Дмитрий Липскеров

Всякий капитан — примадонна

Моим детям.

— Пункт для пункт!

Hanns-Martin Geismar, немецкий адвокат.

Глава 1

В Учалинском районе, на две трети закопавшись в почвы, а одной смотря в мир, покоился мансуровский гранитный самородок весом более двадцати пяти тонн. Граниту было не то пять, не то шесть миллиардов лет, и его жизнь только начиналась. Эту самородную глыбу почти ничего не отличало от таких же глыб, разбросанных по миру и Вселенной. Он не был самым большим представителем гранитов, но и маленьким не считался. От всей своей породистой братии он отличался только одним: мансуровский гранит умел думать…

Глава 2

Идешь — задыхаешься. В воздухе мокрая взвесь пытается вселенской рекой утопить легкие… Осень… Падающий осенний лист. Он разбух от дождей, а потому летит фанерой… Нет в осени золота, не блестит она янтарем, и кровавого не видно. Труха одна. С небес только одна весть — послание неизбывной зимы, пока только в форме нестерпимого запаха дьявольской мокроты. Холодный воздух, смешанный с озоном. Дальше отвратительную нездоровую хлябь скует льдом. Можно жить и осенью. Спорно.

Можно проживать осень, терпеть харкающих грязью бесов в надежде на короткую зиму. То ли дело весна! Весна. В ней — все!

Остальные времена похожи на смерть. Лето — раскаленная, наполненная выхлопными газами душегубка, зима вообще не для жизни — только белый предсмертный цвет сушит взгляд. Но особенно осень! В это время года даже дети в детсадах унылые, плохо смеющиеся, сонные, как перед длительной спячкой. Сон — тренировка смерти…

А Нестор Сафронов, уже вторую неделю умирающий в хосписе, вводящий на пике боли в кровь наркотик, отвыв нестерпимые муки, все принимается смеяться. Даже можно сказать — ржет, после того как его торкнет! Смеется не от передозировки, а от одного только ему известного. К умирающему заводили даже психиатра, но почему-то пахнущий формалином молодой мозговед заверял, что мозги у Нестора Сафронова работают прилично, без всякого помешательства.

Собственно говоря, и пусть его, пусть ржет, палата отдельная, друзья пожертвовали на уход Нестора Сафронова из жизни приличную сумму, хватит даже на двоих Несторов Сафроновых.

А чего он все-таки ржет?!

…Любил блины со сметаной! Блины на кефире! Бабкины!.. Бабка без хосписа обошлась. Села на стульчик — и встретилась с Господом.

— А папа умирает? — поинтересовался с неким благоговейным любопытством, смешанным со страхом, мальчик лет десяти. Он приподнял голову, ища глаза матери, в то время как тонкую белую кисть его руки сжимали желтые сухие пальцы отца.

Мать никогда не состояла в браке с отцом. Она роняла слезы, но не из жалости к Нестору, а потому что находилась сейчас в тесноте со смертью, проецируя ее на себя. От проекции тридцатипятилетняя женщина жалела свою опавшую грудь, терла носовым платком не слишком чистую кожу лица, сыну же не отвечала, позабыла о нем… Умный мальчик и так понимал, что его отцу конец, как в компьютерной игре, где нет уже дополнительной жизни.

Game over!

Нестор Сафронов опять заржал, подмигнул бесцветным глазом, чем смутил несостоявшуюся жену окончательно.

— Другой левел! — объявил Нестор хрипло, все крепче сжимая сыновью руку. — Другой!

Мальчик хотел было освободить руку от жесткой хватки умирающего, но вдруг передумал, так как испугался обидеть отца. Он его очень любил, немыслимо, и не представлял, как останется в жизни без папы — в этом омерзительном мире, с равнодушной ко всему матерью и младшей сестрой-змеей, которые отравляли все его существование полным непониманием мужской сущности. К своим десяти годам он прочитал сотню книг, говорил на хорошем английском, фантазировал, как будущий физик, замешанный с лириком, тогда как женская часть семьи лишь потребляла жизнь примитивно, как сгущенное молоко из банки. Максимальный труд — проделать в банке две дырки и высасывать из нее содержимое.

БАНКУ со СГУЩЕНКОЙ добывал отец.

Главный ТОТ, КТО ДОБЫВАЕТ СГУЩЕНКУ!

Мальчик не мог сдержаться. Он заплакал. Слезы потекли свободно, пытаясь смыть крупные веснушки.

Здесь Нестор Сафронов ржать перестал, ослабил хватку и, как в былые времена, произнес с нежностью:

— Что ты, Птичик, я с тобой! Прислонись ко мне, я обниму и дам тебе силы!

Он всегда так делал, когда сын вдруг пугался жизни, — просто прижимал к себе детскую душу и истинно напрягался, пытаясь поделиться с ребенком своей уверенной жизнью. Мальчик глубоко вдыхал отцов запах, а затем выдыхал все свои проблемы прочь.

И сейчас Нестор Сафронов приподнялся в кровати, потянул слабые руки к сыну, но испуганная мать отдернула мальчика от прощающегося, да так неловко, что чуть было не выдернула ребенку плечевой сустав.

Нестор, захватив руками пустое пространство, качнулся всем иссохшим телом и обессиленно упал на подушки. Мальчишка старался подавить рыдания, а его мать про себя лихорадочно желала, чтобы Нестор поскорее… того… Замучил! Всю жизнь мучил, вот и теперь… Другие — три дня, а он… Как все это болезненно для детей!

Нестор Сафронов нажал большим пальцем на кнопку капельницы, впрыснул в затмевающую разум боль наркотик, хохотнул, затем произнес тишайше: «Другой левел!», облился последним потом и, выкатив глаза, умер.

Еще с десяток секунд из его раковых легких стравливался воздух, но давящийся рыданиями мальчик уже считал с отцовского лица смерть и почувствовал себя сиротой. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя последний, наследный выдох отца.

Мать облегченно перекрестилась, потянула ребенка на выход, а мальчик, упираясь, вдруг перестал плакать и принялся ей вслед шептать:

— Сука!.. — злобно. — Сука!!! Сука!!!

После смерти Нестора их жизнь ухудшилась.

Мать двоих детей, она лишь сейчас начала понимать, что Нестор, которого она на дух не переносила, все же был крепкой бетонной стеной между ней, детьми и остальным миром. Ей и в голову не приходило, как трудно даже распоряжаться деньгами, не то что их зарабатывать.

Уже через пару месяцев она что-то продала — какие-то активы, бумаги за, казалось, огромную сумму, но сотни тысяч утекли куда-то в неизвестность, сквозь пальцы речку унесло, и не осталось от них и рублика единого.

Родная тетка Рая смотрела на нее как на безумную, когда она рассталась за бесценок с загородным домом Нестора. Как будто специально стирала из жизни память об отце своих детей.

— Он же пуп надорвал, строя его!

— Да здоровей его не было на сто километров! — отвечала племянница.

— А-а! То-то он умер в сорок!

Птичик, слушая диалог женщин и составляя при этом сложнейший пазл, изображающий службу Папы Бенедикта XVI в храме Святого Петра, отпускал замечание:

— Сука!

— Анцифер! — тетка Рая грозно.

— Фирка! — мать.

Она, бывшая танцовщица-народница с тяжелым задом, было развернулась, напряглась всем коренастым телом, чтобы запустить мысок мускулистой ноги в мягкое место сына, но была в домашней тапке, промахнулась, выстрелив растоптанной обувью точно в вазу, оставшуюся от бабки Нестора. Ваза грохнулась на пол, став на мгновение маленьким хрустальным взрывом.

— Сука! — повторил Птичик.

Тетка густо глотнула из чашки чая и принялась с явным безразличием глядеть в окно.

В этот момент из своей комнаты явилась младшая сестра Птичика. Тихонько подошла к матери и зашептала что-то в ухо.

Такие действия сестры особенно выводили Птичика из себя. Отец, собирая детей в загородном доме, запрещал наушничать и наказывал за несоблюдение сокращением просмотра телевизора.

— Говорите всё вслух! — просил отец. — И запомните: меня не станет, вашей мамы, вы останетесь самыми родными людьми на земле! Понятно?

— Да, папочка! — сразу же соглашалась дочка. — Конечно! Только ты будешь жить вечно!

Она ластилась к отцу, теребя его короткие, перец с солью, волосы и повторяла:

— Какой ты нам, папуся, красивый дом построил! — Смеялась озорно и, гладя отца ладошкой по голове, сообщала: — Ежик!

Нестор на глазах обмякал, чуть ли не скулил от удовольствия.

— Если бы твоя мать хоть на пять процентов взяла от тебя женское!.. — горестно вздыхал ежик. — Ты поняла, что я сказал? — это относилось к сестринской любви.

— Папочка, да я люблю Птичика больше жизни! И это было правдой.

— А ты, Птичик?

— Чего?

Он таких разговоров не выносил, понимая, что Верка хитрюга из хитрюг. Он же быть хитрым не умел. Был пока прост и честен.

— Ты любишь сестру?

— Не особо, — признавал Птичик. — Как-то не очень… Прости, пап!.. Но иногда люблю!..

Отец расстраивался и уходил к себе работать над проектом какого-нибудь очередного особняка для олигархов…

Нестор умер, и Верка теперь по десять раз на дню шептала матери на ухо какие-то заговоры против Птичика, вот как сейчас. И не было на нее отцова присмотра.

— Сучка! — приговорил брат сестру.

— Вот! — демонстративно развела руками девочка, не забыв при этом взглянуть на себя в зеркало, отмечая, что она по-прежнему хорошенькая. Такие глазки красивые, носик пуговкой и ушки в сережках, подаренных папусей на семилетие.

— И когда я от вас замуж съеду!..

Птичик всех поразил на похоронах отца.

Прощались в Доме архитектора.

Мать, сидя в изголовье гроба, с трудом сдерживала зевоту. Верка наяривала по всем кнопкам портативной игровой приставки, стараясь загнать темные силы в угол экрана и расстрелять их из АК-47.

Птичик сидел в ряду близких крайним, был собран, бледен и все глядел налицо отца, нос которого был устремлен ввысь к парадной люстре…

Потом было Ваганьковское. Вырытая рядом с известным артистом яма пахла тоской. Перед уложением гроба в могилу речей почти не произносилось — так, короткие реплики: «земля пухом», «как рано ушел», «талантище»… Все уже наговорились панегириков до хрипа на официальной панихиде и в церкви. Ждали пьяных поминок…

Здесь еще и дождик пошел… Какая-то дура прорыдала: «Природа плачет по Нестору!»

От Верки не укрылось, что за мокрыми надгробиями, глядящими фаянсовыми фотографиями на новичка, прячутся молодые особы, блондиночки и шатеночки.

Она объяснила матери, что это студентки папуси и кое-кто еще…

— Папусю жалеют!

— Ага, — поняла мать, уставшая от ритуалов. Батюшка поторопил:

— Прощайтесь! — Боялся, что влага с небес размоет грим мертвеца и произойдет конфуз. Такое часто случалось на памяти пахнущего прогорклым маслом служителя культа. И так болезнь изуродовала лицо покойника. — И народного не потопчите! — предостерег он, имея в виду свежий могильный холм артиста.

Двое водителей-персональщиков, папин Сережа и мамин азербайджанец Омар, подняли крышку гроба и хотели было закрыть тело хозяина, как неожиданно раздался вопль Анцифера.

— Подождите! — вскричал мальчик. — Подождите!

Он рванулся к гробу, развел руки, как птица перед взлетом, но вместо взлета упал на отцовскую грудь и запросил отчаянно:

— Папочка, дай мне сил! — Обнимал его прекрепко. — Дай сил!!!

Присутствующие всплакнули, особенно особы женского пола, да и из-за надгробий кто-то взрыднул. Те, кто покрепче, принялись стаскивать мальчишку с тела покойного, а Анцифер все что-то говорил, про какой-то там левел…

Верка была потрясена. Она поделилась с матерью: Фирка слабак, будущего у него нет, в школе таких слабаков каждую перемену в угол затирают. Она сама видела.

— Зачем? — механически спросила мать.

— Ну там под дых, по яйцам!

— Уймись! — зашипела мать грозно, на что Верка обиделась и все поминки демонстративно отворачивала от матери глаза, беззастенчиво строя их лысому начальнику отдела Москомимущества. Лысый был неприятно смущен и вскоре отбыл на чиновничью дачу.

Конечно, Верка вскоре помирилась с матерью, так как не могла спать одна, всегда под утро приползала в материнскую постель. В этот раз она притащилась с блинами и кутьей, коих осталось достаточно от поминок. Рис рассыпался по всей простыне, и утром недовольная мать соскабливала его со своей танцовщицкой задницы накрашенным алым ногтем.

Верка, казалось, не ощущала смерти отца. Был — и не был!.. Поскольку жили разными домами и дети приезжали к Нестору только на выходные и каникулы, то в московской квартире для детей ничего не изменилось. Верка вела прежний образ жизни, не желала учиться: а зачем? Изводила материнскую косметику, доставала Птичика мелкими подставами — в общем, готовилась стать женой.

Она уже целовалась с Борькой, ровесником и одноклассником Птичика, которого знала с двух лет. И надо отметить, в последующую пятилетку избраннику своему восьмилетняя невеста не изменяла, именно за Борьку собиралась выйти замуж. Терпела, не заглядывалась на мальчишек, даже когда Борьку родители увезли на учебу в Испанию. Дожидалась декабристской женой новогодних праздников, когда Борхито, так назвал Борьку отец, приезжал в Россию вспомнить снег и подарить своей Верке что-нибудь испанское… Ну и там целовались, конечно, а Птичик из шкафа подглядывал…

— Ну, ты даешь, Верка! — восхищался при жизни Нестор ранним осознанием дочери того, что ее будущая карьера — семья.

— А чего, пап?

Прошло два месяца после смерти отца, и Птичик стал просыпаться ночами от Веркиного плача. Она, маленькая, в ночи скулила как щеночек, а он, старший, неуклюже гладил ее по волосам, сам плакал, и в эти моменты два маленьких человека были самыми родными друг другу…

Утром обычно Верка забывала о своей ночной тоске, становилась прежней стервой, устраивала перед школой мелкие подставы Птичику, за что он получал от матери обычного, но такого обидного пинка.

Материнская несправедливость взрывалась в мозгах Птичика адреналином, он рыдал в голос и орал, что Верка первая начала, она стерла в компьютере игру, и что в четырнадцать он свалит из дома, и когда Верка выйдет за Борьку замуж, мать останется одна, он ей даже своих внуков не покажет!

— А я покажу! — радовалась Верка. — У нас с Борькой трое будет! Но мы тоже отдельно жить будем!.. Две девочки и мальчик! Мальчик не будет дураком!

— Сука!

— Мам, опять!..

Мать не желала слушать про гипотетических внуков. Она еще сама была молода, гормоны мучили плоть, времени на поклонников не оставалось, да и поклонников не имелось, а потому в каникулярное время мать выезжала в Турцию. Там проживал Ромео ее сердца, двадцатитрехлетний Хабиб, который в течение каникул за скромное вознаграждение исполнял кобелиные обязанности, так что мать неизменно возвращалась похудевшей и в хорошем настроении.

Теперь, когда Нестор умер, детей не к кому было отправить на каникулы, а гормоны взрывали мозг, так что Птичику доставалось от матери по полной. Что-то у нее замкнулось в маленькой голове! Птичик был похож на Нестора, Нестор ее содержал и все решал, Нестор платил за ее секс, а Анцифер по малолетству сделать ничего этого не мог. Ну и получал все тем же коленом под зад… За все, что не сложилось у матери!.. За отца своего.

Когда делили наследство Нестора, единственное, что потребовал Птичик, — большой холодильник с ледогенератором из загородного дома.

Он настоял, что это будет его личная вещь и поставит он мощный агрегат к себе в комнату! Отец любил холодильники. Их было в подвале аж шесть штук. Все до отказа забитые продуктами. «На случай войны», — оправдывался Нестор.

— Чокнутый, как и отец твой! — злилась мать.

— А ты — компьютер в сорок мегабайт!

Мать не разбиралась в мегабайтах, Верка тем более. Тогда Птичик объяснил, что в сорока мегабайтах хранится информация, равная пяти фотографиям.

— Так папа про тебя говорил!.. И еще, что ты как лошадь Мюнхгаузена, у которой половину туловища обрезало. Она пьет из фонтана воду, а с другого конца вода выливается!.. Вот!

Птичик был доволен, но мать не поняла ни про фотографии, ни про лошадь Мюнхгаузена…

— Тебе говоришь — ты вроде как все понимаешь, а в туалет сходишь — и!.. — пояснил Анцифер. — Все туда!

На этот раз мать выкрутила ему ухо до цвета спелой малины. Птичик выдержал, не орал, а ссылался на отца, что то были его слова.

— И еще он говорил, что тебя под яблоню нужно закопать! Вкусные яблоки будут!

Матери вдруг вспомнился теплый и темный, как ад, Хабиб с его вскриками «ты мой богинь!», с опытными руками эротомана и упругим задом. Ей надоело крутить ушные раковины сына, она оттолкнула Птичика, отрешилась от всего, села в кресло и сидела в нем с потерянными глазами.

И Верке, и Птичику в такие минуты было очень жаль мать. Дети расходились по своим комнатам и тоже грустили. В сущности, они были еще совсем маленькими людьми.

— Так я возьму холодильник, мам? — хлюпал носом Птичик. — Возьму?

Зачем ему понадобилась такая махина, Анцифер сам еще не знал — видимо, ему просто нравилось, как холодильник производит из обыкновенной воды идеальной формы кубики льда. И в память об отце…

Достав из отцова холодильника все ненужное, все перегородки и поддоны для свежих овощей, Птичик получил огромный пустой ящик с охлаждением.

Прочитав в Интернете о холодном космосе, Птичик решился на эксперимент по привыканию к враждебной среде и повышению собственной морозоустойчивости.

Поздним вечером, когда мать и Верка уснули, прижавшись друг к другу спинами, Птичик оделся во все теплое и, выставив температуру на –10°, смелым первопроходцем вошел в экспериментальный отсек, захлопнув за собой дверь. Ранее он соорудил из проволоки поводок, прикрепив его к ручке с внешней стороны.

«Прежде чем войти, необходимо позаботиться о выходе!» Эту фразу отец когда-то произнес перед тем, как углубиться с детьми в лес для сбора грибов, и ничего в этом изречении философского не было…

Сидя в кромешной тьме, Птичик немного трусил, но постепенно привыкнув, принялся думать об отце. Скорее всего, это были не мысли, а обрывки воспоминаний о Несторе. Первое — отец держит его на руках, еще совсем крошечного, высунувшись из мансардного окна снятой на лето дачи, и говорит в самое ушко, щекотя усами: «Смотри, сын, какие просторы! Видишь поля, лес такой большой. Сколь мир огромен и прекрасен!»… Тогда Птичику все казалось большим, если приходилось задирать голову. Только под столом обеденным было все по росту…

Потом вспомнилась прошлогодняя поездка в Египет, куда отец взял видеокамеру для подводных съемок. Каждый день, встав в семь утра, они, двое мужчин, уходили в Красное море на заплыв и разглядывали диковинных рыб. А потом Птичик вдруг увидел трехметрового ската и задергал отца за большой палец ноги. Отец от неожиданности чуть было не хлебнул горькой воды, но собрался, включил камеру и целых полчаса, счастливые удачей, они сопровождали летящего над песочным дном ската…

На берегу оказалось, что отец, вместо того чтобы включить камеру, наоборот, выключил ее и сидел потом на лежаке с расстроенным видом, вздыхая и называя себя дураком… Вспомнив отцовское растерянное лицо, Птичик всплакнул. Выкатившиеся слезы тотчас превратились в кусочки льда…

— Ты не дурак, пап! — прошептал он. — Ты просто… Просто у тебя не получилось…

Перед тем как заснуть, Птичик вспомнил, как пахнут руки отца. Заставь его рассказать, как же пахнут руки отца, он бы не смог. Но ему так не хватало того, о чем невозможно рассказать…

Ему снилась Джоан, девочка из Египта, которую он решил считать своей на время поездки. Эта двенадцатилетняя англичанка с уже округлыми формами, слегка подкрашивающая карие глазки, казалась по сравнению с худым, нескладным Птичиком взрослой девицей — на целую голову выше. Впрочем, за всю неделю она даже ни разу не взглянула на Анцифера. Как только тот не выделывался! И по сто раз на день прыгал с пристани в морскую волну, напиваясь ею до тошноты, и выступал на детских вечерах, исполняя песни под караоке, и шнырял прямо у нее под носом так, что однажды Джоан чуть было не врезалась в его костлявую спину. Все без толку! А потом к Джоан приехал Джон… Так и улетел Анцифер в Москву, не познакомившись.

Птичик еще не знал, что фантазии о любви куда прекраснее, нежели сама любовь, — во всяком случае, так у большинства людей.

Он спал в своем холодильнике почти безмятежным сном. Все, что ему снилось, он позабудет утром, которое ворвется к нему с истошным визгом Верки. Она открыла дверь рефрижератора и вопит что есть мочи:

— Фирка умер!!! Мама!!! Замерз!!!

Мать влетела в комнату сына пушечным ядром, задела задом дверной косяк, чуть его не обрушив.

В этот момент Птичик проснулся. Он открыл глаза, похлопав длинными заиндевевшими ресницами, почавкал посиневшими губами и поздоровался:

— Гутен морген!

Его выволокли из холодильника, насильно раздели догола и принялись растирать одеколоном, так как водка в доме отсутствовала.

Он ненавидел их обеих, так как забыл сны. Он помнил лишь, что снилось что-то приятное, вероятно, отец, а эти!.. Эти суки!!!

— Отстаньте от меня! — орал Птичик и лягал голой пяткой Верку прямо в живот. — Отстаньте!

— Мама-а! — визжала Верка. — Он чуть меня не убил!..

Мать была невероятно сильной женщиной. В ее крови гуляло много тестостерона. С шести лет отбивая в моисеевском Ансамбле народного танца дроби и дробушки, она запросто справилась с Птичиком, скрутив сына и запрятав его под два пуховых одеяла. Затем в Анцифера был влит литровый термос чая с малиной.

— Ну дуры! — бесновался Птичик. — Я же здоров! Ничего не болит! А они меня в койку!!!

— Ах, здоров?!

Мать выудила из платяного шкафа свой кожаный, под джинсы, ремень с массивной пряжкой и, намотав его по-матросски на руку, приблизилась к кровати Птичика.

От ужаса он заорал так, что в потолок застучали.

— У меня есть права!!! Каждый ребенок имеет право, чтобы его не били! Так папа говорил! Па-а-апа!!!

Его никто не слушал.

Верка поудобнее уселась в кресло, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть экзекуцию, а мать тем временем стягивала с Птичика трусы. Он сопротивлялся как мог, но мужицкая сила матери взяла верх над его костлявой худобой, и ремень с оттяжкой пропечатался на крохотной заднице.

Птичик онемел от боли. Его тело извивалось, а голос умер, лишь рот открывался по-рыбьи.

Здесь Верка, почуяв неладное, сползла с кресла и подошла ближе.

Рука матери, словно рука кузнеца, сжимающего молот, взметнулась над червячьим телом сына и опустилась. Раздался звук встречи металла с плотью, Птичик застучал ногами по кровати, будто поплыл, и от всего этого шоу Верка закричала, бросаясь на мать:

— Ты его убьешь!!! Идиотка!!! — Она повисла на материнской руке, занесенной для третьего удара. — Не смей!!! А-а-а!!!

В третий раз мать не ударила.

Она ушла к себе в комнату и опять вспомнила Хабиба с его волшебным «ты мой богинь!». Внизу живота загорелось…

Верка плакала, глядя на продолжающего извиваться Птичика.

Она неуклюже, по-детски гладила его, спрашивая: «Больно?»

А он, когда боль отошла, насладившись ее отступлением и блаженством после муки, сел в кровати, поглядел вокруг, затем на сестру — и что было сил врезал ей под глаз.

— Сука!

— Ах ты!!!

Верка в обиду себя никогда не давала. Крупная, в мать, она набросилась на Птичика и заключила его шею в «смертельный захват». Ее бицепсы напряглись. В свою очередь, и Анцифер поймал на «стальной зажим» горло сестры.

Хрипя и обливаясь потом, они душили друг друга. Никто не хотел сдаваться, жали и душили вовсю, озверев до предела, до мраморных лиц, без воя, но с зубовным скрежетом. Полчаса молчаливого сражения… Никто не сдался, никто не попросил пощады и не заскулил. Просто силы вытекли из детских мышц до последней капли. Обессиленные, они лежали, обняв друг друга ненужными «смертельными захватами», вдыхая разгоряченный родной запах, да так и заснули в «стальном зажиме».

Из-за утренних перипетий дети в школу не пошли и, проснувшись в объятиях друг друга, весь день провели подчеркнуто дружелюбно.

Вместе собирали замок из «Лего», вместе сделали уроки, а затем, затаив дыхание, подслушали материн телефонный разговор, в котором тетка Рая советовала ей приобрести вибратор, а то гормоны совсем сведут с ума.

— Или душик! — искушала тетка. — Душ — самый простой и надежный вариант!

Мать отказывалась, объясняя, что там только один*… разберется!

Тетка в сердцах отказывалась что-то советовать далее, на прощание сообщила, что у нее целая коллекция вибраторов, и отключилась от связи.

Дети, не теряя времени, залезли в Интернет и выяснили, что обозначает незнакомое слово. Они насмотрелись на предложенные картинки и делегацией пришли в материнскую спальню.

— Мам, купи вибратор! — умоляюще сложила ладошки Верка. — Купи!

— У меня пять долларов есть, — предложил Птичик.

Материнская рука вновь потянулась к ремню, но бить не было моральных сил, мать просто отослала их вон, открыла ноутбук и написала письмо Хабибу.

В сладких строчках послания тоскующая по восточным сладостям женщина обещала своему молодому любовнику визовую поддержку, номер в гостинице, пятьсот долларов и неделю счастья… Для себя…

Вечером того же дня, перед сном, Птичик залил в холодильник три литра воды и включил ледогенератор.

Пока машина готовила лед, он вспомнил позапрошлое лето, как засовывал Верке в трусы ледяные кубики, как она орала на весь поселок, бегая по участку, сминая на своем пути благоухающие хризантемы, спугивая разных птиц, клюющих что-то в саду, и волнуя всю семью красноголового дятла, живущего пятый год в дупле старой ольхи.

Вы слыхали, как поют дятлы?.. Они не поют — они воют, как лесопилка. Поэтому в Красной книге.

В голове Птичика всплыли картинки с вибраторами. Он понимал, что сии предметы похожи на его главное место, только в десятки раз больше размером.

Он помнил, как ходил с отцом в баню, как краешком глаза поглядывал на его главное место, но и оно, отцовское, было гораздо меньше по сравнению с изображениями на картинках.

«И зачем матери нужен вибратор? — задумался Птичик. Здесь он был на стороне родительницы, а не тетки. — Не нужен! Совать такой х… в п…!»..

Птичик прислушался к тихо гудящему холодильнику и посмотрел на мигающий индикатор. Скоро лед будет готов.

На цыпочках он вышел в кухню и вытащил из общего холодильника литровую бутыль кока-колы. Захватив стакан, скрылся в своей комнате, приперев дверь креслом.

«Достали бабы», — подумал.

— Телки!..

Ледогенератор запищал индикатором созревшего льда, Птичик вскрыл колу, нажал кнопку и подставил стакан под сыплющиеся кубики.

Кола шипела и пенилась, сталкиваясь со льдом.

Птичик отхлебнул из стакана и удовлетворенно сел слушать сказку про «Черную курицу» на CD.

Как говорила отцу детский психолог Ирана Арменовна, есть в Анцифере тяга к мистическому. Это свидетельствует о его богатом воображении и фантазии.

— Непростой мальчик! — добавляла психолог, с удовольствием заглядывая в глубокие глаза отца. — Совсем непростой!..

Птичик допил колу.

Увлеченный сказкой, представляющий себя дерущимся на шпагах с огромной курицей, он съел кусок льда. Его новые крепкие коренные зубы перемололи кубик замерзшей воды, и он сглотнул его, ощутив в желудке приятный холодок.

Затем второй…

Одну за другой Птичик грыз ледышки из стакана и прислушивался к своему организму.

«На этот раз наверняка заболею», — думал. Он подошел к ледогенератору и наполнил стакан до краев новой порцией льда.

Анцифер хрустел ледяными кубиками, как белка орехами, сглатывая морозное крошево.

В школе его учили, что вода имеет три состояния. Жидкое, твердое и газообразное.

«Хорошо быть водой, — подумал Птичик, доедая второй стакан льда. — Можно стать газообразным и улететь куда-нибудь».

Он хихикнул. Газообразный человек! Хорошая идея. Можно проникать в любые щели и затем превращаться в твердое тело. Например, у девчонок в раздевалке. Хоп — и в парах душевой медленно проступают черты Анцифера.

«Привет, телки! — фантазировал Птичик, догрызая третий стакан льда. — Чего испугались?!!»

Девчонки начнут визжать, прикрывая руками плоскости. Уж он-то точно знал, что там плоскости. У него был свой манекен для изучения — сестра Верка, которую он исследовал вдоль и поперек. Впрочем, как и она его… Ничего площе, чем Верка, не придумаешь!..

Тем не менее плоскости волновали его ледяную грудь. Волнения были теплыми, а потому Анцифер выдоил из холодильника порцию свежих ледышек и захрустел ими, подавляя фантазии.

Образы голых девчонок ушли из охлажденных мозгов, видимо, и остальные мысли покинули голову Птичика, он просто что-то ощущал, что-то такое, что нельзя было определить словами «приятное» или «неприятное». Мыслительный процесс остановился.

Анцифер не отдавал себе отчета, что продолжает поглощать лед все новыми и новыми порциями. Его тело почти перестало существовать, живот затвердел доской, пальцы шевелились, как у плохо смазанного робота.

Он захотел писать, с трудом встал и на автопилоте, шаг за шагом, направился к туалету. Освободил от охранного кресла дверь, при этом оно упало, грохнув металлической ножкой об пол. Но мальчик не слышал звуков, будто в уши и в голову ему залили бочку бетона. Он добрался до туалета, где пописал, частично попав в унитаз ледяной крошкой.

Тело Птичика было направилось обратно к комнате, но повстречалось с сонным телом матери, мочевой пузырь которой также требовал свободы. Ее душа еще находилась во власти эротических сновидений про Хабиба, а потому руки механически приобняли сына…

— Все хорошо? — поинтересовалась со сна.

Неожиданно какие-то тревожные сигналы заставили мать окончательно проснуться. Руки теперь не обнимали сына, а вцепились в детские худые плечи. Она ощутила, что Птичик, его тело — все было холодным, как у замороженной рыбы.

— Что?! — закричала она. — Что произошло?!

Из своей спальни выскочила Верка. Она спросонья терла глаза.

— Что случилось, мам?

Мать всегда теряла контроль, если происходило нечто из ряда вон. Тогда, когда нужно было спасать человека, ее и без того куриная сила воли вовсе исчезала, уступая место короткой панике, а затем отключке от ситуации. Таким образом организм сам себя охранял, не давая погибнуть нервным клеткам. Наступала эмоциональная тупость. С таким талантом человек может прожить до ста лет запросто.

Но Верка не была из разряда эмоционально тупых. В лучах зажженного света она рассмотрела своего брата. Птичик был похож на перележалое в морозилке мороженое.

Сестра бросилась в братскую комнату, нашла в ней дотаивающие на полу кубики льда — и все поняла.

— Мам, — затараторила она, — Фирка льда наелся. Уж я не знаю сколько! Надо «скорую» вызывать!

Мать в ответ лишь тыкала и угукала. Тогда Верка обняла брата и, вбирая часть холода в свое плоское тело, заговорила ласково:

— Ну что же ты наделал, Фирочка? Как же ты, родной?

Она вновь оборотилась в сторону матери и уже грозно, басовито наехала:

— Идиотка, вызывай «скорую»! Что ты стоишь, мама?! Фирке плохо! Он умирает!

И действительно, ноги Птичика подогнулись, и он съехал по стене к полу, как тающая ледяная скульптура на солнцепеке.

— Очнись же! — заорала Верка и пихнула мать в живот.

— Да-да… Сейчас…

Она с трудом брала себя в руки, заставляя глаза видеть, а мозг осознавать, что происходит на самом деле. А когда разглядела Птичика с лицом сизым, как голубиное оперение, рванула к телефону и уже через секунду причитала в трубку:

— Мальчик… Анцифер Сафронов… десять… льда объелся… да не шучу я… обыкновенного льда из морозильника… на вопросы не отвечает…

— А мне их никто не задавал, — в последний раз отреагировал Птичик и закрыл глаза.

— Сознание потерял! — хриплым, осевшим голосом сообщила мать «скорой».

— Выезжаем!..

«Скорая» приехала на удивление быстро.

Немолодой врач, похожий на папиного садовника Сайда, маленький таджик, приставил стетоскоп к груди Птичика. Обнаружив сердцебиение, оттянул мальчику нижнее веко и значительно просветлел лицом.

— Что салучилось? — поинтересовался он, подмигнув Верке.

— Льда наелся, — проинформировала мать.

— И миного?

— Килограмма три, наверное, — подмигнула в ответ Верка.

— Он без сознания? — нервничала мать.

— Спит.

— А вы гастарбайтер? — спросила Верка врача. Мать шикнула на дочь, но врач, кивнув, сказал, что мальчика нужно везти в больнису, так как от переохлаждений могут возникнуть всяческий осложнений.

— Его согревать необходимо! Русский жена у меня! И паспорт!

Мать и дочь принесли из комнат одеяла, а Верка из шкафа вытащила материнскую норковую шубу. Родительница на это выкатила глаза, сделав их такими страшными, что Верка засунула шубу обратно.

— И что же он у вас лиод ест? — спросил гастарбайтер, вкалывая в руку Птичику какое-то лекарство.

— Да вот… — маялась мать.

— Любит лиод, — передразнила Верка. — Ему тут холодильник от папы остался… Наш папа умер от рака легких!.. Вот он в честь папы льда и наелся. А вчера спал в холодильнике. Мама его выпорола!

— Пороть не стоит!

— Нервы.

В дверь позвонили, и в квартиру вошел немолодой, плохо бритый санитар с носилками.

— Ты его, Василича, на руках снеси. Сейчас поедем.

— А мы? — растерялась мать.

— В ночных рубашка поедете?..

В «скорой» пахло чем-то неприятным.

Верка все вглядывалась в бледное лицо брата, и ей казалось, что он мертвый, как и отец. Трусила, боясь остаться в одиночестве с матерью.

Врач-таджик объяснял женщине, что если бы Птичика положили в горячую ванну, то «последствий мог быть печальный». Верка сунула пальцы в подмышку брата и защекотала, что было сил.

— Сосуды могли погибать! — пояснил гастарбайтер. — Сердце могло не выдержать!..

Мать охала и рада была, что ей даже в голову не приходило класть сына в горячую ванну. Ей вообще ничего в голову не приходило.

Птичик на Веркину щекотку не реагировал. Только голова из стороны в сторону каталась, как дыня «колхозница».

— Умер! — воскликнула она, ощущая, как ее сердце валится с привычной позиции куда-то в пятку. — Анцифер умер!

— Нет-нет! — успокоил врач. — Спит. Я ему успокоительное вколол. Крепко спит!

Веркино сердце колотилось, поднявшись из пятки обратно в грудь. Она про себя затараторила «слава богу», а подпрыгнув на ухабе, вдруг спросила врача:

— А вас не Хабибом зовут?

— Иван Иванович! — представился врач. — А что?

«Вот как бывает», — подумала Верка.

Как так бывает, она для себя не уточнила.

Птичика лечили неделю. Что-то у него внутри подмерзло. Но все, кому рассказывали про мальчика, съевшего три килограмма льда, удивлялись, что пацан так легко отделался.

Персоналу нравился коротко стриженный мальчишка с кустом непослушных волос на макушке, с бледным снежным лицом и крупными веснушками на нем. На третий день лечения он знал всех медсестер по имени и показывал им элементы брейк-данса.

Приходила психолог.

Спрашивала:

— Зачем лед ел?

Птичик молчал. Поди знай, зачем лед ел. Но он ответил тетеньке, на белом халатике которой имелся глубокий вырез на груди:

— Испытывал на прочность организм человеческий!

Психологине нравилось, когда ей заглядывают в вырез, но не десятилетние же пацаны. Она выпрямила спину. Ей, опытному работнику душевного врачевательства, казалось, что у мальчика протестное отношение к миру, особенно к семье, вернее, к той части, которая от нее осталась. Профессионал, она знала, что у Анцифера совсем недавно умер отец.

— А как ты к маме относишься? — ласково интересовалась психолог.

— Как?

— Ну как?

— Как к маме относятся, — отвечал Птичик, которому надоело разглядывать то, что нельзя увидеть до конца. — Это же моя мама!

— Понятно… А сестра?

— Верка дура!

— Так-так!

— Но я ее люблю. Это же моя сестра!

Психолог ушла, а Птичик, перед тем как заснуть, немного поплакал, так как мама ни вчера, ни сегодня не приходила в больницу. А Верка малолетка, одна не ходит!

Утром следующего дня Птичик оделся во все свое и через черную лестницу покинул больницу самостоятельно.

Он поймал машину, за рулем которой сидел человек, похожий на врача со «скорой», и сказал, что ему надо за город.

— А деньги? — поинтересовался подозрительный водитель. — Дорого будет: видишь — первый снег пошел, а я не переобулся.

— Там заплатят и, может, какую-нибудь обувь подарят!

— А не врешь?

— Не вру.

Они проехали через московские пробки и выкатились на просторное Новорижское шоссе, по которому пронеслись с огромной скоростью — пятьдесят километров. Потом развернулись, нарушив правила, и покатили по «встречке», вернее, по ее обочине.

— Не бойтесь, — утешал Птичик водителя, — у нас тут все схвачено. Все менты проплачены!

— Ну, смотри…

Автомобиль подъехал к большим откатным воротам, которые, чуть поскрипывая, отъехали на метр.

Вышел грозного вида охранник, постукивающий по ладони левой руки резиновой дубинкой.

Таксист вжался в сиденье, став маленьким и никчемным.

Охранник наклонился и рассмотрел приехавших. Глядел он строго, но, когда встретился глазами с Птичиком, разом расслабился и улыбнулся, показывая белые зубы.

— Вставные, — прокомментировал Птичик.

— Что? — трусил таксист.

— Зубы вставные, — пояснил мальчик. — Это Володя, наш охранник. Он раньше боксом занимался. Чемпионом Молдавии был.

— Ага, — понял водитель.

Птичик выбрался из «Жигулей» и попросил Володю заплатить.

— Разберемся, — еще шире улыбнулся Володя.

— Папа дома?

— Так точно, Анцифер Несторович!..

Нестор обнимал сына, как обнимают любимого ребенка после долгой разлуки.

Еще слабый, Птичик вжимался лицом в живот отца, жадно втягивая носом его запах. Мальчик целовал отца через рубашку, прижимая его ладони к своему лицу, и все вдыхал и вдыхал родное. Он очень соскучился.

— А Верка где? — поинтересовался отец, улыбаясь широко не только сыну, но и всему миру.

— А-а! — махнул рукой Птичик. — С мамой!.. Можно я у тебя жить буду?

— Это твой дом, — ответил отец. — Живи. Надо только со школой определиться!

Здесь на Птичика накинулся Антип, годовалый щенок джек-рассела. Он счастливо лаял, прыгал, напрягая мускулистые лапы, стараясь допрыгнуть и лизнуть Птичика в лицо.

Анцифер хоть и нервничал слегка, но подумал, что поступил правильно.

Позвонили маме.

Мальчик сам сообщил ей о принятом решении. Мать принялась отчитывать сына за то, что он сбежал из больницы, что он безответственный и все такое!..

— Мам, а что ты в больницу не приходила? — Она замолчала, а потом сказала, что Верка будет по нему скучать.

— Пусть на выходные приезжает, это же и ее папа…

Следующим утром Птичик проснулся от солнечного луча, прорвавшегося через тяжелые мешки серых облаков, нависших над миром осенним кошмаром. Луч полоснул по глазам, Птичик сладко зевнул и потянулся до хрустнувшей косточки.

Зачесалась подмышка… Он не торопился ее чесать, дожидался момента, когда зудеть будет так, что терпеть невозможно. Так самый кайф!

Наконец, в невозможности терпеть более, он сунул руку поближе к душе, заскреб ногтями по коже — и вдруг его пальцы ощутили что-то холодное. Он нащупал это холодное и поразился, насколько это холодное — куда холоднее, нежели лед, который он съел.

Птичик скинул одеяло, завел согнутую руку по-йоговски за затылок и разглядел источник холода.

Ровно по центру нежной кожи подмышки имелось черное пятно размером с монету. Птичик потрогал его — и чуть было не обжег указательный палец. Аномалия, похожая на крохотную дыру в черную космическую бесконечность, пугала и извергала из себя небольшие клубящиеся струйки холода…

Глава 3

Мансуровский гранит думал. Но это был не обычный человеческий процесс мышления или рефлексия какая — мысль гранита формировалась тысячелетиями и была она нематериальной.

Конечно, гранит не мог ощущать мир вокруг себя, но он мог его представлять, хотя это вряд ли было необходимо. Сиюминутность бытия едва ли способна увлечь то, что существует в почти остановленном времени. Гранит не интересовало, когда он родился и когда исчезнет вместе со всем мирозданием.

Безусловно, рассказать о мыслительном процессе мансуровского гранита в реальном времени не представляется возможным. Человеческая жизнь, ее протяженность не способны осознать даже начало мысли того, кто отвечает на вопрос «что?». Отсутствие обмена веществ и прочие характеристики объекта неодушевленного у спесивого человечества, чей мотыльковый век вызывает только насмешку вечности, рождают всего одну идею — об использовании минерала. Существа, чей век исчисляется временной погрешностью, любят изготавливать из вечных гранитов памятники, пытаясь с помощью почти бессмертных материй увековечить собственное микро. Особенно торжествует микро там, где мимолетность жизни очевидна более всего — на кладбищах. На погостах стоит много гранитов, свидетельствующих своим безвременьем о побочной, ущербной ветви жизни. Так человеку необходимо тешить себя знанием о бабочке-однодневке и способностью портить целостность гранита, выпиливая из него надгробные доски.

Впрочем, мансуровский гранит никогда о таких глупых вещах не думал. Начало мысли и ее конец занимали у него более трехсот тысяч лет. Существование человечества, рождение и смерть оного не помещались даже в одну законченную мысль. Гранит не знал о людях почти ничего, хотя они ползали по нему и стучали молоточками, пропиливали вглубь и бездумно взрывали…

Наверное, это пока все, что возможно рассказать о мансуровском граните. Исключительно потому, что более знаний о нем не имеется.

Но можно поведать о событиях, разворачивающихся вокруг него.

Некто, еще совсем молодой человек, лет шестнадцати, красивый собою, обещающий миру стать гением, объект влюбленности самых красивых женщин, вдруг оставил мирскую жизнь.

Нет, юноша не попросился послушником в какой-нибудь монастырь, чтобы вырасти в монаха и посвятить жизнь Богу. Совершенно нет. Приобретя билет на самолет, юноша отправился в Башкортостан.

В самолете его, как и всех, кормили. Было невкусно, но юноша оставался безразличным. Молодой человек ничем не выделялся среди других пассажиров, может быть, только особой бледностью. Но азиаты, в большинстве своем заполнившие самолет, не различали европейцев по бледности кожи, а потому до юноши никому дела не было.

Молодой человек прилетел в Уфу и на некоторое время задержался в зале прилета. Здесь он повстречался с местными милиционерами и с помощью денег с ними расстался.

Из здания аэропорта он вышел под вечернее небо и попал в руки местных таксистов.

— Куда, мальчик? — наперебой спрашивали местные извозчики. — Недорого возьму!

Юноша не отвечал, не разглядывал незнакомую местность, уверенно повернул направо и бодро зашагал в юго-западном направлении.

— Куда ты? — кричали вслед таксисты. — Замерзнешь, мальчик!

Конечно, одетый в легкую куртку, джинсы, без головного убора, он рисковал замерзнуть уже через пятнадцать минут, так как время было осеннее и на дороге лежал снег. Но ноги юноши, обутые в кеды, шагали скоро, и он быстро ушел от навязчивых таксистов.

Молодой человек впервые находился на Урале, но, казалось, точно знал направление, в котором шел. По его прикидкам, расстояние до цели составляло что-то около пятисот километров, и преодолеть маршрут он рассчитывал за десять дней.

Если бы его спросили, куда он идет, молодой человек затруднился бы с ответом. Юноша сказал бы, указав пальцем, просто: «Туда». Но скорее всего, он вообще ничего бы не ответил.

На третий день перехода он повстречал охотника на лыжах.

— Я чуть было тебя не убил! — признался местный промысловик и, оглядев встречного путешественника, поинтересовался: — Ты откуда такой взялся?

Молодой человек молчал, взгляд его был рассеянным, и охотник подумал, что встречный отморозил себе голову. Как-никак минус тридцать.

— Есть хочешь?.. У меня заяц в рюкзаке. Разведем костер и сварим!

Юноша скользнул мутным взглядом по фигуре охотника да и пошел себе дальше.

Охотник в сердцах выстрелил из обоих стволов в лесную чащу, а молодой человек даже не вздрогнул.

«Мутант неблагодарный, — подумал охотник. — Будет что рассказать жене…»

Странно, но мороз вовсе не страшил идущего. По всем законам биологии юноша должен был давным-давно замерзнуть насмерть — ан нет, законы в его случае, похоже, не действовали.

На шестой день ему повстречались горы. Не сомневаясь, он пошел через них, вверх-вниз, словно перелетная птица, в голове которой установлен навигатор.

За шесть дней пути юноша ни разу не остановился. Он не ел, не опорожнялся и не отдыхал. Шел, будто торопился попасть куда-то в срок.

В горах молодой человек повстречался сначала с волком, а потом с медведем. Волк долго кружил вокруг человека, затем подобрался вплотную и куснул юношу за икряную мышцу. То ли от мороза мышца стала каменной, то ли от чего-то еще, но волк только зубы обломал. Воя от боли, хищник ретировался. Что касается медведя, то он человека жрать не хотел, просто встал на задние лапы и заревел, своими действиями предупреждая, что здесь прохода нет, его территория. Молодой человек не воспринял предупреждения, двинулся прямо на медведя и обошел его справа, коснувшись зверя боком. У хищника от такой странности заклинило в мозгах, он опустился на четыре лапы и целых два часа топтался на месте, нюхал человечьи следы и чихал, дергая башкой…

На восьмой день перехода с молодым человеком случилась неприятность. На его голову спикировала старая черная ворона, уцепилась когтями за волосы и таким образом ехала на человеке несколько километров. Потом ворона заглянула человеку в лицо, отразилась в его правом глазу, да и клюнула в него.

Что-то птице не понравилось во вкусе человечьего ока, ворона взлетела с головы юноши и унеслась куда-то прочь.

Маленькая капелька крови выкатилась из поврежденного глаза, но тут же застыла на коже.

С этого момента юноша вывернул голову вправо, чтобы смотреть на дорогу здоровым глазом.

Словно поезд по расписанию, на десятый день он пришел в Учалинский район и, миновав районный центр ночью, наутро вышел к месторождению мансуровских гранитов.

Пройдя между огромных глыб, забравшись почти на самую вершину месторождения, он нашел то, что искал. На секунду показалось, что в его единственном глазу просветлело, но то просто рассветное солнце своим лучом отразилось.

Молодой человек с минуту постоял на месте, затем разделся догола, а потом лег и старательно забился в щель между землей и гранитной глыбой.

Уже через полчаса обнаженное тело юноши было засыпано снегом, и даже если бы путешественника искали, то вряд ли бы нашли.

Через три дня его мозг можно было сравнить с некоей мыльной субстанцией, извилины сглаживались, мыслительный процесс отсутствовал.

Еще через две недели объем мозга сократился до размеров сливы. Тело, засыпанное тяжелым снегом, воду не впитывало, а потому сохло, постепенно мумифицируясь.

Зима прошла, солнце грело землю.

Странно, но ни один зверь не подошел к тому месту, где перестал существовать молодой человек. Останки юного тела совершенно ссохлись.

Прошли годы…

Прошел век, за ним другой.

Ничего не было. Ни мысли, ни слова.

Прошла тысяча лет…

Пыль… Жара… Холод…

— Проснись!

— Что?

— Проснись!

— Кто говорит?

— Сначала проснись.

— Не могу…

— Напрягись!

— Попробую.

— Напрягся?

— Напрягся.

— И?..

— Вроде как просыпаюсь…

— Это хорошо.

— А почему так темно?

— Вовсе не темно… Захочешь, будет светло.

— Захотел…

— И как?

— Действительно светло. Только в этом свете ничего нет…

— А что тебе нужно?

— Ну, не знаю…

— Когда узнаешь, оно появится.

— А ты кто?.. Тебя я тоже не вижу!

— Разве ты не помнишь?

— Не помню.

— Я гранит. Во всяком случае, ты меня таким видел. Гранитным.

— Да-да…

— Пришел в себя?

— Похоже… Но я не чувствую ни рук, ни ног…

— И я не чувствую.

— Может, мы в какую-то катастрофу попали?

— Не знаю, как тебе, мне ни руки, ни ноги не нужны. Я — гранит!

— И то правда, какие у гранита ноги!

— Молодец, шутишь…

— Долго я здесь спал?

— Спал?.. Это нельзя назвать сном.

— Как же?

— Сначала ты разлагался… А потом превратился в ничто.

— Такого не может быть!

— Почему?

— Я бы не смог думать, если бы был ничем!

— Ты и не думаешь. Я за тебя думаю…

— Что?.. Я не понял…

— Чего непонятного? Тебя нет, я за тебя думаю.

— А может быть, это я за тебя думаю?

— Шутишь опять?

— Вовсе нет.

В диалоге на долгое время возникла пауза.

— Может, и так… Может, ты за меня думаешь, — согласился гранит. — Какая разница, в конце концов! Так что ты думаешь за меня? На какую тему?

— Я думаю, что мало помню.

— О чем?

— О том, что было в прошлом, в моей жизни.

— Я только умозрительно понимаю, что такое жизнь. Жизнь — это отрезок времени. Я — вечный, для меня времени не существует. Так же, как понятия «жизнь».

— Тебя можно взорвать! Превратить гранит в пыль!

— Не в граните дело.

— А в чем?

— Вот твоего тела уже давным-давно нет… А ты разговариваешь.

— Душа?

— Какая душа?! Глупость какая!

— Что же?

— Да ничего… Я за тебя разговариваю… Тебя нет, никакой души нет, есть только я!

— Нет, — возразил собеседник. — Есть только я! Опять возникла пауза, на сей раз более продолжительная.

— Хорошо, пусть будешь только ты! Я замолчал. Меня больше нет…

— Это не ты замолчал! Я не хочу с тобой разговаривать!

Молчание.

— Ты понял?

Молчание.

— Я понял. Я знаю, что такое обида, но не могу испытывать это чувство. Могу лишь имитировать.

— Хорошо, нас двое, я согласен.

— Пусть так… Я зачем здесь?

— Где?

— В месторождении гранитов.

— Видишь свет?

— Да, вижу.

— А теперь посмотри, что внутри света.

— Ничего.

— А ты про какое-то месторождение…

— Так где же я?

— Нигде.

— Шутишь?

— Нет. Разве нужно быть где-то? Не лучше ли, чтобы это «где-то» было в тебе?

— Как это?

— Хочешь это представить? Открой глаза!

— Открыл.

— У тебя нет глаз!

— Но я их открыл!

— Молодец! Что видишь?

— М-м-м-м… Лицо женщины… Красивое… Тело ее вижу… Все отчетливее… Сейчас она без одежды!..

— Молодец!

— Теперь ничего не вижу! Ты спугнул ее!

— Глупец! Ее нет, я спугнул тебя!

— Зачем?!! Мне было приятно смотреть на нее.

— Так смотри дальше! Ты даже можешь посмотреть на себя со стороны. Каким ты был!

— Да-да, я вижу… Я вижу, как я обнимаю эту женщину…

— А теперь самое главное, — прошептал гранит. — Стань собою…

— Как это?

— Ты сейчас можешь почувствовать, как ты ее обнимаешь? Ощути себя…

— Да-да, я уплываю куда-то… Я чувствую, как целую ее… Я снимаю с нее одежду… Я готов к соитию… Она дрожит…

— Старайся контролировать себя…

— Ага… Сейчас я…

— А теперь стань ею!

— Как это?..

— Почувствуй себя женщиной… Почувствуй, как ты любишь его!

— Да-да… Он… Я чувствую его… Я люблю его…

— А теперь стань обоими сразу!

— Да…

Гранит был доволен. Потом он сообщил:

— Не обязательно быть человеком.

— Как это?

— Человеком быть скучно… Ну стань, например, черной дырой и изнасилуй солнце!

— Солнце?

— Конечно…

Он подумал.

— У меня же есть время?

— Ха-ха-ха, — засмеялся гранит. — У тебя нет времени, ты вечный!

— Тогда я потихонечку, ладно?.. Сначала человеком побуду, хорошо?.. А потом изнасилую солнце!..

Глава 4

Это был «таф бот» — мужская лодка. Металлическая, с толщиной бортов три сантиметра, она шла медленно и тяжело, словно плуг, вгрызающийся в землю, отваливала по бортам толщу Атлантического океана. Выходили из Антигуа. Там запасались провизией, водой — в общем, всем необходимым.

Нестор был поражен, что на тропическом острове все фрукты и овощи были импортированы, так как коренные жители, бывшие поданные Ее Величества королевы Британии, приобретя независимость, приравняли ее (независимость) к ничегонеделанию. Толстые, а подчас вовсе похожие на свиней, аборигены поражали своими отупевшими лицами и способностью спать в любых местах и в любых положениях.

Нестора неприятно удивило, что на острове Атлантического океана нельзя есть рыбу. Все предостерегали. И англичане, и итальянцы, и почему-то больше всех французы. Рассказывали, что самый большой риф возле Антигуа инфицирован какой-то бактерией, и для приплывших с континентов есть рыбу, которая, в свою очередь, кормится у больного рифа, опасно для жизни.

Местные жители за десятки лет приобрели к инфекции иммунитет, а потому лакомились вдоволь всем рыбным ассорти, которое без всякого труда наполняло рыбацкие сети.

Европейцы могли употреблять в пищу только глубоководную рыбу, которой было не слишком много.

Нестор целых две недели просидел в маленькой портовой гостинице, ожидая нужную попутную лодку. Но в апреле никто через Атлантику в сторону Европы идти не хотел. Такой поход называли «идти против шерсти», то есть против волны и ветра. Это означало дней на двадцать обречь свой организм на мучительную болтанку. Большинство же хозяев парусных лодок на Антигуа нарочного дискомфорта себе не желали, да и испытывать судьбу — рисковать жизнью — не хотели.

— Extremely dangerously! — предупреждали. — Экстремально опасно!

Сидя на балконе гостиницы, скучая от бесперспективности, Нестор то и дело набирал по спутниковому телефону друга, который шел со своей командой к берегам Панамы, и пытал его, торопя, — не появился ли капитан, который согласится пройти таким экстремальным маршрутом, взяв на борт Нестора.

— Я сообщу тебе, как только! — успокаивал друг. — Обязательно появится, даже не сомневайся!.. Дураков и жадных хватает!

Но такой капитан все не появлялся, и Нестор тупо сидел в гостинице, злясь на себя, на свою дурацкую выходку.

Но здесь неожиданно возвратился друг, так и не дошедший до Панамы по причине полного отсутствия ветра.

— Океан всегда так! — рассказал друг. — Ждешь одного, а получаешь другое!

С другом ждать стало легче.

На его комфортабельной лодке хорошо выпивалось. Спагетти, приготовленные женой капитана, были роскошной закуской для тосканского красного вина, а потому и разговаривалось приятно на всякие разные темы, начиная от женщин и кончая уточнением Бога.

Друг Нестора, бывший алкогольный король постсоветского пространства, успешно совершил восхождение вниз, что называется «даун шифтинг». Он продал весь бизнес, разместил вырученные деньги в доходные бумаги, купил несколько яхт и теперь болтался по разным морям и океанам в зависимости от сезона и настроения.

Когда ему позвонил Нестор и попросил совета, как можно выйти из кризиса среднего возраста, когда все задачи, определенные в молодости, выполнены, а новых не сформировалось, как избавиться от неизбывной скуки и утекающего времени, бывший алкогольный король, не сомневаясь, посоветовал переплыть через океан на парусной лодке.

— Торкнет так! — пообещал он. — Всякую скуку забудешь! На жизнь другими глазами посмотришь!

Нестор до лихорадки зажегся этой идеей, а через три дня непроходящего вдохновения сообщил в ответ, что хочет сделать сей шаг незамедлительно.

Он и ранее склонялся к чему-то экстремальному. Думал о восхождении на какую-нибудь вершину, но в восхождении чего-то не хватало, настоящей опасности, что ли. Всегда при неблагоприятной ситуации проводники снесут вниз, вертолет прилетит, и все такое… Нестор фантазировал о джунглях Амазонки, но надо было делать такое количество прививок, да и душа чего-то к такой экзотике не лежала… Но от предложения друга сердце Нестора задрожало, вспархивая с насиженного места, а мысль вознесла его в фантазиях на десятиметровую океанскую волну.

«Мое! Мое!» — подумал.

Лишь дважды до этого Нестор ходил по морю. Первый раз — часовая прогулка вокруг острова Пхукет в Таиланде, второй — с сыном в Египте они арендовали гостиничную двадцатичетырехметровую лодку. Вот и весь опыт.

Но он чувствовал, что это его!

После принятого решения Нестор стал плохо спать, видя во сне кошмары, а днем, бодрствуя, не мог думать ни о чем другом, кроме как о переходе через Атлантику.

И он полетел на Антигуа.

Друг, зная о таком маленьком моряцком опыте Нестора, предлагал:

— Может, со мной?.. Я опять в сторону Панамы пойду. Здесь всего дней семь ходу! Ну и на морскую болезнь себя проверишь.

— Нет, спасибо, — отвечал на приглашение Нестор. — У тебя ветра опять не будет, и мы сопьемся в конце концов. Ну, а если болезнь есть, поблюю пару дней…

— Ну смотри, — улыбался друг. — Мы в Бискайском заливе шесть дней всей командой блевали. На метр уровень океана подняли. Один даже пытался с собой покончить.

Это единственное, что пугало Нестора. Он совершенно не представлял, есть ли у него морская болезнь. Ее он страшился и как телесной муки, и как позора.

Но вот уже неделя, как он болтался в порту Антигуа на яхте друга, а тот, заглядывая Нестору в глаза, после очередной бутылки тосканского и кастрюли спагетти с тунцом заявил:

— Нет у тебя морской болезни!

— А ты откуда знаешь?

— Мы с тобой на лодке по шесть часов проводим. Если бы была болезнь, то сразу бы проявилась!

— Морской болезни нет, хорошо! — с облегчением вздохнул Нестор. — И лодки нет!

Друг зачем-то напялил очки для чтения и сказал:

— Есть лодка!

— Да ну?! — Нестор тотчас протрезвел. — Где она? Когда ухожу?!

— Не спеши!.. Лодка есть, капитан на ней отличный, мой Винченцо его двадцать лет знает, морской волк, но…

Друг замолчал.

— Что?!!

— Его Давиди зовут. Как и мой — итальяшка!

— И?!!

— Только он не в Европу собрался идти.

— Куда же? — почему-то злился Нестор.

— В Антарктику. Тебе, конечно, это не подходит…

В Несторе словно что-то оборвалось. Антарктика…

— А что ему там, в Антарктике? Почему в Антарктику?.. Мне же в Европу!

— Депрессия у него, как и у тебя… Нет, конечно, это не твой переход…

— И сколько по времени?

— Месяца три…

— Вот, бля!

Нестор выпил залпом бокал вина.

Быстро наступал вечер. Луна с такой скоростью взлетела на звездное небо, как будто ее в кукольном театре по бархатному заднику на веревочке вздернули.

— Пойду, — решил Нестор неожиданно. — Пойду! Конечно, пойду!

Друг улыбнулся и тоже выпил бокал вина залпом.

— Ни на секунду в тебе не сомневался!

— Будет что детям рассказать! Чего я, в самом деле?.. Азорские острова… Антарктика… Один фиг!

— Не только детям — всему миру расскажешь!

— Что мне нужно делать?

— Давиди, твой капитан, беден, как церковная мышь. Если ты купишь все снаряжение и продукты, он готов взять тебя на борт. Так бы ни за что! Он лохов не берет!

— Не вопрос. Все куплю!

— Вам нужен третий! — уверенно покачал головой друг. — Вдвоем вы не сможете. Есть у меня на примете человечек. Тоже итальяшка, но живет в Греции.

— Ему зачем?

— Он на лодке родился, но всю жизнь только по Средиземному морю ползал. Для опыта ему нужен такой переход.

Нестор потер ладони, как будто согревал их.

— И когда плыть?

— Как только подготовитесь, закупитесь — так сразу!..

В эту ночь Нестор не спал ни минуты. Хмель вышел из его крови окончательно, он мучительно вспоминал, что знает о белом континенте. Оказалось, почти ничего. Какие-то мелочи помнились со школьной программы, а так — пусто, зеро!

Под утро залез в Интернет, почитал Википедию… Какие-то статьи посмотрел. Вынес только то, что это самая суровая земля на планете. Слегка струхнул…

Чтобы привести себя в норму, позвонил сыну:

— Я в Антарктику иду! — признался он Птичику.

— Куда идешь? — не понял сын.

— Ты не проходил в школе такой полярной области — Антарктикой называется?

— Пап, ты забыл, у нас еще нет географии. Я маленький!

— Ах да… В общем, я плыву на самую холодную землю в мире. Там только льды и мороз до минус шестидесяти!

— Ого! — почему-то обрадовался Птичик. — А киты там есть?

Про китов Нестор не знал, но определил для сына, что наверняка и киты есть.

— Ты давай там, пап, осторожнее!

— Целую тебя, сын! Дай Верку!

Он рассказал дочери о своем будущем путешествии, а она, внимательно выслушав, попросила привезти из Антарктики одежду для бейби-бона.

— А что это? — не понял Нестор.

— Папуся, ну ты совсем! — изумилась дочь. — Ты от всего отстал! Бейби-бон — это кукла, похожая на младенца! Для нее в магазине одежда продается! Купишь?

Нестор одновременно растрогался и чуть расстроился. Растрогался, что его дочечка еще совсем маленькая, что будет еще долгие годы умилять его своей непосредственностью. А расстроился из-за того, что нет у него, сорокалетнего, близкого человека, который бы смог оценить его авантюру. Сказать: «О господи, боже мой!.. Родной, зачем тебе это?» А он бы ответил, что каждый мужчина хоть раз в жизни должен проверить свои истинные силы! Не в спортзале штанги тягать, а вот так вот, во льды, надеясь только на себя, рискуя жизнью!

Конечно, она бы поняла его и, размазывая слезы по раскрасневшимся щекам, перекрестила, поцеловала троекратно и села бы ждать у окошка его победоносного возвращения…

Вообще-то у Нестора в доме жила красивая девушка Алина. Ей исполнилось всего двадцать три года, и она была альбиноской. Но Алина не перекрестила его и уж точно не села у окошка ждать его возвращения…

«Тьфу! — разозлился на себя Нестор. — Нафантазировал, как мальчишка, слюнявых глупостей!..»

Но еще он подумал, что из этих слюнявых глупостей составляется счастливая жизнь… Ну и не села ждать!..

Отогнал от себя прочь все мысли, кроме предстоящего знакомства со своим капитаном.

Рука у Давиди была маленькой, но рукопожатие сильное, как будто специально силу показывал. Есть такие люди: ничего не ожидаешь — цапнут клешней!

Он неплохо говорил по-английски, но старался больше молчать, глядя себе под ноги, обутые в стертые вьетнамки.

Винченцо что-то объяснял своему товарищу, Давиди согласно кивал, изредка бросая колючий взгляд на Нестора.

«Обо мне говорят, — думал Нестор. — Наверное, о моей никчемности, о том, что я балласт на лодке».

Успокаивал себя тем, что он инвестор, что он лекарство от депрессии как для себя, так и для этого волосатого коротышки капитана. Его энергия заставит лодку двигаться к вечным льдам!

— О чем они? — спросил друга Нестор.

— Разговаривают о том, что необходимо достать и купить.

— А когда мы отплываем?

— Подожди, — улыбнулся друг. — Пока третий прилетит из Греции, пока вы всем запасетесь. Не торопись! Здесь торопиться никак нельзя!

— А как он насчет того, что я это… без опыта?

— Да ему плевать! Ему главное, что ты финансируешь! Он тебе даже свою каюту готов предоставить! Да не то что каюту — вахты готов нести вместо тебя!

— Нет, вахты я сам. И в каюте буду обыкновенной.

— Там разберетесь!..

На крохотной резиновой лодочке поехали смотреть арктическое судно.

Нестор представлял себе нечто вроде лодки друга, просторные каюты с кондиционерами, всякие там приборы, телевизоры с DVD… То, что он увидел, поразило убогостью. Он, со своим ростом сто девяносто сантиметров и весом больше сотни кило, еле пролез в крошечный кубрик. Ему вообще показалось, что эта лодка детская, для отработки всевозможных маневров. Вроде ботика Петра. Никак не судно для покорения Антарктики. И на боку название — «Пеперчино»! Странно, что не «Буратино»!

— Это что такое? — спросил он у друга.

— Да, — согласился друг. — Это не восьмое чудо света! Но ты должен понимать: в твоем случае главное — надежность, а не комфорт! Например, моя лодка никогда не дойдет до Антарктики, а эта как ледокол. Она из железа. Моя — из алюминия.

— Ага, — сник Нестор.

Что-то подкатило к его душе, какая-то смрадная волна, некое нехорошее предчувствие от всей этой странной затеи. Он, элитный архитектор для миллиардеров, через несколько дней поплывет в Антарктику на судне, стоимость которого не превышает его месячного гонорара.

Он даже не представлял, как поместится в туалете, был уверен, что раздавит миниатюрную конструкцию, снабженную двумя насосами. Одним — для наполнения унитаза водой, другим — для прокачки фекалий за борт.

Даже капитанская каюта вызвала в Несторе отторжение.

Он громко спросил по-русски:

— Это лодка для карликов?

Друг рассмеялся.

— В таких лодках всегда так! — ответил. — Здесь не о комфорте заботятся, а о живучести лодки. Поверь мне, Давиди один из самых опытных капитанов. Если мой Винченцо об этом говорит — можно верить!.. Кстати, они оба раньше преподавали на курсах выживания в океане. Преподавали военным морякам!..

Нестор злился, не мог с собой справиться.

Давиди что-то пробурчал по-итальянски. Друг перевел:

— Предлагает тебе ночевать на лодке. Чего деньги зря тратить на гостиницу.

— Я так полагаю, — ответил Нестор, — что за три месяца плавания дискомфорта мне хватит?

— В этом не сомневайся! — заверил друг.

— Так что я пока в гостинице!

Друг перевел. Давиди пожал плечами, по-прежнему глядел в пол.

— Ну что, поплыли на мою «Светлану»?.. Паста с тосканским?

Нестор кивнул.

Весь вечер говорили о Боге.

Договорились до того, что Господь и Дьявол — один и тот же субъект, а Нестор высказал идею, что каждый человек — Бог, что и он Бог, и друг.

— Согласен, — запил идею вином друг.

Нестора отвезли на берег, в гостиницу. Он улегся в кровать и, оглядев номер, подумал о том, что эта облезлая, душная, полная москитов комната — президентский номер пятизвездочного отеля по сравнению с лодкой Давиди.

И Нестору снились кошмары про штампованное слово «балласт», как из старинного кинофильма, и снова тошнотворная волна ужаса накатывала на сердце.

— Зачем мне все это, зачем? — шептал он в полусне. — Я же архитектор, а не Магеллан…

Наступило утро, и Нестор с Давиди отправились вглубь острова закупать необходимое снаряжение.

Их вез толстый бритый наголо негр. На все вопросы, где какие магазины находятся, он отвечал через отвисшую губу, давая понять, что их английский доставляет ему огромные моральные мучения. Он, подданный Ее Величества, считал себя белее самого белого, так как говорил по-английски лучше всех туристов, прибывающих на остров. За исключением англичан. Перед ними водитель такси благоговел и живо интересовался здоровьем королевы.

Нестор не верил, точнее, сильно сомневался, что на тропическом острове можно купить экипировку для экстремальных морозов. По дороге им встречались только крохотные магазинчики со всякой ерундой и мелочевкой для отдыха туристов.

Нашли шопинг-мол, где имелся магазин по продаже рыболовных снастей. Выбрали одно троллинговое удилище.

— Почему такое маленькое? — удивился Нестор.

— Потому что нам не нужна большая рыба!

— А какая нам нужна?

— Та, которую мы сможем съесть.

— Лишняя не помешает! — настаивал Нестор.

— Не на рыбалку идем.

Давиди выбирал удилище со всей тщательностью. Подбирал специальную леску, пробуя ее на прочность, растягивал что было сил — мало ли, старая леска, не дай бог, в походе оборвется. Подобрал грузила в запас, отыскал всевозможные наживки в виде маленьких, с ладошку, рыбешек. Щупал материал, из которого они были изготовлены, только что не нюхал снасти.

Нестор неожиданно понял, что капитан ему не нравится. Этот маленький человечек с хипповскими волосами вызывал в нем чувство неприятия, сравнимое с чувством к местному населению. Ему казалось: как от капитана, так и от аборигенов исходит какой-то запах, странный, ни с чем не сравнимый. Он нервничал оттого, что капитан будто несет в себе нечто значимое, чего в нем на самом деле нет. Кривые ноги во вьетнамках, шорты, истертые до первородной белизны хлопка, руки, густо поросшие рыжими волосами… Нищая обезьяна, и только!

Нестор не хотел идти с ним в Антарктику.

Но понимал, что пойдет.

В этот день они успели закупить только то, что было необходимо для ловли рыбы.

Давиди погрузил покупки на резиновую лодочку и повез на свою «Пеперчино». Он даже не попрощался.

Нестор встретился с другом, и опять они полночи просидели на «Светлане», истощая винные запасы. О Боге больше не говорили, все больше о женщинах и детях.

Нестор сетовал на то, что его дочь и сын еще маленькие, что их еще тащить и тащить, что он хотел бы совершить восхождение вниз, но туда, «вниз», детей с собой не возьмешь, а потому свобода светит Нестору не ранее, чем через десять лет.

Он вслух завидовал другу, что у того сыну уже двадцать пять, что он может быть настолько свободным, насколько может быть свободным человек.

К двум часам ночи выпили шесть бутылок. Молчали в удовольствие, разглядывая тропическое небо с драгоценными россыпями галактик. Нестор лениво загадывал желания вслед падающим звездам и просто блаженно улыбался от невероятной роскошной ночи. Хмельной и довольный, он вдруг поймал в себе и крепко удержал чувство уверенности в правильно принятом решении. Да-да! Антарктика — это то, что докажет ему, что он МОЖЕТ! Самое важное — себе! Никому другому!.. Он понимал, что вернется домой и расскажет о путешествии только детям, даже не своей девушке, преподнеся им историю как некую сказку в духе Джека Лондона. Он уже давно не нуждался в признании сторонних людей, в их оценке его действий, творчества, чего-либо. Ему было безразлично даже мнение президента, приехавшего смотреть на дворец, выстроенный Нестором для студенческого друга первого лица.

— Вы очень талантливый человек! — похвалил президент.

Нестор поблагодарил вежливо, но на новосельный обед не остался. Он знал, что сильные мира сего относятся к творцам как к обслуживающему персоналу. А Нестор себя творцом считал. И сам относился к власть имущим как к плебеям. За стол с ними садился крайне редко.

Нестор проводил слипающимися от тропической неги глазами падающую звезду и вслух произнес:

— Сейчас бы юную, нежную!

— Ага, — согласился друг. — Ведь она где-то есть — эта юная, нежная!

Нестор вспомнил девушку Алину со снежными ресницами, оставшуюся в его загородном доме.

— Юная имеется, а нежность только в песне… Проходит жизнь…

— Не проходит, а просто идет.

— Согласен.

— Кстати, завтра ваш третий приезжает!

— Да? — зевнул Нестор. Он попытался оживиться этой новостью, но на сытый и пьяный желудок обрадоваться не получилось. — Как его зовут?

— Кажется, Майкл.

— Хорошее имя. Они замолчали.

Лежа на мягких подушках, Нестор фантазировал себе юную, нежную. Проскочила было мысль посетить какое-нибудь злачное место, чем-то щекотнуло по нутру, но он вспомнил, что находится на Антигуа, острове, на котором уж точно не найти даже подобия своей фантазии, сколько ни пей. Внутри слегка обломилось… Настроение, как и положено по мере отрезвления, стало портиться. Вспомнился капитан с рыжеволосыми руками, какой-то Майкл… Надо было добавлять в кровь алкоголь, чтобы изменить ситуацию с настроением, или немедленно отправляться в постель.

— Может, вискаря? — предложил Нестор.

— Я пас.

— Тогда я в гостиницу.

— Сейчас тебя отвезут…

И опять Нестор плохо спал, несмотря на выпитое. И вновь ему снилось что-то неприятное, причем во сне он понимал, что наутро ничего не вспомнит, лишь атмосфера сна поганая останется до полудня.

Еще до завтрака он позвонил сыну. Ему очень хотелось, чтобы Птичик разделил с ним непонятную маету сердца, он очень на это надеялся. Но надежды рухнули, когда он услышал вой сына, жалующегося на Верку, которая в очередной раз довела его, вытащив диск из игровой приставки и удалив при этом все уровни, которые сын прошел за две недели.

— Я ее ненавижу-у-у! — рыдал Анцифер. — Ну почему она такая-а!!!

Из глубины раздался визг Верки. Она закричала, что тоже ненавидит Птичика. Крик ее был настолько истошным, истонченным в истерическом припадке, что Нестора протрясло от пяток до макушки. Про себя он подумал: «Во, позвонил!», но пришлось тотчас стать строгим отцом и повысить голос на сына:

— Прекрати орать! Возьми себя в руки!

— Я ее убью! — не останавливался Птичик. Верка схватила параллельную трубку и кричала в ответ, что сама прибьет Птичика.

— А ну, всем прекратить орать!

Нестор умел включать нижние регистры своего голоса, воздействуя на детей, будто холодной водой из ведра облил. Они пугались неожиданной реакции отца и затихали.

— Вы брат и сестра! — вещал в таких ситуациях Нестор. — Когда меня и вашей мамы не станет, на земле не будет роднее людей, чем вы! Это понятно?

— Папочка, ты никогда не умрешь! — проникновенно произнесла Верка.

— Понятно, я спрашиваю?

— Понятно, — с великой грустью ответил Птичик.

— Понятно, — радостно ответила Верка.

— А если понятно, тогда немедленно помиритесь! И не надо сейчас про ежика! Я нахожусь на другом краю земли, а вы меня мучаете своими скандалами!

— Все, больше не будем, — заверил Птичик.

— Папочка, ты самый любимый ежик! — Верка.

Нестору после «разговора» с детьми стало легче. Он подумал, что дети для него — единственная неизбывная ценность. Больше в его жизни ценностей не было.

И опять Нестор живо вообразил себе путешествие в Антарктику, его мучительную необходимость, дабы обрести еще одну ценность, заключенную в нем самом. Что это будет за ценность, он еще и не представлял.

— Господи, помоги! — попросил он, глядя в огромное солнечное небо.

В середине следующего дня на Антигуа прилетел третий член экипажа «Пеперчино» греческий итальянец Майкл.

Нестор с другом сидели на подушках «Светланы», слегка выпивали, когда Давиди пришвартовал резиновую лодочку с пассажиром к яхте.

Друг любезно предложил им подняться.

Давиди представил:

— Это Майкл.

«Ему лет двадцать пять», — подумал Нестор, пожимая ладонь новичка. Совсем пацан. Хорошенькая у них команда вырисовывается: злобный капитан, мальчишка-матрос и сорокалетний недоросль морских дел.

— Надо ехать за экипировкой! — напомнил Давиди.

— Пусть парень освоится! — предложил друг. — Может, завтра?

— Ему не надо осваиваться. Он матрос.

Друг пожал плечами, поясняя Нестору — «капитан», что тут поделаешь…

— Ты тоже нужен, — указал капитан на Нестора. — Мы без тебя одежду не купим.

— О'кей, — согласился Нестор сразу. — Готов.

К середине острова их вез все тот же негр с отвисшей нижней губой. Только сейчас поездка стоила на двадцать долларов больше. Нестор не стал спрашивать почему, зная, что на вопрос ответа не будет, только выпученные глаза аборигена уставятся на него.

В микроавтобусе они тряслись уже втроем, вся команда в сборе. Нестор, стукаясь на ухабах головой о крышу, с трудом пытался представить, как проведет с этими людьми на пятнадцатиметровой лодке три месяца. Девяносто нескончаемых ночей. Это при хорошем раскладе, если с ветром повезет и с многим другим. А если не повезет… Мысль дальше не шла, стопорилась, будто врезаясь в толстую лобную кость черепа изнутри.

— Он хороший рыбак, — нарушил тишину Давиди.

Майкл смущенно улыбнулся.

«Наверняка краснеет, — размышлял Нестор. — Если бы не загорелое до цвета шоколада лицо, красные пятна точно бы проступили… Хороший пацан. Слишком молодой».

— Сегодня будем покупать одежду, — пояснил капитан.

— Кто может держать на тропическом острове товары для зимы? — поинтересовался Нестор.

— Есть одно место, — не стал уточнять Давиди.

Через час пот ручьями тек с их лиц. Нестору было дискомфортно и телом и душой.

— Включите кондиционер! — попросил он водителя.

— Не работает, — буркнул подданный Ее Величества.

Нестор выругался.

Негр выматерился в ответ и попросил, чтобы в его машине больше не выражались.

— Тогда включите кондиционер!

— Не работает.

— Вчера работал!

— Сегодня — нет!

Нестор хотел было продолжить дискуссию, решив предложить аборигену на пятьдесят долларов меньше, но встретился взглядом с маленькими глазками капитана. Цвета некачественного янтаря, они смотрели на него почти презрительно.

Нестор замолчал.

— В Греции сейчас холодно! — сообщил Майкл. — Почти зима…

Никто не отреагировал на его метеорологическое сообщение.

Молодой человек совсем смутился, но виду старался не подавать.

Нестор подумал, что с удовольствием врезал бы негру по его жирному затылку, а заодно и хиппарю-итальяшке коленом бы под худосочный зад ввинтил!

Давиди, словно почувствовав агрессию, коротко взглянул на спонсора.

Как это все нехорошо, вдруг заволновался Нестор, глядя в окно на бесконечную череду пальм вдоль дороги. Ведь мне с ним три месяца на одном пятачке жить, а я все более настраиваюсь против него. Быть может, это происходит подсознательно, оттого что я нервничаю или попросту боюсь… Надо что-то срочно менять в самом себе, почувствовать себя подчиненным, который не должен сомневаться в своем капитане, иначе…Иначе случиться может все… Да-да, надо меняться!..

Дальше они ехали молча.

Водитель не выдержал сорокаградусной жары и включил кондиционер. Ничего объяснять не стал, никто его об этом и не просил.

Ехали еще примерно с час, когда проселочная дорога закончилась странным для этих мест строением из круглых бревен, похожих на корабельные сосны. Сосны в этих местах не росли, и видеть дом, построенный из экзотической древесины, было по меньшей мере странно.

На фасаде дома с большими окнами слегка трепыхался австралийский флаг, иногда перекрывая табличку с надписью «Магазин Юджина и сына».

— Долго будете? — поинтересовался таксист, выбираясь наружу.

— Сколько понадобится! — ответил Нестор. Давиди даже не обернулся в сторону аборигена.

Они поднялись по деревянным ступеням на высокое крыльцо, и Давиди уверенно толкнул дверь плечом. Массивная, обитая медью, она открылась со скрипом, пропуская приезжих в прохладный полумрак прихожей, закрытой от пространства дома другой дверью с табличкой, которую с трудом прочитали: «Без приглашения не входить!»

Звякнул колокольчик.

Остановились, ждали.

Через несколько минут послышались легкие шаги, и дверь с табличкой открылась, выливая на прибывших море солнечного света из больших окон торгового зала.

На несколько секунд Нестор ослеп, а когда зрачки настроились на перемену, разглядел перед собой лицо пожилого мужчины — так и хотелось сказать «джентльмена», если бы не седая длинная косичка, болтающаяся на груди. Такую обычно Верка заплетала — жиденькую, похожую на змейку.

Нестор поздоровался, глядя встретившему их старику прямо в глаза, которые, наверное, когда-то были небесно-голубыми, а сейчас их насыщенный цвет словно разбавили водой.

«Однако, высокий старик, — понял Нестор. — С меня ростом».

Остальные тоже поприветствовали хозяина, а на лице Давиди появилось нечто похожее на оскал. Надо понимать, капитан пытался улыбаться. Лишь Майкл улыбался открыто и честно.

Все свободное пространство дома было уставлено вешалками с различного вида одеждой, сделанной исключительно для покорения Севера. Сразу бросалось в глаза, что модели одежды не новые, казалось, что они из шестидесятых, а то и из двадцатых годов прошлого века. Глубокие полки были забиты всякой всячиной. Унты, меховые поддевки, тулупы, даже несколько пар коротких широких лыж, подбитых оленьим мехом, для ходьбы по нетронутому снегу.

В оружии Нестор не разбирался, но его в этом доме было предостаточно. Карабины и двустволки, револьверы разных калибров, даже динамитные шашки имелись в избытке под толстым витринным стеклом…

— Хотите чаю? — предложил хозяин. — Кофе? Голос его был приятен, но показывал, что старику никак не меньше восьмидесяти.

— Мы покупать! — определился Давиди.

— Покупать? — почти удивился старик.

— Да-да, — подтвердил капитан. — Мне о вас рассказал Лоренцо… Когда-то он дружил с вашим сыном…

— О'кей… Что-то припоминаю… Так что же вам нужно?

— Все, — коротко ответил Давиди.

— Ну что ж, если вы торопитесь, выбирайте!..

Загрузили микроавтобус до самой крыши.

Свитера, меховые куртки, множество пар шерстяных носков, шапки из беличьих шкурок и огромные, до локтей, как у первых летчиков, перчатки складывали прямо в большие черные мешки для мусора.

Хозяин стоял на лестнице, скрестив руки на груди, и был похож на Клинта Иствуда.

Взяли даже бочонок с порохом. Аккуратно примостили его между двумя карабинами и лыжами.

Давиди оставил Нестора рассчитываться и, не попрощавшись с хозяином, уселся в микроавтобус.

Нестор платил картой, и пока ждали авторизации, старик признался, что никогда бы не подумал, что его товар здесь кому-то понадобится.

— А где ваш сын? — поинтересовался Нестор. — На доме написано «Юджин и сын».

— Мой сын Гарри давно погиб, — сообщил хозяин магазина. — Тридцать лет назад…

— Как это случилось?

— Он пропал без вести там, куда собираетесь вы. И уходил он из Антигуа, как и вы. Не лучшее место для старта! Я тогда еще в Австралии жил. После его исчезновения сюда перебрался. Сосны привез, дом построил… Вот магазин открыл… Наверное, все еще жду его…

Затрещал терминал, подтверждая оплату. Нестор расписался на чеке и, прощаясь, крепко пожал старику руку.

Уже в дверях он услышал:

— Подождите!

Быстрыми шагами старик догнал его, держа в руках старый, почти антикварный гарпун. Нестору даже показалось, что на его острие видны следы запекшейся крови.

— Это вам!.. Как бонус!

Нестор принял подарок сразу, просто сказал в ответ «спасибо» и вышел из магазина.

В микроавтобусе он поинтересовался у Давиди:

— Кто такой Лоренцо?

— Брат моего отца, — ответил капитан.

— Вот как?.. А вы знаете, что сын хозяина магазина погиб тридцать лет назад?

— Знаю. Он погиб на глазах у моего дяди.

— Каким образом?

— Гарри провалился под лед… Его метров триста волокло течением, приплющив к поверхности, а Лоренцо бежал по прозрачному льду и смотрел в глаза своему погибающему другу!

— Почему вы не рассказали об этом отцу? Кажется, он до сих пор ждет сына.

— Пусть ждет. Это единственное, что заставляет его жить.

Нестор подумал, что сейчас капитан прав. Вернулись в порт.

На этот раз Нестор помогал в разгрузке. Не на шутку взопрел…

— У меня такой же лайсенс капитана, как и у Давиди! — признался Майкл, когда они жадно пили воду после разгрузки. — Я никогда не был на большой волне, но я умею делать все то, что умеет капитан. После такого перехода у меня в резюме появится запись, которая позволит мне стать полноценным капитаном.

— А что ты сейчас делаешь в Греции?

— Работаю на большой красивой лодке на одну богатую даму. Хожу лишь между островами. Но я хочу быть настоящим капитаном!

— О'кей!..

— Через три дня вы отплываете! — предупредил друг, после того как они съели по тарелке пенне с тунцом. — Два дня на закупку продуктов и овощей — и… — Он улыбнулся и посмотрел на Нестора, как будто ожидая, что тот сейчас откажется от сумасбродной идеи, что вот она — кульминация психологического воздействия.

Но Нестор, прищурившись, смотрел на отблески заходящего солнца, другу не отвечал, думая о чем-то своем.

— А через три дня девчонки прилетают из Нью-Йорка. Модели… Будем валяться на пляжике и все такое… Топлес, голые задницы!

— Поваляйся за меня, — преодолел соблазн Нестор.

— Непременно…

Овощей купили совсем немного и за какие-то невообразимо большие деньги. — Почему так мало?

— Что «мало»? — не понял капитан.

— Мало овощей! — пояснил Нестор.

— Это же овощи, — словно неразумному, объяснил Давиди. — Их много не возьмешь! Они сгниют!

Каждый помидор заботливо переложили салфеткой, лук отдельно, картофель — в темное место… Яблок взяли приличное количество — меньше портятся… Несколько ананасов и дынь…

Подаренный гарпун Нестор поместил в своей каюте, на верхней полке, куда забросил все вещи, закрепив их специальной сеткой, чтобы при качке не сыпались с высоты. Он все никак не мог понять, как будет спать в этом помещении — сто восемьдесят на девяносто сантиметров. Места меньше, чем в могиле.

Отплытие было назначено на вечер, так как нужный ветер подует с девятнадцати часов.

В последнюю ночь Нестор спал на удивление хорошо. Без снов, как будто накануне наработался физически до полного изнеможения…

Позавтракал…

Позвонил детям…

— Пока, пап, — грустно попрощался Птичик. — Мне как-то страшно за тебя!

— Целую, папуся, — кокетничала Верка. — Не забудь про одежду для бейби-бона!

Девушка Алина трубку не взяла…

Любой лодке, уходящей из Антигуа в мало-мальски серьезное плавание, салютуют все остающиеся яхты. Самые маленькие и самые большие, они целую минуту гудят разными голосами, прощаясь со своим собратом.

У Нестора даже слезы на глаза навернулись в патриотическом порыве, хотя флаг на ветру развевался итальянский. Есть патриотизм внутренний, не по отношению к Родине или стране, тебя воспитавшей, а именно к себе, к своей душе, к своим моральным принципам и чести… Даже на пограничном контроле, когда штамповали его карту моряка, а в графе «место назначения» написали «Антарктика», у Нестора защемило в груди горделивой тоской, а черный пограничник, никогда не видевший снега, отдал команде сумасшедших честь. Встал со стула, уложив толстый живот на канцелярский стол, и приложил ладонь к бритому черепу.

Антигуа прощался с будущими героями. Сколько их было, уходящих из этой Мекки яхтенной жизни! А сколько еще будет!..

Некоторое время за «Пеперчино» гналась резиновая лодочка друга. Он улыбался широко, открыто, а Нестор, балансируя на палубе, отвечал ему, слегка напряженно, но так же открыто, словно позировал для фотографии. Друг его таким и сфотографировал со вспышкой, на телефон.

А потом резиновая лодочка отстала, темнота вечера проглотила ее, как и окружающий пейзаж тропического острова.

«Пеперчино», тарахтя мотором, вышла из акватории порта. Давиди и Майкл закрутили лебедками, поднимая главный парус, а Нестор, держась за боковой трос, чувствовал себя лишним, ничего не умеющим, а оттого стало неловко, будто он на чьем-то иждивении проживает.

— Вэй-вэй-вэй! — слышал он негромкие команды капитана, что означало необходимость немного стравить канат, задавая парусу правильный градус наклона.

«Пеперчино» перевалилась на бок и пошла быстрей.

Через десять минут капитан и Майкл сошли с палубы на корму.

— Все? — спросил Нестор.

— Пока да, — ответил Майкл. — Сейчас несколько часов будем идти по ветру, так что отдыхайте.

— Я и не устал.

— Все равно делать нечего!

Давиди запрыгнул на сиденье, дотянулся до флага и подвязал его двумя веревочками, чтобы не болтался.

— Иначе сорвет, — пояснил Майкл.

— О'кей, — качнул головой Нестор. — Я буду называть тебя Майки. О'кей?

— О'кей.

Капитан на лодке в одночасье переродился. Нестору показалось, что он даже вырос на голову. Его хипповские волосы уже не казались таковыми, борода была идеально подстриженной, а после того как Давиди, нырнув в кают-компанию, включил Луи Армстронга, вынырнул обратно и улегся на сидушки нога на ногу, Нестор и вовсе не узнавал еще недавно неприятного мелкого человечка.

Капитан лежал под звездным тропическим небом и хрипловато подпевал Армстронгу свободным человеком. Распорядился, чтобы Майкл приготовил чай, а потом они пили его, хрустя сырными крекерами.

Внезапно Нестор ощутил в душе несказанную благодать. Великий покой снизошел на весь его организм. Все сомнения и волнения растворились в непроглядной тьме, смешавшись с горячим воздухом. Он понял, что обязан новому своему состоянию — определившейся задаче, пусть и сложной, но одновременно простой, с обязательным ответом — достичь Антарктики. И другого не дано! И пути обратного нет.

Так у заключенного в тюрьме. Если он смирится, что нужно жить в камере отведенные ему годы, то все просто. Его поят и кормят в определенные часы, будят и укладывают спать, определяют и отводят на работу. За него все решают. И если он покорно следует системе, то со временем ему становится легко и просто… Многие возвращаются в тюрьму, чтобы ощущать этот кайф, возможность не принимать решений, отдавая свою судьбу кому-то, кто ее определит. В психушке точно так же…

Вот и Нестор вдруг осознал, что сейчас от него ничего не зависит, возвращение невозможно, ему дважды за ночь необходимо будет просыпаться на вахту, а потом засыпать вновь. Надо будет учиться вязать морские узлы и ставить паруса, осваивать систему GPS, чтобы не сбиться с курса, и еще большой куче всего нового для него.

Теперь у него сформировалась цель. Локальная, не связанная с глобальными задачами творчества, воспитания детей, наследия и прочего, что лишает покоя, цель была предельно ясной — из точки А дойти в точку Б. И все!

Нестор сам не заметил, как запел густым басом, вторя словам Армстронга — «Это прекрасный, прекрасный мир». И никто не посмотрел на него в этот момент как на идиота, хоть и фальшивил он безбожно. Каждый был сам по себе и жил самостоятельно в этом одновременно открытом и замкнутом пространстве, имея право на публичное одиночество.

Нестор ощутил чувство счастья от бытия и одновременно от правильно принятого решения.

В первые же два часа плавания, объединенные единой целью, они словно в одночасье стали родственниками.

И по-родственному Давиди признался компании, что накануне отплытия ему позвонила его женщина Антонелла и сказала, что между ними все кончено.

А как он любил ее! Сколько надежд связывал на будущее! А она!.. Как она могла!

Он обращался к Нестору. Весь его сбивчивый монолог был обращен к нему как к ровеснику. На Майки он не смотрел, а, взмахивая к небу руками, объяснял своему слушателю:

— Ведь никогда такой любви на земле не было! — Его глаза горели взорвавшимся янтарем. — Ведь ни один мужчина не будет любить женщину так, как я! О, господи, как я ее любил! Боготворил! Я был слеп по отношению к другим женщинам, только ее лицо узнавали мои глаза!.. Она наплевала на наши высокие чувства!

И Нестор, и Майки слушали капитана, понимая сейчас, отчего он на берегу маялся, исходя злобой.

— Мы с ней прожили пять лет! Мы выпили сотни ящиков тысячедолларового шампанского и занимались любовью во всех уголках мира!.. Вероятно, она сейчас сидит у себя дома и страдает, так же, как я!

— Позвони ей, — предложил Нестор. — Позвони и поговори!

— Она отключила мой телефон!

— Как это?

— Он был зарегистрирован на ее карту…

Нестор был неприятно удивлен.

У Майки телефона не было, оставался только один, Нестора. А вдруг что-то случится со связью?!

— Через тысячу миль начнет работать радиосвязь! — успокоил Давиди.

— Значит, и Интернет не работает? — понял Нестор.

— Мне не нужен компьютер! Мне достаточно GPS!

— А как насчет погоды? — спросил Майки. — Откуда мы будем узнавать погоду?

— Как она могла! — запричитал Давиди. — Какая глупая женщина! Заставляет себя страдать! И меня тоже!.. Я не могу даже позволить себе купить продукты и дизель для двигателя!..

Хлопнул парус.

Все посмотрели наверх.

Небо будто погасло. Ни одной звезды.

Давиди несколько раз нажал кнопку автопилота, лодка повернула на два градуса, захватывая парусом ветер, и вновь устремилась вперед.

Нестор набрал номер телефона друга.

— У него даже компьютер не работает! — жаловался по-русски.

— Мы договорились созваниваться дважды в сутки. Мой Винченцо будет передавать ему погоду и координаты ветров.

— А если мой телефон… Если он за борт упадет? Что мы будем делать?

— А ты его не роняй!

— Да если бы я знал, что его баба бросила!

— То что? Не пошел бы?

Несто выматерился.

— Пошел бы.

— Ну так я же знаю. Зачем было волновать тебя заранее.

— Спасибо, что позаботился!

— Не за что… Кстати, мне тут Винченцо говорит, что у вас погода меняется, будет достаточно сильный ветер!

— Да, звезды исчезли…

— Это тебе на первый день!.. Главное — не ссы за борт. На этом многие погорели. И помни: одна твоя рука должна всегда принадлежать лодке! Всегда. Даже в штиль!..

Они договорились созвониться утром, после чего Нестор сообщил капитану, что ожидается сильный ветер.

— Не волнуйся, — успокоил капитан. — Мне не нужен компьютер, чтобы знать об изменении погоды. К тому же у меня есть барометры. Из металла — в кубрике висит, второй, из огня, у меня внутри, прямо в сердце. Я чувствую любые изменения!..

— А то, что тебя Антонелла собирается бросить, ты чувствовал своим огненным барометром?

— Нет, в этом случае мое сердце было обмануто…

Давиди замолчал, Майки вообще никогда первым не заговаривал, а потому Нестор сидел и вслушивался в темноту. Стрекотал на ветру пропеллер, заряжающий генератор, шипела, умирая, разрезанная волна. Он посмотрел на воду и увидел мириады светящихся точек. Океанские светлячки. Планктон… Нестор опять испытал чувство удовлетворения. Он точно понимал, что делает что-то совершенно необычное для себя, а потому правильное.

Неожиданно капитан встал, поднял бородатое лицо к небу, как будто хотел что-то разглядеть.

— Что-то случилось? — спросил Нестор.

— Тихо!

Давиди еще некоторое время послушал пространство, стремительно нырнул в кубрик, затем так же стремительно вынырнул из него и что-то сообщил Майки по-итальянски. Матрос тотчас вскочил и перебрался на палубу. За ним последовал и капитан, и они быстро стали убирать паруса.

Нестор чувствовал — что-то происходит. И не только потому, что команда убирает паруса. В воздухе будто сконцентрировалось электричество, запахло озоном, а остановившуюся лодку почти перестало качать.

Давиди запустил двигатель, и лодка пошла перпендикулярно первоначальному маршруту.

Майки и капитан будто чего-то ожидали, всматриваясь в ночь.

Нестор тоже чего-то ждал.

От напряжения команды в нем зародилась тревога. В желудке пришли в движение сырные крекеры, и захотелось выблевать их.

— Что происходит? — спросил Нестор, стараясь сохранять спокойствие.

— Барометр упал, — сообщил Майки.

— Сильно упал, — подтвердил капитан.

Потянуло легким ветром.

Нестор подумал — вот будет незадача вот так вот, в пятидесяти милях от суши, погибнуть. В первый день, вернее, ночь, попасть в кораблекрушение!.. Такое только для истинных неудачников и мудаков. Вместо Антарктики — дно возле тропического острова.

Капитан и Майки по-прежнему балансировали на палубе, широко расставив ноги, вглядываясь в беспросветную темень. Ветер усилился, развевая длинные волосы Давиди. Он стоял без движений, сложив руки крест на крест, как Наполеон в ожидании сражения.

Майки включил фонарик и направил луч света в безбрежный океан.

Гигантскую волну они увидели все вместе и сразу. С пятиэтажный дом, черной гранитной стеной она падала прямо на борт лодки.

— Бля! — воскликнул Нестор.

Он мог бы успеть восхититься таким природным чудом, если бы успел. Но в его открытый рот попали брызги надвигающейся катастрофы, а еще через мгновение миллионы тонн воды подхватили человеческое тело, словно спичку, закружили, сдавливая и перемалывая, а потом вдруг отпустили, будто из пращи, подбросив на десятиметровую высоту.

Он упал рядом с опрокинутой лодкой и еще был жив, когда по его позвоночнику ударило лопастью винта, который бесполезно крутился, тратя вытекающий в океан дизель.

Нестор потерял способность двигаться, лишь рот его открывался в безмолвных криках.

Он был в полном сознании, когда пошел ко дну. Перебитый позвоночник обездвижил его тело, он хотел было вдохнуть в себя воду, чтобы покончить с мучениями, но, парализованный, и этого сделать не смог — так с открытым ртом и шел ко дну. До смерти ему оставалось примерно три минуты, и он успел подумать о том, что поход в Антарктику все же был авантюрой… Непонятно, зачем он жил, какое наследие оставил… Мудак! Абсолютный мудак!.. Потом он вспомнил детей и представил, как мучительно будет Птичик переживать его смерть… А еще ему показалось, что сквозь толщу морской воды с ночного неба на него смотрит Божий лик. И лик этот женский, похожий на Алину…

До смерти оставалось двадцать секунд, когда странного вида большая рыба подплыла к Нестору и отщипнула от его бедра здоровенный кусок плоти.

«И сожрали», — подумал он за секунду до смерти. А еще через мгновение его мозг погас, как отработанная лампа, и Нестор Сафронов умер.

Game over!

Глава 5

Ты можешь стать кем хочешь, — сообщил гранит.

— Знаю.

— Собачкой или птичкой…

— Да. Я могу быть и тем и другим одновременно.

— И чем хочешь можешь стать.

— Как это?

— Неодушевленным предметом…

— Зачем?

— Можно узнать, как ощущает себя пуля, попавшая в человеческое сердце. Стань пулей, пронзившей собственное сердце! Можешь попробовать стать мною.

— Интересно…

— А я о чем!

— Твоими идеями я пользоваться не стану, сам сгенерирую!

— Конечно! Я это только для примера, малыш…

— Сам что делаешь, дядя? В кого превращаешься?

— Я?.. Как тебе объяснить… Ну представь, что я и созвездие Лебедя и одновременно все звезды и галактики. А еще я метеоритный дождь и с тобой в то же время разговариваю…

— Серьезно!

— Забавляюсь.

— От скуки?

— Скуки не существует, как и времени!

— Ну как же! Время есть! Если ты метеоритный дождь, падающий на планету? Начало дождя и падение его в атмосферу! Это временной отрезок!

— Мой метеоритный дождь падает уже почти миллион лет…

— Миллион лет — это тоже временной отрезок!

— Согласен… Пусть теперь он падает в обратную сторону, твой метеоритный дождь!

— Тебе что, совсем про человека не интересно? И дождь твой, а не мой!

— Почему меня должно интересовать то, что давно исчезло? Человек…

— Что исчезло?

— Человечество… Дай-ка подумать… Уже несколько миллионов лет, как о человечестве даже воспоминания не осталось! Крупнейшая вспышка на Солнце! Все выгорело!..

— Неправда! Вот я сейчас разговариваю с тобой и одновременно делаю как человек, ученый, физическое открытие, а еще я сейчас обнимаю любимую женщину! Еще у меня мочевой пузырь полный! У тебя есть мочевой пузырь?.. Вот оно, человечество!

— Субъективизм! Надо будет — и мочевой пузырь организуем!

— Нет, объективизм.

— Я не знаю никакого человечества!

— Врешь!

— Вообще ты хам!

— Тебе нечем крыть!

— И вульгарен! Тебе нужны навыки, а пока ты мне неинтересен!.. Встретимся через триста миллионов лет…

— Обиделся?

Гранит не ответил.

— Ну и черт с тобой! Через триста, так через триста!..

Глава 6

Мать с торжественным выражением зачитала детям иностранную телеграмму. В ней говорилось, что судно «Пеперчино», на котором находился Нестор Сафронов, затонуло в семидесяти милях от островного государства Антигуа. Все попытки обнаружить тело российского гражданина оказались тщетными. Власти Антигуа выражают семье и близким погибшего соболезнования.

Верка и Птичик, выслушав текст телеграммы, стояли, подняв головы на мать, как будто ждали продолжения.

— Идиот! — проговорила мать.

— Так что, — уточнила Верка, — папуся умер?

— Умер, — подтвердила мать и с неким удовлетворением пояснила: — Утонул. Пошел на океанское дно камнем!

Птичик как подкошенный рухнул на ковер и попытался потерять сознание, чтобы уберечься от невыносимой боли. Но мир оставался вокруг него нетронутым, и несчастье медленно, тягуче, как мед из ложки в рот, вошло в него, заполнив существо от макушки до пяток. Кишки в животе свело, и он скорчился на полу.

— Будь мужчиной! — приказала мать.

— Как тебе не стыдно! — вторила Верка.

— Я знал, — зашептал Птичик. — Я чувствовал… Мне снилось, что он утонет!.. Как же я… Один… Я всегда знал, что останусь один!.. Папоч-ка-а-а!..

— И я знала! — отчеканила мать. — Надо быть полным идиотом, чтобы рисковать жизнью, когда у тебя маленькие дети! Идиот — он и есть идиот!

Словно отточенным тесаком боль ковырялась во внутренностях Птичика. Сквозь слезы, через физические и душевные муки, уставясь на мать горячечными глазами, он сквозь зубы произнес троекратно:

— Сука, сука, сука!!!

Мать, не желая слышать сына, отвернулась к окну, стараясь сосредоточиться и решить, как теперь жить без Нестора. «Может, Хабиба вызвать на постоянное место жительства? Мало ли у нас в стране гастарбайтеров!..» Позже она так и сделает.

Верка по-прежнему стояла посреди комнаты и удрученно качала головой:

— Значит, одежды для бейби-бона не будет!..

К сороковому дню смерти Нестора его друзья-олигархи вскладчину зафрахтовали огромную пятидесятиметровую люксовую яхту, перегнали ее к берегам Антигуа, а затем чартерным рейсом отправили на островное государство семью Нестора.

Таким образом решили почтить память известного в олигархических кругах российского архитектора.

Яхта всего за три часа достигла места крушения, где с ее борта были брошены в воды Атлантического океана поминальные венки с надписями «От детей», «От коллег», «От Союза архитекторов», «От друзей» и т. д.

На яхте также находились капитан «Пеперчино» Давиди и матрос Майки. Их пригласили как близких товарищей Нестора.

За поминальным столом Давиди произнес:

— Хороший был человек! Случайность правит миром!

Грустный Майки подтвердил слова капитана кивком.

Дальше пошли традиционные тосты. Говорили про смелость архитектора, про талант человека, еще про что-то, а потом кто-то из самых крутых сказал, как нынче принято, что покойный бы не хотел, чтобы на его поминках грустили чрезмерно, — и через пять минут траур сменился легким праздником.

Верка где-то отыскала караоке и запела оглушительно: «Вместе весело шагать по просторам, по простора-ам!»

Мать положила глаз на помощника капитана со смуглой кожей, как оказалось — индийца по национальности, и пыталась кадрить его. Индиец по-русски никак, а мать английского не разумела. Так офицер и не понял, чего от него хочет хмельная вдова, дергающая его за лацканы белоснежного кителя.

И только Птичик не желал веселиться. Он стоял, прислонившись к борту яхты и почти перевалившись через поручни, все всматривался в бирюзовые воды Атлантического океана, будто надеясь, что вот сейчас отец вынырнет с глубины на поверхность, широко улыбнется, а потом предложит, как обычно: «Давай я тебя обниму сынок, давай силы дам!»

Но отец все не выныривал, предпочтя жить на дне морском.

Птичика отыскал друг отца. Приобнял за плечи.

— Держись, пацан, — сказал. — Твой отец был стоящим человеком!

Мальчик кивнул, стараясь сдержать слезы. Но они, горькие и обильные, текли по его лицу. Он было хотел рассказать другу отца о некоем черном отверстии у себя подмышкой, из которого сквозит адским холодом, но разом передумал, боясь, что все его будут рассматривать и лазать пальцами в дырку. А он сам еще в нее не лазил!

А потом мать продала дом отца за сущие гроши.

Тетка Рая увещевала ее, что, мол, Нестор всю жизнь корячился, чтобы этот дом построить, надо бы для детей сохранить! Но мать была непреклонна и реализовала недвижимость за какие-то странно маленькие деньги. Также она продала ценные бумаги, в которые была вложена наличность Нестора, и только Детский фонд, созданный Нестором в иностранном банке, остался нетронутым. Нестор позаботился об этом, написав в завещании, что деньги в этом фонде принадлежат Анциферу и Верке и являются обеспечением их образования. А распорядителем этого фонда был назначен его друг. Так что мать никак не могла добраться до этого актива.

Уже через полгода вырученные от продажи дома и ценных бумаг деньги растворились в пространстве нестабильности, на что тетка Рая не переставала удивляться:

— Профукать такие капиталы! Да как же это возможно!..

— Не твое дело, — огрызалась мать, думая, что все-таки чрезмерные траты на Хабиба, может быть, не совсем обоснованны.

Но уже к ночи, оставив детей с теткой, она неслась через полгорода к своему возлюбленному, как снежный заряд врывалась в съемную квартиру с люксовой обстановкой — и падала в объятия своему любовнику страстной ланью.

А потом ночь любви. Ночь, в которой, казалось, были сосредоточены тысяча ласковых рук, вулканный жар полнокровных губ, беззастенчиво вторгавшихся в ее самое интимное, она кричала, царапая острыми ногтями турецкую кожу, натянутую на спину Хабиба, взвивались каштановые волосы, падая на небритое лицо любовника, и опять она кричала — сладко и мучительно. Ее мощные бедра мелко тряслись, живот конвульсировал… А потом они пили чай из дорогих пиалушек с золотой каемочкой.

За это можно все отдать!

После таких отлучек мать, бывало, сидела дома на кухне, глядела куда-то в пространство и объясняла детям свою философию:

— Дети — не самое главное в жизни! Вы должны это запомнить, дети! Кто самый главный, как вы думаете?..

— Хабиб, — отвечал Птичик.

— Хабиб, — соглашалась Верка.

— Фу, какие глупые!.. Самый главный — сам человек. Человек прежде всего должен позаботиться о себе. А когда он хорошо о себе позаботился, то и о своих детях он хорошо позаботится! Как считаете? Правильно?

— Правильно, мамочка! — радовалась Верка материнскому откровению.

Птичик насупленно молчал.

— А ты что ж не отвечаешь?

— Я лучше помолчу.

— Уж лучше сказать, я так думаю. Мне интересны твои мысли!

— Не стоит!

— Нет уж, скажи! — не унималась мать, радуясь своему хорошему настроению, своей мудрости и своему удовлетворенному телу.

— Давай, Фирка! — торопила Верка. — Не тяни!

Птичик грустно вздохнул и ответил матери:

— Дура ты!.. Папа всегда говорил, что мы — это главное в его жизни. Что в свою очередь наши дети должны быть главными в нашей с Веркой жизни!

Матери не хотелось разрушать свое умиротворенное состояние. Да и сил у нее после Хабиба на физическое воздействие не осталось.

— Мудаком был твой отец! Истинным мудаком!

Так истошно и страшно Птичик никогда не кричал. Он дикой собачонкой бросился на мать и стал колотить ее что было сил. Он царапался и кусался, бил лбом в материнский живот, взвывая:

— Ненавижу! Ненавижу!!!

А Верка вдруг сделалась совсем маленькой. Против обычного, она не ринулась защищать мать, а сидела на детском стульчике и плакала.

— Папа не дурак! — говорила негромко. — Папа умер!

Все же матери пришлось отыскать в себе силы, и за испорченный вечер, за смывание памяти о любовной истоме, за звериную агрессию Птичик был выпорот самым нещадным образом.

Он выл возле зеркала платяного шкафа, осматривая свою худосочную задницу, синеющую на глазах:

— Как я теперь на физкультуру пойду-у!

Мать осматривала свои потери и приобретения в ванной и отвечала:

— Два ногтя сломаны! — Она потрогала место под глазом, в которое Птичик угодил лбом. — Фингал будет! — прокричала. — Каково это женщине с синяком под глазом! Что мне на работе скажут?

— Ты не работаешь! — подвывал Птичик. Боль постепенно отпускала, и он ощущал скорый приход маленького наслаждения.

— Я веду факультативные занятия по танцам! — спорила мать.

— Папа говорил, что работа — это то, за что получаешь деньги, на которые можно содержать семью!

— Это мужская работа! Женщине не обязательно зарабатывать! А папа твой…

Она вновь захотела назвать Нестора мудаком, но вовремя осеклась, не желая второго раунда драки с сыном.

За этой перепалкой все забыли о Верке, которая сидела в своей комнате перед зеркалом и остригала волосы канцелярскими ножницами. Сначала она попробовала на куклах, а потом, удовлетворенная полученным эффектом, сделала новую прическу себе. Все как надо. Лесенкой, перьями разной длины, в каких-то местах, особенно на висках, — вообще до лысого состояния, она старалась, как на чемпионате мира по парикмахерскому искусству. Когда закончила, провела ладошкой по голове и произнесла удовлетворенно:

— Ежик!.. Папа… Мудак…

Верка сидела и смотрела на себя в зеркало. Она еще совсем не умела думать. В ее мозгу перемещались ошметки каких-то образов, картинок, частички желаний. Верка вдруг ощутила, что жизнь, в то время когда отец был жив, была куда как лучше. И она сделала абсолютно женский вывод. Права была мама, обвиняя папу в том, что он совершил идиотский поступок, отправившись матросом на дрянной лодке. Не пошел бы в море — остался бы жив, а значит, и ей с Птичиком сейчас было бы гораздо лучше жить!

За своими выводами она не заметила, как в комнату вошла мать, испустившая крик ужаса:

— Ты что наделала?! Ты что сотворила?!! Вы что сегодня — договорились меня убить?!!

— А что такое? — испугалась Верка.

— Ты что сотворила со своими волосами?!

— Что-что! Постриглась. Разве не видно?

Подоспел Птичик. Боль от его воспаленной задницы отошла, он кайфовал, а увидев остриженную Верку, заржал жеребцом и уставил на нее указательный палец:

— Чучело гороховое! Ой, не могу! Во, образина!!!

Лицо Верки багровело. Намечалось очередное побоище.

— Пшел вон отсюда! — приказала мать Птичику. — Пшел в свою комнату, и чтоб до вечера из нее не выходил! Понял?!.

Анцифер более мучить свой зад не хотел, а потому ретировался в комнату, где, лежа на кровати, слушал через стенку, как мать рассказывала Верке, что волосы — это одно из основных ее богатств.

— Волосы украшают женщину и являются любимым утешением мужчин!

Что она имела в виду под этой сентенцией, известно не было. Но Верка слушала мать внимательно, когда речь заходила о мужчинах. Для себя она давно решила, что при первой же возможности выйдет замуж, чтобы жить своим домом… Здесь Верка вспомнила десятилетнего Борьку, Борхито… Она машинально облизнула губы, вспоминая свой первый поцелуй, который пахнул мятной жвачкой. Где ты, Борька?!.

Борька, как известно, находился в Испании…

Когда все заснули, Птичик включил прикроватную лампочку, засучил ногами, сталкивая одеяло к краю кровати, и достал из-под подушки карманное зеркальце.

Опустив лампочку пониже, так, чтобы свет попадал на зеркальце, Птичик направил яркий луч на свою подмышку, в которой содержался неразгаданный секрет.

В сотый раз увиденная им дыра опять испугала своей неясной природой. Мальчик боялся, что она, дыра, есть признак какой-нибудь болезни, а врачей он боялся еще больше, нежели странностей. Но черная дыра не болела, и лишь иногда отверстие выпускало порцию жуткого холода.

До сегодняшней ночи Птичик не предпринимал никаких действий с дырой, кроме ее поверхностного обследования. Но сейчас, уставив в нее луч света, он решился и отчаянно сунул в пустоту указательный палец, будучи готовым, если что, тотчас его спасти, вытащив обратно.

Помещенный в отверстие на глубину фаланги, указательный палец ничего не почувствовал. Даже холода, к которому Птичик был готов, не ощущалось.

Поболтав в неизвестности пальцем, он выудил его восвояси и рассмотрел. Палец как палец! Каким был, таким и остался. Птичик даже на вкус его попробовал, но ощутил лишь кислинку лимонных леденцов, пригоршню которых съел перед сном.

«Интересно, — подумал. — Что же это?»

Он еще раз заглянул с помощью зеркальца в черноту, отчаянно напрягая глаза. На мгновение ему показалось, что он видит какие-то малюсенькие светящиеся точки, но глаза тут же расфокусировались от напряжения и по-прежнему воспринимали лишь зияющую чернотой пустоту.

Но на этом план экспериментов не исчерпал себя.

Птичик наклонился, достал лежащий под кроватью носок и вытряхнул из него тоненькое золотое колечко с бриллиантом — подарок отца, которое стащил у матери из шкатулки. Он повертел драгоценность в руках и засунул колечко в черную дыру, растянув ее края до нужных размеров. Кожа тянулась легко, открывая гораздо большие размеры черного пространства. Больно не было совсем, что опять слегка напугало Птичика, но тем не менее он продолжил внедрять драгоценность внутрь, а потом на счет «три» отпустил ее… Он ожидал, что кольцо застрянет у него где-то между ребер, ну, в худшем случае, провалится в живот! Однако Птичик постороннего предмета в организме не ощущал, чему немало удивился. Куда же делось кольцо?! Мало того что придется под пытками признаться матери, что тиснул его, — а как объяснить ей, куда оно девалось?..

Не рассказывать же про дыру! А то еще в интернат сдаст!

Птичик соскользнул с кровати и попрыгал на левой ноге, как будто вытряхивал из уха воду. Но ни воды, ни кольца вытрясти из подмышки не удалось. Пришлось встать на руки, уперевшись ногами в стену. Стоял до тех пор, пока не показалось, что скорее глаза выпадут из орбит, нежели кольцо выскочит…

«Вот это дела», — загрустил.

Предпринял еще одно действие.

Со дна своего комода, наполненного игрушками, выудил алюминиевую проволоку, выпрямил ее сантиметров на тридцать, загнул на конце крючком.

Всю эту конструкцию осторожно внедрил в черную дыру, опять удивляясь, что ничего не чувствует внутренностями организма. Повалтузил проволокой внутри, просунул ее до самого кончика, пытаясь отыскать ценность, но от напряжения пальцы вспотели, проволока провернулась между влажных подушечек и провалилась внутрь.

— Ох! — выдохнул Птичик и уже не на шутку испугался. Сейчас ему станет плохо, замутит, и его повезут в больницу, где будут делать промывание желудка, а еще хуже — разрежут, чтобы вытащить металлы. Приготовился кричать «на помощь!».

Он напряженно сидел на ковре, поджав ноги и ожидая приступа дурноты, но тело чувствовало себя удивительно прекрасно, не выдавая ни малейшего признака присутствия инородных тел.

«От ведь как, — подумал Птичик, немного успокоившись. — Вот ведь какая интересная дыра… И сколько же в нее всего поместиться может?»

Жажда ребенка экспериментировать неутолима.

Птичик хмыкнул.

У него была огромная коробка с отжившими свое игрушками и другим хламом. Первой в дело пошла маленькая пожарная машина без двух задних колес. Она протиснулась в дыру и нырнула в неизвестность. Птичик подождал несколько секунд, все еще надеясь на реакцию организма, а когда ее вновь не последовало, принялся действовать решительнее. Куски «Лего» растянули дыру до нужных размеров и провалились в нее бесследно. С десяток сломанных карандашей и фломастеров попадали в темноту запросто.

Порывшись в коробке, Птичик обнаружил баночку с чернилами. Недолго сомневаясь, он открыл ее, улегся набок и вылил все содержимое в дыру.

Никакой реакции.

«Клево, — подумал. — Теперь я могу быть вместо мусорного ведра, которое не надо выносить!»

Побросал в дыру еще всякой мелочи, давно ненужной…

Решил спать, так как фантазия по применению дыры иссякла.

Когда закрывал глаза, последнее, что он увидел, был Веркин бейби-бон, забытый возле ножки письменного стола. Сон тотчас был отложен, Птичик хмыкнул, как маленький негодяй, спрыгнул с кровати, вмиг оказавшись наедине с добычей.

Бейби-бон был в десять раз больше тех предметов, которые он уже засовывал в дыру. Но предвкушение радости от представленной картины, когда Верка обнаружит любимую собственность исчезнувшей, ее пунцовой физиономии многократно пересилило всякие опасения.

Он засовывал бейби-бона медленно и осторожно. Дыра, казалось, могла растягиваться до бесконечности. В джинсовом костюмчике, в носочках и туфельках, бейби-бон неохотно протискивался в никуда, пока дырка не чмокнула, сомкнувшись краями, проглотив пластикового младенца безвозвратно, как удав кролика.

— Вот так вот бывает, — проговорил Птичик вслух. — Так бывает, когда не слушаешься старшего брата!

Теперь он поудобнее улегся в кровать, натянул одеяло до подбородка и, закрыв глаза, сладко зевнул.

Он быстро засыпал, а приснился ему сон, как Верка засовывает его самого в огромную холодную дыру. Он кричит, упирается, но сестра на диво сильна, как силач со штангой в цирке. Она проталкивает его до конца, и он летит в неизведанную бесконечность, теряя свой крик.

Следующим утром он чувствовал себя невыспавшимся, а тут еще Верка с приставаниями:

— Где мой бейби-бон?!. Ты его взял! Я знаю!!!

— Отстань, — злился Птичик. — Нужен мне твой карлик!

— Где, спрашиваю?!!

— Отвали!

— Не разговаривай так с сестрой! — прореагировала мать, увлеченная выдавливанием прыщика на подбородке…

Драки не случилось. Все опаздывали, а мать успокоила Верку, что ее сыночек бейбибоша обязательно вечером отыщется.

В школе Птичик получил на математике «пару» за невнимательность. Жутко разозлился и, сам не зная как, на перемене слямзил из учительской сумочки перламутровую пудреницу. Он не долго ждал, засунул руку под свитер и втиснул пудреницу в дыру. Дыра привычно чмокнула, проглотив добычу.

В эту самую секунду Крыса Ивановна, так за глаза звали школьники математичку Анну Ивановну, вошла в класс, застав Анцифера одного перед ее открытой сумкой.

— Та-ак! — с пониманием проговорила учительница.

Она засеменила к сумочке, на ходу поправляя пучок седых волос. Быстро проверила содержимое сумки, захлюпала остреньким розовым носиком, обнаружив пропажу, и, разведя худенькими ручками, вопросила:

— Где?

— Что?

— Ну зачем ты, Сафронов!

— Я вошел, — соврал Птичик, — я вошел, а сумка так и стояла открытой! Сам думаю: чего стоит?

— А если поискать?

— Пожалуйста.

Шестидесятилетняя Крыса Ивановна, дочь ветерана войны, приказала: «Руки в стороны!» — и привычно обыскала Птичика с головы до ног.

— Пусто, — подытожила. — Где спрятал? В классе?.. Есть помощники?..

Птичик все отрицал, но пропажа была налицо.

— Это все, конец Сафронову! — подписала Крыса Ивановна приговор, а позже на уроке поведала классу, что не в дороговизне пропажи дело, а в ее личностной ценности. Эту пудреницу ей подарил отец на ее выпускной вечер, и это была единственная памятная вещь, которая после него осталась. Он рано ушел из жизни, преждевременно погибнув от ран, полученных на войне.

Эмоциональный Птичик живо представил себе смерть старика-орденоносца, и на глаза навернулись слезы. Ведь и его папа погиб, оставив после себя холодильник. Ведь, если бы кто-нибудь украл папин холодильник, Птичик бы очень переживал…

Анцифер сочувствовал Крысе Ивановне всей душой, но для пудреницы обратного пути не было. Еще ничто не возвращалось из таинственной дыры… Он хотел признаться в своем проступке, но не увидел в этом смысла. Ведь пришлось бы открыться и поведать всем о черной дыре, имеющейся у него под мышкой. А тогда последствия были бы непредсказуемы…

Так или иначе, Крыса Ивановна связалась с матерью Птичика и настучала ей о своих подозрениях. Она очень просила, чтобы, если вещь найдется, вернуть ее, так как дорога память, не в цене дело!

— Сами понимаете!

Мать заверяла и обещала, прикладывая руки к груди, которую накануне досыта намял сын ада неутомимый Хабиб:

— Все выясню!

— Я на вас надеюсь!

— И не сомневайтесь, Крыса Ивановна.

— Как?..

И здесь началась сто шестьдесят вторая серия фильма «Мальчик в руках женщины Франкенштейна»!

Заперев Птичика в ванной, мать и Верка разошлись по своим комнатам, чтобы провести обыск, ревизию и опись своей собственности.

Верка уже через секунду завопила, что бейби-бона нигде нет! Что несчастный бейбибошечка страдает от голода и холода!.. А потом она завизжала еще громче, оповещая мир о пропаже заколки с божьей коровкой! Это ее любимая заколка, и что теперь без нее жизнь — черно-белое кино!

— Ты потеряла свою заколку еще летом! — заорал Птичик в ответ. — Мама, она врет!!!

— А где бейби-бо-о-он?!!

— Не знаю, где твой уродец!

Птичик попробовал на вкус материнскую зубную пасту. Отметил, что получше будет, чем у него! Порылся в косметичке, найдя коробочку со странным названием по-английски: «Condoms». Они этого слова еще не проходили в школе, а потому он вскрыл коробочку, а там что-то похожее на жвачку. Открыл одну упаковку и выудил на свет красную резинку с пупырышками.

«А-а! — догадался. — Презики!» — и крикнул:

— Ма-ам!.. А зачем тебе презики?

— Не ройся в моих вещах! — услышал ответ.

Птичик развернул condom, открыл кран в раковине и принялся наполнять резиновое изделие водой. Старшие ребята в школе рассказывали, что в одну такую резинку помещается целое ведро воды…

Ведро, конечно, не поместилось. Condom, растянувшись до пола ванной, лопнул, залив кафельную плитку водой.

— Конец Сафронову, — решил Птичик, а здесь еще и мать подтвердила его вывод.

— Где мое кольцо с бриллиантом?! — распахнула дверь, тотчас оказавшись по щиколотку в воде. — Где, я спрашиваю?! — В тапочках захлюпало. — Что здесь произошло?!!

Ничего не отвечая, опустив голову, Птичик покинул материнскую ванную и, пройдя в свою комнату, спустил штаны, оголяя задницу. Затем он лег животом на кровать, отдаваясь в руки судьбы. Была надежда, что сдавшегося помилуют, но…

Мать прошла следом и, обнаружив сына готовым к пыткам, спросила:

— Ты что, куришь траву?

Это была спасительная мысль, объясняющая все. Конечно, нужно соврать, что он курит траву, что обменял все на папиросы для забивки. Тогда не нужно будет открывать тайну черной дыры.

— Да, я курю, — проговорил Птичик чуть слышно. — Пару раз пробовал, пацаны уговорили!

— Так ты папино кольцо?.. — мать запнулась.

— Да…

— На шмаль и папиросы?

— Да.

— И бейби-бона на папиросы? — изумилась Верка.

— Да.

— И заколку с божьей коровкой?

Здесь Птичик не выдержал. Хотел было вскочить, но, крепко прижатый материнским коленом к кровати, лишь прошипел из-за сдавленной грудной клетки:

— Не было заколки! Она ее потеряла за городом! Врет, зараза!!!

— Еще и ругается, мам!

Выпороли Птичика не по-детски. Уж как он ни орал, прося пощады, как ни извивался под материнским коленом, взывая к милости и прощению, но инквизиция на то и инквизиция, чтобы не верить еретикам…

— Ты у меня покуришь травку! — приговаривала мать, неутомимо работая ремнем.

Его оставили отходить после побоев одного.

Птичик долго плакал навзрыд, а потом все его сознание скулило от перенесенных мук. И не только физическими были эти муки, но и нравственными. Все замешалось в одно большое страдание. И тело болело невыносимо, как будто к коже прикладывали раскаленную сковородку, и Крысу Ивановну было жалко с ее мелкой, но памятной потерей, и было смертельно обидно, что его, Анцифера, так часто бьют за дело и без оного, а Верку мать и пальцем не тронула за всю жизнь!..

Промучился так до вечера, а когда физическая боль унялась, поднялся, надел куртку с капюшоном и вышел из квартиры, тихо закрыв за собой дверь.

Он остановил машину и попросил, чтобы его отвезли на пятидесятый километр Новорижского шоссе.

— Садись, мальчик, — согласился таксист.

Автомобильчик был совсем старенький и ехал медленно, раскачиваясь даже на хорошо уложенном асфальте. Вместе с автомобилем раскачивалась и голова водителя, одетая в лихо закрученный белого цвета тюрбан.

Птичик с интересом рассматривал таксиста, думая, что тот очень похож на старика Хоттабыча из старого фильма. Со скудной седой бороденкой, с длинными, словно женскими, ногтями на руках он был похож на волшебника.

— А вы кто? — поинтересовался Птичик.

— Таксист.

— А похожи на… фокусника…

— Да?

— Да…

Водитель обернулся на Птичика, показывая свои похожие на переспелые маслины глаза.

— Я не фокусник, — объяснил. — Я индус. Старый индус сикх.

— А-а, — сообразил Птичик. — Поэтому у вас пятнышко на лбу? Я по телевизору видел.

— Да-да.

Дальше ехали молча. Птичик смотрел в окно, разглядывая мокрый осенний снег, тающий при соприкосновении с дорогой, и думал про что-то.

Ему казалось, что он прожил уже долгую жизнь, в которую было уложено многое. Он знает, что такое гастарбайтеры, теперь вот с индусом познакомился. Он неоднократно пережил муки физические и моральные, только у него одного имелась черная дыра под мышкой, и вдобавок ему через полгода будет одиннадцать лет!.. В старом автомобиле укачивало, мальчик задремал и так бы проспал до утра, но волшебный индус разбудил пассажира, сказав, что они проехали пятьдесят километров.

— Теперь куда?

Птичик зевнул и объяснил.

Индус смело нарушил правила, и через пять минут автомобиль затормозил возле ворот отцовского дома.

Охранник Володя обошел машину и, высветив лучом фонаря лицо Птичика, широко улыбнулся:

— Здравствуйте, Анцифер Несторович!

— Здравствуй, Володя! А папа дома?

— Дома… Все дома!

— Заплати, пожалуйста!

— Будет сделано!..

Отец встретил сына на первом этаже и дал ему вдоволь надышаться собою.

Восторженно лаял джек-рассел Антип, неутомимо прыгая и стараясь куснуть Птичика за мочку правого уха.

— Я у тебя буду жить! — сообщил Птичик.

— Это твой дом, — ответил отец. — Мама знает?

— Нет.

— Сообщи, чтобы не волновалась!

— Ага…

Со второго этажа неслышно спустилась девушка отца Алина.

Одетая в пижаму с вышитыми счастливыми мишками на карманах, вся точеная, беленькая, она поцеловала Птичика куда-то в голову, отчего сердце мальчика зашлось барабанной дробью, стремительно перекачивая кровь к лицу. Птичик почувствовал запах, которому не знал определения, а Алина продолжала обнимать Анцифера, касаясь грудью его щеки.

— Я ему постелю, — сказала, улыбнувшись, отцу. — А ты пока в душ! — Птичику.

А потом она уложила его спать, подоткнув одеяло под бока, чтобы было потеплее. Согретый и обласканный, он блаженно улыбался, вдыхая божественный запах Алины. Сейчас ему жизнь казалась прекрасной, и он жалел лишь об одном: что ему всего десять с половиной лет и еще долго будет нельзя жениться на Алине.

Чуть позже к сыну в спальню спустился отец.

— Тяжело с ними? — спросил Нестор, положив большую тяжелую ладонь Птичику на плечо.

— Тяжело, — вздохнул мальчик, чувствуя, как отцовское тепло проникает в его тело. Стало спокойно и безмятежно.

— С женщинами всегда тяжело, — поведан отец.

— А с Алиной?

— И с Алиной бывает тяжело. И ей, наверное, со мной бывает тяжело. Все люди разные, и им часто бывает тяжело друг с другом.

— А зачем они тогда живут вместе? — удивился Птичик.

— Потому что им бывает очень легко друг с другом!

— Ага… Можно, когда я вырасту, я женюсь на Алине?

— Тебе надо у нее спросить, — усмехнулся отец. — Но когда ты вырастешь, у тебя будет своя Алина, ты даже не сомневайся!

— Это хорошо. — Анцифер зевнул сладко и протяжно.

— Я хочу тебе сказать одну вещь. — Отец убрал руку с плеча сына, приток тепла прекратился, и мальчик почему-то заволновался. — Я принял одно важное решение. Мужчина должен принимать решения. Я скоро уеду…

— Куда?

— Я уеду далеко. Есть в Атлантическом океане, на другой стороне земли, остров Антигуа. Там меня будет ждать парусная лодка, на которой я вернусь обратно в Европу.

— А почему не плыть из Европы туда… на этот остров?

— Оттуда сложнее вернуться. Понимаешь, лодка пойдет против ветра и волны. Это очень сложный маршрут!

— Зачем тебе идти против волны?! — еще больше заволновался Птичик. — Зачем тебе вообще нужно уезжать? От Алины и от меня?

— Так нужно! Многие мужчины ходят в горы, охотятся с одной рогатиной на медведя, а я хочу поплыть через океан. Мне это необходимо. Понимаешь?

— Понимаю…

Птичик действительно понимал. Как-то в школе у него возникло непреодолимое желание подраться с пятнадцатилетним старшеклассником Васильевым. Он до сих пор не знал, откуда взялось это желание. И ничего плохого тот Васильев ему не делал, и никому другому подлянок не подкидывал, но желание было настолько огромным, что на одной из больших перемен Птичик ударил старшеклассника Васильева под дых, а в ответ получил страшный удар в челюсть, после которого целую неделю пролежал дома, приходя в себя. Ведь могло быть сильное сотрясение мозга с последствиями!.. А еще полтора месяца после драки он не мог жевать жвачку. Но до сих пор Анцифер не жалел о той своей выходке.

— Понимаю, — повторил Птичик.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся отец.

— Ты можешь утонуть! — шмыгнул носом Птичик.

— Могу.

— А как же я? Как же мы с Веркой?.. Алина?

— Я не знаю… Я не думал. Но я не сбираюсь тонуть!

— Пожалуйста, не уплывай! — взмолился Птичик, будто предчувствуя что-то страшное.

— Все будет хорошо! — пообещал отец и опять положил руку сыну на плечо. И вновь успокоительное тепло согрело все тело Анцифера. Он успокоился, еще пару раз шмыгнул носом и хотел было поведать отцу о черной дыре, но глаза сами собой закрылись, и мальчик заснул.

Ему приснилась Алина. Она смотрела на него большими серыми глазами и улыбалась как-то по-особенному, так, что пересказать невозможно. И он решился.

— Можно я женюсь на тебе, когда вырасту? — спросил во сне Птичик.

— А как же твой отец?.. Я его жена!

— Он скоро утонет, — возразил Птичик. — Утонет — это значит умрет, и ты останешься одна! Так можно я на тебе женюсь?

— Можно, — согласилась Алина, и сон закончился.

Наступило утро — пятая годовщина смерти Нестора.

Глава 7

Нестор даже в последнее время, когда денег было навалом, работал много. Ему просто нравилось трудиться. Он любил свою профессию, был талантливым архитектором, а потому пользовался спросом у состоятельных заказчиков, которые могли позволить себе платить большие гонорары.

Он имел шанс стать совсем богатым человеком, если бы согласился на предложение московских властей быть первым заместителем главного архитектора столицы. Но Нестору не нравилось ходить на работу к определенному часу, быть всецело зависимым от начальства и проектировать массовую застройку. От предложения удалось отказаться почти без потерь.

Некоторые заказчики из чиновников крутили пальцем у виска: мол, профукал будущее внуков, а один даже укоризненно попенял:

— На таких должностях личные самолеты покупают!

В общем, Нестор с годами стал простым архитектором элитных построек для людей с неограниченным бюджетом. Он умел хранить секреты, мог делать вид, что не обижается на снисходительное обращение власть имущих, а потому очередь из избранных в его архитектурное бюро выстроилась на годы вперед.

На гонорары он одолел постройку дома себе и своим детям. Процесс строительства был мучительным, так как перед самим собой была поставлена задача попытаться создать шедевр загородной архитектуры. Нестор мечтал построить дом, в котором будут жить его дети, потом внуки, правнуки, и так без конца.

Детей у Нестора было двое. Старший мальчик и младшая девочка, произошедшие от смазливой танцорки, с которой он познакомился на чьем-то юбилее. Она работала в модной провокационной девичьей группе на подтанцовке, и по мужской половине юбилейных гостей пошел разговорчик, что из этой вокально-танцевальной группы поимели всех, и все, и во все.

Нестор не слишком интересовался шоу-бизнесом, но когда кто-то из знатоков добавил, что все, да не все, а вон та, маленькая, симпатичненькая, никому не дает, молодой архитектор оборотил голову к сцене и разглядел недотрогу. Взыграло мужское, и уже следующим вечером он приплясывал и прихлопывал на концерте группы в каком-то ночном клубе, заготовив в автомобиле огромный букет белых роз.

Она отдалась ему на третий день незамысловатых ухаживаний в какой-то дорогущей сауне с караоке, которую он арендовал на два часа.

Небольшого роста, задастенькая, несимпатично пыхтящая, она почти разочаровала Нестора. Была слишком молода, слишком глупа и наивна. Совсем не в его вкусе. Он даже не позвонил ей на следующее утро. И она не позвонила… Вот и чудненько!..

Вскоре он забыл о ней, завертелся в новых проектах как архитектурных, так и женских, а когда через три месяца раздался телефонный звонок и в трубку произнесли: «Это я, мне нужно с тобой поговорить!» — Нестор даже не понял, кто это.

— Кто «я»? — переспросил.

— Ну, я.

Голос был приятным, и Нестор даже попытался заигрывать с незнакомкой, но она быстро уточнила ситуацию:

— Помнишь юбилей?.. Потом еще сауна?.. Нужно поговорить!

Он вспомнил — будто кирпич на ногу уронил, и настроение у него испортилось.

Да-да, конечно, он с ней встретится — где и когда?..

Она подсела к нему в кафетерии на Никитском бульваре. Чувствовала себя неловко и неуютно. Без макияжа показалась ему совсем никакой, и Нестор порадовался, что не завел с ней отношений.

— Если ты не захочешь, — начала она, — то я, конечно, сама… Но я должна поставить тебя в известность, что я беременна…

Он не был шокирован. У него в первый момент вообще не было никаких эмоций. Почти незнакомая женщина сообщила ему, что беременна от него!.. Такой простой жизненный штамп!.. Он не ставил под сомнение свою причастность к этому радостному событию в жизни каждой женщины и как-то быстро ответил ей:

— Рожай, если ты уже решила! Рожай, и я тебе помогу как смогу!

Сказано — сделано!

Нестор снял большую квартиру в центре, в которую поместил будущую мать своего первенца. Он заставлял себя быть заботливым — завозил большими сумками лучшие продукты с рынка, покупал всякие дефицитные витамины, даже посещал вместе с ней «Мамину школу», в которой обучали быть правильно беременными и рожать на «отлично».

Но она была ему совершенно чужой. Сближению не помогал даже растущий живот, в который, как показало УЗИ, заселился мальчик, его сын.

— Он толкается! — сообщала она и смотрела Нестору прямо в глаза.

Чего она от него ждала? Возникновения чувств?..

— Потрогай! — брала его большую руку в свою влажную ладошку и прикладывала к животу с вывороченным пупком. — Чувствуешь?

От прикосновений к ее растянувшейся коже Нестор испытывал лишь отвращение. Пытался себя анализировать, поднимать позитив — ведь его сын, первенец, которого он в принципе очень хотел, заселился в этот неродной живот, что он скоро появится на свет и придаст значимый смысл его жизни…

За всю беременность ее ни разу не тошнило. Он же блевал через день, как будто сам задержался в первом триместре.

Пошел даже к психологу, который его совсем не успокоил, объяснив, что он и не должен испытывать никаких чувств к чужому человеку, пусть и беременному от него.

Не это он хотел слышать! Не это!

Нестор решил, что психолог сам в глубочайшей депрессии, и более к мозговедам не обращался.

А потом она рожала. И он пошел на роды, вспоминая и претворяя в действительность уроки «Маминой школы». Он дышал вместе с ней «собачкой», нажимал на всякие правильные точки, чтобы облегчить боль, водил ее к бутафорскому унитазу — в общем, провел десять часов до появления сына на свет отчаянно трудясь.

Ему первому акушерка протянула похожего на синюшную перепелку сына, и он принял дрыгающее тельце, легко удержав его на ладони. Наследник посмотрел на отца глубоким продолжительным взглядом, после чего Нестор понял, что родился на свет совсем его человек, совсем его сын, из его плоти и крови, и недаром он блевал все девять месяцев. В первые же секунды Нестор полюбил сына отчаянно, почти болезненно.

Он снял для молодой матери и Анцифера небольшой домик за городом, нанял няньку, и каждые субботу и воскресенье навещал своего первенца и наследника, ночуя в пустой комнате с видом на старую яблоню.

Она, мать его сына, пыталась как-то сблизиться, неловко соблазнить Нестора, да и он сам пытался соблазниться ею, однако Господь принес ему в дар сына, но никак не семью. Она по-прежнему вызывала в нем чувство невротической неприязни, к чему, впрочем, он со временем почти привык. Помогало грузинское вино, которое он поглощал в больших количествах, заедая свежим лавашом и сулугуни.

Когда Анциферу минул год, в один из воскресных дней она дождалась, пока он допьет свой грузинский литр, и появилась из ванной комнаты, будто невзначай, совершенно голой.

Какие-то звезды сошлись, чьи-то замыслы свершились, и Нестор любил ее этой ночью, в чем последующие дни тяжело раскаивался. Кого он там себе нафантазировал?..

Он даже съездил к знакомому батюшке, который после трехчасовой беседы разрешил Нестору снять со своей души груз ответственности за нее.

— Заботься о сыне! — наказал.

— Спасибо, батюшка, вы такой груз с моей души сняли!..

Через месяц она сообщила ему, что вновь беременна.

После этого радостного известия, сидя в мастерской наедине с грузинским, он долго и зло хохотал.

Два секса — и стопроцентный результат. Две беременности! Можно даже гордиться собой!.. Спасибо, Господи, что разрешаешь нам планировать!

И он опять по выходным навещал сына, глядя на его беременную мать, живот которой рос как на дрожжах.

На сей раз всю беременность проблевала она, он же физически чувствовал себя прекрасно, особенно когда наслаждался стаканчиком-другим «Гурджаани».

Анцифер пошел ножками, и отец с сыном медленно обходили округу, обстоятельно разговаривая. Нестор сообщал малышу о своих успехах и неурядицах, говорил о странностях судьбы, философские мысли поднимал, а Анцифер в ответ всепонимающе угукал и агакал…

В эту беременность она не просила Нестора трогать ее живот, сообщив после УЗИ, что в нем приютилась девочка.

И опять он зачем-то пошел на роды, вспоминая прошлые науки.

Верка родилась быстро, без особых напрягов, без фальшивых унитазов и особых страданий роженицы. Ее не дали ему, а тотчас приложили к материнской груди на минутку. Девчонка оказалась крепкой и вцепилась в почерневший сосок мертвой хваткой.

— Поздравляю! — сказал Нестор.

— Ага, — ответила она и опять, как когда-то, посмотрела ему в глаза, ища в них согласие на начало чего-то нового, на сдачу крепости на милость Божию.

Нестор от ужаса зажмурился и тотчас отправился из роддома на волю.

Однажды, гуляя с отцом по дорожкам дачного поселка, Анцифер указал пальчиком на дергающую хвостом сороку и проговорил:

— Птичик…

Это было его первое слово. С тех пор Нестор и стал называть сына Птичиком.

Нестор смотрел, как день за днем растет его сын, и узнавал в нем себя до малейших подробностей. Все поступки и проявления Птичика вызывали в нем совершенное понимание и сопереживание. Все тонкости и душевные извивы мальчика умиляли отца, и он был счастлив, что может прожить свое детство еще раз, глядя на свой подрастающий клон.

Она же даже не знала, с какой стороны подступиться к Птичику. Совершенно непонятное существо представлялось ей в образе сына. Все мотивы поступков Анцифера для нее были загадочными и с течением времен раздражали своей все большей непредсказуемостью.

С двух лет Анцифер стал получать от матери по заднице. Сначала она била сына редко, ладошкой, потом все чаще, за дело и без оного, все жестче и больнее, совершенно не понимая, что бьет не мальчишку, а образ Нестора, воплотившийся в сыне.

Нестора такое положение дел мучило, он ситуацию чуял, пытался объяснить ей, что детей вообще бить нельзя. Она внимала, соглашаясь, а потом не выдерживала какой-нибудь сыновней выходки и вновь била его не по возрасту жестоко.

Нестор не вытерпел. Отцовское сердце отчаянно мучилось, и как-то поздним субботним вечером, выпив перед сном дар грузинских виноделов, он спустился к ней в спальню и хладнокровно избил.

Она от ужаса вопила на всю округу. Завыли подмосковные собаки. Орала из своей комнаты маленькая Верка, а Птичик пытался толкать плечиком дубовую дверь, желая прийти матери на помощь.

Нестор ни на секунду не раскаялся в содеянном и следующим утром завтракал спокойно, с аппетитом и даже с неким чувством удовлетворения.

Она напялила черные солнцезащитные очки и напоминала стрекозу. Дети молча ели кашу, заперев ночные воспоминания в тайные комнаты. Нестор понимал, что когда-нибудь эти комнаты откроют свои двери во всю ширь и подсознание разрушительным цунами пройдется по сознанию детей, удивляя мозги невесть откуда взявшимися страданиями. Но, несмотря на будущие последствия, Нестор Сафронов в то утро был спокоен и радостен.

Надо сказать, предпринятые Нестором меры дали на некоторое время положительный результат. Следующие полгода она и пальцем не тронула Птичика, была покладистой и старалась для детей более обычного…

А потом она исчезла. Ушла, никого не предупредив, просто перебежала через дорогу, села в попутку и уехала. Благо няня находилась в это время с детьми. Она и позвонила Нестору, сообщив, что матери нет в доме уже сутки.

Он нашел ее сразу, позвонив на мобильный.

Она что-то мямлила нечленораздельное, так что он вначале заподозрил ее в обкуренности.

— Ты где, сука?! — орал.

— Я не знаю, — отвечала она и глупо похихикивала.

— А кто знает?!! — он пришел в абсолютное бешенство.

— Никто.

Нестор хотел было обматерить ее, разом вспомнив все нужные слова, но не успел начать, как связь оборвалась и больше он не мог до нее дозвониться. От злости разбил мобильник об асфальт.

Нестор прожил с детьми и няней, вошедшей в положение, целый месяц. За все это время ни Птичик, ни Верка ни разу не спросили, где мама. Он понимал, что они этот ужас произошедшего тотчас проглотили, не прожевав, так как их нежные души попросту не способны были воспринять реальность материнского исчезновения…

В день ее побега Нестор впервые испытал чувство ненависти. Это было что-то могучее, куда как сильнее любви. Оно забирало целиком, без остатка, заставляя организм задыхаться, будто марафон бежишь…

Она появилась через тридцать два дня. Вся помятая, в прыщах и с сальными волосами, постучалась под вечер в дверь. Дети еще не спали, Птичик первым глянул в окошко на того, кто пришел, и сказал:

— Мама…

Здесь и Верка примчалась из игровой.

Грязной бомжихой она стояла на коленях, чтобы ее лицо было на уровне детских головок, и улыбалась им, обнимая и целуя. И они ее обнимали и целовали, а потом повели показывать новые игрушки, накопившиеся за месяц.

Она уложила их спать, каждого по отдельности, зацеловав досыта.

— Мама, а где ты была? — спросил счастливый Птичик.

Она улыбнулась в ответ.

— Главное, сейчас я здесь, — сказала.

Верка ничего не спрашивала, просто засунула вместо соски большой палец в рот и заснула счастливо.

Няня, пятидесятилетняя женщина, сама мать троих взрослых детей, попросила Нестора:

— Не бейте ее! Убогая!

— Не буду, — пообещал он, понимая, что этой странной женщине, матери его детей, даже кулак впрок не пойдет. Действительно убогая…

Когда он вошел в ее комнату, она отшатнулась в угол. В глазах ужас виноватой собаки, которая искусала хозяина.

— Где ты была? — спросил он.

— Что-то произошло с моей головой. — Она тряслась всем телом. — Я не помню….

— Как не помнишь?.. — опешил Нестор. — Да не трясись! Не трону я тебя!

— Видимо, я очень устала! Какой-то нервный срыв… Последние три дня была у сестры…

— Почему не позвонила?

— Боялась… И телефон потерялся…

— Приведи себя в порядок! От тебя несет, как от… — Он сдержался. — Дети не должны видеть мать такой!

— Согласна…

Она стала раздеваться тотчас, при нем, сбрасывая грязные вещи у ног. Он, скривившись от неприязни, отвернулся, но увидел в зеркале ее отражение. С опавшей от кормления грудью, большезадая, с дикими, разросшимися волосами внизу живота, она напугала его.

«Как вообще эта женщина оказалась рядом со мной?! — ужаснулся он. — Как это существо стало матерью моих детей?..»

Ночью он понял самое страшное. Она, не из его рода-племени, пахнущая рабским сословием, она, ничтожная, будет находиться где-то рядом всю его жизнь.

Он спросил Бога: «Что я такого сделал, чтобы так жестоко со мною?» — и получил ответ, произнеся его вслух:

— То ли еще будет!

Собственно говоря, как казалось Нестору, страшнее быть не могло.

Он заставил ее поехать к психиатру, иначе грозился лишить материнских прав.

Врач провел три консультации, а потом отчитался перед Нестором, что мать его детей пребывает в довольно глубокой депрессии, что она, по всей видимости, еще находится в посттравматическом шоке, и что ему не удалось выяснить, что явилось причиной этого шока. Он выписал ей антидепрессанты и легкий транквилизатор на ночь.

— А что с ее умственными способностями?

— А что с ее умственными способностями? — не понял врач.

— Мне кажется, — признался Нестор, — мне кажется, что она не способна понимать того, что понимают самые простые люди!

— Я не определяю качество ума, — пояснил врач. — Я даже не пытаюсь это делать. Если, конечно, это не выходит за рамки психического здоровья. Конечно, я диагностирую олигофрению, аутизм и все такое… Поверьте, эти болезни к вашей жене не имеют отношения. А там кто знает, у кого какие способности!.. Она восстановится, поверьте мне!

Нестор отвез ее в кожно-венерологический диспансер, где вялая, похожая на брюкву врачиха взяла все необходимые мазки. Уже экспресс-тест определил наличие всякой инфекции, которая откровенно рассказала Нестору, что мать его детей вдоволь навалялась под разными мужиками.

— Сука ты! — сказал ей.

Она вдруг подняла на него глаза и ответила дерзко:

— Да, я сука! И что? Хочешь забрать у меня детей?.. Я не против! — и улыбнулась. — Забирай, забирай!.. Хочешь, я прямо сейчас исчезну навсегда?!!

Он будто онемел, застигнутый врасплох. Конечно, ему надо забирать детей от такой матери. Пусть валит на все четыре стороны! Нельзя рисковать их жизнью!.. Господи, она сама отказывается — такой шанс!.. И вдруг он обнаружил в своем мозгу какой-то подлючий и тихо вещающий голос. Мол, а как же ты? Как твоя свобода?.. Готов ли ты, мой милый друг, жить с двумя детьми без женщины, посвящая все сто процентов своего времени им, забыв о себе, о профессии своей, о радостях земных? Можно на себе ставить крест! Готов?

Он побагровел и ответил ей:

— Я заставлю тебя быть матерью!

Он ничего не поменял в жизни… Вернее, Нестор стал строить для детей дом, завязавшись в проект на долгие годы. Он четко сказал себе, что в этом доме его дети будут счастливы, а потом и их дети, и так без конца. Приняв это решение, Нестор успокоился. Подлючий голос заткнулся. Он по-прежнему приезжал к Птичику и Верке на субботу и воскресенье, все так же был привязан к сыну и грузинскому вину, а ее тихо и привычно ненавидел.

Она взрослела, превращаясь, по мнению Нестора, в законченную хабалку с кирпичного завода. По-прежнему редко мыла голову, накапливая в волосах сало, все так же била Птичика, живя с детьми тупо, как с соседями. Она почти ежемесячно настаивала увеличить ее содержание. Тратила тысячи на ерунду, на парикмахера, который еженедельно перекрашивал ее в радикальные цвета. То пугала детей красными волосами, то шокировала желтыми прядями на черном фоне. Покупала какие-то дурацкие шубы, которые не носила, а просто развешивала в шкафу, будто корм покупала для моли. Любила разбить новую машину, да не одну, а сразу две, в том числе и Нестора. Разгонится задним ходом, будто паркуется, — и два багажника всмятку!

Его все это бесило. Он подозревал, что она затеяла многолетний спектакль специально для него, чтобы отравить ему жизнь. Он был практически в этом уверен, но ничего сделать не мог, так как очень любил Птичика и Верку, а себе уже давно откровенно признался, что не готов быть отцом-одиночкой. Любил свою свободу и девушку Алину, которая была слишком юна для того, чтобы не только воспитывать чужих детей, но и своего ребенка заводить.

Собственно говоря, можно было сказать, что Нестор притерпелся к такой своей жизни. Он много работал, как на чужого дядю, так и на себя. Загородный дом медленно, но все же поднимался, удивляя поселок энергетиков своим архитектурным размахом. Новостройку энергетики хотели спалить, дабы не портила вид одноэтажного поселка своей оригинальностью, но не загорелось сложенное из кирпича и вылитое монолитом.

Через пять лет упорного, почти на разрыв кишок, труда дом был закончен, и Нестор превратился в загородного жителя.

Он не забрал к себе детей, ограничившись перевозом из съемной однушки в загородный дом девушки Алины.

Он сообщил матери детей, крашенной на то время в голубой цвет, что будет теперь на выходные забирать детей к себе. А также все каникулы его! В общем, у него в жизни начинается «голубой период», как у Пикассо.

Она не возражала.

На том и порешили. Дети приезжали к нему, а она вдруг полюбила отдыхать в Турции. По пять раз в год ездила в гостеприимную страну, даже если был не сезон для путешествия.

Как-то Нестор выбрался в Иерусалим — побродить по святым местам. В русской духовной миссии ему, как известному сыну Отечества, выделили в провожатые батюшку Романа.

Батюшка был похож скорее на еврея, чем на славянина, — с черными, как вакса, глазами, глядящими на мир печально и всепонимающе. Ему было лет тридцать, не больше. Резвый, как молодая лошадка, он промчал Нестора по всем туристическим маршрутам и предложил посетить доисторический храм в пустыне, вернее, его развалины.

Находившись по тысячелетним камням, насытившись историей с ее вселенской восточной мудростью, поведанной Романом, Нестор вдруг почувствовал и себя причастным ко всему мирозданию, испытал от осознания сей принадлежности радость редкую, почти восторг, и как-то, неожиданно для себя, прыгая с камня на камень, стал делиться с молодым батюшкой своей жизнью, своей душой, в которой, как он сам считал, заключилось много философского и несчастного.

Роман молча слушал, даже немного смущался от исповедального повествования такого известного человека, но, будучи церковным служителем, внимал Нестору внимательно и вежливо.

Гость много рассказывал о самой главной своей неудаче — семейной жизни, если ее можно было таковой назвать. Он даже матерился, рассказывая о самых значимых и шокирующих эпизодах жизни своей контрженщины, о ее половой распущенности, нелюбви к детям и обо всем с этим связанном. Лишь только когда он принялся рассказывать о сыне и дочери, в глазах его просветлело, плечи приподнялись, и он бодрее, козликом, запрыгал по руинам.

Он мог рассказывать о детях неустанно, но запыхался с непривычки и затих, когда они сходили под горку. Помолчали, наслаждаясь птичьим пением, а потом Нестор услышал в ответ на свою исповедь небольшое повествование батюшки Романа.

Оказалось, что по национальности батюшка действительно иудей, но крещеный во младенчестве в религиозной православной семье.

Роман пожил в России до двадцати пяти лет, окончил истфак МГУ, по вечерам помогая служить в храме в Красном Селе. Там он познакомился с молодой прихожанкой, с которой завязал отношения.

И вот что странно! Почти сразу Роман понял, что это не его женщина. Ни обликом своим, ни характером она не подходила ему. Он мучился, тяготясь связью, она мучилась с ним, но оставить ее Роман почему-то не мог — робким был, что ли!.. В общем, обо всей этой канители он поведал своему духовнику.

— Знаете, что я услышал в ответ? — оборотился батюшка к Нестору.

— Нет, — признался Нестор с удовольствием глядя на Романа, компания которого так по душе ему пришлась в этой далекой стране.

— Мой духовник приказал мне на ней жениться!

— Однако, жестоко, — заметил Нестор.

— И я так подумал! Запричитал, что сделаюсь несчастным, что вся жизнь пойдет под откос, но отец Исидор, мой духовник, ничего слушать не хотел, а лишь неустанно повторял: «Твое послушание! Я отец твой духовный, подчинись!» И знаете что?

— Что?

— Я сдался.

Они добрались до крошечной арабской забегаловки, вдалеке от всех туристических троп, ели шашлык из свежей бараньей печени, а Роман все продолжал свою историю:

— Я женился и эмигрировал в Израиль, взяв жену с собой. Я с радостью пошел в израильскую армию, в спецназ, на самую передовую…

— Понимаю, — с сочувствием произнес Нестор, дожевывая пахнущее пустыней мясо.

— Сейчас она беременна третьим ребенком. Две девочки у нас уже есть. Похоже, будет третья.

— Да-да, все знакомо! Сочувствую, батюшка, и ох как понимаю!..

— Прошло четыре года… И сейчас я люблю ее больше жизни. Ничего в мире для меня нет дороже моей семьи! Я абсолютно счастливый человек! Моя жизнь — праздник, слава Господу и духовному отцу моему!

Нестор чуть было не подавился куском пахлавы.

— Вот как, — промямлил он.

Они вернулись в город, а назавтра Нестор, сославшись на неотложные дела, до срока улетел в Москву.

Следующие полгода он проклинал судьбу, что забросила его бренное тело и сомневающиеся мозги в Израиль. Что она, судьба, послала ему гонца с плохим сообщением в образе батюшки Романа.

Каждое утро, завтракая и глядя в глаза Алины, он заставлял себя думать о матери своих детей.

Он наладился ходить дважды в неделю в церковь, впрочем, никогда не исповедовался и не причащался. Просто стоял в уголке и как будто ждал чего-то, вдыхая наполненный ладаном и свечным духом воздух. Большое сомнение посеял батюшка Роман в его сердце. А с сомнением в груди невозможно жить, и Нестор чувствовал себя больным. И стояние в церкви не стало вспоможением для него, лишь все более усиливалась маета.

Нестор пытался представить, как приходит к ней, как открывает перед ее вытаращенными глазами бархатную коробочку, выставляя напоказ обручальное кольцо, встает на колено и предлагает стать его женой.

От впервые сфантазированной картины сватовства его чуть не вырвало прямо в церкви.

Он отчаянно трудился, ежедневно вызывая в мозгу образы венчания с нею, доказывая себе, что только высокоцивилизованный человек способен решиться на такой шаг, но соленая слюна заполняла рот, вызывая рвотные спазмы.

«Я делаю это для детей, — не унимался Нестор. — Им нужны и мать и отец, живущие вместе, чтобы они смогли получить опыт нормальных взаимоотношений мужчины и женщины…»

Нестор страдал отчаянно, так, что его муки стала наблюдать юная девушка Алина, искренне желающая помочь этому взрослому мужчине. К тому же у него на нервной почве начала болеть спина. Он стал пить больше грузинского и просил о помощи знакомого костоправа.

Поначалу он отказывался делиться с Алиной сокровенным, а потом, не найдя выхода, напившись, разом рассказал ей о своих страданиях, о причине их возникновения и обо всем остальном, включая новеллу батюшки Романа.

— Женись на ней и не мучайся! — предлагала Алина почти ежедневно.

— Я же с ума сойду!

— Сойдешь, если не женишься! Будешь мучить себя бесконечно!

— Наверное, ты права, — в один из вечеров сдался Нестор. — В этой ситуации надо ставить точку!

— Можно развестись потом, в конце концов, — дополнила Алина.

— И то верно!

Нестору показалось, что он впервые за последние полгода почувствовал опору под ногами. Впервые улыбнулся себе утром, когда брился. Если бы еще эта проклятущая спина так не болела! Все костоправы — шарлатаны!

Ах, какая она хорошая, Алина! И сколько понимает, несмотря на юные годы!

Он ни разу не подумал, что будет с этой юной! Да и чего думать о тех, у кого жизнь на взлете! Ее надо отпустить, как подросшего птенчика из клетки. Пусть летает своими воздушными трассами, обязательно пересечется с каким-нибудь столь же юным и прекрасным!

Двадцать девятого сентября, ближе к вечеру, с букетом цветов по спецзаказу, с бархатной коробочкой в кармане он приехал к ней.

Она была удивлена и недовольна, сразу предупредив, чтобы общался с детьми быстрее, так как, если он помнит, она завтра уезжает в Турцию. И если же опять не забыл, Птичик и Верка переезжают к нему за город также завтра.

— И чего ты притащился сегодня? Память отшибло, что ли?

Его всего корежило, даже пальцы в ботинках свело. Он дохромал к детям и вяло с ними пообщался, укладывая спать. Потом решился и, выдохнув отчаянно, твердым шагом направился к ней в комнату.

Ее лицо покрывал толстый слой желтоватой маски. Под глазами она надавила клубники и растерла. На голове — шапочка для душа.

«Во, бля!» — сказала его душа, вслух же он произнес:

— Я подумал… Ты понимаешь… У меня… Давай поженимся! Столько лет знакомы… Двое детей у нас! — Он принялся выуживать из брючного кармана коробочку с кольцом, вспомнив, что забыл эксклюзивный букет цветов в машине.

Она сняла купальную шапочку, поглядела на него маленькими глазками из-под выщипанных бровей, и казалось, что зеленые волосы на ее голове зашевелились, словно ядовитые змеи медузы Горгоны.

— Вот кольцо! — Он протянул ей коробочку и увидел, как у бывшей танцорки, словно в замедленной съемке, отваливается челюсть.

Она еще долго не могла вымолвить ни единого слова. Так и сидела с отвалившейся челюстью, а он все увещевал ее, что на все воля Божья, видимо, он виноват, пойдя против этой воли, но сейчас откровение его посетило и он готов идти с ней под венец.

Потом он открыл коробочку, кольцо засверкало бриллиантом, и он протянул ей свою жизнь смиренно.

Она потихоньку приходила в себя. Забыла, что на лице маска, и стала тереть ладошками щеки, чтобы окончательно овладеть собой. Овладела и спросила:

— Ты что, мудак?

— Почему?

— Я не знаю, почему рождаются мудаками!

— Не волнуйся, — постарался улыбнуться Нестор. — Это не розыгрыш и не издевка! Я правда так решил! Поверь, все будет хорошо! Мы постараемся!

Теперь она смотрела на него как на убогого:

— Ты что, умом тронулся? Или пьяный?

— Ты же меня любишь! И опять же для детей это очень важно!

Она захохотала так, что клубничные семечки осыпались с ее лица, словно иголки с высохшей новогодней елки.

— Всегда думала, что ты мудак, но чтобы до такой степени!.. — уняла свой смех и продолжила: — Да кто тебе сказал, что я тебя люблю?! Опомнился! Когда это было! Восемь лет назад? Так тогда я малая была, ничего не смыслила!.. Кольцо он мне протягивает!.. Да видеть бы я тебя не видела сто лет, если бы не дети и не нужда их содержать!.. Ты знаешь, куда я еду завтра?

— В Турцию, — ответил он.

— А к кому?

— К кому?

— Да у меня уже пять лет как любимый человек есть, болван! Только на себе и зацикливаешься! Можно подумать, ты один мужик в целом свете! Был мужиком, да облез, как старый пень!

— Турок?

— А тебе какое дело?! А если и турок!

Нестор переменился в лице. Побледнел, ощутив сильнейшую боль в спине, сморщился:

— Так, значит, ты эти пять лет к любовнику в Турцию мотаешься?!!

— Не к любовнику, а к любимому! — уточнила.

— Пока я с детьми, ты, сука, на мои деньги с мусульманином трахаешься?!

— Это деньги, которые ты мне по гроб жизни должен! И не трахаюсь я, а любовью занимаюсь!

Нестор хотел ее тотчас убить. Он совершенно забыл о своих полугодичных муках, стоянии в церкви и батюшке Романе. Сейчас в нем формировался аффект, как ураган в атмосфере, а она меры не знала!

— Чего бараньими глазами пялишься! Я тебе двоих детей родила и что взамен получила — съемную квартиру?! Ты когда в меня своим х… тыкал, о последствиях думал?! Ну мудак конченый!!! Жениться он пришел!.. Климакс мужской, точно!

Состояние аффекта сформировалось, мозг Нестора отключился, он размахнулся безмерно, былинным героем, сжав большой кулак так, что кровь отхлынула до локтя, а пальцы сделались мраморными. И наверняка он убил бы ее с одного удара, но что-то щелкнуло в спине! Нечеловеческая боль — будто электрический высоковольтный разряд проскочил через все тело. Словно тысячу гвоздей вбили в спину разом. Его парализовало этой болью, и он рухнул перед ней на ковер…

Проснувшиеся от грохота дети уговаривали ее вызвать «скорую помощь», она сопротивлялась, утверждая, что их отец симулирует, но когда его вырвало ей под ноги, она все-таки позвонила…

Через несколько дней профессор, главный врач частной московской клиники, навестил Нестора в отдельной палате. Он был честен и безжалостен.

— У вас рак легких в четвертой стадии. Метастазы по всему организму, — присел на стул рядом с койкой. — У вас, молодой человек, есть от четырех до шести недель, чтобы устроить свои дела. Можете, конечно, перепроверить, но я денег зря не беру, диагноз правильный!

Нестору показалось, что тело его сжалось до зародышного состояния.

— Мне говорили, что у меня межпозвоночная грыжа, — пролепетал он.

— Не надо ходить к шарлатанам!

Его мозг силился вытолкнуть чудовищную, ошарашивающую информацию, но серое вещество губкой впитало страшный диагноз, завладевая им каждым нейроном, и выпускать не собиралось. Прошибло потом так, что тотчас намокли простыни.

Профессор жадно следил за реакцией Нестора, стараясь не упустить и малой детали. Тысячи раз он сообщал пациентам об их обреченности, но никак не мог стать безразличным к их восприятиям скорого конца. Медицинский исследователь, он питался этими самыми сильными реакциями, будто эликсир долгожительства принимал с каждым смертным приговором. Он глядел, не моргая, только что слюна не стекала по подбородку.

— Я умру? — зачем-то переспросил Нестор.

— Однозначно, — подтвердил профессор. — Недели три-четыре вы еще сможете жить самостоятельно, потом я могу посоветовать приличный хоспис, достойный вас. Недешево, правда, но того стоит!.. В эту жизнь мы являемся из непристойного места и голенькими, а уходить из нее должны достойно и дорого!

Профессор, насытившись картинкой, удалился к другим пациентам, а Нестор так и остался лежать на кровати, застыв в позе зародыша. В его мозгу словно стробоскопом мигало тупое отчаяние:

Я умру, умру, умру, умру, умру!

Лишь к пяти утра он немного пришел в себя. Хотел позвонить кому-нибудь, драматически сообщить о том, что с ним произошло, но, как оказалось, звонить было некому. Детям нельзя по причине их малости, их матери его сообщение доставит лишь радость несказанную, Алине… При воспоминании о ней его мозг споткнулся, почему-то он увидел ее голой, с милой маленькой грудкой и упругой попкой. Из глаз Нестора выкатились две большие слезины, и он подумал, что девушка всю жизнь проживет без него, а к концу жизни даже не вспомнит, что был такой Нестор Сафронов — учительница первая моя!

Он хмыкнул своей шутке.

Мозг постепенно привыкал к новой информации, переваривая ее.

К завтраку Нестор распрямился в кровати, пошевелил руками и ногами, разгоняя кровь. Послушал свой организм: спина не болела, вернее, легкие…

«Четыре недели, — вспомнил он слова профессора. — Две буду невменяем!»

Он набрал телефон друга, надеясь, что на другом континенте всего лишь двенадцать ночи и тот возьмет трубку.

Друг на то и друг.

— Хеллоу, — услышал Нестор родной голос.

— Я умираю, — сообщил, а затем поведал все подробности, начиная с Израиля и кончая обручальным кольцом. Про больную спину и анализы рассказал детально, а про костоправов-шарлатанов говорил зло.

Нестор вдруг вспомнил, что сроку у него всего шесть недель, глубоко вдохнул больничного воздуха, удерживая слезы, а друга почти шепотом попросил:

— Не дай, друг, умереть мне в муках!

Друг обещал и сообщил, что завтра же вылетает в Москву чартером:

— Ты не волнуйся, все будет достойно!

И на самом деле все было очень достойно.

Неделю потратили на подтверждение диагноза. Подтвердился на все сто! Профессор был знатоком своего дела. Еще три недели они с другом употребили на приведение в порядок юридических дел Нестора. Подбивали балансы счетов как в России, так и за рубежом, собирали долги по строительным контрактам.

Нестор не мог смириться, что почти все деньги достанутся ей, той, которая его убила!

— Есть ли какой-нибудь шанс оставить ее ни с чем? — пытал он юристов и друга.

Все в унисон отвечали: «Никаких вариантов нет! Если только не хотите, чтобы ваши дети голодали в прямом смысле слова!»

Этого он никак не хотел!

— Но она же все спустит на своего турецкого е…я! Как же быть?!

— Если все спустит, я буду содержать твоих детей! — поклялся друг. — И не забывай: у тебя есть фонд на их учебу! Это важно! А сейчас она будет официальной опекуншей до их совершеннолетия!

— Да-да! Спасибо тебе большое!

Ей, конечно же, сообщили. Его друг информировал не ко времени. А до некомфортного сообщения она беззаботно валялась на пляже после сытных занятий любовью. Рядом возлежал шоколадный Хабиб, который одну руку бесстыже возложил на ее тяжелый зад, а в другой держал огромный бокал с питательным коктейлем.

Каждые полчаса он с бархатной нежностью в голосе интересовался:

— Что хочет госпожа? Что хочет мой богинь?

Госпожа всегда хотела одного — наслаждать свое тело энергией турецкого красавца, а потому на регулярный вопрос она регулярно отвечала:

— Хочу тебя, мой бог!

Хабиб ласкал свой богинь в море, овладевая ее телом прямо в соленых водах. Кричали чайки, кричала она, не обращая внимания на жизнь вокруг, все смешивалось — рыбки, птички, люди, море!..

Как это все возвышенно, думала она во время недолгих передыхов или ночами, когда налюбивший ее Хабиб, слегка похрапывая, спал. Для этого рождена женщина — для поэзии. Вокруг нее должна быть только поэзия одна, дабы плавать в стихах любовной неги, тонуть в четверостишиях страсти, кричать строкой Шекспира!..

Внезапно она вспомнила, что деньги на поэтическую жизнь подходят к концу. Излишне перерасходовала. За три дня — как за месяц! Надо завтра набрать Нестора, чтобы он сделал перевод на карту… Еще она вспомнила, что отец ее детей сейчас в больнице. Ему проверяют позвоночник!.. Нет, ну надо быть таким мудаком! Приперся жениться! И надо так на отказ отреагировать — аж спину свело!.. Но невелика трудность, позвонить в банк можно и из больницы!..

Перед тем как заснуть, она подумала о детях, которые сейчас с теткой, порадовалась, что они счастливы, что все счастливы, и как это хорошо, когда всем хорошо!.. На том и провалилась в глубокий, без сновидений сон.

Она позвонила Нестору во время эпиляции. Ответил незнакомый голос:

— Нестор не может подойти.

— А кто это?

— Его друг.

— У Нестора нет друзей, — почему-то разозлилась она. — В общем, не важно. Это мать его детей! Если вы друг, передайте ему, чтобы перевел мне на карту денег. И скажите, чтобы срочно это сделал, а не тянул, как обычно!

— Он умирает, — сообщил незнакомый голос.

— Ничего, не умрет! Половина мира живет с межпозвоночными грыжами!.. Я в роуминге, звонок стоит дорого! Так передадите?

— У Нестора рак легких четвертой стадии, — продолжил друг. — Ему осталось жить несколько недель.

— Это что, такая шутка?! — еще больше разозлилась она. — Глупейшая, надо сказать, шутка!

Голос из Москвы стал недобрым.

— Дорогая моя, если вы плохо понимаете, то еще раз повторяю: Нестор смертельно болен, у него рак легких, и, вероятно, к ноябрю он умрет. Это не межпозвоночная грыжа. Просто симптом как при остеохондрозе. Вряд ли он будет заниматься сейчас тем, чтобы переводить вам деньги. Пришлите эсэмэс с номером счета, банк и сколько вам нужно, я сам вам переведу.

Она вдруг поверила и от страха отключила телефон.

Нервически дернула ногами, отчего косметолог рванул волоски вместе с кожей. Впрочем, боли она не почувствовала, только волну ужаса, накатывающую на душу.

«Вот тебе и поэзия, — подумала. — Вот тебе и Шекспир!»

Она дошла до номера, улеглась в постель и сквозь огромные окна засмотрелась в морскую даль, где плыла одинокая маленькая лодочка с белым парусом. Она не услышала, как из душа вышел Хабиб, лишь когда он залез в нее своим мощным орудием труда, она застонала протяжно, и был похож ее стон не на сладострастия музыку, а на страдания песнь!

Она вынуждена была собрать вещи и до срока отбыть в Москву, чтобы сохранить приличия. Перед отлетом, прощаясь с Хабибом, она не выдержала и заплакала. Ей так не хотелось оставлять его, единственного, дорогого, любимого. Целуя своего любовника в губы, она шептала ему слова любви, совершенно правдивые и искренние. А он улыбался неповторимой улыбкой шоколадного бога, шепча ей в ответ: «Да, мой богинь, да…», и она от счастья взаимности пыталась выпить его улыбку до самого дна. Но объявили о заканчивающейся посадке, и она побежала к самолету, совсем как девочка, легко, почти взлетая воздушным шариком.

Отгородившись от пассажиров салона бизнес-класса наушниками, уложив зеленоволосую голову на подушечку, она непрерывно думала о Хабибе. Именно сейчас, экстренно возвращаясь в Москву, она поняла, что любит Хабиба самым сильным образом. Эта ее любовь, в отличие от любви к Нестору, куда как сильнее и полнее по-женски. Она была полномерно счастлива и даже хотела от Хабиба ребенка… И только Нестор, который решил умереть именно в расцвете ее счастья, омрачал всю картину жизни. И конечно, она понимала, что нехорошо испытывать чувство отвращения к смертельно больному человеку, тем более к отцу ее детей, но поделать с собой ничего не могла. Решила по прилете сходить в церковь и попросить Богородицу послать ей полного душевного равновесия…

Она встретилась с его другом. Он ей понравился. Оба старались быть вежливыми.

— Сейчас вы понимаете, что он умирает?

— Да… Простите, что я так разговаривала с вами по телефону! Тогда был не совсем удачный для меня день!

— Ничего… Мы сейчас должны сосредоточиться на том, чтобы после смерти Нестора ваши с ним дети как можно меньше потеряли в качестве жизни.

— Конечно…

Ей вдруг сделалось нехорошо. Она совладала с собой, но слезы сдержать не получилось.

Он дал ей платок и подумал, что вроде нормальная баба, даже симпатичная, с отличной задницей! А по рассказам Нестора, он нафантазировал себе монстра с огромной, во всю Тверскую улицу, жопой!.. Сосредоточившись, он продолжил:

— Естественно, вы становитесь опекуном детей как их мать… Всеми деньгами Нестора распоряжаетесь вы до совершеннолетия детей.

— И много ли денег? — поинтересовалась равнодушно.

— Если относиться к деньгам с умом, то достаточно!

— А можно цифру?

— Что-то около пяти миллионов.

— Евро?

— Долларов.

— Ага… — Она что-то прикинула в уме. — А девке этой своей альбиноской он что-то оставил?

«Все же сука, — подумал друг. — Прав был Нестор. Завуалированная сука!» Решил с ней разговаривать дальше осторожнее:

— Вы имеете в виду — Алине?

— Алине-малине! Какая разница!

— Оставил, — подтвердил друг.

— Сколько?

— Это не разглашается.

— Как это?! — возмутилась она. — Все равно, когда будут зачитывать завещание, я узнаю!

«Суперсука!» — удостоверился друг.

— Он предпочел выплатить Алине наличными.

Друг не дал ей сказать гадость, готовую сорваться с ее губ, а продолжил формальную часть: — Из этих пяти миллионов Нестор зарезервировал два миллиона на учебу в специально созданном для своих детей фонде. Этот фонд находится в швейцарском банке и будет открыт для использования детьми по достижении ими восемнадцатилетнего возраста. Также в фонде находится реестр учебных заведений, при поступлении в которые средства активизируются. Если дети не поступают в эти учебные заведения, то средства становятся доступными по достижении ими двадцатипятилетнего возраста.

— Тогда я буду совершенно старая! — Она побледнела и сделалась злой.

— А вы здесь при чем?

— Почему я сама не могу определять, где учиться моим детям?

— Потому что деньги не ваши! — с удовлетворением ответил ей друг.

— Я с ним поговорю! — пригрозила она. — У вас все?

— Пожалуй, да…

Она быстро встала, чуть было не опрокинув кофейную чашку, и вышла из кафе под осенний моросящий дождь.

«Нет, — подумал друг, глядя вслед. — Жопа у нее чудовищно огромная!»

— Мне страшно умирать! — признался Нестор другу. Его лицо было похоже на лицо обиженного ребенка, который не понимает, на кого обиделся. — Правда страшно…

— Я верю, — ответил друг. — Прости, что я ничем не могу тебе помочь.

— Прощаю… Мне не хочется умирать… — Нестор сидел на кровати в одноместной палате в очень хорошем хосписе. — Я еще молодой… И вот как-то вот так прощаться с собой… Ну ладно хотя бы год проболел. А тут всего полтора месяца!.. И осень еще, совсем противно! Я как скукоженный осенний лист сорвусь с ветки жизни и полечу, сам не знаю куда!

Другу было очень тяжело продолжать этот разговор. Но он держался, исполняя свой дружеский долг до конца.

— Никто не знает, близок ли, далек ли твой конец!

— Я никогда не курил… Так только, в детстве, лет семь мне было. Купили вскладчину пачку «Дымка» за шестнадцать копеек, попробовали. Помню, я палец себе горящей спичкой обжег, а потом все кашляли…

— И у меня что-то подобное было, — вспомнил друг. — Только мы, по-моему, «Беломор» тянули! Меня даже стошнило!

— Вероятно, я сделал что-то такое ужасное, за что мне Господь вот такой вот конец…

Друг молчал.

— Как ты думаешь? Может, на мне какой великий грех?

— Кто знает…

— Мучаю память, но ничего такого вспомнить не могу!

— У Господа другой замысел, может быть, — пытался утешить друг. — Мы не в силах его разгадать! Отчего в младенчестве умирают, безгрешные и чистые? Почему убийцы и всякая шваль доживают до глубокой старости?..

— Да-да, ты прав… Наверное, каждый умирающий размышляет на эти темы… Но не думать об этом невозможно. Что мне, в шашки играть?.. — Нестор поправил катетер, входящий в вену на внешней стороне ладони. Появилась капля крови. — Видишь, они меня приготовили уже, все вставили, это вот пистолетик так называемый, на кнопочку нажимаешь — и наркота пошла по всему телу!.. Кстати, ты сделал то, о чем я тебя просил?

— Что именно?

— Ты достал это? Ну, чтобы у меня не сильно болело? — Нестор поглядел на потолок, намекая выпученными глазами на возможную прослушку.

— Да-да, все хорошо, — подтвердил друг. — Всего в достатке.

— Спасибо тебе!

— Да ну что ты! Они помолчали.

— Трудно поверить, что это моя последняя комната в жизни!

— Слушай, — рассердился друг, — перестань причитать!

— Хорошо, не буду… — чуть не заплакал. — Алина пришла?

— Сидит ждет…

— Может, в ресторан пойдем? Винца грузинского? Я знаю тут одно местечко прехорошее!.. Тбилисец один держит! Арчил. — Нестор заставил себя улыбнуться. — Выпьем, лобио поедим, сациви?

— Тебе нельзя.

— Я знаю.

Нестора в хоспис перевезли накануне, после выпитого им бокала красного вина. Вернее, сначала он попал в реанимацию, где его насилу откачали. Когда он пришел в себя, боль чуть было не разорвала его тело и не сожгла мозги. Врач, который его реанимировал полночи, узнав о том, что это онкологический пациент «на выписке», смешавший алкоголь с химией, долго матерился, что приходится тратить время на всяких дегенератов, которые таким странным образом пытаются покончить с собой…

— Звать Алину? — спросил друг.

— Зови, — махнул рукой Нестор.

Через несколько минут она вошла. Вся тоненькая, большие глаза смотрят с ужасом, перемешанным с жалостью. И где-то там подмешано любви чуток. Когда она появилась на пороге его палаты, он переменился в лице. Нестор стал похож на снайпера, которому предстоит сейчас сделать самый важный выстрел в жизни.

— Здравствуй, Строитель! — Она держалась изо всех сил.

— Здравствуй, милая! — Он смотрел в ее глаза не отрываясь. — Садись! — отодвинулся, освобождая место на кровати.

Она прошла, села. От ее белых, снежных волос пахло яблочным шампунем.

— Ты здорова? — спросил он.

— Ага. Только небольшой насморк…

Она не успела докончить фразу, как он молниеносно, диким голодным зверем накинулся на нее. Сначала схватил за грудь пребольно, щипками, затем стал сдергивать с ее джинсов ремень, одновременно кусая за ухо.

Она сначала словно одеревенела от неожиданности, мышцы напряглись, а мозг судорожно пытался определить, что происходит.

Нестор добрался до ее трусов и рванул ткань что было силы. Она ойкнула.

— Не надо! — попросила. — Не надо, Строитель, я сама разденусь…

Он не слышал ее. Багровый от прихлынувшей к лицу крови, с лопнувшими сосудами в глазах, он был похож на маньяка-насильника. Раздергивал джинсу, царапал желтыми ногтями нежную кожу и мычал отвратительно.

Она не сопротивлялась, только повторяла чуть слышно:

— Я сама, Строитель… Ну не надо…

Он почти сумел сорвать с нее одежду. Его лицо с пергаментной кожей, от которого теперь отхлынула кровь, уткнулось ей в живот, большой нос судорожно нюхал женское тело по-волчьи, а язык, словно дьявольский — синий, с желтизной по краям, бешеной змеей лез к ее лону…

А потом он обгадился в одну секунду. Обгадился, что называется, по полной программе, как могут только онкологические больные в последней стадии.

Такое ощущение, что дерьмо хлынуло изо всех отверстий. Нестора отбросило в сторону от Алины, силы оставили его тело тотчас, и он лишь сторонне наблюдал вращающимися вампирскими глазами, как вонючая слизь исторгается из недр распадающейся плоти.

Она быстро надела трусы, затянула ремень на рваных джинсах и, глядя на обделавшегося Нестора, четко и по-деловому произнесла:

— Все будет хорошо, Строитель! Я тебе помогу.

Она, совсем юная, мгновенно собрала испорченные простыни, а теми, что остались чистыми, накрахмаленными, обтерла беспомощного Нестора, обмыла водой из раковины его высохшие, словно мощи, ноги, переодела в свежий халат, помогла пересесть в кресло, поцеловала в бледные губы и только потом вызвала персонал.

Две улыбчивые медсестры с понимающими взглядами убрали палату Нестора за три минуты. Одна из них, старшая и очень опытная, объяснила Алине, что так всегда бывает на определенном этапе. Сейчас нужно начинать пользоваться памперсами, чтобы такого конфуза не повторилось. Вторая медсестра в это время распрыскивала из баллона с пульверизатором освежитель воздуха и, напевая что-то оптимистическое, подмигивала Нестору.

А потом обе ушли.

Нестор боялся, что и Алина уйдет. Что он больше никогда ее не увидит. Но она осталась, села рядом на стульчик и просто смотрела на него, взяв за руку.

— Никогда никого не насиловал, — признался он заплетающимся языком.

— Я знаю, Строитель, — кивнула она.

— Я купил тебе небольшую квартирку в Измайлово. Может, вспомнишь когда обо мне…

— Спасибо.

Он ждал, что она станет уверять, что никогда не забудет его, что никого больше не полюбит, что он единственный мужчина ее жизни — оставь мне свое семя, и я рожу тебя вновь!.. Но ничего подобного она не сказала. Просто «спасибо», и все.

Неожиданно у него заболело так, что он чуть не сломал ей руку от судорог. И он впервые воспользовался наркотическим пистолетиком, трижды нажав кнопку. А когда полегчало, вместе с отошедшим липким потом Нестор понял, что осталось совсем недолго. Отчаяние рвалось наружу надувшимся слюнным пузырем, но он сдержал его, лопнув губами, и попросил Алину:

— Обещай, что если у тебя будет сын, то назовешь его Нестором.

Она промолчала в ответ.

— Назовешь?

— Нет… Это, по-моему, плохая примета, — объяснила Алина. — Нельзя называть ребенка именем того, кто так тяжело умирал. Чтобы ребенку не жилось тяжело… Пойми…

Нестор был почти раздавлен.

— Сделай мне минет! — приказал он, истерически взвизгнув.

— Прости, — отказалась она нежно, глядя на своего умирающего мужчину, как смотрят на любимого ребенка.

Он впервые заплакал перед ней. У него так все смешалось в голове в кашу — от наркотиков и метастаз, выстреливших куда-то в мозг.

— Ну пожалуйста, — умолял, плача, Нестор. — Это же в последний раз… Ты жестокая! Я же умираю!!!

Она вздохнула, по-деловому собрала пахнущие яблоком волосы в пучок и, раздвинув полы халата Нестора, выпустила ртом в сторону умершей, ставшей маленькой, скрюченной гордости Строителя теплый воздух. Потом еще раз и еще, будто отогревала после мороза.

Он сам рассматривал низ своего живота — и не узнавал его.

Вот таким вот должно выглядеть здание хосписа — скукоженным и поникшим, как его член. А тут вот такое веселенькое строеньице, похожее на детский садик, в котором жизнь будто начинается. Насмешка!.. Кто архитектор?.. Что за падла!

«Ну давай же, оживай!» — Он мысленно пришпорил свое достоинство, глядя, как Алинин язычок и ее вишневые губы пытаются стать той живой водой из былины, способной на воскрешение.

Ни одного признака жизни!

«Вот и я так через несколько дней буду лежать во гробе — недвижимым, как и член мой», — представил Нестор, хлюпая носом. Костистой рукой он отодвинул лицо девушки от своего живота, внезапно захотев со всей силы ударить Алину по этим наполненным жизнью губам. Но переборол себя, к тому же и сил на приличный удар не было.

— Спасибо, — поблагодарил Алину за попытку. Она облизнула губы, выпрямилась и распустила белые волосы.

— Ты устал, Строитель, — сказала. — Тебе необходимо отдохнуть. Я пойду?

— Иди, — разрешил он. — Еще придешь?

— Да, — обманула Алина.

Он ждал ее несколько дней, пока паузы между приходами боли были существенными. Потом ждать перестал. Теперь Нестор с трудом отличал действительность от галлюцинаций, так как было слишком много наркотиков, спасибо другу. Зато не было боли…

За ночь до смерти Нестор узнал главное в жизни…

Ему приснился самый страшный в жизни сон. Сновидение было настолько реальным, что все измученное тело Нестора тряслось так, как будто агония уже началась. Ему привиделось, что Верка в Турции, плывет по морю, перебирая ручками, счастливое дитя, напялившее на себя любимый надувной круг с лебединой головой. Он как бы отвернулся от Веркиного счастья, чтобы оглядеть округу… А потом круг лопнул, и она, глотая соленую воду, закричала:

— Папуся-а-а! Спаси, папуся-а-а!!!

Он поскакал по горячей гальке верблюдом, понимая, что Верка совсем далеко, что она захлебывается, и вот набегает волна — и ее головка исчезает, оставляя на поверхности крик. До него доходит, что любимая доченька погибла, что больше нет ее, нет навсегда! На тысячелетия!.. И такая душевная боль охватывает все существо его, что он падает ничком на землю и кричит во все горло, раздирая связки:

— Господи-и-и! Что же это?!! Господи, помоги!!! Перенеси меня в другое пространство, где моя доченька жива! Я умоляю тебя, Господи! Возьми мою жизнь, только пусть она живет!!! Господи-и-и!!!

А потом он вынырнул из сна, совершенно трезвый от наркотиков, и увидел перед своей кроватью детей своих, Птичика и Верку. А с ними мать их. А Верка живее всех живых!.. Здесь-то Нестор все и понял. Спасибо тебе, Господи!

Он лежал и счастливо смотрел на своих близких целых пять минут без боли. Он наблюдал, как их мать отчаянно скучает и старается не смотреть на него из брезгливости. Зато у Анцифера глаза, полные слез, и живая Верка сострадает как может.

— Иди, сынок, ко мне, — прошептал он. — Я тебя обниму и дам тебе силы!..

Она удержала сына за руку, чтобы не прикасался к отцу, как будто раком можно заразиться. Вот сука!

Здесь опять пришла боль, заставившая Нестора застонать и нажать кнопочку пистолетика. Реальность стала затуманиваться, он успел увидеть, как Птичик потянулся к нему всем телом, вырываясь от матери. Подался навстречу сам, хохотнул, сблизившись, коротко подумал, что про пространство Анцифер не поймет, а потому произнес сыну почти в самое ухо на языке игровой приставки:

— Другой левел!

После этого лампочка жизни Нестора погасла.

Game over!

Он уже не мог видеть, как мать утащила детей из палаты, не мог услышать плач Птичика и Веркину про бейби-бона констатацию не мог засвидетельствовать. Ему было все равно, что его тело равнодушные санитары стащили, как пустой мешок, в морг и оставили свисать тощими руками с каталки без холодильника на целых два дня. Ничто не искажает человеческую плоть так, как быстротечный рак. Подумаешь, холодильник.

Нестор также не мог осознать своих похорон, на которых собралось достаточно большое количество известных людей. Заказчики его архитектуры, однокурсники, чиновники московские говорили много дежурных слов, боясь заглядывать на ужас, лежащий в гробу. После Дома архитекторов людишек осталось немного, лишь самые близкие да любопытные до погребений.

Нестор уже не мог дать сил кинувшемуся на его продавленную грудь сыну, не мог отыскать за надгробиями заплаканные личики бывших любовниц, порадоваться, что они вообще пришли прощаться с ним. Также он не ощутил обильно капнувший воск на веко его левого глаза со свечи батюшки. Как, впрочем, не осознал соседства по могильной яме с народным артистом России…

Кто знает, может быть, поздний вечерний приход Алины на свежую могилу что-то изменил в пространстве, сместил какие-то мгновения вечности. Может быть, два алых тюльпана, утонувших в обилии цветов, изменили краски мироздания. И слеза, растворившаяся в могильном песке, может быть, станется океаном безбрежным…

Все может быть…

Глава 8

Он чувствовал себя копьем, летящим в ее сердце! И он чувствовал себя ею, видящей, как копье летит ей прямо в сердце!.. Прошло двести пятьдесят миллионов лет…

Глава 9

Он пришел к ней в пятую годовщину смерти отца. С трудом отыскал дом, поднялся на пятый этаж пешком, какое-то время стоял возле двери, прислушиваясь.

Было еще очень рано. Будний день. На лестничной клетке пахнет завтраками. За окном осенний дождь моросит. Как пять лет назад.

Он нажал на кнопку звонка коротко, но тот послал в квартиру протяжную трель.

Анцифер сосредоточился и ждал возле двери, словно зверь свою жертву.

Она открыла дверь широко, не боясь незнакомцев. В коротеньком халатике, запахнувшись в шелк, она смотрела океанами глаз своих на неизвестного гостя.

Анцифер понял, что поднял ее с постели, вырвал из сна.

— Здравствуй, — сказал.

— Здравствуй. — Она не узнавала в этом молодом парне под два метра никого из своих знакомых, а потому глядела вверх вопрошающе.

Анцифер не спешил представляться, с удовольствием разглядывал ее, угадывая под шелковым халатиком небольшую грудь. Еще он чувствовал ее запах, ощущал его не как человек, а зверем определял. Очень тонко классифицировал. Запах подмышек, рук, увлажненных перед сном кремом, запах живота… Она пахла тем запахом, который сводит зверя с ума.

— Вы что-то принесли? — поинтересовалась она, приняв молодого человека за курьера.

Какое-то время он не отвечал, а когда она слегка занервничала, сказал:

— Я Анцифер, Алина. Помнишь?

Она вздрогнула от редкого имени, совсем занервничала, вглядываясь в его глаза, а потом повела головой, заставив волосы переплыть с одного плеча на другое. Она почти узнала его.

— Птичик?

— Да, Алина. Это я, здравствуй.

— Боже мой! — Она оцепенела от нахлынувшего прошлого, так и стояла почти раздетой на холодной лестничной клетке.

— Простынешь, — предупредил он. — Ты не одна?

— Да-да, конечно, проходи!.. Я одна.

Пока она была в ванной, он сидел на корточках возле ее разобранной кровати и нюхал постельное белье, зарываясь в него носом, трогая еще теплые простыни длинными пальцами больших рук.

Его нос с неудовольствием обнаружил остатки мужского запаха, резанувшего по рецепторам кислотными молекулами.

Анцифер пересел на стул и оглядел маленькую квартирку — со старым ремонтом, с глупой тряпичной люстрой, свисающей с потолка слишком низко, — она ему не понравилась. Но юноше было плевать на жилье, сейчас он жадно вслушивался в доносящийся из ванной комнаты шум душа. Он ждал…

Она вышла, вся свежая, как весеннее утро. Расчесанные снежные волосы пахли яблоками, как много лет назад, когда она целовала его в макушку перед сном. В тонких спортивных штанах, в белой маечке, с чуть заметными сосками под хлопковой тканью, она выглядела совсем юной, как и в прошлой жизни.

— Ну, здравствуй, Птичик! — Она улыбнулась. — Ты так вырос, тебя совсем не узнать! Сколько тебе сейчас? Пятнадцать?

— Пятнадцать с половиной, — уточнил он. — Меня так давно никто не называл, Птичиком!..

— Если не нравится, я не буду.

— Ты можешь называть меня как хочешь.

— Спасибо. Будешь завтракать? Кофе, чай?

— Я ел. Кофе заставляет мое сердце стучать быстрее… Чай я не люблю.

— Ладно… Мне надо съесть что-то. Я много пью кофе. Мое сердце стучит медленно.

Он смотрел, как она ест, вдыхал запах кофе.

— Ты помнишь, какой сегодня день? — спросил.

— Нет, — ответила она, не опуская глаз.

— Пять лет назад умер Нестор, мой отец, твой любовник.

— Я не запоминаю дат! — ответила жестко, будто хлестнула плетью.

Она понравилась ему такой.

— Ты живешь в его квартире.

— Это моя квартира, мальчик!

Он улыбнулся.

— Тебя мать прислала, мальчик?

— Я сам пришел. — Он улыбнулся шире, показывая крепкие зубы. — Ты не хочешь вспоминать отца?

— Я помню его. — Она слегка раскраснелась. — Ты пришел рассказать, что он спал с мной?

— Нет. Я просто убедился, что ты помнишь его.

— Мне было девятнадцать, когда мы с ним познакомились. — Она отправила в раковину тарелку с недоеденной яичницей, вызывающе встала перед Анцифером, скрестив на груди руки. — Зачем ты пришел? — стояла, глядя ему в глаза. В них, цвета стали, жестких и цепких, она не могла отыскать того чувствительного мальчика, которым Анцифер был пять лет назад, — со слезой, с надрывом сердца.

Она слишком поздно поняла, что близко к нему подошла.

Молниеносно, молодым зверем, он обхватил большими руками ее узкие бедра и, словно игрушечную, рванул на себя, уткнув лицо ей в живот.

От неожиданности она не смогла даже крикнуть. Лишь рот открыла, чувствуя на своих ягодицах сталь его пальцев.

Он поднял ее и понес из кухни на ковер рядом с кроватью.

Сильные руки с необыкновенной легкостью стащили с нее одежду. Она молча сопротивлялась, корябая его кожу острыми ногтями.

Наконец спазм отпустил ее горло:

— Черт… Что ты делаешь, скотина?!

Несмотря на происходящее, на проникшие в нее пальцы, жадно ищущие что-то внутри ее тела, она не боялась. В ее голове по-прежнему возникал образ десятилетнего Птичика, нервного и нежного.

Он придавил ее к ковру, подмяв всю под себя, как медведь, собирающийся задрать овцу.

— Перестань, скотина! — сопротивлялась Алина.

Она увидела, как ее правая грудь почти целиком пропала у него во рту. Она даже засмеялась, как будто фокус увидела хитрый.

С необыкновенной легкостью он перевернул ее под собой, а потом что-то огромное вошло в нее до ложечки, так что она против воли застонала, и в этот влажный стон он переместил пальцы руки своей, трогая ими ее зубы и горячий язык.

— Что ты делаешь?.. — по инерции продолжала спрашивать она, но это уже не было вопросом, лишь разнообразием стона, отключающего ее мозг…

Она еще успела спросить «почему не в кровати?», но ответа не получила. Ее мыслительные процессы и тело перестали быть подконтрольными. Она почти умерла, отставив вместо себя одну эмоцию. Эта эмоция была столь многогранной, столь объемной, что выпирала в четвертое измерение. Время перестало существовать, мысль погибла, даже вечность сжалась в мгновение.

Она была для него, как для ребенка — первая коробка конфет, которые необходимо попробовать все до единой. Анцифер жадно впитывал в себя все особенности и тайности ее тела. Не осталось ни единой детали, которую он пропустил и не распробовал. Каждую складку распрямил языком и сильно прикусил зубами нежную кожу, так что кровь смешалась со слюной. Сглотнул… А потом и сам потерял время, коротко забыв о своей человеческой жизни, став на несколько мгновений взорвавшейся сверхновой звездой…

Но время всегда возвращается. Оно побежало с той же субъективной скоростью.

В реальном времени она молчала, до края удивленная собой, а он, положив ей на живот свою большую кудрявую голову, спал по-детски, посапывая…

Она вспомнила Нестора, и сердце сжалось в горошину… Алина скатила с живота башку сына своего умершего любовника на ковер, отшатнулась от него в угол, дрожа всем телом, да так и сидела, голая и дрожащая, пока он не проснулся.

Он зевнул, похлопал глазами с длинными ресницами, а потом увидел ее, смотрящую на него дико.

Анцифер протянул к ней руку, она попыталась ударить по ней ногой, но он ловко поймал маленькую розовую пятку, а затем, как куклу, притянул за нее девушку к себе.

И опять она потеряла реальность, а он следовал за нею, медленно, наблюдая женскую реакцию, пытаясь сличить с собственной.

Он понял, что мужчина и женщина вместе — как компас, одна стрелка которого смотрит на север, другая на юг. Но все равно в эти моменты они одно целое. Только ей, судя по всему, куда как лучше… Не слишком справедливо!..

Жильцы дома, спешащие на работу, сбегающие по лестнице девятиэтажки со сломанным лифтом, на время останавливались возле Алининой квартиры послушать неожиданные в столь раннее время крики и стоны сладострастия. Кто от зависти, кто от принципиальности, прослушав куплет любовной песни, выносили в большинстве своем жиличке жесткий приговор — блядь!.. Только молодежь — студенты и школьники — оценок происходящему не ставили, лишь усмехались на ходу:

— Во дают!.. Они с утра или с ночи еще?

Анцифер угомонился к полудню.

Она уже не могла злиться, более того — улыбалась, глядя на него, большого и сильного с таким детским лицом. Вот только глаза… Ей было трудно определить, что у него за глаза. Совершенно точно она не находила в них тепла и детскости. Стального цвета, они смотрели скорее по-звериному, но одновременно были глубоки, как ночное небо…

Он рассмотрел ее раньше, еще в детстве. Он часто подглядывал в замочную скважину, когда она принимала душ в отцовом загородном доме. Тогда от ее голого тела он почти терял сознание… У нее были совершенно белые волосы, лунные… Она была вся белая, молочная, даже ресницы словно из инея. Лишь глаза голубые. И внизу живота снег…

— Твой отец не мог насиловать, — сказала она.

— Да?

— Ему обязательно нужно было видеть желание.

— Мне — нет. Мужчина сам рождает в женщине желание.

— Ты меня изнасиловал!

— Нет, — отказался Анцифер. — Я дал тебе то, что ты хотела. Просто ты этого не знала.

— Я всегда говорила твоему отцу, что ты слишком умный.

— Это плохо?

— Женщинам с тобой будет трудно!

— И тебе?

— Я не твоя женщина!

— А чья? У тебя никого нет постоянного! Может, иногда…

— Это не значит, что я твоя.

— Ты обещала выйти за меня замуж, поэтому я здесь.

— Когда? — Она удивилась, но тотчас приняла его слова за шутку.

— Во сне. Ты сказала, что согласна быть моей женой.

— А-а, во сне… — Она погладила его по голове и улыбнулась: — Тогда конечно…

— Ты зря смеешься! Никакой разницы, во сне это происходило или наяву! Ты дала согласие!

— Но это же твой сон! В моих снах такого не было!

— Не имеет значения!

— Ну, хорошо. — Она видела, как в его взгляде появляется что-то нехорошее. — Но тебе пятнадцать лет. Тебе еще нельзя жениться! К тому же я много старше тебя.

— Я не собирался идти в загс.

Она вдруг поняла, что этот мальчик с взрослым телом и слишком умными мозгами говорит совершенно серьезно. Еще она подумала, что у Анцифера не все в порядке с этими мозгами, что сын Строителя может быть непредсказуем… Попыталась перевести разговор на другую тему:

— Как твоя мать?

— Мать нормально, — ответил. — Вышла замуж за турка. Хабибом зовут. Теперь у нас с Веркой есть единоутробный брат Иван. Иван Хабибович Оздем! Ему сейчас два года. Похож на соевый батончик. Конфета такая диабетическая.

— Ты с ними живешь?

— Пока да.

— В школу ходишь?

— Я окончил ее экстерном год назад. Сейчас я на втором курсе физмата.

— Я была права, ты слишком умный.

— Скорее остальные слишком глупы.

Он встал напротив окна, ничуть не стесняясь своей наготы, а она с удовольствием рассматривала его крепкое тело с мощными ногами и торсом, как у гребца.

— Твои мужчины все в прошлом, — определил Анцифер. — И белье постельное выкини! Воняет козлом!

Она не стала спорить, не удержалась, поцеловала его между лопаток.

Неожиданно он быстро оделся, на прощание запустил пальцы в ее белые волосы, а потом, наклонив к ним большую голову, втянул в себя запах яблок.

— Я вернусь…

Когда он ушел, она долго еще не могла собраться с мыслями. Все произошедшее было настолько ошеломительным для нее, что почти час она стояла под прохладным душем, приводя в порядок тело и голову.

Она опять вспомнила Нестора. Но сейчас ее не трясло от воспоминаний, просто она констатировала для себя, что в ее прошлой жизни был он, а в нынешнюю зашел его сын, чтобы продолжать дело отца.

Она приготовила себе новую яичницу и долго смеялась над образующейся династией Сафроновых, больших специалистов по ее телу. Кто там следующий? Иван?.. Хотя это не сафроновская кровь! Турецкая!

Ближе к пяти часам вечера к Алине пришел мужчина, которого она хорошо знала. Он вошел в квартиру хозяином, открыв дверь своим ключом. Потрепал ее по волосам, потянулся было к губам, но встречи не получил.

— Не раздевайся, Мебельщик! — попросила она.

— Не понял! — Мужчина был бородат, с абсолютно лысой головой. — Что-то случилось?

Ей казалось, что она — это не она. Что ее телом завладел другой характер, так как то, что она говорила мужчине, было почти не свойственно ей, особенно после смерти Нестора.

— Я выхожу замуж, — сказала.

Мужчина таращил на нее глаза, оглядывался, явно не понимая, что происходит. Он опять так и произнес:

— Не понял!

— Все просто. Я сегодня узнала, что люблю другого человека.

— Какого человека?

Она засмеялась, да так задорно, что и мужчина заулыбался сочными красными губами, спрятанными в густой бороде. Блеснул лысиной, отразившей свет лампы.

— Я выхожу замуж за мальчика, которому пятнадцать лет! — И залилась смехом.

Бородач, наоборот, затих.

— Ты не пьяна? — спросил.

— Нет, Мебельщик…

Она отсмеялась.

— Ты чего не уходишь? Я же тебе все сказала!

— Я тебе тут денег немножко принес. — Мужчина стал щелкать замочками барсетки. — Извини, что так задержал!.. Мы здесь партию итальянской мебели реализовали…

— Да не надо мне денег! Просто уходи!

Бородач вдруг понял, что она не шутит.

— Вот так вот — просто уходи?! — взмахнул он купюрами.

— А что сложного?

— Значит, нашла нового?

— Ага.

— Тварь!

— Согласна… Уходи, Мебельщик!

— Значит, ела-пила за мои деньги… А теперь другого нашла!

— Ты тоже ел меня, пил… Мы в расчете!

— Тварь!

— Уходи!

Мужчина вдруг заплакал. Из глаз в бороду потекли ручьи слез. Казалось, что даже лысина его перестала блестеть и стала матовой.

Она опять вспомнила Нестора. Вспомнила, как плакал ее Строитель, уходя. Но он уходил из своей жизни, а этот всего-навсего из ее.

Ей совершенно не хотелось жалеть Мебельщика. Она просто стояла у порога и ждала, пока он отплачет свое мелкое и исчезнет навсегда.

Еще некоторое время бородач поплакал, но не найдя результата в пролитии скупой мужской слезы, все-таки двинулся к выходу, напоследок заехав барсеткой по зеркалу.

— Тварь! — попрощался.

Она закрыла за ним дверь и еще долго стояла в коридорчике, жалея, что Мебельщик не влепил сумкой ей по лицу. Хотя стоило…

Сидя в своей комнате, Анцифер напряженно думал, как ему обрести финансовую независимость и поскорее убраться из родного дома.

С тех пор как в квартире появился турок Хабиб, у Птичика и вовсе отобрали собственную комнату, переселив мальчишку к Верке. Так унизили!

Птичик и Верка с воем протестовали против такого притеснения.

— Я выброшусь окно! — кричала Верка. — Вот увидишь!

— Бросайся, — равнодушно отвечала мать. — Будет больше места!

Верка и правда заносила ногу над ограждением балкона, но здесь к сестре мчался Птичик, выдергивая ее из катастрофы.

— Гадина! — кричал он матери. — Ты никого не любишь!

— Люблю, — не соглашалась мать. — Хабиба люблю!.. И вас, конечно!

Птичик и Верка при турецком нашествии сплотились, как никогда. Ничто так не объединяет людей, как нашествие общего врага.

Но что бы ни вытворяли они, как ни защищали свою малую родину — пересаливали турку пищу, подсыпали в нее слабительное, накладывали в ботинки Хабиба какашки джек-рассела Антипа, — ничего не действовало. Турок никогда не раздражался, всегда был весел, даже измазанный дерьмом, напевал и насвистывал какую-то турецкую хрень.

А ночью Хабиб Оздем удивлял детей своей жеребячьей неутомимостью. Он ублажал и услаждал мать до утра, выкрикивая через определенные промежутки времени фразу:

— О мой божественный богинь!

— О мой бог! — вторила мать.

В родственном единении Птичик чуть было не открыл Верке свою тайну — черную дыру под мышкой. Когда он было совсем собрался раскрыться, из Испании в Москву вернулся Борька, Борхито, как назвал его когда-то отец, и Верка потеряла к брату всякий интерес. И к борьбе с турецким иго сестра стала совершенно равнодушной. К тому же Птичик, проживающий в ее комнате, являлся откровенной помехой интимным отношениям с Борхито. Верке с Борькой было не в кайф целоваться при нем и шушукаться о своем интимном.

Отношения между братом и сестрой вновь стали непримиримыми, они часто дрались, ходили в синяках и царапинах, а всем было наплевать, что дети могут в конце концов поубивать друг друга.

Хабиб во всей этой круговерти являл собою эталон невозмутимости, и сколько бы крови ни проливалось из детских носов, мусульманин не отрывался от кальяна, привезенного с родины, пускал в атмосферу клубы сладкого дыма и смотрел по телевизору канал «Дискавери».

А потом мать объявила, что в семье ожидается пополнение. Что она беременна и совершенно счастлива доказать свое плодородие.

В свою очередь, и Верка огласила, что уже не девственница и что тоже может быть беременна. И что скорее всего они с Борхито переедут жить к нему, потому что есть у испанского избранника в квартире свободная комната.

Мать чуть было не убила Верку. Той впервые досталось знаменитым ремнем по полной программе, несмотря на то что она орала, что только фашист может бить беременного ребенка!

— Молчи, дрянь! — не унималась мать. — Я тебе покажу «беременная»! У тебя даже месячных еще не было, а туда же! И Борьке твоему корнишон его отрежу! Так и передай! У Хабиба есть фамильный турецкий нож!

— Эгей! — эмоционально порадовался Хабиб, глядя, как на экране телевизора охотники убивают копьями детеныша нерпы. — Смотри, у этой нерп совсем человеческий глаза. Нерп плачет! Не хочет быть мертвым! Умный животный!..

А потом Птичик стал расти. В месяц по два сантиметра. Акселерация. Через год он перегнал в росте мать, исхудал до ее эмоционального «не могу смотреть» и пошел в соседний подвал, где располагался фитнес-центр, заниматься бодибилдингом, дабы нарастить на свои длинные кости крепкие мышцы. Дома стало совершенно невозможно находиться, так как родился Иван Хабибович Оздем, который нескончаемо орал, вероятно, недовольный чужбиной, и просил не материнского молока, а большую лепешку с шаурмой.

Еще через год Птичик вытянулся до ста восьмидесяти пяти сантиметров, накачал приличные мышцы и обрел в доме физическую независимость. А произошло это вот как.

Как-то мать по недомыслию своему решила, как обычно, выпороть сына за сожранные им без разрешения две курицы-гриль, три шампура холодного шашлыка, кастрюлю хаша и за оставление семьи без продовольствия. Она подошла к платяному шкафу за ремнем, причитая, что эти мерзкие дети все нервы ей перепахали, один жрет без меры, другая трахается в одиннадцать лет! Намотав орудие пытки на руку, она зашла в детскую комнату, где Птичик, воспользовавшись одиночеством, разглядывал порножурнал и вымещал на особо понравившиеся образы свою подростковую гиперсексуальность.

Мать заорала, что мало того что Анцифер все в доме сожрал и не сходил в палатку за порцией шаурмы младшему брату, так он еще и мозги свои иссушает нескончаемой мастурбацией! Причин для экзекуции было предостаточно, мать от души замахнулась ремнем, но Птичик с невероятной легкостью перехватил ее руку, чуть повернул, отбирая ремень, а потом подхватил мать под локотки, уложил ее на ковер и ловко закатал в него ее задастое тело, только голова торчала на поверхности. Затем он поднял ковер, поставил его в угол и вернулся к прерванному занятию.

Мать, конечно, кричала на весь район, крутя головой, как на представлении иллюзиониста в цирке, призывая на помощь Хабиба, дабы покарал сына своим кривым ножом, выпустив ему кишки. Хабиб явился, сверкнул оливковыми глазами, но Птичик согнул руку, демонстрируя огромный бицепс. Турецкий отчим увидел силу, а еще он рассмотрел главное достоинство пасынка снаряженным, цокнул от восторга языком и, глядя на свой богинь, завернутую в ковер, развел руками, а потом гневно произнес:

— Мужчин — главный на земле! Видишь! Разве ты не понимаешь, мой богинь?! Вот когда поймешь, выпустим из плен!

Упакованная, как кавказская пленница, преданная и униженная, она не могла произнести ни единого слова. Почему-то она вспомнила покойного Нестора и чуть было не заплакала. Но здесь ко времени пришла тетка Рая присмотреть за Соевым Батончиком, она же и освободила мать из плена.

Вечером, сидя в туалете с «Плейбоем», Птичик слушал разговор матери и тетки, происходящий на кухне.

— Я тебя предупреждала, — эмоционально вещала Рая. — Говорила, что детей своих любить надо! Ставить их на первое место, а не, прости господи, дырку свою ублажать! Что ты получила? Турка россиянином сделала! Все заработанное Нестором спустила на Хабибовы яйца, прости господи! На старостях прижила детеныша, которому нечего оставить в наследство!.. Девчонка твоя в одиннадцать лет не в школу ходит, а трахается круглые сутки, прости господи! Хорошо с одним!.. Анцифер не от мира сего! Никого не любит, накачался, как Кинг-Конг, смотри, придет час — свернет шею твоему черножопому! Что ты наделала, женщина моя дорогая?!

Она сидела, откинув голову на спинку стула, слушала, как Рая приговаривает ее жизнь к катастрофе, а потом вдруг поглядела на тетку пристально, да и выдала:

— А пошла ты, Рая, на х…, прости господи!!! Иди, иди, резво!

И тетка Рая ушла навсегда.

Мать, конечно, в глубине души сожалела о разрыве с сердечной родственницей, особенно когда нужно было сидеть с турчонком, но была горделива и прощения просить у Раи не желала.

Иногда квартиру для свидания с родственниками посещала Верка. Она независимо входила в родной дом, оставляя низкорослого и застенчивого Борхито в прихожей.

Мать открыто конфликтовать с дочерью не хотела, тем не менее зудела себе под нос так, чтобы всем слышно было:

— Явилась!.. — Она держала Ивана Хабибовича Оздема на руках, защищаясь им, как щитом, от неуравновешенного семейства. — Явилась, доска два соска! И чего это Борька в тебе нашел? Такой красивый мальчик!.. И что же вы вместе с ним делаете? В чичирки и пипирки играете?.. Ну-ну!..

Верка могла и в волосы вцепиться матери. Но, чувствуя себя совершенно взрослой, разучившей все интимное на пятерку, она старательно сдержала свои эмоции, делано посюсюкала с Соевым Батончиком, очень похожим на бейби-бона из коллекции «Африка», а потом, проверив холодильник на припасы и не найдя в нем, кроме кетчупа, ничего, сглотнула слюну и пошла навестить Птичика, живущего в ее комнате.

— Ты как, брат?

— Нормально, сестра.

— Тебя здесь не обижают?

Анцифер, лежащий на диване, смотрел на Верку стальным взглядом, спокойно вдыхал, показывая хорошо развитые грудные мышцы, и в свою очередь интересовался:

— Чего там Борька?

— Все хорошо, — радовалась вниманию брата Верка. — Учится хорошо, родители его нам ни в чем не отказывают. Даже презики покупают!

— Где же они такие маленькие размеры находят? — съязвил Птичик.

Говорить им больше было не о чем, да, в общем, в этом семействе никто ни с кем особо не разговаривал. Верка обычно более десяти минут в отчем доме не задерживалась, и они с Борхито быстро сваливали, при отходе сравнивая квартиру с дешевой чайханой. Смеялись!

— Как там Птичик только живет? — удивлялась девочка.

Тем не менее в данный момент жизни Анциферу было все равно, где находиться. Главное, что комната у него была отдельная благодаря ранней физической зрелости сестры.

В это благодатное время он и начал проводить более активные эксперименты с черной дырой.

Птичику пришла поистине гениальная мысль: если в дыру можно закидывать, то, вероятно, из нее можно и выудить кое-что. Ай да он! Ай да Сафронов, сукин сын! Он даже разволновался!

Для практических занятий Анцифер приобрел в магазине рыболовных принадлежностей моток крепкой японской лески и тройной крючок с грузилом.

Ночью, когда все спали, Птичик, сев за письменный стол, установил напротив зеркало так, чтобы видеть подмышку в подробностях. Сначала побрил ее стащенным у Хабиба бритвенным станком, попшикал на кожу одеколоном и, не торопясь, принялся засовывать в отверстие леску. Он волновался, что двухсотметровой катушки может не хватить, потому стравливал снасть вглубь своего тела осторожно, а когда леска закончилась, Анцифер стал раскачивать ее, чтобы было больше шансов подцепить крючком какую-нибудь штуку со дна души. Покачав леской с десяток минут, Птичик принялся сматывать снасть. Весь эксперимент занял у него больше часа, а так как он не чувствовал никакой тяжести на крючке, ему казалось, что он потерял время зря… Исследователь не ошибся!

На крючке действительно болталась пустота.

— Ах ты, — разочарованно посетовал Анцифер. — Ах ты!

Но здесь он заметил, что крючок хоть и пустой, но металл сильно влажный, настолько, что даже капля готова сорваться.

Не долго думая он просто слизнул ее языком и озадачился вкусом.

Ничего подобного в его рту не было за всю жизнь. Анцифер не смог бы описать вкус даже приблизительно. Сия жидкость ни на что не была похожа. Ни кислая, ни сладкая, странной плотности, покруче, чем куриный бульон. Поднятая на крючок капля каталась по языку, словно ртутный шарик. Анцифер долго пытался осмыслить вещь во рту, но сделать это ему так и не удалось. А потом он нечаянно сглотнул шарик.

Прокатившись по всем кишкам, шарик прыгнул в желудок и медленно растворился в его кислотах.

Птичик долго прислушивался к своем организму, но ничего нового в нем так и не обнаружил.

«Это просто сок души моей, — решил. — Это вкус моего самого сокровенного…»

Птичик глянул на будильник, отметил, что уже четвертый час ночи, и отправился спать.

Утром, не выспавшимся, он поплелся в школу.

Надо сказать честно, что до смерти Нестора Анцифер учился достаточно прилично, так как отец постоянно его мотивировал необходимостью быть образованным человеком для личного счастья. Нестор убеждал мальчика, что именно личное счастье зависит от качества образования и умения его применить успешно.

— Женщина любит в мужчине образованный ум! — с убежденностью добавлял отец, а потом, хитро улыбаясь: — И кое-что другое!..

После смерти отца и появления в доме умного образованного Хабиба, Птичик потихонечку забыл наставления покойного и быстро скатился в средние ученики. Двоечником он не мог быть априори по причине достаточной природной одаренности. Даже если он спал на уроке, знания все равно пусть небольшой толикой, но откладывались у него в ячейках памяти. В общем, Анцифер занимал позицию в классе между хорошистом и троечником. Лишь математика ему не давалась. Некие особенности мозга не позволяли радоваться пониманию этой точной науки.

С проглоченной частичкой собственной души он явился в школу и сел, по обычаю, на последнюю парту. Сонный, он отчаянно зевал, утирая с глаз слезы, клевал носом, почти засыпая… Придя в себя ко второй половине урока, он оглядел одноклассников, но, как всегда, ничего в них примечательного не обнаружил. Подумал, что его товарищи слишком медленно растут, особенно девчонки. Старше Верки на два года, они все были, как говорила мать, «доска два соска», костлявые и скучные. Лишь старшеклассницы вызывали у Птичика активное слюноотделение, а когда он выстроил в подвале свое тело физически крепким, то отметил, что и к нему проявляют интерес вполне оформившиеся восьмиклассницы и девятиклассницы. Старшие девицы, несмотря на запрет, позволяли себе подкрашиваться, носили откровенные, с глубоким вырезом кофточки, под которыми лифчики поддерживали уже вполне сформировавшиеся прелести…

Из эротических фантазий в реальность Птичика вытащил голос Крысы Ивановны, математички. Он не совсем понял, чего учительница хочет от него, но радостные товарищи мимикой и жестами подсказали, что Сафронова вызывают к доске.

Он поднялся и прошел через весь класс. Особенно довольному, скалившемуся гадкой улыбкой отличнику Аветисяну отвесил короткий подзатыльник. Со стороны всем показалось, что Сафронов лишь дотронулся до черных волос отличника, но целых две недели потом у Аветисяна болела голова. Его родители даже водили мальчика к врачу, заподозрив раннюю мигрень…

— Ты понял задание? — спросила Крыса Ивановна, глядя на него снизу вверх.

— Нет, — честно признался Анцифер.

Учительница указала на доску с уравнением и коротко повторила:

— Реши, Сафронов, до конца урока! Двоечка грозит в четверти!

Глянув на задание, Птичик заранее решил признать свое поражение. Он было уже открыл рот, чтобы в мягкой форме объяснить Крысе Ивановне, что в гробу видал ее математику, как вдруг в мозгу коротко вспыхнуло салютом, и словно по волшебству нарисовалось решение задачи. Как будто Анциферу поместили в голову кинотеатр, а на его экран ответы — четкие, в 3D-исполнении.

Птичик сглотнул заготовленную фразу, взял мел и быстро списал решение уравнения с экрана своих мозгов.

Не успела Крыса Ивановна ввести класс в новую тему, как Птичик с неким удивлением сообщил о выполнении задания.

— Решай, решай! — не оборачиваясь, подбодрила Крыса Ивановна.

Анцифер подошел к ней почти вплотную, наклонился к самому уху, спрятанному в седых волосах, и громко повторил:

— Решил!!!

Крыса Ивановна под дружный смех класса отшатнулась в испуге к окну, но на доску ненароком поглядела, да так и застыла, прилипнув взглядом к начертанным цифрам. Задача была не просто решена, а исполнена в оригинальном стиле, не описанном в учебнике. Мало того, сама Крыса Ивановна не знала такого изящного, хоть и простого решения уравнения.

— Как это? — вопросила она. — Кто подсказал?

Класс затих, обнаружив, что происходит что-то непонятное для коллективного сознания.

Птичик замялся, зажестикулировал, скромно поясняя, что это, мол, он сам допер до решения. Так уж получилось…

Класс глядел на Анцифера с любопытством. Даже отличник Аветисян, превозмогая головную боль, уставился на доску с уравнением.

А потом Крыса Ивановна начертала новое уравнение на другой половине доски, позаковыристее, и приказала решать его под ее личным наблюдением.

Стоило Анциферу увидеть задание, как опять в его мозгу появился собственный кинотеатр, на экране которого было продемонстрировано решение задачи.

Не прошло и минуты, как на глазах у всего класса Сафронов уравнение решил и записал его красиво.

С прижатыми к груди маленькими ручками Крыса Ивановна глядела на ученика умиленно-восторженно. Класс просто офигел.

Здесь прозвенел звонок, и все ринулись на перемену. Лишь Сафронова задержала математичка, доставшая из учительского стола сборник задач, не имеющий никакого отношения к школьной программе.

— Мальчик мой. — Она открыла книжку. — Можешь ли ты понять эти примеры и уравнения?

Птичик глянул на раскрытый задачник, затем взял его и принялся докладывать решения Крысе Ивановне со скоростью пулемета.

Немолодая учительница утирала слезы восторга и шептала:

— Гений!

А Птичик все решал и решал, пока она его не остановила легким касанием руки:

— Хватит, мой дорогой, достаточно! А знаешь ли ты, что эти задачи относятся к первому курсу института?

— Да? — Птичик сам удивился. Безусловно, он не понимал этих задач, он просто списывал их решения! Но, с другой стороны, он списывал их со своего мозга. А значит, он сам их решил…

— Гений! — еще раз определила Крыса Ивановна и попросила Сафронова остаться после уроков, чтобы познакомить мальчика с учителем физики. — Мы выясним, насколько далеко распространяется твой талант! — объяснила.

Дожидаясь окончания шестого урока, Птичик сидел в школьном буфете и питался молочными сосисками. Во время трапезы он размышлял об открытии в себе такого интересного дара и о его происхождении. Анцифер дожевал последний кусок водянистой сосиски, как его вдруг осенило!

«Это же сок моей души! Эта та капля, которую я поднял на крючок! Вот, значит, как оно обстоит! Ах ты моя дыра, дырочка, дыруля! Что же я столько времени потерял зря, не исследовав тебя как следует!..» Еще Птичик подумал, что все произошедшее напоминает ему голливудский кинематограф, кино, в котором он играет звездную роль! Ему эта фантазия была приятна.

А потом Крыса Ивановна познакомила его со школьным физиком — молодым учителем, который лет семь назад окончил физмат, сам слыл гением, защитив докторскую в двадцать три. За заслуги в России был приглашен в Кембриджский университет, в лабораторию профессора Вольфа Энке, и начал работать в ней крайне успешно, выбрав тему «локация нейтронов при взрыве сверхновой звезды»… Русский физик стал ведущим сотрудником прикладного отдела всего через каких-то полгода. Но, видимо, молодой человек чем-то провинился перед Господом либо за родителей понес отложенное наказание, но на его голову упал в прямом смысле слова — с балкона третьего этажа квартиры старушки Элизабет Мейсен — горшок с цветком герани. И не столь большая уж высота, и не столь крупный горшочек, но этого для головы молодого гения оказалось достаточно. Глиняный сосуд не изувечил его, даже значительной раны не нанес, просто выбил из его мозгов весь талант физика, не оставив в них Божественного и капли единой… После одного дня больницы гений вышел в мир простым обывателем. Он помнил физику и математику на пятерку, но пользоваться ими не мог. Одни банальности выбрасывали мозги в лабораторию. Так энциклопедисты не имеют возможности произвести на свет ничего своего оригинального всегда на память приходит мысль о том, что это когда-то уже было, кто-то придумал этот велосипед! «Цитата мысль стережет» — изрек кто-то.

Нашего гения отправили восвояси, то есть на родину.

Себе физик сказал просто: «Где родился, там и пригодился». С превосходным резюме он устроился в РГГУ руководителем полусекретной лаборатории, но быстро был раскрыт в своей полной бездарности для научной работы… Потом в отчаянии он сильно пил, живя у старенькой мамы, но очень скоро, почти спалив поджелудочную и печень, образумился и устроился работать учителем физики в школу, которую сам когда-то окончил. Весь учительский персонал знал о трагедии и сочувствовал несостоявшемуся гению. Молодой человек более ничего не желал, смирился стать одним из толпы и каждое утро приходил к восьми тридцати в свой класс.

К нему и привела Крыса Ивановна Анцифера Сафронова, дабы удостовериться в обнаруженном у мальчика таланте.

В поношенном костюмчике, еще с лондонской Риджент-стрит, патлатый и очкастый, физик встретил их со скукой.

Посмотрев на здоровенного семиклассника, чья рубашка трещала от накачанных мышц, бывший гений поморщился, ощутив свои тщедушные телеса.

— Я слушаю вас, Анна Ивановна! — сказал он, отлично помня, что дети называют ее за внешний вид Крысой Ивановной. Впрочем, в бытность свою и он называл математичку за глаза тем же именем. — Проходите! Что здесь у нас?

Она в ответ затараторила, что талант открылся в этом незатейливом подростке, решает все подряд, даже из институтской программы примеры как орешки щелкает!

— Проверим, — вяло отозвался физик и начертал на доске сложную математическую задачу, которую когда-то сам придумал. — Валяй! — разрешил, а сам уставился в окно, разглядывая серые хрущевские пятиэтажки… Вспомнился чистенький университетский городок в Британии, вспомнилась рыжая девушка Джоан, тесно прижавшаяся к нему трепещущим голым телом и обещающая ему счастье, которое так и не подарила, объяснив лишенцу, что не всем счастье положено!.. Бог дал — Бог взял!..

Бывший гений хлюпнул носом… Из воспоминаний физика вывело восторженное восклицание Анны Ивановны:

— Решил!!!

Учитель обернулся на доску, пробежал взглядом по ответам и, вздернув брови, удивленно подумал, что этот здоровый лось действительно решил задачу наивысшей сложности. А еще в его голове в считаные секунды родился выдающийся план. Он увидел себя великим педагогом, открывающим и воспитывающим великие таланты. Пусть хотя бы один. И вот он, первый его ученик, чей талант он обнаружил! Он отшлифует грани таланта до гениальности, а потом дарует великолепный бриллиант большой науке и… И вернет себе прекрасную Джоан!..

Теперь учитель смотрел на Анцифера с приветливой улыбкой. Глаза его сияли, а тощая рука тянулась для вялого рукопожатия.

— Спасибо, Анна Ивановна! — поблагодарил физик математичку и вытеснил ее за дверь класса. — Нам по-мужски тут надо!.. Извините…

Для верности он предложил Птичику еще несколько задач, которые тот так же просто разобрал.

Расправляясь с последней задачей, Анцифер задумался о том, что происходит нечто, не совсем нужное ему. Он понимал, чувствовал, что наверняка его внезапно открывшийся талант решил использовать этот задрыга, похожий на бледную моль, да еще с влажными руками… Надо линять, понял Птичик, но здесь физик заговорил, да с такой судорожностью в голосе, как будто лихорадкой заболел.

— Ты окончишь школу экстерном! — затараторил. — Поступишь на физмат в четырнадцать лет, окончишь в семнадцать! Напишешь сразу докторскую диссертацию, у меня есть глобальная тема, правда-правда, и в девятнадцать выберешь себе любую лабораторию в мире, в которой захочешь работать! Слава и деньги — в любом количестве! Женщины и уважение, комфорт и власть!..

У Анцифера запрыгали фантастические картинки в голове, особенно возникло много женских образов. Правда, все они были родом из «Плейбоя». Лишь один образ, скорее лик, возник в его воображении, от которого сердце подростка сжалось, а носу почудилось, что он чувствует запах осенних яблок. Картинки распутниц растаяли, и осталась Она. Он вспомнил ее впервые за три года и почти умер. Алина… Беленькая и изящная — девушка отца…

Анцифер согласился.

Со следующего дня несостоявшийся гений полностью взял подростка под свой контроль. Независимость и деньги — слишком сильный стимул для юной души. У Анцифера же была и третья цель, вытекающая из первых двух, — Алина. С деньгами, талантом и свободой он мог войти в ее жизнь, вытеснив из ее лона память об отце.

— Плюнь на все остальные предметы! — лихорадочно взывал физик. — В помойку вечности биологию с историей и географию с пением! Мы вознесемся на вершину физики, на олимп математики, а потом скрестим этих двух девиц, и у нас получится… Что у нас получится?..

— Фигня! — ответил Птичик.

— Нобелевская премия, болван!

Птичик, влекомый образом Алины, заставлял себя решать сотни задач, изучать тысячи правил и положений. В его голове жили только цифры, молодой человек забыл обо всех эротических журналах и Интернете, пахал, как лошадь, от рассвета до заката. Так молодой волчара готов неутомимо бежать за потекшей волчицей, забыв обо всем на свете.

За какие-то месяцы он достиг многого, и счастливый физик сумел убедить школьное руководство, а вместе с ним районный отдел образования, что гению должно быть позволено сдать Единый государственный экзамен экстерном, дабы страна скорее заполучила юного гения для практического решения стратегических задач.

Весенним утром, в одно из воскресений, Анцифер проснулся и ощутил свою голову совершенно пустой. В ней будто ластиком потерли основательно, не оставив ни одной цифры, ни одной закономерности. Юноша метнулся к сумке за учебником физики, открыл его наугад, посмотрел на страницу и обнаружил на ней совсем незнакомые и холодные цифры. Перевернул страницу — тот же эффект. Сидел так час, глядя в учебник как баран на новые ворота…

А потом его будто ушатом холодной воды обдало — образ Алины отодвинулся на целую бесконечность.

Здесь еще Хабиб пыхтел вонючим кальяном.

— Ты когда свалишь в свою Турцию, зверь? — спросил Анцифер так жестко, что турка чуть было не снесло с належанного дивана. К тому же Хабиб разглядел в глазах пасынка холодную сталь. Он очень сильно тогда испугался. — Не кури, собака грязная, в доме! Здесь дети живут!

Даже мать, все слышавшая из кухни, не осмелилась вступиться за мужа. И чудо — вечно орущий Соевый Батончик затих до вечера… Через десять минут кальян переместили на балкон, благо на Москву уверенно наступала весна.

Анцифер промучился до самой ночи. У него поднялась температура, он сидел на ковре сжавшись, притянув к себе колени, и шептал ее имя. В горячке ему казалось, что он видит девушку наяву, с распущенными снежными волосами. Алина что-то говорит ему, но слова разобрать невозможно, он протягивает ей руки навстречу. Но она отдаляется, образ ее расплывается, словно на фотографию растворителем капнули…

Здесь у Птичика отчаянно зачесалась подмышка, будто слепень укусил. Он почесал ее, пальцы провалились в черную дыру, а сердце запрыгало от осенившей его мысли.

— Сок души! — прошептал юноша. — Сок души!..

Он отыскал спрятанный моток лески с крючком, раздвинул пальцами кожу, обнажая дыру полностью, и запустил в нее снасть.

Через два часа промысла он вытащил леску обратно и с волнением уставился на крючок. С него, с трезубца, поблескивающего в свете ночника, свисала выловленная капля. Жидкости натекало с металла все больше, и Птичик, дабы дар не сорвался на ворсистый ковер, мгновенно отправил его в рот. Как и в первый раз, он не смог распознать вкус душевного сока, да и фиг с ним, со вкусом! Несколько секунд он покатал шарик во рту и проглотил его жадно.

И вновь вспыхнуло в мозгу фейерверками и полыхало празднично, а когда салют отсверкал, Анцифер не спеша потянулся за учебником, но, еще не заглянув в него, понимал уже, что все вернулось на свои места, талант восстановился, завелся, словно мотоцикл после заправки бензином, и в голове вновь громоздились цифры, распадаясь на стройные формулы…

Как и предсказывал учитель физики, Птичик экстерном сдал школьные экзамены и без малейшего труда поступил на физмат в РГГУ.

Несостоявшийся гений всюду следовал за своим протеже, контролируя каждый его шаг, а в университете объяснял, что является научным опекуном будущего светила российской физики и математики.

— Я хочу жить в общежитии, в отдельной комнате! — потребовал Анцифер.

— Никак невозможно! — замотал головой опекун. — Тебе всего четырнадцать лет! Пока ты должен жить дома! Хотя бы до шестнадцати! Таков закон!

— О'кей, — смирился юноша до времени.

В университете на его факультете было много талантливых молодых людей. В группу приняли шестнадцать юношей и всего лишь двух девушек-близняшек, сестер Жоровых. Студентки физмата, естественно, не обладали модельной внешностью, скорее, наоборот, их можно было назвать антиподами длинноногих красавиц с других факультетов. Задастые и коротконогие, с большими бюстами и невыщипанными черными бровями, сестры Жоровы вызывали лишь чувство сострадания и легкого отвращения.

Вся мужская часть курса в свободное время фланировала между журфаком и филфаком, где женского пола имелось в достатке, на все вкусы и потребности. Судьба двух студенток физмата представлялась печальной и девственной.

Птичику было всего четырнадцать, и половозрелые девушки журфака и факультета филологии к нему относились как к мальчишке: пусть и гений, но всего лишь пацан-акселерат крутился возле их соблазнительных форм.

Поразмыслив, Анцифер решил действовать по-другому. Он вернулся в альма-матер и пошел на компромисс со своими гормональными желаниями. Анна и Жанна — так звали близняшек, осознавшие ко второму семестру, что их девственности следующее десятилетие ничего не угрожает, решили грызть гранит наук уныло и обреченно, а потому, когда юный, сложенный, как Аполлон, Анцифер стал оказывать им знаки внимания, причем обеим сразу, студентки-сестрички не долго думая вступили с ним в преступную половую связь.

Анцифер проводил с подругами в общаге по трое суток, не выходя из комнаты, обретая с непритязательными девчонками опыт, столь необходимый ему в будущем.

Оказалось, что вундеркинд не только математический гений, но и в любовной сфере одарен Господом щедро.

Общага содрогалась от стонов двух осчастливленных сестер… Анна и Жанна обучили Птичика всему, что сами знали по рассказам и фильмам, а то, что им лишь фантазировалось, незамедлительно опробовалось на практике.

Учитель будущего нобелевского лауреата пытался отыскать опекаемого в недрах общежития, сходил с ума, вдыхая запахи разврата, объяснял каждому встречному, что расход семенной жидкости пропорционален потере серого вещества, а в глубине души мучился, безнадежно мечтая вернуть свою рыжую Джоан и расходовать с ней любовную жидкость до последней капли… Над ним смеялись, особенно девушки. Полуночные красотки открывали двери комнат и как бы ненароком распахивали ночные халатики, ослепляя голодный разум бывшего гения чудом обнаженного девичьего тела…

Через два месяца любовных упражнений эта троица отработала все позиции из «Камасутры», она же устраивала оргии под немецкую порнографию, а однажды, напившись дешевого белого вина, сестры Жоровы и Анцифер бегали голышом по общаге, что и засвидетельствовали камеры наружного наблюдения.

Аморальное поведение сестер обсуждалось всем факультетом. Особенно нимфоманок осуждали студентки с модельной внешностью, ревнующие, что их «Феррари» обошли на повороте не «Порше» или «мерсы», а уродливые «Жигули». Сие нарушение всех моральных и природных правил требовало беспощадного наказания.

Руководство факультета решило не выносить сор из избы, не отдавать под суд Анну и Жанну за растление малолетнего, ростом метр девяносто, мускулистого мальчика, но отчислило девиц из университета с позором. Сафронов был и так неподсуден по причине полного несовершеннолетия.

Близняшки Жоровы уходили с гордо поднятыми головами.

Все студенты мужского пола отметили, что сестры-нимфоманки внезапно похорошели до твердых четверок по пятибалльной системе, а ранее не оценивались вовсе. В облике обеих появилось нечто такое, что обычно сводит большинство молодых самцов с ума. В их глазах навсегда поселилось лукавое распутство и знание, что женское счастье было подарено им жизнью, несмотря на ничтожные математические шансы, и они с благодарностью приняли его. А теперь — хоть потоп!.. Кстати говоря, впоследствии обе выйдут замуж и проживут свои жизни по-женски удачно. Обе назовут своих сыновей в честь Анцифера, что вызовет в жизни детей немало путаницы.

Все студентки женского пола оценили на продемонстрированной в доказательство вины пленке немалую природную одаренность вундеркинда. И кто сказал, что голый мужчина не эстетичен?..

В конце первого курса и начале второго Анцифер вовсю катался на «Феррари» и «Порше», используя отборный девичий парк для успокоения гормонального фона и оттачивания сексуального мастерства.

— Ты не должен так поступать! — читал нотации опекун.

— Как? — не понимал Птичик.

— Ты не должен… э… распутничать!

— Я молод! У меня гормоны! И это не распутство, а нормальное течение человеческой жизни. Разве вам никогда не хотелось жить одновременно с двумя девушками и производить с их телами все, что вам заблагорассудится? Можете представить, что у вас во рту сразу четыре упругих соска?

— Нет, — ответил учитель гордо.

— Врете! Представьте себе — всего по паре! У вас рук не хватит! Вижу, вижу в ваших глазах блеск! Короче, врешь ты, опекун! Врешь!

— Никогда! Ученый не может позволить себе такие вольности! Или эта распущенность поставит крест на всей его карьере!.. Мужчина-ученый должен любить одну женщину, которая станет товарищем, верным другом, соратницей на всю жизнь, так Богу угодно… — Он произнес последнюю фразу столь проникновенно, столь убедительно, видимо, вспомнив рыжую Джоан, что Анцифер впервые впечатлялся и воспринял физика всерьез.

После его слов и печального взгляда Птичику вновь вспомнилась Алина. В душе затрепетало березовым листиком, ослабли руки. Он понял, что почти готов к встрече с ней…

Ранним утром, в годовщину смерти Нестора, Анцифер съездил на Ваганьковское кладбище.

Сидя возле мраморного бюста отца, поставленного на могиле криминальным авторитетом, которому когда-то Нестор спроектировал дом, Анцифер дышал свежим кладбищенским воздухом и тихонько говорил памятнику, как ему не хватает папы, его поддержки, хотя он вырос и готов сам себя поддержать… Еще он рассказал, что окончил экстерном школу, что учится на физмате и страна ждет от него глобальных открытий.

— А я не хочу делать никаких открытий, пап… — признался отцу сын. Потом Анцифер долго молчал, пока решился наконец сказать: — Я люблю твою женщину, Нестор… Говорю тебе это не как сын отцу, а как мужчина мужчине. Ты должен понять!..

Он вышел за ограду могилы и некоторое время смотрел в глаза бюсту отца.

— Ни хера не похож! — недовольно сказал и пошел с кладбища.

На ходу он заметил, что к фотографии народного артиста России, лежащего рядом с отцом, прибавилась еще одна — женская.

Жена, что ли? Не выдержала смерти мужа?.. Бывает ли такое?..

Анцифер сел в трамвай и понял, что теперь готов прийти к ней… Умрет ли она от тоски, если он умрет первым?..

Накануне он поссорился с матерью. Напомнил, что завтра годовщина смерти отца.

— Пусть его альбиноска к нему на кладбище тащится! Я здесь при чем?!

— Ты родила от него двух детей!

— Которых он оставил сиротами? — Лицо ее было искажено злостью. Она проворачивала мясо для люля-кебаба и пахла луком.

— А почему бы вам с Хабибом не пожить в Турции? — поинтересовался Анцифер. — Соевому Батончику будет лучше на родине!

— Из дома гонишь! — заорала она. — Накачал мышцы, гаденыш, — и мать родную за порог! А ты что смотришь! — оборотилась она на Хабиба.

Турок посмотрел своими оливковыми глазами на ситуацию и подумал, что в этой загадочной стране очень тяжело жить. Здесь его почему-то называют зверем, а сына его — соевым батончиком. Еще он подумал, что богинь стала совсем старой и нужно менять дислокацию. Где лучше всего живется турку? Конечно, на родине!.. Или в Берлине!.. Хабиб с недавнего времени стал сильно бояться ее сына. Ох, какие у него глаза нехорошие! Злые, равнодушные. Он боялся, что Анцифер когда-нибудь его убьет!.. Да, надо уезжать на родину…

Ей же он ответил, что это хорошая идея — пожить в Турции. Там сейчас тепло, начинается сезон и можно опять в гостинице, как раньше!

— Хочешь в Турция, мой богинь? Помнишь, как мы в море?

Она швырнула в него мясорубкой. Попала в плечо. Хабиб вскрикнул и, сраженный кухонной утварью, рухнул на пол.

Отвели турка в травмпункт, где страдальцу сделали рентген, обнаружив трещину в ключице. Обмазали всего гипсом и отправили домой. Ночью Хабиб плакал от боли и унижения, и слезы его были по-восточному горячи. Он очень сильно захотел домой, где турецкие женщины добрые и покорные.

Птичик дозвонился Верке и сказал, что завтра нужно ехать на кладбище.

— Зачем? — не поняла Верка. — Кто-то умер?

— Завтра пятая годовщина смерти отца.

— Папусечка-а-а! — просюсюкала Верка. — Не могу! У меня с Борькой проблемы!

— Какие?

— Стал плохо учиться и начал курить! Врачи сказали его родителям, что во всем виноват ранний секс! Что Борька не растет из-за секса и мозг у него развивается медленно!

— Все может быть, — посочувствовал Птичик.

— Так что я не могу его оставить сейчас! Борхито очень переживает за свой маленький рост!.. Я тебе говорила, что у меня уже есть месячные?

— Нет.

— Второй год, — информировала Верка с гордостью. — Ты-то как живешь?

— Нормально.

— Как мать с Ванькой, Хабиб?

— Ничего…

— Ты прости меня, что я завтра не приду! Сам понимаешь!..

— О'кей.

Перед тем как поехать на кладбище, Анцифер подошел к тахте, на которой лежал мертвенно бледный загипсованный Хабиб. Видя приближающегося пасынка со стальными глазами, турок сжался всем телом и покрылся мелким потом.

Птичик погладил отчима по гипсу и с большим сочувствием произнес:

— Прости меня! — и добавил: — Зверь…

Он не возвращался к ней неделю.

Взяв из физической лаборатории микроскоп, Птичик разобрал его, затем вновь собрал, переделав механизм в телескоп, и просидел несколько дней у себя в комнате, исследуя черную дыру.

Анцифер растянул кожу настолько, насколько это было возможно. Вставил в нее медицинское распирающее кольцо, чтобы не закрывалась, и воткнул в пустоту окуляр портативного телескопа.

Он просидел несколько часов, глядя в свою душу, отчаянно напрягая глаза, но ничего, кроме всепоглощающей тьмы, не обнаружил.

Его глаза устали. Анцифер с усмешкой представил себя астрофизиком, исследующим свое тело, а вернее — душу. Астрофизик души!.. Неужели в ней все так темно?.. Не успел он задаться этим вопросом, как тотчас в непроглядной тьме блеснуло искрой, будто отстрелило от зажженной спички. Как будто звезда упала с ночного неба… А затем одна за другой — и черное пространство разукрасил самый настоящий звездопад, застывший созвездием Лебедя.

Когда-то отец, отвезя детей на море, показывал Птичику ночное небо и на падающие звездочки говорил:

«Ты можешь загадывать любое желание, сынок! И оно обязательно сбудется!»

— Хочу, чтобы она меня любила! — бесконечно загадывал Анцифер, зачарованный звездопадом своей души.

А потом звездный дождь внезапно кончился, и темнота, словно волшебный театральный занавес, расцвела многочисленными галактиками, как будто Птичик глядел на снимки телескопа «Хаббл». Он рассмотрел Млечный Путь, который мчался на него, как в научно-популярном фильме, закрученный в космическом вихре. Затем незнакомые галактики понеслись в прошлое, одна за другой возникая и исчезая, поражая своим многоцветием.

— Я чего, в планетарии?!! — обалдел Птичик. Из материнской комнаты донеслось:

— Не мешай спать! Ты что, один здесь живешь, гений херов!

— Спи спокойно, мой богинь! — Хабиб.

— Ты мне еще будешь здесь указывать, иноверец! — мать.

У Птичика от напряжения потекли из глаз слезы. Ему необходимо было сделать перерыв. Он оторвался от окуляров, зевнул протяжно и заснул прямо на ковре…

На следующий день в университете искали того, кто увел микроскоп стоимостью двадцать пять тысяч долларов. Даже милицию вызвали, и зачем-то она шарила у всех по карманам, как будто микроскоп можно было спрятать в одежде.

Знающие люди объяснили людям в погонах, что микроскоп вещь не столь уж маленькая, что название произошло не из-за малости пропавшего предмета, а из-за малости, которую предмет может разглядеть. Сама же вещь довольно большая. Милиционерам показали другой, похожий на пропавший, микроскоп.

— А-а-а! — поняли милиционеры. — Что ж вы раньше молчали?

Кто-то из особо наглых студентов ответил:

— Мы надеялись, что вы среднюю школу окончили!

Главный из милиционеров, стрельнув глазами, тотчас обнаружил говорливого.

— А ты, ушастый. — Милиционер указал пальцем на наглеца. — А ты, ушастый, плохо кончишь! Таким, как ты, ушастый, ухи быстро отстригают! Умные все здесь? Я спрашиваю: умные?.. Так какого хера вы нас вызываете, отвлекаете от важных дел?!

Здесь пожилой проректор заступился за студентов:

— Потише, товарищ капитан! Здесь вам не вытрезвитель! Здесь будущее российской науки! Так что попрошу!..

Весь университет знал, что пожилой декан еще в советские времена работал нелегалом во Франции, в секретной лаборатории, и тибрил для страны секреты. Его не поймали, и, по слухам, за заслуги перед коммунистической партией ЦК присвоил разведчику звание генерала.

— А ты, старый, плохо кончишь! — побагровел капитан. — Таких, как ты, живьем хоронят! Дубинкой хочешь по ребрам?..

Ну здесь и поехало все! Пожилой декан резко, будто щипцами, взял капитана чуть повыше локтя и, казалось, приподнял его, сделав больно.

— Нападение на власть! — вскричал милиционер, извиваясь всем телом.

Декан зашептал ретивому командиру наряда что-то в ухо, отчего тот сначала побагровел, а потом побледнел и сник в мгновение. Декан отпустил его руку и значимо произнес:

— Чтобы я вас больше здесь не видел! Ясно?

— Так точно, — промямлил капитан и поплелся к выходу, уводя за собой ошеломленных подчиненных.

Когда двери за властью закрылись, декану дружно аплодировали всем факультетом.

Ну и самое главное — концов микроскопа так никогда и не нашли! Спасибо милиции и декану из Федеральной службы контрразведки!

Всю неделю Анцифер наслаждался картинками Вселенной… А потом ему надоело… Он ВСПОМНИЛ о ней и, засунув микроскоп в сумку, отправился в поход.

Дверь открылась, и он ощутил теплую волну ее запаха. Она стояла в проходе в маечке — худенькая и ночная, и он некоторое время дышал ею, а приблизившись, ткнулся носом в ее волосы и простоял бы так вечность. Он чувствовал, как стучит ее сердце, — как голубиное, как тело, теплое, нагретое одеялами, жмется к его телу и она шепчет ему:

— Где ты был?.. Я ведь могла умереть!..

А он шепчет ей в ответ:

— Прости… — и, чуть приподняв ее за талию, несет в комнату.

— Как же ты! — Она целует его в лицо. — Ты жестокий мальчик!

— Нет, — отвечает он, принюхивается и чует только ее запах и запах нового постельного белья. Опускает ее на кровать…

— Что ты делаешь? — шепчет она.

Он думает о странном женском устройстве. Она спрашивает у него, точно зная о его намерениях. Голая и готовая его принять… Даже сестры Жоровы, которых он по третьему разу за ночь радовал, так же перед слиянием тел, вытаращив глаза, томно вопрошали: «Что ты делаешь?» Ну что здесь ответишь?..

Хотя ей он знал что ответить.

— Я люблю тебя, — прошептал. — У меня столько нежности к тебе!.. Ты похожа на ребенка нерпы, белька. Ты вся белая!..

Этой ночью у них все было гораздо слаженней. Они не теряли сознания, удерживаясь на острие осознанных ощущений. Оба рассматривали друг друга и не стеснялись даже крайностей, которые напугали бы ханжей и лицемеров, любящих смотреть фильмы категории восемнадцать плюс и комментировать их: «Да как же он ей туда-то! А она как это терпит?.. Вот ведь какая эластичная профессионалка!.. И как такие фильмы разрешают! Фу, гадость!.. А это… Она же захлебнется! Вот ведь конь, бычара семенной!»

Он целовал ее.

Она целовала его.

В квартире, подаренной ей Нестором, было густо от любви.

Теперь он пах ею, а она — им.

У нее были маленькие розовые пятки, и он об этом ей сказал:

— У тебя маленькие розовые пятки.

— А у тебя, — ответила она, — у тебя ножищи, как у бегемота!

— У тебя маленькая вкусная попка!

— А ты непристойный хулиган! И у тебя… у тебя маленькая штука!

— Какая штука? — не понял он.

— Которая похожа на пистолетик!

Она улыбалась, глядя, как он постепенно понимает, что имеется в виду!

— Ах ты безобразница! — Он глядит на низ своего живота и улыбается ей в ответ. — Действительно маленькая!.. Сейчас…

— Я тебя тоже люблю, — говорит она.

— Почему «тоже»?

Она не поняла его вопроса:

— Ты же сказал, что ты меня…

— Когда? — Он пытался припомнить, хмуря брови.

— В самом начале…

— Что ты имеешь в виду?

Она придвинулась лицом к его лицу, коснувшись носом его носа.

— Ты негодяй? — лизнула его губы. — Ты хочешь помучить меня?

Он слегка прикусил ее губу, а потом ответил:

— Да, я хочу помучить тебя!

— Отвечай же скорее!

— Что я должен сказать?

— Я…

— Я, — повторил он.

— Я люблю…

— Я люблю…

— Я люблю… мальчиков!!!

Она засмеялась над своей шуткой, а он повалил ее на подушки и, в мгновение подчинив своему телу, признался:

— Да, я люблю мальчиков!

И она опять произнесла, как сестры Жоровы:

— Что ты делаешь?.. — страстно и шепотом.

— Я трахаю тебя!

— Гад!.. — успела произнести Алина. Она хотела еще что-то сказать, но все существо ее переместилось в измерение, в котором отсутствуют мысль и слово, а главенствует лишь чувство одно.

Потом она его кормила, а он ел много и долго, усталый и довольный.

Они спали, крепко прижавшись кожа к коже. А потом просыпались и вновь истощали друг друга до невозможности дотрагиваться. Опять ели, и опять телами прилеплялись намертво, как лягушки, пока не кончилась еда и не истощились силы.

— Я хочу жить с тобой, — сказал он.

— Живи, — согласилась она.

— Я найду где заработать.

— Учись, Физик, я тебя прокормлю.

— Я не смогу жить на твои деньги!

— Какая разница, Физик, — мои, твои деньги?

— Как ты называла отца?

— Хочешь знать?

— Да.

— Я называла его Строителем. Твой отец был строителем в прямом смысле этого слова. Он мог построить дом.

— Ты его любила?

— Я его любила.

— И я его любил, — признался Анцифер. — В этом мы с тобой схожи. Я очень обиделся, когда он умер. А ты?

— На кого?

— Просто обиделся.

Она погладила его по щеке:

— Не надо на него обижаться… Смотрит он на нас сейчас с небес…

— Не смотрит он на нас! Бога нет.

— Ты что?..

— Ты веришь в то, что говоришь?

— Верю!

— Значит, отец сейчас сидит на облаке и смотрит, как мы с тобою тут…

— Не так примитивно.

— А как?

Она не знала, как ему объяснить… Он лежал голый и злой.

— Он ничего не оставил после себя.

— Не говори зря! Вы с сестрой… Он очень вас любил!

— Нам не на что жить!

— Он оставил большое наследство, Физик! — Она удивилась. — Я знаю! Помнишь дом на Новой Риге? Нестор его построил…

— Я там жил… И ты, кажется…

— Твоя мать его продала. Дом стоил очень дорого… Еще Нестор фонд для вас организовал…

— Фонд?

— Он всегда говорил, что если умрет, то вам будет на что выучиться! Он был горд, что вы получите образование в любом учебном заведении мира. Нестор смог стать богатым человеком!

— Я ничего об этом не знаю…

— Спроси у матери, Физик!..

Он решился открыть ей самое сокровенное.

Был вечер. Она ластилась к нему, но он отстранял ее, занятый подготовкой к решению.

— Подожди! — просил.

— Я не могу ждать…

Он напрягал свои губы, а она впивалась в них взасос, затем открывала рот, выпуская сильный язык, пытаясь вторгнуться в его рот… Не пускал.

Она не сдавалась.

— Ну хорошо, — сказала, собрала волосы в пучок и опустила голову к его животу. Выдохнула горячий воздух всего лишь раз и увидела начало жизни. Она поймала жизнь губами… Она вспомнила Нестора и вспомнила губами мертвое…

Ему не хватило сил оторвать ее от себя и вырваться…

Коротко мгновение мужской победы, и столь же коротко воспоминание о ней!..

Не успела она посмотреть на него снизу, как он уже начал говорить ей, что любит ее, а потому хочет открыть ей самую главную тайну своей жизни.

Она почти не реагировала на его серьезность, была взрослой женщиной, которой пацан хочет сказать что-то важное для себя, но для нее совсем неинтересное, попутное.

Он увидел, что она улыбается ему, как взрослая женщина маленькому мальчику.

А она не рассмотрела из-за темноты его глаз. В них застывала сталь, смешанная с ненавистью.

Анцифер схватил ее за снежные волосы, как собаку хватают за хвост, и притянул к себе:

— Пожалуйста, всегда внимательно слушай то, что я говорю! Хорошо?

В ее сознании тотчас все перевернулось, душа запротестовала против насилия, лицо пошло пятнами, она скривилась, став почти некрасивой, и тихо произнесла:

— Руку убери!

— Ты не слышишь меня! — повторил Птичик, продолжая крепко держать ее за волосы.

— Я сказала: убери руку! — произнесла она страшно, почти прошипела.

Он еще не знал ее такой, а потому слегка стушевался, ненависть отхлынула, Анцифер отпустил волосы и принялся объяснять:

— Не я тебе интересен! Тело мое пьешь!

— Если ты еще раз попытаешься сделать мне больно…

— …то ты уйдешь от меня, — продолжил он. — Я читал про такое в книгах.

— Ты прочитал в книгах правду, — закончила она.

Анцифер смотрел на нее, ощущая в себе большое и одновременно странное чувство к ней. Где-то совсем глубоко, в самой сердцевине его души хранилось до времени знание, что придет час — и он убьет ее. Эта мысль еще не поднялась с глубин на поверхность, запертая в подсознании, и пока Птичик ощущал к Алине только любовь. Ему нравилось, что она такая бесстрашная и независимая, а потому он еще более уверился в правильности принятого решения. Он откроет ей свою тайну.

— Я особенный, — начал.

— Все мужчины особенные, Физик! Все так говорят!

— У тебя было много физиков?

— Ты первый.

— Я имею в виду… Отца ты звала Строителем, меня Физиком называешь… Был ли у тебя Лирик? Может быть, Кондитер? Кооператор?..

Она смотрела на него и пыталась понять, где ошиблась, в какой момент, приняв мальчика за мужчину. Алина попыталась представить себя без Анцифера, нарисовала вместо него Мебельщика… Ее чуть было не стошнило, а сердце заныло, как будто перед смертью… Она еще раз убедилась, что любит этого, пусть мальчика, столь сильно, сколь способна ее душа любить. Нестора она так не любила…

— Я не буду ревновать, — обещал Анцифер. Она улыбнулась:

— Даже Рыбак был и Ассенизатор… Сейчас я люблю тебя!

— А их любила?

— С ними я жила.

— Да, это разница, — согласился он.

— Ты что-то хотел мне сказать?

— Да… Я особенный…

— Говорил…

— Почему ты меня все время перебиваешь?

— Прости…

Анцифер отдернул штору, впуская в квартиру солнечный свет. Затем он поднял руку над головой:

— Смотри! Видишь?

— Вижу… Вижу бритую подмышку. Кстати, хотела спросить: почему у тебя одна подмышка бритая, а другая нет?

— Смотри внимательно! — злился Птичик. — Видишь?

Она поднялась с колен к его груди.

— Шрам? — спросила.

— Это не шрам…

— А что это? — Она поцеловала его в бок, в место, где натянулась кожа от поднятой руки.

— Это вход в мою душу…

Она чувствовала, что если сейчас засмеется, он ударит ее. Сдержалась, строго молчала и смотрела Анциферу в глаза, ожидая продолжения.

Он слегка оттолкнул ее, пальцами левой руки раздвинул складки кожи, открыв черную дыру.

— Видишь?

Она испугалась, что потеряет сознание.

— О боже! — вырвалось. Она почувствовала холод, неизвестно откуда взявшийся, пришедший вместе с легким ветром. — Тебе надо к врачу! — заговорила она. — Ты подхватишь инфекцию! Я никогда не видела такой большой и странной раны.

— Это не рана!

— Что же?!! — Она нервничала, а он все не опускал руку, растягивая дыру. И еще этот непонятный холод!..

— Почему ты меня не слушаешь?! Я же говорю — это вход в мою душу! Я же объяснял, что особенный! Ты можешь не трястись и попытаться сосредоточиться? Можешь?!!

— Я тебя слушаю. — Она обнаружила, что действительно трясется, но не понимала от чего — от увиденного, или от холодного ветра, или от всего вместе взятого.

— Я сначала чувствовал себя так же, как ты! — объяснил Анцифер. — Дыра появилась много лет назад, невзначай, я, как и ты, думал, что заболел, что это какая-то язва, но потом… Потом я исследовал ее… Там нет никакой плоти внутри, то есть мышц и всякого такого, там пустота. Поняла?

Она кивнула.

— О, черт! Как же это сложно объяснить! — Птичик взял со стола вилку и мгновенно засунул ее в дыру. — Она провалилась! Понимаешь?

— Это фокус? — поняла она. — Конечно, фокус! Ну ты меня… Вот я глупая, повелась…

Он нервничал:

— Подойди ближе!

Она подошла к нему вплотную, голая и все еще напуганная. Анцифер увлек ее к окну, под яркие лучи солнца, вновь поднял руку, показывая дыру:

— Ты думаешь, это просто дыра в моем теле?.. Это не так! Дыра есть, но что-то произошло, что-то сместилось, и сразу после кожи начинается другое пространство. Оно бесконечное, это пространство, в нем есть даже космос!.. Как же тяжело это объяснить!.. Ну ты поняла!.. — Анцифер в доказательство засунул в дыру левую руку по локоть, затем извлек обратно и положил ее на Алинино плечо. Рука была холодная, словно ледяная. Она поняла, что ветер происходил из дыры… Правая рука его была живая, согревающая своим теплом другое ее плечо.

Он же физик, вспомнила Алина. Гений! Наверное, это какое-то его открытие, которое ей просто сложно понять!.. Но она обязательно поймет!

— Я понимаю, — сказала, надеясь на будущее.

— Хорошо, — немного успокоился Анцифер и продолжил: — Весь мой талант — из дыры. Я как-то опустил в нее леску с крючком, выудил каплю, очень странную на вкус… А на следующий день я мог решать любые задачи… Все очень просто… Время от времени я вылавливаю каплю, чтобы подкрепить свой талант… Хочешь заглянуть?

— Куда? — Она держалась молодцом.

— Внутрь! В дыру! — Птичик зашагал в прихожую за сумкой, в которой находился телескоп. Он вытащил его, протер майкой. — Вот!.. Сам сделал!.. С его помощью я могу заглянуть внутрь себя!.. Я рассказывал тебе, что там звезды, там мироздание!..

— Рассказывал…

— Я хочу, чтобы ты посмотрела.

— Конечно, я обязательно посмотрю!

Она принялась одеваться. Он разглядывал ее. Подумал, что интересно наблюдать за женщиной не только когда она раздевается. Может быть, обратный процесс куда более впечатляющий, так как женщина в этот момент не думает, что на нее смотрит мужчина. Все естественно. И так, и этак повернется. Вон, прыгает на ноге, чтобы попасть другой в брючину… Анцифер с трудом сдержал желание.

— Пойдем на кухню! — выдохнул он. — Нам нужно сесть за стол.

— Хорошо… А обязательно сегодня смотреть?.. Шучу!..

Он приспособил телескоп, настроив для нее окуляры. Напряг мышцы плеча.

Она сдерживала рвотные спазмы, видя трубу, вставленную внутрь человеческого тела, под мышку… Красное мясо… Медленно придвинулась к прибору.

— Вот это кольцо надо подкрутить! — инструктировал Анцифер. — Знаешь, как бинокль настраивают…

— Да-да, — она склонилась к окулярам.

— Видишь?

— Сейчас…

— Видишь?

Она покрутила настроечное кольцо, но глаза ее смотрели в непроглядное черное пространство. Чувствовала горячее дыхание Птичика.

— Темно… — сказала. — Ничего нет.

— Там должен быть космос. Созвездия и галактики! У меня сначала там тоже ничего не было. Нужно настроиться! Дыши ровнее…

Она почти успокоилась, просто глядела в темноту. Она думала об Анцифере, о какой-то абсурдности их отношений и обо всем, что окружает эти абсурдные отношения. Ей было не по себе от повседневной необычности, окружившей ее с появлением Анцифера. Алина вспомнила его отца, Нестора, с которым все было гораздо прозаичнее… И здесь, когда она уже совершенно уверилась, что ничего не увидит в телескоп Анцифера, в этот самый момент в черноте внезапно просветлело, будто петарду запустили, и Алина вдруг рассмотрела ночное море, словно была птицей и летела над ним. Она увидела огромные волны, а среди них крошечную парусную лодку, подсвеченную лунным светом. Лодка терпела бедствие. Три человека метались по палубе в поисках спасения. Море ревело, обрушивая свою мощь на гибнущее судно. Мелькали лучи фонарей в руках терпящих бедствие людей…

Алина как завороженная следила за происходящим, словно ей реалити-шоу показывали. Ее сердце бешено стучало, запущенное чудесным и страшным видением. Она понимала, что через несколько секунд лодка неминуемо погибнет. Она чуть не вскрикнула, когда рухнула мачта с парусом, а потом… А потом она разглядела лицо Нестора в секундном перекрестье фонарей. В это же мгновение лодку ударило огромной волной, и Нестор…

Она отпрянула от окуляров. Дышала как после забега на стометровку. Щеки ее пылали лихорадочным румянцем.

— Видела?!! — не терпелось Анциферу. — Видела?

— Да…

— Не правда ли, эти галактики прекрасны? Вселенные! Безумие красок! Что скажешь про созвездие Лебедя?.. Теперь ты понимаешь, что я не сумасшедший, что я правду говорил! Я особенный!!!

— Я не видела галактик…

— Как не видела?..

— Не видела…

— А что ты тогда видела? — занервничал Птичик. — Ведь что-то ты видела! Я это точно знаю! Все было на твоем лице!

— Я видела Нестора…

— Кого?

— Твоего отца! Он погиб в море… Утонул…

Глава 10

Прошло триста миллионов лет.

— Ну что, — поинтересовался гранит, — поднабрался опыта? Поумнел?

— У меня нет времени с тобой разговаривать!

— Я тебе говорил — времени нет!

— Не каламбурь!

— Соскучился?

— Я хам! Скажу тебе прямо — нет!

— Ты закончил с человечеством?

— Не мешай!

— Значит, нет.

— А ты с созвездием Лебедя? Как там продвигается?

— Я только начал…

— Есть впечатления?

— Я не коплю впечатления. Вокруг вечность.

— Скучный ты!

— Я тебе говорил: скуки не существует!

— А мне с тобой скучно!

— Потому что ты бездарный!

— Почему это я бездарный?

— Ты не способен подняться на другой левел!

— Где-то я слышал эти слова!

— Подсказать?

— А ты откуда знаешь?

— Малыш, ты — это я.

— Нет дядя, ты — это я!

Грани задумался и признался:

— Вполне возможно, ты прав.

— Я всегда прав!

— Когда ты станешь более толерантным?

— Завтра.

— Завтра не существует. Времени нет.

— А как же триста миллионов лет, которые ты со мной не разговаривал? Это что, не время?

— Это для тебя время, а для меня его нет. Хочешь, начнем сначала?

— Что именно?

— Сейчас увидишь!..

Без правого глаза, каменный от мороза, молодой человек разделся догола и втиснулся в щель между землей и гранитной глыбой. Уже через полчаса обнаженное тело юноши было засыпано снегом, и даже если бы путешественника искали, то вряд ли бы нашли.

Через три дня его мозг можно было сравнить с некоей мыльной субстанцией, извилины сглаживались, мыслительный процесс отсутствовал.

Еще через две недели объем мозга сократился до размеров сливы. Тело, засыпанное тяжелым снегом, воду не впитывало, а потому сохло, постепенно мумифицируясь.

Зима прошла, грело землю солнце.

Странно, но ни один зверь не подошел к тому месту, где перестал существовать молодой человек. Останки юного тела совершенно ссохлись.

Прошли годы…

Прошел век, за ним другой.

Ничего не было. Ни мысли, ни слова.

Прошла тысяча лет…

Пыль… Жара… Холод…

— Проснись!

— Я не сплю.

— Сейчас я дам тебе возможность вновь осознать, что ты перешел на другой левел! Одновременно ты вспомнишь, что уже был на нем.

— Да-да, я вспомнил…

— Вот и хорошо!

— Ты меня наказал как мальчика!

— Молодец, все вспомнил!

— Время есть!

— Ты прав, следующее твое слово будет через миллиард лет!

— Ты уклоняешься от дискус…

Миллиард лет начал свой отсчет.

Глава 11

Отплывали вечером. Все, маленькие и большие, парусники салютовали «Пеперчино» продолжительными гудками. Есть такой обычай — салютовать всем уходящим в океан яхтам. Громко лаял боевито настроенный джек-рассел Антип.

Нестор снимал на видеокамеру этот торжественный момент своей жизни. Сначала — панораму акватории порта, затем — друга, сопровождающего отплытие «Пеперчино» на резиновой лодочке. Друг тоже снимал на фотоаппарат начало экспедиции, а потому капитан Давиди Фреши чувствовал себя звездой и улыбался итальянской улыбкой то в объектив камеры друга, то Нестору подставлялся скромным героем.

— Ты попадешь в Книгу рекордов Гиннесса! — подбадривал Нестор капитана, пьющего за удачу пиво из банки. — Спонсоры уже приготовили для тебя миллионы долларов! На борту твоей яхты будет располагаться логотип «Хайнеккена»!

Давиди был счастлив, наслаждаясь звездным моментом. Все были счастливы, даже Майки улыбался, хрустя картофельными чипсами под лай Антипа.

Через десять секунд плавания «Пеперчино» села на банку. Нестор чуть было не вылетел за борт со своей видеокамерой.

— Что случилось, мать вашу?!!

Оказалось, что обалдевший от внимания капитан забыл о портовых воротах, проплыл от них в стороне и посадил лодку на мель. Ничего постыднее с морским волком произойти не могло!

Сам он орал на Майки, что тот идиот, что его надо тотчас отправить в гребаную Грецию, но все понимали, что виноват капитан — бывалый экстремал Давиди Фреши. Лучше было бы обосраться в присутствии английской королевы, чем сесть на мель в акватории порта!..

Посовещавшись, решили отплывать утром. Необходимо было проверить днище лодки, не пострадало ли оно.

У Нестора и друга образовался еще один вечер, который они скоротали на «Светлане» тосканским, запивая вином благоухающие пенне арабиатто.

Нестор считал, что происшедшее — плохая примета, а друг, вспоминая такую лажу, откровенно ржал, считая, что это не плохая примета, а совсем наоборот:

— Все плохое, что могло с вами случиться, уже случилось!

— Будем надеяться, — вздыхал Нестор, успокаиваясь от выпитого вина.

Ранним утром, голый и волосатый, в маске подводника, капитан, вооружившись большим фонарем, нырнул в океан…

С «Пеперчино» оказалось все нормально, металл выдержал, и лодка наконец без малейшей помпы под прикрытием утреннего тумана покинула порт Антигуа.

С десяти часов утра началась нестерпимая жара. Термометр показывал пятьдесят градусов на солнце, а в тени, в кубрике, были все семьдесят, к тому же полное отсутствие кислорода.

Нестор намазался кремом от солнца, но это на пляжике крем спасает, а в океане, да еще при пятидесяти градусах, выпаривается из кожи за считаные минуты. Новоявленный мореплаватель начал гореть. На глазах руки и ноги покрылись пузырями, которые к вечеру лопнули, оставив после себя нестерпимую боль и открытое мясо. Нестор завидовал итальянцам, их смуглой, загорелой коже. Казалось, что моряки вовсе не чувствуют адского пекла.

Его позвали ужинать, но он не мог есть — видимо, температура поднялась. Нестор остался сидеть на корме в позе сгоревшего цыпленка-табака, а возле его ног поскуливал Антип, длинный язык которого сухим дубовым листом лежал на палубе.

Нестор никогда не видел пса таким несчастным.

Когда-то он купил щенка в зоомагазине и привез, дрожащего, в загородный дом на радость Птичику и Верке. Щенок быстро рос, попутно сожрав все провода от теле — и радиоаппаратуры. Один раз Антипа шибануло током, но сие событие не отвадило неуемную собаку от поедания электропроводки.

Нестор принял волевое решение и перевел собаку на жизнь во дворе, благо участок был большим. Антип был совершенно счастлив, получив в полное распоряжение собственную территорию. Он по восемнадцать часов неутомимо носился между деревьями, пытаясь поймать хитрую трясогузку. Казалось, его челюсти вот-вот сомкнутся и отправят наглую птицу в собачий желудок, но той удавалось вспорхнуть прямо перед носом маленького терьера и перелететь на другое место, впрочем, совсем неподалеку от четвероногого охотника. Дразнила… Антип вновь бросался в атаку, но происходила та же история. Птица обладала отличной реакцией и неизменно ускользала от глупого пса в самый последний момент. Тогда разочарованный и униженный Антип лаял во все собачье горло, выводя всю округу из себя. Вскоре все Подмосковье выло разными собачьими голосами.

Прошло время, пес повзрослел, поумнел и приобрел опыт. Он лежал где-нибудь под деревом, в тенечке и, казалось, не замечал дразнящую его трясогузку. Зевал протяжно и делал вид, что спит. И вот в один из жарких дней наглая птица потеряла бдительность, подлетела ближе, а потом еще ближе скакнула, дура трясущаяся, а потом еще… И тогда Антип собрал свое маленькое тело в единый мускул, вскочил, совершил молниеносный бросок, будто освобожденная пружина распрямилась, клацнул челюстями — и счастливо понял, что в его пасти кончает жизнь лютая вражина… Он сожрал птичку без всякого сожаления, а потом долго выкашливал трясогузовы перья. А ночью ему приснился странный сон, как будто он птичка в собачьей пасти, чувствующая приближение смертного мгновения, и одновременно он — это он, пожирающий трясогузку с удовольствием… Странный сон…

К осени неутомимый Антип научился рыть ямы на участке. Делал он это необычайно ловко, за считаные секунды, зарываясь в землю на метр. Знатоки, апропо, объяснили, что эта маленькая мускулистая коренастая собачонка, оказывается, по призванию охотник на крыс, и обещали, что терьер не успокоится, пока не перероет весь участок. — Попрощайтесь с садом, если он у вас есть! Нестору своего сада было жаль, он просто остриг когти Антипу, лишив друга основного орудия труда.

Чтобы куда-то девать силы, Антип отыскал на территории дуб, до одной из веток которого мог допрыгнуть. И теперь по нескольку часов в день пес висел на ветке, ухватившись за нее челюстями. Иногда он раскачивался для удовольствия, но большей частью просто висел, не подавая признаков жизни, как повешенный. Таким образом собака сбрасывала излишнюю энергию.

Бывало, Нестор выезжал в лес на квадроцикле, и тогда Антип был совершенно счастлив, имея возможность гнаться за хозяином, рассекая своей головой высокие травы, перепрыгивая через поваленные деревья и форсируя глубокие грязные лужи. Пес без особого труда пробегал по тридцать километров, а потом, когда усталый Нестор возвращался в усадьбу, Антип еще пару часов до захода солнца висел на дубовой ветке трупиком, пытаясь истощить свои силы до конца…

А потом началась настоящая русская зима с температурами за тридцать. Нестор думал вновь перевести Антипа на постоянное проживание в доме, но свободолюбивая собака не желала такой банальной жизни и продолжала каждое утро вылезать в суровую зиму. Короткошерстный Антип поначалу трясся от холода, спасаясь затяжными пробежками от одного забора к другому, а затем Нестор заметил, что терьер опять раскачивается на дубовой ветке, наплевав на мороз. А еще через месяц хозяин нашел свою собаку обросшей аж до самой заснеженной земли. Даже рыжие пятна замаскировались белой шерстью, сделав Антипа похожим на мускулистого зайца-мутанта.

Знатоки породы уверяли, что такое невозможно, что хозяина обманули и продали некондиционного щенка. Самому Нестору было на это наплевать, наоборот, он радовался, что Антип сумел адаптироваться к суровым условиям жизни. Нестор уважал свою собаку и подкармливал по вечерам сырым мясом…

Вот такая боевая собака лежала на палубе «Пеперчино» у ног Нестора с высунутым полумертвым языком и молча страдала.

«Сдохнет», — подумал хозяин и, превозмогая боль от ожогов, спустился в каюту за ножницами.

Стрижку под ноль Антип принял как меньшее зло.

Итальянцы с уважением цокали языками, удивляясь покорности и смышлености пса. Он сам поворачивался к хозяину нестриженым местом и грустно смотрел то в глаза Нестору, то на океан, совершенно не понимая, куда его забросила судьба. Здесь не пахло другими собаками, а воняло сырой рыбой. Антип с трудом сдерживал тошноту и вспоминал, как летел на самолете, упрятанный в клетку, поставленную в багажном отделении рядом с кошачьей клеткой. Ему было трудно снести такое унижение, и он весь восьмичасовой полет лаял на толстого персидского котяру, пока не потерял голос. Кот, что самое обидное, так и не взглянул на него ни разу. Чучело, наверное!..

Так он полетал на самолете, а теперь плывет по океану. Разве собачья это жизнь?..

Через час работы от Антипа остались лишь одни глаза и розовое кроличье тельце с кривыми лапами… То, что над ним смеются люди, он, конечно, переживет, но где взять на этой дурацкой лодке дубовую ветку?..

К концу первого дня плавания Нестор почти жалел, что согласился на такую авантюру. Обожженный и смятенный, он не мог представить, что плыть до цели осталось всего каких-то пару месяцев, а потом еще месяц до Европы…

Он сидел возле тента, сшитого из прозрачного пластика и крепчайшего брезента, натянутого поперек всей лодки вместо лобового стекла, уместившись на пятидесятисантиметровом пятачке. Сюда хоть и проникало солнце, но оно не обжигало, лишь грело. Зато конечности сводило от непривычной позы!

Нестор хотел было позвонить Алине, но сразу же передумал. Она бы точно с сарказмом поинтересовалась: неужели он достиг берегов Антарктики?

«Позвоню через пару недель», — решил.

Орала на весь океан Элла Фитцджеральд.

У капитана Давиди Фреши на лодке была установлена приличная аппаратура.

Нестор попытался осознать картину плавания полностью и сложил все составляющие в голове.

И получилось у него вот что: железная тихоходная «Пеперчино», загруженная снаряжением для Антарктики, утюжит самые жаркие широты Атлантики в составе одного архитектора, который впервые в жизни ступил на водное судно, одного капитана, похожего на сумасшедшего бездомного, молодого матроса, который плавал только по Средиземке, и остриженного терьера Антипа, лежащего на спине и загорающего совершенно голым. Собака-нудист. И все это — под изысканные джазовые композиции.

Нестор хоть и улыбнулся, но подумал, что «Пеперчино» никогда не дойдет до Антарктики и они все погибнут, однозначно.

Придя к такому печальному выводу, Нестор все-таки позвонил Алине.

Услышав его приветствие, она спросила:

— Неужели ты достиг берегов Антарктики?

— Нет, — ответил он.

— Зачем звонишь, Строитель?

— Наверное, соскучился…

— Тебе там страшно?

— Нисколько! — браво ответил Нестор.

— Звони, Строитель, — предложила Алина.

— Буду, — радостно согласился он.

Связь закончилась, а Нестор еще долго переживал, что позвонил ей. Ведь давал себе слово.

«Не буду звонить», — решил.

Давиди и Майки подняли носовой парус, и «Пеперчино» пошла самую малость быстрее. Казалось, что лодка похожа на старую лошадь, которую подстегнули вожжами.

После вознесения паруса команде делать было нечего, все расселись кто где, и день потек медленно, словно мед из одной бочки в другую переливался, и казалось, проходил он бессмысленно. Фитцджеральд сменил Паваротти, далее — Рамазотти, а позже — Чайковский… Нестор дремал на своем раскаленном пятачке, Давиди что-то лениво выговаривал Майки. Оба итальянца без перерыва курили самокрутки, а капитан запивал табак красным вином прямо из бутылки.

Антип определил себе место на носу и тоже дремал, поскуливая, определенно просматривая во сне подмосковную жизнь.

А потом Нестор внезапно проснулся. Открыл глаза — и обнаружил вокруг себя вечер. Было так странно тихо, что он забеспокоился. Вылез из належанного места, встал на затекшие ноги и оглядел лодку. Давиди и Майки стояли на палубе. Все паруса были спущены и свернуты. Итальянцы смотрели в глубь океана и как будто чего-то ждали. Рядом с ними, широко расставив лапы, как вкопанный стоял голый Антип и, подняв морду к небу, что-то чуял.

— Что случилось? — спросил Нестор, морщась от лопающихся пузырей.

— На барометре ноль! — отозвался капитан.

— А что это значит?

На вопрос ему не ответили. Итальянцы с выражением посмотрели на первохода как на тупого туриста. Тявкнул Антип. Затем Давиди, что-то вспомнив, отстегнул от паруса какую-то снасть и кинул ее Нестору.

Архитектор поймал ее и, обнаружив на концах карабины, понял, что это страховка. Подошел Майки и помог закрепить страховочный трос на его теле. Свободный конец матрос пристегнул к металлической петле возле мачты.

— Что происходит? — стараясь не нервничать, пытался прояснить Нестор.

— На барометре ноль, — повторил Майки, затем тряхнул тросом, проверяя его надежность.

— И что это значит?

— Я не знаю, — ответил матрос. — Я впервые вижу, чтобы стрелка была на нуле. Все может случиться.

— Что «все»?

— Вы не волнуйтесь, я за фонарем!

У Нестора имелось много вопросов, но Майки мгновенно исчез, а потом появился рядом с капитаном. Давиди глубоко затягивался самокруткой и что-то говорил, показывая рукой в сторону ночного океана.

— А где Антип? — оглядывался по сторонам Нестор.

Но на океан опустилась ночь, и только мигающая красным лампочка на флагштоке была видна.

Нестор слышал, как Давиди объясняет Майки, что по фонарю нужно постучать — видно, батареи застоялись. Наверное, матрос так и поступил, так как по океану зашарил мощный луч света. Пометавшись, луч обнаружил огромную, с десятиэтажный дом волну, которая мистически тихо неслась прямо на «Пеперчино».

От изумления Нестор открыл рот и подумал, что слишком тихо подкралась эта гигантская волна. Он подумал, что больше не позвонит Алине, что нужно быть мужчиной и ждать, когда женщина сама не выдержит и позвонит первой!

Нестор почувствовал на лице приятный прохладный ветер и понял, что его гонит перед собой волна. А затем загрохотало так, что от ужаса мышцы задеревенели. Одновременно до ушей донесся радостный голос капитана, вскричавшего «Белиссимо!», и воинственное тявканье Антипа.

А потом волна обрушилась на лодку всеми десятью этажами. Нестор почувствовал, что куда-то летит, увлеченный соленым водоворотом, что орет от ужаса, себя не слышит… А с неба на гибнущий парусник взирал с интересом Господь с лицом женщины и светло улыбался.

Нестор ударился головой об основание мачты и потерял сознание…

Через какое-то время он пришел в себя и услышал истошный крик Майки.

— Мы потеряли парус!!! — кричал матрос. — Парус!

Одним глазом Нестор разглядел капитана. Давиди стоял, широко расставив ноги и сложив на груди руки крест-накрест. Он был без страховки, а изо рта его торчала промокшая надломившаяся папироска. С разметавшимися по ветру волосами, он смотрел вдаль, прищурив очи, как мифический герой Волноборец…

«Мудак, — подумал Нестор. — Угробил нас, мудило грешный!»

Остаток волны еще раз ударил Нестора головой о мачту, и он еще раз отключился.

Что-то скребло по ушам. Ужас, как неприятно. Хотелось того, кто производит эти звуки, порвать на части!..

Нестор лежал на полу своей каюты и махал руками, стараясь отогнать звук. При этом он глубоко дышал, и при каждом вдохе к его большому носу устремлялись крупинки кускуса, рассыпанного повсюду. Вскоре Нестор закашлялся и очнулся.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить ночное происшествие. Он встал на четвереньки, а потом сел на задницу. Неслушающимися руками с трудом отстегнул с пояса страховочный трос. Сумел встать на ноги.

Казалось, что по кубрику Мамай прошел. Все, что было закрыто на полках в шкафах, теперь вывалилось и разлетелось. От кускуса, до фотографий Давиди с Антонеллой. Посуда, всякие тряпки, книги и карты, пепельницы, гитара и карандаши — все это плавало в проникшей в кубрик воде.

В голове Нестора шумело, но шаг за шагом он добрался до лестницы, напрягся и выбрался на поверхность.

Тотчас пахнуло табачным дымком, и Нестор услышал довольно равнодушное приветствие капитана.

— Сейчас начнем убирать лодку, — объяснил тот и пыхнул дымом в лицо Нестору.

По правую руку лежал на сиденье Майки и тоже курил. Он не выдыхал дым в сторону Нестора, а давал продукту горения свободно подниматься к небу, с которого по-прежнему со страшной силой жарило солнце.

— Как дела? — поинтересовался Нестор.

— Гуд, — ответил Давиди.

— Гуд, — подтвердил Майки.

Нестор поднял голову и увидел главную мачту.

— Значит, мачта на месте?

— Этот тупой грек с перепугу перепутал мачту с оторвавшимся тентом.

— Я не тупой! И не грек!

Нестор увидел скрученные металлические трубы, на которые был натянут тент. Казалось, что великан поработал металлом, равнодушно перекрутив его и изломав.

— А помощь запросили? — спросил.

— Зачем? — удивился Давиди и вновь выдохнул туристу табачный дым в лицо.

Неожиданно Нестор испытал невыносимое чувство злобы.

— Ты вчера нас чуть не погубил, мудило! Еще раз выпустишь в мою сторону дым, я тебе весь табак в глотку затолкаю. — Давиди с любопытством поглядел на Нестора, вызвав в нем еще большую злобу. — Какого хера смотришь на меня, удолбыш! — Давиди улыбнулся. — Сотри с морды улыбку, фуфель! Я русский! Со мной так нельзя! Я в девяностые под пулями выжил, пока ты винище жрал!..

Сам от себя не ожидая, Нестор ткнул кулаком в довольную физиономию капитана, затолкав Давиди в рот недокуренную цигарку. Из носа итальянца обильно потекла кровь.

На развивающиеся столь неожиданным образом события Майки смотрел с испугом, но вмешиваться в разборки капитана со спонсором считал для себя невозможным..

Глядя на капитанскую кровь, Нестор тотчас потерял чувство злобы и чуть было не извинился сразу. Сдержался чудом. Он никогда не причинял людям физическую боль, а если на его глазах кто-либо бил кого-либо, Нестор непременно желал оказаться на месте того, кого бьют. Ему всегда казалось, что тот, кого бьют, — непременно хороший человек.

Поникший, он сел рядом с Майки. Ему было нестерпимо стыдно.

Капитан утер кровь рукавом, сплюнул сукровицу за борт и неожиданно резюмировал:

— О'кей, в кубрике больше не курим, только на палубе!

Майки от удивления заерзал, будто сидел на канцелярской кнопке.

— Ну вот и договорились! — согласился Нестор.

— А теперь, — распорядился капитан, — приводим лодку в порядок и плывем дальше! Начинаем с каюты спонсора!..

В кубрике убирались только Майки и Нестор. Капитан оставался наверху и, ликвидируя последствия волны, приводил корабельную оснастку в порядок.

Кускус забился во все щели. Если остальное собрать было делом техники — осушить пол от морской воды, поставить на место идиллические фотографии Давиди и Антонеллы и все такое, — то кускус истребить было почти невозможно. Доставали по крупинке, пылесосили по очереди, а когда казалось, что все, победа, лодка переваливалась на другой борт, щели становились от маневра шире, открывая новые залежи кускуса.

— Ненавижу! — не выдержал Майки.

— Блядский кускус! — поддержал Нестор и посмотрел на потолок, в маленький иллюминатор. Он увидел Давиди, как капитан берет одну за другой искореженные трубы, на которых крепился тент, как выправляет их одними руками, разгибая и раскручивая металл словно пластилин. Нестор уставился на ступни капитана. Они были словно расплющены, похожи на ласты. Год за годом удерживая тело на качающемся судне, ступни раздались в ширину и стали похожи на медвежьи лапы.

— Смотри! — Нестор привлек внимание Майки к иллюминатору.

Матрос отключил пылесос и завороженно глядел, как Давиди играючи выправляет металл.

— Капитане! — с уважением произнес он по-итальянски. — Примадонна!

Нестору вновь стало стыдно за то, что он потерял контроль и ударил Давиди по носу. Взял из рук Майки пылесос и бросился в атаку на кускус.

К вечеру на лодке навели идеальный порядок, как будто и не было разрушительной волны. Работал навесной мотор, и «Пеперчино» продолжала шагать к Антарктике.

Давиди приготовил ужин — спагетти с овощами. Нестор попытался было помочь в готовке, но Майки удержал его, объяснив, что на лодке готовит всегда капитан. И вообще капитан на лодке отвечает за все — и за готовку, и за жизнь экипажа.

— Утром можешь сам себе готовить. Все после вахты встают по-разному, потому и готовят сами.

— Я на вахту не встаю, — уточнил Давиди, прихлебывая из граненого стаканчика ром. — Капитан всегда обязан находиться в отличной физической форме. Если что, я должен принимать решения на свежую голову!

После пережитых суток Нестор готов был простить капитану все. И его наглый взгляд, и запрет команде на алкоголь. Он и сам не собирался пить в походе, но то, что за него решают, решают за спонсора, выводило из себя.

Но сейчас, глядя на потрясающий красоты закат, на падающее в океан багровое солнце, Нестор испытывал чувство благости, даже некоторой неги. Он пил горячий чай вприкуску с вафлями и зевал в предвкушении сна…

И вдруг он вспомнил. Поперхнулся вафлей и закашлялся. Вскочил, тяжело дыша, и закричал:

— Анти-ип!

Океан молчал.

Он заметил, как переглянулись капитан с матросом, и опять закричал:

— Анти-и-и-ип! В океане эха нет.

Нестор почувствовал капитанскую руку на плече:

— Его смыло сразу же. Он маленький и легкий. Хороший был пес!.. Я хотел сделать его своим помощником!..

— Да, — подтвердил Майки. — У меня никогда не было собаки!

— Зря ты его взял…

Нестор отошел от капитана, а затем спустился в каюту, где упал лицом вниз на спальную полку и, шумно вдыхая горячий воздух, старался удержать слезы. Он вспомнил Антипа щенком, вспомнил, как Антип гонял трясогузок и висел на дубовой ветке, как его любили Верка и Анцифер…

Первые сутки путешествия оказались смертельно опасными и унесли жизнь джек-рассел-терьера.

«Господи, — мучился Нестор, — сколько еще таких дней предстоит! Умру ли я?..»

Он лежал, уткнувшись в сырую подушку, не шевелясь, словно парализованный.

А потом к нему зашел Майки.

— Твоя очередь! — напомнил. — Я — спать!

— Что?

— Вахта!

Нестор поднялся и шагнул из крохотной каюты в кубрик:

— Я пошел.

— Все очень просто, — проинструктировал Майки. — Сиди себе и смотри на GPS! Если вдруг ветер поменяется или корабль какой невдалеке, буди капитана! А меня через три часа разбудишь!

На первом своем дежурстве Нестор был напряжен и каждые две минуты вскакивал, чтобы обозреть горизонт в поисках встречного судна. Он светил фонариком, прикрепленным к голове, как у шахтера, на прибор GPS, чтобы, не дай бог, не сбиться с курса.

В душе по-прежнему болело, а из головы не выходил Антип. Нестор представил, как маленькая собачка отчаянно боролась с гигантской волной, пытаясь держать мордочку над водой, а лапками молотя изо всех сил… Понимал ли Антип, что погибает? Винил ли перед смертью его, Нестора?

А потом Нестор задремал… Сначала ему снились дети, а затем Алина — она его целовала и он ее целовал голую во все места, и она его во все места, а потом Алина что-то хотела ему сказать, но он мешал ей поцелуем. А она все пыталась, выталкивая его губы… Почему-то она оказалась одетой и стоящей от Нестора на расстоянии. Он испугался, что она сейчас скажет, что больше его не любит, но Алина вдруг залаяла голосом Антипа.

«Не лай, пожалуйста!» — просил Нестор, а она все лаяла, и было в этой картине что-то жуткое.

В конце концов Нестор проснулся и подумал, что видел ужасный сон. Еще он понял, что проспал половину вахты и что его время вышло, а он не разбудил Майки.

По-прежнему лаяла Алина.

— Не лай! — произнес Нестор вслух…

Неожиданно он вскочил и прислушался к утреннему океану.

Через несколько секунд океан залаял голосом джек-рассел-терьера. И тявканье это было настойчивым и требовательным. У Нестора мелькнула мысль, что он продолжает спать, что ему снится разумный океан Солярис, материализующий его подсознательные желания. Но ужасно мучил мочевой пузырь, и Нестор исключил галлюцинацию.

И опять собачье тявканье. Теперь в лае чувствовалось явное раздражение.

— Антип, — тихо произнес Нестор.

— Гав-гав! — донеслось в ответ.

И тут Нестор поверил в невозможное. Он рванул к борту, со стороны которого доносился лай, и увидел маленькую, в рыжих пятнах голову своей собаки.

— Анти-и-и-ип! — что есть мочи заорал. — Антипушка-а-а!

Из кубрика показалась лохматая башка Давиди. Он пыхал самокруткой, поинтересовался, что случилось и что за крики, когда капитан отдыхает.

И здесь Антип залаял так отчаянно на этих сраных мудаков, что капитан поперхнулся папироской, обжег угольком губу, но в одно мгновение вынырнул из кубрика и уже балансировал на животе, перевесившись за борт.

— Анти-и-ипио?! — обалдел он.

Терьер еще раз тявкнул, и получилось у него почти по-человечьи.

— Фигли стоять и балдеть, когда надо спасать! — пролаял Антип.

Тут-то его и поняли.

— Стоп моторы! — заорал Давиди, будто командовал эсминцем. — Я кому сказал — стоп!!!

— Кому? — уточнил Нестор.

— Да-да, — опомнился капитан. — Майки! Майки-и-и!!! Вот грязный грек!

Помятая, будто жеваная, голова матроса показалась на поверхности, протяжно зевнула, соображая про реальность.

— Чего? — спросила сонная голова.

— Глуши мотор!!! — заорал Давиди прямо Майки в ухо.

— Есть! — тотчас проснулся матрос и поскакал в одних трусах на корму.

Мотор взревел, завыл, а потом, чихнув, застопорился.

Почесываясь, Майки вернулся на палубу и поинтересовался, в чем дело. Ветра нет, чего отключились?

— Гав-гав! — услышал он справа по борту.

— Что это? — спросил, глядя на счастливое лицо Нестора.

— Антип, — ответил Нестор. — Собачка!

— Антипио, — подтвердил капитан, почесывая бороду.

Майки поглядел в океан и, рассмотрев плывущего пса, радостно приветствовал его:

— Антипацио!!!

Молодой матрос метнулся в подсобное помещение и через секунду вернулся с огромным подсаком с длинной металлической телескопической ручкой.

Взялись втроем. Подвели сетку прямо к морде собаки.

— Лезь, Антип! — попросил Нестор.

— Давай, Антипио! — подбодрил капитан.

— Держись, Антипацио! — Майки.

Наконец терьера вытащили на палубу. Спасенная собака не скулила, не глядела на спасителей подобострастным взглядом. Казалось, пес слегка злится на этих странных людей, склонившихся к нему и улыбающихся маленькими пастями без клыков. Он отряхнулся от морской воды, а тут уже ведро принесли с пресной водичкой, и Нестор хвать пса за шкирку — и поместил его отмокать от соли. А потом шесть рук мылили терьера вонючим шампунем, впрочем, Антип терпел, имея уважение к людям. После гигиенических процедур его насухо вытерли полотенцем, и собачье тело вновь обрело розовый цвет.

Пса поставили на лапы и ткнули мордой в миску, которая была щедро наполнена кусками салями, перемешанными с сыром и немецкими копчеными сардельками.

Антип принял угощение и, сохраняя достоинство, в пасть помногу не брал, по кусочку жевал, впрочем, вскоре не выдержал и принялся жрать по-собачьи, жадно, гремя миской и искоса наблюдая, чтобы его законную пайку никто не отобрал.

Команда была рада, что собака не только выжила, но и осталась здоровой.

Антип облизал миску и не торопясь отправился к основному парусу. На ходу он поднял лапу и прыснул янтарной жидкостью. Команда, оказавшаяся против ветра, простила кобелька и просто утерлась. Антип поглядел наверх, затем подпрыгнул на метр в высоту, ухватился зубами за конец толстой веревки, свисающей с парусной оснастки, немного покачался на ней, да так и остался висеть до полудня.

Собаку итальянцы зауважали. За выносливость, силу, ум и независимость. Не собака, а Соединенные Штаты Америки!..

Потихонечку на лодке все наладилось. Слава богу, следующие дни не штормило, и Нестор постепенно успокоился от крепнувшей надежды, что все же удастся выжить в этой идиотской затее.

Еще Нестор научился нести вахты и не спать, ему даже нравилось дежурить, так как в ночное время, под завывание ветра, отлично думалось про жизнь и читалось превосходно. Он специально взял на борт только трехтомник Кнута Гамсуна, который никогда бы не прочел в суетливом проживании жизни. Закрепив на лбу шахтерский фонарик, он с трудом вчитывался в нобелевского лауреата, но все же увлекся и потихонечку сравнивал себя со странным героем по имени Август. Ничего общего с фантазией норвежского писателя он не находил…

Каждое утро, накурившись вместо завтрака, с кружкой эспрессо капитан начинал свою тоскливую историю про Антонеллу, женщину, в безумии своем бросившую его, великого Давиди.

— Дай телефон, Нестор! — умолял капитан. — Две минуты…

— Зачем тебе ей звонить? — злился Нестор. — Зачем тратить деньги с единственного телефона, который, возможно, спасет нам жизнь?

— Дай, Нестор! — скулил Давиди. — Телефон жизнь спасти не может! Жизнь могу спасти я!

Нестор, по доброте своей, давал и полчаса слушал итальянский плач брошенного влюбленного. Из глаз капитана лились женские слезы, он умолял Антонеллу подумать еще и не бросать его окончательно! Судя по всему, женщина не внимала мольбам, говорила твердо — нет, и прерывала связь.

— А-а-а! Она не понимает, кого бросила! Зачем разрушила самую прекрасную любовь на свете! Ведь мир еще не знал такого потрясающего союза!..

Нестор и Майки слушали причитания капитана, и каждый думал о своем.

А потом Нестор не выдержал и позвонил Алине. Ведь прошло почти две недели.

— Ты в Антарктике, Строитель?

— Нет.

— Соскучился?

— Да… Я хочу тебя! Здесь, в океане, очень одиноко!

— Ты сам уплыл от меня, Строитель. В походах много лишений.

— Да-да, я знаю… Ты хоть иногда вспоминаешь обо мне?

— Тебя трудно забыть, — ответила она. Он был рад и чуть не прослезился.

— Ты здорова?

— Да, спасибо.

— А деньги? С деньгами все в порядке?

— Спасибо.

— Я очень скучаю!

— Ты это уже говорил.

— Да?.. А мы здесь чуть не погибли!

— Хорошо, что не погибли.

— И я так думаю…

Он ненавидел себя за то, как с ней разговаривает. Словно мальчишка, упрашивающий взрослую женщину любить его. А ведь все наоборот. Он, взрослый мужчина, мучается от слов какой-то пигалицы.

— Ты сука! — неожиданно выругался Нестор. Она молчала, но трубку не вешала. Нестор слышал в телефоне какой-то шум и, как ему казалось, ее дыхание. Потом она ответила:

— Ты молодец, Строитель! Не погибай!.. Я тоже скучаю!..

Здесь он чуть не запел ей в трубку слова любви, но она, несмотря на юные годы, была умна и быстро попрощалась, сказав, что не хочет ему мешать в таком трудном деле, как переход через Атлантический океан.

— До свидания!

Она отключила телефон, а Нестор долго липнул к трубке, как будто надеялся еще на одно счастливое слово…

— Твоя Антонелла?

Нестор вздрогнул, не заметив подкравшегося капитана.

— Это у тебя Антонелла! У меня — Алина!

— Алина… — Капитан будто пробовал имя на вкус. — Красиво. Али-ина…

— Эй, Майки! — позвал Нестор. — Держи телефон, позвони своей женщине.

— Нет, спасибо! — смутился матрос.

— Да не стесняйся ты, — подбадривал спонсор. — Пару минут!

— Не стесняйся! Чего ты? Все свои! — поддержал Давиди использование чужого телефона.

Майки согласился, ушел на нос лодки, но скоро вернулся.

— Позвонил? — бесцеремонно поинтересовался капитан.

— Позвонил.

— И чего там она?

— Все хорошо. Она у меня беременна…

— Неужели? — отозвался Нестор.

— Ага!

— А сколько месяцев?

— Да два всего…

— Надо быть осторожнее сейчас. У меня у самого двое детей! Верка и Анцифер!

— Спасибо!

Настроение у Майки заметно улучшилось, и Нестору стало приятно на душе. Но здесь опять завыл Давиди:

— Антонелла! Любовь моя! Как тебе не стыдно! Я так тебя любил! А ты мне карточку закрыла! Теперь я не могу даже куска хлеба купить! Плывем через океан без Интернета! Как ветра и карты посмотреть? По запаху иду, как свинья за трюфелями!.. Погибнем — на твоей совести три души будут!..

«Так он альфонс», — внезапно понял Нестор и сразу же поделился своей догадкой с Майки.

— Что такое «альфонс»? — не понял матрос.

— Это когда мужчина живет за счет женщины. Он не Антонеллу любит, а ее деньги! Эй! — крикнул Нестор Давиди. — Ты чувствуешь запах Антарктики?

— Чувствую, — подтвердил капитан. — И запах Антонеллы чувствую!..

— Это собака нагадила! — уточнил Нестор.

Тем временем висящий на веревке Антип боковым зрением обнаружил стаю трясогузок, летающих вокруг лодки. Некоторые, особенно наглые, умудрялись безнаказанно перелетать через «Пеперчино».

Антип спрыгнул на палубу, сел на хвост и нервно затрясся, ожидая, когда птица подлетит поближе.

— Летучая рыба! — закричал Майки.

— Ого! — обрадовался Нестор как мальчишка. — Флаин фиш!

Лишь капитану было все равно. Он прихлебывал из банки пиво и пыхал цигаркой в небеса.

Мускулистое тело Антипа среагировало, он подпрыгнул и клацнул челюстями, поймав трясогузку. Повинуясь инстинкту, собака хотела было проглотить птицу, но тут трясогузка заговорила человеческим голосом:

— Отпусти меня, старче! Я исполню три твоих любых желания!

Антип напрягся от такой неожиданности.

— Отпусти, не пожалеешь! — продолжала птица. — Хочешь, я тебе девочку устрою?

Антип смутился и задвигал ушами.

— А косточку сахарную хочешь? — продолжала искушать ненавистная птица. — Вкусная косточка!..

Ох, не верил Антип птицам! Он взял себя в руки и со словами «Да пошла ты!» мощными движениями челюсти прожевал врага и проглотил искусительницу. Птица почему-то оказалась сырой рыбой, которую Антип ненавидел.

Собаку стошнило за борт, и с этого момента она потеряла интерес ко всему летающему…

День за днем «Пеперчино» двигалась к Антарктике. Нестор настолько привык к океану, что ему казалось, будто всю жизнь плавает. Он спокойно мочился на пятиметровую волну, хоть и помнил завет друга «не ссы за борт!», научился вязать с десяток хитрых морских узлов и чувствовал себя полноценным членом экипажа.

В расписании дней ничего не менялось, и каждое утро начиналось с завываний Давиди о глупой женщине Антонелле, которая бросила его, разрушив тем самым величайшую любовь на свете!

— Дай телефон! — просил капитан.

— Да не помиритесь вы! — убеждал Нестор. — Она же женщина, она же хитрая! Она понимает, что ты в океане на пару месяцев с сумасшедшим русским и маленьким греком итальянского происхождения, что ты от отчаяния не бросишься в объятия другой бабы, потому что в океане их в принципе нет. Она спокойна! А ты мечешься, фантазируя, как она уже с другим, и все такое! Не звони! И тогда у тебя появится шанс!

— Ты думаешь?

— Абсолютно!

Давиди задумался, а потом опять застонал:

— Даже Шекспир не мог написать о такой любви, какая была между нами! Даже ваш Достоевский не сумел рассказать о таких страданиях, какие наполнили мою душу!..

Нестор вдруг заметил, как обычно спокойный Майки вдруг побледнел, сжал руками голову и закрыл глаза. Нестору показалось, что ему стало дурно, он взял парня за плечо и спросил:

— Все в порядке?

— Нет! — произнес сквозь зубы матрос. — Больше не могу! Не могу слушать про его Антонеллу, про его несчастную любовь! Затрахал он меня! — Майки встал и взмахнул руками словно дирижер. — А теперь послушайте мою историю! — почти прокричал, так что даже Антип вскочил с насиженного места. — Это настоящая история!

«Да, — решил Нестор. — Итальянцы — самая театральная нация! Чтоб вот так вот, имея всего двух зрителей, взлететь над сценой!..»

Капитан обмакнул краешек самокрутки в стакан с ромом, жадно затянулся и подбодрил своего матроса:

— Давай-давай! Поведай нам!

Лодку подбросило на волне, накрыв брызгами всех находившихся на корме. Майки стоял совершенно мокрый, а капитан сплевывал за борт намокший табак.

— Я познакомился с ней четыре года назад. Мне было двадцать один, а ей — тридцать один.

— О-о! Ты любишь расцветших женщин?.. Я тоже! Моя донна Антонелла…

— Дай ему рассказать! — разозлился Нестор. — Не все же тебе стонать целыми днями!

Майки утер от океанской воды лицо и продолжил. Он по-прежнему был бледен и улыбался слегка трагически.

— Мы очень сильно полюбили друг друга. Прожили два года, самых счастливых в моей жизни. А потом ей очень захотелось детей. Я тоже был готов. Два по-настоящему любящих человека всегда хотят детей!

— Ну, ей-то почти край! — прокомментировал капитан. — Возраст солидный! Рожать надо!

— Мы пытались целый год, но ничего не получалось. Она очень переживала. Пошла к доктору…

— В Греции дрянная медицина!

— Заткнись! — рявкнул Нестор.

Майки несколько секунд смотрел в небо, а потом вновь заговорил:

— Врач определил, что у нее все в порядке, попросил, чтобы она прислала провериться меня. Я, конечно, пошел, мне сделали несколько анализов, и доктор объяснил, что причина неудач — во мне… Я оказался на сто процентов стерилен. Есть такая болезнь, лишняя хромосома где-то. Абсолютно здоров, но ни одного сперматозоида!

— Я бы тебе одолжил! — встрял капитан. — Это как океан без рыбы! Никому не нужен!

— Мы прожили после этого еще две недели, а потом она ушла. Ей очень нужен был ребенок… Ее не было год, а потом она вернулась.

— С ребенком? — не выдержал Давиди.

— Она так и не смогла забеременеть. И жить без меня не могла. Очень любила… Ну вот, мы стали жить вместе снова. А потом я стал чувствовать, что она встречается с другими мужчинами.

— Вот змея! — обрадовался капитан. — Все они такие!

— Я понимал, что не ради удовольствия она встречается, не шлюхой родилась, а ради того, чтобы забеременеть. Мне было очень тяжело, но я держался…

По вечерам мы играли в брисколо с моим лучшим другом Аристофаном, а потом…

— …а потом она забеременела от него, — закончил Давиди.

Майки еле сдерживался. Губы его тряслись, но он должен был сказать еще несколько фраз.

— Она забеременела от моего лучшего друга… И я рад этому… Теперь там, где я живу, одни смотрят на меня с состраданием, а другие, которые еще не в курсе, поздравляют с будущим ребенком. Но потом все они будут показывать на моего сына и с усмешкой кричать на всю улицу: «Посмотрите, как этот мальчишка похож на Майки Бароне!» — Он взглянул на небо, затем на темнеющий горизонт, сложил руки на груди. — Вот моя история!..

— Банальная, как и все греческие мифы! — определил капитан.

Опытный и прозорливый, он не сумел разглядеть в глазах Майки нечто новое, уже не театральное. Так бывает, когда актер заигрывается и достигает совершенного перевоплощения. Он становится в этот момент не помнящим себя, оторвавшимся собственной душой от реальности, как птица, опьяненная полетом, вылетает в стратосферу. И эта перемена стала для Давиди фатальной.

Выхватив нож, Майки прыгнул на капитана и вонзил лезвие ему прямо под сердце.

Нестор ахнул от неожиданности, а Майки продолжал ворочать ножом между ребрами Давиди. Нестор услышал самый омерзительный звук в своей жизни — то нож скребся о кости.

Лаял на весь океан Антип, чувствуя, что между людьми произошло нечто ужасное. Нестор стоял как вкопанный, будто его парализовало от произошедшего.

Тело капитана медленно сползло на палубу.

Давиди Фреши умер с открытыми глазами и дымящейся цигаркой в зубах. Его правая ноздря надула огромный кровавый пузырь.

— Ты что сделал? — спросил Нестор, чувствуя, как стало у него во рту сухо и неприятно. Майки стоял над капитаном, держа в руке окровавленный нож, и шмыгал носом, готовый еще раз нанести удар. — Что ты сделал? — повторил Нестор странный вопрос.

— Я его убил, — дал странный ответ матрос Майки.

— Зачем?

— Я сам могу довести лодку до Антарктики. У меня такие же документы капитана, как и у этого гада. Просто раньше опыта не было!

— На хрена нам Антарктика!.. Ты убил капитана! Нам надо сообщить обо всем по радио!

Запахло кровью. Густо запахло!

Майки смотрел на Нестора и на глазах терял самообладание, как будто только сейчас до него стало доходить, что он убил человека. Роль была доиграна, приступ сошел на нет, душа вернулась, птица потеряла сознание от нехватки кислорода и разбилась о землю.

— Мама! — позвал матрос.

— Мы его сбросим в воду! — решил Нестор.

— Что?

— Утопим тело.

В глазах Майки взошло солнце надежды.

— Сбросим в воду сегодня, а завтра сообщим, что пропал во время ночной вахты!

— Правда?

— Скотиной был Давиди Фреши, скотиной и сдох!

Вдвоем они подняли капитанское тело, из которого продолжала фонтаном бить кровь. Оба измазались с ног до головы, а Нестор еще подумал, что в человеке не может быть столько крови, что это какая-то аномалия!.. Выбросили Давиди за борт…

Долго потом мылись, соскабливая капитанскую кровь.

— Его через полчаса акулы сожрут! — сказал Майки.

— Наверное…

— Есть хотите? — спросил матрос.

Нестор повернулся к океанской волне и вывернул в нее свой желудок.

— Который час?

— Шесть.

— Радио через час, надо подумать, что сообщить…

По радио команде «Пеперчино» посочувствовали. Спросили, дойдут ли без капитана. Получив ответ, что как-нибудь, попросили по окончании маршрута написать бумагу, при каких обстоятельствах погиб капитан. Для отчета… Утешили тем, что накануне в Тихом команда тоже потеряла капитана. Пьяным вывалился за борт.

— Иди спать! — распорядился Нестор. Он осознал, что этому мальчику всего двадцать пять лет и он почти годится ему в сыновья.

— Вы подежурите?

— Давай-давай!

Нестор почитал немного из «Августа», представил себе, как раньше сушили селедку на скалах, а потом заснул, и приснилась ему Алина. Как всегда, сон был откровенно эротическим. Нестор просматривал его, шумно дыша. Он чувствовал ее кожу, тончайший запах родной самочки, сладкое дыхание любимой женщины, она была податлива его рукам, и все было доступно длинным мужским пальцам… А потом она вдруг запахла сырой рыбой, а кожа ее покрылась блескучей чешуей.

— Help! — почему-то кричала Алина по-английски и мужским голосом. — Help! — Огромной сильной рыбой она взлетала над волной и жалобно повторяла: — Спасите!

— Конечно, родная! — шел Нестор во сне на помощь. — Я спасу тебя!

Он проснулся с чувством, что воздержание ему не на пользу. А еще он опять просрал вахту, проспав всю ночь.

— Спаси, Нестор! — услышал он слабый голос, доносящийся с ближней к лодке волны. — Устал я! Ох, притомился!..

Он узнал этот голос и подумал, не запустить ли двигатель, чтобы его лопастями срубить Давиди голову… Изначально рожденный и воспитанный гуманистом даже по отношению к врагу, Нестор разочарованно вздохнул и заорал:

— Майки! Подъем!

Матрос выскочил из кубрика, пытаясь на ходу влезть в штаны:

— Что случилось?

Нестор указал пальцем в океан и пропел:

— Ка-пи-та-но!!!

Майки, увидев плывущую голову, почему-то просиял и кинулся к борту:

— Давидио!!!

Капитана вытащили за трусы с помощью крюка для подъема рыбы. Мокрый и дрожащий, потерявший в воде рубашку и штаны, он лежал на палубе беспомощной камбалой и стучал зубами.

— Браво, капитане! — не унимался Майки. — Салютто!

— Дайте р-р-рома, — выговорил Давиди. — И па-пир-р-роску!

Майки метнулся в кубрик, а Нестор тем временем вглядывался в тело капитана, в его волосатую грудь, и дырки от ножа в зарослях не находил. А как же кровь, которую они вчера смывали?..

Капитан высосал почти полбутылки рома, выкурил с десяток цигарок. Наевшийся равиоли и завернутый в одеяло, он стал рассказывать:

— И на старуху бывает проруха!.. Слишком много я выпил вчера рома и вышел отлить на корму. Ты, — он посмотрел на Нестора, — ты, как всегда спишь на вахте, спонсор!.. А здесь ветер поменялся, две волны столкнулись, лодка подпрыгнула, и я вылетел на волю с членом в руках! Я орал тебе, русский идиот, — помоги!!! Помоги! Твой капитан в беде!!! А ты, болвано, спал как мертвый медведь!

— Прости, капитан! — осознал Нестор. — Прости, Давиди!

— Я понял, что сам себя не спасешь — никто не спасет! И я поплыл за лодкой, я не экономил сил, я клялся себе, что не погибну, ради Антонеллы, ради нашей возвышенной любви!.. Я — океан, наполненный рыбой! Не то что ты, Майки!.. Антонелла родит мне близнецов, мальчика и девочку, и мы…

Нестор ждал повторного убийства, но Майки сидел как ни в чем не бывало и восторженно слушал о самоспасении капитана.

— Мы шли семь узлов! — напомнил Нестор.

— И я плыл семь узлов.

— Мировой рекорд!

— Я хорошо плаваю! Всю жизнь в море!

— Мировой рекорд для бегуна на короткие дистанции!

— Дай позвонить!

Нестор хотел было отказать, но, пересекшись взглядом с Майки, снял спутниковый телефон с шеи и отдал Давиди.

Капитан долго не мог совладать с клавиатурой, тыкал непослушными распухшими пальцами в дисплей. Наконец у него получилось, и команда услышала то, что уже прослушивала десятки раз. Ненавистная пластинка закрутилась вновь, вызывая у слушателей законное омерзение. «Антонелла… любовь моя… наши души… мой океан…» Задолбали эти немодные треки!..

Всю следующую неделю на лодке ничего особенного не произошло. Лишь Нестор, как змея, снял с себя сгоревшую и высохшую кожу, сменив ее на новую. Обросший бородой, смуглый и похудевший, он стал похож на итальянца…

Еще сломался опреснитель, и Давиди запретил пользоваться водой для гигиены, оставив лишь по триста миллилитров в сутки, чтобы рожу с утра умыть. Питьевой воды оставалось навалом — пятилитровые бутыли были расставлены во всех местах, пригодных для ее хранения.

— В Антарктике снег топить будем! — подбодрил Давиди. — Чистейшая на планете вода!

А потом оказалось, что опреснитель вообще не работал! Уже два года как вышел из строя. Хотели набить рожу капитану, но он объяснил, что настоящий моряк и в ста граммах вымоется!.. Пощадили…

Одна радость — Давиди перестал говорить об Антонелле. То ли рассказ Майки на него подействовал, то ли понял, что с Антонеллой действительно все завершилось.

Плыли молча и скучно.

Нестор дочитал трилогию «Август» и все свободное время учился вязать морские узлы.

Майки вызывал всеобщую зависть, так как мог спать сколько угодно и где угодно. Ему требовалось пять секунд, чтобы погрузиться в глубокий сон. Что он в нем видел? Может быть, свою беременную донну, а может, еще что…

Давиди Фреши, поглядывая на GPS, все больше лежал на корме и думал о чем-то своем. О чем?.. Всем было наплевать!

Единственный всплеск эмоций произошел, когда Нестор увидал большую птицу, которая летела пересекающимся с «Пеперчино» курсом. Она была похожа на бомбардировщик, летящий метать бомбы на гражданский объект.

— Птица! — указал пальцем Нестор. Капитан поглядел в небо, подскочил и сказал:

— Это птица зула! Самая редкая птица в океане! Самая независимая! Она живет в воде! Ей не нужна суша!

И действительно, птица ни разу не взглянула на лодку, продолжая свой тяжелый полет.

— Надо очень громко крикнуть! — предложил капитан. — Тогда она, может, нас и заметит!

Нестор сложил ладони рупором и что было сил крикнул:

— Зу-у-улла-а-а!!!

Не меняя курса, птица лениво оглянулась, показав свой горбатый, как у орла, клюв, тотчас потеряла интерес и полетела дальше.

На весь океан, подпрыгивая и извиваясь в воздухе, желая поиметь большую трясогузку, истерично лаял Антип.

Через десять дней «Пеперчино» попала в холодный шторм, что говорило о приближающейся цели. Никто не волновался, каждый знал, что делать, и лодка вышла из опасности без потерь.

— Если не смыло в океан, — объяснял капитан, одетый во все зимнее, смолящий самокрутку, — если не смыло, то в океане погибнуть трудно.

— А в десятибалльный шторм? — спросил Нестор, поднимая на уши огромный воротник медвежьего полушубка.

— В десятибалльный нужно замуровываться в кубрике и молиться!

— Может, на спасательный плот? — предложил Майки, стягивая ремешки кожаных сапог на меху.

— Я не знаю никого, кто бы спасся на плоту! Плоты находят, а людей на них нет!..

— Да-а, — произнес Нестор, задумавшись.

— Да-а, — подтвердил Майки…

Пятого числа, в шесть пятнадцать утра, прошедшая пять с лишним тысяч миль команда услышала крик вахтенного Майки Бароне.

— Антарктика-а-а! — кричал он. — Земля-а-а!!!

Глава 12

Эй, ты слышишь меня?.. Хеллоу!.. Ну хорошо, я знаю, что прошла только половина срока… Эй!.. Ну давай мириться!.. Я знаю, что ты хочешь! Клянусь, не буду тебя раздражать!.. Пожалуйста!

— Стал вежливым?

— Я стараюсь.

— Что ты хотел сказать?

— Я хотел сказать, что создал целый мир!

— Ого!..

— Да-да! Он огромен и прекрасен!

— И что это за мир?

— Это Земля и люди, населяющие ее!

Если бы гранит мог поперхнуться, он непременно бы поперхнулся.

— Землю и людей создал я, — уточнил он.

— Подожди!.. Я трудился над этим пятьсот миллионов лет!

— А я затратил куда меньше!

— Я подарил людям любовь!

— Этот дар они имеют от меня давным-давно.

— Я научил людей добывать пищу и наградил их талантом мореплавателей!

— Скажи, а чего ты им дал такие имена?

— Какие?

— Дурацкие. У одного имя даже кончается на «фер». Прямо как Люцифер!

— Не знаю, про кого ты. Я создал много людей!

— Ты собираешься убить некоторых?

— Ну… кое-кого…

— Ты уже пытался живодерничать! Нехорошо! Животные ни при чем!

— Так это ты вмешался и сделал ситуацию нереальной?

— Всегда есть место чуду.

— Чудес не должно быть много! Чудеса отвлекают от будней и делают людей несчастными!

— Ты опять меня учишь, малыш?

— Нет, я высказываю свое мнение.

— Ну-ну… Какие планы?

— Мне там надо завершить кое-что, отшлифовать работу.

— Работа — это хорошо.

— А ты что делаешь?

— Я?.. У меня созвездие Лебедя. Ты же знаешь о моей новой затее. Я тебе говорил.

— Ах да! Какой ты нерасторопный!

— Мне спешить некуда! Времени нет!

— Можно просьбу?

— Давай.

— Можешь не вмешиваться?

— Во что?

— Ну, в то, что я создал… В общем, в то, что я шлифую там?

— Давай, малыш, шлифуй…

— Значит, обещаешь?

— Эй, ты где?.. Почему не отвечаешь?..

Он так и не дождался ответа от гранитной глыбы. Начался отсчет следующего миллиарда лет…

Глава 13

Анцифера раздражало и одновременно мучило, что Алина настаивает на том, что видит в дыре смерть его отца. Ему казалось, что она придумывает себе картинки как остаточное явление любви к Нестору, как подсознательную вину из-за любви к нему, Анциферу, сыну Нестора.

— Мой отец умер от рака легких! — твердил Птичик. — Он никогда не плавал в океане!

— Ты сам сказал, что я должна настроиться и тогда увижу!

— Я говорил про космос! Я видел созвездие Лебедя! А ты видишь какую-то хрень!

— Вероятно, — она усмехнулась, — в твоей подмышке показывают разное кино. Мультизальный кинотеатр!

Анцифер зашел домой и обнаружил семейство в полном составе.

Мать демонстративно не обращала на него никакого внимания, Хабиб тотчас убрался в свою комнату, и только Верка бросилась навстречу брату.

Птичик был удивлен таким проявлением сестринской любви, впрочем, дал ей обцеловать свое лицо, а потом Верка потянула его в комнату на интимный разговор.

— Ну, говори! Не тяни.

Верка собралась, оправила майку на пухленьком, почти детском животике и выпалила:

— Я больше не люблю Борхито! Мне с ним скучно, он не растет, и у меня с ним не бывает оргазмов!

— Так уходи от него!

— Жалко мне его. Он будет страдать!

— Пострадает и перестанет!

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Мне придется вернуться к матери и жить в этой комнате!

— Живи.

— А ты?

— Я с женщиной живу. У нее есть квартира.

— Да ну?! А я знаю ее?

— Знаешь.

— Да ну?! А кто это?

— Это Алина, подруга отца!

Верка открыла рот и долго его не закрывала, осмысляя услышанное. Потом рот закрыла и уточнила:

— Это которая нашу семью ограбила?

Анцифер засмеялся:

— Кто тебе это сказал?

— Мать. Да я всегда об этом знала!

— Алина была женой отца, он ей квартиру подарил. Ведь должна она была где-то жить!

— Ее проблемы!

— Ну так я вот тебя сейчас выброшу на улицу, и чего делать станешь? Опять к Борхито пойдешь?

— Это чего это ты меня выбросишь?!! — нахмурилась Верка, как в детстве, когда собиралась драться с братом. — Твоя, что ли, квартира!!!

— Не моя, но у меня сил больше!.. Да ты не бойся, я для примера. Каждому нужно где-то жить! И это дело отца было, кому и что дарить. Согласна?

Верка напряженно думала.

— Ну да, папуся для нас все делал.

— Правильно. И нечего сейчас его осуждать, когда он утонул.

— Куда утонул? — не поняла Верка.

— То есть умер… Ты лучше у матери спроси, куда она наш дом дела, который отец построил. А он ведь несколько миллионов стоил. Хватило бы, чтобы нам с тобой по отдельной квартире купить, и еще на жизнь осталось бы!..

— Мам! — заорала Верка. — Мам!.. Где ты там!!!

— Гав-гав! — поддержал Антип. Он жил в детской комнате и часами висел на дверной ручке.

Она появилась, большезадая, с плохо прокрашенными волосами и с подозрением в глазах:

— Ну чего тебе?

— А ты куда папусин дом дела? — поинтересовалась дочь.

— Какой дом?

— Который папуся построил для нас! Птичик говорит, что он несколько миллионов стоил! Я хочу отдельную квартиру!

Мать посмотрела на Анцифера глазами — гиперболоидами инженера Гарина, собираясь испепелить сына на месте.

— Что за разговоры! — наехала она.

Птичик улыбнулся:

— Да не страшно, мам. Давно уже! А дом ты, тетя Рая говорила, спустила на своего хорька Хабиба! Продала за копейки, так тебе кувыркаться с Хабибом хотелось! И Верка в тебя пошла! Хорошо, хоть она мужикам не платит!

— Да я тебя!..

Мать стала подпрыгивать на месте, но никто не понял, что это за ритуал такой новый.

— Ты чего, мам? — улыбнулась Верка. — Сейчас пол проломишь!

Она сделалась красной, и все продолжала подпрыгивать. Затем краснота перешла в бордовый окрас, спускающийся от лица к шее, от шеи к плечам.

— Ее замкнуло, — определила Верка. — Сейчас того!..

Анцифер поднялся со стула, подошел к матери и обнял ее:

— Ну успокойся, мам! Успокойся! Мы тебя все равно любим!

Тут и Верка подошла к матери и обняла ее крепко-крепко.

Неслышно из коридора нарисовался Соевый Батончик Иван Хабибович Оздем. Он втиснулся между братом и сестрой, крепко ухватив мать за подол.

Она перестала подпрыгивать и заплакала, да так горько, что омыла слезами всех своих детей. И столько от нее отошло несчастной жизни, что тела братьев и сестры покрылись мурашками и наполнились нервической энергией. Сначала Верка стала подпрыгивать, затем мать за старое принялась, а потом и Птичик с Соевым Батончиком не выдержали. Так они и подпрыгивали где-то с час, объединенные общим духом одной турецко-русской семьи.

А когда все успокоилось, она, вспотевшая и обессиленная, рухнула в кресло и вынесла приговор:

— Хабиб во всем виноват! Он меня с пути истинного сбил!

— Турок, одно слово! — горько вздохнула Верка. — И вот ведь — ни одного подарка за всю жизнь не сделал!

— Папа!.. — пролепетал Иван Хабибович Оздем.

— Ну ладно! — определился Птичик и пошел из комнаты. Вся семья двинулась за ним.

Обнаружили Хабиба запертым в туалете.

— Выходи, друг! — попросил Анцифер. — Выходи!..

— Эй! — поддержала Верка. — Твой, что ли, туалет?

Грозно рычал Антип, поддаваясь всеобщему агрессивному настроению.

Мать хлюпала носом, а Соевый Батончик поскребся в дверь, неустанно повторяя: «Папа, папа!»

На зов сына Хабиб покинул убежище и предстал перед семьей пленным.

— Все, — определил Птичик. — Все! — Хабиб поднял на него испуганные глаза, давно уже не похожие на спелые маслины, и ожидал от этого огромного подростка насилия. — Все, ты больше здесь не живешь!

— А где? — спросил Хабиб.

— Ну как где? — удивился Анцифер и уточнил: — У каждого человека есть своя родина. Там ему лучше жить! Где родился, там и пригодился!.. Давай, дорогой, собирай вещи!

Хабиб было к матери оборотился, протянув к ней худые руки, но та виновато отвернулась, совершая в очередной раз предательство.

Всей семьей собирали Хабибовы вещи, оставили только кальян на память о нем, а он сидел в кухне на табуреточке и глядел в окно на осень. В этой стране всегда осень, думал он, даже когда лето и зима.

Мать его ребенка достала с полочки турецкий паспорт и протянула мужу.

— Я провожу его! — вызвался Птичик.

Он взял чемодан с вещами отчима и пошел на выход. Как бычок на заклание, поплелся за ним Хабиб. Уже в дверях он вскинулся и спросил:

— А сын?.. Сын мой как?

— Как-как! — отшила Хабиба Верка. — Ребенок с матерью должен жить!

Анцифер шел по улице чуть впереди Хабиба и думал о том, что не всегда мальчик должен оставаться жить с матерью. Сам бы он предпочел остаться с отцом, но Нестор умер, не оставив вариантов.

— У меня нет денег на самолет! — признался Хабиб.

Анцифер оборотился и, немного подумав, решил:

— У тебя вид на жительство российский есть! Быстро найдешь работу, недели за две заработаешь на билет.

Хабиб кивнул, а потом неожиданно заплакал. Его густые, похожие на оливковое масло слезы капали на асфальт.

Птичик подошел к нему и сказал:

— Обними меня, я дам тебе силы!

И Хабиб обнял этого странного подростка и действительно ощутил прилив сил, он больше не плакал, а успокоенно дышал на плече пасынка.

Через минуту Анцифер осторожно отстранил от себя Хабиба и добавил на прощание:

— А теперь уходи!.. Зверь!..

Возле подъезда Анцифера поджидал учитель.

— Ты где был?! — заорал. — Я в тебя вкладываюсь, а ты не ценишь!.. Где прячешься?! Я стараюсь, а ты!..

— Не надо кричать! — попросил Птичик. — Я же не раб ваш. У меня своих дел много!

— Почему ты не ходишь в институт?

— Я влюбился.

Учитель был обескуражен. Он знал, что такое быть влюбленным. Вспомнил рыжую Джоан и поинтересовался:

— А как же Нобелевская премия?

— Отложим.

— Надолго?

Анцифер пожал плечами: мол, кто знает, сколько любовь продлится.

Учитель сел на тротуар, обхватив руками голову. Он понял, что появившаяся надежда стать великим педагогом, чей ученик прославит Россию, канула в Лету. Перспектива возвращения в обычную школу на должность учителя физики навевала мысль о самоубийстве.

— Да не переживай ты так, учитель! Все еще будет!

— Тебе не понять! Когда перед тобой открыты все двери мира, когда ты обласкан планетой и любимой женщиной, вдруг тебе на голову падает горшок какой-то старухи Мейсен — и все! У тебя ничего нет! Твои мозги пусты и бездарны! Девушка твоя, солнце всей твоей жизни, отворачивается от тебя, — а зачем тогда жить?! Зачем жизнь без рыжей Джоан?..

Анцифер глядел на учителя, на его поражение от собственной жизни, и искал выход. Он нашел его быстро:

— Я тебе помогу.

— Как? — спросил учитель, в его глазах бултыхнулась надежда: — Вернешься в институт?

— Нет.

Надежда бултыхнулась и захлебнулась.

— Я решу пять самых трудных задач в истории и их решение подарю тебе! Если не будешь дураком, хватит на всю жизнь! И женщина вернется. Солнце твое! Согласен?..

Пообещав учителю вознесение на олимп славы, Птичик вернулся домой.

— Проводил? — поинтересовалась мать.

— Сука ты все-таки!

Она хотела было обидеться и запереться в своей комнате, но Анцифер удержал ее за руку.

— Ладно, — сказал. — Мне нужно у тебя спросить…

— Не хочу я с тобой разговаривать!

— Ну прости!

— Весь в отца! Тот тоже мудаком был!

— О'кей, один-один!.. Ничья! Я как раз об отце и хотел спросить…

— А чего о нем спрашивать! Чего о нем неизвестно? Лежит себе отдыхает, когда вся его семья страдает!

— Хорош, мам!.. Лучше скажи, не помнишь, что отец перед смертью сказал?

— А чего он сказал? Бред нес всякий! Тебе мозги напоследок решил покалечить. Кажется, удалось!

— Чего он сказал, мам?

— Другой левел! — крикнула из комнаты Верка, играющая с Соевым Батончиком. — Папуся сказал «другой левел», я сама слышала! Кстати, а что такое — другой левел?

Анцифер встрепенулся от Веркиных слов, будто ему стрела в сердце вонзилась, на глаза навернулись слезы, и он попятился, лишенный сил, в комнату, где упал на ковер лицом и заплакал, как в детстве.

А потом Верка гладила его по огромной мускулистой спине, успокаивала, приговаривая:

— Я тоже по папусе скучаю…

— Я могу у тебя жить? — спросил Птичик Алину.

— Если я попрошу, ты должен будешь уйти без вопросов!

— Согласен.

Они лежали в кровати, и Анцифер с удовлетворением чувствовал под собой новые простыни.

— Слишком много секса, Физик! — сказала она. — Я теряю себя!

— Ты всегда можешь отказаться.

— Не могу.

— Парадокс?

— Да.

— Женщине не нужно столько думать. Мыслительный процесс в конце концов делает человека несчастным, особенно женщину.

— Наверное.

Она кормила Анцифера непрожаренным мясом, стирая с его подбородка кровавые капли…

А потом они смотрели в черную дыру. По очереди. Он видел созвездие Лебедя, а она — гибнущего в океане Нестора.

Он постоянно спрашивал, что она наблюдает, и Алина начала врать, что ей представляется звездное небо. Она не хотела злить его.

— Ты больше не видишь отца?

— Нет.

— Знаешь, что он мне сказал перед смертью?

— Что?

— Его последними словами были — «другой левел». Мне кажется, перед смертью он что-то понял, что-то очень важное.

— Хорошо для него.

— Он смеялся, перед тем как умереть.

Она помнила Нестора совсем другим, с истерикой в душе, которую он с трудом сдерживал, помнила, как он пытался любить ее, но был совсем немощным. Вспоминала, как он смотрел на нее обреченно, когда она уходила от него в последний раз… А потом ее нашел его друг, чтобы передать деньги… Она целый год прожила с ним, называя Другом. Ему это очень не нравилось, он просил звать его по имени, но она продолжала мучить любовника, пока не замучила до нервной болезни. Друг улетел в Италию и совершил на своей лодке «Светлана» кругосветное путешествие. Через год он позвонил Алине и сказал, что вылечился от нее. Почему-то в ответ она сказала «спасибо» и представила себя бородавкой, которую выжгли кислотой…

По ночам Анцифер запирался в кухне и решал дифференциальное уравнение Ван дер Поля. Ему понадобилась неделя, чтобы найти ответы, для чего он создал некую свою математику с принципиально новой системой отсчета.

Всю эту неделю Анцифер не дотрагивался до Алининого тела, был отстранен от всего мирского, а она не мешала ему, только мясо жарила с кровью.

Чтобы доказать гипотезу о дружественных числах, Птичику понадобилась леска с крючком. Он забросил снасть в черную дыру и выловил со дна души своей лишь каплю… Решение пришло через три дня.

Ко всем задачам «Коуровской тетради» им было найдено три последовательных математических ключа, которые он про себя назвал «сафроновские ключи», понимая, что в историю они войдут под именем учителя.

Затем была обратная теорема теории Галуа…

Последней аксиоматическая теория множеств ZFC — теория Цермело-Френкеля с аксиомой выбора. Он нашел три непротиворечивости этой теории и создал модель для нее, введя в математический анализ понятие «горшок старухи Мейсен» как синоним Провидения, как поправку Вселенной.

Анцифер хотел решить еще несколько задач впрок, но талант весь вышел, а эликсир гениальности был вычерпан из души до пустынной сухости.

— Все! — сказал себе Анцифер, разглядывая совершенно сухой крючок. — Я больше не математик и не физик. Кто я? — спросил. — И какого черта я истратился для бездарного учителя?.. — И сам себе ответил: — Пусть к учителю вернется его рыжая Джоан, ведь без любви этот мудак руки на себя наложит!

Надо сказать, что учитель на все сто процентов воспользовался подарком ученика. Вернувшись в Лондон, он представил в университет решение уравнения Ван дер Поля, был прославлен во всех средствах массовой информации и получил собственную лабораторию для свободных поисков, а также неограниченное финансирование свободных изысканий.

Учитель послал чек на три тысячи фунтов старухе Мейсен, но чек вернулся по причине смерти адресата…

А Джоан все не появлялась, оставляя его душу в смятении… Где же она, где любовь его жизни?.. Кто разделит с ним его успех?! Слава нуждается в истинном сопереживании с ней!.. И тут он понял! Настоящая девушка, а такой он считал Джоан, настоящая аристократка не читает газет и не смотрит новостийных программ!.. Как же он раньше не додумался! Вот ведь осел!..

Соискатель на любовь собрал газетные вырезки, сложил их в большой конверт, прикрепил визитную карточку и выслал послание специальной курьерской велосипедной почтой по адресу, где проживала его мечта, его главная составляющая счастливой жизни… И она появилась! Вся облитая солнцем, Джоан космическим вихрем вернулась в его судьбу и вверила всю себя его гениальному разуму и безграничным чувствам.

В новом доме они предавались любовным утехам, особенно ярок и изобретателен был он. Бывший учитель дышал Джоан, слизывал с бледного английского тела веснушки, зарывался в ее рыжие волосы и кричал на весь свет, что горит в солнечном огне! А когда длинной дорожкой поцелуев он спускался к ее животу, к маленькому рыжему солнцу, почти терял сознание. Волшебные молекулы заселяли его нос, кора головного мозга приходила в движение, и он чувствовал себя собакой Павлова, которой показали кусок колбасы и разрешили наброситься на нее…

А потом они поженились, и она стала миссис Иванофф. Вот такую фамилию прославил учитель на весь мир, дав ее родившимся у Джоан близнецам.

Со временем коллеги и студенты стали называть ученого дядей Ваней, он не протестовал, становясь все известней благодаря решениям все новых нерешаемых задач.

На одной из пресс-конференций он рассказал о том, как произошел термин «горшок старухи Мейсен», позабавив научное сообщество оригинальностью и изысканным чувством юмора.

В тридцатых годах его дважды выдвигали на Нобелевскую премию, и в две тысячи тридцать девятом он ее получил — за открытие трех последовательных ключей, которые носят его имя. «Ключи Иванова».

Читая Нобелевскую лекцию, дядя Ваня вспомнил гениального русского мальчишку Анцифера Сафронова, слегка запнулся и про себя обозвал его говном.

Учитель Иванофф прожил потрясающую жизнь, наполненную любовью и наукой. Он умер лишь в две тысячи семьдесят втором году почтенным долгожителем. За три дня до кончины в бреду он повторял какое-то сложное русское имя и все ругал это русское имя словом «Люцифер»…

Решив для учителя пять неразрешимых задач, опустошенный, он вернулся к Алине сердцем и спал с нею, как спал бы с сестрой, с чистым помыслом. Она мучилась, не понимая, что с Анцифером, почему он охладел к ее телу, почему отстранился душой. Он не объяснял, вообще не чувствовал, что она мучается, просто ел жареное мясо с кровью и глядел в черную дыру, уговаривая и ее делать то же самое. В его взгляде больше не было стали. Глаза сделались обыкновенно карими и слегка отрешенными.

А потом она не выдержала, кинула в него куском сырого мяса и заорала:

— Я не могу больше смотреть, как твой отец умирает! Мне от этого больно!

Он посмотрел на нее с жалостью:

— Да, тяжело, когда любимый человек ежедневно расстается с жизнью на твоих глазах! Так ты говоришь, что Нестор утонул?

Она вдруг увидела себя со стороны. С растрепанными волосами, почти тридцатилетняя женщина в бешенстве кричит на шестнадцатилетнего мальчишку, зависимая от него, больная им, изуродованная им!.. Она взяла себя в руки и сказала как можно спокойнее:

— Уходи, Физик.

— Почему?

— Я тебя больше не люблю, Физик.

Он долго смотрел ей в глаза, одновременно протирая спиртом телескоп для подмышки. Потом опустил взгляд и стал собираться.

— Прощай! — сказал в дверях.

— Прощай, Физик.

Она думала несколько дней. Не спала, лихорадочно анализируя, что с ней случилось. Всего несколько месяцев с этим мальчиком, который не сделал ей ничего плохого, а ощущение, будто всю жизнь с властным мужиком мучилась. Мучилась и любила мучительно… А может, и не его любила, а продолжение Нестора, то, чего ей в нем не хватало, что было в Анцифере… К черту все их семейство!.. Сил нет больше!!!

Через неделю, похудевшая, подурневшая лицом, Алина позвонила Мебельщику.

Птичик вновь поселился в материнской квартире. Он совершенно ушел в себя и не обращал внимания на свихнувшихся домочадцев.

— Почему ты не ходишь в институт? — наезжала мать, впрочем, без всякого энтузиазма — так, побурчать лишь.

— Мне шестнадцать лет…

— Тогда на кой черт поступал?

— Ошибся.

— А я только в седьмой класс хожу, — удивилась Верка. — Может, мне тоже в институт?

— Ага, — ехидно смеялась мать. — Лучше в армию!

— Зачем?

— Там мужиков много! Ха-ха!

— Сука! — прокомментировал Анцифер.

Она переменилась в лице и оборотилась к сыну:

— Я у вас сука! А вы кто? Один долбанутый на всю голову! Разожрался, как кабан, моими трудами и тунеядствуешь в моей квартире!

— Ты ни одного дня в жизни не работала, — уточнил Птичик.

Она, казалось, не слышала и принялась наседать на дочь:

— А ты! С бешенством матки в четырнадцать лет! Это я сука?!

— Что такое «матка»? — поинтересовалась Верка.

Здесь появился Соевый Батончик. Принялся цепляться за мать.

— И этот еще здесь! Пошел отсюда! — и пнула ногой Ивана Хабибовича Оздема, как когда-то пинала Анцифера.

Впрочем, отлетевший к окну Соевый Батончик не заплакал, сел возле батареи и пытался понять, что с ним произошло.

— Я его усыновлю! Ванька, иди ко мне! — закричала Верка. — Ты не мать, а фашистка! Хабиба выгнала, собственного ребенка издеваешь!

— Издеваешься, — поправил Анцифер.

— Нас всю жизнь мучила, папусю до смерти извела! Как теперь жить?!! Как на мир смотреть человечьими глазами!!!

— Ты не очень! — грозно зашипела на Верку мать. — Ишь, театр устроила!

— Ну ладно, — тотчас согласилась Верка, отказываясь от гневного пафоса. — Может, мне в артистки пойти?.. И вообще, давайте жить дружно!

— Давайте, — согласился Анцифер. Во всю физиономию улыбался Ванька.

— Я вам кое-что должна сказать, — сделалась совсем серьезной мать. — Вы уже все взрослые, справитесь!

— С чем? — Верка была заинтригована.

— Я должна уехать на несколько дней… На неделю… Может, больше…

— Куда? — удивилась Верка.

— Я тут с теткой Раей помирилась… Мне надо в Турцию… По делам…

— К Хабибу? — совсем обалдела Верка. — Возьми меня с собой!

— Да нет, — уточнил Птичик. — Зачем ей Хабиб? Нового найдет! Натрахается и вернется!

— Сволочь же ты! — рявкнула мать в ответ.

— Разве не правда, мам?.. Ну признайся!.. Нам все равно!

— Мам, возьми меня с собой! — уговаривала Верка. — Ну пожалуйста!

— Тебя там утащат, — предупредил Анцифер сестру. — Сделают наркоманкой и в публичный дом за сто долларов продадут!

— А чего так мало?

— Вот дура!

— А мамусю в публичный дом не продадут?

— Она бы бесплатно пошла, да не берут!..

Мать хотела было огрызнуться, но здесь в дверь позвонили. А на пороге — тетя Рая…

Уж сколько обнимались, целовались! Даже Птичик чмокнул тетку в мягкую щеку, а со своей стер ее помаду.

Тетка как-то незаметно наготовила всяких вкусностей, успевая приласкать всех детей, дать им досыта женского тепла. Даже Анцифер с удовольствием поддавался Раиным объятиям, так в них было уютно и радостно. И Антипу досталась ласка теплой руки, от которой он отвык со времен Нестора.

— Я тебя люблю, теть Рай! — признался Птичик.

— А я тебя люблю еще больше, чем он! — Верка. И Ваньку расцеловали всласть.

Тетка вытащила из передника конфету и протянула малышу:

— На-ка, скушай соевый батончик! И вкусно, и полезно! Я сама с чаем люблю скушать пару соевых батончиков.

Ванька отшатнулся, уверенный, что эта улыбчивая, вкусно пахнущая тетя собирается его съесть. Он задрожал, и слезы покатились из его грустных турецких глаз.

Удивленной Рае объяснили, что у мальчишки прозвище такое — Соевый Батончик!..

Посмеялись по-семейному.

За всей суетой забыли про мать.

Она тем временем судорожно собиралась, запихивая в чемоданы лучшие вещи. Все они, когда-то модные, теперь не смотрелись богато, и она подумала, что много лет не покупала для себя ничего симпатичного, на выход… «Куплю в Анталье несколько платков и наделаю из них платьев…» Достала из-под паркетины долларовую заначку и спрятала ее на груди, в лифчик. До самолета осталось всего два часа…

Она потащилась с чемоданами к выходу, так и не сказав детям прощальных слов. Они почуяли ее уход и вышли в прихожую. Мать коротко обернулась, взглянула на них лошадиными глазами, показала зубы, а потом исчезла…

Верка шмыгнула носом, но тотчас была захвачена в объятия тетки и вновь зацелована.

— Теть Рай, — спросила Верка, — а мама вернется?

— Не тетя я вам…

— А кто?

— Бабушка, наверное…

— Бабушка? — Птичик распробовал непривычное слово, которое так приятно выговаривать.

— Ба-буш-ка…

— Так вернется мама?

— Конечно, вернется! — убедительно обещала тетка, а по-новому — бабушка…

Птичику казалось, что отъезд матери никак его не тронул, но скорее он запрятал любовь к ней, к странной и непутевой, главной женщине его жизни, куда-то глубоко в подсознание, а потому выглядел безразличным.

Верка также старалась не показывать истинных чувств, но маленький Ванька, еще совсем беззащитный, плакал несколько следующих ночей, а днем искал мать по всей квартире, заглядывая даже под кровати…

Через пару недель все попривыкли без нее, прибранные и обласканные бабушкой.

Ночами Птичик запирался в кухне и все смотрел себе в подмышку, удивляясь неменяющейся картинке звездного неба. Там, высоко-высоко, в бездне мироздания изменений нет… Покой и вечность… В ногах у него обычно спал Антип, и снился псу странный сон, как плывет он на какой-то лодке по большой воде с хозяином своим Нестором. Тогда Антип во сне скулил, а Анцифер гладил его по пузу большим пальцем правой ноги… А потом подросток засыпал, и каждую ночь ему тоже снился один и тот же сон, будто он слышит голос отца, который зачем-то называет ему странный незнакомый адрес:

— Поезжай, сынок, в Башкортостан. Там от Уфы пойдешь в юго-западном направлении. Дойдешь до Учалинского района, отыщешь Мансуровское месторождение… Далее инстинкт подскажет!..

После произнесения адреса отец сразу исчезал, растворялся миражом, а Анцифер просыпался встревоженный и дни напролет думал, что бы мог значить этот беспокоящий его сон. С течением дней Птичик озаботился этими снами настолько, что почти перестал замечать окружающих. Он похудел, жил почти по привычке и замкнуто, чем беспокоил доброе сердце бабушки Раи. По ночам он автоматически продолжал заглядывать в дыру, которая становилась почему-то меньше размером, да так быстро, что теряла эластичность, а в одну из ночей Птичик и вовсе не обнаружил входа в свою душу. Черная дыра исчезла, даже шрама не осталось.

А как-то ночью, когда он спал и в очередной раз прослушивал установку отца, его разбудил звук пришедшего на мобильный телефон сообщения.

Она писала ему, что стоит внизу возле его подъезда, и просила выйти.

Он вышел.

Она стояла в легком плащике и тряслась от холода. Белые волосы старался унести с собой ночной ветер.

Анцифер подумал о том, как это странно — одеваться не по погоде. Потом люди болеют и теряют иммунитет.

Она сначала бросилась к нему, но через два шага остановилась, будто сама себя осадила.

Он смотрел на нее и был удивлен, как может постареть и поникнуть женщина за такой короткий срок…

«Интересно, — подумал Птичик, — чего она хочет?..»

На самом деле ему было все равно, чего она хочет, его тянуло обратно домой, в постель, вновь и вновь смотреть сон про отца.

— Здравствуй! — Ее голос был больным.

— Здравствуй…

Она продолжала дрожать. Платочком вытирала заострившийся носик.

— Ты хотела меня видеть?

— Я тебя вижу, — ответила.

— Это все?

— Ты хотел на мне жениться… — Она попыталась улыбнуться.

— Да?.. Кажется, это было во сне.

— Какая разница… Я согласилась…

— Прошло время. Ты меня разлюбила.

Анцифер смотрел на нее и не понимал, чего хочет от него женщина отца.

— Прости меня за глупости, которые я наделала!

— Хорошо.

Неожиданно она бросилась к нему, обняла за шею крепко, вытянувшись на мысочках. Стояла так долго, упершись ему в горячую шею, чувствуя и его пульс, и биение своего сердца.

Он так и не обнял ее.

— Ты наказываешь меня!

— Нет.

— Ты не любишь меня!

— Мне всего шестнадцать.

Он осторожно отодвинул ее от себя и улыбнулся.

— Знаешь, — стащил через голову свитер вместе с майкой, поднял руку, — знаешь, а дыра заросла! Когда-то она внезапно появилась, а сейчас так же незаметно исчезла… Вот ведь…

— Я умру! — Она села на мокрый асфальт.

— Почему? — искренне удивился он. — Ты заболела?

— Мама моя!!! — завыла она от бессилия, понимая что перед ней стоит совершенно другой человек. Обычный шестнадцатилетний мальчишка, который еще несколько недель назад казался ей могучим мужчиной. Предмет любви исчез, а фантомная боль столь сильна!

— Ну, я пойду?

Она молчала в ответ и сидела, опершись руками о бордюр.

Он пошел — и ушел.

Алина вернулась в квартиру, подаренную ей Нестором, и остаток ночи лежала в горячей ванне, а бородатый Мебельщик поил ее сладким шампанским. Она развратно смеялась, соглашаясь на пограничные сексуальные эксперименты, о которых он не смел мечтать, а потом попыталась наглотаться воды из ванны. Ей почти удалось захлебнуться, но Мебельщик вытянул ее на ковер, откачал и еще долго припоминал Алине, что когда-то спас ей жизнь.

В ту ночь в ее сердце попала острая и ледяная игла. Она прожила всю жизнь с Мебельщиком, а он называл ее всю жизнь Каем. Так они и называли друг друга: она его — Мебельщиком, он ее — Каем…

Мебельщик никогда не просил сменить постельное белье…

Через неделю, в пятницу утром, Анцифер, стараясь, как мать, исчезнуть тихо, тайком покинул квартиру. Перед этим с величайшей осторожностью он засунул под кровать Ивана Хабибовича Оздема свой самодельный телескоп. Анцифер подумал, что брат есть брат, хоть и не сафроновских кровей! А вдруг?.. В аэропорту он купил билет до столицы Башкортостана и уже к вечеру вышел из здания уфимского аэровокзала. Ему пришлось пообщаться с милиционерами и отдать башкирам последние две тысячи рублей. Сержанты, спрятав деньги, в унисон подумали: какой странный русский парень. С отрешенным взглядом, он казался нездоровым психически и опасным… Ну да хер с ним!.. Видали они всяких опасных!..

А потом Птичик пошел на юго-запад.

Одетый в легкую спортивную куртку, потертые джинсы, без головного убора, он рисковал замерзнуть уже через пятнадцать минут, так как время было осеннее и на дороге лежал снег. Но ноги юноши, обутые в кеды, шагали скоро, и он быстро удалялся от аэровокзала.

Анцифер впервые находился на Урале, но, казалось, он точно знал направление, в котором шел. По его прикидкам, расстояние до цели составляло что-то около пятисот километров, и преодолеть маршрут он рассчитывал за десять дней.

Если бы его спросили, куда он идет, молодой человек затруднился бы с ответом. Юноша ответил бы, указав пальцем, просто: «Туда, так мне отец объяснил!» Но скорее всего он вообще ничего бы не ответил.

Во время похода все мысли Анцифера были короткими и ненужными, будто смерзлись кирпичиками. Он не мог ни о чем думать сложно, лишь время от времени слышал наставления отца:

— Учалинский район!

На третий день перехода в него стреляли. Оказалось, что местный охотник, башкир на лыжах, спутал его с лосем.

— Я чуть было тебя не убил! — признался местный промысловик и, оглядев встречного путешественника, поинтересовался: — Ты откуда такой взялся?

Птичик молчал, взгляд его был рассеянным, и охотник подумал, что встречный отморозил себе голову. Как-никак минус тридцать.

— Есть хочешь?.. У меня заяц в рюкзаке. Разведем костер и сварим!

Анцифер скользнул мутным взглядом по фигуре охотника да и пошел себе дальше.

Охотник в сердцах выстрелил из обоих стволов в лесную чащу, а неблагодарный юноша даже не вздрогнул.

«Мутант, — подумал охотник. — С Чернобыля… Будет что рассказать жене…»

Странно, но мороз вовсе не страшил Анцифера. По всем законам биологии он должен был давным-давно замерзнуть насмерть, ан нет, законы природы в его случае, похоже, не действовали.

Отец сказал — значит, он дойдет!

На шестой день Птичику повстречались горы. Не сомневаясь, он пошел через них, вверх-вниз, словно перелетная птица, в голове которой установлен навигатор.

За шесть дней пути Анцифер ни разу не остановился. Он не ел, не опорожнялся и не отдыхал. Шел, торопился, как будто отец назначил ему прибыть в определенный срок.

В горах Птичик повстречался с волком. Тот долго кружил вокруг человека, затем подобрался вплотную и куснул Птичика за икряную мышцу. То ли от мороза мышца стала каменной, то ли от чего-то еще, но волк только зубы обломал. Воя от боли, хищник ретировался. Птичик не обратил внимания на ногу, рваную джинсу и рану… Он пошел дальше и повстречал на тропе медведя. Подумал, что, если медведь ранит его сильнее, чем волк, трудно будет попасть в пункт назначения… Что касается самого медведя, то он человека жрать не хотел, просто встал на задние лапы и заревел, своими действиями предупреждая, что здесь прохода нет, его территория. Анцифер не воспринял предупреждения, страха не было, он направился прямо на медведя и обошел его справа, коснувшись зверя боком. У хищника от такой странности заклинило в мозгах, он опустился на четыре лапы и целых два часа топтался на месте, нюхал человечьи следы и чихал, дергая башкой…

На восьмой день перехода с Птичиком случилась неприятность. На его голову спикировала старая черная ворона, уцепилась когтями за волосы и таким образом ехала на человеке несколько километров. Потом ворона заглянула Анциферу в лицо, отразилась в его правом глазу, да и клюнула в него.

Что-то птице не понравилось во вкусе человечьего ока, ворона взлетела с головы юноши и унеслась куда-то прочь.

Маленькая капелька крови выкатилась из поврежденного глаза, но тут же застыла на коже черной ледяной крошкой. С этого момента Птичик вывернул голову вправо, чтобы смотреть на дорогу здоровым глазом. Казалось, ему было совершенно все равно, что он потерял глаз…

Словно поезд по расписанию, на десятый день Анцифер пришел в Учалинский район и, миновав районный центр ночью, наутро вышел к месторождению мансуровских гранитов.

Пройдя между огромных глыб, забравшись почти на самую вершину месторождения, он нашел то, что искал. На секунду показалось, что в его единственном глазу просветлело, но то просто рассветное солнце своим лучом отразилось.

Что делать дальше?..

Он вспомнил слова отца — «интуиция подскажет». Анцифер подумал, что за десять дней должен был устать и, увидев под огромной гранитной глыбой сухую щель, не раздумывая, втиснулся в нее. Ему стало очень хорошо. Весь организм наполнился теплом, особенно комфортно ему лежалось после выпавшего мягкого снега, укрывшего путешественника с головой.

«Наверное, я умираю», — подумал Анцифер. В его голове все смешалось, и вдруг он ощутил себя треугольным куском железа…

Еще он вспомнил мать… Запах ее…

Алину… Запах ее…

Верку… Запах ее…

Соевый Батончик… Запах его…

Образы переплывали один в другой, а потом он увидел улыбающееся лицо отца, застывшее фотографией. Мозг Анцифера перестал работать и через несколько дней превратился в мыльную субстанцию…

А затем он услышал голос:

— Проснись!

— Что?

— Проснись!

Ему показалось, что это голос отца.

— Папа! — закричал он. — Я знал, что иду к тебе! Папа! Дай мне тебя обнять, мне так тебя не хватало! Мне так нужны твои силы!.. Па-а-апа!..

В этот самый момент, встретив отца, Анцифер перестал существовать…

Он перешел на другой левел…

Глава 14

— Земля-а-а! — кричал Майки Бароне восторженно. — Мы в Антарктике-е!

Давиди, помятый лицом, выпуская табачный дым в небеса, щурил глаза на белое солнце, довольно улыбался и говорил себе под нос:

— Я обещал вам это, мальчики! Капитан Давиди Фреши — лучший капитан в мире! Я привел вас к Антарктике!.. Вот так вот, сучата…

Нестор стоял на промерзшей палубе босой и, раскинув руки навстречу холодному солнцу, кричал:

— Я сделал это!!! Да, я сделал!!!

Майки просто улыбался и плакал.

Антип не понимал радости людей, глядя на эту жутковатую ледяную пустыню, но за компанию дружелюбно подтявкивал общему настроению.

Они пришвартовались возле огромного, весом, пожалуй, тонн тридцать, айсберга и пили капитанское шампанское, вытащенное им из заначки. Чуть хмельные, они улыбались Северу и Югу, целовали друг друга и хлопали по плечам. А потом по радио связались с Большой землей, дали свои координаты, и Давиди попросил, чтобы лодку запеленговали со спутника.

— Ты ведь заплатишь за это? — был убежден капитан.

Нестор на радостях был готов на все просьбы отвечать «да», а уж за пеленгацию, за подтверждение, что он на пятнадцатиметровой лодке из Антигуа добрался до Антарктики, за то, что у него есть яйца — «они есть у меня!!!», — он рад был отдать все, что имел! Продиктовал номер кредитной карты.

А потом они сошли на лед и походили по нему. Замерзли, несмотря на теплые вещи, но все равно радость побеждала все ничего не значащие сейчас неудобства.

— Чего делать будем? — спросил Нестор, прыгая с одного тороса на другой.

Майки к его вопросу проявил живейший интерес.

Капитан задумался и проинформировал команду:

— Да ничего делать не будем! Чего тут делать?.. Переночуем, натопим воды на обратно и пойдем в Европу… Может, что-то мясное подстрелим, мяса хочется!..

Весь оставшийся день они занимались водой на дорогу к дому. Отморозили руки и вечером грелись капитанским ромом.

А когда все разошлись по каютам, Нестор вытащил спутниковый телефон и набрал ее.

— Ты в Антарктике, Строитель?

— Да, любимая!

— Ты молодец, Строитель! Я горжусь тобой!

— Я тебя люблю! — Он был переполнен этим словом и повторял его неустанно: — Люблю!

— В твоем доме все в порядке! — уверила она. — Я оказалась неплохой хозяйкой!

— Я посвящаю этот переход тебе!

— Спасибо.

— Ты ждешь меня?

— Конечно, Строитель!..

Он полночи не спал, все думал о ней как о неожиданном счастье, подаренном Господом в его сорок лет.

— Спасибо тебе, Господи! Спасибо!..

Его разбудил Давиди, тыча в плечо двустволкой:

— Вставай, там тюлени!

— Что? — спросонья не понял Нестор.

— Мясо! — злился капитан. — Нам нужно мясо!

Нестор быстро оделся.

Проснувшийся Антип трясся от возбуждения.

— Я готов, — сообщил Нестор.

— Собаку не берем!

— Почему?

— Спугнет! Запри его хорошенько!

Вышли в кубрик без Антипа. Майки, в шапке из беличьих шкурок, ждал, крепко сжимая в руках гарпун, подаренный Нестору стариком Юджином.

— Держи ружье! — протянул капитан двустволку.

— Нет, — отказался Нестор. — Я не умею стрелять. Я буду с гарпуном. Ты умеешь из этого стрелять, Майки?

Матрос кивнул, сказав, что ходит на охоту со своим дядей, и они произвели обмен.

— Я буду на подстраховке! — предупредил Нестор.

Антип задремал, ожидая возвращения людей, и приснилось ему, что он палка, летящая в человека…

Они сошли на лед и, ступая след в след, пошли навстречу солнцу.

— Они там, — шептал Давиди, показывая за айсберг. — Я слышал их!

И действительно, как только они обогнули ледяную гору, то увидели полынью величиной с небольшой бассейн, а возле нее трех небольших тюленей и одного детеныша, белька, играющего поодаль с растерзанной рыбиной.

Тут итальянцы не выдержали. Их темперамент заставил обоих выскочить на открытое место и ну палить по тюленям!.. Из двух стволов, двумя залпами!..

И расстояние было большое, и неумелыми стрелками они, видимо, были, только грохот произвели неимоверный. Взрослые тюлени бросились к полынье, отчаянно перебирая ластами, и все трое, соскользнув в ледяную черную воду, вмиг исчезли. Впрочем, одно животное, самое маленькое, нерпа, вынырнуло на поверхность и стало кричать, призывая запоздавшего детеныша к воде. Белек неуклюже пополз на зов матери, сливаясь белым пухом со льдом, лишь черные, как угли, глаза выдавали его.

— Бросай гарпун! — заорал Давиди Нестору. — Бросай!!!

И Майки, охваченный первобытным азартом охотника, орал во всю глотку:

— Уйдет!!! Бросай!!!

Нестор повинуясь общему призыву, сам трясущийся от адреналина, взял гарпун в правую руку, отвел ее за спину, напряг мышцы плеча и метнул антикварное оружие что было сил.

И время остановилось.

Game over!

— Кем ты себя чувствуешь? — спросил гранит.

— Собакой… Джек-рассел-терьером…

— А сейчас?

— Я чувствую себя острием гарпуна… Я лечу…

Я — собака джек-рассел-терьер, лечу и чувствую себя древком копья…

Я чувствую себя бьющимся сердцем, в которое я, джек-рассел-терьер, лечу, стремясь попасть острием гарпуна, которым я себя чувствую, в сердце, которым я являюсь…

Я — Алина, в которой сердце — это я.

Я — Нестор, отец Анцифера, я — Анцифер, сын Нестора, бросившего копье в самого себя…

Я — Алина, которую убил Анцифер…

— Все?..

— Мне кажется, у меня получилось. А тебе?.. Ведь правда у меня получилось?.. Ты слышишь меня?.. Ты гордишься мною? Эй!.. Ты опять пропал!.. Почему ты не отвечаешь?!! Ты завидуешь моему успеху!.. Это просто ни в какие ворота не лезет!!! Кто я, по-твоему!!? Отвечай, гондон!

«Ты — это я», — подумал про себя гранит и стер для него другой левел, а сам остался на всех левелах одновременно.

Гранит любовался созвездием Лебедя и размышлял о том, что времени нет. Что он и есть время, которого нет… Но он должен был признаться самому себе, что есть скука, заставляющая его создавать левелы, другие пространства, создавать себе учеников и быть капитаном, у которого никогда не будет команды… Он — один. Одиночество — наивысшая форма существования капитана! Одиночество — океан для капитана, по которому плывет гранит!..

Кровавый след от белька тянулся до самой лодки. Жалобно кричала нерпа.

Давиди тащил добычу, зацепив ее острием гарпуна. Вдруг под прозрачным льдом он увидел лицо Гарри с выпученными глазами. Гарри, сын Юджина, что-то пытался сказать, но только пузыри пускал. Течение уволокло его в открытый океан, оставив капитана Давиди Фреши в недоумении…

А потом Майки потащил тушу, измазав меховые унты кровью.

Он также увидел под водой утопленника, уже мертвого и синего, и также узнал жертву. Это был Аристофан, отец его ребенка.

Два мужественных итальянца пересекли Атлантический океан, добравшись от Антигуа до Антарктики. Обмороженные и обессиленные, они добыли себе мяса для обратной дороги домой…

На борту «Пеперчино» их встречала любимая женщина Давиди Фреши — Антонелла. Сильная и рослая, с распущенными черными волосами, она возложила руки на его плечи и поцеловала своего капитана в красный рот.

— Поплыли домой, любимый?

«Пеперчино» отчалила от айсберга и взяла курс на Азорские острова…

И только мудрая птица зула, пролетая над вечными льдами, смутно разглядела в другом пространстве быстро шагающего по снегу человека, а рядом с ним — похожего на арктического зайца пса…

Не было Земли, не было пространства, ничего не было. Гранит разрушился триллион лет назад и переместил свое сознание в начало пути.

Она приехала в Турцию впервые и в первый же день познакомилась с ошеломительным красавцем с оливковыми глазами. Она еще не знала, что вскоре полюбит его, родит сына и всю жизнь проживет с Хабибом единым любовным днем. И конечно, она не ведала, что их сын Иван Хабибович Оздем вырастет гениальным математиком, физиком и астрономом, который откроет массу новых планет и в конце жизни обнаружит точку отсчета нового времени, от которого начнется путь мансуровского гранита.

P.S.

Берлин — Москва — Шарм-Эль-Шейх

2011 год

P.S. Спасибо Андрею Скочу и Виталию Марголину.

Content

Дмитрий Липскеров
Всякий капитан — примадонна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

P.S.