы кто, юрист? — спросила она.

Я исхитрился рассмеяться. Далось это мне с трудом.

— Точно, — сказал я. — Разве сразу не видно? Так сто семьдесят пять?

— С вами трудно торговаться, мистер.

— Все равно, вы получаете меня по дешевке.

— Они меня прибьют на следующем заседании по бюджету.

Я вдруг заметил, что флиртую с ней.

— Уверен, что с вами не так легко справиться.

Она улыбнулась в ответ:

— На шарме вы далеко не уедете. Но я не стану спорить из-за пятерки. Сто семьдесят пять. Заметано.

Мы пожали друг другу руки. Она сказала, что пока хотела бы оставить фотографии у себя, выбрать первые шесть, которые появятся в газете. Зазвонил стоящий на столе телефон. Она сняла трубку и попросила подождать.

— Должна ответить, это редактор, — объяснила она. — Приятно было с вами пообщаться. Я свяжусь с вами через пару дней.

Я встал.

— Последнее, — остановила она меня. — Вы в самом деле из Нью-Кройдона, Коннектикут?

Мне внезапно захотелось испариться.

— Откуда вы это знаете? — спросил я.

— От Мэг Гринвуд.

— Она ваша подруга?

— У нас в Маунтин-Фолс все друг друга знают, — сказала она, напоследок одарив меня кокетливой улыбкой. — Пожалуй, мне не стоит заставлять босса ждать. Увидимся.

Я возвращался к себе в квартиру, и меня охватывало все большее беспокойство. Вопросы, вопросы… Что ей успела наговорить Мэг Гринвуд? Назвала меня обманщиком? Сообщила Анне, как я выманил у нее квартиру со скидкой, причем без всяких рекомендаций? Поведала, как я ее очаровывал вплоть до подписания арендного договора, затем наврал ей с воз до небес насчет какой-то несуществующей подруги в Нью-Йорке? (Как, я сказал, ее зовут?) И зачем, господи, зачем я принялся заигрывать с Анной Эймс? Потому что я полудурок, вот почему. Она наверняка сейчас разговаривает по телефону с Мэг Гринвуд. «Да, я с ним познакомилась, — говорит она. — И он действительно ведет себя так, будто ему есть что скрывать…»

Следующие два дня я просидел, запершись в квартире. Закончил повторно печатать свою коллекцию лиц Монтаны. Боролся с желанием уехать из города. Как-то к вечеру я обнаружил, что стою у окна и смотрю на мужчину моего возраста, идущего по улице с мальчиком лет четырех, которого он вел за руку. Я отвернулся, опустил жалюзи и скрылся в своей темной комнате. С некоторых пор только там я чувствовал себя в безопасности.

В тот день примерно в шесть вечера зазвонил телефон.

— Гари Саммерс? — Еще один незнакомый женский голос.

— Верно.

— Это Джуди Уилмерс. У меня галерея «Новый Запад» на Кромфорд-стрит. К тому же я подруга Анны Эймс, которая заходила сегодня ко мне с вашими фотографиями. Весьма впечатляет.

— Гм, спасибо.

— Слушайте, если вы не слишком завтра заняты, может, мы встретимся, выпьем кофе?

Почему, нет, почему я оказался в таком маленьком городке?

Глава пятая

Галерея «Новый Запад» располагалась на узкой улочке, ответвляющейся от Главной улицы. Это был старый выставочный зал, переделанный в художественный салон того типа, какой вы обязательно встретите на каждом углу в Сохо или Трибеке. Бетонный пол покрашен черной краской. Чисто-белые стены, точечное освещение, кафе со столами и стульями из хрома Сейчас здесь была размещена коллекция абстрактных картин под общим названием «Мечты прерий».

Джуди Уилмерс носила длинную джинсовую юбку и кучу индейских побрякушек. Седые волосы доходили до талии. От нее пахло сандаловым мылом и шампунем из водорослей. Мы сидели в кафе. Она пила чай из шиповника. Я выхлебал двойной эспрессо. Она коротко познакомила меня со своей жизнью. Она родом из района Залива, когда-то управляла маленькой галереей в Пасифик Хейте, но переехала сюда после того, как рухнул ее первый брак и ей понадобилось «изменить параметры».

— То есть представьте себе меня с тысячью квадратных футов торговой площади в Пасифик Хейте. Куплено было в семьдесят девятом за двадцать две тысячи, никаких закладных, а в феврале восемьдесят шестого стало стоить четыреста пятнадцать тысяч, спасибо Ронни Рейгану и его дурацкой экономике. Я хочу сказать, бывает положительный собственный капитал и кармический положительный капитал, понимаете, что я имею в виду? В то же самое время мой муж Гас глубоко погряз в кризисе среднего возраста, в котором принимала участие иглоукалывательница из Сосалито. Я впадаю в депрессию, я запуталась, не знаю, как поступить, но в конце концов решаю: если ему хочется закруглиться, я ему этот шанс предоставлю. И вот я продаю галерею и заказываю себе номер на пятизвездочном курорте в Айдахо. Короче, в один прекрасный день, когда мне уже обрыдла женьшеневая диета, которую они мне навязали, я беру в аренду машину и два часа еду на восток внутрь Монтаны. Маунтин-Фолс оказывается первым городом, где я останавливаюсь. Я оглядываюсь. Вижу университет. Замечаю набухшие почки интереса к искусству. Мне нравится бодрость, которую я чувствую. Еще через полчаса я проезжаю мимо этого места. Продается выставочный зал. Я звоню агенту по недвижимости. Бум еще не коснулся Монтаны. Он просит двадцать девять тысяч. Сходимся на двадцати шести с половиной. Еще тысяча восемьсот на ремонт, и Маунтин-Фолс получает свою первую галерею современного западного искусства.

— Наверняка сегодня стоит побольше, — заметил я.

Не моргнув глазом, она сообщила:

— Триста девятнадцать, если цена на рынке продержится. Разумеется, мой бухгалтер теперь настаивает на разнообразии, предлагает открыть филиалы «Нового Запада» в Бозмане и Уайтфише, может быть, даже подумать о галерее в Сиэтле. Но вы же понимаете, что такое разнообразие всегда связано с риском и нуждается в мощной финансовой поддержке. И зачем, скажите на милость, мне надо рисковать капиталом?

Я кивнул и подумал: не училась ли и она когда-то в юридической школе?

— Я что хочу сказать? Сейчас ведь девяностые. Небольшое означает красивое. У вас есть видение, вы расширяете это видение до подвластных вам синергичных границ, потому что в противном случае вы ставите под угрозу его чистоту, чересчур его растягивая. Но это не означает, что вы не должны иметь в виду потенциал рыночного роста. И когда Анна показала мне ваши снимки, я поняла, что я вижу перед собой не просто перспективную выставку, а удивительное проникновение в философию Нового Запада. И потенциал здесь огромен.

Я решил перейти ближе к делу:

— Вы хотите сказать, что они будут хорошо продаваться?

— Как горячие пирожки. Вы, по моему мнению, блестяще уловили подлинный противоречивый сегодняшний дух этого штата. Ты смотришь на эти лица и думаешь: здесь вся горькая суть современной Монтаны. Эти фотографии понравятся даже коренным жителям Монтаны, а можете мне поверить, вам еще нужно поискать местного, который скажет что-то хорошее о чужаке. Особенно если у этого чужака хватило наглости фотографировать или рисовать их неприкосновенный штат. Так что услышать, как Руди Уоррен говорит, что вы станете Уолкером Эвансом Монтаны…

— Вы знаете Руди Уоррена? — спросил я.

Она как-то странно посмотрела на меня:

— Разумеется, я знаю Руди Уоррена. Он был моим вторым мужем.

— Вы были замужем за тем самым Рудольфом Уорреном?

— Не стоит так удивляться, — сказала она. — Все имеют право на одну или две ошибки. Да и длился этот брак всего полгода.

Я наконец сообразил, что имел Руди против калифорнизации.

Джуди перешла к делу: переговорам, которые вела с завидной жесткостью. Нынешняя выставка завершена, у нее есть перерыв в шесть недель, но ей требуется больше снимков, чтобы организовать экспозицию. Она обрадовалась, узнав, что у меня есть еще примерно тридцать более поздних фотографий, которые я могу ей предоставить. За рамки, естественно, заплатит галерея. Она собиралась оценить каждую фотографию в $150 и предлагала поделить доходы от продаж пополам. Она также требовала тридцать пять процентов от всех вспомогательных прав (книги, перепечатки в прессе, открытки, календари, даже воспроизведение в Интернете), не говоря уже о пятнадцати процентах от всех будущих продаж через галерею — как в сорока восьми штатах, так и за рубежом.

Я посоветовал ей спуститься на землю. Но это же обычный порядок для галерей, возразила она. Тогда я не хочу здесь никаких выставок. Но это же не будет экспозиция только в «Новом Западе», она же превратится в национальную рыночную кампанию, на которой я заработаю имя. Вы хотите выставку, заявил я, мы делим доходы шестьдесят на сорок, и никаких процентов со всех вспомогательных прав. Она стояла на своем. Я встал, собрал свои снимки.

— Спасибо за кофе, — сказал я.

— Вы не находите, что вы немного самовлюбленны для человека, который никогда раньше не выставлялся? Я что хочу сказать: кто вы такой, Гари? Из того, что рассказала мне Анна, следует, что вы признались, будто приехали в Маунтин-Фолс, потому что у вас с работой в Нью-Йорке ничего не вытанцовывалось. А теперь, когда лучшая галерея в Монтане предлагает вам первую крупную выставку, причем на основании добровольно представленных работ, вы начинаете торговаться насчет условий контракта. Вы хотите, чтобы выставка была?

— Нет, если меня пытаются лишить значительной доли полагающегося мне в связи с авторскими правами… — Я остановился прежде, чем погрузился в юридический жаргон. — Если пожелаете обсудить условия, — добавил я, — у вас есть номер моего телефона. — И ушел.

Поначалу я радовался, что отшил Джуди Уилмерс. Слишком я был бы тогда на виду, продолжал я себя уверять. Лучше ограничиться шестью фотографиями в газете, затем тихо уйти в тень. Но хотя я продолжал убеждать себя, что поступил правильно, тщеславный голос в моей голове нашептывал: Ей понравилась твоя работа, она предложила организовать твою выставку, черт побери… а что сделал ты? Выбросил все это в задницу, полез в юридические тонкости.

Ну, по крайней мере, я больше не услышу, как она произносит «запуталась». Хотя на данном этапе я сам ужасно запутался.

По дороге домой я зашел в магазин «У Бенсона» на Главной улице и отслюнил семьдесят долларов за дешевый автоответчик. Я установил его сразу же, как пришел домой. Я не стал менять вводную фразу робота на пленке. Вместо этого прихватил камеру и выехал на дорогу, направляясь на юг, через лес Линтри, накручивая милю за милей и любуясь соснами, которыми заросли берега реки Копперхед. День выдался ясным, снег сверкал, ртуть раздумывала, не подняться ли ей повыше над двадцаткой, и солнце создавало приятную похмельную дымку. Отъехав миль двадцать от города, я съехал на придорожную площадку, посмотрел вниз, на реку, и заметил двух типов, которые занимались подледным ловом рыбы. Обоим было за пятьдесят, тепло одетые, в очках — банкиры из небольшого городка в дорогих сапогах и теплых парках. Они отыскали небольшой участок реки, который не замерз, и сидели на маленьких парусиновых складных стульчиках, передавая друг другу фляжку с виски и разговаривая о всяком дерьме вроде дополнительной эмиссии акций и других делах. Я нарушил собственное правило и не стал спрашивать у них разрешения их сфотографировать. Я просто встал за деревом, как снайпер, нацелив телеобъектив на их челюсти, и щелкал. Шум воды скрывал звук работающего мотора камеры. Я чувствовал себя шпионом и наслаждался ролью тайного наблюдателя. Они не могли позировать, потому что не видели меня. Я был невидимым оком. Эту роль я играл бы с превеликим удовольствием. Ты плывешь по жизни незамеченным. Я и хотел остаться этим невидимым оком. Навсегда. Но Маунтин-Фолс постепенно выбивал меня из этой роли. Становилось все яснее, что в маленьком городке нельзя оставаться невидимым. Это было просто непозволительно.

Когда я вернулся в квартиру перед самым закатом, на автоответчике было четыре послания. Первое и третье были от ушибленной кармой Джуди Уилмерс, которая просила меня изменить свое решение насчет выставки.

— Уверена, мы сможем достичь креативной и коммерческой разрядки, Гари, — сказала она в первом послании. — Не просто разрядки, а настоящего сближения. Подумайте о потенциале, Гари… и перезвоните мне.

В своем втором послании она отбросила в сторону всяческие изыски и перешла к делу:

— Ладно, давайте договоримся следующим образом. Я согласна на дележ в вашу пользу, то есть шестьдесят на сорок, но вы на год даете мне право быть вашим международным агентом и заниматься вспомогательными правами за тридцать пять процентов со всех продаж и десять процентов от ваших доходов от всех выставок в галерее, которые я организую. Говорю вам как другу, вам никогда не предложат таких выгодных условий в Нью-Йорке или Сан-Франциско…

Как другу. Эта женщина сама понимает всю иронию своих слов?

Между двумя завлекалочками Джуди втиснулось послание от Руди Уоррена. Если судить по шумовому фону — плохая музыка и скверное поведение, — он звонил из бара «У Эдди».

— Привет, фотограф. Вижу, ты снюхался с мисс Эймс и скоро будешь работать в нашей газете регулярно. Я также узнал, что ты отказался поднять лапки перед этой барракудой, известной как Бывшая Жена Номер Два. Ты мне все больше и больше нравишься. Но имей в виду, поставив тебя на путь к успеху, я жду безмерной благодарности. Тебе также придется впредь платить по всем моим счетам в барах. Что напоминает мне о цели данного послания: я весь вечер в «своем офисе», если тебе вдруг потребуется недорогая компания.

Последнее послание было от Анны с просьбой позвонить ей на мобильный. Я застал ее в машине.

— Разве местные жители не относятся с подозрением к сотовым телефонам? — спросил я.

— Да, но у всех есть хоть один. Послушайте, я выбрала шесть фотографий. Хотела бы показать вам, что именно я выбрала… и заодно угостить вас ужином за счет газеты.

— Только не уверяйте меня, что у фоторедактора есть представительские деньги.

— Это невероятно большая сумма в двести долларов в год, что означает, что сегодня вечером я половину потрачу. Выходите на улицу через пять минут.

И она отключилась, не дав мне возможности выкрутиться из этой ситуации.

Она повезла меня в «Маленькое местечко». Это был самый хороший ресторан в Маунтин-Фолс Он располагался на бывшем железнодорожном вокзале в конце города, там были стены из красного кирпича и угловатые черные столы — дань постмодернизму, — из динамиков звучал, голос Джорджа Уинстона, а меню называлось «Нью Пасифик», хотя мы находились примерно за пятьсот миль от океана. Обслуживающего нас официанта звали Калвин. Он порекомендовал нам морского окуня с грибами шитаки и овощами в кляре. В тот вечер подавали салат-латук, выращенный гидропонным методом, со свежей сметаной и укропом. Вином недели было «Красавица из Орегона» — Шардоне Рекс Хилл с «правильным дубовым привкусом».

— Вы мартини умеете делать? — спросил я.

— Конечно, — ответил Калвин, видимо слегка обидевшись на мой покровительственный тон.

— Тогда мартини с Бомбейским джином, очень сухой, четыре оливки, и побыстрее.

— А мадам?

— Мадам желает то же самое, — ответила она.

— Мадам, — рассмеялся я. — Да парень, скорее всего, никогда не был восточнее Бозмана.

— Нет необходимости над ним издеваться.

— Я и не думаю издеваться, я просто поинтересовался, нет ли у него степени в науке о мартини. Знаете, это целая наука.

— А вы изобразили из себя НВЗ.

— Это что такое?

— Напыщенную восточную задницу, — расшифровала она, мило улыбаясь.

Принесли напитки. Мы заказали еду. Она подняла свой бокал.

— За наше сотрудничество, — сказала она.

Мы чокнулись. Я сделал глоток мартини и почувствовал, как от жидкого новокаина немеет стенка моей гортани.

— Приличный мартини, — заметил я.

— Не надо так чертовски сильно удивляться.

— Я никак не ожидал мартини или гидропонный латук в Монтане.

— А… понимаю. Ты один из этих чужаков, которым неприятно думать, что в Маунтин-Фолс может быть интересная еда, иностранные фильмы и приличные книжные магазины. Тебе нужен «настоящий Запад»: жирные гамбургеры, «Дебби покоряет Даллас» в местном паршивеньком кинотеатре и сигарная лавка, где ты сможешь купить «Хастлер» и другие такие же книги. Неудивительно, что ты сошелся с Руди Уорреном.

Я рассмеялся.

— Неужели он в самом деле был женат на этой беженке из района Залива?

— В жизни случаются и более странные вещи. Мне кажется, Джуди увидела в нем настоящего типа из Монтаны и поддалась на его грубоватый шарм.

— Брак ведь длился всего шесть месяцев, верно? — спросил я.

— Скорее, всего два часа. Джуди тогда здесь только что появилась… и еще не была настроена на нужную частоту.

— А сейчас, думаешь, настроена?

— Не давай всему этому глянцу обмануть тебя. Она действительно знает, как продать своих художников.

— И еще знает, как наварить на этом, насколько я могу судить.

— Ну да, я слышала, что у вас возникли некоторые разногласия по контракту.

— Быстро же у вас новости распространяются.

— Это же Маунтин-Фолс, чего ты ждал? Но насколько мне известно, она сделала тебе новое предложение. Ты его примешь?

— Еще не решил. Весь этот бред про Марин-Каунти действует мне на нервы.

— И не говори. Мы вроде как подруги, но после вечера с Джуди мне хочется пойти и кого-нибудь пристрелить. И все же у нее прекрасная галерея, и у нее есть связи на побережье. На твоем месте я бы постаралась как-нибудь с ней договориться.

— Ну, она все еще предлагает возмутительные условия.

— Ты очень крутой переговорщик, мистер Саммерс. Я все думаю — не занимался ли ты чем-нибудь на Уолл-стрит в предыдущей жизни?

— Не думал, что ты веришь в реинкарнацию, — заметил я, уходя от ответа.

— Все, кто приезжает в Монтану, верят в реинкарнацию. Именно поэтому они здесь и оказываются. Забудь эту чушь насчет штата с огромным небом. Это штат, где люди пытаются найти себя снова.

— Ты нашла себя снова? — спросил я.

— Можно и так сказать, если учесть, что Маунтин-Фолс находится очень далеко от Армонка, штат Нью-Йорк. Но это не был прямой переход из Уэстчестера в Монтану.

— Но ты ведь училась в каком-то из этих прогрессивных колледжей на востоке. Колледж Сары Лоренс, Беннингтон, Гэмпшир.

— Ошибаешься. Скидмор.

— Надо же. Тогда почему ты не носишь юбку в складку и не замужем за каким-нибудь зубным техником в Маунт Киско?

— Никогда не подходила по типу. А ты… давай попробую догадаться. Антиох? Оберлин?

Я уже чуть на сказал: Боуден, — но вспомнил, что Гари учился…

— Бард.

— Ха! Я была на правильном пути. Бард. Смех да и только. На чем ты там специализировался? Современное макраме? Литература никарагуанского сопротивления? И живешь на деньги папочки?

Я снова заволновался:

— Откуда ты знаешь, что у меня есть…

— Не знаю, догадалась. Мужик тридцати лет с хвостиком, никаких видимых источников дохода, решает по собственной прихоти перебраться в Монтану, арендует себе квартиру, не стучит в двери, разыскивая работу… Как мне представляется, ты или торговец наркотиками на пенсии, или из тех везунчиков, кому оставили достаточно денег, чтобы не заботиться о таких пустяках, как еда и ночлег.

— Это совсем небольшой трастовый фонд, — сказал я, чувствуя сам, что обороняюсь. — Хватает только на основные расходы.

Анна скептически улыбнулась:

— Слушай, да мне наплевать, что у тебя есть трастовый фонд. Тем более что у тебя действительно есть талант. — Она положила ладонь мне на руку. — Серьезный талант.

— Ты правда так думаешь?

— Уверена, — сказала она, нервно убирая руку, как человек, который сообразил, что преждевременно выложил карту. — Поэтому тебе не следует отказываться от выставки.

— Посмотрим, — сказал я.

— Откуда такое нежелание воспользоваться этим шансом?

— Дело не в нежелании…

— Именно в нем. Я что хочу сказать? Когда я впервые увидела тебя в редакции, ты производил впечатление, что тебе все до лампочки. Как будто тебе по фигу, куплю я твои снимки или откажусь от них.

— Я просто осторожен, вот и все.

— Знаю. И мне это, пожалуй, нравится. Особенно после всех тех уродов, которые осаждают меня в поисках работы и ведут себя так, будто они следующие Роберты Дуано. Но все равно любопытно — почему?

— Что почему?

— Почему ты так неуверен насчет продажи своих снимков?

Появившийся с едой Калвин спас меня от ответа на этот вопрос. У вина был обещанный дубовый привкус, гидропонный латук на вкус был таким же, как обыкновенный. Но его появление дало мне возможность сменить тему и перейти от моей неудачной карьеры к жизни Анны после Скидмора.

— После колледжа я оказалась в Бостоне, — сказала она. — Удалось найти работу в глянцевом лайфстайл-журнале с оригинальным названием «Бостон». Работала фотоподборщицей. В «Бостоне» в начале восьмидесятых это означало разыскивать наиболее привлекательные портреты суши. Короче, я жила в Кембридже через реку, а парня, который жил в квартире рядом, звали Грегг. Писал докторскую по английскому. Через год мы уже жили в одной квартире. Через два поженились. Через три нас выдернули из Бостона и сунули в Бозман, так как Грегг получил работу в Монтане.

— Как долго длился брак? — спросил я.

— Пять лет.

— Почему разошлись?

— Кое-что произошло.

— Что?

— Кое-что.

По тону я понял, что не стоит продолжать задавать вопросы.

— Итак, мы разошлись, я точно не хотела оставаться в Бозмане, но в то же время не хотела уезжать из Монтаны, к которой сильно привязалась. Вот я и съездила в Маунтин-Фолс, и приятель приятеля утроил мне встречу со Стюардом Симмонсом, редактором «Монтанан». Я появилась вовремя: за неделю до этого фоторедактор уволился. Я получила работу. И переехала сюда.

— Похоже на настоящую сказку Маунтин-Фолс, — заметил я.

— Ага, тут все оказываются, потому что у них что-то не заладилось в другом месте.

— У всех неприятности в Касабланке.

— Или в Нью-Йорке. Какие у тебя были неприятности в Нью-Йорке, Гари?

Я видел, что она ждет моей исповеди и рассказа о том, как я не сумел пристроиться в Манхэттене. Поэтому я позаимствовал отдельные подробности из жизни Гари, немного их приукрасив. Сам удивился, как у меня все легко и гладко получилось. Я поведал ей, как приехал в город после колледжа, уверенный, что буду делать обложки для «Вог» уже через пару месяцев. Но вместо этого мне пришлось жить в дерьмовых квартирках в восточной части города, работать где придется, ничего не достигая. Затем умерли мои родители, а поскольку я был единственным ребенком, дом достался мне. Было невероятно трудно вернуться в пригород после всех этих лет в Манхэттене, но с финансовой точки зрения выбора у меня не было. Особенно если учесть, что многие фотоагентства и журналы вроде «Дестинейшнс» продолжали меня игнорировать.

Затем я упомянул о своем романе с Бет.

— Это было серьезно? — спросила Анна.

— Нет, занимался самоуничтожением. Ведь с замужней женщиной можно связываться, если только хочешь причинить себе серьезный вред.

— Ее муж об этом узнал?

Я покачал головой.

— Он был юристом с Уолл-стрит. Который воображал себя талантливым фотографом.

— О, господи, — засмеялась Анна.

— Ты бы видела темную комнату этого парня. Зашибись. А его коллекция камер… вполне могла стоить тысяч сорок.

— И все же она полюбила тебя. Настоящего фотографа.

Я опустил глаза в тарелку.

— Ну да, — наконец произнес я. — Ты с кем-нибудь сейчас встречаешься?

— Был один, журналист из газеты, но он уехал из города примерно три года назад. Нашел работу в Денвере. Да и не слишком серьезно все это было. С той поры только пара идиотских ошибок.

— Удивительно, — заметил я.

— Да ничего удивительного. Маунтин-Фолс, возможно, городок замечательный, но у одинокой женщины выбор очень небольшой.

— Но всегда есть Руди Уоррен.

— Совершенно верно, — сказала она. — Заметь, что он однажды попытался…

— И?..

— Ты что? Спать с Руди — это погрешить против вкуса.

Мы выпили вино, съели морского окуня, заказали еще бутылку вина и начали слишком громко смеяться.

— Хочешь услышать лучшую историю про Руди Уоррена всех времен и народов? — спросила Анна. — Однажды он уговорил Мэг Гринвуд лечь с ним в постель…

— Да, я слышал, — сказал я.

— Короче, когда они закончили, Мэг прижалась к нему и прошептала «Все было так мило, Руди». Догадайся, что он сказал. «Зачем ты мне об этом говоришь? Скажи своим подругам».

Из ресторана мы выбрались около полуночи.

— Я очень надеюсь, что ты не собираешься ехать домой на машине, — сказал я.

— Никоим образом, — заявила Анна. — Мы пойдем пешком, ты меня проводишь.

Она взяла меня под руку. Три квартала до ее дома мы молчали. Она жила в тихом тупике, засаженном деревьями, в доме примерно двадцатых годов. Фонарь окрашивал улицу в теплый бежевый оттенок. Подходя к ее двери, я твердил себе: Ты набрался. Быстренько клюнь ее в щечку и уходи. Не усложняй ситуацию… Когда мы поднялись по ступенькам на крыльцо, Анна повернулась ко мне и одарила меня пьяной улыбкой на сто ватт. Свет от фонаря падал ей на лицо. И я подумал она прекрасна.

— Ну… — сказал я.

— Ну… — сказала она.

— Было здорово.

— Очень здорово.

— Ну… — сказал я.

— Ну… — сказала она.

Я наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но вдруг поцеловал в губы. Ее рот приоткрылся, она обхватила меня руками, и мы начали падать в дом. Упали мы на пол в холле. И начали срывать друг с друга одежду.

Позднее, уже в постели, она сказала:

— Я могу легко привыкнуть.

— Не говори мне, скажи своему…

— Заткнись, — сказала она, крепко меня целуя.

— Я тоже могу легко привыкнуть, — сказал я.

— В самом деле?

— Конечно.

— Хотелось бы мне верить.

— А почему не можешь?

— Да потому что я боюсь…

— Чего?

— …что ты просто еще один из мимолетных сердцеедов, которые прилетают, болтаются вокруг, пока пейзажи не начинают надоедать, затем однажды ночью, когда никто не смотрит, линяют из города.

— Разве я похож на такого?

— Тебе уже под сорок, ты никогда не женился, у тебя ничего не вышло с работой в Нью-Йорке, поэтому тебя занесло сюда. Через пару месяцев Маунтин-Фолс станет казаться тебе незначительным, и ты…

— Мы здесь не слишком забегаем вперед? — спросил я.

— Забегаем.

— Мы?

— Ну, я. Но я погорела на три раза больше, чем нужно, и я не допущу, чтобы это случилось снова. Я слишком старая…

— Ты не старая.

— Мне тридцать пять.

— Прости, я ошибся. Ты действительно старая.

— Негодяй, — сказала она и снова меня поцеловала.

Когда я проснулся утром, ее уже не было. На подушке лежала записка.

Гари!

Кое-кому приходится работать. Позвони мне попозже.

Меня можно уговорить приготовить тебе сегодня ужин. Есть чай, кофе. Бомбейский джин в кухне.

Целую.

А.

Я побродил по дому. Здесь было куда больше порядка, чем в офисе. Ничего особенного: побеленные каменные стены, полы из выбеленного дерева, небольшие мексиканские коврики, кучи книг и компакт-дисков, маленькая темная комната, бывшая когда-то второй ванной комнатой. Состарившийся увеличитель «Кодак», полоски недавно проявленных негативов, два недавних снимка, пришпиленных к веревке для просушки. На первом снимке большой рекламный щит: Мотель «Бьютт Элегант». Номера для молодоженов, — изрешеченный пулями. На втором снимке — маленькая заброшенная церковь, полностью утонувшая в снегу, причем ее самодельная колокольня украшена плакатом: Иисус грядет. Я улыбнулся. Анна Эймс обладала зорким глазом, и, если судить по толковой композиции, она также знала, как обращаться с камерой.

В темной комнате обнаружился телефон. Я снял трубку и позвонил ей в газету.

— Ты так и не показала мне те шесть отобранных фотографий, — сказал я.

— Это был всего лишь повод заманить тебя в свою постель, — заявила она.

— Мне понравились снимки щита и похороненной под снегом церкви.

— Ты там повсюду совал свой нос.

— Ты оставила меня одного в доме, разумеется, я тут огляделся. Снимки замечательные. Ты покажешь мне другие?

— Если захочешь.

— Захочу.

— Тогда получается, что приглашение на ужин принято?

— Точно.

— Увидимся около семи, — сказала она. — Принеси побольше вина.

Ты не должен этого делать, сказал я себе. Знаю, знаю, вмешался другой голос. Но сделай мне одолжение. Заткнись.

Я приготовил себе чашку кофе и пошел в гостиную. На каминной доске я увидел три семейные фотографии: Анна с пожилой парой (ее родители, решил я), два прыщавых подростка в школьных блейзерах (наверняка братья) и снимок, на котором Анна, лет двадцати с небольшим, держит на коленях крошечного младенца. Наверное, племянника или племянницу, подумал я, ведь о детях она ничего не говорила. Я посмотрел на газеты и журналы на журнальном столике. «Нью-Йоркер», «Нью-Йорк ревю оф букс», «Атлэнтик монтли», «Нью-Йорк таймс» и в самом низу стопки — экземпляр «Пипл». Что же, у нас у всех есть тайная слабость к мусорным изданиям. Я нарушил свое правило не читать ничего с востока и полистал вчерашний экземпляр «Таймс». Когда я дошел до страницы с некрологами, мой взгляд сразу же остановился на заголовке:

ДЖЕК МАЙЛ, ЮРИСТ.

УМЕР В 63 ГОДА.

Джек Майл, полноправный партнер фирмы «Лоуренс, Камерон и Томас» на Уолл-стрит, скончался в субботу в больнице «Маунт Синай» после продолжительной болезни. Ему было 63 года.

Джек Майл, глава подразделения «Доверительное управление и наследство», начал работать в компании «Лоуренс, Камерон и Томас» в 1960 году. В 1964 году стал партнером, был первоклассным юристом в своей области.

У него остались жена Роуз и двое детей.

Я положил голову на руки. Джек. После смерти отца он заменил мне его. Он молча понимал меня. Потому что, как и он, я был чужаком. Мы увидели это друг в друге при первой же встрече — два человека, которые играли в корпоративную игру на Уолл-стрит, но втайне ненавидели все, что с ней связано. Наверняка его лучшим периодом в жизни были пятидесятые годы, когда он жил в какой-то студии на Макдугал-стрит и рисовал безумные холсты под влиянием Кандинского. Но как только он под давлением родителей поступил в юридическую школу, он выбросил все холсты. И никогда больше не брал в руки кисть. Бедняга Джек. Возможно, своей смертью я ускорил его кончину. Еще одна моя жертва.

Я запер дом Анны и пошел к себе. Резкое утреннее солнце напомнило мне, как много я выпил накануне. Когда я открыл свою входную дверь, я сразу же почувствовал, что что-то не так. В воздухе висел застарелый запах табачного дыма, а из гостиной до меня доносилось хриплое, со свистом, дыхание. Кто-то там был, и внезапно я очень сильно испугался. Пока не услышал сонный голос:

— Это ты, фотограф?

Я сунул голову в гостиную: на моем диване развалился Руди Уоррен. Рядом с его промокшими и грязными ботинками выстроились пивные бутылки, стояло блюдце, полное окурков. Зубы плавали в стакане с водой.

— Черт бы тебя побрал, Руди.

— И тебе утро доброе, — сказал он, поднял стакан, выпил воду, затем сунул в рот протезы.

— Вот так-то лучше, — заметил он.

— Очаровательно, — сказал я. — Как ты, мать твою, сюда попал?

— С помощью ключей, — ответил он.

— Каких ключей?

— Тех самых, которые я украл в прошлый раз. Ну, знаешь, запасные ключи, которые ты держал на кухне…

— Я с ними знаком, — сказал я. Я ведь не удосужился проверить, не исчезли ли они после визита Руди.

— Хотел сказать, что я их позаимствовал, — сказал он и сел.

— Как и те снимки, которые ты тоже спер?

— И эта вся благодарность, которую я получу за то, что так резво раскрутил твою карьеру? Не говоря уже о том, что свел тебя с очаровательной мисс Эймс? Хорошая выдалась ночь, не так ли?

— Ключи, Руди. Ключи.

Он пожал плечами, полез в карман и бросил мне ключи.

— Сделал дубликаты? — спросил я.

— Не дергайся. Взял, чтобы был запасной вариант на случай, если мне понадобится лежанка.

— Вчера как раз понадобилась?

— Угу. На трехколесном велосипеде бы не усидел, что там говорить о машине.

— Мог бы мне сначала позвонить.

— Так ведь тебя не было, ты пудрил мозги мисс Эймс. Так что если проверишь свой автоответчик, то найдешь там по меньшей мере три записки от меня, в которых я умоляю пустить меня переночевать.

— У тебя что, нет других друзей в городе?

— Таких, которые со мной бы еще разговаривали, нет.

— А про гостиницу ты не подумал? Или хотя бы про такси?

— Слушай, за все это надо платить. Приятель, ты не поставишь кофейник на огонь? Мне срочно требуется кофеин, внутривенно.

— Я тебе не слуга, мать твою, Руди. И я хочу, чтобы ты немедленно отсюда убрался.

— Значит, ты все же на меня злишься?

— Ты очень проницателен.

— Понять не могу за что. Это ведь не то чтобы я спал в твоей постели, насрал тебе на простыни…

— Руди, до свидания.

— Пока не дашь чашку кофе, не уйду.

— Не хочу я варить тебе кофе…

— Как только я получу своего Джо, я ухожу. Хочешь, чтобы я ушел, ставь кофейник.

— Ладно, — смирился я, — сделаю тебе кофе.

Когда я вернулся с кружкой кофе, он только что перестал кашлять.

— Не считаешь, что твоим легким стоит отдохнуть от табачного дыма? — просил я.

— Не-а, — ответил он.

Он взял у меня кружку с кофе и попробовал.

— Растворимый? — с отвращением спросил он. — Большое спасибо.

— Для тебя, Руди, все самое лучшее.

— Сколько сейчас времени?

Я взглянул на часы:

— Без пятнадцати одиннадцать.

— Черт! — выругался Руди. — У меня срок сдачи в два.

— Успеешь?

Руди посмотрел на меня испепеляющим взглядом:

— Я всегда успеваю. Я ведь профессионал.

— Не хотел тебя обидеть.

— Тебе не мешало бы уяснить одну-две вещи насчет дружбы и маленьких городков, фотограф. Хочешь казаться посторонним — лучше сразу купи себе обратный билет в Нью-Йорк. А то нам здесь вроде как нравится жить на виду. И еще нам нравится понимать, с кем — и с чем — мы имеем дело. Смотри сам, Дейв из магазина фототоваров сказал мне, что ты его лучший клиент, всегда приятный, всегда вежливый, далее подсказал ему кое-что насчет купленной им старой камеры, если я не ошибаюсь. Но он приглашал тебя на ужин не менее шести раз. И ты каждый раз умудрялся отвертеться. Почему?

Потому что его жену зовут Бет, вот почему, и у него двое сыновей.

— Не люблю мешать бизнес с развлечениями.

— Чушь собачья. Ты просто хочешь казаться милым и держаться подальше от людей. На той неделе я сразу понял, как сильно ты пожалел, что пригласил меня сюда, и как тебе хотелось выкинуть меня на снег. Не хочу лезть не в свое дело…

— Но лезешь.

— …но не случилось ли чего-то такого там, на востоке, от чего ты пытаешься скрыться? Может, ты от алиментов бегаешь? От старых родителей? От резвой девчушки двенадцати лет, которая уверила тебя, что ей восемнадцать…

Я попытался рассмеяться. Услышав свой смех, я сразу понял, как напряженно он звучит.

— Ничего такого живописного, Руди. Просто я парень, которого в Нью-Йорке арестовывать не за что, а на работу брать никто не хочет. С профессиональной точки зрения я полный неудачник.

— У всех у нас есть прошлое, приятель. Просто некоторые могут рассказывать о нем с большей легкостью, чем ты. Например, когда ты сюда сегодня вошел, я сразу же понял, что произошла неприятность. Что-нибудь случилось? Кто-нибудь умер?

— Неужели я так прозрачен?

Я отрицательно покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Оставайся гребаной закрытой книгой. — Он допил остатки кофе. — Пора двигаться и найти себе машинку.

— О чем собираешься разоряться на этой неделе?

— О неблагодарности людей с востока.

— Все лучше, чем калифорнизация. Как ты, черт побери, умудрился связать жизнь с Джуди Уилмерс?

— Правда, она нечто? Ну, ты знаешь, как оно бывает. Уилмерс здесь уже давно, тебе хочется компании, и не успеваешь оглянуться, как ты уже прикован цепями к сумасшедшей сучке, которая воображает себя богиней войны индейцев чероки. Ну, ты знаешь, что тот парень сказал: «Опыт — это слово, которым мужчины называют свои ошибки».

— Оскар Уайльд?

— Сонни Листон.

Он встал и схватил свое шерстяное пальто с пола.

— И последнее, — сказал он. — Я очень хорошо отношусь к Анне Эймс. Мы все в газете к ней хорошо относимся. Так что не морочь ей голову. В последние два года ей здорово досталось.

— Что именно?

— Уверен, рано или поздно она тебе расскажет. Со временем. Но предупреждаю, разобьешь ей сердце, я надеру тебе задницу.

Он ушел. Я распахнул окна в гостиной, чтобы выветрить вонь от сигарет Руди. Вымыл посуду, которой он пользовался. Затем направился в темную комнату и начал проявлять пленку, которую нащелкал вчера на берегу Копперхеда. Я старался не думать о том, что люди в городе могут говорить обо мне.

После ленча зазвонил телефон.

— Наконец-то великий человек соблаговолил ответить. — Это была Джуди Уилмерс. — Ты не только очень талантлив как фотограф, ты еще отлично изображаешь неприступность.

— Просто я был занят, Джуди.

— Ну да, я в курсе. Она славная девочка, Анна. Смотри не упусти, понял?

Мне хотелось заорать. Но вместо этого я сказал:

— Я понял, Джуди. Я отлично тебя слышу.

Глава шестая

Позднее в тот же день нам с Джуди Уилмерс удалось договориться. Мы сидели в ее кафе в галерее, пили кофе чашку за чашкой, и она громко жаловалась каждый раз, когда я возражал против отдельных положений ее контракта. Сначала я изобразил доброго парня и заявил, что меня вполне устраивает, если мы будем делить доходы от этой выставки по принципу 60/40. Но затем я превратился в настоящее дерьмо. Я согласился предоставить ей всего полгода, в течение которых она будет иметь право продавать мои работы, и снизил ее долю во всех вспомогательных продажах до 25 процентов (хотя согласился на ее 10 процентов от всех выставок, которые она организует за этот период). Она уперлась рогами, настаивая, что при общем сроке только в полгода она будет настаивать на 30 процентах. Я готов был согласиться добавить пять процентов, но только при условии, если она согласится на еще одну статью в контракте. Статья эта установит потолок в тридцать шесть месяцев на выплаты всех гонораров, полученных в результате реализации вспомогательных прав за тот период, когда она их контролировала. Ее это не позабавило.

— Настоящий кошмар.

— Я всего лишь хочу подстраховаться, — сказал я. — Да и эта статья обычно включается во все контракты.

— Никакой ты не фотограф, — заявила она. — Ты самый настоящий юрист. Требую потолок в шестьдесят месяцев.

— Сорок восемь, — предложил я.

— Договорились, — сказала она.

Она пообещала подготовить все контракты мне на подпись к завтрашнему дню. Выставка откроется 18 мая и продлится до 1 июня. Она собиралась назвать ее: Лица Монтаны: фотографии Гари Саммерса. Будет напечатан плакат с фотографией «Грозная Мадж», который разойдется по всему штату. В честь открытия состоится ужин, на который будут приглашены «важные дилеры» из Сан-Франциско, Портленда, Сиэтла и Денвера. Она хотела получить как минимум еще тридцать портретов в свои загребущие руки в течение двух недель.

— Тогда всего получится восемьдесят. Для шоу я выберу сорок. Разумеется, я проконсультируюсь с тобой. Но за мной, как владелицей галереи, будет последнее слово. Не сомневаюсь, ты сейчас снова начнешь возражать.

— Я не дал тебе ничего, что бы мне не хотелось выставлять, так что… да, я согласен, что окончательное вето будет принадлежать тебе.

— Ты уверен, что не заболел? — поинтересовалась она.

— Очень смешно.

— Но слушай, я бы предпочла, чтобы ты не отдавал больше фотографии в газету после тех шести, которые они начинают печатать на этой неделе. Последняя появится в субботу как раз накануне открытия выставки. Разумеется, это прекрасная реклама. Но после этого я бы хотела продавать снимки в крупные издания, так что боюсь, что «Монтанан» — не тот формат.

— Анна придет в восторг от этой новости.

— Слушай, это ведь бизнес.

Я не стал сразу говорить Анне об условиях контракта, на которых настаивала Джуди, когда я встретился с ней в тот вечер. Потому что, как только она открыла дверь, мы тут же оказались в объятиях друг друга. В следующие полчаса не было произнесено ни слова. Потом она прижалась ко мне в постели, положила подбородок на плечо и сказала:

— Ну, привет тебе.

Я явился вооруженный двумя бутылками шираза, произведенного в штате Вашингтон, и после ужина упомянул, что наша прошлая совместная ночь стала достоянием общественности в Маунтин-Фолс.

— Не смотри на меня так, — попросила Анна. — Я не считаю рассказы о моей личной жизни приятным времяпровождением.

— Тогда как получается, что стены здесь имеют глаза и уши?

— Здесь делать больше нечего, — сказала Анна. — Но слушай, тебе не нравится, что люди узнали, что ты провел здесь ночь? Это же была всего одна ночь. Сегодня еще одна ночь и…

Я улыбнулся ей.

— И завтра, — добавил я, — будет еще одна ночь.

Она посмотрела на меня и крепко поцеловала:

— Именно это я и хотела услышать.

На следующее утро, когда мы заканчивали завтракать на ее кухне, она наконец принесла те шесть снимков, которые отобрала. Грозная Мадж, пара на автозаправке, хозяйка бутика в Бигфорке, священник-фундаменталист около своей часовни-трейлера в Калиспелле, агент по недвижимости в синем блейзере и ковбойской шляпе, байкер со множеством татуировок, играющий в покер с автоматом в «Маунтин-Вью».

— Одобряешь мой выбор? — спросила она.

— Одобряю.

— Теперь я думаю о следующих шести снимках…

— Боюсь, что тут будут некоторые контрактные сложности, — сказал я и ознакомил ее с настойчивым желанием Джуди запретить мне впредь продавать снимки газете.

— Хитрая стерва, — сказала она. — И ты согласился?

— У меня не было особого выбора.

— Гари…

— Но как только я передам ей последний портрет, — сказал я, — не будет никакой юридической причины, чтобы я не мог работать на вас.

Она заговорщицки мне улыбнулась:

— Звучит клево.

Следующие две недели я не знал ни сна ни покоя, ведь мне нужно было снять еще тридцать фотографий для выставки. Каждое утро я поднимался ни свет ни заря и отправлялся в путь. Во второй половине дня возвращался и проводил несколько часов в своей темной комнате, проявляя пленки, а затем отправлялся к Анне на поздний ужин. Я всегда приносил вино и только что высушенные снимки. Но мы неизбежно сразу же оказывались в постели. После строгого рациона с Бет в моем необузданном поведении было что-то приятно подростковое. Мы не могли удержаться, чтобы не касаться друг друга, и во время каждой из моих длинных поездок за портретами за пределы Маунтин-Фолс я считал часы, которые остались до момента, когда я снова окажусь на ее пороге.

— А… это снова ты, — говорила она с наигранным равнодушием, прежде чем протянуть руку через порог и втащить меня в дом — и в свои объятия.

Вино отставлялось в сторону, снимки валялись в беспорядке на полу, а мы умудрялись наполовину раздеть друг друга, прежде чем успевали добраться до спальни.

Потом один из нас нехотя тащился вниз и на скорую руку собирал ужин. У нас появилась порочная привычка есть в постели, и каждый раз, когда была моя очередь готовить, Анна использовала полчаса моего отсутствия, чтобы просмотреть новые снимки с помощью лупы и маркера и отобрать лучшие фотографии за день.

— Какую вспышку ты использовал, когда снимал торговца оружием? — спросила она однажды вечером, разглядывая портрет гордого хозяина оружейного магазина в Бьютте.

— Никакой, — ответил я. — Только тот свет, что имелся.

— Шутишь! Как ты тогда добился такого особого сияния его лица?

— Повезло с заходящим солнцем. Когда я снимал, оно светило прямо в окна по фасаду.

— Как же, повезло, так я и поверила, — сказала она. — Ты его специально так поставил.

— Ну…

— Что касается твоих фотографий, то везенье тут ни при чем. У тебя все чертовски точно просчитано. Но выручает тебя отсутствие притворства. Готова поспорить, что начинал ты с манерных снимков…

— Возможно…

— Но считал себя настоящим художником, как и полагается парню из Барда.

— Наверное.

— Ничего удивительного. Нужно очень долго работать фотографом, чтобы научиться доверять своему глазу, сопротивляться желанию отредактировать кадр. Я до сих пор с этим борюсь.

— Те снимки, что я видел в твоей темной комнате, потрясающие.

— Оригинальные — да, потрясающие — нет. Они чересчур заумные. Слишком привлекающие внимание. Тогда как твои портреты… ты умудряешься придать им ауру случайности, хотя яснее ясного, что снимок тщательно продуман. Очень хитрый трюк.

— Я совсем недавно этому научился.

— Я догадалась. И когда ты прославишься и журналы станут о тебе писать…

— Этого никогда не произойдет.

— Не будь так уверен. Но когда это произойдет, неважно где, ты сможешь смело сказать, что нашел «свой глаз», когда приехал в Монтану.

— Верно. Монтана меня освободила.

— От чего?

— От профессиональной неудачи. Сомнения в себе.

— От чего-то еще?

Я тщательно подбирал слова.

— У всех свои скелеты в шкафу, Анна.

— Знаю. Вот только ты все еще очень осторожно знакомишь меня со своей историей.

— Так ведь прошло всего десять дней…

— Верно.

— …и ты тоже мне не обо всем рассказываешь.

Она посмотрела мне прямо в лицо:

— Ты хочешь знать, почему распался мой брак?

— Да, хочу.

Она некоторое время молчала.

— Ты видел фотографию на каминной доске внизу, где я с ребенком?

Я кивнул.

— С моим сыном, — сказала она, — Чарли.

Она помолчала.

— Он умер.

Я закрыл глаза. Ее голос оставался очень спокойным, сдержанным.

— Это случилось где-то через месяц после того, как была сделана эта фотография, — сказала она. — Ему тогда было четыре с половиной месяца. Он все еще спал в одной с нами комнате. И все еще просыпался по два-три раза за ночь. Только в ту ночь он ни разу не пошевелился. Мы с Греггом так чертовски устали за недели сна урывками, что заснули и проснулись только в семь утра. Я встала первой. И когда из люльки не донеслось ни звука, я поняла, что случилось что-то ужасное…

Она замолчала и отвернулась.

— Синдром внезапной детской смерти. Они это так назвали. Врачи «скорой помощи», доктор, который делал., они твердили нам, что у этого синдрома нет ни причины, ни признаков…. Он просто «случается». Это всего лишь «один из таких случаев»… «Вы не должны себя винить». Но, разумеется, мы винили себя. Если бы мы проверили его посреди ночи. Если бы мы не были такими усталыми, если бы нам не хотелось проспать ночь, не просыпаясь… Если бы…

Я снова закрыл глаза — я не мог смотреть на нее. В темной комнате своего мозга я четко увидел Адама и Джоша.

— Брак должен быть очень прочным, чтобы можно было пережить смерть ребенка, — сказала она. — Наш таким не был. Через восемь месяцев я перебралась в Маунтин-Фолс. Никогда больше не бывала в Бозмане. Никогда не встречалась с Греггом. Не могла. Это невозможно пережить. Нужно научиться жить с этим. Прятать это от людей. Скрывать от чужих взглядов в своей собственной комнате, месте, о котором только ты знаешь и которое постоянно посещаешь. И как бы ты ни старалась, избавиться от этой комнаты ты не сможешь. Она с тобой навсегда.

Она взглянула на меня.

— Ты плачешь, — заметила она.

Я ничего не сказал, только вытер глаза рукавом рубашки.

— Я бы выпила виски. Мне кажется, и тебе не помешает.

Я спустился вниз, в кухню, нашел бутылку «J&B», два стакана и вернулся в спальню. Когда я сел на кровать, Анна положила голову мне на плечо и зарыдала. Я крепко обнимал ее, пока она не затихла.

— Никогда больше меня об этом не спрашивай, — попросила она.

В ту же ночь, позднее, я неожиданно проснулся. Электронные часы рядом с кроватью показывали 3.07. В спальне темно. Анна крепко спала, свернувшись калачиком. Я уставился в потолок. И снова увидел Адама и Джоша. Моих потерянных сыновей. Анна была права: горе — это твоя собственная темная комната. Только я свое горе навлек на себя сам. Убив Гари, я убил свою жизнь, жизнь, которой не хотел. До того момента, как она умерла.

Теперь все было ложью, притворством. Мое имя, мои документы, моя придуманная биография. Если у меня есть будущее с Анной, оно будет построено на этом притворстве, потому что ничего другого я ей предложить не смогу. Мне следовало послушаться своего инстинкта и не ввязываться в отношения. Но теперь — пусть прошло всего лишь десять дней — я не хотел ее отпускать.

На следующий день, в субботу, Анна разбудила меня, размахивая перед моим носом экземпляром «Монтанан».

— Вставай-просыпайся, ленивый народ, — сказала она. — Ты в печати.

Я мгновенно проснулся. И там, на второй полосе, в разделе, посвященном уик-энду, была моя фотография пары с ребенком у бензоколонки. Она занимала почти четверть полосы. Никакого редакторского комментария под снимком, объясняющим, кто это такие. Анна сделала все просто. Аккуратный заголовок ЛИЦА МОНТАНЫ ГАРИ САММЕРСА, и ничего больше.

— Доволен? — спросила она.

— Потрясен.

— Почему? — вдруг забеспокоилась она.

— Потому что это первый мой снимок, попавший в печать.

— Все еще не могу в это поверить.

— Ты прекрасно все расположила, и воспроизведение замечательное. Четкость идеальная. Спасибо.

Она поцеловала меня.

— Рада стараться, дорогуша, — сказала она. — Ты извини меня за эту ночь.

— Не смей извиняться, — сказал я. — Никогда.

— Есть планы на сегодня?

— Я в твоем распоряжении.

— Мне нравится, как это звучит. Не хочешь проехаться за город с ночевкой?

— С удовольствием.

Мы взяли мою машину и сначала заехали ко мне домой, чтобы я мог захватить смену одежды и камеру.

— Ничего себе местечко, — заметила Анна, разглядывая мой суровый интерьер. — Мы можем пользоваться этой квартирой в качестве временного пристанища. Ты когда-нибудь сталкивался с Мэг Гринвуд?

— С той поры как она показала мне эту квартиру, нет, — сказал я, решив не упоминать, что каждый месяц просовывал конверт с арендной платой под дверь ее офиса ночью, чтобы избежать столкновения.

— Я должна тебя кое о чем спросить, — сказала Анна, — и ты должен дать мне прямой ответ.

— Да? — нерешительно спросил я.

— Когда я сказала Мэг, что встречалась с тобой, она заметила: «Ой, он уже занят. Сказал, что у него подружка в Нью-Йорке». Это так?

— Никоим образом, — ответил я.

— Тогда зачем ты сообщил ей, что…

— Потому что я не мог придумать другого способа дать ей понять, что не хочу, чтобы она стала матерью моих детей.

— Негодяй, — сказала она, подавляя смешок. — Хотя верно, она немного переигрывает, когда на горизонте появляется свободный мужчина. Значит, в самом деле никого нет?

— Можешь мне поверить, — сказал я.

— Я верю, — ответила она, беря меня за руку. — Верю.

Мы сели в машину, и Анна велела мне ехать по дороге 200 на восток. На удивление, последние две недели снега не было. Температура стабильно держалась выше нуля впервые с декабря, поэтому снег в некоторых местах уже исчез. И сегодня пейзаж выглядел оттаявшим — земля коричневая, деревья все еще голые.

— Надо же, и здесь зима когда-то кончается, — заметил я.

— Не спеши с ней распрощаться, — возразила Анна. — Этот короткий перерыв — счастливая случайность. Я видела дюймы снега в мае. Так что в середине апреля возможно все. Пурга, ледяные бури, голод, эпидемии, набеги саранчи…

— Какого черта я вообще приехал в эту Монтану?

— Найти свою музу, — обиженно сказала она.

— Да ладно тебе…

— И встретиться со мной.

— Надеюсь, ты стоишь восьмимесячной зимы.

— Принимаю это как комплимент.

— Почему ты так долго выжидала, прежде чем спросить меня об этой придуманной подружке из Нью-Йорка?

— Сначала я решила не обращать на это внимания. Пока..

— Да?

— Пока я не подумала, что тебя неплохо бы иметь в качестве мебели.

— Какую именно мебель ты имеешь в виду?

— Широкий диван.

— Благодарю покорно.

— Всегда рада стараться.

— Кстати, куда это мы направляемся?

Примерно миль через тридцать Анна велела мне свернуть на проселочную дорогу, узкую, извивающуюся между огромных сосен. Они росли так близко друг к другу, так плотно, что, казалось, небо исчезло. Было похоже на большой, высокий собор. Минут через десять Анна велела свернуть налево, на узкую асфальтированную тропинку. Моя двухместная машина еле проходила, покрытие было таким изношенным, что скорость пришлось сбросить до 15 миль в час.

— Если проколю здесь колесо, мне понадобится помощь, — заметил я.

— А мне придется помогать.

Машина начала вибрировать, выбравшись на каменистый участок.

— Надеюсь, дело этого стоит.

— Можешь мне поверить.

Приблизительно через пять минут открылась синева. Не синева в полном смысле, скорее аквамарин. Перед нами было бескрайнее озеро. На первый взгляд оно казалось морем. Противоположный берег был едва виден. В центре этого простора плыли два маленьких острова, на обоих никаких признаков жилья. Мы остановились у кромки воды и вышли из машины. Я посмотрел на север, юг, восток, запад. Иногда взгляд падал на домик, спрятавшийся в чаще, но чтобы найти его, надо было внимательно присмотреться. Это был Эдем — сотворенный заново, незапятнанный, укутанный в гигантские первобытные деревья.

— Боже милостивый! — только и смог сказать я.

— Здорово впечатляет, — сказала Анна. — Озеро Муз. Второе по величине в штате. Отсюда до западного берега около двадцати пяти миль. Если плыть туда на катере, можно заблудиться, перепутать, в какую сторону двигаться, настолько оно чертовски огромное.

— Я спросил, с каких пор она начала сюда ездить.

— С той поры, как купила вот это.

Она показала на маленький домик примерно в ярдах двухстах от нас, спрятавшийся в соснах. Скорее хижина. Грубо построена, иссечена ветрами, с малюсенькими окнами, грубоватой каменной печной трубой на крыше. Внутри одна большая комната. Голые доски пола, дровяная печь, старая цинковая раковина, пара потрепанных кресел, старая железная двуспальная кровать, старое, большое, видавшее виды кресло-качалка, полки, заваленные книгами в мягких обложках и заставленные банками с едой, полка с пыльными винными бутылками. Единственная связь с окружающим миром — транзистор.

— Тут электричества нет, — сказала Анна, — только керосиновая лампа. Туалет имеется, даже ванна, но горячую воду здесь можно получить, только если подогреешь на печке. И все же это — мое собственное убежище, где я могу захлопнуть дверь и оставить все за нею. В прошлом году свои две недели летнего отпуска я провела здесь одна. За все время не встретила ни души.

— Вы меня удивляете, мисс Эймс.

— В этой хижине нет ничего удивительного, — сказала она, отыскав коробку спичек «Домино» в той части комнаты, которая была отведена под кухню. — На самом деле это почти что дыра.

— Да, но я бы не смог прожить здесь один продолжительное время.

— Знаешь, со временем одиночество начинает нравиться. Даже такой городской крысе, как ты, может понравиться.

— Давно этот домик у тебя?

— Лет пять. Заплатила за него сущие пустяки. Оно и заметно.

Она открыла дверцу печки и растопила ее.

— Я всегда вычищаю печку и закладываю туда новые дрова. Тогда не приходится тратить час на рубку дров, когда я возвращаюсь. Потому что здесь — неважно, лето это или зима, — всегда чертовски холодно, когда приезжаешь.

Я спорить не стал.

— Часа через два, когда печь разогреется, здесь будет терпимо. Давай пока погуляем.

Мы пошли по узкой тропинке, тянущейся вдоль кромки озера. Солнце уже грело вовсю. Под его лучами неподвижное озеро напоминало блестящий, только что натертый пол. Воздух был бодрящий, как шампанское, легкий ветер раскачивал сосны. Тишина была всепоглощающей. Мы шли молча. Пока шли вперед по берегу, мне пришло в голову, что в этом штате мне нравятся не столько пустые дороги и огромное небо, сколько уважение к тишине. Что там сказал Паскаль о том, что все беды человека проистекают от его неспособности тихо сидеть одному в своей комнате? Монтана инстинктивно понимала эту дилемму и сделала все возможное, чтобы поставить барьер для шума, который царил в других местах. Здесь тишина считалась благом, необходимостью.

Примерно через час после начала нашей прогулки Анна неожиданно протянула руку и схватила меня за плечо. Когда я повернулся, то увидел, что она прижала палец к губам и показывает вглубь леса. Там, примерно в тридцати футах от нас, я увидел большую медведицу-гризли с двумя медвежатами. Она их умывала, облизывая длинным языком. Мы с Анной замерли, так как отлично знали, что любое резкое движение может напугать мамашу, которая, в свою очередь, может решить, что мы представляем опасность для ее детей. Каждый преданный читатель «Нэшнл джеографик» отлично знает, что самый надежный способ подвергнуться нападению медведицы-гризли — это разбудить ее материнские инстинкты. Вот мы и стояли очень тихо — тайные свидетели трогательной домашней сцены. Сначала я отбросил мысль достать из кармана парки лежавшую там «Лейку». Но когда стало ясно, что мамаша не подозревает о нашем присутствии, я тихонько вынул камеру и снял колпачок с объектива. Глаза Анна расширились от страха. Она коснулась моего плеча и решительно потрясла головой. Я жестом попросил ее не волноваться. Затем взглянул в видоискатель и сделал восемь мгновенных снимков гризли с медвежатами. Я очень пожалел, что у меня нет с собой телеобъектива, и, чтобы подойти поближе, сделал два осторожных шага вперед.

Это было огромной ошибкой. Как только я ступил на промерзшую землю, медведица замерла. Притянула к себе медвежат. Оглянулась вокруг и заметила нас. Тогда она загородила медвежат спиной и выпрямилась во весь свой немалый рост. Я услышал, как Анна резко втянула воздух, заглушив стук моего сердца. Медведица была так же неподвижна, как и мы. Это противостояние длилось не больше тридцати секунд, но показалось, что прошел час. Наконец она опустилась на землю, сгребла своих детей одной лапой и погнала их вглубь леса.

Мы подождали несколько минут, прежде чем пошевелиться. Когда медведи скрылись из виду, Анна выдохнула. Я знал, что сейчас будет.

— Ты настоящий кретин, — сердито прошептала она.

— Это вышло случайно…

— Как же, случайно. Я же сказала, чтобы ты не двигался…

— Я в самом деле не думал…

— Вот это верно, ты не думал. Мы чуть из-за тебя не погибли. В следующий раз…

— Я постараюсь впредь остерегаться медведей, — сказал я, пытаясь погасить ее гнев. — В следующий раз…

Но я выбрал неудачную тактику.

— Черт бы тебя побрал, Гари, не смейся надо мной!

С этими словами она бросилась к домику. Я не стал ее догонять, просто потащился следом. За тот час, что мы шли назад, она ни разу не оглянулась. Она обогнала меня минут на пять. Я слышал издалека, как хлопнула дверь домика. Когда я вошел, Анна стояла в кухонном отсеке и открывала бутылку вина. Печка сделала свое дело: комната перестала походить на погреб. Анна налила немного шираза в стакан, сделала большой глоток и стряхнула мою руку, когда я попытался ее обнять.

— Не сердись на меня, — попросил я.

— Тебе должно быть стыдно, — не унималась она.

— Я не подумал…

— Ты думал… только как фотограф.

Я улыбнулся:

— Получатся замечательные кадры.

— Я знаю, — сказала она. — И если ты захочешь заслужить прощение, ты отдашь их мне для газеты.

— Идет, — согласился я и протянул руку, чтобы погладить ее по щеке.

Она схватила мою руку и крепко сжала.

— Она бы уложила тебя двумя ударами лапы. Я была сзади, возможно, мне удалось бы убежать… но у тебя не было никаких шансов. Не смей больше никогда подвергать себя такому риску…

— Иди сюда, — сказал я, притягивая ее к себе.

Кровать скрипела, простыни оказались немного влажными, и, хотя мы укрылись двумя теплыми одеялами, все равно приходилось прижиматься друг к другу, чтобы согреться.

— Давай не будем завтра возвращаться, — предложил я, наклоняясь, чтобы поднять с пола бутылку вина и два стакана. — Запремся здесь, и пусть все думают, что мы исчезли, не оставив следа.

— Этот домишко слишком мал для двоих, дружок.

— Какой же из тебя романтик?

— Я практичный романтик… — сказала она.

— Это что, оксюморон?

— …и я очень не хочу тебя потерять. Именно поэтому я никогда, слышишь, никогда не согласилась бы провести здесь с тобой две недели.

— Почему? — спросил я, внезапно обидевшись.

— Когда-нибудь слышал о домашней лихорадке? Раздражительность зашкаливает. Конец всякой романтике. Две недели вдвоем в маленьком изолированном месте — и мы будем мечтать избавиться друг от друга и… или решим создать нашу собственную милицию.

— Прекрасное времяпровождение в Монтане, — заметил я.

— Знаешь, почему этот штат обгоняет все остальные по числу помешанных на оружии, ненавидящих правительство безумных сепаратистов? Потому что здесь очень много людей живут в тесных домах.

Она выскочила из постели и начала быстро натягивать одежду.

— Как насчет того, чтобы познакомиться с моим чудесным походным соусом для пасты? — поинтересовалась она.

Четыре кухонные полки были плотно заставлены банками с супом, овощами, бобами, чили, тунцом, моллюсками, сардинами, консервированным молоком. Стояли там и пакеты с разными макаронами, рисом, смесью для выпечки хлеба, банки с кофе, чаем и «Оувалтином», и маленькие баночки с разными специями. Анна налила оливкового масла в большую сковородку и поставила ее на плиту. Через пару минут масло стало бурлить.

— Значит, плита и в самом деле работает, — заметил я.

— Ты такой городской мальчик, — сказала она, бросая на сковородку сухой чеснок и розмарин.

— Как ты регулируешь жар?

— Легко, — ответила она, открыла дверцу печки и бросила туда три полешка дров. — Вот так.

— Ты такая деревенская девушка.

— Ты собираешься весь вечер валяться в кровати, пока я готовлю?

— Мне приходило такое в голову.

— Открыл бы лучше еще вина.

Я заставил себя встать и одеться. Анна добавила томаты из двух банок на сковороду и плеснула туда остатки шираза. Налила в кастрюлю воды и пристроила на плите рядом со сковородой.

— Когда ты ходишь по магазинам перед поездкой сюда, — спросил я, разглядывая огромный набор консервов, — ты всегда запасаешься на случай Армагеддона?

— Не-а… Но в подвале имеется убежище на случай атомной атаки.

— В самом деле?

— В самом деле.

— У тебя весьма внушительный морозильник.

— Каждый год я дважды обновляю здешние запасы, и тогда могу больше об этом не думать.

— Получается, что ты можешь исчезнуть без следа, если захочешь?

— Уже нет, — сказала она.

— Это почему?

Намек на улыбку:

— Потому что ты теперь знаешь, где меня найти.

Она добавила к помидорам банку моллюсков и бросила горсть макарон в кипящую воду в кастрюле. Я открыл еще бутылку, зажег свечи и накрыл на стол.

— Linguini alia vongole,[26] — сказала она, ставя на стол дымящуюся миску с пастой. — Самый любимый рецепт в Монтане.

Мы поели. Выпили вторую бутылку шираза. Я нашел на полке бутылку портвейна и принялся разливать по стаканам. Она попросила не наливать ей много.

— А то у меня завтра утром будет жутко болеть голова, — сказала она.

— Страдание любит компанию, — заметил я, протягивая ей стакан.

— Ты хочешь меня обязательно напоить? — спросила она.

— Точно — и тогда я смогу свободно пользоваться твоим телом.

Свечи мигнули. Она наклонилась, положила свою ладонь мне на руку. Свет от свечей озарял ее лицо.

— Ты счастлив? — спросил она.

— Очень счастлив.

— Я тоже.

Мы замолчали. Затем она спросила.

— У тебя где-нибудь есть ребенок?

Я машинально сжал свободную руку. К счастью, она была под столом.

— Нет.

— Странно.

— Почему?

— Потому что, когда я рассказывала тебе о Чарли, ты очень расстроился.

— История очень грустная, — сказал я.

— Конечно, но те несколько человек, которым я об этом рассказывала и которые не имели своих детей, не реагировали так эмоционально. Естественно, они все ахали «Какой кошмар!» и все такое… тогда как тот, у кого дети были, нашел эту историю невыносимой.

Я пожал плечами. Решил, что это самый безопасный ответ.

— Не пойми меня неправильно, — продолжала она. — Меня очень тронула твоя реакция. Только… она меня удивила, вот и все. Одинокий мужчина без детей… трудно ждать от него понимания всей глубины родительских чувств к ребенку. — Она помолчала, глядя мне прямо в глаза. — Ты хочешь детей?

Я не отвел глаз:

— Возможно. А ты?

— Тоже возможно.

Она нервно отпила глоток портвейна. Я осушил свой стакан. Мы быстро сменили тему.

Я спал крепко, но вскочил, расслышав маниакальный визг циркулярной пилы «Блэк и Декер» глубоко в своем коматозном мозгу.

— Ты в порядке? — спросила полусонная Анна.

— Просто дурной сон.

— Спи дальше, — сказала она, обхватив меня руками. — К утру все забудешь.

Если бы это было возможно.

Наконец я снова заснул, погрузившись в черную пустоту. Настоящий мертвый сон.

Глава седьмая

Внезапно я почувствовал, как кто-то сильно трясет меня за плечо:

— Гари, Гари…

Я очнулся. Надо мной стояла Анна. Она была одета и выглядела встревоженной. Очень встревоженной.

— Надо немедленно уезжать, — сказала она.

— Что?.. — В мозгах все еще был туман. Я взглянул на часы. Почти полдень. Немудрено, что я плохо соображаю.

— Нам надо немедленно уезжать, — сказала Анна.

— Господи, почему?

— Я тебе покажу, когда ты поднимешься. Но ты должен поскорее встать.

— Я ничего не…

— Гари… — Она практически стащила меня с кровати. — Шевелись!

Я послушался, быстро оделся, побросал грязные вещи в рюкзак. Анна тем временем бегала по дому, все закрывая.

Двигалась она быстро.

— Готов? — спросила она, когда я натянул сапоги.

— Ага. Почему такая спешка?

— Выйди наружу, — велела она.

Я поднял рюкзак и открыл дверь.

— Милостивый боже, — прошептал я, — милостивый боже.

Огонь ревел. Он уже поглотил часть леса. Он был меньше чем в миле от нас, языки пламени лизали верхушки сосен. Небо закрыло густое облако едкого дыма, сквозь которое даже солнца не было видно. Дул сильный ветер, раздувая пламя. Теперь я понял, почему Анна так торопилась поднять меня. Огонь надвигался на нас.

Я рванул к машине, открыл багажник, схватил сумку с камерой.

— Ты рехнулся? — ахнула Анна.

— Только пару снимков, — сказал я, открывая крышку «Роллейфлекса».

— Возьми «Илфорд I Р-4», — посоветовала она, видя, что я роюсь в сумке в поисках пленки. — У нее лучше разрешение.

Я улыбнулся ей:

— Слушаюсь, босс.

— И поторапливайся. У нас несколько минут.

Я навернул телеобъектив и сделал дюжину снимков сосен в огне. В снайперский видоискатель телевика они казались слишком большими именинными свечами. И ярко горели. Внезапно низовой сквозняк превратил огонь во вселенский пожар. Четко послышался зловещий звук ууух, и пламя словно бы сделало скачок, надвигаясь на нас.

— Давай скорее уматывать, — сказала Анна. — Я сяду за руль.

Я бросил ей ключи, и мы запрыгнули в машину. Она повернула ключ в зажигании.

Ничего не произошло.

Она снова повернула ключ. Ни звука.

— Надави на педаль газа, — посоветовал я.

Она несколько раз нажала на педаль, затем снова повернула ключ. Тишина.

Ветер усиливался. Мы уже ощущали запах горящих сосен, на нас накатывали клубы дыма.

— Что, черт возьми, происходит? — спросила Анна, продолжая в отчаянии давить на педаль.

— Прекрати, прекрати, — сказал я. — Зальешь свечи.

— Если она не заведется, мы умрем.

— Поставь вторую скорость, — сказал я. — Теперь поверни ключ и вдави педаль газа в пол.

Она послушалась. Я выскочил из машины, пристроился сзади и начал толкать. Сначала она отказывалась тронуться с места, но когда я исхитрился перепихнуть ее через небольшой бугорок, она начала легко катиться по наклонной дорожке.

— Отпусти педаль, — крикнул я, когда машина ускользнула от меня.

Внезапно послышался хлопок в ожившем моторе.

— Качай, качай, — крикнул я Анне, которая старалась воспользоваться этими признаками жизни. Но через пару секунд снова наступила тишина.

— Черт, черт, черт! — Анна снова повернула ключ в зажигании. Мрачный скрежет. Дым от пожара становился все гуще.

— Воткни снова вторую, — крикнул я, упираясь в машину сзади. — Педаль сцепления в пол.

— Да, — крикнула она. — Двигай.

Я изо всей силы толкнул машину и бежал за ней, так как она покатилась под уклон, оставляя меня позади.

— Сцепление!

Анна отпустила сцепление. Снова послышалось сдавленное механическое рыгание, затем уверенный рев мотора. Я догнал машину и вскочил в нее. Анна воткнула первую скорость, нажала на педаль газа, и мы двинулись вперед по ухабистой дороге. Она довела скорость до тридцати миль в час, но покрытие было таким неровным, что «эм-джи» трясло, как бормашину зубного техника. Анне пришлось сбросить скорость до двадцати миль в час.

— Гребаные британские машины, — пробормотала она, — один стиль, никакого содержания.

— Вообще-то их не для леса создавали, — заметил я.

— Как насчет тумана? — спросила она, когда ветер, снова набрал силу и на дорогу опустилось густое облако ядовитого дыма. Дым проник в окно, покрыв нас сажей. Дыхание перехватило. Мы с трудом закрыли окна, задыхаясь от кашля.

Видимость теперь была минимальной — наверное, не больше десяти футов. Анна наклонилась над рулевым колесом, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди. За последнюю четверть часа мы не обменялись ни единым словом. Мы оба знали, что огонь совсем рядом. И если мы не выскочим из этой части леса в ближайшие минуты, он поглотит нас.

Дым был ужасным. Ядовитая вонь заполнила воздух, мешая дышать. Брезентовая крыша машины в нескольких местах была порвана и пропускала эти пары. Анна побелела. Она сжала зубы и изо всех сил старалась держать себя в руках. Разбитая дорога стала еще хуже, изобиловала кочками и рытвинами, но она вела машину с максимально возможной скоростью. Как раз когда туман на секунду рассеялся и мы увидели основную дорогу, послышался хлопок, и пламя сомкнулось за нашей спиной. Я обернулся и увидел, что дорога, по которой мы только что ехали, превратилась в преисподнюю. Пламя бежало вдоль машины, прорываясь сквозь лес с той же скоростью, что и мы.

— О господи! — вскрикнула Анна, когда ствол огромной пылающей сосны сломался пополам и навис над дорогой. Все ветви были в огне. Но как раз в тот момент, когда сосна должна была упасть на дорогу перед нами, в машину с огромной силой ударила струя воды. Она залила лобовое стекло, ослепив нас на мгновение. Но когда вода стекла, мы обнаружили, что выехали на основную дорогу и были спасены от огня местной пожарной бригадой.

Двое пожарных в форме подбежали к нам и вытащили нас из машины.

— Как вы себя чувствуете?

Мои легкие слегка обожгло, но Анна явно надышалась дыма больше, чем я, она судорожно хватала ртом воздух. Один из пожарных сразу же приложил к ее лицу кислородную маску. Я схватил камеру и подбежал к ней.

— Ты как? — спросил я.

Она кивнула, затем сняла маску и сказала:

— Иди работай.

— Слушаюсь.

— И мне нужны цветные, не только черно-белые.

Я наклонился и поцеловал ее:

— Мы отправим тебя в больницу, как только…

Она перебила меня:

— Не поеду ни в какую больницу. Я направлюсь в газету, как только будут готовы снимки…

— Мисс, — сказал пожарный, — наденьте, пожалуйста, маску.

Но она рылась в кармане куртки в поисках мобильного телефона.

— Мисс, вам необходим кислород. Наденьте маску. Сейчас же.

— Сначала позвоню в газету. Гари, работай.

Я принялся снимать двух пожарных, которые никак не могли справиться с прыгающим шлангом.

— Кто, черт побери, этот тип с камерой? — услышал я крик старшего офицера.

— Он фотограф из «Монтанан», — крикнула Анна. — Пусть делает свою работу.

— Маску, леди. Маску.

Я побежал вверх по дороге. Один молодой пожарный, все лицо которого было вымазано сажей, в шоке прислонился к машине. Я успел сделать пять кадров, затем перенес внимание на четверых пожарных, силуэты которых четко выделялись на фоне черных деревьев. В небе показались легкие самолеты, которые сбрасывали на пылающий лес тонны воды, затем возвращались за ней на озеро. С помощью телеобъектива я сделал потрясающий снимок пилота, который высунулся из кабины, чтобы посмотреть, как вода каскадом падает из его понтонов. На его лице было обычное выражение, как будто большой лесной пожар — всего лишь привычная работа.

Стену огня удалось слегка обуздать, и я перешел на «Фуджи-колор». Я сделал, отличный снимок пожилого пожарного, у которого кожа на лице напоминала потрескавшийся цемент, — он смотрел на пожар широко открытыми глазами, а красный отсвет падал на его лицо. Меньше чем за тридцать минут я отщелкал девять пленок. В небе теперь трудились три самолета, четыре мотора усиленно качали воду. Жар вокруг был таким сильным, что я был мокрым от пота. Но я продолжал работать. Экстремальность ситуации, сознание, что от смерти нас с Анной отделяли секунды, глушились острым ощущением опасности, тем, что я наконец-то находился в центре событий. Теперь я понимал, почему фоторепортеры на поле битвы всегда бежали туда, где стреляют. Было что-то неотразимое в том, чтобы находиться на грани смерти. Каким-то образом ты веришь, что поскольку ты смотришь на все через видоискатель — ты огражден от опасности. Камера становится чем-то вроде щита. Когда ты стоишь за ней, с тобой ничего не может случиться. Она дарует тебе избавление от опасности.

По крайней мере, так думал я, когда метался по лесной дороге, не обращая внимания на пламя, которое окружало ее со всех сторон.

— Эй ты, фотограф! — Я обернулся и увидел старшего офицера, который показывал прямо на меня. — Кончай снимать.

— Еще две минуты, и я исчезну.

— Я хочу, чтобы ты…

Он не закончил фразы, потому что внезапно из леса взметнулась стена огня и охватила пожарного, который стоял от него в десятке футов. К нему сразу бросились трое его товарищей. Я навел камеру на факел, в который превратилось его тело. Мой палец продолжал давить на спуск, когда он крутанулся в агонии, одежда и волосы горели, товарищи тщетно пытались справиться с пламенем. Когда огонь потух, бедняга сделал шаг вперед, упал и остался лежать неподвижно. Я успел сделать шесть кадров, пока он падал. Я продолжал щелкать, когда старший офицер попытался сделать ему массаж сердца, потом пощупал пульс. Последний мой кадр: этот офицер на коленях у тела, лицо закрыто руками.

— О господи…

Это была Анна. Она стояла за мной и с ужасом смотрела на погибшего парня.

— Он что… — спросила она.

Я кивнул.

Она прижалась губами к моему правому уху и прошептала:

— Ты все снял?

— Да. Как твои легкие?

— Все еще дышат.

К нам подошел пожарный.

— Вам пора уезжать, — сказал он. — Немедленно.

Мы уехали. Через десять минут мы уже были на шоссе 200. Когда мы свернули к Маунтин-Фолс, я остановил машину, выскочил и потратил целую пленку, чтобы снять это пожарище внизу, в долине. Пламя все еще было таким высоким, что, казалось, языки его лизали летящие над лесом самолеты, а над недавно зеленым каньоном висело густое зловещее облако дыма.

Анна подошла ко мне, когда я кончил снимать.

— Наверное, хана моему домику, — заметила она.

— Тебе могло повезти, — возразил я. — Огонь к озеру не приближался.

— Даже если лачуга выжила, кому захочется отдыхать в сгоревшем лесу?

Зазвонил ее мобильный. Она ответила. Разговор был стремительным.

— Да… да… цветные и черно-белые… Пока один погибший… Да, он это снял… Да, мы будем там через час. Не позже… — Она повернулась ко мне: — Редактор. Он в восторге, что мы едва заживо не сгорели… и что ты вовремя воспользовался камерой. Он держит первую полосу, так что нам надо торопиться.

Когда мы выехали на шоссе 200, Анна увеличила скорость «эм-джи» до 90 миль в час.

— Сколько ты всего пленок нащелкал?

— Семь черно-белых, четыре цветные.

— Блеск. Мы лучше дадим черно-белое фото на первой полосе и цветные на развороте. И цветные фото будут великолепно покупаться.

— Кем?

— «Тайм», «Ньюсуик», «Ю-Эс-Эй тудэй», может быть, даже «Нэшнл джеографик». Кто больше заплатит.

— И кто будет их продавать?

— Я — в качестве фоторедактора газеты.

— Я и не знал, что согласился передать права газете.

Она подняла глаза к небу:

— Нет, ты настоящий романтик.

— А тебе бы все продать.

— Ладно, давай обсудим, — сказала она. — Сколько ты хочешь за первое появление снимков в газете?

— Две тысячи.

— Иди к черту.

— Я едва не доигрался до кремации, чтобы дать тебе лучшую серию снимков года. Могла бы быть щедрой.

— А ты мог бы быть реалистом. Мы же все еще газета маленького городка. Для нас даже тысяча чересчур.

— Тогда придется продать их кому-нибудь еще.

— Полторы тысячи. И все, что получим от продаж, делим пополам.

— Пятьдесят пять на сорок пять.

— Я тебя ненавижу, — сказала она.

Я наклонился и поцеловал ее волосы.

— Ну а я тебя люблю, — сказал я.

Она внезапно повернулась и уставилась на меня.

— Смотри на дорогу, — напомнил я ей.

— То, что ты сейчас сказал, не для того, чтобы продать подороже?

— Ну, ты та еще штучка, мисс Эймс.

— Ну… — наконец произнесла она, — похоже, мне придется согласиться с твоими условиями.

Мы добрались до редакции за сорок пять минут. Джейн, помощница Анны, вышагивала по вестибюлю, ожидая нас. Она ужаснулась нашему виду.

— Мать твою, вы только посмотрите, — сказала она. — Выходит, действительно горело?

— Еще как, лапочка, — сказала Анна. — Теперь мчись в лабораторию и тащи туда пленки Гари. Через час я хочу видеть пробные отпечатки.

Мужчина средних лет, в пиджаке из твида, застегнутой доверху голубой рубашке и вязаном галстуке, решительно направился к нам:

— Бог мой, Анна, почему ты не в больнице?

— Просто малость сосновой сажи, Стю.

— А вы не иначе как Гари Саммерс, — сказал он и протянул руку: — Стюарт Симмонс.

— Наш босс, — добавила Анна.

— Вы оба нормально оттуда вырвались? — спросил он.

— Ей надо немедленно показаться врачу, — сказал я.

— Я в порядке, — возразила она.

— Надышаться дыма — это далеко не «все в порядке».

— Я никуда не пойду, пока не напечатают эти фотографии, — заявила Анна.

Редактор повернулся к регистраторше:

— Элли, позвони домой доктору Брауну и попроси его немедленно приехать в редакцию.

Анна застонала.

— Не ной, Анна, — сказал Стю. — Тем более что я хочу, чтобы ты была здесь, пока все полосы не будут сверстаны. И Меррилл, и Аркинсон из отдела местных новостей жаждут поговорить с тобой. Они будут писать текстовки к снимкам.

— Ты уже послал туда репортера? — спросила Анна.

— Да, Джина Платта.

— Только не эту старую развалину.

— Анна… ты не права. Да, и он снимает только в цвете. А напишут все мальчики из отдела местных новостей.

— А кто снимет фотографии завтра? — спросила Анна. — Тем более что нет никаких шансов, что они потушат этот огонь к завтрашнему дню… к выходу газеты.

— Гари, тебе не хотелось бы снова туда поехать? — спросил Стю. — Поснимать ночью?

— Я бы хотел быть здесь, пока не проявят все снимки.

— Доверь это Анне, — сказал Стю. — Она лучше всех.

— Так оно и есть, черт побери, — сказала Анна, подмигивая мне.

Редактор заметил этот кокетливый взгляд, но вести себя продолжил так, будто ничего не видел. Можно не сомневаться, он давно знал все про меня и Анну. Маунтин-Фолс есть Маунтин-Фолс.

— Так как насчет еще одной вылазки на линию фронта? — спросил он.

Как я мог отказаться от такой аналогии с полем битвы? Я согласился.

— Замечательно, — сказал Стю.

Его перебила регистраторша Элли.

— Мистер Симмонс, — сказала она, — тут Джин Платт звонит. Еще один пожарный погиб.

Стю покачал головой и сказал:

— Это превращается в настоящую катастрофу. — Затем повернулся ко мне и добавил: — Вы будьте очень осторожны. И обязательно мне завтра позвоните. Я хотел бы поговорить с вами насчет чего-нибудь постоянного для нашей газеты. Кстати, «Лица Монтаны» мне очень понравились.

Прежде чем я успел что-то ответить, он повернулся и ушел в отдел новостей.

— Ну вот, предложение работы, — констатировала Анна.

— Если это означает, что моим начальником будешь ты, ничего не выйдет.

— Ты просто очаровашка.

— Пожалуйста, покажись врачу.

— Пожалуйста, не подпали там свою задницу.

Она было потянулась ко мне, но заколебалась, вспомнив про всевидящую регистраторшу.

— Тебе все еще требуется и цветные, и черно-белые? — спросил я.

— Обязательно. И не забывай, что, если резкие новостные снимки подходят нам, по-настоящему продаваться будут глянцевые.

Она протянула мне свой мобильный телефон на случай, если кому-то из нас потребуется выйти на связь. Коснулась моей руки.

— Будь осторожен, — сказала она.

На пожар я вернулся через час. Я остановился на гребне горы, откуда несколько часов назад снимал долину, и мне крупно повезло. Заходящее солнце окрасило наполненный дымом каньон в цвет, напоминающий виски. Я снимал примерно полчаса, затем поехал туда, где шла главная битва с огнем. Огонь все еще не удалось укротить, но ситуация на лесной дороге теперь превратилась в маленький цирк с участием средств массовой информации. Четыре телевизионные команды. Три бригады с радио. Группа разномастных репортеров из газет штата. И Руди Уоррен.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросил я.

— Думаешь, я могу пропустить это шоу? Самое крупное происшествие по эту сторону водораздела за последние годы. Вообще-то, Симмонс звякнул мне сразу же, как послал сюда тебя, и заявил, что ему нужна статья в тысячу слов к восьми часам.

— Я думал, что этот тип Джин Платт и парни из отдела новостей делают этот материал.

— Ага, они занимаются фактами. Но Симмонс хочет, чтобы здесь также был настоящий писатель…

— Это не ты случайно?

— Ты очень проницателен… для фотографа.

Он исчез за спинами пожарных и репортеров. Я не разговаривал с ним почти час, но время от времени случайно видел, как он внимательно следит за работой пожарных, разглядывает, как они борются с непослушными шлангами и охраняют спины друг друга. Иногда Руди вытаскивал блокнот и что-то там чиркал. Но в основном он только наблюдал. Глядя, как он работает, я невольно вспомнил о том, что писатели сродни падальщикам — они роются в поисках деталей, которые, когда их складывают вместе, составляют цельную картину. Фотографы постоянно находятся в поисках того одного образа, который определит историю. Но писатель, если он, конечно, чего-то стоит, знает, что его профессия заключается в умении трансформировать маленькие события в захватывающий рассказ. И здесь необходимо найти золотую середину — история без яркой детали будет казаться плоской, прозаичной. Писатель, лишенный способности критически обозревать свою работу, оставляет у вас неприятное впечатление, что он не сумел ухватить чего-то главного в событиях, которые наблюдал.

Возможно, Руди Уоррен был самым горьким пьяницей в Монтане, но, когда дело доходило до статей, он понимал необходимость сбалансировать детали и основную тему. Через час после прибытия на пожар он нашел меня, когда я снимал бригаду медиков, оказывающих помощь надышавшемуся дыма пожарному.

— Дай-ка мне твой мобильный, — попросил он.

Я отдал мобильный. Затем, стоя рядом со мной, он позвонил в газету, попросил позвать стенографистку и начал диктовать статью, никуда не заглядывая. У него не было ничего написано. Один или два раза он справлялся с блокнотом. Но в основном это был настоящий экспромт. Я внимательно слушал, дивясь его способности пользоваться словами и умению создавать яркие образы.

— После почти трехчасовой битвы в этом едком, пахнущем сосной аду борец с огнем Чак Мэннинг сел и прислонился к машине, мечтая только о холодном пиве и успокаивающей сигарете. Пива он не дождался, но в кармане куртки нашел пачку сигарет. Он вытащил одну, сунул ее между почерневших от сажи зубов. Похлопал, по карманам, но обнаружил, что у него нет зажигалки. В десяти футах от него огонь внезапно поглотил еще один участок самого большого в Монтане лесного заповедника. Он заморгал, потрясенный разыгравшейся преисподней. Сигарету он так и не закурил…

Когда Руди кончил диктовать, он вернул мне телефон.

— Теперь мне нужно выпить, — заявил он.

— Это было здорово, Руди, — сказал я.

Он ухмыльнулся, демонстрируя свои вставные зубы:

— Точно, было.

Он исхитрился остановить проходящего мимо пожарного.

— Сержант, — сказал он, — вы тут уже взяли огонь под контроль?

— Вроде того, — ответил пожарный. — И есть хорошие новости. Пожар захватил только участок леса примерно в десять квадратных миль. Могло быть значительно хуже.

— Вы уже выяснили, что послужило причиной пожара? — спросил Руди.

— Скорее всего, какой-нибудь придурок турист выбросил сигарету из окна машины.

— Готов поспорить, что это был калифорниец, — вполголоса заметил Руди.

У меня тоже был вопрос к сержанту:

— А дома вдоль озера пострадали?

— Хотите — верьте, хотите — нет, но огонь умудрился обойти все побережье. Ничья собственность не пострадала.

— Анна порадуется, что ее домик пережил пожар, — заметил Руди.

— Откуда ты знаешь, что у нее тут есть дом? — удивился я.

Руди закатил глаза:

— Ты до сих пор не понял, что это за город, верно?

Зазвонил мобильный телефон. То была Анна.

— Как твои легкие? — спросил я.

— Все чисто, если верить этому эскулапу. Ты все еще в порядке?

— Угу. И твой домик тоже.

— Не может быть.

— Кто-то там, наверху, тебя любит.

— Кто-то здесь, внизу, тоже тебя любит. Твои снимки потрясающие. И с того момента, как мы передали их в фотоотдел «Ассошиейтед пресс»…

— Вы сделали что?

— «Ассошиейтед пресс» приставало к нам с той минуты, как они узнали о пожаре, интересовались, есть ли у нас снимки. Я сказала: «Еще как есть, черт побери!» — и немедленно переслала им десять твоих лучших фотографий. Они теперь разошлись повсюду.

Я был ошеломлен ее сообщением и здорово обеспокоен.

— Вот как, — сказал я.

— Ты вроде не рад, — удивилась Анна.

— Я просто слегка изумился, вот и все.

— И напрасно. Фотографии феноменальные. У тебя есть еще снимки для меня?

— Есть.

— Ну, тогда вези их сюда побыстрее… и я угощу тебя пивом.

Она отключилась. Руди, этот всезнайка, немедленно почувствовал, что мне не по себе. И сказал:

— Ты напоминаешь человека, который не привык радоваться успеху.

Я ехал за его потрепанной «бронко» до самого Маунтин-Фолс. Он остановился около бара «У Эдди» и пошел туда, чтобы принять на грудь. Я поехал дальше, в редакцию. К моему приходу как раз появились первые экземпляры газеты. Анна подбежала ко мне со свежим номером в руках. На первой полосе огромный заголовок:

ПОЖАР В ЗАПОВЕДНИКЕ ШТАТА УБИЛ ДВОИХ.

Внизу, занимая пять из восьми газетных колонок, была напечатана моя черно-белая фотография офицера, который стоял на коленях, закрыв ладонями лицо, рядом с телом погибшего пожарного. Еще пять моих снимков украшали раздел «Местные новости» на других полосах газеты, и был также специальный разворот на две полосы с еще десятью фотографиями, большинство из которых были посвящены героизму пожарных.

К нам подошел Стю Симмонс:

— Прекрасная работа, Гари.

— Говорила тебе, что он настоящая находка, — сказала Анна, затем толкнула меня локтем: — Давай отдадим твою новую пленку в лабораторию. Джейн!

Джейн сидела за ближайшим компьютером. Она не отрывала глаз от экрана и не обратила никакого внимания на слова Анны.

— Джейн! — сказала Анна. — Кончай развлекаться. У нас работы выше крыши.

Джейн наконец подняла голову:

— Гари, ты должен это видеть. Просто дух захватывает.

Мы все подошли. Она шастала по Интернету и вызывала на экран первые полосы главных газет страны. Одна за другой перед нашими глазами мелькали первые полосы «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс», «Чикаго трибьюн», «Майами геральд» и «Ю-Эс-Эй тудэй». И все они напечатали мою фотографию погибшего пожарного и убитого горем офицера. И все они напечатали подпись: Фото Гари Саммерса, «Монтанан».

— Похоже, ты прославился, — заметила Джейн.

Глава восьмая

Эта гребаная фотография. Все ее перепечатали. Она попала в сорок газет по всем Соединенным Штатам (если верить Джейн, которой доверили за этим следить). За рубежом она попала в «Гардиан», «Дейли телеграф», «Скотсмен», «Либерейшн», «Кориера делла серра», «Франфуртер альгемайне», «Эль мундо», «Таймс оф Индия», «Саут Чайна морнинг пост», «Острэлиан», «Сидней морнинг геральд» и примерно еще в дюжину других журналов на Филиппинах, в Малайзии, Скандинавских странах, Мексике, Бразилии, Аргентине, Парагвае, Чили, Японии и Папуа-Новой Гвинее.

Да, в Папуа-Новой Гвинее.

— Ты стал знаменитым даже в Порт-Морсби, — сказала Джейн, когда позвала меня, чтобы я прочитал все удлиняющийся список иностранных государств, купивших этот снимок.

Затем за дело взялось телевидение. Утром после пожара Анна подняла меня с постели, чтобы я посмотрел передачу Брайанта Гэмбела и Кэти Корик, которые обсуждали мой снимок по Эн-би-си. Говорят, снимок иногда стоит не менее тысячи слов, — торжественно заявила Кэти, когда за ее спиной на экране показывали фотографию. — Ну, этот стоит миллион.

Вступил Брайант:

— Эта фотография, сделанная фотографом Гари Саммерсом вчера во время пожара, который грозил уничтожить заповедник штата, является душераздирающим свидетельством того, какими человеческими жертвами может обернуться природная катастрофа. Спасая лес, погибли двое пожарных. Это один из них, Майк Макаллистер из Линкольна, штат Монтана, который всего три месяца назад стал пожарным. На коленях возле него стоит его командир, капитан Дон Пуллман. Его личное горе теперь стало нашим общим горем Сегодня утром мы отдаем должное героизму Майка Макаллистера и всех наших огнеборцев.

Брайант и Кэти посмотрели друг на друга и глубоко вздохнули (знак «сейчас расплачемся»), затем повеселели и принялись обсуждать новую коллегу Клаудии Шиффер по подиуму, шимпанзе по кличке Пуговка.

— Омерзительная херня, — крикнул я, обращаясь к экрану, пока Анна бегала по каналам в поисках интересной для нас информации.

— Эй, грех жаловаться — это же бесценная реклама Теперь твое имя звучит повсюду.

Именно это и ввергало меня в ужас. Я хорошо помнил, что Бет часто по утрам смотрит эту передачу.

— Это же всего лишь фотография, — заметил я. — Ничего особенного.

— Помнишь ту фотографию жертвы бомбежки во Всемирном торговом центре — весь в саже, дикий, ошеломленный взгляд? Это тоже была «всего лишь фотография», но она захватила всеобщее внимание. Догадайся — почему? Потому что в ней одной сконцентрировалась вся нелепая, бессмысленная трагедия. Это фотожурнализм высокого полета — когда ты можешь показать человеческое в катастрофе. Что ты и сделал в этой фотографии. Поэтому все жаждут ее заполучить.

Она была права. Чересчур права. К вечеру понедельника снимок комментировали Питер Дженнингс на Эй-би-си в «Уорлд ньюз тунайт» и Том Брокоу на Эн-би-си в ночных новостях. Брокоу особенно разорялся (у него ведь было здесь большое ранчо), вещая: «В то время как мы с пренебрежением относимся к понятию „общественные службы“, трогательная фотография Гари Саммерса является данью тем, кто сохраняет нашу среду обитания».

Бет и эту передачу часто смотрит.

Я на весь день затаился в доме Анны, не поддался на ее приглашение заглянуть в газету и помочь со следующим разворотом, который пойдет во вторник и где будут мои ночные снимки.

— Решай сама, — сказал я.

— Не возражаю, — ответила она. — Тебя ведь все это слегка ошеломило, так?

— Просто вымотался, вот и все. Вчера был трудный день.

— Знаешь, что тебя нужно? — спросила она. — Большое количество вина, паста и безумный секс.

— В таком порядке?

— Посмотрим.

Вернувшись домой в девять часов, она привезла с собой экземпляр завтрашней газеты и две бутылки шампанского.

— Я просмотрел центральные полосы. Они воспользовались шестью моими ночными снимками и напечатали еще одну колонку Руди Уоррена о последствиях пожара. Называлась колонка «Пейзаж после битвы» и читалась великолепно.

— Все выглядит замечательно, — сказал я. — В чем повод для шипучки?

— Важные новости, — сказала она, вытаскивая пробку из бутылки и разливая шампанское в два бокала. — Хотела сказать раньше, но я только два часа назад закончила переговоры с Нью-Йорком.

— Нью-Йорком? — переспросил я. — С кем в Нью-Йорке?

— С журналом «Тайм».

Я ахнул.

— Они видели твой снимок в «Ассошиейтед пресс», позвонили нам, выяснили, что ты еще не продал пятьдесят своих цветных негативов, и попросили немедленно переправить их через Интернет. — Она сделала паузу, чтобы усилить эффект. — Сегодня около семи позвонил их фоторедактор. Они в восторге от снимков. «Кто этот парень… почему мы о нем ничего не знаем?» — и все такое. Это я цитирую. И потом он сказал, что они решили сделать цветной разворот в сопровождении эссе Лэнса Морроу. Ты ведь знаком с работами Лэнса Морроу? Один из их постоянных авторов. Самой высшей марки. Уверена, что он найдет что сказать о первобытной природе огня и уроне, который наносится лесу… Иными словами, раз они поручают писать эссе Морроу, значит, они считают твои фотографии превосходными. И платят они хорошо. Пришлось поторговаться, но я вынудила их согласиться на тридцать тысяч.

У меня появилось ощущение свободного полета.

— Тридцать тысяч долларов? — спросил я.

— Ага. Из них шестнадцать пятьсот твои. Я тут подсчитала, так вместе с другими продажами ты получишь двадцать семь тысяч. Неплохо за одну ночь работы.

— Действительно, — сказал я, на самом деле не зная, что сказать.

— И еще сейчас отовсюду посыплются предложения работы. Я что хочу сказать — разворот в «Тайм» это здорово. — Она подняла стакан и чокнулась со мной. — Джейн права. Ты будешь знаменитым.

Я отпил шипучки. И промолчал. Она взяла мою руку.

— Расскажи мне, — попросила она.

— Нечего рассказывать, — сказал я.

— Тогда объясни, почему ты не получаешь удовольствия от всего происходящего.

— Чего всего?

— Успеха. За последние двадцать четыре часа ты сделал то, чего ждал многие годы и уже потерял надежду. Ты прорвался. Ты наконец победил. Тебе не нужно будет предложение о работе от Стю Симмонса, потому что почти каждый большой журнал в этой стране начнет за тебя бороться. И если ты сыграешь правильно, ты вскоре перейдешь от галереи Джуди Уилмерс к какому-нибудь дилеру-тяжеловесу в Нью-Йорке. Но только если ты сам этого захочешь. И меня сейчас чертовски озадачивает, что ты определенно этого не хочешь. По какой-то причине сама мысль об успехе пугает тебя до ужаса.

— Я всего лишь… привыкаю к этой мысли, вот и все.

— Ну, так привыкай побыстрее. В противном случае все ограничится твоими пятнадцатью минутами славы.

К концу недели я понял, в чем заключается великий базовый трюизм американской жизни. Если считается, что ты на коне, все тебя хотят. В нашей традиции парень, который старается подняться, всегда презираем. Потому что на него смотрят как на ничтожество, как на лузера, который отчаянно пытается убедить издателя, редактора, продюсера галериста или агента, что он может быть игроком, если только дать ему шанс. Но, разумеется, желающих дать ему этот шанс не находится — зачем им помогать человеку из ниоткуда? Даже если они допускают, что у него может быть талант, они, как правило, жутко боятся довериться собственному мнению и поддержать неизвестного человека.

Поэтому никто и остается никем. Разве что вмешается тупое везение. И дверь откроется. Оттуда хлынет сияющий свет профессионального признания. И никто вдруг станет золотым мальчиком, большим талантом, невероятно популярным Все ему звонят. Потому что его теперь украшает нимб успеха.

К концу недели Гари Саммерс тоже стал одним из избранных. Это случилось в тот день, когда в продажу поступил «Тайм». Анне специальной почтой прислали экземпляр еще накануне, до выхода номера в свет, и меня силой затащили в редакцию газеты, чтобы отпраздновать это событие. Я изо всех сил старался выглядеть довольным. Я с застывшей улыбкой вытерпел все поздравительные похлопывания по спине. Я смотрел на две журнальные страницы фотографий. Мое имя четко стояло под заголовком (ПРЕИСПОДНЯЯ ПРИРОДЫ), и я заставлял себя радоваться такому профессиональному успеху. Но в голове была лишь одна мысль: все увидят фотографии, все прочтут имя — и все начнет раскручиваться.

Мы с Анной оба слишком много выпили, поэтому с трудом, шатаясь, перешли через мост к моей квартире. Проспали до десяти часов — тут начал трезвонить телефон. Непрерывно. Я позволил автоответчику справляться с потоком звонков.

Первой позвонила Джуди Уилмерс. Она пребывала в острой коммерческой лихорадке.

— Ну, что я могу сказать? Что я могу сказать? Я это видела. Пришла в восторг. Ты гений. И как это скажется на «Лицах Монтаны» — я даже сказать тебе не могу… Я срочно отправляюсь в Нью-Йорк. Обещаю тебе контракт на книгу в течение десяти дней. И это для начала. Позвони мне, гений. Позвони.

Я закрылся с головой одеялом. Анна принялась щекотать мне грудь, повторяя визгливым голосом Джуди:

— Ты гений, ты гений, ты гений…

— Для тех, кто из Марин-Каунти, все гении, — отозвался я.

Следующий звонок был от Моргана Грея из «Грей-Марчам ассошиейтс». Я не сразу понял, кто это. Затем вспомнил, что он фотоагент из Нью-Йорка, которому Гари написал несколько писем, умоляя взять его в клиенты.

— Гари, это Морган Грей. Пришлось потрудиться, чтобы отыскать твои координаты. «Тайм» посоветовал мне позвонить в «Монтанан», а там женщина по имени Джейн из фотоотдела дала мне номер твоего телефона.

— Черт бы побрал эту Джейн, — громко сказал я.

— Остынь, — посоветовала Анна.

Морган Грей продолжил:

— Мы давно не общались, вот я и хотел поздравить тебя с великолепным разворотом в «Тайм». Я всегда знал, что это в тебе есть, и мне очень жаль, что мы раньше не сумели договориться. Но если ты все еще ищешь агента, мы будем счастливы тебя представлять. Не мог бы ты позвонить мне…

— Хрен моржовый, — сказал я, когда он закончил. — Я всегда знал, что это в тебе есть. Год назад этот клоун ради меня бы даже не пернул.

— Так уж устроен мир, Гари.

Через десять минут телефон зазвонил снова Джулес Россен, фоторедактор из «Дестинейшнс»:

— Привет, Гари! Только что получил номер твоего телефона от Джейн в «Монтанан»…

— Я буду убивать ее медленно, — сказал я.

— Нет, — возразила Анна, — предоставь это мне.

— …очень понравились снимки в «Тайм». Фантастическая композиция, драматизм, наверняка сказался стресс, который ты испытывал. Нам с тобой нужно заняться совместным бизнесом, bотbrе. Мы хотим включить тебя в нашу команду. Ты ведь знаешь, что та неразбериха насчет фоторепортажа в Калифорнии произошла не по моей вине. Но это уже все в прошлом. Сейчас настоящее, и нам следует поговорить. Так что звякни мне…

— Еще один мудак, который меня отшил, — сказал я.

— Они сейчас все выползут на свет божий, — заметила она.

Анна ушла на работу. Через десять минут она позвонила и заверила меня, что Джейн и коммутатор получили строгие указания не давать никому номер моего телефона. Я удалился в темную комнату и попытался отвлечься, печатая новые снимки. Но телефон продолжал трезвонить. Арт Перис, фоторедактор «Тайм». Три фотоагента из Нью-Йорка, к которым Гари когда-то обращался. Фоторедакторы из «Нэшнл джеографик», «Вэнити фэр» и «Конде наст трэвеллер». Я позвонил в телефонную компанию и попросил с завтрашнего дня сменить мне номер телефона на незарегистрированный.

Я определенно не стану отвечать Джулесу Россену или Моргану Грею, потому что они оба встречались с Гари лицом к лицу и могли заинтересоваться, с какой стати у него так изменился голос после переезда на запад. Вообще вступать в прямой контакт с позвонившими редакторами журналов не показалось мне хорошей мыслью — кто-то из них мог сталкиваться с Гари, пока тот бродил в поисках работы. Мне требовался посредник, буферная зона, которая позволила бы мне не высовываться. Я снял телефонную трубку:

— Джуди?

— Гари, солнце мое! Я только что собиралась тебе звонить. Как тебе нравится быть звездой?

— Есть положительные моменты.

— Слушай, ты когда-нибудь слышал о Клорис Фельдман? Самый сногсшибательный литературный агент в Нью-Йорке. Ты теперь ее новый клиент. Разумеется, пока только на книгу. И ее комиссия будет выплачиваться из моего гонорара. Наверняка тебе будет приятно это слышать.

— В противном случае ты бы нарушила наш контракт, — заметил я.

— Да, да, да Так вот, я направляю ей экспресс-почтой негативы фотографий с выставки в Маунтин-Фолс. У нее есть на примете по крайней мере пять издателей, которые будут бороться за то, чтобы издать их альбомом.

— Ты молодец, Джуди, — сказал я. — Ты, часом, не хотела бы представлять мои интересы перед работодателями в журналах?

Ей потребовалась наносекунда, чтобы сказать «да». И две наносекунды, чтобы согласиться на комиссионные в пятнадцать процентов. И она согласилась записать пленку для моего автоответчика, который бы отсылал всех звонящих по профессиональным вопросам к агенту мистера Саммерса и сообщал соответствующий номер. С настоящего момента она станет моим коммутатором.

Я сообщил ей, какие агенты и редакторы уже звонили.

— Понятно, — сказала она. — Я очень вежливо посоветую агентам заняться сексом с их собственными мамашами и разузнаю, какие задания и деньги предлагают редакторы. И я позабочусь, чтобы они поняли, что за дешево тебя не купишь. Пока, гений.

За пять дней Джуди набрала четыре предложения с заданиями. Два из них показались мне очень соблазнительными: предложение от «Нэшнл джеографик» внести свой вклад в номер, полностью посвященный Монтане, и глянцевый проект «Вэнити фэр» — сделать портреты крупных актеров, купивших ранчо в этом штате.

— Они называют этот проект «Голливудская Монтана», — сказала Джуди, — и ты, естественно, догадываешься, что им требуется: Джейн и Тед в джинсе и сапогах, чувствующие себя как дома на ранчо под куском большого неба Монтаны. Это все глянцевое дерьмо, но тебе следует за это задание взяться. Потому что знаменитости нынче хорошо продаются. Ты тогда будешь считаться парнем, который умеет снимать прославленные лица с таким же мастерством, как и лица бродяг, и это будет твой зеленый свет на всю карьеру.

Я продолжал зудеть о своем нежелании общаться с богатыми и известными. Но только до тех пор, пока Джуди не сказала, что мне будут платить по две с половиной тысячи в день в течение всех двенадцати дней работы. И мне можно не браться за это задание до того, как через две недели откроется моя выставка. Это даст мне достаточно времени, чтобы выполнить задание «Нэшнл джеографик» о дорогах Монтаны.

— Они поручили шестерым фотографам сосредоточиться на особенностях пейзажа штата, — объяснила Джуди, — и им пришло в голову, что ты мог бы заняться дорогами. Это прекрасный шанс показать себя как фотографа, умеющего видеть общую картину. Одинокая дорога и все такое. Найди им проселочную дорогу, убегающую в закат… бла, бла, бла.

— Сколько они предлагают?

— Четыре тысячи плюс расходы. Неплохо, если учесть, что не только ты будешь этим заниматься. И ты сможешь убраться из города на недели, предшествующие выставке. Что меня бы устроило, как ни эгоистично это звучит. Каким бы крутым клиентом ты ни был, за неделю до открытия тебя обязательно схватит ПВЛ.

— Это что такое?

— Предвыставочная лихорадка.

Я засмеялся:

— И какие у нее симптомы?

— Художник превращается в настоящую занозу в заднице.

Тридцать четыре тысячи за два задания. Дикость успеха ужасала и гипнотизировала меня. Я принял оба предложения.

В тот день, когда я должен был отправиться на поиски идеальной дороги в Монтане, пришел пакет с почтой из пересылочного пункта в Беркли. Среди счетов и разного мусора я обнаружил конверт, надписанный от руки. Я сразу узнал изящный, красивый почерк. Наконец пришло письмо, получить которое я боялся с того момента, как направился на запад.

Гари.

После того как я получила твое прости-прощай в декабре, я списала тебя, как полного сукина сына, и дала себе клятву никогда больше с тобой не общаться. Пожалуйста, не думай, что твой разворот в «Тайм» и слюни Брайана Гэмбела над твоей фотографией в шоу «Сегодня» неожиданно превратили тебя в славного парня в моих глазах. Ты поступил как кусок дерьма. И твое письмо пришло как раз после самых ужасных недель в моей жизни.

Бен погиб во время пожара на яхте 7 ноября. Он взял шлюп у Билла Хартли на выходные, в каюте случился сильный пожар, пламя было таким сильным, что никаких останков не нашли.

Это был ужасный шок, а для меня совсем невыносимый, потому что (как тебе известно) я в начале той недели попросила у него развод. Хотя официальное заключение патологоанатома было «смерть в результате несчастного случая», я не могу не думать — а вдруг он потерял контроль над собой там, в море, и сделал что-то ужасное? Все, с кем я потом разговаривала после его смерти: Билл и Рут, босс Бена Джек Майл (он сам умер несколько недель назад), — подтвердили, что он тяжело воспринял наш разрыв. И когда я видела его в последний раз — я тогда жила у Люси и Фила в Дарьене, — произошла эта жуткая сцена из-за велосипеда, который он купил Адаму. Я была так раздражена, что даже не пустила его в дом.

И через два дня он умер. Чувство вины, которое я испытываю, огромно. Я иногда боюсь, что она останется со мной навсегда.

Джош, разумеется, слишком мал, чтобы понимать, что происходит, но Адам воспринимает все очень тяжело. Неделя за неделей после смерти Бена он спрашивал, когда папа вернется домой, ждал его каждый вечер после шести у дверей, очень переживал, когда он не приходил. Наконец я набралась мужества и сказала ему, что папа никогда не вернется, так он убежал в свою комнату и плакал там несколько часов.

Я пыталась его утешить, но у меня ничего не получалось. Прошло уже четыре месяца, а он все безутешен. Только вчера он сказал: «Папа скоро приедет домой». Он просто не может смириться с этим фактом. И это разбивает мне сердце.

Я перестал читать. Глубоко вдохнул. Постарался успокоиться. Но ничего не вышло. Тогда я пошел в ванную комнату и сунул лицо в раковину с холодной водой. Затем перешел в кухню, достал бутылку «Блэк Буш», налил себе виски на три пальца, выпил залпом и снова взял письмо.

Твое душевное послание оказалось у моих дверей через две недели после начала всего этого кошмара. Время ты выбрал самое подходящее. Я готова допустить, что ты был в Калифорнии, ухаживал за своей подругой из Беркли и не видел «Нью-Йорк таймс», где была подробная статья о несчастье с Беном. Если же ты знал о его смерти и все-таки написал мне это письмо, то ты скотина, каких свет не видывал.

До самого последнего времени я считала, что вполне могу свалиться с нервным расстройством. Но тут я познакомилась я Эллиотом Верденом. Возможно, ты слышал о нем, когда пытался найти свое место в Нью-Йорке. Когда-то крупная фигура в Goldman Сакс, который ушел с Уолл-стрит семь лет назад и открыл галерею на Вустер-стрит. Ему уже под шестьдесят, он разведен, двое взрослых детей. Мы встретились на ужине у нашего общего друга. Все были слегка шокированы, когда узнали, что мы встречаемся. Но мне плевать откуда повыше на то, что, думают по этому поводу другие. Возможно, Эллиот не любовь всей моей жизни, но он приятен, надежен и финансово независим. И он уже начал находить общий язык с Адамом…

Я выпил еще виски. Эллиот Берден. Я сразу же представил его себе. Андовер в 55-м, Йель в 1959-м. Первую жену наверняка звали Бабе. Все еще играет дважды в неделю в теннисном клубе в Нью-Йорке. Возможно, похож на Джорджа Плимптона Богемный джентльмен. Блейзер от Ральфа Лорена и отглаженные джинсы от Армани. Теперь он суррогатный отец моих двух сыновей. Человек, которого Адам скоро начнет называть папой…

Я в третий раз хлебнул виски.

Это Эллиот убедил меня написать это письмо. Он считал, что пока я не расскажу тебе о Бене, я не смогу подвести черту в отношениях с тобой. Я получила твой новый адрес в почтовом отделении Нью-Кройдона, но если судить по тому, что я читала в «Тайм», ты сейчас живешь в Монтане. Означает ли это, что ты разбил сердце своей подруги из Беркли, или она вдруг поумнела одним прекрасным утром и вышвырнула тебя вон? Так или иначе, но Эллиот оказался другом Клорис Фельдман. Как-то за ужином она показала мне диапозитивы твоей будущей выставки «Лица Монтаны» в Маунтин-Фолс. Эллиот пришел в восторг от снимков. И как мне ни трудно в этом признаться, на меня они тоже произвели впечатление.

Ты своего добился. Ты теперь в игре. Но ты все равно подонок.

Бет.

Подвести черту. Это бессмысленное выражение девяностых. Жизнь теперь не должна иметь никаких незачищенных мелочей. Все должно быть в ажуре, все истории завершены. Но для меня у этой истории никогда не будет аккуратного конца. Если ты кого-то убил — и потерял двоих сыновей, — подвести черту невозможно. Но если Бет требуется аккуратное завершение, я могу пойти ей навстречу. Особенно если сделаю это так, что она уже никогда больше не будет мне писать.

Я открыл свой ноутбук и начал печатать.

Б.

Твое письмо ждало моего возвращения из Монтаньи. Я все еще арендую жилье в районе Залива, хотя в последнее время в основном мотаюсь по проселочным дорогам дальше к северу. Нет, я ничего не читал про Бена до того, как написал тебе то письмо. Тяжелая ситуация — тебе наверняка досталось. Несчастный случай на яхте — смерть в стиле Уолл-стрит.

Эти новости насчет Эллиота мне показались хорошими, тем более что он из тех, кто сможет обеспечить тебе стиль жизни, к которому ты привыкла. Спасибо за похвалу насчет снимков. Мне это было важно услышать. И наконец, если отнесение меня к разряду подонков помогает тебе горевать, ради бога, называй меня подонком.

Будь здорова.

Г.

Я перечитал письмо и поморщился. Это в самом деле было творением большого говнюка, так что, скорее всего, оно убедит Бет, что Гари — самовлюбленный засранец, с которым не стоит продолжать переписку. На такое письмо мог быть только один ответ — назвать автора бессердечной сволочью и пожелать ему мучительной смерти от рака яичек. После чего она сможет подвести черту, о чем так мечтает.

Я напечатал письмо и адрес на конверте и направил его в пересылочное почтовое отделение в Беркли, не забыв вложить в конверт десятидолларовую купюру. Затем я поехал в редакцию газеты. Поскольку я отбывал в восточные пределы штата на следующее утро, я пообещал сводить Анну ужинать в ресторан «Le Petit» и договорился, что заеду за ней в офис. Но стоило мне войти в редакцию, как тут же пришлось увернуться от летящего стула. Он грохнулся слева от моего плеча, а мне понадобилось шарахнуться вправо, чтобы не попасть в его траекторию. Когда я поднялся с пола, около моих ног разлетелась на части компьютерная клавиатура.

— …это маленький подарок для человека года журнала «Тайм».

Я поднял глаза как раз в тот момент, когда Руди дико вытаращил глаза и засадил кулаком прямо в экран стоявшего на его столе «Макинтоша». Все в отделе новостей с ужасом смотрели на него — то есть те, кто не успел унести ноги, потому что он уже перевернул два стола и выдернул из розеток пару телефонов. Руди обмяк в своем кресле, причем кулак его все еще находился внутри экрана. На край стола начала капать кровь. Он с любопытством посмотрел на это странное явление — как посторонний, будто он сам тут был совершенно ни при чем. Вот тогда я понял, что он пьян.

Из своего кабинета выскочила Анна с маленькой аптечкой скорой помощи в руках. Она обозрела общую разруху, глаза ее расширились, когда она заметила кровь, стекающую на пол. Она взглянула на своих коллег.

— Ну, не стойте тут с отвисшими челюстями, — сказала она. — Кто-нибудь, вызовите «скорую помощь».

— Эй, лапочка, — сказал Руди, награждая ее пьяной улыбкой.

— Кончай с «лапочкой», Руди. Какого черта ты тут натворил?

— Разве я сделал что-то не так? — спросил он, с виду сама невинность.

— Нет, — сказала она, — ты только напал на несколько неодушевленных предметов.

— Ну, черт, это же не преступление против человечества, верно?

— Разумеется нет, — сказала она таким тоном, будто пыталась утихомирить расшалившегося ребенка. — Может быть, нам стоит попытаться достать руку из компьютера, Руди?

— Неплохая идея, — согласился он.

Прежде чем приступить к решению этой деликатной задачи, она подняла глаза и увидела меня.

— Встретимся с ресторане, — сказала она одними губами, затем вернулась к неприятной задаче, которая стояла перед ней.

Я уже допивал второй мартини, когда она наконец вошла в ресторан.

— Ожидание меня убивает, — сказал я, заказывая для нее выпивку. — Тот кулак все еще в «Макинтоше»?

— Нет, операция по изыманию его оттуда закончилась полным успехом. Сейчас ему накладывают швы в Центральной больнице Маунтин-Фолс. Нужно надеяться, что они на ночь прикуют его к койке цепями. У этого парня по крайней мере галлон виски бродит по венам.

— По-видимому, нам больше не придется читать колонки Рудольфа Уоррена в «Монтанан», — заметил я.

— Стю собирается навестить его завтра утром в больнице.

— Стю слишком трезв и застегнут на все пуговицы, чтобы даровать отпущение грехов забулдыге.

— Зря ты так уверен. Колонка Руди пользуется успехом. И хотя они его как человека не любят, мальчики из отдела маркетинга знают, что он помогает продавать газету. А такая небольшая газета, как наша, не может отказываться от чего-то, что увеличивает продажи.

— Почему мальчики из отдела маркетинга ненавидят Руди?

— На последней рождественской вечеринке он напился вдрызг и назвал начальника отдела маркетинга Неда Алена «пиздой Вилли Ломана». Он прямо так и сказал.

— Не сомневаюсь.

— Разумеется, потом он извинялся. Как он извинялся перед Джоан, когда разгромил «Горный перевал». И завтра, когда протрезвеет, он будет просить прощения у Стю. Примерно дважды в год Руди слетает с катушек. Возможно, это как-то связано с положением луны.

— Не-а, это слишком калифорнийское объяснение для Руди. Он просто мерзкий пьяница.

— У него есть свои достоинства.

— Например?

— Он классный репортер.

— Это верно.

— И… — Она переплела свои пальцы с моими, — если бы он не стащил твои снимки, я бы не пила сейчас с тобой мартини.

— Да, — согласился я. — У него есть свои достоинства.

Примерно в три в то утро я проснулся, потому что Анна обняла меня и прижалась ко мне.

— Ты не спишь? — шепотом спросила она.

— Уже не сплю.

— Прости.

— Ничего. А ты почему не спишь?

— Думаю, — ответила она.

— О чем?

— О тебе. О нас. Я буду по тебе скучать. Очень.

— Я же еду всего на десять дней. Затем вернусь.

— Ты уверен, что вернешься?

— Уверен.

— Я сомневаюсь…

— Не надо.

— Просто… теперь, когда за тобой вдруг начали бегать «Вэнити фэр» и некоторые другие журналы, с какого перепугу ты застрянешь в таком занюханном городишке, как Маунтин-Фолс?

— Потому что я так хочу.

— Но почему?

— Из-за тебя.

— Никакой другой причины?

— Никакой.

— Успех — вещь опасная.

— Но если верить тебе, я успеха боюсь. Ты научишься его любить. Люди скоро начнут говорить тебе, какой ты замечательный, — и ты подумаешь, что они правы. И еще ты подумаешь, что от прошлого можно избавиться. Именно так бывает, когда приходит успех.

— Но не в моем случае.

— Мне бы хотелось в это верить.

— Так верь.

Через несколько часов, во время завтрака, мы неловко молчали. Анна смотрела в свою чашку с чаем и казалась рассеянной.

Наконец я не выдержал и сказал:

— Всего же полторы недели, Анна.

— Знаю.

— И еду я в восточную Монтану, не Ирак.

— Знаю.

— И я буду звонить тебе каждый день.

— Знаю.

— Тогда не волнуйся.

— Я буду волноваться.

— Ты не должна.

— Ты не имеешь понятия о том, что значит терять, ведь так?

Я чуть было не сказал «Это неправда», но вовремя остановился.

— Потеря заставляет тебя считать все подвластным разрушению, хрупким, — сказала она. — И ты начинаешь сомневаться в возможности счастья. Если в твоей жизни происходит что-то хорошее, ты знаешь, что все дело во времени, в том, когда это хорошее у тебя отнимут.

— Я никуда не исчезну, Анна.

Она взяла меня за руку, стараясь избегать моего взгляда:

— Поживем — увидим.

Глава девятая

Я пересекал Континентальный водораздел и не переставая думал Анна знает. Не то чтобы она догадалась обо всем — может быть, даже не признавалась в этом себе, — но она инстинктивно догадывалась, что я от чего-то бегу. И теперь она боялась того же, чего боялся я, — что успех неизбежно приведет к разоблачению и заставит меня исчезнуть.

Но когда я тем поздним вечером позвонил Анне после того, как поселился в мотеле на окраине города под названием Льюистон, она снова была бодра и весела.

— Как мотель, романтичен? — спросила она.

— Только если ты фанат Энтони Перкинса.

— Кстати о психах. Руди Уоррен исчез.

— Как это?

— Прошлым вечером выписался из больницы, с той поры его никто не видел и ничего о нем не слышал. Стю разослал своих людей по городу. Они даже заставили копов взломать дверь в его дом. Но ничего не нашли.

— Есть ли какие-нибудь догадки, куда он мог подеваться?

— Его машина все еще стоит возле редакции. В аэропорту его никто не видел. Думаю, он куда-то уехал на автобусе.

— Или никуда не уезжал.

— Что представляет из себя этот Льюистон?

— Ничего.

— Я ненавижу восточную Монтану. Слишком плоская. Слишком пустая. Мне всегда казалось, что она может меня поглотить. Не дай ей поглотить тебя.

— Ни за что.

Анна была права. Путешествие по этой части Монтаны наводило на мысль, что земля плоская и ты стремительно приближаешься к краю. И хотя Льюистон находился в 250 милях от Маунтин-Фолс, он не был даже на самом востоке штата. До границы с Северной Дакотой оставалось еще триста миль плоской прерии. Три сотни миль в визуальном вакууме. Богом забытая страна. Грустная, пустая местность с редкими колючками и иногда площадками для грузовиков. Наматывались одна за другой монотонные мили на фоне постоянного завывания ветра. Это был окаменелый, почти ископаемый мир.

Я ездил по местным дорогам примерно неделю. Проезжал такие города, как Ластр, Антилопа и Плентивуд. Крутился по разным дорогам, проходившим через места, где никто не жил. Осмеливался съезжать в лабиринты грунтовых дорог — узкие артерии, которые приводили меня в самые заброшенные уголки этой унылой местности. Однажды я так запутался в графствах Прери и Маккоун, что мне понадобились четыре часа, чтобы вернуться на шоссе 200 к маленькому поселку Серкл. Одна пустая дорога за другой. Я нащелкал кучу пленок. Я останавливался в мотеле, когда садилось солнце, и делал два звонка в Маунтин-Фолс Первый был Джуди, чтобы узнать последние деловые новости.

— Так вот что мы имеем на сегодня, — обычно начинала она и сообщала мне все последние новости. — Говорила с Клорис из Нью-Йорка. У нее есть какой-то парень в «Рэндом Хаус», так он звонит ей по два раза в день. Похоже, ему очень понравились снимки, он полагает, что вполне можно сделать альбом, но, если верить Клорис, он там ноль без палочки и ничего не может покупать, не получив разрешения. Поэтому он собирается обсудить этот вопрос с отделом маркетинга на следующей неделе. А пока звонили не меньше пяти владельцев галерей…

— Откуда?

— Манхэттен, Сиэтл, Портленд. Все заинтересованы в выставке. Кое-кто из них даже сказал, что постарается приехать сюда на открытие. Так что все выглядит так, будто воротилы нашего бизнеса собираются заявиться в Маунтин-Фолс, чтобы повидаться с тобой.

— Угу.

— Твой энтузиазм выше всяких похвал. Ты когда сюда вернешься?

— За день до открытия.

— Скажем, если эти люди захотят с тобой встретиться?

— Они смогут встретиться со мной на следующий день после открытия. Но только днем.

— Ты ломаешься, как Грета Гарбо. И все же, как твой агент, я советую тебе продолжать сохранять эту безразличную мину, когда зайдет разговор о коммерческих вопросах. Это неплохо для твоего имиджа, показывает, насколько серьезно ты сам к себе относишься. Поверь мне, порция равнодушного высокомерия не помешает в наших играх. Кстати, звонили из «Нэшнл джеографик», просили фотографию твоей физиономии для странички, где они перечисляют авторов.

— Сообщи им, что я ненавижу фотографироваться.

— Очень смешно.

— Я серьезно. Я не хочу, чтобы какие-либо мои фотографии появлялись в печати.

— Скажи, что ты шутишь.

— Я не шучу.

— Тогда объясни, пожалуйста.

— Я решил, что миру не надо видеть мою физиономию.

— Кто ты такой, черт побери? Томас Пинчон?[27]

— Просто человек, который не хочет заниматься самопродвижением. Это твоя работа. Ты можешь распродавать мои работы везде, где захочешь, только меня в это старайся не впутывать. И никаких моих фотографий в печати. Договорились, агент?

— Ты босс. К сожалению.

Я думаю, Джуди купилась на мою якобы художественную отстраненность. Или, по крайней мере, не догадалась, что у меня есть другие причины не демонстрировать свою физиономию общественности. С другой стороны, Анна тут же обвинила меня в заносчивости. Через несколько дней наш вечерний разговор начался с ее вопроса:

— Ты в самом деле сказал Джуди, что не разрешаешь помещать твою физию где-либо в печати?

— Вижу, деревенские барабаны снова застучали.

— Ты уходишь от ответа.

— Да, такие я дал ей указания.

— Это возмутительно.

— Я просто не хочу привлекать к себе внимание.

— Может быть, желаешь получить Пулицера за выпендривание?

— Ну, это добавит таинственности.

— Я слышу намек на иронию в этом последнем заявлении или я ослышалась?

— Нет, не ослышалась.

— Уже легче. Где ты сегодня?

— Милдред, Монтана.

— Никогда не слышала.

— Сюрприз, сюрприз. Какие-то шестьсот миль от тебя. Посредине между Исмей и Фаллоном по шоссе 335.

— Полагаю, местные жители выстроились вдоль улицы, когда ты въехал в город, изнывая от желания взглянуть на знаменитого фотографа, который сам отказывается фотографироваться.

— Они даже выбрали меня мэром. Знаешь, кто теперь тут живет? Руди Уоррен.

— Ха! Вообще-то, он в конечном итоге позвонил Стю из неизвестного места. Сказал, что направляется в Мексику и хочет получить оплаченный отпуск на полгода.

— Надо отдать должное Руди, нахальства ему не занимать.

— Стю согласился на отпуск. Разумеется, неоплаченный. Он еще сказал Руди, что тот может забыть о своем жалованьи за этот месяц, потому что оно пойдет на оплату последствий разгрома в отделе новостей. Но он его не уволил.

— Видимо, старина Руди действительно помогает продавать газету. Что он собирается делать в Мексике?

— Разрушать свою печень дешевой текилой, спать с несовершеннолетними шлюхами — займется такого рода просветительской деятельностью.

— Это существенный недостаток восточной Монтаны. Никаких несовершеннолетних шлюх. Полагаю, ты ко мне здесь присоединиться не хочешь?

— В Милдреде? Ни за что. Но если бы ты мог там закруглиться побыстрее, было бы неплохо заполучить тебя в мою постель.

— Мне еще придется потратить несколько дней, чтобы снять дороги на высокогорном севере. Может, встретимся на полпути, например в Бозмане?

— Не в эти выходные. Нам с Джейн придется заняться очередной ежегодной инвентаризацией наших материалов. Кстати, ты все еще золотой мальчик Стю. Он получает прекрасные отзывы о серии «Лица Монтаны», а это значит, что ты помог ему завоевать отличную репутацию. И плакаты насчет выставки уже развешены по всему городу. Это будет та еще вечеринка, твое открытие. Вся элита Маунтин-Фолс явится.

— Жду с нетерпением.

Я и в самом деле ждал. Но когда повернул на запад, не мог избавиться от ощущения грядущего несчастья. Здесь, среди этих бескрайних диких пустынь, я чувствовал себя в безопасности. Никто меня не знал. Я в любой момент мог исчезнуть. Но в Маунтин-Фолс я стал заметным лицом. И если Джуди хорошо делала свою работу, я уже становился знаменитым именем. Когда-то я об этом мечтал. Теперь же мне хотелось скрыться. Потому что рано или поздно, но это приведет к разоблачению.

И все же другой голосок в моей голове продолжал шептать: Если будешь осторожен, все получится. Ты станешь известным фотографом. Ты сможешь жить с Анной. Тебе только нужно не высовываться.

Вечером, накануне моего возвращения в Маунтин-Фолс, я заехал в Бозман и снял номер в мотеле «Холидей». Поздно ночью со мной случился настоящий приступ паники, я едва не позвонил Джуди и не сказал ей, что не буду присутствовать на открытии выставки. Но, немного успокоив себя (спасибо шести бутылкам пива), я решил, что мое отсутствие может показаться подозрительным. Лучше прийти на вечеринку на несколько часов, затем заявить Джуди, что мне такое занятие не по душе и, следовательно, впредь я на подобные мероприятия отказываюсь являться. Она будет орать и стонать, но она достаточно проницательна, чтобы сообразить, как превратить мой отшельнический статус в прибыльное орудие маркетинга. Если так смог поступить Сэлинджер, почему не смогу я?

На следующее утро я забрался в «эм-джи», готовясь к последнему броску в двести пятьдесят миль до Маунтин-Фолс. Но стоило мне повернуть ключ в зажигании, как мотор издал такой звук, будто внезапно заболел туберкулезом. Час спустя прибыл местный механик на грузовичке, открыл капот и поставил диагноз: серьезные проблемы с системой внутреннего сгорания.

— Здесь придется менять два клапана, — заявил он. — И с тысячи долларов вам не стоит рассчитывать на солидную сдачу.

— И я никак не смогу дохромать на ней до Маунтин-Фолс?

— Вы и дальше этой парковочной стоянки не дохромаете. Эта красавица не станет работать, пока ей не сменят клапаны. Но есть и хорошие новости: у меня впереди свободный день. Вы даете мне отмашку, и я возвращаю ее вам завтра в полдень как новенькую.

— Вы кредитные карточки принимаете?

— Еще как.

Я бросил ему ключи и снова вселился в мотель. Позвонил Анне.

— Пошла она к черту, эта машина, — сказала она. — Я приеду и заберу тебя.

— Четыреста миль туда-обратно за один день? Не могу тебе такого позволить.

— Я могу переночевать в мотеле.

— Годится.

— Закажи где-нибудь столик на семь часов, — велела она.

Через час Анна перезвонила.

— Здесь настоящий хаос, — сказала она, в голосе звучала тревога. — Ламберт, помощник редактора, тридцать минут назад упал в обморок в отделе новостей. Его увезли в больницу. Небольшой инфаркт, он поправится. Так что тут теперь полный аврал, и мне было велено помочь вечером с версткой…

— Похоже, получается, что ужинать мне придется одному.

— Я звонила Джуди. Она предлагает послать кого-нибудь за тобой.

— Скажи, чтобы не суетилась. Все равно машина будет готова завтра к полудню. И я буду в Маунтин-Фолс не позднее трех. Это ведь добрых три часа до открытия выставки.

— Когда приедешь, сразу же двигай ко мне, — сказала Анна. — Я соскучилась по твоему телу.

Центр Бозмана изобиловал барами, ресторанами, кафе. Но я предпочитал спрятаться, поэтому провел вечер в своем номере с пиццей от «Домино» и очередной упаковкой из шести бутылок пива, которую раздобыл у консьержки гостиницы. Спать я лег поздно. В половине двенадцатого на следующий день зазвонил телефон. Это звонил механик, который сказал, что я получу машину к часу. В половине первого он позвонил снова, сказал, что вышла небольшая задержка, но машина будет у гостиницы, вне всяких сомнений, в два часа. Я расплатился за гостиницу. Я пообедал в кафе при гостинице. Я позвонил в гараж в четверть третьего и потребовал, чтобы мне сказали, где в данный момент моя машина.

— Он как раз едет, — сказала женщина, которая сняла трубку.

Механик появился только в три часа, мою машину он тащил за собой. С ним в кабине пикапа сидел маленький мальчик.

— Извините за опоздание, приятель, — сказал он. — Во всем виновата моя старуха. Пришлось забирать ребенка из школы. Вы ведь не очень торопитесь, верно?

Его сын робко мне улыбнулся. Я промолчал. Механик убрал крюк, удерживавший «эм-джи». Открыл капот. Новые клапаны сверкали, весь мотор был очищен от грязи. Когда он повернул ключ в зажигании, все приятно заурчало.

— Звучит обнадеживающе, — заметил я.

— Вы только что приобрели еще сто тысяч миль для своей машины, — сказал он. — И всего-то за… — Он полез в карман и вытащил оттуда счет. — Девятьсот восемьдесят четыре доллара и семьдесят два цента.

Я поморщился. Протянул ему карту «Виза», которая принадлежала Гари. Он вернулся в свой пикап и вытащил оттуда машинку для кредитных карточек. Провел карту и попросил меня расписаться над линией точек. Проверил мою подпись и решил, что она годится.

— Далеко едете? — спросил он.

— Маунтин-Фолс. И мне нужно быть там к шести.

— Две сотни миль до Маунтин-Фолс по автобану? Доедете за два часа, не волнуйтесь. Счастливого пути.

Механик оказался прав. На автобане Монтаны, где нет лимита скорости, можно было ехать быстрее ста миль в час и не бояться встречи с патрулем. Я вжал педаль газа в пол и помчался по I-90. Машина урчала. В голове опустело. Скорость — самое опьяняющее средство, и, когда я приблизился к Маунтин-Фолс, мне вдруг всерьез захотелось с ревом промчаться мимо.

Когда я подъехал, Анна ходила у галереи «Новый Запад». За ее спиной на дверях галереи висел плакат выставки: мой портрет Мадж, хозяйки бара, а снизу название: ЛИЦА МОНТАНЫ: ФОТОГРАФИИ ГАРИ САММЕРСА.

Я с трудом оторвал глаза от плаката и посмотрел на Анну. Она оделась специально к открытию и потрясающе выглядела в брючном костюме с зауженной талией.

— Где, черт побери, ты был? — спросила она.

Я рассказал ей про проблему с машиной.

— А в Бозмане нет такой вещи, как телефон? — поинтересовалась она.

— Я же здесь, — сказал я, обнимая ее за талию.

— Я была уверена, что с тобой что-то случилось по дороге.

— Какая бы дивная вышла статья для глянцевого журнала: «Мчась домой на триумфальное открытие своей первой большой выставки, фотограф Гари Саммерс размазал себя по…»

— Заткнись и поцелуй меня, — сказала она.

Я послушался. Из галереи выскочила Джуди.

— Ты прекрасно знаешь, как довести женщину до язвы желудка, — заметила она.

Все еще обнимая Анну, я поднял руку в знак приветствия.

— Вытащи свой язык из горла этой женщины и иди сюда.

Я поставил машину в переулке в двух кварталах от галереи и вернулся пешком. Как только я вошел в помещение, дыхание у меня перехватило. Там, на свежевыкрашенных стенах, висели мои сорок портретов. Они были вставлены в чудесные рамки, прекрасно расположены и хорошо освещены. Джуди и Анна молча смотрели, как я переходил от одного портрета к другому, стараясь все охватить. У меня было необъяснимое ощущение отстраненности, когда я разглядывал свою работу. Наверное, так же чувствует себя писатель, когда ему в первый раз передают вышедшую из печати книгу. Неужели это все сделал я? Может ли это и вправду быть делом моих рук? И разумеется, такого пристального внимания все это не стоило. Но я одновременно ощущал это приятное чувство, которое появляется, когда понимаешь, что наконец-то пробил себе путь на арену, что к тебе, в конечном итоге, относятся серьезно, как к настоящему профессионалу в своем деле. Многие годы я мечтал о таком моменте. Теперь он наступил, а я мог только думать: как жаль, что Бен Брэдфорд не может всем этим насладиться.

— Ну? — наконец спросила Джуди.

— Возможно, он не такой уж плохой фотограф, — сказал я.

— Ага, — согласилась Анна, протягивая мне бокал вина, — возможно.

Была уже половина шестого. Ехать домой, чтобы переодеться, времени не было. Поэтому я уселся в кафе вместе с Анной, поглощая бокал за бокалом дешевого пойла. К шести часам я приканчивал свой пятый бокал калифорнийского шабли.

— Ты с этим полегче, — посоветовала Анна. — Иначе упадешь мордой об стол еще до семи.

— Хорошая мысль, — заметил я.

Одними из первых появились Стю Симмонс и вся газетная братия. Я вышел из-за стола и присоединился к ним.

— Надеюсь, ты не бросишь «Монтанан», став таким знаменитым, — сказал Стю.

— Никакой я не знаменитый, — возразил я.

Появился Дейв из «Камеры Петри» с женой Бет, маленькой женщиной лет тридцати с хвостиком, в старушечьих очках и джинсовом комбинезоне.

— Вот этот неуловимый Гари Саммерс, — сказал Дейв, представляя нас.

— Нам когда-нибудь удастся зазвать вас на ужин? — спросила Бет.

Мне не пришлось отвечать на этот вопрос, потому что Джуди оттащила меня, чтобы познакомить с Робином Никеллом, владельцем галереи в Сиэтле.

— Очень понравилось, — сказал Робин. — И я уверен, что мы сумеем обеспечить вам великолепную рекламу, когда откроем выставку в сентябре.

— Вы берете эту выставку? — спросил я, удивившись новостям.

Вступила Джуди:

— Мы только вчера заключили сделку.

— Открытие будет в первый понедельник после Дня труда, — сказал Робин. — Так что освободите себе эту неделю, чтобы можно было приехать в Сиэтл. Мы оплатим ваш перелет, поселим в какой-нибудь хорошей гостинице вроде «Четырех времен года», договоримся о серии интервью…

— Я должен свериться со своим расписанием, — сказал я, принимая очередной бокал вина от служащего галереи, циркулирующего по залу с подносом.

— Гари Саммерс?

Я круто повернулся и увидел перед собой плотного мужчину с бородой в твидовом пиджаке.

— Я Гордон Крейг, руковожу факультетом изобразительных искусств в университете. Замечательная выставка. Вы никогда не думали о том, чтобы читать лекции неполный рабочий день?

Анна спасла меня от ответа на этот вопрос, постучав по плечу, чтобы представить очередного гостя:

— Ник Хауторн. Представитель «Тайм» в Сан-Франциско.

— Был здесь, собирал материал для статьи в Калиспелле, и решил заехать на открытие, — сказал он. — Ваши фотографии наделали шума в Нью-Йорке. Уверен, что боссы нашего журнала захотят от вас большего.

— Приятно слышать, — сказал я, залпом выпивая бокал вина.

Анна строго посмотрела на меня.

— Если у вас завтра найдется время, — продолжил Ник, — я бы хотел с вами встретиться и сделать вам предложение. Я работаю над книгой о новом американском Западе для путешественников и ищу фотографа, с которым я мог бы сотрудничать…

Джуди оттащила меня, чтобы поговорить с каким-то торговцем произведениями искусства из Портленда. Я не разобрал его имени, поскольку плохое вино наконец стало влиять на мою сообразительность. В галерее уже столпилось больше сотни человек. Их болтовня и жар тел вызывали во мне страстное желание вырваться на свежий воздух. Но меня передавали от одного гостя к другому, и я маниакально кивал головой, когда очередной гость тряс мне руку и пытался что-то сказать.

Наконец, ко мне снова подошла Анна.

— Ты пьян, — сказала она.

— Просто отупел.

— Пожалуйста, перейди на воду. Надо продержаться еще не меньше часа, затем Джуди ведет нас в ресторан «Le Petit». Было бы мило, если бы ты за ужином смог связно произнести одну или две фразы.

— Давай уйдем отсюда, — предложил я.

— Гари…

— Я достаточно потерся о здешние тела, — заявил я, — теперь я хочу потереться о твое.

— Как романтично, — сухо заметила она.

— Да ладно тебе…

— Это твоя вечеринка. Ты должен остаться. Кроме того, я знаю, что Джуди хотела представить тебя Эллиоту Вердену.

Я внезапно протрезвел:

— Кому?

— Эллиоту Вердену. Ну, знаешь, воротила с Уолл-стрит, который отказался от всего, чтобы открыть галерею в Сохо.

— Он здесь?

— Приехал несколько минут назад. Очень милый мужчина. Настолько милый, что специально приехал в Маунтин-Фолс на твою выставку. И он здесь со своей подругой. Она твоя бывшая соседка по Коннектикуту. Бет как там…

— Бет Брэдфорд, — сказал я практически шепотом.

— Правильно, — подтвердила Анна.

Мои глаза обежали зал. Потребовалась секунда, чтобы заметить их. Они увлеченно беседовали с Джуди. Эллиот Верден — загорелый, стройный, аристократичный, в синем блейзере и шерстяных брюках, — стоял рядом с Бет, чья рука спокойно лежала на его плече. Она выглядела замечательно: стильно одетая в короткое черное платье, лицо — уже не застывшая усталая маска. Она рассмеялась чему-то сказанному Эллиотом и улыбнулась ему легкой улыбкой, которую я так хорошо помнил с тех первых наших лет вместе. На какое-то мгновение я потерял способность двигаться. Но тут Джуди увидела, что я смотрю в их сторону, и я тут же круто повернулся.

— Что случилось? — спросила Анна — Ты весь побелел.

— Просто нужно на свежий воздух… — сказал я, двигаясь в заднюю часть галереи.

— Подожди, я с тобой…

Но я стряхнул руку Анны и начал протискиваться сквозь толпу, не сводя взгляда с двери черного хода.

— Гари! — крикнула Анна.

Внезапно я услышал голос своей жены.

— Гари! — сказала Бет.

Я замер на секунду, стоя к ней спиной, затем рванул к двери.

Дверь вела в служебное помещение, в котором сейчас толпились работники. Они с улыбкой смотрели, как я пронесся мимо них, распахнул дверь черного хода галереи и выскочил на улицу. Я слышал, как Анна за моей спиной зовет меня по имени. Я кинулся по переулку, перебежал на боковую улочку и стремглав побежал к своей квартире.

Добежав до дома, я взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и распахнул дверь.

Я не был здесь десять дней, и я сразу понял, что кто-то сюда залезал. В воздухе воняло сигаретным дымом и газами. В гостиной кругом валялись пустые пивные бутылки, стояли переполненные окурками пепельницы и банки с недоеденными бобами. Из ванной комнаты доносился звук текущей воды. Я пинком распахнул дверь и увидел перед собой очень мясистого и очень голого Рудольфа Уоррена, который стоял под душем.

— Какого хрена ты тут делаешь? — крикнул я.

— Привет, Гари, — отозвался он, заворачивая краны. — Хорошо съездил?

— Как ты вошел?

— У меня был ключ, — сказал он, начиная вытираться.

— Ты же вернул мне ключ.

— Да, но я сделал дубликат, прежде чем…

— Ты сказал, что ты не делал дубликата…

— Я соврал.

— Мерзавец. Разве ты не должен сейчас быть в Мексике?

— Насчет этого тоже соврал. Нужна была дыра, куда бы забиться, собраться с мыслями. Я знал, что ты уезжаешь из города…

— Убирайся ко всем чертям, — сказал я, хватая его за руку. — Немедленно.

Он вырвал руку:

— Ни к чему применять силу…

Я полностью потерял контроль над собой и заорал:

— Я буду применять столько силы, сколько посчитаю…

Но мою тираду прервал звонок домофона. Я замер. Наверняка Анна. Руди направился к кнопке, которая открывала дверь внизу.

— Не трогай, — велел я.

— Что происходит?

— Просто не трогай.

Мы оба стояли неподвижно, слушая, как непрерывно звонит интерком. После двух минут он смолк. Жалюзи на окне в гостиной были опущены. Я встал сбоку у окна и посмотрел в щель.

Я увидел, как она шла от моего дома по Главной улице, в отчаянии оглядываясь по сторонам, и наконец подошла к телефону-автомату.

Через несколько секунд начал звонить мой телефон.

— Не обращай внимания, — приказал я Руди.

После пяти звонков вступил автоответчик. Я убрал звук, чтобы не слышать голос Анны.

— Ты скажешь мне, что происходит? — спросил Руди.

— Прямо сейчас мне необходимо, чтобы ты оделся.

— Ты влип в какое-то дерьмо, так?

— Возможно.

— Расскажи дяде Руди.

— Позже.

— Неприятности с девочкой? — спросил он, широко ухмыляясь и демонстрируя беззубые десны.

— Где твои зубы? — спросил я.

— Когда меня сунули в больницу, они их сняли, а поскольку я выписался оттуда без разрешения врача, зубы меня не сопровождали.

— Ты прожил десять дней без зубов?

— Чтобы есть печеные бобы, зубы не нужны. Кстати, рад, что у тебя были запасы, я ведь старался не показывать свою физиономию в городе.

— Мне нужна помощь.

— Это зависит… — сказал он, натягивая последний предмет туалета.

— От чего?

— От того, что ты мне расскажешь.

— Это неприятности с девочкой, идет?

— Весьма туманно, Гари.

— Я не могу сказать больше.

— Тогда не думаю, что смогу тебе помочь…

— Где ты собираешься сегодня спать? — сердито спросил я.

— Хороший вопрос.

— Хочешь пользоваться этой квартирой еще неделю или около того?

— Не помешало бы.

— Тогда быстро отправляйся в переулок Макдутал и пригони сюда мою машину.

— Это опасно. В смысле, ведь я, предположительно, нахожусь к югу от границы.

— Уже почти стемнело. И если ты пойдешь переулками и опустишь голову, никто тебя не заметит. Кроме того, все сейчас на открытии…

— А… — догадался Руди, — какая-то пакость случилась в галерее.

Я поднял вверх ключи от машины:

— Или ты идешь за машиной или убираешься.

Он схватил ключи, потом открыл шкафчик, где я держал выпивку, и вытащил оттуда пинту виски.

— Тебе не нужно виски, — заметил я.

— Ничего подобного, — возразил Руди, основательно прикладываясь к бутылке. — Вот так лучше. Готов к бою. Через пять минут буду у черного хода.

Он сунул бутылку в карман куртки и направился к двери.

Пока я собирал маленький саквояж, я составлял план. Еду на восток и на несколько дней прячусь в каком-нибудь мотеле. Чтобы Анна не объявила меня без вести пропавшим, я позвоню ей утром и объясню, что Бет была той самой замужней женщиной, с которой я путался, так что когда я ее увидел (да еще весь этот стресс, связанный с открытием, плюс две бутылки вина), то слетел с катушек. Я буду просить у нее прощения, пообещаю, что вернусь в Маунтин-Фолс через несколько дней (когда Бет и Эллиот благополучно уберутся из города). Можно не сомневаться, что она придет в ярость и какое-то время даже не будет со мной разговаривать, но ее гнев предпочтительнее экстрадиции в Коннектикут, возможного суда и продолжительного тюремного срока. Слава богу, что в галерее было так много народа, что Бет заметила меня, только когда я повернулся к ней спиной. Теперь же мне необходимо уехать из города. Немедленно.

Я выглянул в кухонное окно и увидел, что «эм-джи» подъезжает к дому. Я выбрался из квартиры и спустился к черному ходу по пожарной лестнице. Но когда я подошел к машине, Руди отказался сдвинуться с водительского сиденья.

— Думаю, я покатаюсь вместе с тобой.

— Не пройдет, — сказал я.

— Ты же поддатый, — заметил он.

— Ты тоже пил.

— Наверняка вдвое меньше, чем ты. Так что тебе определенно требуется водитель.

Я схватился за ручку дверцы и попытался ее открыть.

— Немедленно вылезай из машины, Руди! — заорал я.

— Кричи громче, — посоветовал Руди, — и ты известишь весь город о своем отбытии.

Я обежал машину и сел на пассажирское сиденье. Но когда я попытался дотянуться и вытащить ключи из зажигания, Руди нажал на газ и рванул по аллее.

— И куда мы направляемся? — спросил он.

— Мне надо убить тебя к чертовой матери, — сказал я.

— В смысле, так же, как ты убил Гари Саммерса?

Я оцепенел. На некоторое время я даже перестал дышать.

Руди мрачно улыбнулся:

— Так и думал, что это тебя заткнет. Так куда мы едем?

Говорить я не мог.

— Ты что, язык проглотил? Как насчет по шоссе двести на восток?

Я смог только кивнуть.

— Значит, на восток, — резюмировал он.

Он воспользовался проселочными дорогами, чтобы выехать из Маунтин-Фолс. Когда мы добрались до шоссе 200, уже стало смеркаться, и фары машины освещали узкую, извилистую дорогу. Он полез в карман, достал виски, сделал глоток, затем прислонил открытую бутылку к рулевому колесу. Прошло не менее получаса, прежде чем один из нас заговорил.

— Откуда ты узнал? — наконец спросил я.

Руди Уоррен утробно хихикнул:

— Если бы у тебя в квартире был телевизор, я бы никогда не узнал. Мне дайте только экран, и я буду с удовольствием торчать около него весь день, мне никогда не надоедает. Но поскольку я вроде как был заключен в это помещение, я быстро наелся твоими книгами и этим дерьмом на национальном общественном радио, вот и начал рыться в квартире. Прошерстил твои бумаги и вещи. Сам подумай, как еще я мог убить время? Итак, однажды, когда мне уже совсем было нечего делать, я включил твой компьютер и начал открывать файл за файлом. Нашел все эти маленькие любовные записки, которые ты писал женщине, обозначенной как Б. Очень трогательно. Затем я попал на твое отвальное письмо, ты его написал в декабре, сообщил ей, что устроился с какой-то телкой в Беркли. Только тогда я вспомнил, как примерно за десять дней до Рождества столкнулся с этой гарпией Мэг Гринвуд на Главной улице. Она начала рассказывать мне, какое я дерьмо, потому что трахнул ее и бросил, затем расширила тему и сообщила, что все мужики сволочи, потому что она только что сдала квартиру какому-то фотографу из Коннектикута, ловкому парню, который уговорил ее снизить ренту, но потом сообщил, что на востоке у него есть подруга. Вот я и подумал, что если Мэг сдала тебе квартиру в середине декабря, ты никак не мог в то же время миловаться с какой-то телкой в Беркли. И я решил, что должна быть очень веская причина, почему ты не хочешь, чтобы эта женщина Б. в Коннектикуте знала, где ты обретаешься.

Но потом, копаясь в твоей темной комнате, я нашел письмо, которое эта Б. написала тебе. В нем говорилось, что ее муж умер в ноябре, что тело не было найдено и что ты жуткий поганец, потому что не прислал ей даже записки с соболезнованиями. И когда я увидел, что ты ответил этой крошке Б., я вынужден был с ней согласиться. В смысле, она выплакивает тебе свое горе, а что у тебя для нее нашлось? Тяжелая ситуация? Нравятся мне такие душевные парни.

Дальше. Когда я начал шарить по твоим другим файлам, я заметил, что в начале ноября ты вроде как вел обширную переписку, писал в банк и повсюду, давал всем твой новый адрес в Беркли. Но, если верить твоему письму в декабре, ты решил перебраться в район Залива только после того, как встретил эту телку в Беркли несколькими неделями раньше. И затем я снова проверил ту твою записку Бет, в которой ты писал, что тебя не будет всего две недели.

Тут я и задумался: с чего бы это тебе захотелось так круто покончить с жизнью на востоке, тогда как уехать на задание ты собирался всего на две недели? И я не мог не заметить, что твой отъезд аккуратно совпал со смертью этого Бена Брэдфорда, чью жену ты трахал…

Он помолчал, отпил глоток виски и снова ехидно мне улыбнулся.

— Ну как, уже нравится история? — спросил он.

Я смотрел вперед, в темноту, и молчал.

— Принимаю твое молчание за утвердительный ответ. Короче… мне подумалось, что стоит побольше узнать о покойном Бене Брэдфорде. Но поскольку предполагалось, что меня в Маунтин-Фолс нет, я не мог пойти в библиотеку и начать копаться в последних выпусках «Нью-Йорк таймс». Но мне повезло: в твоем ноутбуке оказался встроенный модем и куча всяческих компьютерных программ. И короткий шнур, который соединяет компьютер с телефоном, лежал там же, в чемоданчике. Ну, я его воткнул, отыскал номер твоей карточки «Виза» и дату, когда истекает срок этой карточки в файлах ДЕНЬГИБИЗ — ты ведь на удивление организованный человек, — и заплатил за подключение к Интернету.

Тут началось самое интересное. Я пробрался в «Нью-Йорк таймс» и запросил все, что у них есть, о Бене Брэдфорде. О нем довольно много писали целую неделю, так ведь? Увы, фотографии при некрологе не было, поэтому я просмотрел много восточных газет — «Бостон глоуб», «Хартфорд курант», «Уолл-стрит джорнал». Они все об этой истории написали, но опять же без фотографии. Но наконец-то мне повезло. Я наткнулся на «Стамфорд эдвокейт», его местную газету. Там я обнаружил большую фотографию покойного мистер Брэдфорда, который, невзирая на твою нынешнюю засаленную бороду, твоя точная копия.

Победная беззубая улыбка. Он поднял бутылку виски в насмешливом салюте и снова приложился к ней. Он уже начал нечетко выговаривать слова.

— Гейм, сет и матч, Бен. Наверное, теперь я могу звать тебя Бен?

Мысли мои метались. Я крепко ухватился за ручку дверцы.

— Классная детективная работа, ты не находишь? — спросил Руди. — Я сам удивился. Еще на меня произвело впечатление, как ты устроил свою смерть и воскрешение, хотя тебе повезло, что у «Стамфорд эдвокейт» довольно узкий круг читателей. Полагаю, тело на яхте принадлежало Гари, верно?

— Почему ты не пошел в полицию? — спросил я.

— И испортить всю тайну? Ту тесную связь, которая теперь существует между нами? Не, я не хочу быть стукачом. Парень из Монтаны всегда против властей. К тому же тот парень трахал твою жену…

— Выходит, ты никому не сказал?

— Ты забыл, что я, по идее, в Мексике?

— Тогда чего ты хочешь?

— Слова настоящего юриста. Что же, будучи членом адвокатуры Нью-Йорка, ты наверняка знаком с понятием quid pro quo?

— Также известным как шантаж.

— Или, в нашем случае, цена за молчание.

— Так ты хочешь денег?

— Ты быстро соображаешь.

— Сколько?

— Условия можно будет продумать позднее. Ты не бойся, приятель… Я не стану жадничать. Но раз уж ты должен получить серьезные деньги за свои фотографии — а у меня как раз серьезные долги, — из рук в руки должна перейти солидная сумма. Но, как я уже сказал, мы все это уточним в будущем. Тем временем мы с тобой будем держаться вместе, потому что я не хочу, чтобы ты исчез, прежде чем мы решим этот маленький вопрос. Думаю, нам стоит спрятаться на пару дней в домике мисс Эймс.

— Тогда давай я поведу машину. Ты уже слишком много выпил, это опасно.

— Не выйдет. Тем более что я настоящий профессионал вождения в пьяном виде. — Еще основательный глоток виски. — Там, у озера, должно быть спокойно и тихо. Вокруг ни души. Идеальное место, чтобы прийти к соглашению.

— И что будет, когда я тебе заплачу?

— Мы расстанемся друзьями.

— До следующего раза, когда ты опять залезешь в долги и решишь, что можно меня потрясти снова?

— Ты в самом деле думаешь, что я способен на такую низость?

— Да.

Он на секунду оторвал глаза от дороги и гневно оглядел меня:

— Давай скажем так. Я не собираюсь становиться отвратительным старым ростовщиком и стучаться в твою дверь ночами. Но да, та связь, которая между нами теперь существует, допускает, что в случае, если я вдруг стану полным банкротом, я буду рассчитывать, что ты выступишь благодетелем, добрым самаритянином, щедрым дядюшкой…

Мое сердце готово было выскочить из груди.

— Как долго?

Он снова повернулся ко мне:

— Ну… полагаю, всегда. Наша связь, Бен, это штука на всю жизнь…

Он так и не закончил это предложение, потому что внезапно нас ослепил яркий свет фар. Я крикнул: «Руди!», сообразив, что идущий навстречу грузовик надвигается прямо на нас. Руди резко крутанул руль, мы увернулись от грузовика, «эм-джи» круто вильнула влево, сошла с дороги и покатилась по крутой насыпи. Я рывком открыл дверцу и вывалился из машины как раз в тот момент, когда она оказалась в воздухе. Я ударился головой о землю, боль пронзила правое колено и локоть, и я покатился вниз. Мое скольжение остановил большой камень. Я ударился о него плечом и услышал грохот, затем звук; взрыва. Я с трудом выглянул из-за камня и увидел глубокую долину, куда приземлилась машина, которая теперь пылала. Еще через несколько секунд с ревом взорвался бензобак. Пламя охватило всю машину, причем жар был таким сильным, что даже в том месте, где я лежал, мне обжигало лицо.

Я попытался подняться. Это далось мне нелегко, но я все-таки встал на ноги. Перед глазами все плыло. Я попытался двигаться, думая, что должен позвать на помощь. Каждый шаг был настоящей агонией. Я заставил себя идти примерно сотню ярдов, пока не оказался в густой роще. Затем, как будто кто-то выключил свет, весь мир стал черным, и я упал лицом вперед.

Птичье пение. Полоски света Капли утренней росы. И где-то совсем близко — рев большой машины.

Я открыл глаза. Мир плыл. Через минуту я стал видеть яснее. Тут же почувствовал резкую боль. Моя голова пульсировала, как взбесившийся метроном. Своей правой руки я не чувствовал. В правом колене я увидел глубокую, рваную рану. Когда я прикоснулся к лицу, пальцы окрасились красным.

Я застонал. Перевернулся на спину. Зажмурился от утреннего солнца и накатившей дурноты. Я хорошо слышал звук работающей техники. С трудом приподнявшись на левом локте, я увидел, как «эм-джи» поднимают из долины. За процессом наблюдала группка копов и дорожных рабочих, они присвистывали и качали головами, разглядывая поднятые на шоссе «останки» машины. Наверное, то, что осталось от Руди, уже извлекли. Но если судить по обуглившемуся остову машины, осталось от него очень немного. Машина обгорела до неузнаваемости.

Я хотел крикнуть, привлечь чье-нибудь внимание. Но мир снова стал черным. А когда я снова пошевелился, стояла полная тишина.

Я взглянул на часы. Без четверти девять утра. Каждый сустав и мускул моего тела болел. Цепляясь за ствол дерева, я умудрился встать. Копы и дорожные рабочие уехали. Через некоторое время я сообразил, где нахожусь. Я попал в сгоревший лес; оставшиеся деревья обгорели и почернели. Я посмотрел вниз, на долину, в которой едва не встретил свою смерть, и вспомнил, как стоял здесь несколько недель назад и снимал огонь, бушевавший внизу. Я вернулся на место своего великого профессионального триумфа. Даже в своем истерзанном состоянии я сумел оценить иронию. И хотя я уже было собрался вылезти на дорогу и остановить первую проходящую мимо машину, я вдруг заколебался. Бет вполне могла еще быть в Маунтин-Фолс. В прессе будут много писать о смерти Руди Уоррена. Копы будут без конца расспрашивать меня о подробностях несчастного случая. Нет, разумнее пересидеть где-нибудь и подумать над своим следующим шагом.

Но где?

Тут я вспомнил, что мы с Руди направлялись к домику Анны, который находился всего в миле от этого места. Он не сгорел во время пожара. Там большие запасы еды. Это было идеальное убежище, где можно оправиться и придумать, как объяснить случившееся.

Хотя правое колено было повреждено, я все-таки мог кое-как ковылять. Я нашел толстую палку и, пользуясь ею как самодельной тростью, начал свой трудный поход к дому Анны. Он занял у меня около двух часов. Я хромал через лес, часто останавливался, когда от боли едва не терял сознание. Примерно в пятистах ярдах от дома деревья снова стали зелеными. Я снова оказался под зеленым шатром весенней растительности — на демаркационной линии, через которую огонь не переступил.

Добравшись до дома, я открыл дверь и свалился на постель. Я не шевелился примерно час. Наконец я заставил себя встать, доковылял до корзины с дровами, сунул их в печку и разжег ее. Я побродил по кухонному отсеку, нашел аптечку первой помощи и обработал свои раны, причем громко орал, когда мазал колено, лицо и локоть «меркурохромом». Когда печка нагрелась, я вскипятил четыре большие кастрюли воды и вылил их в ванну. Я повторил процедуру дважды и в результате получил половину ванны воды. Освободившись от порванной одежды, я опустился в ванну и поморщился. Я сидел в ванне, пока вода не остыла. По телу волнами прокатывалась дрожь.

В комоде около кровати я нашел пару мешковатых спортивных брюк Анны и большой свитер, который был как раз мне впору. Есть не хотелось, хотелось только выпить, поэтому я вытащил пробку из бутылки красного вина, осушил четыре стакана и только тогда включил радио.

Мне удалось настроиться на трехчасовые новости какого-то местного рок-радио. После других новостей диктор сказал:

— Полиция расследует смерть на дороге фотографа из Маунтин-Фолс, Гари Саммерса…

Я поперхнулся вином и так обалдел, что даже не расслышал конца передачи. Как сумасшедший, я начал метаться по радиоволнам, разыскивая еще одну новостную передачу, но, в конечном итоге, мне пришлось дождаться повторения новостей в четыре часа. К этому времени и прикончил одну бутылку вина и начал вторую.

— Полиция расследует смерть Гари Саммерса, фотографа из Маунтин-Фолс, который погиб вчера ночью на шоссе 200, после того как резко свернул, чтобы избежать столкновения с идущим навстречу грузовиком. По словам представителя дорожной полиции Монтаны Калеба Крю…

Речь Крю воспроизводилась с большими звуковыми помехами.

— …Машина мистера Саммерса сошла с дороги недалеко от пересечения с шоссе 83. Водитель грузовика показал, что мистер Саммерс ехал со значительной скоростью и слетел с дороги в долину озера Муз. Там обрыв высотой в три сотни футов, никому в такой аварии не выжить. Патологоанатом графства сейчас производит вскрытие, но боюсь, что тело практически сгорело и даже зубные карты не помогут его идентифицировать.

Я не сразу сообразил, что все это означает. Благодаря отсутствию зубов у Руди, обгоревшее тело буйного журналиста было принято за мое тело. Ведь если подумать, кто еще мог сидеть за рулем «эм-джи», если не Гари Саммерс? В последний раз его видели, когда он покидал открытие выставки, он был сильно пьян и перевозбужден. («Настоящий нервный приступ в день открытия» — так и слышал я слова Джуди, обращенные к полицейскому.) Его подруга побывала возле квартиры и обнаружила, что его нет дома. «Эм-джи» исчезла из переулка около галереи, где он ее оставил. А что касается Руди Уоррена, то никто о нем даже и не подумал, поскольку он, предположительно, находится далеко к югу от границы… да и к тому же в его жизни не было человека, который бы относился к нему достаточно хорошо, чтобы озаботиться его местонахождением.

Я снова умер.

Я прикончил очередной стакан вина. Я крутил рукоятку приемника, мне отчаянно нужны были новости. Но я ничего не нашел, кроме местных новостей, в которых за двадцать секунд повторили то, что я уже слышал..

В ту ночь я не мог заснуть. И я не мог напиться, хотя начал уже третью бутылку красного вина, когда стало рассветать. Я ковылял по комнате, пытаясь придумать способ снова вернуться в мир живых. Я не могу быть мертвым, говорил я себе. У меня только-только все стало получаться.

В семь я включил радио и, пока готовил себе завтрак, прослушал по Эн-пи-ар «Недельное обозрение». В местных новостях больше не было ничего о моей смерти, но примерно через час ведущий программы в Вашингтоне едва не заставил меня пролить кофе.

— Для признанного художника смерть в расцвете сил — наиболее романтический финал, преждевременная лебединая песня, которая вынуждает оставшихся скорбеть о потере возможных будущих шедевров. Но есть нечто еще более трагическое в смерти художника, который после долгих лет борьбы уходит, оказавшись на пороге большого успеха. Как сообщает Люси Чэмплейн, корреспондент радиостанции в Маунтин-Фолс, Монтана, история фотографа Гари Саммерса — это история очень талантливого человека, который умер в день, когда он добился того, к чему стремился всю жизнь: признания.

Зазвучал голос Люси Чэмплейн. Судя по голосу, ей было лет тридцать, говорить она умела искренне, что всегда приветствовалось на общественных радиостанциях.

— Всего несколько недель назад, до того как в газете «Монтанан» появилась его первая фотография, никто не слышал о Гари Саммерсе. Ему было под сорок, и в Маунтин-Фолс он совсем недавно приехал из Коннектикута, где жил до этого. Он был свободным художником, который много лет пытался пробиться в Нью-Йорке, но сумел привлечь внимание к своим работам только в Монтане. Как говорит Стюарт Симмонс, редактор «Монтанан»…

Здесь вступил негромкий голос Стю:

— Я впервые познакомился с Гари после того, как несколько его фотографий привлекли внимание нашего фоторедактора Анны Эймс. И с того момента как мы с Анной увидели его портреты жителей Монтаны, мы поняли, что встретились с настоящим талантом.

Тут снова заговорила Люси:

— Вскоре после того, как «Монтанан» начала печатать снимки Саммерса, он попал в эпицентр пожара, который уничтожил большую часть заповедного леса у озера Муз, одною из крупнейших лесных массивов штата. Его великолепные снимки пожарных, выполняющих свою опасную работу, и особенно офицера, преклонившего колени у тела погибшего коллеги, получили признание по всей стране и удостоились престижного разворота в «Тайм». Джуди Уилмерс, владелица галереи «Новый Запад» в Маунтин-Фолс и близкий друг Гари Саммерса, вспоминает, как недоверчиво фотограф относился к своему неожиданному успеху…

Теперь брали интервью у Джуди. Она была непривычно мрачной.

— Полагаю, что Гари так долго прозябал в неизвестности, что, когда он вдруг стал востребован как фотограф, он несколько растерялся. И хотя он согласился выполнить два задания, от «Нэшнл джеографик» и «Вэнити фэр», его главной заботой была открывавшаяся выставка «Лица Монтаны» в моей галерее…

И снова Люси Чэмплейн:

— Выставка открылась два дня назад, вызвав огромный интерес в штате, где к чужакам, как правило, относятся с подозрением — особенно тем, кто осмеливается высказать свое собственное отношение к жителям Монтаны. Но в разгар вечеринки, посвященной открытию, Гари Саммерс внезапно ушел…

Опять Джуди:

— Народу собралось тьма, Гари никогда не отличался общительностью, и все это сосредоточенное на нем внимание, скорее всего, показалось ему чрезмерным, потому что он сказал другу, что выйдет на улицу — глотнуть свежего воздуха. Господи, как бы мне сейчас хотелось, чтобы он никуда не ходил…

Вступила Люси Чэмплейн:

— Примерно через час Саммерс уже сидел за рулем машины и ехал по шоссе 200, опасной извилистой дороге, ведущей через Скалистые горы и Континентальный водораздел. Было поздно, видимость плохая, и, сделав очередной поворот, он оказался на пути большого грузовика. Гари вильнул, чтобы избежать столкновения, но потерял контроль над машиной и слетел с дороги в заросшую деревьями долину, где он сделал некоторые из своих наиболее запоминающихся снимков. Он не выжил в этой катастрофе…

Завершающие слова Джуди Уилмер. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Это не просто бессмысленная трагедия — это, прежде всего, огромная потеря. Потому что, судя по тем немногим фотографиям, которые остались после него, нет сомнений, что Гари Саммерс обязательно бы стал одним из величайших фотографов Америки нашего поколения. Теперь же этого никогда не произойдет…

Я положил голову на руки. И подумал: теперь я буду реально знаменитым — посмертно.

Выхода не было. Даже если я вдруг объявлюсь в Маунтин-Фолс живым и здоровым, налетят фотографы со всей страны, и моя фотография появится во всех газетах.

Я не знал, что мне делать. Оставалось только бежать. Но куда я могу бежать? И на какие деньги? Я проверил бумажник. У меня оставалось всего восемьдесят долларов наличными. Верно, у меня все еще была целая стопка банковских и кредитных карточек, и я помнил все нужные коды наизусть. Но по опыту своей работы в отделе доверительного управления я знал, что «Кемикал банк» и различные компании, выдающие карточки, заморозят счета Гари, как только узнают о его кончине. К счастью, сегодня была суббота, а это значило, что, даже если кто-нибудь в банке услышал эту историю по радио, они, скорее всего, не закроют его счета до начала работы в понедельник.

Если бы я смог каким-то образом выбраться отсюда сегодня, я бы смог снять как минимум две тысячи долларов с этих четырех карточек сегодня и повторить эту операцию в воскресенье. Я мог бы еще успеть ухватить пару тысяч с утра пораньше в понедельник, до того как в Нью-Йорке откроются банки. Шести тысяч баксов хватит, чтобы спрятаться и обзавестись новыми документами.

Тут, однако, имелась проблема. Ближайшим городом была Хелена. До нее не меньше семидесяти миль по головоломной дороге. Мое колено до сих пор сильно болело. Мне в моем состоянии даже выбраться на шоссе 200 будет тяжело.

Я вышел из домика и прохромал к берегу озера, наполняя легкие свежим воздухом и проверяя, выдержит ли мое покалеченное колено путешествие до основной дороги, откуда я автостопом мог бы добраться до Хелены.

Тут я увидел туристов. Молодая пара, лет двадцати с небольшим, на древнем микроавтобусе, который напомнил мне дни учебы в колледже в семидесятые. Я с облегчением увидел, что номера у машины вашингтонские. Они разбили лагерь примерно в ста ярдах о того места, где я стоял. Поставили маленькую палатку и в данный момент готовили завтрак на небольшой походной печке. Когда я подошел поближе, то разглядел, что они были типа Эдди Бауэра, оба блондинистые, чистенькие, оба в теплых рубашках и оба слегка оторопевшие при виде избитого типа, хромающего в их сторону. Они сразу же вскочили на ноги. По их напряженным лицам я понял, что они боятся, что я окажусь дружески настроенным местным серийным убийцей.

— День добрый, — сказал я. — Простите, что беспокою.

— Ничего страшного, — сказал парень. Но выражение его лица говорило обратное.

— Меня зовут Дейв Мэннинг, — представился я. — Живу вон в том домике. Он принадлежит моей подруге. Послушайте, со мной произошел дикий несчастный случай вчера вечером, когда я ехал на своем горном велосипеде. Попал в чертовски глубокую яму, и меня отбросило прямо на дерево.

— Ох! — вздохнула женщина. — И как вы себя чувствуете?

— Лучше, чем велосипед, который совсем покорежило. Вы откуда, ребята?

— Из Сиэтла, — ответил парень.

— В отпуске? — спросил я.

— Да вроде того, — сказал он. — Только что сдали экзамены. Мы выпускники Вашингтонского университета. Факультет ботаники.

— Тогда вы попали в подходящее место.

Женщина сказала:

— Мы Хауи и Пегги. Вам нужен доктор или какая-нибудь другая помощь?

— Ну, мне сейчас больше всего нужно добраться до Хелены. Моя подруга забросила меня сюда вместе с великом в четверг, но она собиралась присоединиться ко мне только во вторник, а я очень беспокоюсь о своем колене, надо бы им заняться поскорее. У вас случайно не найдется мобильного телефона?

Я рискнул, понадеялся, что телефона у них нет. Так оно и оказалось.

— Это не наш стиль, — сказал Хауи. — Но послушайте, мы собирались остаться здесь только часов до двух, затем собирались направиться в Бозман.

— Хелена по пути, и если вы не возражаете…

Они переглянулись. Я видел, что они прикидывают, не могу ли я случайно оказаться поклонником Джеффри Дамера.[28] Наконец парень пожал плечами и сказал:

— Ладно, мы не против, только вам придется сидеть на полу сзади.

— Тогда мы в два к вам постучим, — пообещала Пегги.

— Я вам ужасно благодарен, — сказал я и потащился назад в домик.

Мне сразу стало легче. По крайней мере, я нашел способ выбраться из этой заброшенной дыры. К пяти часам я уже буду в Хелене. Я воспользуюсь банкоматами, куплю себе новую одежду, затем найду автобусную станцию и сяду в первый же автобус, направляющийся на восток. Завтра к середине дня я окажусь где-нибудь вроде Бисмарка в Северной Дакоте — городок средней величины, где с избытком банкоматов. Еще один налет на карточки, ночь в гостинице, в четыре утра последний набег на банкоматы, затем я избавляюсь от карточек и поеду автобусом в какой-нибудь большой, приятный и анонимный город. Даллас, к примеру. Или Хьюстон. Шести тысяч мне хватит на пару месяцев и на новые, чистые документы, с которыми я смогу начать…

Что? Новую жизнь?

Я отказывался думать об этом. Или о том, что уже потерял свои две предыдущие жизни. Или о том, что никогда больше не увижу Анну Эймс. И о том, что моя смерть снова повергнет ее в тоску. И как каждый день и каждый час я буду горевать о ней так же, как об Адаме и Джоше.

Все, о чем я мог сейчас думать, это сон. Я не спал уже две ночи. Я остро нуждался в сне, чтобы остаться вменяемым на остаток дня. Поэтому, как только я дошел до хибары, я завел старый будильник, поставил его на половину второго и пристроил около кровати. Четыре часа сна не оживят меня полностью, но хоть сколько-то помогут.

Я растянулся на кровати и через несколько секунд провалился в сон, больше похожий на кому. Я провалился глубоко в черное никуда и оставался там часы. Пока не услышал, как у домика остановилась машина и к входной двери кто-то подошел — я слышал шаги. Стряхивая с себя сон, я взглянул на часы. Четверть первого. Наверное, ботаники решили уехать пораньше. Что же, годится. Я сел на кровати, протер глаза и тут услышал крик.

Громкий, пронзительный крик, затем тишина.

В дверях, потрясенно открыв рот, стояла Анна. Она выглядела усталой, вымотанной, глаза такие красные, что можно было догадаться: последние два дня она проплакала.

Мы долго смотрели друг на друга.

Затем я заговорил.

Глава десятая

Я рассказал ей все.

Она продолжала стоять, пока я говорил, как будто готовая в любой момент сбежать. Когда я дошел до того, как убил Гари, я увидел, как она содрогнулась, несмотря на то что она стояла от меня в шести футах. Я не стал описывать ей наиболее омерзительные подробности, но она со свистом втянула воздух, когда я говорил о пожаре на яхте Билла. После того как я поведал ей об угрозах шантажа со стороны Руди, она впервые заговорила:

— Ты его тоже убил?

— Нет, — ответил я, — все произошло так, как написано в полицейских отчетах. Только за рулем сидел он. И был пьян. Мне удалось выскочить до того как…

— Почему я должна тебе верить? — спросила она дрожащим голосом — Почему я должна чему-то из этого верить? Твоя жизнь здесь — со мной — была сплошным враньем.

— Я никогда не врал, когда был с тобой. Никогда.

— Я тебе не верю. Я не могу тебе верить.

Я не знал, что сказать, Поэтому не сказал, ничего.

— Эти последние два дня… — начала она еле слышно, — я в самом деле думала о том, чтобы покончить с собой. Сначала Чарли, потом ты. Сначала ты думаешь, что никогда не переживешь смерть ребенка. Затем встречаешь кого-то и начинаешь думать, что, возможно, есть шанс жить. И вдруг…

Она замолчала и заплакала. Я поднялся, хотел подойти к ней.

— Нет! — сказала она, выставив вперед руку, чтобы не дать мне приблизиться.

Я попятился и снова сел на кровать. Она перестала рыдать.

— Знаешь, я приехала сюда сегодня только потому, что не могла больше выносить всего этого сочувствия… жалостливые взгляды… потому что мне нужно было уехать ото всех в городе… потому что именно здесь я знала, что любила… — Она сильно потрясла головой, как будто хотела зачеркнуть последнее предложение. — И теперь… я, мать твою, жалею, что поторопилась, что не подождала еще один день. Потому что к тому времени тебя бы уже след простыл, так? И я бы никогда не узнала. Ты ведь уезжаешь, верно?

Я кивнул.

— Каким образом?

— Там в сотне ярдов отсюда пара разбила лагерь. Они согласились подвезти меня до Хелены.

— Как ты им объяснил свои раны?

— Свалился с велосипеда.

— Очередное вранье. А когда доберешься до Хелены?

— Я исчезну.

— И ты именно этого хочешь?

— У меня нет выбора. Полицейские…

— Ты ведь умер, забыл? Откуда они узнают?

— От тебя.

Долгое молчание. Его нарушил я:

— Ты ведь им расскажешь, верно?

Она смотрела в пол.

— Не знаю.

Снова молчание. На этот раз она заговорила первой.

— Мне пора ехать, — сказала она. — Я не могу здесь оставаться.

— Ты вернешься? — спросил я.

— Я не уверена, — призналась она. — Ты уедешь сегодня?

— Мне бы не хотелось.

Она пожала плечами:

— Тебе решать, Гар… — Она замолчала, потом сказала: — Я даже не знаю, как теперь тебя называть.

Она повернулась и вышла. Через несколько секунд я услышал, как хлопнула дверца ее машины, заработал мотор — машина уехала. Я снова лег на постель. Прошло полчаса. Затем послышался стук в дверь. Заглянул Хауи:

— Готовы отправляться?

— Моя подруга только что приезжала.

— Да, я видел машину.

— В общем, она вернется позже, так что, думаю, вам не придется меня подвозить.

— Как ваше колено?

— Пройдет, — сказал я. — Все равно спасибо.

Когда я услышал, что ботаники уехали, я встал. Нагрел воды для ванны. Полежал там час. Затем хромая выбрался на берег озера и посмотрел, как садится солнце. Зажег лампу в домике, сварил макароны, заправил их томатным соусом. Выпил бутылку вина. И хотя я всерьез ожидал, что это будет моя последняя ночь на свободе, я испытывал странное спокойствие. Я исповедался. Теперь тайна была не только моей. Я всегда буду испытывать чувство вины и стыда. Но, по крайней мере, я сбросил со своих плеч груз вранья. И я хорошо спал.

В десять утра на следующее утро я услышал, как подъехала машина. Я сел на краю кровати и ждал, когда войдут полицейские. Но Анна появилась одна.

— Ты не уехал, — констатировала она.

— Нет.

— Почему?

— Из-за тебя.

— Понятно.

— Ты не пошла в полицию, — заметил я.

— Нет.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Тебя завтра хоронят, — сказала она. — Патологоанатом выдал тело. Они не нашли никаких твоих родственников на востоке, поэтому ты останешься в Монтане.

— Ты пойдешь на похороны?

— Разумеется. И Бет тоже. Она все еще в городе.

— Кто же присматривает за детьми? — сразу же спросил я.

Анна вздохнула:

— Ее сестра Люси. Бет показывала мне фотографию. Чудесные мальчики.

— Да, — сказал я, — это так.

— Бет в растрепанных чувствах. Сначала Бен, потом Гари. Или в другой последовательности? Так или иначе, мы вчера с ней у нее в гостинице выпили, после того как Эллиот пошел спать. Она мне немного рассказала о своем романе с Гари. И о браке с тобой. Знаешь, о чем я подумала, когда она закончила? Я бы никогда не спуталась с Гари… и я бы никогда не вышла замуж за того Бена… — Она покачала головой и посмотрела мне прямо в глаза. — Я беременна. И я оставляю ребенка.

Я попытался дотронуться до нее, обнять, но она меня оттолкнула.

— Я повторю то, что только что сказала я беременна, я оставляю этого ребенка. Но это не значит, что я оставляю тебя. — Она двинулась к двери. — Я вернусь через несколько дней. После твоих похорон. Если ты все еще будешь здесь, мы поговорим.

Она вернулась во вторник вечером. Привезла груду журналов и газет.

— О тебе много писали, — сказала она.

В «Монтанан» я увидел снимки с похорон на полполосы и редакторскую статью Стю Симмонса, горюющего о том, что потерял меня. «Нью-Йорк таймс» опубликовала рассказ о Гари Саммерсе в десять абзацев в разделе «Национальные новости». То же самое сделали «Лос-Анджелес таймс», «Чикаго трибьюн», «Бостон глоуб» и «Сан-Франциско икзэминер».

— Если верить Джуди, телефон в галерее просто разрывается, — сказала Анна. — Она сообщила, что кому-то из штатных работников «Ньюйоркер» поручили написать о тебе длинную статью. Похоже, «Рэндом Хаус» готов заплатить 70 тысяч за книгу «Лица Монтаны». Еще звонили агенты из Голливуда. Они полагают, что твоя жизнь и трагическая смерть может послужить хорошей основой для фильма. Один из них даже позвонил от имени Роберта Редфорда. Понимаешь, у него тоже бзик насчет Монтаны…

Я оттолкнул газеты. Она знала, о чем я думаю.

— Ты ведь так и не изменил его завещание, верно? — спросила Анна.

— Нет, — ответил я, — не изменил.

— Это ведь то, чем ты занимался, — составлял завещания?

— Да, такая была у меня работа.

— И кому все достанется после его смерти?

— Колледжу Бард.

— Они получат все?

— Ну да, все целиком. Дом в Нью-Кройдоне. Трастовый фонд. Все будущие роялти, за исключением, разумеется, того, что отойдет в качестве комиссии Джуди. Она хорошо поживится.

— Здорово, — сказала Анна. — Просто блеск.

— Я не думал, что умру так быстро.

— Это уж точно.

Она протянула мне большой пакет:

— Я заехала в «К-Март» по дороге сюда и купила тебе кой-какую одежду.

— Спасибо.

— Мэг Гринвуд попросила меня помочь ей завтра убраться в твоей квартире. Я собираюсь отдать все Армии спасения, если ты не возражаешь.

— Как насчет моих фотографий?

— Похоже, Джуди считает, что она имеет право на все негативы. Это так?

— Наверное. Мы ведь подписали контракт…

— Тогда забудь о фотографиях.

— Ты не могла бы сохранить ноутбук?

— Почему бы и нет?

— Тогда как только принесешь его домой, сотри все с жесткого диска. Там есть…

— Улики?

— Да.

— Ты просишь меня стать твоей сообщницей.

— Тебе все еще никто не мешает обратиться в полицию.

— Да, — сказала она, — разумеется. Ты что-нибудь еще хочешь из квартиры?

— Пишущую машинку Руди. Я практически уверен, что он ее там оставил.

— Зачем она тебе?

— Руди должен будет послать письмо с просьбой об отставке из Мексики.

— Не уверена, что мне хочется во всем этом участвовать, — сказала она.

— Тогда не участвуй. Сдай меня.

Ее не было четыре дня. Когда она приехала в субботу, она несла старую портативную машинку «Оливетти» Руди. И еще стопку журналов.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Каждое утро просыпаюсь, и меня рвет. Совсем как с Чарли…

Она протянула мне журналы.

— Ты удостоился большой статьи в «Тайм», — сказала она. — «Вэраети» опубликовал статью о том, что киношники проявляют интерес к твоей истории. И в город явился мужик из «Ньюйоркера», кажется, его зовут Грей Годфри, так он берет у всех интервью.

— Ты будешь с ним разговаривать?

— Нет, но я знаю, что он будет надоедать мне, пока я не сдамся. Поэтому я исчезну на время.

— Куда ты подашься?

— В Лос-Анджелес. У меня там старые друзья. Меня не будет примерно неделю… дней десять. У тебя тут всего хватит, чтобы это время продержаться?

— Все будет в порядке.

— То есть если ты все еще будешь здесь, когда я вернусь…

— Я буду здесь, — сказал я.

— Посмотрим, — заметила она.

Утром перед отъездом в Лос-Анджелес она сказала:

— Не знаю, как ты можешь со всем этим жить.

— Так же, как ты живешь со своим горем, — ответил я. — Ты просто живешь. Я не хотел убивать Гари.

— Но ты убил.

— Это был… один момент. Один ужасный момент.

— Этому нет оправдания.

— Я знаю. И не ищу. И мне надо было пойти в полицию. Но я запаниковал.

— Ты решил, что сможешь выкрутиться. И выкрутился.

— И встретил тебя.

Она нахмурилась.

— Подумаешь, — сказала она.

Прежде чем она уехала, я напечатал письмо на машинке Руди — путаное письмо, адресованное Стю Симмонсу, в котором Руди просит уволить его из «Монтанан», поскольку он решил поселиться в городе Энсенада и не видит резона возвращаться туда, где зима восемь месяцев в году, и работать в газете, где плевок на пол считается уголовным преступлением. Я прочитал достаточно колонок Руди, чтобы сымитировать его грубоватый стиль. Анна внимательно прочитала письмо и решила, что Стюарт на него купится. Она также согласилась поехать на день в Тихуану, чтобы его отправить.

Ее не было одиннадцать дней. Когда она снова появилась на пороге хибары, она выглядела отдохнувшей.

— Я только что подала заявление об уходе из газеты, — сообщила она. — И попросила Мэг сдать мой дом.

Меня это огорошило.

— Почему?

— Потому что мои друзья в Лос-Анджелесе познакомили меня со своими друзьями, которые представили меня мужчине по имени Джоуэл Шмидт. Он руководит одним из самых больших фотоагентств в стране. И он предложил мне работу своего заместителя. Семьдесят пять тысяч в год. Я согласилась.

— Вот как.

— Похоже, ты удивился.

— Мне казалось, тебе здесь нравится.

— Мой ребенок здесь умер. Ты здесь умер. Я бы воздержалась от слова «нравится», описывая мои отношения с Монтаной.

— Думаешь, ты сможешь жить в Лос-Анджелесе?

— Да, смогу. А ты?

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?

— Я все еще не совсем уверена. Но… — она коснулась своего живота, — за этим ребенком нужно будет кому-то присматривать, пока я буду на работе. Так что…

— Это предложение?

— Да, — твердо сказала она, — это предложение.

Я его принял.

— Теперь нам нужно найти для тебя новое имя, — сказала она.

Я объяснил ей, что нужно сделать. Покопавшись неделю в некрологах «Монтанан» за шестидесятые годы, она нашла один, сообщавший о смерти трехлетнего мальчика по имени Эндрю Тарбелл, который утонул, когда его семья ездила отдыхать в Мексику. Покопавшись еще, она выяснила, что в те давние годы свидетельства о смерти жителей Монтаны, которые умерли за рубежом, никогда не хранились я Центральном архиве Монтаны. Затем она связалась с пересылочным почтовым пунктом в Беркли и сказала, что звонит от имени Эндрю Тарбелла, который хочет воспользоваться их услугами. Она также предупредила, что ни на каких почтовых отправлениях, которые они будут пересылать, не должно стоять его имени, только номер почтового ящика, который она недавно арендовала в Маунтин-Фолс.

Затем я составил письмо в Государственный архив от имени Эндрю Тарбелла, указав в нем мою дату и место рождения и запросив дубликат свидетельства о рождении. Это письмо мы тоже отправили этим пересылочным ребятам в Беркли, которые в свою очередь переправили его в Монтану. В свое время официальный запрос прибыл в Беркли и был отправлен на адрес почтового ящика Анны. В этом запросе требовалось указать дату рождения Эндрю Тарбелла и имена его родителей. Тут проблемы не было, так как эти данные содержались в некрологе газеты. Требовалась также фотоидентификация. Сначала это показалось непреодолимой трудностью, пока я не предложил Анне позвонить в пересылочный пункт в Беркли. «Конечно, мы можем сделать поддельную идентификацию, — сказал ей парень на почте, — только придется заплатить». Анна взяла в редакции поляроид и купила специальную пленку, которая используется для фотографий на паспорт. Как-то вечером она заехала, сфотографировала меня и отправила снимок в Беркли, а также перевела им телеграфом три сотни долларов, которые они потребовали (фальшивое удостоверение нынче стоит недешево). Через неделю в почтовом ящике Анны оказалось ламинированное удостоверение личности — вполне официально выглядевший документ, поступивший из колледжа Стокмана. Там под моей физией стояло: Эндрю Тарбелл, профессор.

На карточке также имелась дата рождения Тарбелла. Анна сделала фотокопию карточки и отправила вместе с заполненным запросом через Калифорнию назад, в Государственный архив. Примерно через десять дней у меня в руках оказался дубликат свидетельства о рождении тридцатидевятилетнего белого мужчины по имени Эндрю Тарбелл.

Пока я дожидался моих документов, Анна несколько раз летала в Лос-Анджелес. Она решила, что, поскольку мне нужно делать вид, что меня не существует, нам предпочтительнее жить не в модных и приятных районах вроде Западного Голливуда или Санта-Моники, где я вполне могу нарваться на бывшего приятеля с Уолл-стрит. Поэтому она сняла дом в Долине. Вернее, в Ван-Нуис.

— Должна тебя предупредить, — сказала она во время одного из своих нечастых визитов в хижину, — Ван-Нуис — настоящая пригородная пустошь. И дом типа ранчо, на три спальни. Но ты привыкнешь.

Покончив со своей жизнью в Маунтин-Фолс и сдав дом со всей обстановкой, она однажды вечером приехала в хижину и возвестила:

— Все, можно трогаться.

Прежде чем улечься спать в тот вечер, она заставила меня приделать петли и висячий замок на входную дверь. И еще я вычистил золу из печки и приготовил дрова впрок, чтобы можно было ее растопить, если вдруг вернемся. Но я знал, что мы уже больше никогда не увидим эту хижину.

Затем, под покровом ночи, Анна вывезла меня из Монтаны. До Лос-Анджелеса мы добирались четыре дня. Во второй вечер, в мотеле Виннемаки, мы занялись любовью. Потом, лежа рядом с ней, я полностью потерял контроль над собой и разрыдался. Я не мог остановиться минут десять. Она лежала ко мне спиной, пока я не взял себя в руки. Затем повернулась и сказала:

— Ты выживешь. Мы выживем. Все у нас получится.

Анна была права. Ван-Нуис оказался настоящим пригородным кошмаром. И дом был никудышным. Но мы жили. Она начала работать. Я целыми днями зачищал полы и покрывал цветастые обои белой эмульсией. Хотя мне пришлось впарить недоверчивому социальному работнику идиотскую историю насчет того, что родители ребенком увезли меня за границу и я только что вернулся, мне все же удалось получить столь необходимую карточку социального страхования. Затем водительские права. И после того как мы поженились в регистрационном офисе Ван-Нуиса, Анна привыкла называть меня Энди. Она не взяла моей фамилии.

Второго февраля 1996 года родился наш сын, Джек. Для нас обоих то была любовь с первого взгляда, хотя его присутствие в доме, похоже, усилило мою тоску по Адаму и Джошу. Примерно в то же время я прочел объявление в «Нью-Йорк таймс» о браке между Эллиотом Верденом и бывшей Бет Брэдфорд. Я несколько ночей не спал, все думал, будет ли у Адама и Джоша его фамилия и зовут ли они уже Эллиота «папа».

Джека отняли от груди через пять недель. Анна вернулась на работу, а я стал домохозяином на полный рабочий день. Работа у Анны была крайне напряженной — ведь это было третье по величине фотоагентство в Америке, — поэтому я по большей части и ночью вставал к ребенку, кормил его, а затем присматривал за ним целый день и, помимо всего прочего, занимался домашним хозяйством.

Тем временем покойный Гари Саммерс возникал повсюду. «Рэндом Хаус» издало альбом «Лица Монтаны», который получил хорошие отзывы. Права на экранизацию рассказа Грея Годфри в «Ньюйоркере» — «Смерть нового Ленсмана»[29] — были куплены за неразглашаемую шестизначную цифру компанией Роберта Редфорда. По словам Анны, читавшей все эти новости по долгу службы, ходили даже сплетни, будто Гари Саммерса вызвался играть Джордж Клуни, но это было полгода назад. Если даже такой фильм снимут, сомневаюсь, что мне доведется его увидеть. Точно так же я отказался читать эту историю в «Ньюйоркере». Меня сейчас зовут Эндрю Тарбелл. С какой стати меня должен интересовать какой-то покойный фотограф по имени Гари Саммерс?

И все же некоторое время спустя я снова начал фотографировать. С рождественской премии Анна купила мне прекрасный новый «Никон». И когда мы наняли няню, которая присматривает за ребенком днем, я начал шататься по долине, накапливая портреты жителей пригорода Лос-Анджелеса. Анна оценила их очень высоко, она считала, что технически они более совершенны, чем мои портреты в Монтане. Но когда я послал их некоторым из фоторедакторов, которые когда-то добивались Гари, я везде получил отказ. В профессиональном фотографическом мире имя Эндрю Тарбелла ничего не значило. Он был никем, живущим в каком-то закоулке Лос-Анджелеса.

Анна расстроилась по поводу этих отказов значительно больше, чем я.

— Ты снова сможешь пробиться, — уверяла она меня. — В тебе это есть. Всегда было.

— Я уже ничего не знаю.

— Все утрясется, — сказала она, приглаживая мне волосы. — Вот ведь у нас все утряслось.

Наверное, наша совместная жизнь и в самом деле удалась. В браке все зависит от ритма, а у нас он отлично выработался. Мы любим своего сына. Нам приятно быть друг с другом. Нам удается избегать мелочности. Мы редко ссоримся. Мы хорошо уживаемся. И хотя история с Гари никогда не забывается, она висит над нами, как токсическое облако, мы пока ухитряемся его сдерживать.

Разумеется, часто случается, что я смотрю на Долину, и мне кажется, что я обитаю в каком-то жутком анекдоте. И еще бывают ночи, когда я снова и снова вспоминаю ту секунду в подвале Гари — и пытаюсь представить, где бы я сейчас был, не схватись я тогда за бутылку.

По крайней мере, ослабло стремление убежать, вырваться из домашней мышеловки. Потому что, когда ты дважды умираешь и снова возвращаешься, куда тебе еще бежать?

Но стремления никогда не умирают, они просто дремлют до поры до времени. И прошлым вечером, как раз когда Адам где-то в Коннектикуте или Нью-Йорке праздновал свой день рождения, я ушел из дому часов в восемь, сказав Анне, что заеду за упаковкой пива в ближайший супермаркет «7-11». Но, едва выехав из тупика, я повернул к основному шоссе. Снова номера, номера. По 101-му до 10-го. С 10-го до 15-го. И прежде чем я успел сообразить, что я такое делаю, я уже добрался до пустыни Мохаве, проехав мимо Барстоу, через горы Сода, прямиком к границе с Невадой.

К двум часам я был в Вегасе. Если повезет, к десяти я доберусь до Солт-Лейк. А потом? Что потом? Я продолжал задавать себе один и тот же вопрос. Но не мог найти ответа. Наверное, потому, что настоящим пунктом назначения на дороге всегда является дом.

Я быстро свернул с 15-го шоссе, ведущего на восток, на 15-е же, только ведущее на запад. Вниз через Мохаве. Утреннее плотное движение по шоссе 10. Почти пробки на шоссе 101. Я добрался до Ван-Нуиса, когда солнце достигло зенита. Еще один дивный день в Долине…

Я свернул в тупик. Поставил машину на подъездной дорожке. Открылась дверь нашего дома. На солнце вышла Анна с Джеком на руках. У нее был такой вид, будто она не спала ночь. Но она не стала меня укорять, не повышала голоса. Она вообще не сказала ни слова. Она устало мне улыбнулась, как будто хотела сказать: Я знаю, я знаю… но что поделаешь?

Тут Джек посмотрел на меня и замахал ручонками:

— Папа, папа.

Меня позвали. Это главное.

Примечания

1

Натаниэл Готорн (1804–1864) — новеллист, один из первых общепризнанных мастеров американской прозы.

2

Шейкеры — протестантская религиозная секта в США, возникла в 1747 году.

3

Дэниел Вебстер (1782–1852) — американский государственный деятель.

4

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) — американский натуралист, орнитолог, знаменитый художник-анималист.

5

Диана Арбюс (1923–1971) — американский фотограф, известна тем, что нередко снимала больных, покалеченных, странных людей, аутсайдеров общества.

6

Регион в штате Вирджиния, долгое время находился в тяжелом экономическом положении из-за сильной зависимости от добычи угля.

7

Энни Лейбовиц (р. 1949), одна из самых знаменитых современных американских фотографов.

8

Ричард Аведон (1923–2004) — знаменитый американский фотограф.

9

Неприятности (идиш).

10

Несчастье, кошмар (идиш).

11

Натан Детройт — игрок, персонаж фильма «Парни и куколки», которого сыграл Фрэнк Синатра.

12

Лига плюща — ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных на северо-востоке США.

13

Проходимец (идиш).

14

Ральф Эмерсон (1803–1882), американский эссеист, поэт и философ.

15

С поличным, на месте преступления (лат).

16

Истины (фр.).

17

Туше, укол (фр.).

18

Чистая доска или чистый лист (лат.).

19

Дэвид Кореш (1959–1993) — американский религиозный деятель, лидер секты «Ветвь Давида». Погиб в результате пожара в поместье «Маунт Кармел», когда его осадило ФБР. Вместе с ним погиби другие Члены секты, в том числе 21 ребенок.

20

Район в Нижнем Манхэттене.

21

Роберт Мэпплторп — американский фотограф, минималист.

22

Анри Картье-Брессон (1908–2004) — французский фотограф, отец фоторепортажа.

23

О. Джей Симпсон (р. 1947) — американский футболист и актер. Обвинялся в убийстве своей бывшей жены и ее возлюбленного, но был оправдан — во многом благодаря тому, что его адвокатам удалось перевести дело в плоскость расовой дискриминации.

24

Превыше всего (нем.).

25

С отличием (лат.).

26

Паста с моллюсками (ит.).

27

Томас Пинчон (р. 1937) — американский писатель, один из основоположников «школы черного юмора».

28

Джеффри Дамер (1960–1994) — американский серийный убийца.

29

Герой аниме, человек-линза.

Content

Дуглас Кеннеди
Крупным планом

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания