Дуглас Кеннеди

Испытание правдой

Как всегда, посвящается Грейс, Максу и Амелии.

Но на этот раз и Джозефу Стрику.

«Тех доблесть губит, тех возносит грех…»[1]

Уильям Шекспир «Мера за меру», акт 2, сцена 1

Часть первая

1966–1973

Глава первая

После ареста мой отец стал знаменитостью.

Шел 1966 год — и отец (или для всех, кроме его единственного ребенка, Джон Уинтроп Лэтам) первым из профессоров Вермонтского университета открыто выступил против войны во Вьетнаме. Той весной он возглавил студенческий протест, который вылился в сидячую забастовку возле административного здания университета. С тремя сотнями студентов отец заблокировал вход в здание на тридцать шесть часов, парализовав работу университетской администрации. Все закончилось тем, что были вызваны полиция и Национальная гвардия. Протестующие отказывались двинуться с места, и отца показали по национальному телевидению в момент препровождения в тюрьму.

Это была сенсационная новость для того времени. Отец спровоцировал одну из первых и самых значимых акций гражданского неповиновения, и кадры, на которых этого почтенного американца в твидовом пиджаке и голубой рубашке отрывают от земли пара дюжих стражей порядка, разошлись по всем новостным телеканалам.

— Твой отец такой крутой! — Такими возгласами меня встретили в школе наутро после его ареста.

Спустя два года, когда я сама стала студенткой Вермонтского университета, одно упоминание о том, что я дочь профессора Лэтама, вызывало такую же реакцию:

— Твой отец такой крутой!

А я в ответ кивала и натянуто улыбалась:

— Да, он лучше всех.

Не поймите меня неправильно, я обожаю своего отца. Так было всегда, и так будет всегда. Но когда тебе восемнадцать — как было мне в шестьдесят девятом — и ты отчаянно пытаешься заявить о себе как о личности, а твоего отца считают вторым Томом Пейном[2] не только в родном городе, но и в колледже, где ты учишься, возникает ощущение, будто тебя полностью заслонила его долговязая добродетельная тень.

Я могла бы вырваться из оков его высокоморального образа, перейдя в другой университет. Но вместо этого в середине второго курса я поступила еще эффектнее: я влюбилась.

Дэн Бакэн был полной противоположностью моему отцу. Если отец был плоть от плоти «белая кость» и мог похвастаться впечатляющим послужным списком — Чоут[3], Принстон, докторская степень в Гарварде, — Дэн был родом из захолустного городка Гленз Фоллз в северной части штата Нью-Йорк. Его отец работал техником в местной школе, а покойная мать при жизни владела маленьким маникюрным салоном; Дэн был первым в семье, кто поступил в колледж, не говоря уже о том, что выучился на врача.

К тому же он был на редкость застенчивым парнем. Он никогда не доминировал в разговоре, никогда не навязывал свое мнение. Но он был великолепным слушателем — его куда больше интересовало то, что говорит собеседник. И мне это нравилось. Его мягкую сдержанность я находила любопытной и привлекательной. Он был серьезен и, в отличие от всех знакомых мне студентов, точно знал, куда идет. На нашем втором свидании, за первой или уже второй кружкой пива, он признался, что не стремится к таким высоким материям, как, скажем, нейрохирургия. И уж, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы он погнался за большими деньгами, которые сулила дерматология. Нет, он избрал для себя семейную медицину.

— Я хочу быть скромным сельским врачом, не более того, — сказал он.

Студенты-первокурсники медицинского факультета трудились по тринадцать часов в день, но Дэн учился круглосуточно. Контраст между нами был просто разительным. Я избрала своей специальностью английский язык и мечтала преподавать в школе. Но это было начало семидесятых, и студентам, за исключением тех, кто грыз гранит юриспруденции и медицины, было недосуг думать о «будущем».

Дэну было двадцать четыре, когда мы познакомились, но пятилетняя разница в возрасте не казалась пропастью. Мне сразу понравилось, что он такой серьезный и взрослый, не чета тем парням, с которыми я встречалась до него.

И не то чтобы у меня был богатый опыт общения с мужчинами. В старшей школе я обзавелась бойфрендом по имени Джаред. Он был начитанный и утонченный и обожал меня, пока не поступил в Чикагский университет, — с его отъездом стало понятно, что никто из нас не готов к любви на расстоянии. Потом, в первом семестре в колледже, был короткий флирт с Чарли, и я прикоснулась к миру фриков. Как и Джаред, Чарли был очень милый, очень начитанный, великолепный рассказчик и к тому же натура творческая (в случае с Чарли это означало, что он сочинял в высшей степени напыщенные — даже на взгляд впечатлительной восемнадцатилетней девчонки — стихи).

Чарли сидел на наркоте и был из тех, кто за утренним кофе не обходится без косячка. Поначалу это меня не смущало, хотя сама я никогда не баловалась марихуаной. Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что мне было необходимо короткое погружение в эту вакханалию. Шел 1969 год — и вакханалия была в самом разгаре. Три недели я терпела матрас на полу ночлежки, где жил Чарли, терпела его все более путаные монологи, произнесенные в наркотическом бреду, пока однажды вечером не застала его сидящим в окружении трех парней, с передаваемой по кругу зловонной самокруткой, кайфующим под оглушительный рев рок-группы «Грейтфул Дэд».

— Привет… — сказал он мне, после чего погрузился в долгое молчание. Когда я, стараясь перекричать музыку, предложила ему пойти в кино, он опять произнес «привет», продолжая многозначительно кивать, словно только что открыл мне какой-то глубокий кармический секрет.

Я не стала задерживаться и вернулась в кампус, где в одиночку выпила бутылку пива под сигареты «Вайсрой». Где-то на третьей сигарете появилась Марджи. Она была моей лучшей подругой — хрупкая манхэттенская «штучка» с копной черных вьющихся волос. Марджи выросла на Сентрал-Парк-Вест, ходила в правильную школу (Найтингейл Бэмфорд) и была большой умницей. Но по ее собственному признанию, она «так перестаралась с учебниками», что это привело ее в университет Вермонта. «А я даже не умею кататься на лыжах».

— Ты, похоже, совсем выдохлась, — сказала Марджи, подсаживаясь ко мне. Выбив из пачки сигарету, она закурила. — Бессонная ночь с Чарли?

Я пожала плечами.

— Очередное фрик-шоу в его коммуне? — спросила она.

— Угу.

— По мне, так то, что он красавчик, оправдывает…

Она замолчала на полуслове, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Продолжай, — сказала я, — закончи свою мысль.

Еще одна глубокая и многозначительная затяжка.

— Что ты хочешь? Парень под кайфом двадцать четыре часа в сутки. Ничего удивительного, что ему сложно произносить слова, в которых больше одного звука, верно?

Я не смогла удержаться от смеха, потому что Марджи, со своей нью-йоркской прямотой, попала в самую точку. Так же безжалостно она высказывалась и о своих комплексах… из-за которых, после трех месяцев учебы на первом курсе, у нее до сих пор не было бойфренда.

— Все ребята здесь либо лыжные фанаты, что в моем тезаурусе проходит как синоним верха тупости… либо наркоманы, у которых мозги превратились в подобие швейцарского сыра.

— Послушай, но это же не на всю жизнь, — выступила я в защиту.

— Я не имею в виду твоего Мистера Личность, дорогая. Я просто делюсь своими наблюдениями.

— Ты думаешь, он будет страдать, если я его брошу?

— О, умоляю. Думаю, он сделает три затяжки своей дури и забудет о тебе еще до того, как выдохнет.

Но мне все-таки понадобилось еще две недели, прежде чем окончательно порвать с ним. Я ненавижу обижать людей, и мне всегда хотелось нравиться. Кстати, именно за это меня, бывало, распекала Дороти, моя мать, потому что, как настоящая уроженка Нью-Йорка (и при этом моя мама), она всегда прямо говорила о том, что думает.

— Знаешь, совсем не обязательно стремиться быть Мисс Популярность, — сказала она, когда я однажды пожаловалась, что не выиграла место в школьном совете. — И по мне, так это круто — не сливаться с чирлидерской толпой. Потому что на самом деле куда важнее быть умницей.

— Хорошистка — это не умница, — возразила я. — Это посредственность.

— Я тоже была хорошисткой в старшей школе, — сказала мама. — И гордилась этим. Между прочим, у меня, как и у тебя, тоже было всего две подруги, и я никогда не рвалась в команду чирлидеров.

— Мама, в твоей школе не было чирлидеров.

— Ну хорошо, допустим. Значит, я не рвалась в команду шахматистов. Я вот к чему веду: популярные девчонки в школе, как правило, самые неинтересные… и они всегда заканчивают тем, что выходят замуж за ортодонтов. Пойми, мы с отцом не считаем тебя неудачницей. Наоборот, ты — наша звезда.

— Я знаю, — солгала я. Потому что никогда не чувствовала себя звездой. Вот мой отец — да, он был звездой: несгибаемый радикал, герой; а мама могла рассказать немало историй о своих тусовках с де Кунингом, Джонсом, Раушенбергом, Поллоком[4] и прочими шишками, столь почитаемыми нью-йоркскими школьниками послевоенного времени. Она выставлялась в Париже и до сих пор говорила по-французски, преподавала на полставки в университете, на факультете искусств, и казалась мне такой совершенной и чертовски уверенной в себе. Я же мало того что была лишена всякого таланта, так еще и не обладала той страстью, которая вела моих родителей по жизни.

— Может, притормозишь? — говорила мне мать. — Ты еще даже не начала жить, не говоря уже о том, чтобы определить для себя, в чем ты сильна — А потом спешила на собрание «Художники Вермонта против войны», где она, разумеется, была спикером.

В этом была отличительная особенность моей мамы — она вечно была занята. И уж точно она была не из тех, кто обменивается кулинарными рецептами, печет гёрлскаутское печенье и шьет костюмы для рождественских спектаклей. По правде говоря, мама была самым никудышным кулинаром всех времен и народов. Ее совершенно не волновало, что спагетти вываливаются из кастрюли недоваренными, а утренняя овсянка больше напоминает месиво из липких комков. А уж что до работы по дому… в общем, лет с тринадцати я решила, что проще все делать самой. Я перестилала постельное белье, стирала, заказывала продукты. Меня это вовсе не напрягало. Наоборот, развивало чувство ответственности. Во всяком случае, я обожала порядок и организованность.

— Тебе так нравится играть в домработницу? — сказала однажды мама, когда я заехала домой из колледжа, чтобы прибраться на кухне.

— Послушай, скажи спасибо, что кто-нибудь здесь этим занимается.

Зато мои родители никогда не устанавливали для меня комендантский час, не диктовали, что носить, не заставляли убираться в своей комнате. Но, возможно, в этом просто не было необходимости. Я никогда не загуливала допоздна, не носила цветастых детских тряпок (предпочитала короткие юбки) и уж точно была самой аккуратной из всех домочадцев.

Даже когда я закурила в семнадцать лет, они не бились в истерике.

— Я прочитала статью в «Атлантик», там пишут, что это может вызвать рак, — сказала моя мать, когда застукала меня затем, что я тушила окурок на заднем крыльце дома. — Впрочем, это твои легкие, детка.

Мои подруги завидовали тому, что у меня такие лояльные родители. Они балдели от их радикальных политических взглядов и странных абстрактных картин моей матери, которыми был забит наш красный дощатый дом. Но ценой, которую я платила за такую свободу, был непрекращающийся сарказм мамы.

— Принц не такой уж прекрасный, — сказала она на следующий день после знакомства с Чарли.

— Я уверен, что это всего лишь мимолетное увлечение, — поддакнул отец.

— Надеюсь.

— Каждому нужно пройти хотя бы через один роман с наркоманом, — продолжил папа, лукаво улыбаясь матери.

— Де Кунинг не был наркоманом.

— Да он постоянно пребывал в прострации!

— И это был вовсе не роман. Так, всего лишь двухнедельный эпизод…

— Эй, вы же знаете, что я все слышу, — сказала я, ничуть не удивившись тому, что им удалось забыть о моем присутствии, но слегка озадаченная новостью о том, что мама когда-то была любовницей Виллема де Кунинга.

— Мы в курсе, Ханна, — спокойно ответила мама. — Просто разговор как-то неожиданно свернул в другую сторону.

Вот так. В этом была вся мама. Отец подмигнул мне, словно говоря: «Ты же знаешь, что она не всерьез». Но я-то знала, что это не так. Будучи послушной девочкой, я не стала заходиться в подростковой ярости. Я проглотила обиду — как всегда.

Когда встал вопрос о моей независимости, мама подтолкнула меня к идее выбрать колледж подальше от Берлингтона, а когда я решила поступать в Вермонтский университет, поставила меня, домоседку, перед нелегким выбором. Она настаивала на том, чтобы я жила в кампусе.

— Пора тебе вылетать из гнезда, — сказала она.

Что роднило нас с Марджи, так это сумбурное происхождение — обеих воспитывали рафинированные отцы и упертые еврейские матери, которые настойчиво насаждали в нас чувство неполноценности.

— По крайней мере, твоя мама делает себе высокохудожественные интимные стрижки, — сказала Марджи. — А для моей сходить на маникюр — уже большое личное достижение.

— Ты никогда не чувствуешь себя бездарностью? — вдруг спросила я.

— Да постоянно! Моя мамаша все время напоминает мне о том, что я воспитывалась для Вассара[5], а оказалась всего лишь в Вермонте. Но я-то знаю, что лучше всего у меня получается стрелять сигареты и одеваться, как Дженис Джоплин… так что я не из тех, кого можно назвать Мисс Излучающая Уверенность. А чего ищет твоя душа?

— Иногда мне кажется, что мои родители видят во мне какой-то отделившийся автономный штат… и источник великого разочарования.

— Они так и говорят тебе?

— Ну, не напрямую. Но я знаю, что не соответствую их представлениям об успехе.

— Послушай, тебе всего восемнадцать. Тебе по возрасту положено быть дурой… только не подумай, что я тебя обзываю.

— Я должна на чем-то сосредоточиться.

Марджи закашлялась, выпуская облако дыма.

— О, умоляю, — заныла она.

Но я была исполнена решимости собраться с духом и силами, чтобы завоевать интерес родителей и показать им, что я человек серьезный. И начала я с того, что взялась за учебу. Вечерами, часов до десяти, я засиживалась в библиотеке, много читала — разумеется, налегая на литературу девятнадцатого века. На первом курсе мы изучали Диккенса и Теккерея, Готорна и Мелвилла и даже Джорджа Элиота. Но из всей обязательной литературы меня больше всего захватила «Мадам Бовари» Флобера.

— Черт возьми, это же такая тоска, — сказала Марджи.

— Не в этом ли вся прелесть? — возразила я. — А тоска потому, что в этой книге реальная жизнь.

— И ты называешь романтическую глупость, в которую она влипла, жизнью? Она ведь придурок, разве нет? Вышла замуж за этого зануду, переехала с ним в такой же занудный городишко, а потом бросилась в объятия какого-то слюнявого солдафона, который видел в ней только любовницу, не более того.

— Для меня в этом как раз и есть отражение реальной жизни. Во всяком случае, смысл романа в том, что для кого-то страсть — это способ сбежать от скуки и обыденности.

— Ну, что еще новенького? — Марджи увела разговор в сторону.

Между тем мой отец, как казалось, заинтересовался моим мнением о книге. Однажды представилась редкая возможность выбраться с ним на ланч в маленькую закусочную неподалеку от университета (как бы я ни обожала своего отца, мне не хотелось, чтобы меня видели с ним в столовой нашего кампуса). Я рассказала отцу, что мне очень понравилась книга, что я считаю Эмму Бовари «настоящей жертвой общества».

— В каком смысле? — спросил он.

— Ну, в том смысле, что она позволила заточить себя в ту жизнь, которая ей была не мила, а потом решила, что, влюбившись в кого-то, сможет решить свои проблемы.

Он улыбнулся:

— Молодец. Ты попала в точку.

— Но вот только одного я не пойму: почему она выбрала самоубийство как выход из положения; почему не сбежала в Париж или еще куда-нибудь?

— Дело в том, что ты видишь Эмму глазами американской женщины конца шестидесятых, а не того, кто был скован условностями того времени. Ты ведь читала «Алую букву»?

Я кивнула.

— Сегодня мы можем лишь удивляться, почему вдруг Тестер Прин бродила по Бостону с большой буквой «А» на груди и жила в постоянном страхе перед угрозами пуритан отобрать у нее ребенка. Можно спросить: почему бы ей просто не схватить свою дочь и не сбежать? Но для нее неизменно встал бы вопрос: а куда мне бежать? Она не видела пути спасения от наказания, которое, собственно, и считала своей судьбой. То же самое и с Эммой. Она знает, что если сбежит в Париж, то для нее все кончится тем, что, в лучшем случае, она устроится швеей или на какую-то другую мелкобуржуазную работу, потому что в девятнадцатом веке общество было безжалостно к замужней женщине, пренебрегшей своими обязанностями.

— Твоя лекция еще надолго? — смеясь, спросила я. — А то мне в два часа надо быть в классе.

— Я как раз подхожу к сути, — улыбнулся отец. — А суть в том, что личное счастье ничего не значило в те времена. Флобер был первым великим романистом, который понял, что все мы должны бороться с той тюрьмой, которую для себя создаем.

— Даже ты, пап? — спросила я, с удивлением услышав от него такое признание.

Он печально улыбнулся и уставился в свою тарелку.

— Каждому человеку время от времени становится тошно, — сказал он. И тут же переменил тему.

Уже не в первый раз отец невольно намекал на то, что в отношениях с моей матерью не все так гладко. Я знала, что они часто ссорятся. Моя мама была той еще бруклинской горлопанкой и заводилась с пол-оборота, если ее что-то раздражало. Отец — верный своим бостонским корням — ненавидел конфронтацию (если только речь не шла о митингах протеста и угрозе ареста). Так что, если мама бывала не в духе, он предпочитал не попадаться ей на глаза.

Когда я была моложе, то очень переживала из-за этих скандалов. Но с возрастом стала понимать, что родители, в общем-то, уживаются; их взрывной союз все-таки был прочным, возможно, именно из-за фантастической несовместимости. И пусть мне хотелось чаще видеть их дома и вместе, наблюдая за их свободолюбивым браком, я твердо усвоила одно: двум людям необязательно мозолить друг другу глаза, чтобы сохранить отношения. Но когда отец намекнул на некоторую усталость от семейной жизни, я поняла и еще кое-что: никогда не знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной… можно только догадываться.

Это такая же загадка, как и то, почему женщина вроде Эммы Бовари так верила, что любовь может решить все ее проблемы.

— Потому что женщины в массе своей идиотки, вот почему, — сказала моя мать, когда я по глупости спросила ее мнение о романе Флобера. — А знаешь, почему они идиотки? Потому что слепо доверяют мужчинам. Нельзя этого делать. Усвоила? Никогда.

— Я не дура, мам, — ответила я.

— Поживем — увидим.

Глава вторая

— Я никогда не выйду замуж, — объявила я матери перед самым началом первого семестра в колледже. Это заявление прозвучало после очередного скандала между родителями, который закончился тем, что отец заперся у себя в кабинете и врубил Моцарта на полную мощь, чтобы заглушить крики матери. Успокоившись — спасибо сигаретам и стакану виски «JB», — она зашла в кухню, где и застала меня, насупленную, за столом.

— Добро пожаловать замуж, — сказала она.

— Я никогда не выйду замуж, — объявила я.

— Еще как выйдешь. И будешь ругаться со своим парнем. Потому что так уж устроен брак. Таковы правила игры.

— Я не хочу такой игры.

— Готова поставить сто баксов на то, что ты пойдешь к алтарю еще до того, как тебе стукнет двадцать пять, — сказала мама.

— Можешь ставить сколько хочешь, — ответила я. — Потому что этого не будет никогда.

— Слыхали мы такие заявления.

— Почему ты так уверена, что я рано выйду замуж?

— Материнская интуиция.

— Что ж, считай, что ты проиграла пари.

Спустя полгода я встретила Дэна. А еще через несколько недель, когда мы уже были парой, Марджи сказала мне:

— Прошу, сделай мне одолжение: не выходи за него сейчас.

— Да ладно, Марджи. Мне еще нужно время, чтобы узнать его поближе.

— Да, но я вижу, что ты уже все решила.

— Как ты можешь такое говорить? Неужели я настолько прозрачна?

— Хочешь, поспорим?

Черт бы побрал эту Марджи — она слишком хорошо меня знала. Дэн понравился мне с первого взгляда, но я никогда не говорила, что собираюсь за него замуж. Так почему же Марджи и моя мать были так уверены в этом?

— Просто ты традиционалист, — сказала мне мать.

— Как же ты ошибаешься, — возразила я.

— И вовсе незачем этого стыдиться, — продолжила она. — Кто-то рождается бунтарем, кто-то скромником, а кто-то просто… консерватором.

— Не знаю, зачем я вообще завела с тобой этот разговор, — сказала я.

Мама пожала плечами:

— Ну, тогда и не говори ничего. Между прочим, это ты пришла к нам сегодня на ланч и спросила моего совета насчет доктора Дэна…

— Ты действительно терпеть его не можешь?

— С чего ты взяла? Какой абсурд. Доктор Дэн — мечта любой матери.

— А он сказал, что ты очень милая.

— Я уверена, что у Дэна все милые.

В мире моей матери ни один нормальный или приличный человек не мог вызывать интереса. Эти добродетели подпадали под определение «скука». И как только она познакомилась с Дэном, я уже знала, что и его она поместила в эту категорию.

Только вот мне он вовсе не казался скучным. Он был просто… нормальным. В отличие от моих родителей, он никогда не подавлял меня, не пытался блистать своим интеллектом или хвалиться достижениями. Он хохотал над моими шутками, ценил мое мнение, поощрял все мои начинания. И ему нравилось, что я такая, какая есть. Неудивительно, что моя мама не прониклась к нему симпатией.

— Она хочет для тебя лучшего, но так, как это понимает она сама, — сказал мне Дэн после знакомства с ней.

— Это беда всех еврейских матерей.

— Ты должна посмотреть на это иначе — просто ее добрые намерения немного сбились с пути.

— Ты всегда пытаешься отыскать в людях лучшее?

И опять он как-то неуверенно пожал плечами.

— Разве это так плохо? — спросил он.

— Думаю, это одна из причин, почему я люблю тебя.

И как это вдруг вырвалось у меня? Я была знакома с этим парнем всего пару месяцев, но, оказывается, в глубине души уже все для себя решила.

В отличие от своих подруг по колледжу, которые каждый уик-энд меняли партнеров по постели, я не была готова к «свободной любви», как и к «открытым отношениям» с Дэном. С самого начала между нами было достигнуто негласное соглашение, что мы сохраним моногамию, потому что мы оба хотели этого.

В пасхальный уик-энд мы отправились на машине к его отцу в Гленз Фоллз. Хотя к тому времени мы уже несколько месяцев были вместе, я не была знакома с его отцом (мать Дэна умерла в возрасте сорока лет от аневризмы, это случилось в первый год его учебы в старшей школе). Уик-энд прошел просто замечательно. Джо Бакэн был американцем в первом поколении. Его родители приехали в Америку из Польши в начале 1920-х годов и сразу же поменяли фамилию Бакевски на типично американскую Бакэн. Отец Джо был электриком, так что парню ничего не оставалось, кроме как пойти по его стопам. И еще. Мистер Бакэн-старший был настоящим патриотом, и Джо в этом отношении также не отличался от него. В 1941 году, после нападения на Пёрл-Харбор, он поступил добровольцем в морскую пехоту.

— Так я оказался на Окинаве с четырьмя своими приятелями из Гленз Фоллз. Ты что-нибудь знаешь про Окинаву, Ханна?

Я покачала головой.

— Ну, чем меньше знаешь, тем лучше, — сказал он.

— Отец был единственным из этой четверки, кто вернулся домой живым, — пояснил Дэн.

— Да, мне просто повезло, — кивнул Джо. — На войне ты можешь сколько угодно пытаться ускользнуть от смерти, но если на пуле написано твое имя…

Он сделал паузу, глотнул пива из бутылки.

— А твой отец воевал, Ханна?

— Да. Он служил в Вашингтоне и какое-то время в Лондоне — что-то связанное с разведкой.

— Значит, он никогда не видел настоящего боя? — спросил Джо.

— Отец… — осадил его Дэн.

— Послушай, я всего лишь задал вопрос, — не унимался Джо. — Просто мне интересно, бывал ли отец Ханны под огнем, вот и все. Я знаю, что он какой-то известный «мирник»[6]…

— Отец… — снова прервал его Дэн. — Но я ведь не говорю ничего плохого про этого парня, — возмутился Джо. — Я хочу сказать, что не знаком с ним, но при всей моей ненависти к этим демонстрациям «мирников», должен признаться, Ханна, что я уважаю твоего отца, который выступает…

— Отец, может, ты уже наконец слезешь со своей ораторской трибуны?

— Послушай, я не пытаюсь никого оскорбить.

— Вы меня не оскорбили, — сказала я.

Джо сжал мою руку. У меня возникло ощущение, будто ее стянули жгутом.

— Умница, — произнес он, потом обернулся к своему сыну и добавил: — Вот видишь, мы просто обмениваемся мнениями.

Я чувствовала себя как дома в этой атмосфере доброго юмора… хотя их дом был так не похож на мой собственный. У Джо Бакэна было совсем немного книг, и свое свободное время он в основном проводил в комнате отдыха в подвале, перед цветным телевизором «Зенит» с большим экраном, болея за любимую команду «Баффало Биллз», которая каждый уик-энд с треском проигрывала.

— Надеюсь, он не считает меня какой-нибудь соплячкой? — спросила я Дэна на обратном пути в Вермонт.

— Он сказал, что влюбился в тебя.

— Лгунишка, — улыбнулась я.

— Нет, это правда. Ты просто покорила его. И надеюсь, ты не в обиде за весь этот треп о твоем отце…

— Нисколько. На самом деле мне показалось, что это была хитроумная уловка — ему ведь так хотелось разузнать о моем отце…

— Послушай, он ведь электрик. И насколько я разбираюсь в электриках, у них просто мания выведывать все, что им необходимо знать. Поэтому он и прицепился к твоему отцу.

— Он кажется мне нормальным и практичным человеком, — сказала я.

— Абсолютно нормальных родителей не бывает.

— Ты мне будешь рассказывать!

— Но у твоих родителей довольно прочный союз.

— Да уж, насколько прочный, настолько и непредсказуемый.

— Мы никогда не будем непредсказуемы, — рассмеялся он.

— Ловлю тебя на слове.

Мы никогда не будем непредсказуемы. Я знала, что тем самым Дэн хотел сказать мне, что видит нас вместе на долгие годы. Того же хотелось и мне, несмотря на то что внутренний голос настойчиво шептал: не торопись… ты еще только первокурсница… вся жизнь впереди… не запирай себя так рано.

Прошло еще полгода, прежде чем Дэн решился сказать мне «Я люблю тебя». Было лето, и Дэн выиграл место в программе стажировки студентов-медиков в Массачусетском общем госпитале в Бостоне. Когда он узнал, что его, единственного из студентов Вермонтского университета, отобрали в эту программу, он спросил: «Не возражаешь провести со мной лето в Бостоне?» Мне хватило пары секунд, чтобы сказать «да». За неделю я подыскала для нас дешевую квартиру в Кембридже, которую сдавали в субаренду за 85 долларов в месяц. Я навела справки и узнала, что в Роксбери квакеры набирают учителей-добровольцев в классы коррективного курса по чтению, причем без привязки к религиозной конфессии. Я подала заявку, и меня приняли — без жалованья, если не считать 25 долларов в неделю на проезд и ланчи, зато с возможностью делать доброе дело.

Мой отец пришел в восторг, когда я рассказала ему, как собираюсь провести каникулы. Мама тоже выразила одобрение — хотя не обошлось и без оговорок, иначе это была бы не моя мама.

— Обещай мне, что будешь выбираться из Роксбери до наступления темноты. И обещай, что попытаешься найти какого-нибудь приличного местного парня, чтобы провожал тебя каждый вечер до метро и сажал на поезд.

— Под местным парнем ты понимаешь черного? — спросила я.

— Я не расистка, — сказала она. — Но хотя мы с отцом и одобряем твой вариант летних каникул, там, в Роксбери, тебя вполне могут принять за белую либералку, вторгшуюся на чужую территорию…

— Спасибо, мамочка.

— Я просто говорю правду.

На самом деле Роксбери оказался вовсе не таким зловещим, как я представляла. Да, это были форменные трущобы, и социальное неблагополучие кричало о себе на каждом шагу. Но программу «Дадли-стрит проджект» вели профессионалы от образования и работники местной социальной службы, которые не отличались либеральными взглядами. Меня определили наставницей к десятилетним детишкам с отставанием в развитии навыков чтения. Им были не под силу даже простейшие предложения. Не могу сказать, что за семь недель я сделала из них книгочеев, но к концу лета четверо из моей группы уже осваивали повесть «Мальчишки Харди», а я поняла, что нашла для себя любимое дело. Все говорят о том, насколько благодарна профессия учителя, как это ценно — видеть результат своего труда. Но к этому можно добавить и совершенно неповторимое ощущение ответственности, когда ты чувствуешь себя главным. И когда у одного мальчика из моей группы произошел прорыв, я испытала настоящий кайф… пусть даже ребенок сам и не осознал, чего достиг.

— Ты хочешь сказать, — подытожила Марджи, позвонившая мне из Нью-Йорка, — что это примерно как у Сиднея Пуатье[7], когда все дети поначалу тупоголовые, но в конце подходят к тебе со слезами на глазах и признаются: «Мисс Ханна, вы изменили мою жизнь»?

— Нет, дорогая, — ответила я. — Мои ученики ненавидят эту летнюю школу, а на меня смотрят как на тюремного надзирателя. Но, по крайней мере, они учатся.

— Что ж, во всяком случае, пользы больше, чем в том, чем занимаюсь я.

Благодаря маминым связям Марджи устроилась на летнюю практику в журнал «Севентин».

— Я всегда считала, что глянцевые журналы сплошь гламурные.

— Только не этот. К тому же эти надменные практикантки из «Лиги плюща» и «Семи сестер»[8] смотрят на меня свысока, потому что я учусь в Вермонте.

— Готова спорить, что пива ты можешь выпить больше, чем все они, вместе взятые.

— А я готова спорить, что не выйду замуж за какого-нибудь Тодда, как все они. Кстати, раз уж зашел разговор, как твоя la vie domestique?[9]

— Знаешь, мне не хочется говорить, но…

— Что такое?

— У нас все замечательно.

— Господи, какая ты зануда.

— Признаюсь, виновата.

Я не лукавила. Мама была права: мне действительно нравилось вести домашнее хозяйство. Да и Дэн прекрасно справлялся с нудной домашней работой. Более того, мы совсем не мешали друг другу, и лучшим открытием того лета для меня стала компания Дэна. Нам всегда было о чем поговорить, и он так живо интересовался всем, что происходило в мире. Я безнадежно отставала в политике, и мне было никак не уследить за тем, что творилось во Вьетнаме, в то время как Дэн знал о каждом шаге в наступлении американской армии, о каждом ответном ударе вьетконговцев. И еще он заставил меня читать Филипа Рота — чтобы, как он выразился, научиться понимать «пунктики еврейских матерей».

Моя мама прочитала «Случай портного», когда его впервые опубликовали в 1969 году. Когда я обмолвилась, что наконец-то осилила его этим летом, мамина реакция меня удивила.

— Только не смей думать, что я такая же, как миссис Портной!

— О, я вовсе так не думаю.

— Представляю, что ты плетешь обо мне своему доктору Дэну.

— И кто из нас параноик?

— Только не я…

В ее голосе вдруг появились странные интонации — как будто ее что-то встревожило.

— Что такое, мам? — спросила я.

— Я говорю как-то странно?

— Есть немного. Что-то случилось?

— Ничего, ничего, — сказала она и быстро переменила тему, напомнив мне, что в пятницу вечером в Кембридж приезжает отец, чтобы выступить в Бостоне на митинге против вторжения в Камбоджу. — Он позвонит тебе по приезде, — сказала она и повесила трубку.

В пятницу утром, во время урока, я получила сообщение от отца, в котором он просил встретиться с ним после митинга в отеле «Копли Плаза», где будет проходить пресс-конференция. Митинг был назначен на пять вечера у входа в Бостонскую публичную библиотеку.

Я опоздала, и на Копли-сквер было такое столпотворение, что мне пришлось остановиться на Бойлстон-стрит и слушать усиленный динамиками голос отца, который разносился по городским улицам. Сам он находился так далеко от меня, что казался пятнышком на трибуне, возведенной на площади. Голос, который я слышала, был совсем не похож на тот, что читал мне сказки на ночь или успокаивал после очередной материнской тирады. Это был голос великого общественного деятеля — смелый, зычный, уверенный. Но вместо того чтобы проникнуться дочерней гордостью за отца, блестящего оратора, народного трибуна, я испытала некоторую грусть от того, что он больше не принадлежит мне… если вообще когда-либо принадлежал.

Кошмаром обернулись и мои попытки прорваться после митинга к «Копли Плаза». Хотя до отеля было всего четверть мили, толпа была настолько плотной и так медленно рассасывалась, что у меня ушло около часа на то, чтобы добраться до входа. Но и тут меня ожидало разочарование: копы окружили здание кордоном безопасности и никого не пропускали, разве что прессу. К счастью, в этот момент к баррикадам подошел репортер «Берлингтон Игл» Джеймс Сондерс и сунул под нос копу свое удостоверение. Я встречалась с Сондерсом — он брал интервью у отца у нас дома — и неожиданно для себя выкрикнула его имя. Слава богу, он сразу вспомнил меня, замолвил словечко перед дежурным офицером, и мы благополучно проскользнули в дверь.

«Копли Плаза» представлял собой неказистого вида отель с большим конференц-залом на втором этаже. Там уже было не протолкнуться от журналистов, которых импровизированная пресс-конференция, похоже, интересовала куда меньше, чем бесплатные закуски и пиво, сервированные в другом конце зала. Было очень накурено, и в облаках сигаретного дыма отчетливо угадывался сладкий аромат марихуаны. Со сцены молодой парень вещал о необходимости конфронтации с «ястребами из военно-промышленного комплекса». Из репортеров его слушали человека три.

— О нет, только не он, — сказал Джеймс Сондерс.

Я перестала искать глазами своего отца и переключилась на оратора. Парню было лет двадцать с небольшим — волосы длиной до плеч, густые «моржовые» усы, очень худой, в потертых джинсах и неотглаженной голубой рубашке с пристегнутым воротничком, которая выдавала в нем студента-мажора, а вовсе не отвязного хиппи. Марджи сказала бы: «Вот то, что я называю красавчиком радикалом».

— Кто это?

— Тобиас Джадсон.

— Мне это имя откуда-то знакомо, — сказала я.

— Наверное, из газет. Он был важной шишкой во время захвата Колумбийского университета. Левая рука Марка Рудда. Удивляюсь, как его сюда впустили, учитывая его репутацию бузотера. Очень толковый парень, но опасный. Впрочем, ему можно ни о чем не беспокоиться — его отец владеет крупнейшими ювелирными магазинами в Кливленде…

В дальнем углу зала я увидела своего отца. Он беседовал с женщиной лет тридцати — каштановые волосы до пояса, очки-авиаторы, короткая юбка. Они стояли очень близко друг к другу, что-то горячо обсуждая, и поначалу я подумала, что она берет у него интервью.

Но тут я заметила, что во время разговора она взяла его за руку. Отец не отдернул руку. Наоборот, он ответил ей крепким пожатием, и на его губах промелькнула легкая улыбка. Потом он нагнулся и прошептал ей что-то на ухо. Она улыбнулась, отпустила его руку и отошла, произнеся что-то на прощание одними губами. Я не особо сильна в чтении по губам, но у меня почти не было сомнений в том, что она сказала «Позже…».

Мой отец улыбнулся ей, посмотрел на часы, потом обвел взглядом зал, увидел меня и помахал рукой. Я помахала в ответ, надеясь, что он не заметил моего шокового состояния. За те несколько секунд, что он шел ко мне, я успела принять решение вести себя так, как будто ничего не видела.

— Ханна! — Он крепко обнял меня. — Ты все-таки сумела пробраться.

— Ты был великолепен, пап. Как всегда.

Тобиас Джадсон уже закончил свое выступление и направлялся к нам. Он кивнул отцу, потом быстро оглядел меня с ног до головы.

— Отличная речь, профессор, — сказал он.

— Ты тоже неплохо смотрелся, — ответил отец.

— Да, уверен, сегодня мы оба пополнили свои фэбээровские досье. — Улыбнувшись мне, Джадсон спросил: — Мы знакомы?

— Моя дочь Ханна, — представил меня отец.

«Красавчик радикал» слегка опешил, но быстро пришел в себя и сказал:

— Добро пожаловать в революцию, Ханна.

Он вдруг взметнул руку вверх, приветствуя какую-то женщину в толпе.

— Еще увидимся, — бросил он нам и поспешил к ней.

Мы с отцом переместились в маленький итальянский ресторанчик по соседству с отелем. После митинга отец все еще был на взводе. Заказав бутылку красного вина, он выпил почти всю, возмущаясь приказами Никсона о «тайном вторжении в Камбоджу» и восхваляя Тобиаса Джадсона, настоящую звезду левых сил, второго И. Ф. Стоуна[10], только еще более харизматичного.

— С Иззи Стоуном, при всей его блистательности, нельзя было избавиться от ощущения, что он все время тычет тебе в лицо пальцем, в то время как Тоби, при тех же аналитических способностях, обладает редким природным даром соблазнить слушателя. Настоящий сердцеед.

— Полагаю, это один из побочных эффектов публичной политики.

Он удивленно поднял брови… и тут заметил, что я внимательно изучаю его лицо.

— Мир любит молодого Тома Пейна, — сказал отец.

— Уверена, что мир любит Тома Пейна любого возраста, — заметила я.

Отец долил в бокалы вина и сказал:

— И как все увлечения, это мимолетно. — Подняв голову, он встретился со мной взглядом: — Тебя что-то беспокоит, Ханна?

Кто она, черт возьми?

— Я немного переживаю из-за мамы, — нашлась я.

От меня не ускользнуло, что его плечи расслабились.

— В каком смысле? — спросил он.

Я рассказала про наш телефонный разговор и про ее странные интонации. Он закивал головой, соглашаясь со мной:

— Боюсь, у твоей мамы плохие новости. Милтон Брауди решил не брать ее новую выставку.

О боже, это действительно плохие новости. Милтон Брауди управлял галереей на Манхэттене, где мама выставляла свои картины. Он показывал ее работы на протяжении вот уже двадцати лет.

— Еще недавно она повела бы себя совсем по-другому в подобной ситуации, — продолжил отец. — Обозвала бы Брауди сукиным сыном, помчалась бы в Нью-Йорк и закатила ему скандал, обязательно пристроилась бы в другую галерею. А сейчас она просто сидит в своей студии, отказываясь что-либо делать.

— И давно она в таком состоянии?

— С месяц.

— Но я уловила это в ее голосе только вчера.

— Все постепенно накапливалось.

— А между вами все в порядке? — спросила я.

Отец поднял на меня взгляд — удивленный, как я думаю, моей прямотой. Никогда прежде я не задавала ему вопросов об их браке. Возникла короткая пауза — я видела, он задумался о том, как ответить, сколько правды мне стоит приоткрыть.

— Все складывается так, как складывается, — произнес он наконец.

— Звучит несколько загадочно, пап.

— Нет, двойственно. Двойственность — не такая уж плохая штука.

— В браке?

— Во всем. У французов есть такое выражение: Tout le monde а ип jardin secret. У каждого есть свой тайный сад… Ты понимаешь, о чем я? — спросил он.

Я посмотрела в его светло-голубые глаза. И впервые до меня дошло, что в жизни моего отца слишком много пластов.

— Да, пап… кажется, понимаю.

Он осушил свой бокал.

— А насчет мамы не беспокойся. Она выкарабкается… Только вот ради твоего же блага, не выдавай себя, не говори, что знаешь об этом.

— Конечно, ей следовало бы самой рассказать мне.

— Вот именно. Следовало. Но она этого не сделает.

И он тут же переменил тему, стал расспрашивать о моей работе, с интересом слушая мои рассказы об учениках и Роксбери. Когда я призналась, что мне очень нравится преподавать, он улыбнулся:

— Очевидно, это наследственное.

Потом он бросил взгляд на часы.

— Я тебя задерживаю? — спросила я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал невинно.

— Нет. Просто я обещал, что загляну на встречу, которую устраивают в отеле Тоби Джадсон и компания. Мы очень хорошо поговорили, Ханна.

Он попросил счет. Расплатился. Мы вышли из ресторана в удушливую бостонскую ночь. Отец, слегка захмелевший от вина, положил руку мне на плечи и по-отечески крепко обнял:

— Хочешь послушать фантастическую цитату, которую я подцепил сегодня?

— Я вся внимание.

— Это мне Тоби Джадсон подкинул. Цитата из Ницше. Не доказано, что правда — когда и если она вдруг откроется — окажется очень интересной.

Я рассмеялась:

— Это чертовски…

— Амбивалентно?

— Ты сорвал у меня с языка.

Он нагнулся и поцеловал меня в щеку:

— Ты потрясающий ребенок, Ханна.

— Ты тоже ничего.

Я была всего в нескольких шагах от трамвайной остановки на Копли-сквер, но мне вдруг захотелось пройтись… тем более что о многом надо было подумать.

Когда я подошла к нашей двери, было уже за полночь. В окне горел свет. Дэн был дома.

— Ты что-то рано сегодня, — сказала я.

— Меня отпустили пораньше за хорошее поведение. Как прошел обед с отцом?

— Интересно. Настолько интересно, что я пошла домой пешком, думая о…

Я замолчала.

— Да? — спросил Дэн.

— О том, как осенью вернусь в колледж, и…

Снова пауза. Говорить ли об этом?

— Продолжай… — сказал Дэн.

— …стоит ли нам подыскать себе жилье, когда мы вернемся в Вермонт.

Дэн ответил не сразу. Он полез в холодильник и достал две бутылки пива, одну протянул мне.

— Отличная идея, — сказал он.

Глава третья

— Не могу сказать, что я в шоке, — отреагировала на новость мама — Если честно, я поспорила с твоим отцом на десять баксов, что ты переедешь к своему доктору, как только вернешься с каникул.

— Надеюсь, ты грамотно потратишь выигрыш, — сказала я.

— Ну а что мне остается делать, если ты так предсказуема? Даже если я стала бы возражать, пытаясь убедить тебя в том, что ты лишаешь себя, мягко говоря, личного опыта, столь необходимого на этом этапе жизни, ты бы меня послушала?

— Нет.

— О чем я и говорю.

Единственное, что меня радовало в этом идиотском разговоре, так это ощущение, что мама выходит из депрессии, в которой она пребывала после ссоры с хозяином галереи. Нет, конечно, и речи не могло быть о том, чтобы она рассказала мне об этом эпизоде или о том, что ее гложет. Для нее это было равносильно тому, чтобы расписаться в собственной слабости — уязвимости! — перед дочерью. Мама скорее взошла бы на костер, чем призналась мне в этом.

Я так и не услышала от нее, что ее новые работы были отвергнуты Милтоном Брауди. Не обмолвилась она и о том, что выставка не состоится. Она просто продолжала жить так, будто ничего не случилось. Но когда в конце августа я вернулась из Бостона, чтобы начать поиски квартиры (у Дэна шла последняя неделя стажировки в Массачусетском госпитале), мне стало совершенно ясно: несмотря на внешний цинизм и самоуверенность, она все еще чувствовала себя не в своей тарелке. Под глазами матери залегли темные круги, ногти были обгрызены, и я замечала легкую дрожь в ее руках, когда она закуривала сигарету.

Настораживала и перемена в ее отношениях с отцом. Скандалы всегда были основой домашнего репертуара. Но теперь все вдруг затихло. За те десять дней, что я провела дома, они, казалось, даже не замечали друг друга. И вот однажды, поздно вечером, я наконец услышала, как родители общаются. Только на этот раз в их разговоре преобладал пронзительный шепот. Я рано легла спать, но внезапно проснулась от странных звуков. Настораживало именно это злое шипение (мама всегда предпочитала отстаивать свое мнение криком). Как маленький ребенок, я выбралась из кровати, тихонько приоткрыла дверь и на цыпочках прокралась на лестницу.

Хотя я и находилась поблизости, разобрать их диалог было по-прежнему трудно, поскольку в нем преобладали злобные полутона.

— Так значит, она встречается с тобой в Филли[11] в этот уик-энд?..

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Врешь. Ты все прекрасно понимаешь…

— Мне надоели твои обвинения…

— Сколько ей лет?

— Да никого у меня нет…

— Лжец…

— Не тебе обвинять меня во лжи, когда я знаю все о…

— Это было десять лет назад, и с тех пор я с ним не виделась…

— Да, но ты по-прежнему тычешь меня носом…

— Так выходит, ты решил отомстить? Или это у нее «комплекс папочки»?..

Я больше не могла это слушать, поэтому проскользнула обратно к себе, забралась в постель и попыталась забыться во сне. Но это было невозможно — мой разум все пытался хоть как-то примириться с тем, что мне открылось, и я уже жалела о том, что взялась подслушивать.

На следующий день я нашла квартиру. Она находилась в четверти мили от кампуса, на тихой зеленой улице, где было много старых каркасных домов в готическом стиле. Дом на отшибе, где нам предстояло жить, был маленький и довольно ветхий (зеленая обшивка нуждалась в покраске, на крыльце требовали замены две проваленные половицы), но сама квартира оказалась огромной. Просторная гостиная, большая спальня, оборудованная кухня, ванная комната со старинной ванной на ножках… За аренду просили всего семьдесят пять долларов в месяц. И это притом что в округе квартиры такого размера уходили за сто тридцать пять.

— Сдают так дешево, — объяснила я Дэну в тот же вечер, — потому что квартира в плохом состоянии.

— Я так и подумал. Что, совсем «убитая»?

— Обои жуткие, старые ковры с дырками от сигарет, въевшиеся пятна. Ванная, как в семейке Адамс, и кухня допотопная.

— Милая картинка.

— Да, но плюс в том, что потенциал, у этого жилья просто фантастический. Под коврами отличные половицы, обои легко содрать, стены можно перекрасить, а старинная ванна — настоящее чудо…

— Звучит заманчиво, но через два дня после моего возвращения нужно приступать к учебе. И боюсь, у меня не будет времени…

— Предоставь все мне. Кстати, самая хорошая новость: хозяин настолько горит желанием сдать квартиру, что обещает нам два месяца бесплатной аренды, если мы сделаем ремонт.

Подписав договор, я купила несколько банок дешевой белой краски, малярные кисти и взяла в прокате пескоструйный аппарат. Следующие восемь дней я как проклятая сдирала обои, замазывала щели и трещины в стенах, покрывала их несколькими слоями эмульсии, полировала деревянные поверхности. Потом я сняла ковры, привела в порядок половицы, наконец-то вернув им натуральный цвет. Это была благодарная работа. Убрав тряпки и банки, я окинула взглядом чистую, просторную квартиру, которую создала собственными руками, и испытала ни с чем не сравнимое ощущение успеха.

— Ты говорила, что это помойка, — сказал Дэн, когда впервые увидел наш дом.

— Так оно и было.

— Поразительно… — сказал он, целуя меня. — Спасибо тебе.

— Я рада, что тебе понравилось.

— Это настоящий дом.

То же самое сказала и Марджи, когда пришла навестить нас спустя несколько дней. Она только что вернулась из Нью-Йорка и, забросив вещи в общежитие, тут же побежала смотреть мою первую квартиру. После завершения ремонта мне удалось пройтись по местным барахолкам, купить самую простую и необходимую мебель и привести ее в божеский вид. Так у нас появились самодельные книжные полки, пара настольных ламп из пустых бутылок «Кьянти», однако предметом моей гордости была потрясающая медная двуспальная кровать, которая обошлась мне всего в пятьдесят долларов. Было еще старомодное кресло-качалка за десять долларов, которое я перекрасила в темно-зеленый цвет.

— Бог мой, журнал «Лучшие дома и сады» отдыхает, — воскликнула Марджи.

— Так ты не одобряешь?

— Не одобряю? Да я завидую черной завистью! Я живу в этой клетушке, в то время как у тебя целый дом! А кто занимался внутренним декором?

— Боюсь, это дело моих собственных рук.

— Дэн, должно быть, в восторге.

— Да, ему нравится. Но ты же знаешь Дэна. Быт — это не его стихия.

— Дорогая, ты можешь сколько угодно нести эту антиматериалистическую чушь, но, поверь мне, у тебя есть чувство стиля. Твоя мамочка еще не видела эту красоту?

— Она сейчас не в лучшем расположении духа.

— Пожалуй, эту тему лучше обсудить за бутылочкой дешевого красного вина.

И она достала из сумки «Альмаден Зинфандель».

— Считай это подарком на новоселье.

Мы откупорили вино. Я принесла два бокала.

— Ну, давай рассказывай… — сказала она.

Вся история хлынула из меня потоком — начиная со странного поведения моей матери в июле, сцены с отцом и той женщиной в Бостоне, а кульминацией стал подслушанный разговор между родителями.

Когда я закончила свой рассказ, Марджи залпом допила свое вино и сказала:

— Знаешь, какой мой ответ: ну и что? Да, я знаю, что ты на это скажешь: мол, тебе легко говорить, ведь это не твой отец. Но что из того, что у него где-то есть любовница? И точно так же тебе не стоит париться из-за того, что твоя мать обманывает твоего отца.

— Это меня волнует куда меньше.

— Еще бы, ведь ты же у нас папенькина дочка. И то, что он обманывает твою мать, ты воспринимаешь как обман по отношению к тебе.

— Где ты этого нахваталась, в «Основах психологии»?

— Нет, все это я изучила еще в тринадцать лет. Однажды я ответила на телефонный звонок в нашей нью-йоркской квартире. На том конце провода какой-то пьяный придурок спросил, не с дочерью ли моего отца он говорит. Когда я сказала «да», он произнес — я в точности запомнила его слова: «Что ж, я хочу, чтобы ты знала, что твой папочка трахает мою жену».

— О боже…

— Потом этот парень позвонил моей матери и сказал ей то же самое. Оказалось, это был не первый, не второй и даже не третий раз, когда мой отец вытворял такое. Как сказала мне мама: «У твоего отца мозгов не хватает даже на то, чтобы гулять по-тихому. Вечно выбирает проблемных любовниц. Я бы еще могла пережить его неверность. Но участвовать в этих разборках — не для меня».

— И она ушла от него после этого?

— Дала ему пинка под зад… образно говоря. Вечером, после того телефонного звонка, я пришла домой из школы и застала отца, собирающего свои вещи. Я разрыдалась, умоляла его не уходить, мне совсем не хотелось оставаться одной в ежовых рукавицах матери. Он держал меня, пока я не успокоилась, а потом сказал — жестко так, по-мужски: «Извини, малыш, но меня застукали со спущенными штанами, и теперь приходится расплачиваться». Спустя полчаса его уже не было, и больше я его никогда не видела. Дело в том, что он решил устроить себе холостяцкие каникулы в Палм-Бич, и через неделю у него во время игры в гольф отказало сердце. Вот так закончились его похождения. Получается, что мать, выставив отца из дома, убила его.

Я знала, что отец Марджи умер молодым, — только вот не знала, при каких обстоятельствах.

— Я к чему все это веду, — продолжила Марджи. — Ты должна перестать видеть в своих родителях родителей, смотри на них просто как на обычных взрослых со своими заморочками… со временем мы и сами такими станем.

— Говори за себя.

— Ну, ты точно наивная. — Марджи затушила сигарету и тут же закурила следующую. — Как бы то ни было, что Дэн думает обо всем этом?

— Я ему еще не рассказывала.

— Ты шутишь.

— Я просто… я не знаю… меня все это так смущает.

Мне совсем не хотелось посвящать Дэна в наши семейные дрязги. И хотя я знала, что Марджи права — с моей стороны было лицемерием не рассказать своему парню о том, что происходит в моей семье, — что-то меня останавливало, мне было стыдно за поведение родителей, и еще я боялась, что Дэн изменит свое мнение обо мне.

— Ради всего святого, — сказала Марджи, когда я все-таки озвучила свои страхи, — когда ты повзрослеешь? Тебе нечего стыдиться. Почему просто не рассказать ему обо всем, и тогда ты не будешь чувствовать себя без вины виноватой.

— Хорошо, я так и сделаю.

Но каждый раз, когда я собиралась поговорить с ним, что-то мне мешало — то Дэн был слишком занят, или же он просто был уставшим, или момент казался мне неподходящим.

Когда, спустя какое-то время, я призналась Марджи, что у меня ничего не вышло, она закатила глаза и произнесла:

— Что ж, поезд ушел. Теперь я бы вообще ничего не стала говорить. И это вовсе не значит, что ты предала его или еще что. Просто не захотела это обсуждать. Пусть это будет твоим первым секретом от него. Тем более что он не станет последним.

— И все равно я чувствую себя виноватой.

— Чувство вины оставь для монахинь.

Возможно, Марджи была права. Наверное, я слишком все преувеличивала. Тем более что Дэн не проявлял особого интереса к моей семье, а все свободное время, если оно было, посвящал мне. К тому же мои родители, казалось, нашли выход из этой грязной ситуации. В ту осень мы, можно сказать, избегали общения. Однажды они заехали посмотреть нашу квартиру (и мама отпустила предсказуемый едкий комментарий по поводу моего «инстинкта вить гнездо»). За несколько месяцев осеннего семестра нам с отцом удалось только три раза встретиться за ланчем (и он ни разу не обмолвился о маме). Но вот когда я одна пришла к ним на обед в честь Дня благодарения (Дэн был со своим отцом в Гленз Фоллз), то сразу же почувствовала перемену настроения. Они оба были слегка навеселе, смеялись шуткам друг друга и даже обменивались многозначительными взглядами. Мне было приятно видеть это, но я все мучилась вопросом, что же положило конец «холодной войне». Все открылось после обеда, когда мы приканчивали вторую бутылку вина, и меня тоже немного повело.

— У Дороти хорошие новости, — сообщил отец.

— Позволь, я сама расскажу, — вмешалась мама.

— Я вся внимание, — сказала я.

— У меня будет выставка в галерее Говарда Вайза на Манхэттене.

— Это одна из лучших галерей современного искусства, — добавил отец.

— Мои поздравления, — сказала я, — а как же Милтон Брауди?

Мама поджала губы, и у меня возникло ощущение, будто я сама ударила себя под дых.

— Милтону Брауди не понравилась моя новая коллекция, и мы расстались. Довольна теперь?

— Почему я должна быть довольна? — удивилась я.

— Ну, ты, кажется, всегда радуешься моим неудачам…

— Я этого не говорила.

— Ты спрашивала, не отказался ли от меня Милтон Брауди…

— Это был невинный вопрос, — сказал отец.

— Чушь… и прошу тебя, не влезай. Это касается только нас с ней.

— Ты все преувеличиваешь, — сказала я. — Как всегда.

— Как ты смеешь? Я никогда — повторяю, никогда — не цеплялась к твоим недостаткам…

Ее слова хлестнули меня пощечиной. Мой голос вдруг возвысился. Я начала произносить то, что никогда не сказала бы прежде.

— Ты никогда что? Да ты только и делаешь, что критикуешь меня… или отпускаешь свои глупые язвительные реплики о том, что я живу не по-твоему…

— Черт возьми, ты такая ранимая, Ханна, что воспринимаешь мои редкие замечания как личную обиду…

— Да потому что ты постоянно нападаешь на меня…

— Нет, я просто пытаюсь вытащить тебя из этой рутины…

— Дороти… — взмолился отец.

— Рутины?! — крикнула я. — Ты хочешь сказать, что я погрязла в рутине?

— Что ж, хочешь правду, так слушай: я никак не могу понять, почему ты, двадцатилетняя девчонка, превратилась в какую-то домашнюю клушу.

— Я не домашняя клуша.

— Ты даже выругаться не можешь. Почему бы тебе не ввернуть что-нибудь нецензурное, как это сделал бы…

— Кто? Какой-нибудь сдвинутый по фазе художник из Гринвич-Виллидж?..

— Вот так, уже теплее… покажи свой дурной нрав.

— В этом нет ничего дурного. А вот называть меня домашней клушей…

— …это всего лишь объективный взгляд со стороны. Но, послушай, если ты хочешь запереть себя в маленьком уютном гнездышке с доктором своей мечты…

— По крайней мере, я ему не изменяю, как…

Я вовремя остановилась. Отец закрыл лицо руками. Мать буравила меня суровым взглядом.

— Как кто? — Голос ее вдруг стал тихим, но в нем звучала угроза.

— Оставь это, Дороти, — сказал отец.

— Почему? Потому что ты ей все рассказал?

— Отец ничего мне не говорил, — сказала я. — Голоса доносятся… особенно твой голос.

— Что ж, продолжай, сплетница, — взвилась мать. — Спрашивай. Или ты хочешь, чтобы я сразу ответила на все твои вопросы и рассказала, скольких женщин перетрахал твой отец за все эти годы или сколько любовников было у меня…

— Довольно! — закричал отец.

Я встала из-за стола и бросилась к двери.

— Все правильно, беги от этой грязи, — крикнула мне вслед мама.

— Тебе недостаточно того, что ты уже наговорила? — одернул ее отец.

Я хлопнула за собой дверью и выбежала на улицу вся в слезах. Я продолжала бежать. Было холодно, а я оставила свое пальто у родителей, но не могло быть и речи о том, чтобы вернуться за ним. Я больше не хотела иметь ничего общего с этой женщиной.

Когда через пятнадцать минут я добралась до дому, меня трясло от холода и ярости. Но теперь к ярости примешивалась невыносимая грусть. Мы с мамой часто ссорились — но с таким остервенением ни разу. И жестокость — хотя и присутствовавшая в ней всегда, но умело скрываемая — не изливалась потоком брани. Она хотела ударить меня побольнее, и ей это удалось.

Нужно было позвонить Дэну в Гленз Фоллз, но я не хотела портить ему День благодарения слезами по телефону. Я еще слабо надеялась на звонок от отца. Но так и не дождалась. Так что часов в одиннадцать вечера я позвонила Марджи в Манхэттен.

Ответила ее мать, сначала полусонная, потом явно раздраженная.

— Марджи гуляет с друзьями, — резко произнесла она.

— Вы не могли бы передать ей, что звонила Ханна?

— А вы не могли бы не звонить в столь неподходящее время?

И она повесила трубку.

После этого я забралась в постель, решив, что на сегодня с меня довольно.

Марджи так и не перезвонила мне — наверное, ее мама не передала мое сообщение. Но на следующее утро я все-таки позвонила Дэну.

— Голос у тебя нерадостный, — сказал он.

— Довольно омерзительный вечер с родителями.

— Насколько омерзительный?

— Расскажу при встрече.

— Что, все настолько плохо?

— Просто приезжай домой, Дэн.

Он не стал выпытывать у меня подробности (это было не в его стиле). Но я и не хотела утомительного пересказа событий, потому что все пыталась сообразить, как объяснить ему эту ссору, не сказав при этом, что все лето скрывала от него проблемы в нашей семье и что именно он — главный раздражитель для моей матери.

Однако на выручку мне пришел отец, который подсказал, как представить Дэну серьезные разногласия между мной и матерью.

Он появился в то утро, минут через десять после моего телефонного разговора с Дэном. Выглядел он усталым — глаза воспаленные, движения нервные и напряженные. В руке он держал мое пальто.

— Ты забыла, — сказал папа, с порога вручая мне пальто. — Должно быть, тебе было холодно возвращаться домой.

— Я не заметила.

— Я действительно очень виноват перед тобой, Ханна.

— Почему? Ты не сказал ничего плохого.

Он посмотрел мне в глаза:

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Пауза.

— Может, зайдешь на чашку кофе? — предложила я.

Он кивнул.

Мы поднялись в квартиру и расположились на кухне. Пока варился кофе, отец оглядывался по сторонам.

— Квартира действительно замечательная. Это все твоя заслуга.

Я улыбнулась про себя. Мой отец — тайный англофил, наверное, он был единственным человеком в Вермонте, кто называл апартаменты «квартирой».

— Я рада, что ты одобряешь. Маме не понравилось.

— Да нет же, все понравилось. Она говорила мне, что просто в восторге. Но, разумеется, тебе она ничего подобного не скажет — потому что в этом она вся, какая уж есть, и мы говорили об этом прежде, да ты и сама знаешь, что ничего не изменится, так что…

— Спасибо, что пытался защитить меня вчера.

— Твоя мать явно перегнула палку. И в этом только моя вина.

— Нет, я сама спровоцировала ссору. Если бы я держала язык за зубами…

— Тебе не в чем себя винить. Просто Дороти все неправильно истолковала и решила, что ты рада ее конфликту с Милтоном Брауди.

— Ты же знаешь, что это бред. Я просто задала ей вопрос…

— Ты права. Совершенно права. Но твоя мать — очень гордая женщина, и теперь она убедила себя в том, что ты ее оскорбила и намеренно повела себя жестоко. И я знаю — поверь мне, я знаю, — что ее вчерашняя выходка возмутительна. Но хотя я и пытался объяснить ей это, она не слышит меня.

Я напряглась:

— Что ты имеешь в виду?

Он забарабанил пальцами по столу, и было видно, что ему не хочется говорить.

— Продолжай, папа…

— Я сказал ей, что не хочу быть передаточным звеном… что если она собирается исполнить свою угрозу, то должна сама сказать тебе об этом…

— Что за угроза?

— …но она твердо стояла на своем… мол, если я не передам ее слова, она просто ничего не станет объяснять…

— Объяснять что?

Он закрыл лицо ладонью:

— Что она отказывается разговаривать с тобой, пока ты не извинишься.

Я в ужасе уставилась на него:

— Она, наверное, шутит.

— Думаю, что как раз сейчас она серьезна, как никогда. Впрочем, это она сказала утром. Всю ночь она почти не сомкнула глаз, и мне хочется верить, что ее угрозы — это всего лишь чрезмерная реакция на семейную ссору, которая зашла слишком далеко. Так что давай подождем денек-другой…

— Папа, я извиняться не собираюсь. Так ей и передай: не может быть и речи о том, чтобы я просила у нее прощения.

— Я больше не хочу быть курьером.

— Но ты же согласился сделать это для нее… так что теперь сделай для меня. Хотя бы эту малость ты мне должен.

Отец отвернулся. Мне тут же стало стыдно.

— Извини, — сказала я. — Я не то имела в виду.

— Я правильно тебя понял, и я этого заслуживаю.

— Ты уйдешь от нее?

Он пожал плечами.

— Как ее зовут? — спросила я.

— Кого?

— Ту женщину, с которой я тебя видела в Бостоне…

Теперь уже отец был в шоке.

— Ты видела меня с…

— С женщиной лет тридцати, с длинными темными волосами, очень изящной, очень симпатичной, она говорила с тобой после митинга, стояла очень близко, а потом взяла тебя за руку. Я как раз заходила в зал, где должна была состояться пресс-конференция. Ты не видел меня. Так что я оказалась невольным свидетелем этой сцены.

— О, черт… — полушепотом выругался он.

— Так как ее зовут?

— Молли… Молли Стивенсон. Она член литературного общества Гарварда. Регулярно пишет для «Нейшн».

— Ну, я и не думала, что ты станешь изменять маме с парикмахершей. У вас с ней серьезно?

— Было… какое-то время.

— А сейчас?

— Я положил конец этим отношениям. Хотя и с неохотой.

— Ты любил ее?

Он посмотрел мне в глаза:

— Это был флирт… но со временем он перерос в нечто более серьезное, чего никто из нас не ожидал.

— И ты порвал с ней… чтобы остаться с мамой?

Он снова кивнул.

— А как же ее маленькие приключения? — спросила я.

— Все это ерунда.

— Тебя это не задевало?

— Трудно морализировать на эту тему, когда у тебя самого… — Он запнулся. — Я действительно виноват, Ханна.

— Ты это уже говорил.

— Я не сержусь на тебя за то, что ты разозлилась, — сказал он.

— Я вовсе не злюсь на тебя. Да, мне все это неприятно, но… кажется, я понимаю тебя. Мама чертовски невыносима.

Отец был искренне удивлен. Впервые я чертыхнулась в его присутствии.

— Я тоже не подарок, — сказал он.

— Я так не считаю.

— Мне повезло с тобой.

— Да уж, это точно.

Мы обменялись улыбками, и он поднялся:

— Пожалуй, мне пора.

— Кофе готов.

— Мне еще нужно разобрать кучу бумаг к понедельнику. Перекусим вместе на неделе, как всегда?

— Как всегда.

— И я передам матери то, что ты сказала, хотя…

— Что?

— Знаешь, если честно, я думаю, от этого станет только хуже.

— Пусть будет, как будет, — сказала я.

Он надел пальто.

— И последнее, — сказала я. — Как ты думаешь, что мне следует рассказать Дэну?

— Все, что ты сочтешь нужным, — ответил он.

Так что, когда следующим вечером Дэн вернулся, я представила ему отредактированную версию Дня благодарения у родителей. Мне было не по себе оттого, что я приоткрываю лишь часть правды и вычеркиваю все, что связано с адюльтером. Но если ты выбираешь полуправду, разве можно избежать обвинений во лжи… пусть даже ты скрыл шокирующие подробности? Поэтому я решила просто смягчить удар, объяснив, что мимолетной репликой о художественном агенте матери спровоцировала ссору, в которой мама обозвала меня Мисс Безупречность… и недоделанной домохозяйкой.

— Она винит во всем меня?

— Нет, думаю, только я у нее виновата.

— Ты не должна приукрашивать ситуацию ради меня. Я знаю, что она не одобряет твой выбор… меня то есть.

— Моя мама никого не одобряет.

— Она считает меня деревенщиной.

— Она никогда такого не говорила.

— Ты просто щадишь мои чувства… что совершенно необязательно. Твоя мама прозрачна, как «саран-рап»[12].

— Мне плевать, что она там думает. И если она больше не хочет со мной общаться, меня это вполне устраивает.

— Она будет с тобой общаться.

— Почему ты так думаешь?

— Ты — ее единственный ребенок. В ней взыграет разум.

Но прошла неделя, а от матери не было ни слуху ни духу. Во время ланча в среду отец ни словом не обмолвился о ней, а я тоже не стала спрашивать. Когда прошла вторая неделя, я упомянула о ее молчании, когда сидела с отцом в закусочной, где мы обычно встречались по средам.

— В прошлый раз ты ничего не сказал мне, передал ли ты маме мой ответ на ее ультиматум.

— Просто ты не спрашивала.

— Ну так что, передал?

— Конечно.

— И какова реакция?

— Тихая ярость.

— Что-нибудь еще?

— Да. Она сказала: «Если она так хочет, я не возражаю».

— И как долго, по-твоему, это будет продолжаться?

— Думаю, это зависит от того, захочешь ли ты снова разговаривать с ней.

— Папа, если я извинюсь, это будет означать, что она может и дальше унижать меня.

— Тогда не извиняйся. Только ты пойми: она закусит удила и будет бойкотировать тебя еще очень долго.

— Тебе часто приходилось испытывать это на себе?

Он грустно улыбнулся:

— А ты как думаешь?

И в этот момент я увидела своего отца другим: не энергичного, уверенного в себе профессора и не высокоуважаемого, харизматичного общественного деятеля. Передо мной сидел грустный немолодой мужчина, зажатый в тисках очень сложного брака. И мне вдруг стало ясно то, в чем я никогда не осмеливалась признаться самой себе: моя мать была чудовищем. Интеллектуальным, талантливым, остроумным… но все-таки чудовищем.

И с осознанием этого пришла еще одна мысль… а может, это был страх: что, если она больше никогда не заговорит со мной?

— Мне действительно пора, — сказал отец. — Нужно успеть просмотреть еще сорок эссе. Кстати, я не смогу встретиться с тобой за ланчем в среду. Уезжаю в Бостон на несколько дней.

Я заглянула ему в глаза:

— Бизнес?

Он выдержал мой взгляд и улыбнулся:

— Нет. Удовольствие.

Как только за ним закрылась дверь, до меня вдруг дошло: отец доверяет мне. Он ведь еще ни разу не обмолвился о том, что продолжает встречаться с Молли Стивенсон, хотя за последнее время уже три раза мотался в Бостон. Он никогда не говорил, по каким делам туда ездит, а я и не спрашивала. Ни разу — надо отдать ему должное — он не отменил ни один из наших традиционных ланчей, выкраивая для них время в своем плотном расписании лекций и командировок. Однажды я сказала ему, что совсем не обязательно встречаться со мной каждую среду, так он страшно возмутился:

— Не видеться с тобой? Да для меня наши встречи — это как глоток воздуха.

Но что меня больше всего интриговало и восхищало, так это то, что после фиаско Дня благодарения наши разговоры с отцом перестали крутиться вокруг мамы и домашней вражды. Теперь отец, казалось, хотел говорить о чем угодно, только не об этом.

— Ты еще не думала о стажировке за границей? Смотри, осталось не так много времени.

— Конечно, я думала…

— Каждый должен пожить хотя бы немного в Париже.

В Вермонтском университете действительно была программа обучения во Франции, и мы с Марджи уже наводили справки, но…

— Сейчас меня не это беспокоит.

Отец поджал губы и кивнул. Вот и всплыло то самое, больное и мрачное, чего мы оба старательно избегали в разговоре.

— От нее по-прежнему ничего не слышно, пап… а до Рождества всего две недели.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я еще раз поговорю с ней.

Когда прошла очередная неделя, а от отца не было известий, Дэн посоветовал мне самой позвонить матери и посмотреть, возможно ли примирение (без принесения извинений).

— По крайней мере, ты сможешь утешить себя мыслью, что попыталась помириться, — сказал Дэн.

Конечно, он был прав, и хотя идея телефонного звонка вселяла в меня ужас, я все-таки набралась храбрости и наутро позвонила ей.

— Алло?

Меня поразил ее голос — громкий, твердый. Мой собственный голос был тихим и дрожащим.

— Мама, это Ханна.

— Да?

И больше ничего. Только пустой, равнодушный, односложный ответ, пропитанный презрением. Телефонная трубка задрожала в моих руках. Я заставила себя говорить:

— Я просто хотела узнать, можем ли мы побеседовать?

— Нет, — бросила она, и на линии воцарилось молчание.

Спустя полчаса я уже была в комнате Марджи с воспаленными от слез глазами, потому что ревела всю дорогу от дома до кампуса.

— Пошла она к черту, — сказала Марджи.

— Тебе легко говорить.

— Ты права — мне легко говорить. Но я повторю это снова: пошла она к черту. Она не имеет никакого права так относиться к тебе.

— Почему у нас такие чокнутые родители? — спросила я.

— Думаю, это как-то связано с несбывшимися ожиданиями, — ответила Марджи. — К тому же ты учти, что в Америке мы все просто обречены иметь идеальные семьи. Все эти примеры для подражания вроде Оззи и Харриет[13], будь они неладны хотя, скажу тебе, история Лиззи Борден[14] куда ближе к правде. Знаешь, я никогда не стану рожать детей…

— Ты не можешь этого знать.

— Еще как могу. Точно так же, как могу прямо заявить о то что ненавижу свою мать.

— Не говори так.

— Почему нет? Это же правда. А ненавижу я ее потому, что за все эти годы она сумела доказать мне, что ненавидит меня. Разве ты не испытываешь такого же чувства к своей матери за то, что она отчебучила?

— Ненависть — это ужасно.

— Вот в чем разница между нами. Ты идешь по стопам Эмили Дикинсон… прячешь свои истинные чувства под маской новоанглийской благопристойности… а я по-манхэттенски прямолинейна. И будь я на твоем месте, давно бы уже послала эту ведьму куда подальше, а сама отпраздновала бы Рождество с Дэном, и пусть она варится в своем ядовитом котле.

Я последовала совету Марджи и стала готовиться к поездке с Дэном в Гленз Фоллз. Перед отъездом Дэн предложил мне сделать последнюю, предрождественскую, попытку к примирению… обойдясь без тех самых слов извинения, которые мать так хотела от меня услышать.

— Я знаю, чем все это кончится, — возразила я.

— Да, но все-таки есть шанс, что твое отсутствие дома в Рождество сможет пробить стену, которую она воздвигла между вами.

— Для нее сейчас куда важнее ее тщеславие, гордыня.

— Тебе станет легче, если ты попробуешь еще раз.

— Ты и в прошлый раз так говорил, Дэн.

— Тогда не звони.

Но я встала, подошла к телефону и набрала домашний номер. Мама ответила:

— Да?

— Я просто хотела пожелать тебе счастливого Рождества… — сказала я.

— До Рождества еще целых два дня.

— Да, но поскольку наш дом для меня закрыт…

— Это твое решение.

— Нет, это твое решение, мама.

— И мне нечего тебе сказать, пока ты не попросишь прощения. Так что, когда будешь готова извиниться, звони…

— Как ты можешь быть такой несправедливой, черт возьми? — закричала я.

У нее даже не дрогнул голос, наоборот, в нем проступили насмешливые нотки.

— Просто могу, и все. — И она повесила трубку.

Я отшвырнула телефон, бросилась в нашу спальню и упала на кровать. Дэн подошел и обнял меня.

— Прости, — сказал он. — Мне не надо было…

— Не извиняйся за ее идиотское поведение. Твоей вины здесь нет.

Накануне нашего отъезда в Гленз Фоллз позвонил отец и упросил, можно ли заехать к нам около полудня. Я сказала, что Дэна, наверное, не будет дома, но меня он точно застанет. Отец появился, держа под мышкой два подарочных свертка, а в руке у него был бумажный пакет с бутылкой.

— Бойтесь профессоров, дары приносящих, — произнес он с улыбкой.

Я обняла его и расцеловала. Мы поднялись в квартиру.

— Как насчет эггног? — спросила я, направляясь к холодильнику.

— У меня есть кое-что более подходящее, — сказал отец, вручая мне бумажный пакет.

Я заглянула в него — там была холодная бутылка шампанского.

— Вау! — воскликнула я, разглядывая этикетку. — «Моэт Шандон». Выглядит дорого.

Отец улыбнулся и ловким движением откупорил бутылку. Я смотрела, как он извлекает корковую пробку, и думала: отец у меня такой элегантный, мужественный. Неудивительно, что Молли Стивенсон увлеклась им. В нем было достоинство, был класс. И хотя я дала себе зарок не думать о плохом в преддверии Рождества, все равно невольно сравнила свою мать с людоедом, заманившим отца в ловушку, выбраться из которой ему мешало глубокое чувство ответственности.

— О чем задумалась? — спросил он.

— Да так, ни о чем… — произнесла я как можно более непринужденно.

— Дороти, я угадал?

— Ты удивлен?

— Нисколько. Знаешь, она ведь и себя обидела… причем жестоко. Но поскольку я считаю, что разговоры о твоей матери не пойдут сейчас на пользу ни тебе, ни мне, то предлагаю другое: выпить шампанского.

Первый же глоток заставил меня подумать: это и есть одно из истинных удовольствий в жизни. Второй глоток убедил меня: я просто обязана поехать в Париж.

Отец, должно быть, прочитал мои мысли, поскольку сказал:

— Вот тебе еще один довод в пользу того, что ты должна поучиться во Франции. В тебе разовьется вкус к эпикурейским удовольствиям. — Алкоголь всегда развязывал отцу язык. — И тогда ты поймешь, почему все продвинутые американцы любят Париж. В Париже ты можешь быть настоящим libertine[15]… и никто тебя за это не осудит. Наоборот, одобрят.

— Почему же ты там не остался? — спросила я.

— Этот же вопрос я сам часто задаю себе. Там ведь была преподавательская должность на кафедре американской истории в Universite de Paris. Но… мне нужно было защищать диссертацию в Гарварде, и к тому же я чувствовал, что не смогу стать профессиональным экспатом. Если Америка — моя тема, моя боль, мне необходимо быть в гуще происходящих событий… особенно тогда, в самую темную пору маккартизма, когда наши основные свободы были…

Он запнулся, долил себе шампанского и залпом осушил бокал.

— Не знаю, насколько тебе интересно слушать меня, мои оправдания… Я вернулся в Америку, потому что струсил. И еще я чувствовал, что мне необходимо что-то доказать своему отцу, получив ученую степень в Гарварде. Представь: отказаться от работы в Принстоне, только чтобы отомстить старику; просто показать ему, что ты плевал на его идею респектабельности.

Я уже слышала эту историю, как отец отказался от должности в Принстоне, но раньше это преподносилось в триумфальной манере: отец против истеблишмента; отец — независимый борец-одиночка, которому плевать на «Лигу плюща». И вот теперь…

— Но посмотри, чего ты добился здесь, в Вермонте. Я хочу сказать, ты знаменит…

— Разве что как радикал-однодневка. Но как только закончится эта война, мои пятнадцать минут славы испарятся вместе с ней… и в этом нет ничего плохого.

— Но как же твоя книга о Джефферсоне?

— Это было десять лет назад, Ханна, и с тех пор я не опубликовал ни строчки. В этом виноват только я. Распыляю усилия или, как говорят, слишком разбрасываюсь. Я ведь начал еще три книги после Джефферсона. Но ни одну так и не смог довести до конца. Боюсь, опять струсил.

— Отец, а ты не слишком ли требователен к себе?

— Скорее, слишком жалею себя. Извини, что вешаю на тебя свои проблемы.

— Ничего ты не вешаешь. Наоборот, я очень рада, что мы можем поговорить по душам.

Он взял мою руку, крепко сжал, потом глубоко вздохнул. Мы допили шампанское. Отец поднялся:

— Что ж, мне пора домой.

— Я буду скучать по тебе в Рождество.

— А уж как я буду скучать по тебе…

За полгода я как-то приспособилась к отсутствию матери в моей жизни. Хотя меня по-прежнему возмущало, бесило и обижало ее поведение, что-то во мне скучало по ней. Почему она решилась все разрушить ради своей гордыни? Почему была так решительно настроена на то, чтобы подчинить меня своей воле? Я знала ответ на эти вопросы. Собственно, она сама дала его: просто могу, и все.

И пока я не попрошу прощения…

О, к черту все!

Мне удавалось придерживаться этой линии всю зиму и весну. К счастью, я была очень занята, с азартом окунулась в учебу (особенно мне полюбился Бальзак — его романы были сплошь про разбитые семьи), а свободное время проводила с Марджи в кампусе, где мы курили до одури. После Рождества мое невинное увлечение сигаретами превратилось в пагубную привычку. Когда Дэн впервые заметил, что я стала дымить как паровоз, он только спросил:

— Сколько за день?

— Около двадцати.

Он лишь пожал плечами:

— Твой выбор.

Хотя он, возможно, и не одобрял этого, лекций о вреде курения читать мне не стал… тем более что студенты-медики поголовно смолили прямо на лекциях.

Марджи, разумеется, была в восторге от того, что я влилась в ряды заядлых курильщиков.

— Я знала, что ты постепенно втянешься.

— Откуда? — удивилась я.

— Ты такая правильная, тебе просто необходимо иметь хотя бы одну дурную привычку. А прелесть в том, что когда ты приедешь в Париж на следующий год, то будешь в струе. Насколько я слышала, большинство французов вручают своим детям, достигшим двенадцати лет, пачку «Галуаз» и разрешают дымить.

Я затушила сигарету и тут же закурила следующую.

— Не думаю, что поеду в Париж, — сказала я.

Теперь настала очередь Марджи затушить свою сигарету. Она посмотрела на меня с беспокойством и неодобрением:

— Ты серьезно?

Я избегала ее укоризненного взгляда.

— Боюсь, что да, — ответила я.

— Надеюсь, не Дэн останавливает тебя?

Наоборот, Дэн активно поддерживал идею семестра во Франции, обещая, что приедет ко мне на День благодарения, и убеждая в том, что мне просто необходимо пожить в Париже.

— Ты же знаешь, он на такое не способен, — сказала я Марджи.

— Выходит, ты сама это придумала.

Это был не вопрос, а констатация факта… причем она попала в точку. Никто на меня не давил, не намекал, не предостерегал от возможных опасностей путешествия. Нет, я сама отговорила себя от заграничной стажировки, и всему виной был глубоко затаившийся страх: если я уеду в Париж, то Дэн меня бросит. Я знала, что это абсурдный страх, смешной и глупый. Но я никак не могла вырваться из его липких лап. Страх — удивительная штука. Стоит ему вцепиться в тебя, и ты уже не можешь его стряхнуть. Конечно, мне следовало поговорить с Дэном напрямую, рассказать о своем беспокойстве, но каждый раз, когда я собиралась начать разговор, в моей голове рождался другой страх: если ты признаешься ему, что боишься оказаться брошенной, тогда он точно бросит тебя.

Поэтому я дождалась окончания срока приема заявки на стажировку в Париже, после чего сообщила Дэну о своем решении. Он не был разочарован. Возможно, слегка удивлен, ведь я вывалила ему целый список надуманных причин, кульминацией которого стала: «И конечно, я бы скучала по тебе». В подтверждение своих слов я потрепала его по волосам.

— Но не стоило из-за этого запирать себя здесь. Как я уже говорил, я бы приехал к тебе на День благодарения. Мы бы расстались всего на двенадцать недель… это сущая ерунда.

О боже, я знала, что он здравомыслящий.

— А почему бы нам с тобой не съездить в Европу летом, после окончания университета? — предложила я.

— Это круто, но мне совсем не хочется, чтобы ты сейчас оставалась из-за меня или из-за глупого страха, что ты вернешься, а меня здесь не будет. Потому что — и ты это знаешь — такого просто не может быть…

— Я знаю, — пришлось солгать мне. — Но я уже все решила… и это к лучшему.

Он внимательно смотрел на меня. Я была уверена, что его озадачило мое решение; он не поверил ни единому моему слову и теперь гадал, какого черта я так поступила. Но Дэн не был бы Дэном, если бы стал требовать от меня объяснений.

— Твой выбор, — лишь сказал он.

А вот отец сразу догадался, в чем дело. Мы, как всегда, сидели за ланчем в нашей закусочной, когда я выложила ему новость.

— Это ведь из-за нее?

— Не совсем, пап…

— Мне бы хотелось в это верить, — сказал он.

— А разве это имеет значение?

— На самом деле имеет.

Его голос был строгим и даже каким-то раздраженным. Я еще больше занервничала.

— Просто я думаю, что сейчас не самый подходящий момент для поездки в Париж.

— О, что за чушь ты несешь, Ханна!

Меня ошеломила его реакция.

— Ты принимаешь решение, думая о безопасности, и это в такой период твоей жизни, когда безопасность тебя должна волновать меньше всего…

— И ты еще осмеливаешься читать мне лекции о безопасности? — вдруг разозлилась я. — Особенно после тех игр, в которые ты играешь…

Я замолчала.

— Извини, — тихо произнесла я, доставая из пачки сигарету.

— Наверное, я заслужил это, — сказал он.

— Нет, ты неправ. Но я уж точно не заслужила того дерьма, что вывалилось на меня за последние месяцы. И если бы мама была чуть более счастлива…

— Твоя мать никогда не была счастлива. Никогда. Так что, пожалуйста, не думай, что, если бы я сделал ее счастливой, она бы никогда так не поступила с тобой. Твоя мать ко всем цепляется. Обуздать ее невозможно. И поэтому я ухожу от нее.

Последняя фраза ввергла меня в ступор.

— Ты это серьезно? — спросила я после паузы.

Он кивнул, выдерживая мой взгляд.

— Она уже знает?

— Я собираюсь сказать ей об этом в конце семестра. Я понимаю, ждать еще шесть недель, но я хочу, чтобы ее взрывоопасные ответные удары пришлись на время каникул.

— Это все из-за той женщины?

— Я ухожу от Дороти вовсе не из-за нее. Я ухожу, потому что наш брак стал невыносим… потому что с ней невозможно существовать.

— А эта женщина переедет сюда, чтобы жить с тобой?

— Не сразу. Понадобится какое-то время, чтобы остыть, да и, честно говоря, мне не хочется давать злым языкам новую пищу для разговоров. И я хотел попросить тебя кое о чем…

— Я знаю: не говорить никому. Как будто я стала бы…

— Ты права, ты права. Просто…

— Тебе не надо ничего объяснять, папа. Но я тоже хочу попросить тебя об одной услуге: дождись, пока мы с Дэном уедем на лето в Бостон. Не думаю, что она обратится ко мне, просто мне не хочется находиться здесь, когда разразится этот скандал.

— Даю тебе слово. И я больше не буду поднимать тему Парижа…

— Хотя и считаешь, что я совершаю огромную ошибку.

Он улыбнулся:

— Совершенно верно. Хотя и считаю, что ты совершаешь огромную ошибку.

Отец больше ни словом не обмолвился о своих планах вплоть до экзаменационной сессии и летних каникул. Когда в моей зачетке уже стояли оценки: две А-, одна В+, одна В[16], — он пригласил меня на прощальный ланч. До моего отъезда из города оставалось несколько дней.

Он знал, что я нашла работу в частной школе Бруклина на летних коррективных курсах, где мне обещали баснословное жалованье: восемьдесят долларов в неделю — для меня целое состояние. Знал он и то, что нам удалось арендовать ту же квартиру, где мы жили прошлым летом.

— Напомнишь мне номер телефона? — тихо попросил он. — Возможно, я позвоню тебе через пару дней.

Спустя неделю, часа в три ночи, раздался телефонный звонок. Это был отец, его голос был напряженным, испуганным, почти потусторонним.

— Твоя мать пыталась покончить с собой, — сказал он. — Сейчас она в интенсивной терапии, и врачи не надеются, что она выкарабкается.

Уже через пятнадцать минут мы с Дэном были в машине. Ехали молча. Дэн почувствовал, что сейчас мне меньше всего хочется разговаривать. И я в очередной раз восхитилась его благородством и душевной тонкостью, когда он оставил меня наедине с моими мыслями. В течение первых трех часов пути я беспрерывно курила, тупо таращась в окно, пытаясь представить, что же произошло и могла ли я это предотвратить.

Мы подъехали прямо к госпиталю. Отца мы застали в приемной интенсивной терапии. Обмякший, он сидел в кресле, смотрел в пол, и в углу его рта торчала дымящаяся сигарета. Он не обнял меня, не расплакался, даже не взял меня за руку. Он просто поднял на меня взгляд и тихо произнес:

— Лучше бы я ей ничего не говорил.

Я обняла его за плечи. Дэн перехватил мой взгляд, кивнул в сторону двери и вышел из комнаты.

— Что все-таки произошло? — спросила я.

— Несколько дней назад я наконец собрался с духом и сказал, что ухожу, больше не хочу жить с ней в браке. Ее реакция меня ошеломила. Я ожидал криков и истерики. Вместо этого — молчание. Она не хотела знать никаких подробностей, причин, ее даже не интересовало, ждет ли Молли своего часа. Она только сказала: «Прекрасно. Я рассчитываю, что ты соберешь свои вещи и съедешь до пятницы». В течение следующих двух суток я почти не виделся с ней. Она оставляла мне записки: «Буду спать в гостевой комнате… не бери ничего из того, что тебе не принадлежит… мой адвокат позвонит твоему адвокату на следующей неделе…», но старательно избегала меня. И вот вчера, около шести вечера, я пришел домой и нашел ее в машине, в гараже. Поначалу я не разглядел ее, потому что салон был в дыму. Она даже умудрилась заклеить скотчем щели в окнах — похоже, серьезно подошла к делу. Если бы я появился минут на пятнадцать позже… Как бы то ни было, мне удалось вытащить ее из машины, потом я позвонил в службу спасения и делал ей искусственное дыхание до приезда «скорой». Они забрали ее и… — Он закрыл лицо руками. — Врачи говорят, что она проглотила около двадцати пяти таблеток транквилизатора, прежде чем завела двигатель. Она до сих пор без сознания, подключена к системе жизнеобеспечения… — Он снова уставился в пол. — Они не знают, поврежден ли мозг и сможет ли она когда-нибудь дышать самостоятельно, без респиратора. Следующие семьдесят два часа будут критическими.

Он замолчал. Я крепче обняла его, хотела сказать что-то ободряющее, разделить вместе с ним чувство вины. Но я была в шоке и знала, что мои слова, какими бы они ни были, ничего не изменят.

— Можно мне к ней? — спросила я.

Дэн пошел вместе со мной в палату интенсивной терапии, крепко поддерживая меня под руку. Медсестра, которая провожала нас, молчала. Мы подошли к кровати матери. Я побелела от ужаса. Эта женщина была совсем не похожа на мою мать — скорее это была странная медицинская скульптура, опутанная трубками и проводами, окруженная громоздкими приборами. Изо рта у нее торчал зловещий пластиковый мундштук. Я слышала устойчивое шипение вентилятора, который закачивал в ее легкие воздух и выкачивал его.

Дэн повернулся к медсестре, жестом указал на планшетку с историей болезни в изножье кровати и спросил:

— Могу я?..

Медсестра кивнула, сняла планшетку и передала ему. Он быстро просмотрел данные, его лицо оставалось бесстрастным… хотя он покусывал нижнюю губу, пока читал (верный признак беспокойства). Я не могла оторвать глаз от мамы. Мне хотелось разозлиться на нее за то, что она сделала, — за то, что была такой эгоистичной и мстительной. Но вместо этого я испытывала стыд и чувство ответственности за случившееся. В голове засела единственная мысль: почему я не попросила прощения?

Когда мы покидали палату, Дэн тихо поговорил о чем-то с медсестрой, потом повернулся ко мне и сказал:

— Все жизненные функции стабильны, и, хотя врачи не могут сказать ничего определенного, пока она без сознания, нет никаких клинических данных о том, что мозг поврежден.

— Но они в этом не уверены? — спросила я.

— Нет.

Дэн оставался с нами еще целые сутки — и снова он проявил поразительную сдержанность и чуткость, не задавая очевидных, но неудобных вопросов. Только однажды, когда мы остались наедине, он спросил:

— Твой отец не говорил, не угрожала ли она в последнее время самоубийством?

— Нет, но, как ты знаешь, все эти месяцы она была неадекватна.

Я уже была готова выпалить правду, но внутренний голос шепнул: будь осторожна.

— Я догадываюсь, что у них уже давно не все так гладко.

— Думаешь, кто-то третий?

— Похоже, да.

Я напряглась, ожидая, что он сейчас спросит: «Как давно тебе это известно?», но Дэн промолчал. И вновь я поразилась тому, насколько он заботлив, всегда ставит мои чувства превыше своих; и возможно, он бы смирился с тем, что я не рассказала ему всей правды… хотя меня по-прежнему мучило сознание собственной вины за то, что приходится от него что-то утаивать.

На лето мы сдали квартиру в субаренду своим знакомым, так что в тот день ночевали в родительском доме. Я испытала странное ощущение, оказавшись дома после долгого отсутствия, и непривычно было делить свою узкую односпальную кровать с Дэном. Да я и не спала. Хотя накануне выдалась бессонная ночь, я все никак не могла провалиться в беспамятство и целый час таращилась в потолок. Потом спустилась вниз и застала отца в гостиной с сигаретой во рту. Я отобрала у него сигарету, и мы очень долго сидели, не говоря ни слова. Наконец он нарушил молчание:

— Если она выживет, я не оставлю ее… хотя и буду жалеть об этом решении до конца своих дней.

Утром Дэн должен был возвращаться в Бостон — его с нетерпением ждали в госпитале.

— Я могу быть здесь через три часа, если…

Он запнулся. Если…

Я позвонила в школу. Директриса летней школы отнеслась с пониманием, но в то же время была раздражена. Я ничего не говорила про попытку самоубийства, только сказала, что мама в крайне тяжелом состоянии.

— Что ж, очевидно, ты должна быть рядом с ней… и мы, конечно, постараемся решить проблему.

Это не проблема, захотелось мне крикнуть. Это вопрос жизни и смерти.

В течение следующих трех дней не было никаких изменений в ее состоянии; по-прежнему никто не мог предсказать, чем все закончится. Отец не вылезал из госпиталя. Я могла себе позволить только два коротких визита в день, все остальное время я посвятила домашнему хозяйству. С тех пор как маму увезли в госпиталь, дом превратился в помойку, так что я поставила перед собой задачу навести порядок в этом хаосе. Я не только произвела генеральную уборку, но еще и выбросила тонны старых журналов и газет, которые хранил отец, и даже (с его разрешения) расставила в алфавитном порядке несколько тысяч книг, разбросанных по всему дому. И все это для того, чтобы занять себя чем-то, отвлечься.

Мы почти не общались — наши разговоры стали легкими, поверхностными, и мы старательно избегали главного вопроса, нависшего над нами. Но каждый раз, когда звонил телефон, мы оба подпрыгивали.

Прошла неделя, и мне позвонили из школы, сообщив, что, учитывая обстоятельства, они вынуждены найти мне замену. А на следующее утро телефонный звонок прозвучал в половине шестого. Трубку взял отец. Я уже выскочила из спальни и спускалась вниз, когда он прокричал:

— Она открыла глаза!

Спустя полчаса мы были в госпитале. Дежурный врач сообщил нам, что, хотя мама пришла в сознание, она по-прежнему подключена к аппарату искусственного дыхания. За те несколько часов, что она находилась в сознании, она не сделала ни одной попытки заговорить, и ее мышечная активность оставалась на нуле.

— Это тревожный симптом… но, может, все дело в том, что коктейль из транквилизаторов и угарного газа, которого она наглоталась, еще не вышел из организма и по-прежнему держит ее в наркотическом опьянении. Боюсь, только время покажет.

Нас провели в палату. Мама все так же была опутана трубками и проводами, но она не спала и безучастно смотрела на нас, время от времени моргая. Я взяла ее за руку и сжала. Она не ответила на рукопожатие, и ее вялая ладонь так и лежала в моей руке.

— Хорошо, что ты вернулась, Дороти, — произнес отец спокойным и уверенным голосом.

Ответа не последовало.

— Ты заставила нас поволноваться, — запинаясь, сказала я.

Без ответа.

— Ты слышишь нас, Дороти? — спросил отец.

Последовал еле заметный кивок головой, после чего она закрыла глаза.

Я просидела у ее постели еще несколько часов. Потом сходила домой, подремала и вернулась к шести вечера, чтобы снова быть с ней. Отец пришел около восьми. Он настоял на том, чтобы забрать меня домой, сказав, что нет смысла сидеть в палате всю ночь. Я не хотела уходить, но две бессонные ночи убедили меня в том, что он прав. Дома я рухнула в постель, но уже в семь утра я была на ногах, а часом позже — в госпитале.

На этот раз мама была поживее. Когда я задала ей несколько вопросов: ты знаешь, где находишься? можешь попытаться сжать мою руку? — она кивнула. Почувствовав, как ее пальцы оплетают мою ладонь, я зарыдала. Прижавшись головой к ее плечу, я дала волю чувствам, выплеснув все, что накопилось за последние два дня (и боль последних месяцев).

— Прости меня, прости, я так виновата перед тобой, — шептала я.

Она крепче сжала мою руку и кивнула.

На следующий день маму отключили от аппарата искусственного дыхания. Днем она уже смогла сесть и начала говорить.

В тот вечер отец захотел остаться с ней наедине. Они говорили больше часа. Выйдя из палаты, он сказал мне:

— Теперь она хочет видеть тебя.

Я зашла. Она сидела в кровати, маленькая и слабая. Но наркотический дурман уже развеялся, и ее глаза, хотя и усталые, смотрели живо и цепко. Легким кивком головы она указала мне на стул у кровати. Я села. Взяла ее за руку. Она не ответила на мое пожатие. Вместо этого она наклонилась ко мне и прошептала:

— Я знала, что ты все-таки попросишь прощения.

Глава четвертая

Врачи были поражены тем, как быстро шла на поправку мама.

— Если учесть, какую дозу лекарств она приняла и то, что она находилась на грани асфиксии, — сказал мне один из них, — вообще удивительно, что она выкарабкалась, да еще и без тяжелых последствий. Должно быть, у нее невероятная воля к жизни… несмотря на содеянное.

Меня же нисколько не удивляло ее стремление выжить. Я не раз задавалась вопросом, не было ли это спланированное самоубийство отчаянной попыткой восстановить свою власть над блудливым мужем и непослушной дочерью.

— Вполне возможно, — сказала Марджи, когда я позвонила ей в Манхэттен спустя несколько дней после возвращения мамы к жизни. — И полагаю, ты права насчет ее желания наказать вас обоих. Если бы твой отец не обнаружил ее, она, по крайней мере, заставила бы вас страдать от чувства вины до конца ваших дней, так что в любом случае это была бы ее победа. Мой тебе совет: убирайся оттуда к чертовой матери… прежде чем она снова запустит в тебя свои когти.

Я о многом жалела тогда. Жалела о том, что мною так бессовестно манипулировали. Жалела, что потеряла летнюю работу (и жалованье в 80 долларов, которое к ней прилагалось). Жалела, что на весь семестр буду прикована к Вермонту. Жалела отца, который стал жертвой столь изощренного шантажа. Но больше всего я жалела о том, что все-таки произнесла: «Прости меня».

Она действительно унизила меня, лишив своей любви, чтобы выбить из меня слова прощения, которых требовала ее гордыня. И я не устояла под тяжестью обрушившегося на меня испытания. Больше никогда, говорила я себе. Больше никогда не стану просить прощения за то, чего я не совершала. И не поддамся шантажу извращенного чувства вины, которое заставило меня страдать последние несколько месяцев. Марджи была права. Мне нужно срочно убираться из этого города.

Ради отца я осталась еще на несколько дней, дождавшись выписки мамы из госпиталя, прежде чем вернуться в Бостон. К приезду матери я навела в доме безукоризненный порядок, удостоившись очередной убийственной реплики: «Бог мой, Ханна, ты действительно домохозяйка». Я набила холодильник продуктами, приготовила пару блюд для разогрева.

— Мы оставим этот эпизод в прошлом, — сказала мне мама в тот день, когда вернулась домой. — Забудем, что произошло, и будем жить нормально.

Я побледнела от шока. Вот это нервы у женщины — или наглость? Но вместо того чтобы ссориться с ней, я покорно кивнула, а потом сходила на автобусную станцию и купила на завтрашний день билет до Бостона в один конец.

Отец замкнулся в себе еще с тех пор, как она вышла из комы. Он так и не рассказал, мне, о чем они говорили наедине, когда она очнулась. Похоже, у него не было и желания обсуждать, что он теперь чувствует, как они будут жить дальше. Казалось, отец со всей ясностью осознал, что отныне он в ловушке, из которой не выбраться.

Утром в день своего отъезда я принесла маме завтрак. Я проспала, так что, когда зашла к ней в спальню, на часах было почти полдесятого. Она уже сидела в постели, читая свежий номер еженедельника «Нью-Йоркер». Рядом с телефоном на прикроватной тумбочке лежал блокнот. Я заглянула в него и заметила, что на первом листке маминой рукой записан телефонный номер с бостонским кодом. Я вдруг занервничала.

— Извини, что опоздала, — сказала я, пристраивая поднос на кровать. — Чай и тосты, как всегда. Тебе этого достаточно?

— Значит, завтра ты снова начинаешь преподавать в школе? — спросила она, проигнорировав мой вопрос.

— Да.

— Школа Дуглас в Бруклине, не так ли?

— Не помню, чтобы я говорила тебе о ней.

— Твой отец мне сказал вчера вечером. А сегодня утром я позвонила в эту школу, и знаешь, что мне там сказали?

Я выдержала ее ледяной взгляд.

— Тебе сказали, что на прошлой неделе отпустили меня, потому что моя мама была при смерти.

— Ты говорила им, что я пыталась покончить с собой? — спросила она.

— Нет. Я решила, что это их не касается.

— Но ты только что солгала мне, сказав, что должна вернуться в Бостон на работу. У тебя ведь нет работы, не так ли?

— Да, по твоей милости я осталась без работы.

Еле заметная улыбка скользнула по лицу матери.

— Тебе вовсе не обязательно было рваться сюда, чтобы сидеть у смертного одра, но ты это сделала. И вот теперь, когда я снова среди живых, ты мчишься в Бостон, хотя тебя там не ждет никакая работа. Так, может, соизволишь объяснить, почему ты так быстро сбегаешь?

— Потому что я не хочу быть рядом с тобой.

Ее губы скривились.

— Да, я так и думала, что причина именно в этом. И если начистоту, Ханна, дорогая, мне плевать. Я получила от тебя извинения, которых заслуживала. Так что отныне, если снова захочешь меня видеть, я не возражаю. Если нет — тоже хорошо. Выбор только за тобой.

В ту ночь, сидя на кухне и пересказывая Дэну по телефону разговор с матерью, я поклялась держаться от нее подальше, насколько это будет возможно. Дэн, разумеется, поддержал меня в этом.

— Окажи самой себе услугу, — сказал он. — Оторвись от нее.

Как ни трудно мне было сделать это, но я последовала его совету — не то чтобы окончательно перерубила связывающие нас узы, но сократила до минимума общение с ней. В те несколько недель, что я провела в Бостоне, я взяла себе за правило звонить матери каждое воскресенье, утром, и вежливо интересоваться ее самочувствием. Если она задавала мне вопросы, я отвечала. Но только если она задавала вопросы.

Когда в конце августа мы вернулись в Вермонт, у меня появилась навязчивая идея проводить свое время с максимальной пользой. Я с головой погрузилась в учебу, но бросила французский, заменив его курсом лекций по истории образования. Я уже не видела смысла учить французский, поскольку эти занятия постоянно напоминали бы мне о несостоявшейся стажировке в Париже.

Сама я старалась не думать об этой упущенной возможности, разве что Марджи присылала мне редкие открытки из Парижа, сотней едких слов умудряясь передать свои впечатления от французских «стоячих» туалетов; рассказать, что сигареты «Житан» по вкусу напоминают выхлопную трубу; или объяснить, почему она больше никогда не станет спать с румынским эмигрантом-саксофонистом, у которого вставная челюсть.

Завидовала ли я французским приключениям Марджи? Еще как (хотя уж точно могла бы прожить без секса с беззубым румынским emigre). Но я нагружала себя делами и заботами и пахала на студенческой скамье.

Спустя две недели после начала зимнего семестра Дэн пришел домой с письмом в руке и довольным видом. Он получил известие о том, что его зачислили в интернатуру в Провиденсе.

— Я понимаю, это не самое престижное место, — сказал он, — но для нас это настоящий прорыв. Госпиталь Род-Айленда открывает такие возможности! Черт возьми, половина ребят из моей группы довольствуется интернатурами в Небраске или Айова-Сити. А мы, по крайней мере, остаемся на северо-востоке. Во всяком случае, хорошая новость в том, что они ждут меня не раньше середины июля, и это означает, что мы сможем провести свой медовый месяц в Париже.

Последняя фраза заставила меня задуматься.

— Это предложение? — спросила я.

— Да, это предложение.

Я подошла к окну и уставилась на снег.

— Знаешь, — сказала я, — когда мне было семнадцать, я поклялась никогда не выходить замуж. Но я не думала, что встречу тебя…

— Что ж, я очень рад, что ты меня встретила.

— Я тоже, — сказала я и повернулась к нему.

— Означает ли это, что ты согласна?

Я кивнула.

Вот и свершилось — я выходила замуж за Дэна. Мое будущее отныне было связано с его будущим, и я чувствовала себя защищенной.

Дня через три после этого разговора Дэн получил неприятные новости. Госпиталь Род-Айленда только что покинули два интерна, и теперь у них не хватало врачей, поэтому Дэна просили приступить к работе сразу после выпускных экзаменов.

— Ты никак не можешь на них повлиять? — спросила я.

— Они настаивают на том, чтобы я приехал к восьмому июня. Если я откажусь, мое место займет следующий парень из списка. А учитывая, что большинство интернов госпиталя Род-Айленда — это выпускники медицинских школ «Лиги плюща»…

— Выходит, нам не светит месяц в Париже?

— Обстоятельства изменились. Мне очень жаль.

Я проглотила разочарование. А еще через десять дней, когда августовское небо Новой Англии зависло огромным синим куполом и удушливую жару разбавил пряный ветерок, мы обвенчались в Первой Унитарной церкви Берлингтона. Служба — короткая, без лицемерия и напыщенности — прошла без запинки. Так же, как и торжественный ланч в Олд-Таун-Холле. Дэн произнес красивую речь о том, что я лучшее из того, что произошло в его жизни. Отец, разумеется, блеснул эрудицией, сказав, что в мире постоянной политической нестабильности и вечного конфликта поколений «большая редкость и удача» иметь такую дочь, верного друга и опору в минуты «жизненных катавасий», и по-отечески заметил, что Дэну крупно повезло. Я в своей короткой речи горячо поблагодарила отца за то, что научил меня ценить любознательность, как движущую силу жизни, что всегда относился ко мне на равных (близко к истине); поблагодарила Дэна, который доказал мне, что хорошие парни — это не вымирающий вид; и маму — за ее «бесконечную требовательность» (комментарий, как и предполагалось, допускал широкую трактовку) и шикарное застолье.

Спустя два дня мы переехали в Провиденс. Здесь мы подыскали такую же «убитую» квартиру в очередном дощатом домике, и я уже чувствовала, что все лето буду заниматься ремонтом. Мне все-таки удалось найти работу в частной школе, где я устроилась преподавать английский язык и американскую историю шестиклассникам. А отец Дэна сделал нам потрясающий свадебный подарок. Это был четырехлетний фургон «вольво» — ярко-оранжевый, с потертыми сиденьями из коричневой кожи. Нам обоим он казался верхом крутизны.

Между тем Марджи пришлось повременить с возвращением в Париж. Ее мать, будучи вдрызг пьяной, упала с лестницы и теперь была прикована к инвалидной коляске из-за сломанного бедра.

— Похоже, я должна играть в послушную дочь и сидеть с ней все лето, — сказала она мне по телефону. — Как ты понимаешь, я не в восторге от роли Флоренс Найтингейл[17] и часто задаю себе вопрос, не нарочно ли она кувырнулась с этой чертовой лестницы, чтобы помешать мне уехать.

— Но ты ведь вернешься в Париж?

— Еще бы, конечно, — сказала она. — Как только мадам встанет и доплетется до бара, я первым же рейсом рвану через Атлантику. А пока я ищу работу в журнале, но все вакансии заняты. Нашла вот тупую работу в Музее современного искусства.

— Звучит солидно. По-моему, не такое уж плохое место.

— Послушай, меня же не куратором выставки берут. Это работа в сувенирной лавке. Но работа. И поможет мне скоротать время, пока моя дражайшая мамочка не излечится и я смогу сбежать отсюда.

В тот вечер, за домашним ужином, я рассказала Дэну о том, что у Марджи изменились планы и что она почти уверена в преднамеренном падении своей матери.

— Только Марджи могла придумать такую чушь, — заметил он.

— Знаешь, я ведь думала о том же, когда моя мама пыталась покончить с собой.

— Есть существенная разница между настоящей попыткой суицида и фантазиями Марджи, будто ее сумасшедшая мамаша прочно бросилась с лестницы, чтобы удержать ее дома. Впрочем, я не имел опыта непосредственного общения с нью-йоркскими невротиками, так что не причисляю себя к экспертам по этой разновидности помешательства.

— Это все потому, что ты ультрарациональный…

Он поднял на меня удивленный взгляд:

— Ты считаешь меня ультрарациональным?

— Просто иногда ты слишком назидательный, вот и все.

— Что ж, спасибо, что сказала…

— Послушай, давай не будем ссориться из-за этого.

— Нет, просто ты делаешь замечания по поводу моей строгости.

— Я назвала тебя рациональным, а не строгим…

— Ультрарациональный… это почти то же самое. Мне действительно очень жаль, если я кажусь тебе таким…

— Какой бес в тебя вселился? — изумилась я.

— Я что, нападаю на тебя? Разве я критикую твои недостатки?

— Какие, например? — вдруг взвилась я.

— Например, твою строгость… ты всегда контролируешь себя, боишься сделать неверный шаг, или расстроить меня, или, боже упаси, совершить какое-нибудь безрассудство…

Я не верила ушам своим.

— Что? — крикнула я. — Всё — все! — что я делала с тех пор, как мы вместе, было направлено на тебя… твою учебу, твою карьеру…

— Я это и говорю, Ханна. Я никогда, никогда ничего тебе не запрещал. Ты сама воздвигала для себя запреты — отказалась ехать в Париж, моталась следом за мной во время летних каникул…

— Ты считаешь, что я преследовала тебя, как какая-нибудь собачонка?..

— Ты меня не слышишь. Я всегда был счастлив оттого, что ты со мной. Но в глубине души я знаю, что ты чувствуешь себя слегка ущемленной, как будто тебя ограничивают какими-то рамками…

— Я никогда не говорила, что чувствую себя ущемленной…

— Да, но ты демонстрировала это всем своим видом.

— Что ж, спасибо за «правду». И кстати, можешь поставить себе «хорошо» за проницательность и «отлично» за самое выдающееся самомнение…

— Самомнение? У меня?

— Никогда не думала, что увижу жестокость за фасадом Мистера Отличный Парень…

Как только эти слова сорвались с моего языка, я тут же пожалела об этом. Но так уж устроена ссора, особенно ссора с человеком самым близким, с которым ты никогда не ссоришься. Что-то в тебе вдруг взрывается, и выплескивается столько гадости. И вот ты уже ловишь себя на том, что не можешь остановиться, и тебя несет…

— Думаешь, я не вижу, как ты вечно ставишь себя и свою работу на первое место, всегда…

— Заткнись, — сказал он, схватил свою куртку и направился к двери.

— Все правильно — беги, раз не можешь слышать правду…

Он обернулся и посмотрел на меня с нескрываемой яростью:

— Вот и оставайся со своей идиотской правдой.

И он хлопнул за собой дверью.

Я словно оцепенела и какое-то время не могла шевельнуться. Я была в шоке и никак не могла понять: откуда все это взялось? Я не могла поверить в то, что он произнес такие слова. Не могла поверить, что я такое сказала. Но сильнее всего меня потрясло сознание того, что все сказанное нами было правдой.

Это все ты виновата, прошептал внутренний голос.

Да, но он первым начал…

Прошел час, другой, третий. Уже было глубоко за полночь, и я не на шутку перепугалась, потому что Дэн никогда не задерживался допоздна, если только не дежурил в ночную смену.

В час ночи я позвонила в госпиталь.

— Мне очень жаль, — сказала администратор, — но доктор Бакэн сегодня не дежурит… нет, его нет в госпитале.

Мне ничего не оставалось, кроме как ждать, поэтому я легла в постель, с головой укрылась одеялом и попыталась отвлечься от грохота музыки «Гранд Фанк Рейлроуд»[18], которую сосед врубил на всю катушку.

Сон все-таки сморил меня, но он был настолько легкий, что я проснулась, как только услышала скрип входной двери. Я посмотрела на будильник. Половина пятого утра. Я встала с кровати. Дэн был на кухне, варил себе кофе.

Он выглядел уставшим и напряженным.

— Где ты был? — спросила я.

— Катался на машине.

— Семь часов подряд?

Он пожал плечами.

— Куда ты ездил?

— В Нью-Хэвен.

— Так это же… сто пятьдесят миль отсюда?

— Сто семьдесят две мили, если тебя интересуют технические подробности.

— Почему в Нью-Хэвен?

— Я выехал на хайвей I-95, свернул на юг и поехал куда глаза глядят.

— Что заставило тебя остановиться?

— Работа. Ты.

— Даже притом, что я преследую тебя, как собачонка?

— Я никогда этого не говорил.

— Но думал.

— Послушай, почему бы нам не относиться к этому просто как к ссоре… нашей первой серьезной ссоре… и все эти глупости, что мы наговорили друг другу…

— Ты действительно так разочарован во мне? — спросила я.

— Перестань. А ты и впрямь считаешь меня Мистером Жестокость?

— Нет.

Он посмотрел на меня и улыбнулся:

— Тогда давай просто…

Он обнял меня и притянул к себе. Я не сопротивлялась. Он страстно поцеловал меня, и его руки заскользили по моему телу. Я расставила ноги и прижалась к нему лобком, мой язык безумствовал у него во рту, левая рука крепко сжимала его затылок. Спотыкаясь, мы выбрались из кухни и прошли в спальню, не разжимая объятий. В спальне мы разделись, и уже в следующее мгновение он был во мне. Его напор удивил меня. Привычная нежность и сдержанность вдруг испарились. Он овладел мною с каким-то отчаянием. Его грубое насилие и шокировало, и восхищало меня, и я отвечала ему тем же, впиваясь ногтями в его шею, выгибая спину, чтобы он мог проникнуть в меня еще глубже. Я кончила первой, и дикость моего оргазма вытеснила ощущение времени и пространства. Какое-то мгновение я была между небом и землей — и это состояние мне понравилось. И вот уже Дэн рухнул на меня, зарывшись лицом в мое плечо. Мы очень долго молчали. Потом он поднял голову и улыбнулся мне:

— Нам стоит почаще так ссориться.

Через десять минут Дэн должен был вставать — идти в душ и бриться, чтобы успеть к шести утра на дежурство. Перед уходом он принес мне кофе в постель, поцеловал в голову.

— Мне пора, — нежно произнес он.

После того как он ушел, я долго сидела в кровати с кружкой кофе и пыталась привести в порядок тревожные мысли: мы занимались любовью в «опасные дни» моего цикла. А я не предохранялась.

Следующие несколько недель я посвятила обновлению домашнего интерьера. Мои месячные так и не пришли. Когда задержка составила уже четыре недели, я заставила себя позвонить нашему местному доктору и договорилась о тесте на беременность. На следующий день я поехала в клинику, где мне вручили стеклянную мензурку и отправили в ванную. Когда я вернулась с образцом мочи, доктор сказал: «Позвоните завтра моей медсестре, и она сообщит вам результат».

После визита к доктору я угостила себя ланчем в городе и сходила в кино. Дома я была около пяти вечера. Дэн вернулся раньше меня. Он сидел за кухонным столом с бутылкой пива, и вид у него был несчастный.

— Ты что-то рано сегодня, — сказала я.

— Ты беременна, — ответил он.

Я напряглась.

— Только что позвонила медсестра доктора Регана, сообщила результат анализа, — сказал Дэн. — Результаты прислали рано, и они решили, что нам не терпится узнать новость.

— Понятно… — промямлила я, избегая встречаться с ним взглядом.

— Мои поздравления, — сказал он, — и спасибо, что посвятила будущего отца в курс происходящего.

— Я собиралась тебе рассказать.

— Приятно слышать… тем более что я и в самом деле каким-то образом причастен к этому. И как давно ты об этом знаешь?

— Только что узнала.

— Ты понимаешь, о чем я. Когда ты заподозрила беременность?

— Недели две тому назад.

— И все это время скрывала от меня?

— Я не хотела ничего говорить, пока не выяснится, так ли это.

— Но почему? Может, ты собиралась предпринять что-то без моего ведома?

— Ты знаешь, что я бы никогда этого не сделала. Разумеется, я сохраню беременность.

— И на том спасибо. Но я до сих пор в шоке оттого, что ты ничего мне не сказала.

— Я не хотела напрасно обнадеживать, а вдруг…

Это была откровенная ложь. Я ничего не сказала Дэну, потому что боялась сказать. Даже зная, что сохраню ребенка, нисколько не сомневаясь в том, что Дэн никогда от него не откажется, я все равно не могла преодолеть страх. Невероятно, но я и сама не понимала, что мешало сказать правду. Одно было ясно: не могу, и все тут. Но он, похоже, купился на мое надуманное объяснение:

— И все равно следовало сообщить мне. Мы ведь одинаково ответственны за это, верно?

— Конечно, — тихо ответила я.

— И поскольку мы счастливы вместе…

— …это отличная новость, — закончила я за него, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком печально.

— Это самая лучшая новость, — сказал он, заключив меня в объятия.

Я откликнулась на его нежность. Я подыгрывала ему, стараясь изображать радость в этот столь значимый для каждого момент, но для меня почему-то омраченный сомнениями. Я не знала, что чувствовать.

Потом, когда Дэн допивал уже третью по такому случаю бутылку пива, а я потягивала чай, он с энтузиазмом рассуждал о том, что появление ребенка не помешает моей работе в школе, поскольку можно будет найти няню.

— Надо предупредить в школе еще до начала учебного года, — сказала я.

— Уверен, они обрадуются этому известию.

— Но одно условие, — попросила я. — Хотя бы пару месяцев не говорить ничего нашим родным — просто на случай, если будет выкидыш или еще какие проблемы.

— Как скажешь.

Но, разумеется, я первая нарушила это условие, проболтавшись своей единственной наперснице. Как-то вечером, когда Дэн был на ночном дежурстве, мне позвонила Марджи, чтобы сообщить, что ее мать наконец-то наняла себе сиделку и помощницу по хозяйству, так что она смогла вырваться на свободу и подыскала себе маленькую квартирку на другом конце города.

— А почему же ты не рванула обратно в Париж?

— Потому что меня назначили помощницей управляющей сувенирного магазина музея. Я понимаю, это слабое объяснение, но послушай, все-таки это работа, а я подписала договор аренды студии на год, и я понимаю, что впрягаюсь не в свое дело и все такое… бла-бла-бла… а это значит, что я больше не хочу об этом говорить. Что там у тебя?

Взяв с нее клятву хранить строжайшую тайну, я поделилась с ней новостью о своей беременности.

— Ты меня разыгрываешь, — сказала она.

— Если бы… Ты не проболтаешься?

— Да нет, конечно.

Молчание. Я почти не сомневалась, что Марджи борется с настойчивым желанием дать мне совет.

— Послушай, если ты счастлива, то и я счастлива.

— Из чего следует вывод, что, по-твоему, я сошла с ума.

— Хочешь правду? Да, идея стать матерью в возрасте двадцати двух лет пугает меня до чертиков. Но это что касается меня. А ты ведь совсем другая, так что я уверена, ты блестяще справишься с этой ролью.

— Но теперь я уж точно скована по рукам и ногам.

— Дорогая, все мы так или иначе в ловушке.

В этом с ней можно было согласиться, добавив, что большинство из нас сами расставляют ловушки, в которые потом и попадаются. Или сознательно загоняют себя в ситуации, угрожающие проблемами. Я могла спокойно отлучиться в ванную и поставить себе диафрагму. Я могла попросить Дэна не кончать в меня. Но я ничего не сказала, ничего не сделала. И теперь моя судьба была решена.

В тот же день я позвонила директору школы, где с сентября собиралась учительствовать, и объяснила, что в середине апреля будущего года у меня родится ребенок. Я даже расслышала его сердитый вздох, когда он осознал эту новость.

— Во всяком случае, я благодарен вам за то, что предупредили заранее, — сказал он. — Полагаю, вы сами только что узнали об этом.

— Да, и поверьте мне, мы не планировали так скоро, — пробормотала я, испытывая какое-то глупое чувство вины, как будто директору было не все равно, случайно я залетела или по плану.

— Так часто бывает, — сказал он, и по его тону можно было догадаться, что ему уже хочется сменить тему. Директор заявил, что переговорит с руководством средней школы, после чего сообщит мне свое решение. — О, да… и мои поздравления, конечно, — сухо добавил он.

Большое спасибо. Особенно за письмо, которое я получила спустя несколько дней, с вежливым и грамотным отказом. Поскольку весной у меня родится ребенок, мне придется пропустить целый триместр, а с учетом того, что для меня это будет первый год работы учителем — что само по себе непростое испытание, с точки зрения директора, опытного педагога, — в сочетании с тяжелым грузом беременности, бла-бла-бла…

Я скомкала письмо, швырнула его в мусорную корзину и подумала: «Вот тебя и щелкнули по носу».

— А ты можешь подать на них в суд или что-нибудь в этом роде? — спросила Марджи, когда я позвонила ей, чтобы поделиться своим возмущением.

— Дэн уже консультировался по этому вопросу. Тот факт, что они отказали мне еще до того, как я приступила к работе, снижает мои шансы на победу. Более того, в законах нет никаких статей, защищающих женщин от несправедливого увольнения в связи с беременностью.

— Не надо было ничего говорить в школе.

— Врать — не мой стиль.

— Ты слишком правильная.

— Да, это моя беда.

— И что теперь?

— Есть педагогический курс в университете Род-Айленда, это всего в двадцати минутах езды от города, в Кингстоне. Поскольку ребенок родится в середине апреля, мне разрешили сдать выпускные экзамены следующей осенью. Еще одна хорошая новость: они обещали помочь мне найти подработку учителем — для нас это, сама понимаешь, жизненно необходимо, ведь возникнут дополнительные расходы.

— Ты так ничего и не сказала своим родителям?

— Пока это под грифом «Совершенно секретно». Я еще не готова рассказать.

— Зная твою мамочку, готова спорить, что она сама обо всем догадается, прежде чем ты осмелишься посвятить ее в свою тайну.

Как всегда, Марджи оказалась провидицей. На следующий день я должна была съездить в Вермонт — забрать оставшийся хлам из нашей старой квартиры, который хранился у родителей в сарае. Я не виделась с матерью шесть недель, и стоило мне переступить порог, как она, взглянув на меня, сказала.

— Только не говори мне, что ты беременна.

Я попыталась не реагировать. Конечно, ничего не вышло.

— Да нет, ни в коем случае.

— Тогда почему ты побледнела, когда я задала тебе вопрос?

С ответом пришлось повременить, поскольку вдруг накатил приступ тошноты. Я бросилась по коридору к туалету под лестницей. Успела вовремя. Боже, как я ненавидела этот токсикоз. И я знала, что мама устроит мне допрос с пристрастием, как только я расстанусь с унитазом.

Но она даже не стала дожидаться этого момента. Она постучала в дверь и спросила:

— Ты там в порядке?

— Должно быть, что-то съела, — ответила я в перерыве между приступами рвоты.

— Чушь, — бросила она. Но, к счастью, больше не возвращалась к этой теме до самого моего отъезда.

Вернувшись в Провиденс, я, как могла, старалась убить время. Записалась на плавание в местный бассейн, каждое утро по часу посвящала французскому языку, пытаясь восполнить пробелы в сослагательном наклонении и расширить словарный запас. Устроилась волонтером в местный штаб Макговерна[19] и в течение десяти дней набивала конверты пропагандистскими листовками и разносила по почтовым ящикам буклеты.

— Ты знаешь, что тратишь силы на заведомо проигрышное дело? — сказал мне однажды пузатый почтальон, с которым мы столкнулись у почтового ящика на какой-то загородной дороге.

— Но это правое дело, — возразила я.

— Лузер он и есть лузер, — сказал он. — А я голосую только за победителей.

— Даже если они жулики?

— Все жулики, — ответил он и пошел дальше.

Это неправда, хотелось крикнуть ему вслед. Вокруг полно честных людей. Но я знала, что это прозвучит неубедительно, хотя мне самой и хотелось в это верить.

— Что еще у нас есть, кроме нашей честности? — спросила я у Марджи, когда вечером по телефону пересказала ей эту историю.

— Наши банковские счета.

— Очень смешно.

— Послушай, ну что поделать, если я родилась таким циником?

— Цинизм — это низко.

— Но, по крайней мере, забавно.

— Не говори мне про забавы, я ведь живу в Род-Айленде.

— Почему бы тебе не прыгнуть в поезд и не примчаться ко мне на пару дней?

— Но я всего два месяца замужем!

— Подумаешь. Дэн ведь все равно целыми днями на работе!

— В любом случае, сейчас не время.

— А когда будет время, Ханна?

— Давай не будем заводить эту старую песню, прошу тебя.

— Что ж, тебе жить, дорогая. Никто не заставляет тебя под дулом пистолета мчаться на уик-энд к Марджи на Манхэттен.

Наконец-то начался учебный год. Университет Род-Айленда нельзя было назвать таким уж мажорным местом, и все, кто там учился, казалось, со временем понимали, насколько это низкий уровень… в сравнении с той же Гарвардской школой, которая находилась всего в часе езды. Однако педагогический курс охватывал все базовые дисциплины и там была пара выдающихся профессоров, а вскоре бюро по трудоустройству подыскало мне работу выходного дня в коррекционной школе; эта работа не только приносила 50 долларов в неделю, но и заполняла мое свободное время.

Время летело быстро. Я оглянуться не успела, как наступил ноябрь, и Никсон одержал победу во всех штатах, кроме Массачусетса. (Поражение Макговерна в Вермонте обернулось личным ударом для моего отца, который активно помогал в его избирательной кампании.) Примерно в то же время мама решила нанести мне визит, и я наконец официально призналась в своей беременности. Ее ответ был предсказуемым.

— Черт возьми, я давно знала. Может, объяснишь, почему ты так долго скрывала это от меня?

— Боялась, ты устроишь мне разнос за то, что я поспешила с ребенком.

Мама зловеще улыбнулась:

— Знаешь, Ханна, сейчас ты уже очень большая девочка, и если тебе так хочется ограничить свою жизнь в столь юном возрасте, с чего вдруг я буду препятствовать? В любом случае, ты никогда не прислушивалась к моим словам.

На следующий день после отъезда матери обратно в Вермонт мы с Дэном пошли поужинать в маленький итальянский ресторанчик по соседству с нашим домом. Сделав заказ, он спросил:

— Как тебе идея покинуть Провиденс в конце июня?

— Я бы с удовольствием, — с энтузиазмом откликнулась я. — Но разве мы не привязаны к этому месту до окончания твоей ординатуры?

— Сегодня как раз подвернулось весьма заманчивое предложение, — сказал он и объяснил, что главный педиатр госпиталя — доктор Потолм, который стал кем-то вроде наставника для Дэна, поскольку тот подумывал о педиатрии как будущей специальности, — предложил вакансию в штате Мэн.

— У Потолма есть друг в «Мэн Медикал» — это крупный госпиталь в Портленде, — и он позвонил на днях, интересуясь, нет ли у него на примете толкового молодого интерна, который хотел бы поработать в течение года терапевтом в местечке под названием Пелхэм…

— Никогда не слышала.

— Я тоже. Сегодня посмотрел карту — это маленький городок с населением около трех тысяч, примерно в часе езды к западу от Портленда, в озерном крае, где-то около Бриджтона…

— Это мне тоже ни о чем не говорит.

— Как бы то ни было, их терапевт — некто Бланд — решил на год уехать добровольцем от Корпуса мира, так что мне предлагают работу на целых двенадцать месяцев.

— А потом мы опять вернемся в Провиденс?

Он посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Что для тебя равносильно возвращению в ад? — спросил он.

— Давай по-другому: страна у нас большая.

Он рассмеялся:

— Знаешь, что я тебе предлагаю. Почему бы нам не прокатиться в этот уик-энд в Пелхэм? Посмотрим, что за место, а потом решим, что делать дальше.

Мы так и сделали, и уже через полчаса после приезда в Пелхэм я поймала себя на мысли: это заманчиво. У Дэна были такие же мысли, и спустя три дня после нашего возвращения он позвонил чиновнику из департамента здравоохранения штата Мэн, у которого проходил собеседование, и сказал, что, если в нем заинтересованы, он согласен на годовой контракт врача общей практики города Пелхэм.

Через неделю ему перезвонили и сообщили, что ждут его на работу. А еще через несколько дней я сделала звонок, которого ждала с ужасом. Я позвонила матери. Услышав новость, она сказала:

— Я всегда знала, что ты кончишь в каком-нибудь захолустье. Это в твоем стиле.

Глава пятая

Мой сын, Джеффри Джон Бакэн, родился 8 апреля 1973 года. По словам акушерки, это были «легкие роды», хотя четырнадцать часов схваток не показались мне такими уж легкими. Но все это, конечно, не имело значения. Джеффри был просто прелесть. Когда медсестра передала его мне, и он уткнулся в меня головкой, я растрогалась до слез. После того как Дэн отщелкал первые снимки мамы и дитя, медсестра забрала у меня ребенка, сказав, что мне необходимо отдохнуть. Я заснула как убитая.

И это был мой последний полноценный сон. Назовите любой младенческий недуг — колики, дерматит, непереносимость лактозы, — Джеффри прошел через всё. Дэн сочувствовал мне… но лишь до известной степени. Мой отец тоже сочувствовал — напоминая мне по телефону, что у меня тоже были колики в первые восемь недель жизни. Потом, правда, он сменил тему и принялся обсуждать то, о чем мог говорить не переставая, — Уотергейтский скандал. Поскольку отец всегда значился в списке врагов Никсона, теперь его просто замучили интервью и пресс-конференциями, но он все-таки выкроил время, чтобы вместе с матерью приехать к нам на денек увидеть своего первого внука. Потом мама прислала красивую раритетную детскую коляску и звонила через день, узнавая, как я справляюсь с малышом. Но при этом, когда я жаловалась на чертовскую усталость, стеная, что, наверное, не дождусь, когда Джеффри переболеет всеми детскими болячками, она не проявляла должного участия.

— Добро пожаловать в материнство, Ханна. По своему опыту могу сказать, что это бесконечное нытье. Но есть и хорошая новость: после того как ты потратишь двадцать один год на воспитание Джеффри, он просто пошлет тебя куда подальше.

Когда я передала эти слова Марджи, та заметила:

— Послушай, смирись с тем, что у твоей мамочки обычная маниакальная депрессия, и тогда уж точно перестанешь расстраиваться из-за каждого ее выпада.

Марджи стояла посреди гостиной с полной рюмкой водки «Смирнофф» в руке. Она приехала в Провиденс спустя пару недель после моих родов. Я сидела дома с Джеффри, страдая от хронического недосыпа.

— Он просто прелесть… — сказала Марджи, пытаясь придать своему голосу уверенность.

— Прелесть, которая, не смолкая, орет.

— Ну, ты же меня знаешь. Мне всегда нравились горлопаны. А что врачи-то говорят, как долго это может продолжаться?

— До тех пор, пока не пойдет в колледж.

В те два дня, что Марджи гостила у нас, Дэн так и не появился дома — правда, позвонил и объяснил, что работы невпроворот. На федеральной автостраде случилась страшная авария с участием подростков, помимо этого ему пришлось заниматься обезвоженной девятимесячной девочкой, которую родители-сектанты последние семь дней лечили от хронической диареи молитвами, а тут еще большого начальника из городской администрации хватил сердечный приступ во время игры в гольф, и…

— Хорошо, картина ясна, — сказала я.

— Пожалуйста, не сердись, радость моя.

— Я не сержусь… просто устала. И я ненавижу, когда ты называешь меня «радость моя».

— Как там Марджи? — сменил он тему.

— Мечтает родить ребенка.

— Правда?

— Нет.

— О… это шутка, да?

— Да, Дэн, это шутка. Сколько тебе удалось поспать прошлой ночью?

— Может, часа три.

— А это не опасно… для твоих пациентов?

— Пока никто не умер. Послушай, я постараюсь выбраться домой завтра…

— Марджи к тому времени уже уедет.

— Жаль.

Когда я повесила трубку, Марджи (которая все это время сидела напротив меня за кухонным столом) закурила очередную сигарету и сказала:

— Что ж, ворковали довольно мило.

Я лишь пожала плечами и заварила свежий кофе.

— Ребята, у вас сейчас не все гладко?

— Да нет, все очень мило, честное слово…

— Ты не подумай, я вовсе не собираюсь совать нос.

— А я не собираюсь огрызаться. Извини…

— Джеффри уснул, почему бы и тебе не вздремнуть…

— А если он проснется?

— У тебя в холодильнике есть бутылочки со смесью?

Я кивнула.

— Тогда я подогрею в микроволновке.

— Только смотри, чтобы смесь не была слишком горячей или холодной…

— Здесь Роджер Вилко[20], не трусь.

— И если у него начнутся колики, лучше всего растереть ему спинку, пока…

— Я знаю, пока он не пукнет. А теперь иди ложись…

Я провалилась в сон, как только укрылась одеялом. А проснулась от того, что Марджи трясла меня. Если верить часам, я проспала меньше получаса, но отключилась так, что поначалу даже не поняла, что она говорит. Сон как рукой сняло, когда я услышала:

— Его только что вырвало прямо мне на спину.

Я вскочила как бешеная. Конечно же Джеффри бился в истерике. Марджи, пребывая в панике, положила его обратно в колыбельку, прямо в рвотную массу. Ему каким-то образом удалось перевернуться на животик, и, понятное дело, он перепугался. Я взяла его на руки, прижала к себе и начала гладить по головке. Практически сразу его вырвало прямо на меня, и он завыл так, словно решил, что его жизнь кончена. Признаюсь, я и сама на какое-то мгновение в это поверила.

Спустя полчаса, когда Джеффри мирно спал в кроватке, мы с Марджи сидели на кухне и курили.

— Если я когда-нибудь забеременею, — сказала она, — напомни мне про это утро.

— Обязательно, — ответила я. — И если мне когда-нибудь взбредет в голову сумасшедшая идея повторить это…

— Я наблюю на тебя, идет?

Когда рано утром Марджи уезжала, вид у нее был неважный, что неудивительно после бессонной ночи с Джеффри.

— Не переживай, отосплюсь в поезде, — сказала она. — И в отличие от тебя, у меня будет возможность вырубиться часов на восемь. А что, нельзя нанять няню на пару ночей, чтобы ты могла отоспаться?

— Мы не можем себе позволить. Но придется нанять кого-то, чтобы присмотрел за Джеффри, пока я буду собирать вещи для переезда в Мэн.

— Наверное, это здорово — жить в маленьком городке. Тихом… э… старомодном.

Я рассмеялась:

— Ты самая большая лгунья из всех, кого я знаю.

— Послушай, но там явно будет лучше, чем в Провиденсе.

Через пару недель мы покинули свою квартиру и отправились на север — весь наш скарб уместился в мини-вэне фирмы «Сам-себе-перевозчик», которым управлял Дэн. Я ехала следом на «вольво», с Джеффри на заднем сиденье. Произошло чудо из чудес: он проспал почти все шесть часов пути, — и это с учетом того, что в Новой Англии стояла жара, а древний «вольво» не был оснащен кондиционером.

Но как только мы добрались до нашего нового дома в Мэне, Джеффри снова захныкал. Впрочем, как и я. За ту неделю, что прошла со дня отъезда доктора Бланда, в кухне прорвало трубу, и весь нижний этаж затопило. Когда мы переступили порог, вода, казалось, была повсюду. Я оцепенела от ужаса. Джеффри, которого я держала на руках, видимо, передалось мое настроение, и он разразился истошным воплем. Дэн бросился в кухню, громко чертыхнулся и вернулся в намокших брюках. Я вышла, села на ступеньках крыльца и попыталась успокоить и Джеффри, и себя.

Дэн появился крайне недовольный.

— Мне даже не верится, что такое возможно, — сказала я.

Он кивнул и бросил взгляд на часы. Время приближалось к шести. Через час можно было ожидать наступления темноты.

— Прежде всего давай искать, где переночевать.

Выбор жилья в Пелхэме, штат Мэн, нельзя было назвать богатым. Проще говоря, он сводился к единственному мотелю на окраине города. Это было типично семейное заведение: маленькие каморки, обитые дешевыми деревянными панелями — такие мне приходилось видеть в подвальных помещениях жилых домов, — и цветастый ковер в «ожогах» от сигаретных окурков и кофейных пятнах.

— Не волнуйся, — сказал Дэн. — К завтрашнему дню я вытащу нас отсюда.

На самом деле нам только через две недели удалось покинуть этот безрадостный мотель. И виной тому было вовсе не бездействие Дэна. Напротив, он был на телефоне уже через пять минут после того, как мы заселились, и вел бесконечные переговоры с водопроводчиками, экономкой, даже с единственным на весь Пелхэм копом, который, как выяснилось, был знаком с сестрой доктора Бланда. Более того, у него имелся номер ее телефона в Льюистоне, и он пообещал срочно позвонить ей.

— Откуда у него ее телефон? — спросила я.

— Его брат встречался с ней, когда учился в старшей школе, а жена Фаррела, оказывается, ее давняя подруга.

— Да, это действительно маленький городок, — сказала я.

Спустя десять минут раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и оказалась на связи с Делорес Бланд. Не спросив моего имени, она осведомилась: «Вы жена нового дока?», после чего пустилась в монолог, рассказав, что ей только что звонил Джо Фаррел, и она выразила ему от нашего имени свое возмущение, потому что труба протекала еще прошлой зимой и она просила брата организовать ремонт, но он такой скупердяй, что взялся за дело сам, и вот теперь он в Африке, а ей придется завтра связываться со страховой компанией, но ей уже позвонил водопроводчик, он в пути, и мотель ужасный, но что еще можно ожидать от такого управляющего — парня по имени Чад Кларк, — которого она знает еще со школы, это типичный маменькин сынок, он никогда не чистил зубы, но, может, нам удастся переселиться в маленькую квартирку над врачебным кабинетом, где раньше жила медсестра Ландон, пока не забеременела от Чарли Басса, он заправляет местной станцией техобслуживания, и ему пришлось жениться (боже, какая это была ошибка); сама она как раз сегодня вечером хотела приехать в Пелхэм, но она домашняя учительница в старшей школе Фрэнклин Пирс в Обурне, и как раз сегодня вечером в школе дают мюзикл «Малыш Эбнер», который она просто обязана посетить, а вот завтра утром она первым делом позвонит медсестре Ландон-ныне-Басс, и если мы хотим где-нибудь перекусить, лучше всего ехать в Бриджтон, он всего в пятнадцати минутах езды по автостраде 117, а когда мы приедем в Бриджтон, там надо найти «просто изумительный» ресторанчик «Гудвин», где подают лучшие в Мэне гамбургеры и молочные коктейли, которые все называют «Ужас-ужас», ужасно большие и ужасно вкусные, но обязательно просите с добавкой солода, потому что это обойдется всего на цент дороже, а…

Где-то посередине этого монолога мне пришлось оторваться от трубки, потому что ухо уже горело. Но я все-таки поблагодарила Делорес за помощь, и мы последовали ее совету и поехали в Бриджтон. Отыскать «Гудвин» не составило труда, поскольку это был единственный ресторан в городе. Я даже представить не могла, что осилю тройной гамбургер и сорок восемь унций «Ужас-ужаса». Однако до завтрака еще нужно было дожить, так что я с трудом впихнула в себя сэндвич с сыром и попыталась заинтересовать Джеффа несколькими ложками мороженого. Но он уже начинал хныкать, и я знала, что вскоре эти скорбные звуки перерастут в стенания, которые могут продолжаться часами. Словно в подтверждение этого уже через десять минут Джефф закатил форменную истерику.

— Отлично, — буркнул Дэн себе под нос.

— По крайней мере, тебе не вскакивать к нему всю ночь, — сказала я, тотчас возненавидев резкие нотки, прозвучавшие в моем голосе.

— Нам обоим сегодня вскакивать к нему, — сказал он.

— Хоть какое-то разнообразие, — огрызнулась я в ответ.

— Я работаю по шестнадцать часов в сутки…

— А я по двадцать два часа…

На обратном пути в Пелхэм мы не проронили ни слова. Молчали мы и в мотеле. Я уложила Джеффри в постель рядом с собой. Дэн уселся в кресло и уставился на экран старого черно-белого телевизора, по виду времен Эйзенхауэра. Наш сын, должно быть, почувствовал напряжение между нами, потому что наотрез отказывался засыпать. Я бродила с ним по комнате, укачивая на руках. Давала ему грудь, пока не иссякло молоко. Дэн задремал в кресле. Наконец я легла с Джеффом в постель, умоляя его дать нам хотя бы короткую, часа на два, передышку. Но он не проявил сговорчивости, и только в половине шестого утра его веки сомкнулись. Уже в следующее мгновение я тоже отключилась, но, когда он снова закряхтел, резко проснулась. Я так и не переоделась с дороги, тело казалось неподъемным от усталости. На часах было без четверти восемь. Мы спали чуть больше двух часов. Дэна в комнате не было, но на прикроватной тумбочке лежала записка: «Я ушел. Встретимся за завтраком у «Мисс Пелхэм».

«Мисс Пелхэм» был единственным рестораном в городе — скорее закусочной, с парой кабинок и прилавком для ланча. Дэн сидел в одной из кабинок, на столе перед ним лежал блокнот. Я заметила, что он дописывает список неотложных дел.

Он поднялся, забрал у меня Джеффри и усадил его себе на колени.

— Удалось немного поспать?

— Да. А тебе? — спросила я.

— Мне доводилось дремать и в более удобных креслах.

Подошла официантка, невысокая коренастая женщина лет за пятьдесят; из пучка ее светлых с проседью волос торчал карандаш, в левой руке она держала кофейник.

— Доброе утро, милая. Думаю, тебе не помешает немного кофе после вчерашнего сюрприза. Может, я разогрею бутылочку с питанием для малыша? Это ведь Джеффри, я угадала?

— Угадали, — ответила я.

— Да он просто прелесть, — воскликнула она, наливая мне кофе. — У тебя с собой бутылочка, милая?

Я достала из сумки бутылочку со смесью.

— Спасибо, — сказала я.

— Рада помочь. Кстати, меня зовут Крисси. А ты Ханна, верно?

— Приятно познакомиться. — Я попыталась улыбнуться, преодолевая усталость. Как только она удалилась, я повернулась к Дэну и сказала: — Она выглядит дружелюбной.

Крисси вернулась с разогретым детским питанием.

— Держите, док, — сказала она, вручая Дэну бутылку. — Приятно видеть, как мужчина иногда исполняет роль кормящей мамы. Тебе очень повезло, Ханна. И знаете, что я вам скажу. Если вы, как я догадываюсь, собираетесь переезжать в квартиру над кабинетом доктора, вам нужно будет срочно перекрасить там стены. Потому что медсестра Басс, мягко говоря, запустила квартиру. И опять же между нами — Бетти Басс, конечно, замечательная медсестра, но сущая грязнуля во всем остальном. Впрочем, вы уже, наверное, наслышаны.

— Не совсем, — сказала я, пытаясь увильнуть от щекотливой темы.

— Ну, значит, услышите. Как бы то ни было, местного маляра зовут Билли, и я вчера вечером уже поговорила с ним, как только узнала о потопе в доме дока Бланда. И поскольку мы сообразили, что вы придете сюда завтракать, он просил вам передать, что может приступить к работе сегодня же… готов встретиться с вами на квартире в девять утра. Так что у вас еще есть время попробовать наш фирменный завтрак: яичницу из трех яиц, рагу из солонины, четыре сосиски, картофельные оладьи, и, если вы очень голодны, мы можем добавить один или пару блинчиков…

У меня не было аппетита, и я остановилась на одном тосте. То же выбрал и Дэн, который выглядел совершенно измученным после ночи в кресле. Мы почти не говорили за завтраком — разговор ограничился обсуждением списка неотложных дел, составленного Дэном с целью как можно скорее убраться из чертова мотеля.

Между тем «сарафанное радио» Пелхэма работало исправно, потому что, когда мы подошли к кабинету врача, который находился в трех минутах ходьбы от закусочной «Мисс Пелхэм», там уже собралась небольшая группа встречающих. С медсестрой Басс мы познакомились еще в свой предыдущий визит, и я ее сразу узнала — очень высокая, очень худая женщина лет под сорок, с вечно измученным взглядом и немилосердно обгрызенными ногтями. Но двое других были мне не знакомы. Медсестра Басс была сама деловитость, она принялась рассказывать Дэну, что доктор Бланд не раз жаловался на протекающие трубы, тут же выразила готовность присмотреть за Джеффри в предстоящий уик-энд, чтобы мы могли разобраться с переездом, и спросила, есть у Дэна свободная минутка осмотреть десятилетнего мальчика из соседнего округа, который жалуется на сильные боли в животе, что очень похоже на аппендицит…

— А вам, наверное, захочется прилечь, — сказала медсестра, обращаясь ко мне. — Признаюсь, там, наверху, не так уж уютно, и я не особенно ухаживала за квартирой, когда жила в ней. Да она и до моего приезда была не ахти какая. А вот и наш Билли…

Билли оказался коренастым парнем лет тридцати с небольшим; копна ярко-рыжих волос, сильно выпирающие резцы и глуповатая улыбка Он был одет в заляпанный краской рабочий комбинезон, на голове бейсболка «Ред сокс».

— Конечно, там работы полно, — перебил он Бетти Басс. — И денег придется потратить.

— С деньгами у нас как раз проблема, — сказала я. И тут же получила легкий, но многозначительный пинок в ногу от Дэна, который поспешил вмешаться в разговор:

— На самом деле Ханна имеет в виду…

— Не стоит ничего объяснять, — вступила в разговор невысокая женщина, — потому что я знаю, каково это: только что из медицинской школы, на жалованье интерна, с ребенком… и в самом начале карьеры. Мой брат был точно в такой же ситуации, когда вернулся в Пелхэм, чтобы открыть здесь практику. — Она с энтузиазмом пожала руку сначала мне, потом Дэну. — Делорес Бланд, между прочим. Бьюсь об заклад, вы оба совсем не выспались, потому что в этом мотеле спать невозможно. Но знаете, какая жизнь без испытаний? — однако есть хорошая новость: страховщики уже работают в доме, и я только что отослала телеграмму Бену в Африку, рассказала о том, что произошло, и, если вам придется потратить деньги на ремонт квартиры, компания возместит вам расходы, потому что эта квартира очень хорошо сдается внаем. И кстати, если вам захочется где-нибудь развлечься сегодня вечером, я бы посоветовала постановку «Малыша Эбнера» у нас в школе… не хуже, чем на Бродвее, скажу я вам. И не то чтобы я бывала на бродвейских шоу, но все-таки…

Медсестра Басс закатила глаза и сказала:

— Извини, что перебиваю историю твоей жизни, Делорес, но мне нужно возвращаться к детям. Так что, если ты не возражаешь…

Кабинет врача находился в двухэтажном, деревянном доме. К заднему фасаду примыкала открытая старомодная лестница. Мы все поднялись по ней к двери, которая едва ли не висела на петлях, а в москитной сетке зияли огромные дыры. Когда мы зашли внутрь, у меня невольно вырвалось:

— О боже…

Квартира была очень, очень маленькая: одна тесная спальня, гостиная метров двенадцать, в углублении кухня с допотопной техникой (включая холодильник двадцатилетней давности с охлаждающим элементом на крыше), ванная комната в ржавых потеках. Обои местами оборвались, вся мебель была какая-то продавленная, потолки низкие, а от потертого ковра исходил устойчивый запах сырости.

— Невеселая картинка, — сказал Дэн.

— Не могу с вами не согласиться, — подхватила Делорес Бланд. — Проблема в том, что вы должны жить в городе. Таковы условия…

— Я знаю, — тихо произнес Дэн. По соглашению с муниципалитетом Пелхэма практикующий врач должен проживать в черте города, в пределах пяти минут езды от большинства жителей, чтобы постоянно находиться на связи.

— Давайте вернемся в дом, — предложила я. — Посмотрим, может, ущерб не такой уж и серьезный…

Делорес Бланд покачала головой:

— Сегодня утром архитектор сказал мне, что еще несколько месяцев дом будет непригоден для жизни.

— Но наверняка в городе есть другое жилье внаем, — сказала я.

— Ничего нет, — огорчила меня медсестра Басс.

— Вы уверены? — спросила я.

— Пелхэм — городок маленький, — ответила она. — Все знают, если вдруг кто-то сдает жилье. Как раз сейчас затишье.

— А можно напрямую поговорить с архитектором? — не сдавалась я.

— Если вам от этого станет легче, миссис Бакэн, — сказала Делорес Бланд.

Мы отправились к затопленному дому доктора Бланда. Архитектор был там. Его звали Симс; это был тощий как жердь мужчина лет под пятьдесят, в роговых очках и шерстяной клетчатой рубашке с пристегивающимся галстуком.

— Я ведь сюда приходил еще несколько месяцев назад, делал проект заднего крыльца по просьбе жены доктора. Так я еще тогда сказал, что в доме нужно менять водопровод. Жаль, что они меня не послушались.

— Вы абсолютно уверены, мистер Симс, что здесь невозможно находиться?

— Авария очень серьезная. И в сочетании с грибковой плесенью, которую я нашел повсюду… в общем, я надеюсь, что у доктора и миссис Бланд расширенная страховка. Потому что им придется раскошелиться, чтобы привести дом в порядок. Я бы сказал, ремонт займет месяца три. Может, и больше.

Пока вся наша процессия двигалась обратно, я успела разглядеть штук шесть магазинов и офисов на главной улице. Агентства недвижимости в Пелхэме не было.

— А как это происходит, когда кто-то хочет продать здесь жилье или сдать внаем?

— Просто вешают объявление.

Вернувшись на квартиру, я почувствовала, что мое отчаяние лишь усиливается. Но я поборола его, сосредоточившись на неотложных задачах. Так, я попросила Билли полностью перекрасить стены, убрать ковры, почистить и отшлифовать половицы, установить новую кухню с современной техникой. Когда я изложила все свои пожелания, улыбка на его лице растянулась от уха до уха.

— Нет проблем, мэм, — сказал он. — Чем больше работы, тем лучше.

Делорес Бланд обратилась к Дэну:

— Вы ведь понимаете, доктор, что вам никто не оплатит эти расходы, пока не будет урегулирован вопрос со страховкой. Но если Билли даст нам смету, я напишу своему брату и получу его согласие…

— Хорошо, — сказал Дэн. — Мы сами оплатим первоначальные расходы, а потом кабинет возместит их нам.

— Дэн, но это займет несколько недель… — пробормотала я.

Дэн сжал мою руку и спросил у Билли:

— Сколько времени, как вы думаете, уйдет на все это?

— С неделю.

— Отлично. Моя жена обсудит с вами цветовую гамму, кухонное оборудование, ну и все такое. Да, Ханна?

Я кивнула.

— Вам бы надо поторопиться с визитом к тому мальчику, доктор, — вмешалась медсестра.

Дэн повернулся ко мне:

— Это ненадолго. Встретимся в мотеле.

Он ушел, как и Делорес Бланд, которая пообещала вернуться ко мне, как только получит весточку от брата. Мы остались с Билли.

— У меня есть знакомый плотник в Бриджтоне, а кухонную технику можно купить здесь, в «Сирз», — сказал он.

— А вам не трудно позвонить плотнику и спросить, может, он свободен сегодня?

— Нет, не трудно.

— А потом, когда будут новости, пожалуйста, зайдите за мной в мотель, и мы вместе поедем к этому плотнику. Я хочу, чтобы к работе приступили как можно быстрее.

— Да я только за, — сказал Билли, ослепив меня очередной глуповатой улыбкой.

Я привезла Джеффа обратно в мотель и стала ждать возвращения Дэна. Ждала я и новостей от Билли. Мой взгляд скользил по убогой комнате, и в голове стучала одна-единственная мысль: я хочу сбежать отсюда сейчас же.

К счастью, Джеффри спал. Я ходила из угла в угол, соображая, что делать дальше, но понимала, что ситуация временно выходит из-под контроля. Наконец, спустя пару часов, позвонил Билли и сказал, что плотник ждет и что он заедет за мной через полчаса.

— Мне придется взять с собой сына, — объяснила я.

— Да без проблем, — сказал Билли. — Я люблю маленьких.

Через несколько минут явился Дэн, измученный и мрачный.

— Извини, что так долго, — сказал он. — У мальчика действительно оказался острый аппендицит, и я сопровождал его в госпиталь в Бриджтон, где его сейчас, наверное, уже оперируют.

Дэн сказал, что с удовольствием возьмет с собой Джеффа в кабинет, если я хочу немного поспать. Я объяснила, что за мной с минуты на минуту заедет Билли.

— Ты шустро взялась за дело, — сказал он.

— А разве у нас есть выбор?

— Я это не в упрек тебе сказал.

— Я знаю. Просто надо же мне на кого-то спустить всех собак.

Дэн рассмеялся.

— Я не сержусь на тебя, — сказал он.

Раздался стук в дверь. На пороге стоял Билли.

— Надеюсь, я не помешал? — спросил он.

Билли приехал на побитом древнем «плимуте», который с виду больше напоминал мусорный контейнер на колесах. Два передних сиденья были заляпаны краской и химикатами. На задних сиденьях и в багажнике валялась строительная утварь: старые банки из-под краски, грязные малярные кисти, бутылки с растворителем, засаленные тряпки, лестница, всевозможные инструменты; тут же примостилась пепельница, переполненная компактно придавленными окурками; по полу были разбросаны штук пять гигантских стаканов из-под «Ужас-ужаса».

— Похоже, ты любитель «Ужас-ужаса», — сказала я, пытаясь завязать беседу.

— А чё, вкусно, — ответил он и снова замолк.

— А какой твой любимый вкус?

— Карамель, и еще с добавкой солода.

Молчание.

— Может, заедем туда, после того как управимся с плотником и в «Сирз», — предложила я.

— Заметано.

Молчание.

Как я обнаружила, Билли был не слишком-то разговорчив. Он исправно отвечал на вопросы, а потом снова погружался в себя, и только безобидная туповатая улыбка намертво приклеилась к его лицу, как и вечная сигарета «LМ», зажатая в желтых зубах. Через настойчивые расспросы я все-таки узнала, что вырос он в Пелхэме, был единственным ребенком, а отец ушел из семьи, когда Билли был еще маленьким. Восьмилетнего, его отправили в школу «для таких, как он», и, если не считать каникул, следующие десять лет он провел в самых разных спецшколах, разбросанных по всему штату.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, мой дядя Рой дал мне в работу в Льюистоне. У Роя там своя фирма по ремонту. Он и сантехникой занимается. Я работал с ним три года. Многому у него научился.

— А почему ты вернулся в Пелхэм? — спросила я.

— Мать заболела, я нужен был ей. А Льюистон… ну, это настоящий город, я так понимаю. Но для меня он слишком большой.

Его мать умерла через год после того, как он вернулся домой, а еще через пять лет он утвердился в Пелхэме как единственный мастер по ремонту, он же сантехник.

— В городе не так много работы, но если кому нужен косметический ремонт или у кого трубу прорвет, зовут меня.

— А ты когда-нибудь чинил трубы в доме Бланда?

— Они никогда не просили. Док Бланд любил все делать сам. Этакий мастер на все руки, правда, не слишком умелый.

— И, судя по всему, неважный водопроводчик.

Билли расхохотался — громко, заливисто.

— Не буду ничего говорить, мэм…

— Ты должен называть меня Ханна.

— Хорошо, Ханна, мэм…

Может, Билли и был никудышным собеседником, но он определенно знал свое дело, когда пришлось договариваться с плотником. И он настоял — очень кстати — на том, чтобы нам дали «профессиональную скидку» на белые раковину, унитаз и плитку, которые я выбрала в магазине «Сирз». После того как он удачно все сторговал и я расплатилась, мы заскочили в «Гудвин». Заказав два суперкоктейля «Ужас-ужас», Билли выпил один в закусочной, а второй — по пути в Пелхэм; в перерывах между глотками он не забывал смолить одну сигарету за другой.

Вернувшись в мотель, я не застала никого в номере, так что отправилась в офис, где с удивлением обнаружила только Дэна.

— А где Джефф? — спросила я.

— Сестра Басс согласилась посидеть с ним, чтобы я мог поработать с бумагами.

Я плюхнулась в кресло у стола — пациент на приеме у доктора, — чувствуя, что устала, как никогда за последние… по правде говоря, с самого рождения Джеффри я испытывала хроническую усталость. Но именно сейчас мне хотелось только одного: чтобы мой муж встал, подошел ко мне, обнял и сказал, что все образуется.

Но он сидел за столом, постукивая карандашом по стопке бумаг, с нетерпением ожидая, пока я оставлю его в покое.

— Не ошиблись ли мы? — вдруг вырвалось у меня.

Дэн перестал постукивать карандашом:

— Что ты имеешь в виду?

Что я имею в виду: я… ты… он… всё…

— Прости, я несу какую-то чушь.

— Ты уверена?

Я встала.

— Возможно, все будет выглядеть не так мрачно после ночного сна, — сказала я.

— Как ты справилась с этим… забыл, как его?

Я рассказала, каких успехов мы добились с Билли.

— При всей его чудаковатости он, кажется, знает, что делает. К вечеру он обещал мне представить смету, но с кухней и ванной это встанет не меньше чем в тысячу долларов, а это почти вся наша наличность на сегодня.

— Ты же слышала, что сказала Делорес Бланд: они заплатят.

— А если откажутся, что тогда?

— Они не откажутся.

— Откуда в тебе такая уверенность?

— Просто я здесь единственный доктор, а Пелхэм не захочет терять своего доктора.

Его голос был спокойным и рассудительным, но стальные нотки все-таки проскальзывали; и вот уже эти властные интонации обратились на меня.

— Дай мне полчаса, чтобы я мог разобраться с бумагами, и мы все решим. Кстати, сестра Басс ждет тебя, чтобы ты забрала Джеффа. Ее дом второй по левой стороне Лонгфеллоу-стрит.

Я вышла из кабинета, негодуя, что он обошелся со мной, как с пациенткой.

Лонгфеллоу-стрит оказалась маленьким переулком в стороне от главной улицы Пелхэма. Дом сестры Басс был маленький, в стиле ранчо. Поднимаясь на крыльцо, я расслышала, как орет телевизор — доносились громкие оживленные голоса Рокки и Буллуинкла[21]. Я постучала в дверь. Бетти Басс открыла. В зубах у нее дымилась сигарета, на руках был Джеффри, который сосал пустышку, явно не свою.

— О, привет, — сказала она.

— Спасибо, что присмотрели за Джеффом.

Она лишь пожала плечами, потом добавила:

— Моя мать присматривает за моим Томми, когда я на работе. Если хочешь оставлять с ней своего малыша, нет проблем.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала я.

— Ну что, Билли договорился с плотником?

— Да, все в порядке.

— Он хороший мастер, — сказала она.

— Мы очень рассчитываем на него.

— Он действительно нормальный парень, этот Билли, особенно если учесть его… э… проблему, да и все, что ему пришлось пережить.

И она объяснила, что Билли родился с обвитием пуповины вокруг шеи, что привело к мозговой травме.

— Конечно, его матери было не под силу с ним справиться. Она была запойной пьяницей и все время путалась не с теми мужчинами… один из них напился до чертиков и так избил восьмилетнего Билли, что его пришлось срочно везти в госпиталь «Мэн Медикал» в Портленде. Бедный мальчишка целую неделю был на аппарате искусственного дыхания, и, когда вышел из комы, органы опеки забрали его у беспутной матери и определили в специальный интернат, где он пробыл еще десять лет. Самое радостное во всей этой грязной истории — это то, что случилось с парнем, который изувечил Билли. Через три дня после того, как его взяли копы, он был найден мертвым в тюремной камере.

— Он что, покончил с собой?

— Это была официальная версия. Но никто не стал задавать лишних вопросов, потому что всем нам, жителям Пелхэма, это казалось справедливым возмездием. И что самое удивительное: как только Билли закончил школу и обучился ремонтному делу в Льюистоне, он все равно захотел вернуться домой, к матери. Правда, к тому времени она была уже очень плоха — цирроз печени и все такое. Но она все равно была счастлива, что сын вернулся, и, когда она умерла спустя два года, Билли очень страдал, хотя виду и не показывал. Вот что примечательно в этом парне — никогда ни про кого худого слова не скажет, не подумает чего плохого… он у нас тут такой один, уникальный.

— Уверена, что это не так, — сказала я.

Сестра Басс лишь сухо улыбнулась.

На следующее утро я зашла вместе с Джеффри в магазин «Миллерз». Это был единственный в городке магазин, где можно было купить продукты, — настоящий, добротный гастроном. Помимо этого, он служил и местной мясной лавкой, и табачным киоском, и киоском, где покупают свежие газеты. Когда я вошла, женщина за прилавком — лет пятидесяти, морщинистая, в рабочем фартуке, в бигуди и с сигаретой во рту — кивнула мне и сказала:

— Вы жена доктора Бакэна.

— Э… совершенно верно, — произнесла я.

Должно быть, я выглядела озадаченной, потому что женщина сказала:

— Не удивляйтесь. Это маленький городок. Слышала, вы не слишком-то счастливы в мотеле.

— Меня зовут Ханна, — решила я сменить тему и протянула ей руку.

— Да, я знаю, — кивнула она и нехотя ответила на рукопожатие.

— А это мой сын, Джеффри.

— Славный малыш, — лаконично произнесла она.

Я источала улыбки:

— А вы…

— Джесс Миллер.

— Очень рада знакомству, мэм.

За те двадцать минут, что я пробыла в магазине, Джесс была сама любезность. Нет, мы не стали лучшими подругами, и она не обрушила на меня поток местных сплетен (все-таки я не располагала к такой фамильярности). Но она была, по крайней мере, вежлива и внимательна, и мне это понравилось.

Я продолжала очаровывать местное население. Держалась дружелюбно и открыто со всеми, кого встречала. Не опускалась и до разборок в неприятных ситуациях — скажем, когда плотник на несколько дней задержал кухонную мебель.

— Надеюсь, вы не будете слишком сердиться на меня, — сказал Билли, когда сообщил мне эту новость.

— Почему я должна на тебя сердиться? — удивилась я. — Это же не твоя вина.

— Джесс Миллер так ругала меня, когда плотник опоздал с новыми шкафами для ее магазина…

— Я не Джесс Миллер.

Это вызвало у него приступ хохота.

— Тут я с вами, пожалуй, соглашусь.

Согласился он со мной и в том, что медсестра Басс суховата, а местные жители чересчур настороженно относятся к чужакам.

— Ну… думаю, так уж здесь устроено: пока они не узнают вас поближе, будут слегка подозрительны.

— А когда узнают?

— Тогда станут вдвойне подозрительны.

Когда Билли отпускал шутку, его странный смех становился оглушительным, и при этом он еще и отворачивался, словно не хотел, чтобы кто-то видел его в таких конвульсиях. Билли избегал визуального контакта. В разговоре он всегда отводил глаза, разглядывая свои ботинки или ближайшую стену… все что угодно, лишь бы не встречаться с тобой взглядом. Но про него нельзя было сказать, что он туго соображает. Более того, он куда быстрее схватывал суть происходящего, чем большинство остальных. Несмотря на его внешнюю робость, было совершенно очевидно, что он принимает чужие проблемы близко к сердцу и искренне хочет помочь.

Как-то ночью — а уже неделю, как в нашей квартире шел ремонт, — я не могла уснуть, так что около полуночи встала с постели, убедилась, что Джефф крепко спит, и оставила на подушке записку для Дэна, объяснив, что пошла прогуляться.

Я вышла из мотеля и двинулась по центральной улице. В небе висела полная луна. Проходя мимо гастронома «Миллерз», муниципальной библиотеки, одноэтажного здания школы, баптистской церкви Пелхэма, епископальной церкви и церкви Слова Христова, я мысленно возвращалась в тот день, когда мы с Дэном полгода назад приехали сюда для знакомства с Беном Бландом и городом. Предшественник моего мужа был очень спокойным, даже каким-то отрешенным, и, несмотря на длинные волосы и пышные усы, он был здесь своим. Доктор Бланд нарисовал нам такую умильную картину провинциальной жизни: маленькая, но приветливая община; городок, где все держат двери открытыми, где все ходят в церковь (но веруют без фанатизма), откуда за пятнадцать минут можно доехать до озера Себаго, одного из самых красивых в Новой Англии, и меньше чем за полчаса — до лыжных склонов Маунт-Бриджтон. Помню, как я сидела в закусочной «Мисс Пелхэм», думая: вот это и есть настоящая Америка, такая сельская, такая неприкрашенная…

Но сейчас я думала лишь об одном: а могла бы жить в Париже.

Из тревожного забытья меня вывел огонек в ночи… точнее, свет в окне квартиры над врачебным кабинетом. Подойдя ближе, я увидела силуэт Билли на стремянке, с малярной кистью в руке и с зажатой в зубах сигаретой. Я взглянула на часы: половина первого ночи. На меня вдруг нахлынуло огромное чувство вины, когда я поняла, что он работает по ночам для нас… для меня.

Я прошла на задний двор и поднялась по лестнице, тихо постучала в дверь. Доносились звуки радио — кажется, шла трансляция бейсбольного матча. Я открыла дверь. Билли все еще стоял на стремянке, спиной ко мне. Я очень боялась напугать его, так что тихо окликнула его по имени. Он, казалось, растерялся на мгновение, обернулся и улыбнулся, когда увидел, что это я.

— Привет, миссис Бакэн…

— Билли, ты знаешь, который час?

— Нет. А вы?

— Уже за полночь.

— Значит, это «Ред сокс» играют против «Ангелов».

— Что?

— «Ред сокс» сегодня играют на выезде в Калифорнии — вот почему так поздно репортаж. Вы болеете за «Ред сокс»? Я — их фанат. Мой отец, говорят, тоже был настоящим фанатом «Ред сокс».

— Ты его совсем не знал?

— Я появился на свет, а он исчез.

Застенчивая улыбка промелькнула на его лице.

— Закурите? — предложил он, вытаскивая из кармана заляпанного комбинезона смятую пачку «LM».

— Спасибо, — сказала я, выуживая сигарету.

Он достал коробок спичек и дал мне прикурить. Сам он тоже закурил, и уже после трех глубоких затяжек от его сигареты осталась лишь половина.

— Тебе действительно нравится работать по ночам? — спросила я.

— Я не соня. А работа… ее ведь надо сделать, правда? Чтобы вам как можно скорее убраться из этого мотеля, мэм…

— Билли, я тебе уже говорила, что меня зовут не миссис Бакэн и не мэм… Я — Ханна, понятно?

Пытаясь подбодрить его, я протянула к нему руку. Но как только мои пальцы прикоснулись к его запястью, Билли поморщился и отдернул руку.

Я опешила:

— Извини, если я…

Он замотал головой, призывая меня больше ничего не говорить, потом сделал небольшой круг по комнате, глубоко затягиваясь сигаретой и пытаясь успокоиться. Я хотела что-то сказать, но почувствовала, что лучше промолчать. В следующую минуту он швырнул на пол окурок, закурил следующую сигарету и сказал:

— А теперь мне пора работать.

— Билли, я не хотела…

Он снова отчаянно махнул рукой.

— Мне надо работать, — повторил он.

— Хорошо-хорошо, — сказала я, хотя не видела в этом ничего хорошего, но решила, что лучше все-таки уйти. Так я и сделала. — До завтра, Билли.

Он отвернулся и промолчал.

На следующее утро я, с Джеффри в коляске, отправилась на квартиру. Было около одиннадцати, и Билли уже работал. Когда я вошла, Билли смущенно кивнул, спустился со стремянки, достал из кармана пачку сигарет и предложил мне закурить.

— Надеюсь, ты не всю ночь работал? — спросила я, когда он поднес спичку к моей сигарете.

— Да нет, конечно, — ответил он. — Пришел домой… ну, не знаю… светало уже.

— Но это, наверное, в половине седьмого. Четырех часов сна тебе явно недостаточно.

— Нет, четыре часа — это то, что нужно. Вам ведь надо выбираться из этого мотеля, и, если все пойдет нормально, вы сможете переехать сюда в следующий уик-энд.

— Это было бы здорово, но только не за счет твоего сна.

— Вам надо поговорить с Эстель Верн, — перебил он меня.

— С кем?

— Эстель Верн. Это наш городской библиотекарь, и ей нужна помощница.

— О… хорошо, — сказала я, несколько смутившись от такого поворота в нашем разговоре.

— Я рассказывал ей про вас, говорил, что вам очень нужна работа.

— А разве я тебе об этом говорила?

— Э… я не знаю… но вам ведь нужна работа, правда?

— Я не уверена… все-таки мне приходится целый день сидеть с Джеффри…

— Но мама Бетти Басс сможет за ним присматривать, пока вы в библиотеке…

Господи, в Пелхэме действительно ничего нельзя утаить.

— …и вам не стоит беспокоиться насчет мамы миссис Басс, у нее не самый чистый дом, но зато с детьми она очень хорошо обращается…

— Я сегодня же поговорю с мамой Бетти Басс, идет?

— А с Эстель Верн?

— Билли, ты прямо-таки взялся организовывать мою жизнь, — сказала я.

— Просто хочу, чтобы вы были счастливы здесь, мэм.

— Но я и так счастлива.

— Нет, это не так, — сказал он и затушил сигарету об пол. Потом он отвернулся от меня, взял свою кисть и продолжил работу, давая понять, что разговор окончен.

Я спустилась вниз, слегка озадаченная и смущенная. Зашла в кабинет врача. За стойкой администратора была медсестра Басс. Она кивнула мне и снова уткнулась в бумаги, буркнув:

— Доктор сейчас занят.

— Отлично, — сказала я. — Передайте ему, что я просто проходила мимо… ничего важного.

Я развернула коляску к выходу. Уже в дверях медсестра Басс окликнула меня:

— Вы устраиваетесь на работу в библиотеку?

Я выдавила из себя улыбку:

— Посмотрим.

Глава шестая

Бывает так, что встретишь человека и понимаешь, что ты с ним на одной волне, и он сразу становится твоим другом. Так произошло у меня с Эстель Верн. Едва переступив порог публичной библиотеки Пелхэма, я почувствовала себя как дома.

— Значит, ты моя новая помощница, — сказала Эстель, когда я подошла к ее столу.

Я опешила.

— Я буду работать здесь? — вырвалось у меня.

— Мне так кажется.

— Но разве вы не хотите сначала побеседовать со мной?

— В этом нет необходимости. Еще до того, как вы появились здесь, я уже знала, что ты мне подходишь.

— Но откуда?

— Пелхэм — городок маленький, и все только и говорят, какая ты независимо мыслящая женщина. Из чего я сразу сделала вывод: вот моя новая помощница.

Эстель Верн было около пятидесяти. Невысокого роста, худощавая, с острыми чертами лица и копной коротких, посеребренных сединой волос. Но именно ее глаза подсказали мне, что это вовсе не типичная представительница новоанглийской провинции. Я увидела в них озорство, ум и ярко выраженную независимость мышления.

Эстель была уроженкой и патриоткой Мэна. Выросла она в Фармингтоне, где ее отец преподавал в местном педагогическом колледже, поступила в университет Мэна в Ороно, на факультет библиотечного дела и английского языка. Потом она нашла работу в библиотеке Карнеги в Портленде и там познакомилась с мужчиной лет тридцати с небольшим, который однажды зашел в библиотеку и спросил роман Синклера Льюиса «Бэббит».

— Я подумала, что у парня хороший вкус, да и выглядел он вполне представительно: прилично одет, вежливый, любознательный, попросил порекомендовать ему и другие книги для чтения. Вот так я познакомилась с Джорджем Верном. Оказалось, что он банкир из города с ничего не говорящим мне названием Пелхэм, где прежде был банкиром его отец. Он приезжал, в Портленд по делам раз в неделю, был не женат и пригласил меня на ланч. Мы пришли в закусочную по соседству с библиотекой, и хотя я находила его несколько суховатым, мне все-таки нравился его ум, его интерес к книгам, текущим событиям и современным идеям. Он увлеченно рассказывал о том, как три года служил в армии под командованием генерала Паттона, помогал освобождать Италию. Через неделю он снова появился в библиотеке, вернул Синклера Льюиса, попросил роман Джеймса Джонса «Отныне и вовек» и опять пригласил меня в ту же забегаловку. Так начался наш роман. Я была рада, потому что мне было тридцать лет, я все еще жила в меблированных комнатах и, Честно говоря, уже отчаялась выйти замуж и родить детей. Мужчин, которые мне встречались в Мэне, казалось, отпугивал мой острый язычок, но Джордж Верн не входил в их число. Наоборот, я думаю, в те времена мой сарказм казался ему мудростью. Что для мальчика из Пелхэма, наверное, так и было.

Эти еженедельные ланчи вскоре сменились еженедельными ужинами. Спустя три месяца он пригласил Эстель в Пелхэм на уик-энд — в большой красный дом на главной улице, где проживал единственный на весь город банкир со своей овдовевшей матерью. Миссис Верн была в то время очень плоха, но все равно управляла жизнью своего сына.

— Думаю, она мне симпатизировала, потому что я умела мыслить самостоятельно, к тому же она знала, что ненадолго задержится в этом мире — у нее была быстро прогрессирующая саркома, и поэтому в жизни ее сына должна была появиться женщина. По крайней мере, я была уверена, что она рассуждает именно так… А теперь послушай меня: если ты думаешь, что Пелхэм — это глухое захолустье, тебе следовало бы увидеть его в 1953 году. Миссис Верн была очень проницательна, и она сразу поняла, что я нахожу Пелхэм таким же привлекательным, как пожизненный приговор. Но в тот день, когда Джордж собирался везти меня обратно в Портленд, она попросила сына исчезнуть на часок, усадила меня в так называемом кабинете — она чтила традиции Новой Англии — и предложила сделку: если я выйду замуж за Джорджа, перееду в Пелхэм, нарожаю ему детей и сохраню род Вернов, она подарит мне библиотеку. Да-да, у меня появилась возможность стать хозяйкой собственной библиотеки. До этого времени в Пелхэме имелось всего три стопки книг, которые валялись в подвале епископальной церкви. Она же предложила отреставрировать здание, где мы сейчас находимся — бывший продуктовый склад, — и пообещала подарить мне десять тысяч долларов на приобретение книг. У нее были кое-какие накопления, которые она хотела потратить так, чтобы они не осели в карманах налоговиков, а библиотека была предприятием, не облагаемым налогом. Она очень хотела женить своего сына. Думаю, я тогда рассудила: он не самый худший вариант — мне пора рожать детей, и в итоге у меня будет библиотека, с которой я могу делать все, что захочу. Попрошу Джорджа купить мне в качестве свадебного подарка подержанную машину, чтобы можно было периодически сбегать в Портленд.

Семейная жизнь с Джорджем обернулась невыносимой скукой. Мало того что он оказался прижимистым, так еще и скрытым алкоголиком — постоянно припрятывал бутылки со спиртным и потихоньку накачивался в течение дня. Дети, о которых Эстель мечтала, так и не родились («Я часто думала — не в виски ли дело?»). Они быстро отдалились друг от друга, а когда спустя два года после их свадьбы умерла старая миссис Верн, каждый стал жить своей жизнью.

— Меня все это не слишком угнетало. Потому что миссис Верн сдержала слово насчет библиотеки. Она даже использовала свое влияние на местную администрацию и добилась финансирования на развитие библиотеки и содержание штата сотрудников. А в этом году, когда демократы наконец выиграли местные выборы в Бриджтоне и окрестностях — а мы у них проходим именно как окрестности, — мне удалось убедить этих скупердяев выделить деньги на зарплату помощницы. И вот ты здесь.

Эстель задала мне кучу вопросов, начиная с моих предпочтений в литературе. Она одобрила мою любовь к Флоберу и Эдит Уортон и удивила, сказав, что книгу моего отца о Джефферсоне всегда рекомендует тем, кто просит «что-нибудь об отцах-основателях». Она призналась, что, переехав в Пелхэм, тоже с трудом привыкала к местным нравам:

— Меня воспринимали как чуждый элемент, развращающий юные умы Пелхэма — хотя их здесь не так уж много — романами вроде «Нагие и мертвые» Нормана Мейлера. Прошло года два, прежде чем я стала для них своей.

— Значит, мне придется жить в статусе аутсайдера до самого отъезда будущим летом.

— Пойми, я не хочу навязывать тебе необоснованный пессимизм, но так уж здесь заведено. В Пелхэме с подозрением относятся ко всем, кто не из Пелхэма, пока они не проживут достаточно долго, чтобы стать теми, кто из Пелхэма… если ты понимаешь, о чем я. Но, по крайней мере, один союзник у тебя теперь есть.

Работа полностью устраивала меня — с половины десятого до двух, пять дней в неделю, с зарплатой в 60 долларов. Столь скромная сумма меня не смущала. Работа была для меня стимулом встать утром и сосредоточиться на чем-то еще, помимо ухода за ребенком. Теперь я знала, что не создана для роли домашней наседки, маленькой женушки и матери, в то время как без работы чувствовала себя всеми забытой, запертой в четырех стенах. О, как бы рассмеялась моя мама.

— Конечно, тебе понадобится кто-то, кто мог бы присматривать за ребенком, пока ты на работе, — сказала Эстель. — И хотя я знаю, что она не самый чуткий человек на нашей планете…

— Как вы можете такое говорить?! — рассмеялась я.

Тем же утром я заглянула в офис мужа вместе с Джеффри. Медсестра Басс сидела за стойкой регистратуры. Как всегда, она встретила меня прохладно.

— Я устроилась на работу в библиотеку, — сказала я.

— Ага, — с энтузиазмом откликнулась она.

— И я бы хотела поговорить с вашей мамой насчет Джеффри.

— Заходи вечером, — предложила она.

Барбара Ландон предпочитала, чтобы ее называли Бэбс. В отличие от своей дочери, она была веселой и дружелюбной женщиной, хохотушкой. Ей было около шестидесяти: высокая, крупная, в халате, заляпанном детским питанием и пеплом от сигарет. Хотя сама я теперь выкуривала почти по пачке в день, моя дневная норма казалась детской шалостью в сравнении с ее привычками: казалось, она одновременно смолила по три сигареты.

И все же она сразу покорила меня своим обаянием.

— А вот это, что называется, роскошный ребенок, — сказала Бэбс, доставая Джеффри из коляски.

Удивительно, но мой сын не возражал против чужих рук, вцепившихся в него.

— Мы с тобой будем прекрасно проводить время вдвоем, только ты и я, — сказала она Джеффу. — И тебе здесь будет весело.

Под словом «здесь» подразумевалась гостиная дома, в котором Бэбс проживала со своей дочерью, внуком и зятем, Тони. Тони заведовал местным автосервисом и, как и его жена, был неприветливым типом. Пока я болтала с Бэбс, он зашел в комнату — в рабочем комбинезоне и футболке, с банкой пива «Шлитц» в руке. Хотя он был довольно худым — с тонкими усиками и виноватым взглядом, — бицепсы у него выглядели впечатляюще. Так же, как и татуировка с девизом морского пехотинца «Всегда верен» на левом предплечье.

— Привет, — тихо произнес он.

— Это жена доктора, — представила меня Бэбс. — А это ее малыш, Джеффри.

— Вы ведь ездите на «вольво»? — спросил он.

— Да.

— Я должен идти.

Не успел он подойти к двери, как из кухни выплыла его жена с сыном Томом на плече.

— Куда ты? — спросила она Тони.

— На улицу, — ответил он и толкнул дверь.

— Он сказал, куда пошел? — спросила она у матери.

— Да. На улицу, — кивнула Бэбс и повернулась ко мне: — Принести тебе пивка, милая?

Я не отказалась от банки пива «Шлитц» и сигареты «Тарейтон». Бетти посадила своего мальчика в игровой манеж. Бэбс взяла на руки Джеффри и отправила его к Тому. В манеже было полно деревянных игрушек, и он явно нуждался в хорошей уборке, но я попыталась не замечать этого безобразия.

— Теперь, дорогая, — сказала Бэбс, — поскольку я присматриваю за Томом, я с удовольствием возьму в нашу компанию еще и Джеффа.

Она улыбнулась дочери во весь свой беззубый рот. Бетти ответила ей суровым взглядом.

— Да, это было бы замечательно, — сказала я, после чего объяснила, в какие часы я на работе, и спросила, сколько денег она возьмет за неделю.

— Да ничего мне не надо, — ответила она. — Потому что, как я уже говорила, я все равно сижу со своим внуком…

— Но я должна вам заплатить, — возразила я.

— Хорошо, пять баксов.

— В день?

— Это с твоих-то шестидесяти баксов в неделю? Да господи, нет, конечно. Пять баксов в неделю меня вполне устроит. На сигареты хватит.

В тот вечер, когда Дэн пришел с работы, его внешний вид ужаснул меня. Он подстригся. И не то чтобы просто подровнял концы, он радикально сменил образ — вместо удлиненной стрижки появился короткий «бобрик».

— Дай-ка я угадаю. Тебя призывают в армию, — сострила я.

Но шутка не прошла, потому что Дэн действительно выглядел усталым и напряженным.

— Так тебе не нравится? — раздраженно спросил он.

Я не уловила намек и не стала менять тему. Вместо этого я сказала прямо:

— Нет, мне не нравится. Так ты похож на сержанта-инструктора по строевой подготовке.

— Я подстригся только потому…

— Я знаю, знаю. Так легче вписаться в здешний мир.

— Да, что-то вроде того. А ты полагаешь, что это конформистские штучки, я угадал?

— Дэн…

— Это противоречит твоим идеалам контркультуры?

— Какого черта ты злишься?

— Я просто устал как собака, вот и все, — сказал он, скидывая туфли и плюхаясь на кровать. — Сегодня был на редкость неудачный день.

— И это дает тебе право вымещать свою злость на мне?

— Ничего я на тебе не вымещал.

— Позволь с тобой не согласиться.

— Ты здесь несчастлива, так ведь?

— Я несчастлива в этом чертовом мотеле.

— Я не об этом.

— Послушай, — сказала я, пытаясь перевести разговор на другую тему. — Я устроилась на работу в библиотеку.

— Да, я слышал.

— Разве ты не рад?

— Конечно рад. И сестра Басс сказала мне, что ты согласилась оставлять Джеффа у ее матери. Политически все грамотно.

— Мне понравилась Бэбс, хотя…

— Да?

— Там немного грязновато.

— Но уж не хуже, чем…

— Я бы и не посмела оставить Джеффа в небезопасном месте.

— Знаю.

— Рада это слышать, — сказала я.

— Ты что, опять затеваешь ссору? — спросил он.

— Нет, это ты уже начал ее.

Мы съехали из мотеля на следующий день, заплатив почти двести долларов за две недели прозябания в этой дыре. С учетом того, что Дэну платили всего шестьсот долларов в месяц, а бесплатное проживание в доме Бланда было частью контракта, для нас было разорительным платить за «удовольствие» провести время в таком «милом» местечке.

— Не переживай, мы вернем эти деньги, — сказал Дэн.

— Понимаешь, я только что выписала Билли чек на шестьсот долларов за ремонт… и это съедает последние остатки наших сбережений.

— Завтра же я поговорю с Делорес.

— Нет, я сама. Ты уж занимайся пациентами, а я позабочусь о переезде.

На самом деле переезд полностью взял на себя Билли. Весь наш скарб и нехитрая мебель хранились в местном амбаре, который он нашел для нас. Теперь мы все это выгрузили, подняли наверх по узкой лестнице и расставили в отремонтированной квартире. Поскольку апартаменты были тесноваты, места едва хватило, чтобы поместились наша двуспальная кровать, комод, диван, большое кресло-качалка и сосновый стол со стульями.

Билли сотворил настоящее чудо. В сравнении с той квартирой, что мы увидели по приезде, перемены были разительными. Свежевыкрашенные белые стены, отциклеванный пол, обновленная кухня и туалет, который уже не выглядел отхожим местом, нарушающим все мыслимые и немыслимые санитарные нормы. Я постаралась забыть о крохотных размерах нашего нового жилища. Было приятно просто оказаться в чистом и относительно просторном помещении, в окружении родной мебели. И опять же спасибо неукротимой энергии Билли (он начал перевозить нашу мебель с семи утра) — мы распаковали вещи и расставили все по местам уже к приходу Дэна с работы.

Для него «прийти с работы» означало подняться по лестнице из своего офиса. Когда в тот вечер он явился домой, с ним была и медсестра Басс. Она была в шоке от увиденного, но быстро взяла себя в руки:

— Просто хотела посмотреть, что у вас тут получилось.

— Это все Билли, — сказала я, кивая в его сторону. Он смущенно улыбнулся и продолжил крепить кухонную полку. — Не хотите пива?

— Да у меня дома дел полно, — сказала она.

— Фантастика, правда? — изумлялся Дэн, оглядываясь по сторонам.

— Впечатляет, — ответила она, развернулась и вышла из квартиры.

— Я думаю, это просто потрясающе, — сказал Дэн и поцеловал меня. — Спасибо тебе.

Той ночью мы занимались любовью. Я изо всех сил старалась поддержать его энтузиазм, но почему-то чувствовала себя какой-то отрешенной. Уже не в первый раз я замечала в себе это равнодушие во время секса, тем более что после рождения Джеффри он случался крайне редко.

— Ты в порядке? — спросил он потом.

— Да, все хорошо.

— Мне так не показалось…

— Я просто не хотела будить Джеффа, — сказала я.

— Понятно, — произнес он, но без особой уверенности в голосе.

— Можно мне теперь поспать? — спросила я.

К счастью, Дэн не настаивал на выяснении отношений и не спрашивал, почему именно эта сторона нашей супружеской жизни оказалась ущербной. Я и сама не могла объяснить. Понимала только, что так нельзя, что поступаю несправедливо по отношению к Дэну. Но сейчас передо мной был лишь бесконечный горизонт из бессонных ночей и грязных подгузников. И каждый раз, когда я включала телевизор и видела новостные репортажи об антивоенных демонстрациях, смотрела в записи концерт «Олман Бразерс» на автодроме Уоткинс Глен или читала в «Тайм» о новом романе Воннегута, у меня возникало такое чувство, будто меня физически отстранили от всего интересного, что происходило в 1973 году. Каждое утро я просыпалась с гнетущим ощущением безысходности, представляя себя вечной пленницей этого захолустного городишки. Я оказалась в ловушке. И ненавидела себя за это… тем более что сама соорудила тупик, в который себя и загнала.

Когда спустя неделю меня навестила мама, она сразу поняла, что отношения между нами далеко не безоблачные.

— Ну и когда вы перестали заниматься сексом? — спросила она.

— Мы занимаемся сексом.

— Ты хочешь сказать, что трахаешься с ним по долгу супружества?

— Звучит как-то грубовато, мам.

— Зато в точку. И кто осудит тебя, увидев, в какой помойке ты живешь?

Я не поняла, что она имеет в виду — то ли нашу квартиру, то ли Пелхэм, — но не стала выяснять. Вместо этого я сказала:

— Разве не все молодые семьи проходят через трудности притирки?

— Не пытайся ничего приукрашивать, Ханна. Ты несчастлива, и это видно.

— Да все замечательно, с чего ты взяла?

— Лгунья.

Как ни странно, мама больше не стала давить на меня, выясняя подробности моего замужества. Да и Пелхэм не подвергся ядовитой критике, мама лишь заметила, что ей понравилась Эстель, а медсестра Басс (которую она встретила у кабинета Дэна) — классический образец «белого отребья». Возможно, мамина сдержанность была как-то связана с тем, что ее мимолетный визит был лишь остановкой на пути в Колледж Боудена, где ее ждали с лекцией о ее творчестве.

За несколько дней до своего приезда она позвонила мне и объяснила, что будет проездом в Мэне, времени у нее немного, но она все-таки хочет заскочить и повидаться со мной и внуком.

— «Немного времени» — это сколько? — спросила я.

— Часов шесть.

Верная своему слову, она прибыла в Пелхэм в одиннадцать утра и уехала в пять пополудни. Я показала ей нашу библиотеку и познакомила с Эстель. Потом Дэн пригласил нас на ланч в местную закусочную. За столом он был весь в своих заботах и сорвался через сорок пять минут, когда ему позвонила медсестра Басс, сообщив, что у беременной жены какого-то фермера отошли воды. Вот тогда мама и спросила у меня, когда я прекратила заниматься с Дэном сексом. И хотя ее вкратце уже просветили насчет прелестей нашей квартиры, первое, что она произнесла, увидев все своими глазами, было:

— И куда ты сбегаешь после скандалов с Дэном?

— У нас не бывает скандалов, — ответила я, задаваясь вопросом, не вырос ли у меня сейчас нос, как у Пиноккио.

Мама лишь закатила глаза и сменила тему, спросив, чем я скрашиваю свой досуг.

— Ну, здесь недалеко озеро Себаго, и есть отличные маршруты для пеших прогулок…

— Где же ты успела побывать?

— Нигде.

— И сколько раз ты выбиралась на озеро?

— Мы планируем поехать туда в следующий уик-энд. Понимаешь, было столько проблем с поиском жилья…

— Наверное, ты много времени проводишь у телевизора.

— Да нет, наш черно-белый ящик принимает только два канала. И ты знаешь, я не фанат телевизора. К тому же работа в библиотеке и уход за ребенком…

— Понимаю: богатая, насыщенная жизнь.

Повисла долгая пауза, пока я боролась со слезами и желанием закричать, взвиться от ярости, высказать матери все, что я о ней думаю. Она заметила мое состояние и повела себя неожиданным образом: подошла ко мне, сжала мою руку и сказала:

— Если тебя все это достанет, если ты действительно почувствуешь, что уже невмоготу, вы всегда можете вернуться домой.

Я изумленно уставилась на нее.

— Ты серьезно? — спросила я.

— Конечно. И говоря «вы», я имею в виду тебя и Джеффа.

— Ты же не захочешь нас принять.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?

И снова она сменила тему, упомянув о том, что отец написал для журнала «Харперз» «иеремиаду» о том, как его имя появилось в списке врагов Белого дома, как он проталкивает идею проведения Конгрессом судебного расследования в связи с увольнением специального прокурора, Арчибальда Кокса.

— Ты ведь слышала о «субботней резне», я надеюсь? — спросила мама, имея в виду недавние события, когда Никсон распустил комиссию, расследовавшую инцидент в отеле «Уотергейт».

— Я читала об этом в «Тайм».

— «Тайм» — это американская «Правда».

— Тебе не кажется, что это попахивает экстремизмом, мам?

— Конечно… и что с того? Как бы то ни было, тебе стоит подписаться на «Харперз», так ты сможешь читать великие откровения своего отца, который возомнил себя Джефферсоном и думает, будто имеет какое-то влияние на положение дел в стране, в то время как на самом деле он всего лишь рядовой профессор рядового университета…

Мне совсем не хотелось это слушать, поэтому я перебила ее, спросив:

— А где сейчас отец?

— На конференции по американской истории в Сиэтле, оттуда едет на остров Ванкувер, где, полагаю, запрется в каком-нибудь отеле дней на десять, чтобы работать над своей новой книгой. Только вот он не догадывается, что я знаю, с кем он путешествует. Со своей новой подружкой, которая…

— Мам, я бы предпочла не знать.

— Что ты предпочла бы не знать? Личность последней, двадцатичетырехлетней, избранницы своего отца или тот факт, что он снова гуляет налево?

— И то, и другое.

— Но почему? Это всего лишь одна из граней нашей бурной жизни. И я, как последняя тупица, смирившаяся с тем, что отныне у нас «свободный» брак, должна подставить другую щеку, сделав вид, что ничего не происходит…

Ее лицо на мгновение исказилось, и мне вдруг показалось, что она вот-вот заплачет. Но когда я попыталась обнять ее и утешить, она отступила назад.

— Я в порядке, — сказала она, взяв себя в руки. — В полном порядке.

В оставшееся время мы посетили стройку, в которую превратился дом Бланда («Ты должна взыскать с них по полной программе, не только за вынужденный ремонт квартиры, — сказала мама, — но и за то, что изгадили тебе семейную жизнь»), а потом поехали на озеро Себаго. Это была мамина идея. Она отдыхала здесь в летнем лагере, но это было давно.

— Пора тебе познакомиться с местным чудом природы, — сказала она — Тем более что это всего в пятнадцати минутах езды.

Мама оказалась права насчет изумительной красоты озера Себаго. Безбрежная водная гладь в окружении густых лесов и холмов. Поскольку был будний день, озеро отдыхало — лишь одинокая лодка рассекала его зеркальную поверхность. Мы спустились к воде. Джеффри спал в прогулочной коляске, так что мы оставили его на берегу. Мама скинула туфли и ступила на илистое дно, вздрогнув от прикосновения прохладной воды.

— Я и забыла, какое оно холодное, — сказала она.

— Тогда я пас.

— Трусиха.

Мы замолчали, под впечатлением от такой красоты. Неожиданно мама взяла меня за руку. Я посмотрела на нее. Она не ответила мне взглядом — всё смотрела вдаль, на мягкое осеннее солнце, которое начинало садиться, окрашивая озеро в багряные и золотистые тона. На какое-то мгновение мне показалось, что она улыбается. Что она счастлива. Я никогда ее такой не видела. Мне захотелось сказать… что? Что я так люблю ее и так ее боюсь? Что я всегда ждала ее одобрения, но так и не смогла его заслужить? Что — я знаю — ее жизнь полна обмана и разочарования, но, черт возьми, мы же вместе сейчас — и у нас есть шанс?..

Я не успела додумать — словно прочитав мои мысли, мама отпустила мою руку и обхватила себя руками.

— Прохладно… — поежилась она.

— Да, — тихо произнесла я. Момент как пришел, так и ушел.

— Тридцать четыре года, — сказала она.

— Что?

— Я была на этом озере тридцать четыре года назад. В летнем лагере. Господи, как же я ненавидела эту нетронутую природу, особенно с тех пор, как моя мать, просто мне назло, выбрала этот лагерь, где были сплошь шиксы[22] из Вестчестер Каунти. Я была там единственной еврейкой, и все эти мерзкие потаскушки-аристократки думали будто мое id то же самое, что yid[23]… притом что тогда, в сороковом году, мало кто понимал, что такое id. В то лето мое id все-таки прорвалось — я потеряла невинность на дальнем берегу озера. И поскольку один из сотрудников лагеря застукал меня и моего парня в самом разгаре акта…

— Мне действительно стоит об этом знать?

— Конечно. И кстати, тот парень, Моррис Пинскер — кто бы мог подумать, что я отдам свою невинность кому-то по имени Моррис? — ныне весьма уважаемый в Нью-Джерси ортодонт.

— Откуда ты знаешь?

— Как-то, примерно полгода назад, случайно наткнулась на объявление в «Нью-Йорк таймс» о свадьбе его дочери, Эсси. Моррис, дочь Эсси, жена Милдред… Никогда и не догадаешься, что они евреи.

— Кажется, ты говорила, что это был летний лагерь для белой аристократии?

— Там по соседству был лагерь для обрезанных мальчишек, и иногда у нас бывали совместные вечеринки или танцы… хотя я знаю, что некоторые наши мамаши возражали против того, чтобы их дочери из Гринвича и Коннектикута путались с хасидами…

— И так ты встретилась с будущим ортодонтом и продолжила с ним знакомство в лесах?

— Да, все было так прозаично. И знаешь, это просто… случилось. Я познакомилась с этим парнем на танцах у костра, он предложил мне прогуляться у озера, а потом мы как-то оказались под деревом и уже занимались этим.

— Но ты ведь была едва знакома с… как там его звали?

— Моррис. Ты права. Я знала его всего каких-то десять минут до того как позволила ему залезть ко мне в трусы.

— Почему ты считаешь необходимым рассказать мне об это?

— Потому что это еще один пример идиотизма нашей жизни. И потому что я здесь впервые с тех пор.

— Так ты поэтому захотела навестить меня?

— Наконец-то до тебя дошло. — На ее губах заиграла сардоническая улыбка. — Романтическое дежавю у озера.

— Тот эпизод был романтическим?

— Ты, должно быть, шутишь. Тем более что у Морриса вся задница была в прыщах.

Я не смогла удержаться от смеха.

— И когда воспитатель застукал тебя с Мистером Прыщавая задница…

— Меня выгнали из лагеря и с позором отослали обратно в Бруклин. Твой дед два месяца со мной не разговаривал, а моя мать не уставала повторять, что я шлюха.

— Должно быть, это выглядело забавно.

— Послушай, между родителями и детьми всегда сложные отношения… ты и сама это испытаешь.

— Нисколько не сомневаюсь.

Мы замолчали.

— Как такое может быть, чтобы тридцать четыре года пролетели так быстро? — заговорила она первой.

— Для меня и год тянется слишком долго.

— Подожди, пока тебе стукнет пятьдесят, — время будет попросту испаряться. Не успеешь глазом моргнуть — вот тебе Рождество, еще раз моргнул — уже лето. Ты понимаешь, что тебе осталось — сколько? — двадцать, двадцать пять раз вот так моргнуть, и задумаешься: что же в сухом остатке? Вот тогда ты и начнешь совершать глупые паломничества на берега каких-то дальних озер, где трахалась с прыщавым мальчишкой.

В коляске завозился Джеффри. Мама сказала:

— Пожалуй, это знак, что мне пора заткнуться.

Она отвезла нас обратно в Пелхэм. Высадив нас у дома, она казалась от моего приглашения зайти на чашку чая, сказав, что ей пора двигаться в Брюнсвик и готовиться к визиту в Боуден. Но она все-таки вышла из машины и поцеловала Джеффри на прощание.

— Не доставляй своей мамочке лишних хлопот, — сказала она ему. Джефф лишь прогукал что-то в ответ.

Потом она совершила нечто необъяснимое — она обняла меня. Конечно, это не были укутывающие (дай-ка я согрею тебя материнским теплом) объятия, но все-таки… Мама редко расточала ласки.

— Ты знаешь, где меня найти, если я тебе понадоблюсь, — сказала она и укатила.

На следующий день, в библиотеке, Эстель сказала:

— А мне понравилась твоя мама. Настоящая оригиналка.

— Это уж точно, — ответила я. — Но, к сожалению, не самый счастливый путник на нашей планете.

— Знаешь, многое зависит от среды.

— Какой еще среды?

— Быть оригиналом гораздо легче в таких местах, как, скажем, Нью-Йорк. Но в маленьком городке вроде Вермонта? Это все равно что циклону гулять в колодце. Слишком тесно.

— Ну, это мягко сказано, — заметила я.

Разумеется, я не собиралась превращаться в циклон, застрявший в Пелхэме. Я изо всех сил старалась поддерживать в себе оптимизм и смотреть на мир в перспективе. Работу в библиотеке нельзя было назвать обременительной — подборка книг, выдача книг, заказ книг, разговоры с немногочисленными читатели. Если в день у нас бывало по восемь — десять посетителей, это было уже событие, хотя раз в неделю приходили все двенадцать учеников местной начальной школы и устраивали настоящий бедлам. А так, конечно, мой пятичасовой рабочий день не был перегружен.

— Вы уверены, что вам нужна помощница? — спросила я у Эстель недели через три.

— Помощница мне, конечно, не нужна, — ответила она. — Но компания необходима…

Эстель действительно вызывала лишь положительные эмоции — остроумная, яркая, безмерно любознательная. Если не считать моего отца, она была, пожалуй, самым начитанным человеком, которого мне доводилось встречать («Ну а что еще прикажешь здесь делать?»). Она взяла себе за правило раз в месяц выезжать на уик-энд в Бостон, где посещала Музей изящных искусств, симфонические концерты, рылась в букинистических магазинах на Гарвард-сквер, лакомилась моллюсками и палтусом в портовых ресторанчиках.

— А вы никогда не подумывали о том, чтобы найти там работу? — спросила я.

— Конечно, я думала об этом, когда работала в Портленде. И после смерти Джорджа, признаюсь, мне пришла в голову мысль: вот твой шанс.

— И что вас остановило?

— Наверное, я сама, — сказала она, закуривая. — Собственно, ничего меня здесь не держит, кроме библиотеки, моего детища, которое никогда не станет больше, чем есть сейчас. Но… я не знаю… что-то меня всегда удерживало от прыжка. Возможно, страх… хотя я и понимаю, что это звучит неубедительно.

— Вовсе нет, — сказала я.

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Кто-то однажды сказал, что самые большие преграды в жизни — те, что мы сооружаем для себя сами.

— Мне ли этого не знать?

Она предложила мне сигарету.

— Ты еще молода.

— Да, но я нередко задумываюсь о том, что обокрала себя.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Как бы то ни было, ты еще можешь все исправить.

— Как? Оставить Дэна?

Повисла долгая пауза.

— Мне это приходило в голову, — нарушила я молчание.

— Что, между вами все так плохо?

— Да не то чтобы очень. Просто немного… статично, что ли… наверное, самое подходящее слово.

— Это не редкость в большинстве браков. Но ведь у вас в последние несколько месяцев произошли две большие перемены, не говоря уже о том, что…

— Я знаю, знаю… вся эта катавасия вокруг дома Бланда. И да, я знаю, что должна набраться терпения, принять во внимание всю сложность ситуации, и да, я знаю, что, наверное, требую от него слишком многого…

Я затушила сигарету и потянулась за следующей.

— Сколько лет вы уже вместе? — спросила она.

— С первого курса колледжа.

— И у тебя больше никого не было?

Я покачала головой.

— Так это же восхитительно, — сказала она.

— И скучновато, не так ли?

— Я этого не говорила.

— Нет, это я сказала…

Я закурила.

— Но я вам ничего такого не говорила, — предупредила я.

— Не беспокойся, я — единственный человек в Пелхэме, которому можно довериться. Но если позволишь дать тебе маленький совет, я все-таки скажу: держись. Дэн кажется мне весьма достойным парнем — и, как ты, возможно, уже знаешь, он произвел очень хорошее впечатление на весь город. Людям он нравится. И хотя сейчас вам нелегко, в брак вернется равновесие, если у него прочный фундамент… и если муж не будет выкидывать какие-нибудь фортели — регулярно изменять или поднимать на тебя руку.

— Изменять регулярно? — удивилась я.

— Все мужчины изменяют.

— А ваш муж?

— Нет, Джордж был даже на это неспособен.

— Вы как будто разочарованы.

— Небольшая драма никогда не помешает отношениям. Но Джордж не дотягивал до драмы. По сути, Джордж не делал ничего, что выходило бы за рамки нормы.

— Как и Дэн.

— Откуда в тебе такая уверенность?

— Я его хорошо знаю. И даже если бы он захотел обмануть меня, не стал бы…

— Почему же?

— Потому что, как и большинство студентов-медиков, он слишком занят… вот уже четыре года.

Хотя я знала, что могу довериться Эстель, я решила больше не грузить ее своими личными проблемами. Не хотелось выставлять себя нытиком, к тому же мое новоанглийское воспитание не позволяло слишком уж распространяться о личном. Да собственно, ничего ужасного в моей семейной жизни не было. И хотя жили мы в стесненных условиях, счастье было уже в том, что нам удалось выбраться из этого дрянного мотеля, так что никто из нас не жаловался на бытовые неудобства. Наоборот, каждый раз, встречая в городе Билли, я не уставала говорить ему, как мы довольны его работой и всем, что он сделал для нас. И сам он так беспокоился о том, чтобы у нас все было хорошо, что часто приходил к нам домой с инструментами, спрашивая, не надо ли чего починить.

— Мне кажется, этот парень влюблен в тебя, — сказал мне Дэн однажды вечером.

— О, я тебя умоляю.

— Ты обрати внимание, как он смотрит на тебя.

— В этом нет ничего плохого… если только ты не ревнуешь, конечно.

— Это шутка?

— Да, Дэн. Разумеется, это шутка.

Я поспешила сменить тему, поскольку частью моей новой домашней стратегии было избежание возможных конфликтов. Десять месяцев и три дня — такова была продолжительность нашего заточения в Пелхэме. Время пройдет незаметно, убеждала я себя.

— Есть только один способ выжить здесь, — сказала Эстель как-то утром. — Почаще выезжай куда-нибудь.

Но поскольку мы до сих пор считали себя «только что приехавшими» в Пелхэм, я не могла себе позволить долгие отлучки. Так что повседневная рутина стала моей жизнью. Я вставала вместе с Джеффом в шесть утра и готовила завтрак. Дэн уходил на работу в половине восьмого. Я занималась домашними делами, а в назначенный час везла Джеффа в дом Бэбс. После этого перекусывала булочкой с кофе в «Мисс Пелхэм» и шла в библиотеку. В два пополудни мой рабочий день заканчивался. Я забирала Джеффа, усаживала его в машину и ехала в Бриджтон, в супермаркет «Стоп-эн-Шоп», где покупала все, чего не было в гастрономе «Миллерз», но приходилось следить за тем, чтобы каждую неделю делать покупки в «Миллерз» минимум на пять долларов, иначе можно было лишиться статуса постоянного покупателя (утренние газеты и сигареты не в счет). В те дни, когда мне не нужно было ехать в супермаркет и если не было дождя, мы с Джеффом отправлялись на озеро Себаго, гуляли вдоль берега, и я не уставала восхищаться красотой и бесконечностью этого чуда природы.

После прогулки пора было возвращаться домой, кормить Джеффа. Потом я принималась готовить ужин и доделывала другие домашние дела. Дэн приходил с работы около шести, хотя случалось, что и позже, если был вызов на дом или ему нужно было навестить пациента в госпитале Бриджтона. Дэн обожал спагетти и лазанью, так что я старалась угодить ему, хотя три дня в неделю мы ели и бараньи отбивные, и омлет, и мясной рулет.

Мы всегда старались ужинать с вином — правда, Дэн ограничивался одним или двумя бокалами. По вечерам он теперь корпел над толстыми увесистыми учебниками по ортопедии, поскольку мой муж вдруг решил стать «костоправом» и по окончании стажировки в Пелхэме поступить в резидентуру[24] по ортопедии.

Я узнала об этом решении Дэна случайно, когда однажды утром в библиотеку заглянул Том Киллиан, местный почтальон, узнать, нет ли новых романов про Хорнблауэра[25]. Он мимоходом обмолвился о том, что Дэн, должно быть, занят очень серьезным чтением, поскольку только что доставил ему в кабинет две большие коробки с книгами. Когда в тот день я вернулась домой, книги уже были сложены у кресла-качалки в гостиной, где Дэн обычно сидел по вечерам. Вечером, за ужином, я сказала:

— Как много книг…

— Да, решил долбить ортопедию, — ответил он.

— Это каламбур?

— Да, и неслучайный.

— Значит, ты решил стать ортопедом?

— Всерьез подумываю об этом.

— Очевидно, что ты не просто подумываешь об этом, раз заказал столько учебников. Они, должно быть, стоят кучу денег.

— Двести двенадцать долларов, включая почтовые расходы. Ты видишь в этом какую-то проблему?

— Конечно нет. А что случилось с педиатрией?

— Я не отказываюсь от педиатрии…

— Но раз ты потратил целое состояние на учебники по ортопедии…

— Ну, хорошо, допустим, мне следовало обсудить это с тобой. Извини. Просто… я подумал, ты будешь разочарована моим внезапным решением.

— Я удивлена, не более того. То есть… я хочу сказать, ортопедия — это ведь темный лес.

— Именно это мне в ней и нравится, и еще перспектива для хирурга. В ближайшие десять — пятнадцать лет здесь стоит ожидать гигантских прорывов — трансплантация конечностей, искусственные суставы…

— Все равно для меня это темный лес.

— Это интересное дело… и, возможно, станет очень прибыльным.

— Прибыльным? — повторила я с нескрываемым удивлением. — С каких это пор ты стал интересоваться прибыльностью?

— А ты что, вот так хочешь жить до конца своих дней? — спросил он, обводя рукой наши хоромы.

— Но мы не будем вечно жить в таких условиях. Это временный вариант…

— Я знаю, что это временно, знаю, что, как только мы переедем в дом Бланда, все наладится. Но я все равно не хочу в тридцать пять лет содержать семью на восемь тысяч в год.

— Но ты можешь стать очень успешным — и очень хорошим — педиатром…

— И до пенсии лечить ветрянку, диатез и тонзиллиты? Где здесь перспектива?

— Просто жаль, что ты никогда не рассказывал мне о своих планах.

— Хорошо, Ханна. Я все понял. Такого больше не повторится.

Что еще я могла сказать, кроме как «Хорошо, пусть будет по-твоему», вновь недоумевая, почему Дэн всегда так скрытен, почему он принимает решения самостоятельно и отказывается вовлечь меня в этот процесс. Но мне не хотелось углубляться в эту тему, и я решила принять его извинения и отпустить в ночные бдения в обнимку с учебниками по ортопедии.

Так что пять дней в неделю, после ужина, Дэн устраивался в своем кресле и погружался в книги, аккуратно конспектируя в блокнот. Квартира была настолько мала, что я могла только читать во время его занятий, хотя все-таки выпросила час раз в неделю на совместные просмотры сериала «Хохмы Роуэна и Мартина». А в остальное время я штудировала романы и уже в половине одиннадцатого ложилась спать.

Так тянулись день за днем, и в моей жизни ничего не менялось. Дэн часто работал по субботам утром, но по воскресеньям мы всегда старались отправляться куда-нибудь на прогулку. Нас никогда не приглашали в гости, да, собственно, из молодых пар с детьми были только медсестра Басс с мужем, но они смотрели на нас как на университетских умников, с которыми у них нет ничего общего. Даже Эстель, при всей ее приветливости, не изъявляла желания общаться вне работы (она не раз намекала на то, что дом для нее — убежище и ей вовсе не нужны друзья, тем более что она часто сбегала в Портленд или Бостон). Так что нам ничего не оставалось, кроме как коротать время вдвоем, а если учесть, что Дэн все свободное время посвящал учебе…

Тем временем мой отец снова стал героем новостей. Канал Эй-би-си транслировал его интервью, в котором он жестко осуждал присуждение Нобелевской премии мира Генри Киссинджеру совместно с Ле Дык Тхо за заслуги в прекращении огня во Вьетнаме. Это было «прекращение огня», как подчеркнул отец своей фирменной интонацией разгневанного аристократа, которое так до сих пор и не вступило в силу.

Я позвонила отцу спустя несколько дней. Он, как всегда, был весь в делах. У него не было времени на долгие разговоры, он торопился на лекцию, но обрадовался тому, что я видела его выступление на телевидении, после которого, в чем он теперь не сомневался, его имя возглавило список врагов Никсона. Он спросил, прочитала ли я его статью в «Харперз» — «Деньги на динамит», про махинации, связанные с вручением Киссинджеру Нобелевской премии. И как дела в Пелхэме? Как растет его внук? Получив ответы на все вопросы, он сообщил, что ему пора бежать, позвонит через пару дней и надеется, что мне есть чем заняться.

Что ж, по моим подсчетам, я прочитывала по пять книг в неделю, и в этом смысле мне действительно было чем заняться. На работе все шло своим чередом, без потрясений. Разнообразие вносил лишь привычный треп с Эстель. У Джеффа постепенно наладился сон. Мы с Дэном по-прежнему занимались любовью два раза в неделю, и хотя я пыталась демонстрировать интерес, во время секса никаких эмоций не испытывала, симулируя время от времени оргазм — просто чтобы муж думал, что я участвую в процессе. Мы продолжали вести себя так, будто между нами все хорошо.

— Временами у меня такое чувство, словно я какая-то кукла, которую таскают с места на место день за днем, — призналась я Марджи в телефонном разговоре. Мы по-прежнему созванивались каждую неделю. — И я не знаю, как выбраться из этой ловушки, разве что выкинуть какой-нибудь фортель, но это, наверное, приведет к полному хаосу. А поскольку мне не хочется ничего разрушать, у меня не остается другого выбора, кроме как продолжать играть эту идиотскую роль, в которую я впряглась. Придется дожидаться июня, когда мы уедем из этого Пелхэма и либо вернемся в Провиденс, либо осядем в каком-нибудь третьесортном городишке вроде Милуоки или Питсбурга, чтобы Дэн продолжил учебу в резидентуре по этой проклятой ортопедии, потому что Дэн на самом деле предпочитает захолустье, а я, черт возьми, слишком покладистая, чтобы перечить ему, так что мне светит лишь новая беременность, и уж тогда на моей жизни можно будет поставить жирный крест. Я понимаю, что, наверное, начинаю утомлять своим нытьем, так что лучше сменить тему. Давай-ка расскажи, что нового у тебя.

Марджи рассмеялась:

— Ну, по крайней мере, ты не окончательно утратила чувство юмора.

— Да, меня это тоже удивляет. Ладно, заставь меня завидовать и рассказывай все, что происходит в большом и развратном городе.

— Ну, на любовном фронте, как всегда, сплошь бездельники — последний лузер был из числа несостоявшихся драматургов, по имени Марк, чей очередной шедевр исполнялся на подмостках какого-то склада. Во всяком случае, пьеса была посвящена преследованию святого Себастьяна за его пристрастие к гомосексуальной любви, и сама тема должна была подсказать мне, что здесь что-то нечисто, потому что через два дня после премьеры Марк признался, что на самом деле он двустволка. То бишь бисексуал. В общем, умею я выбирать парней. Как бы то ни было, хорошая новость в том, что, похоже, мои дни в сувенирной лавке сочтены, потому что я нашла новую работу;

— Так это же сказка, Марджи.

— Нет, работа в паблик рилейшнз, и это совсем не сказка, поскольку речь идет о том, чтобы продавать чужие сказки. Но во всяком случае, это одна из крупнейших пиар-компаний Нью-Йорка, мне дала рекомендации подруга подруги моей матери, я прошла собеседование и, кажется, произвела неплохое впечатление, потому что мне предложили должность младшего менеджера по работе с клиентами.

— Так почему я не слышу восторга в твоем голосе?

— О, послушай, я вовсе не разочарована. Просто этот болван Марк звонил вчера, просил, чтобы я вернула ему альбом с записью бродвейского мюзикла «Компания», и когда я сообщила ему новость о своей работе, знаешь, что он сказал? «Ты можешь представить, чтобы кто-нибудь в десятилетнем возрасте мечтал стать пиар-менеджером?»

— Надеюсь, ты не стала его слушать.

— Конечно, послушала, и, конечно, он прав, и я чувствую себя полным дерьмом, ведь разве Халдерман, Эрлихман и все эти никсоновские прихвостни начинали не в паблик рилейшнз?

— Да… а Гитлер начинал маляром… но это не значит, что все маляры — фашисты.

— Неудачная аналогия, Ханна.

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Послушай, если ты не хочешь эту работу, не соглашайся. Исчезни куда-нибудь.

— Ты предлагаешь мне заняться чем-то действительно полезным, скажем, учительствовать в Индонезии как волонтер Корпуса мира, чтобы через пару лет вернуться в Нью-Йорк и обнаружить, что ни на что не гожусь и теперь на должность младшего менеджера по работе с клиентами претендуют девчонки года на три моложе меня, а мое место в сувенирной лавке? Нет, для меня это старт… и, по крайней мере, в паблик рилейшнз можно выпивать, так что хоть какая-то отрада. Слушай, почему бы тебе не выпросить выходной за хорошее поведение и не приехать ко мне на уик-энд?

В тот вечер я озвучила эту идею Дэну. Теперь, когда Джефф уже не зависел от моей груди и спал по ночам…

— Думаю, тебе стоит развеяться, — сказал Дэн, чем несказанно удивил меня.

— Ты уверен?

— Малыша можно будет оставлять у Бэбс на целый день, а я буду заниматься им по ночам. Во всяком случае, ты хоть отвлечешься. Я уверен.

Сказать, что я обрадовалась, — значит не сказать ничего. Я была потрясена тем, что Дэн оказался таким понимающим, так легко пошел мне навстречу и дал возможность передохнуть, в чем я отчаянно нуждалась. Более того, впервые за последние месяцы я действительно увидела в нем союзника.

На следующий день, забрав Джеффри из дома Бэбс, я поехала в Бриджтон, в единственное на всю округу туристическое агентство, и заказала себе билет на рейс авиакомпании «Истерн Эйрлайнз» из Портленда в нью-йоркский аэропорт Ла Гардиа с вылетом через десять дней. Цена билета меня поначалу шокировала — около ста долларов в оба конца. Но потом я рассудила, что, благодаря скромным накоплениям, которые мне удалось сделать со своего еженедельного заработка в шестьдесят долларов, я вполне могу себе позволить шикануть и потратить еще сотню долларов на четыре дня и три ночи, что я собиралась провести в Нью-Йорке.

Подумать только, целых четыре дня в Нью-Йорке! Это казалось мне несбыточной фантазией. Марджи взяла на себя организацию моего досуга — заказала билеты на новый мюзикл Сондхайма, «Маленькая серенада», и, конечно, предусмотрела вечеринку в компании своих друзей.

Но, уставившись на свое отражение в зеркале, я увидела перед собой провинциальную богиню плодородия. Все эти плотные ужины с пастой, да при полном отсутствии физических упражнений, добавили моей фигуре фунтов семь. Я поклялась себе, что сброшу пять фунтов за оставшуюся до отъезда неделю.

— Что за кроличья диета? — спросил Дэн, когда в тот вечер я подала ему на ужин лазанью, а себе настрогала моркови с обезжиренным творогом.

— Просто пытаюсь сбросить несколько фунтов, вот и все.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Что ж, спасибо за комплимент, но похудеть мне все-таки не мешает.

— Чтобы Марджи и ее друзья не нашли тебя сельской толстушкой? Поверь мне, в Нью-Йорке всем плевать, насколько ты толстая… даже если ты не такая уж и толстая.

— Не такая уж толстая? Спасибо, док.

Но на самом деле мне было все равно, что думает Дэн о моих чрезмерных усилиях по похудению. Я продолжала сидеть на «кроличьей диете», при этом активно занимаясь подготовкой к отъезду. Прежде всего я договорилась с Бэбс насчет Джеффа («Нет-нет, никаких лишних денег я с тебя не возьму, — сказала она, — разве что привези мне пресс-папье с картинкой Эмпайр-стейт-билдинг, из которого сыплется снег, когда тряхнешь»), отпросилась у Эстель, позвонила в местную транспортную компанию из Бриджтона и заказала раннее утреннее такси до аэропорта Портленда.

Все было организовано, все готово, даже моя багажная сумка, которую я упаковала за три дня до отъезда. Марджи взяла на работе два лишних выходных и сообщила мне, что встретит меня в аэропорту Ла Гардиа.

За два дня до отъезда я была в библиотеке, старалась побыстрее управиться с делами, чтобы сесть за книгу И. Б. Уайта «Это Нью-Йорк», когда зашел Дэн. Я бросила взгляд на настенные часы. Было 11.05 утра — и, судя по времени суток и выражению лица моего мужа, случилось что-то ужасное.

— Что такое?

— У моего отца сердечный приступ.

Я закрыла глаза, и, как ни стыдно признаться в этом, моей первой мыслью было: я никуда не еду в этот уик-энд.

— Насколько все плохо? — спросила я.

— Обширный инфаркт. Он был на работе, когда это произошло. Пока ехала «скорая», все решили, что он уже умер. Медикам удалось завести его сердце, но…

Он закусил губу, пытаясь взять себя в руки. Я обняла его. Он уронил голову мне на плечо, сдерживая рыдания.

— Я только что звонил в госпиталь Гленз Фоллз. Они говорят, что это будет чудо, если он протянет неделю.

— Ты можешь сейчас туда поехать?

— У меня прием до трех, но сестра Басс уже связалась с региональным отделением здравоохранения в Льюистоне, и они ищут мне замену на время моего отсутствия. Я не могу уехать больше чем на неделю, потому что иначе город останется без врача…

Я приложила палец к его губам:

— Для тебя сейчас самое главное — быть у постели своего отца. Рейс есть, ты проверил?

— Придется лететь до Нью-Йорка, там ждать четыре часа местный рейс до Сиракьюса, а оттуда два часа на автобусе до Гленз Фоллз. К тому же, как выяснила сестра Басс, это обойдется в двести с лишним долларов в один конец. Так что я решил ехать на автобусе. В четыре из Льюистона отправляется «Трейлуэйз». Он, конечно, идет путаным маршрутом — через Берлингтон, потом через весь штат Нью-Йорк…

— Почему ты не хочешь ехать на машине?

— Потому что она тебе понадобится на этой неделе. А я, как доберусь до места, возьму машину отца.

— Дэн, это безумие — трястись двенадцать-тринадцать часов на автобусе.

— Я не хочу садиться за руль. Я сейчас не могу. Я слишком…

Он высвободился из моих объятий, вытер слезы, бросил взгляд на часы и сказал:

— У меня пациенты…

— Дэн, мне очень жаль.

Он лишь пожал плечами и вышел.

В тот же день я отвезла мужа в Льюистон. По дороге он почти не разговаривал, разве что обмолвился:

— Я сожалею о твоей несостоявшейся поездке в Нью-Йорк.

— Ну, это же непредвиденные обстоятельства.

— Как только все это кончится, ты сможешь поехать.

— Нью-Йорк никуда не денется.

Я высадила его на автовокзале Льюистона. Он чмокнул меня в щеку и сказал:

— Я позвоню завтра, расскажу, что там происходит.

Потом схватил с приборной доски мою пачку сигарет, взял свою багажную сумку и исчез в серых унылых интерьерах автовокзала «Трейлуэйз». Он даже не оглянулся на прощание.

Вернувшись в Пелхэм, я старалась не поддаваться отчаянию. Марджи приуныла не меньше моего.

— Вот ведь невезуха. Я так надеялась оторваться с тобой в этот уик-энд.

— Как только все утрясется…

— Ты имеешь в виду, как только старик Бакэн откинется…

— Да, как только мы его похороним, ты увидишь меня на Манхэттене.

— Как Дэн? Держится?

— В фирменном стиле Дэна.

Марджи все поняла.

— Просто он в шоке, — сказала она.

— Он был готов разрыдаться, но потом передумал.

— Не дави ты на него. Потерять отца — это не шутки.

— Я знаю, и он старается держать себя в руках. Но опять-таки, он оставил меня с таким чувством, будто я чужая в его жизни.

— Ты просто разочарована тем, что пришлось отменить поездку в Нью-Йорк.

— Дело не только в этом, Марджи.

— Это пройдет, дорогая. Поверь мне. И очень скоро ты будешь у меня. Но пока…

— Я знаю, знаю. Не раскисай. Смотри на жизнь с оптимизмом. Будь любящей, заботливой супругой.

Когда он позвонил мне на следующий день, его голос выдавал крайнюю усталость. Поездка на автобусе заняла четырнадцать часов. Он прибыл в Гленз Фоллз только в шесть утра и сразу же помчался в госпиталь, где его отец лежал в палате реанимации.

— Клинически он почти труп, — произнес Дэн тихим, безучастным голосом. — Произошло обширное и необратимое неврологическое нарушение в сочетании с сердечно-сосудистой травмой. Удивительно, но, несмотря на то, что миокард полностью разрушен и не наблюдается никакой мозговой деятельности, его сердце бьется. У него просто потрясающая тяга к жизни. Могут пройти недели, месяцы, прежде чем он уйдет… Как у тебя прошел день?

Я действительно очень переживала за Дэна и не замедлила сказать ему об этом.

— Если бы я мог, то сейчас же впрыгнул в этот автобус и поехал домой, — сказал он. — Боюсь, что здесь меня ждет лишь долгое прощание.

В тот же день, около шести, в дверь постучали. Это был Билли. Он смущенно улыбнулся мне и опустил глаза:

— Я услышал об отце дока Бакэна. Мне действительно очень жаль.

— Я обязательно передам ему твои слова.

— Хорошо, — кивнул он. И замолк.

— Что-нибудь еще, Билли?

— Просто хотел узнать — не нужно ли вам чего сделать по дому?

— У нас все в порядке благодаря тебе.

Он снова улыбнулся своей глуповатой улыбкой, но старательно избегал смотреть мне в глаза.

— Сегодня вот работал в доме Бланда. Мистер Симс опять остался без водопроводчика, так что пришлось вызывать меня. Ха-ха.

— Как там все движется, без проблем? — спросила я из вежливости, хотя мне больше всего хотелось поскорее закончить этот разговор.

— Собираются закончить недель через пять-шесть.

— Что ж, замечательно.

Снова повисла неловкая пауза. И тут, спасибо чуткому сердцу малыша, Джефф напомнил о себе истошным криком.

— Пожалуй, мне пора, — сказала я.

— О… конечно.

— Спасибо, что заглянул.

— Вам точно ничего не нужно отремонтировать или прибить?

— Если мне что-нибудь понадобится, ты первым об этом узнаешь.

Я закрыла дверь и подошла к манежу, где надрывался Джефф. Я взяла его на руки, вдохнула запах подгузника и поморщилась. Стоило мне уложить его на пол, чтобы переодеть, как зазвонил телефон. Я потянулась к трубке, одновременно расстегивая подгузник и задаваясь вопросом, не Билли ли звонит и как мне относиться к его странному дружелюбию. Но вместо этого я услышала мужской голос:

— Ханна Лэтам?

— Точнее, Ханна Бакэн.

Короткий смешок.

— Ах да, забыл, что ты замужем.

— Кто это?

— Тоби Джадсон.

— Кто?

— Ты что, забыла, что мы встречались? Тобиас Джадсон.

До меня дошло.

— Постой, ты — Тобиас Джадсон, прославившийся сидячей забастовкой в Колумбийском университете?

— Тот самый. И мы встречались накоротке вместе с твоим отцом в Бостоне… несколько лет назад. Вспомнила?

Конечно, я вспомнила. Это был тот вечер, когда я увидела отца с той женщиной.

— Откуда у тебя мой телефон, Тоби?

— Мне его дал твой отец.

— Понятно.

— И он сказал, чтобы я, если буду проездом в Мэне, навестил тебя.

— Так ты сейчас в Мэне?

— Слышала когда-нибудь о ресторане «Гудвин», где продают «Ужас-ужас»?

— Ты в Бриджтоне?

— Так точно, и я тут подумал: нет ли у тебя уголка, где бы я мог приткнуться на ночь?

Глава седьмая

Мой двухминутный разговор с Тоби Джадсоном заставил меня нервничать. И не то чтобы он сказал что-нибудь странное и двусмысленное. Что ни говори, а этот парень был само обаяние. Усмехнувшись, он объяснил, что «сбежал» от своей докторской диссертации в Чикагском университете (с защитой которой опаздывал уже на целый год) и путешествует по стране. Еще он сказал, что прекрасно понимает — мне надо переговорить с мужем, принимая решение, стоит ли пускать на ночлег малознакомого человека, и дал мне номер телефона в ресторане «Гудвин», чтобы я могла перезвонить и сообщить, может ли он выдвигаться в сторону Пелхэма. В остроумной речи Тоби не было ничего дурного — подумаешь, позвонил друг друзей, представился и попросил приютить на одну ночь, для него все это было в порядке вещей. К тому же он был не просто другом друзей… он был другом моего отца, героем национальных новостей, превратившим Колумбийский университет в поле идеологической битвы во время крупнейшей сидячей забастовки. Тоби Джадсон был легендой радикального студенчества, так что я уж точно знала, кто он такой.

Но что меня беспокоило, так это — как сказать? — его всезнающий тон, непринужденная фамильярность, легкий саркастический смешок, закравшийся в голос, когда я поправила его с фамилией (несомненно, он мысленно тут же списал меня как безнадежно буржуазную особу). Возможно, моя неловкость была вызвана тем, что я, в свою очередь, ненавидела себя за эту нерешительность, осторожность, буржуазность. Все-таки я была замужней женщиной, жила в очень маленьком городке, так что…

Я записала номер телефона, повесила трубку и перезвонила своему отцу в Вермонт.

К моему великому удивлению, он оказался дома. Более того, он совсем не торопился. Казалось, его искренне обеспокоило тяжелое состояние отца Дэна, и еще ему хотелось знать об успехах Джеффри, маленьких жизненных достижениях единственного внука.

— Я знаю, что за мной визит, — сказал он. — Просто дел невпроворот, никак не могу выбраться.

— Кстати, о визитерах, — сказала я и упомянула о звонке Тоби Джадсона.

— Это вполне в духе Тоби — вот так свалиться, как снег на голову, — сказал отец. — Может, он и самый яркий парнишка, который встретился мне за последние тридцать лет, но для забега на длинную дистанцию совершенно непригоден. Это один из самых блестящих ораторов — живой, остроумный, невероятно начитанный, да к тому же сам отлично пишет. Ты бы видела статьи, которые он публиковал в «Рэмпатс» и «Нейшн». Великолепный слог и непревзойденное аналитическое мышление.

— Тебя послушать, так просто гениальный парень, — сказала я, перебивая восторженную речь отца.

— Ты не могла бы приютить его на пару дней? — спросил отец.

— Но, как ты знаешь, Дэн в отъезде.

— И могут пойти пересуды?

— Что-то вроде этого.

— Предупреди Дэна, а заодно и всех соседей, прежде чем они начнут распускать слухи. Это проверенный новоанглийский способ борьбы со сплетнями. И не беспокойся, Тоби не станет утомить тебя разговорами о политике. Это не в его стиле.

Повесив трубку, я позвонила Дэну в Гленз Фоллз, но мне никто не ответил. Я посмотрела на часы. Почти половина восьмого — не могла же я заставлять парня ждать в «Гудвин» всю ночь. К тому же я решила, что Дэн не станет возражать, поэтому набрала номер ресторана.

Тоби, должно быть, так и стоял у телефона, поскольку ответил сразу.

— Мой отец передает тебе большой привет, — сказала я.

— А он предупредил, что у меня нет клыков, и я не сплю в гробу?

— О, тебе были даны наилучшие рекомендации.

Снова сардонический смешок.

— Рад слышать, — сказал он. — И твой отсутствующий муж не возражает?

— У него сейчас другим голова забита. Его отец при смерти.

— Хреново.

Изящный речевой оборот, мистер.

Я молчала.

— Извини, — сказал он. — Я не слишком силен в сочувствии.

— Послушай, я смогу приютить тебя только на одну-две ночи.

— А я и не планирую задерживаться дольше.

Я рассказала ему, как найти нас в Пелхэме.

— Это не сложно. Примчусь, как только найду попутку.

Я повесила трубку, спешно прибралась в доме, вымыла посуду, убрала пару пеленок, что сушились у плиты, почистила туалет и ванную и подумала про себя: а ты и впрямь буржуазна. Я даже переоделась, сменив заляпанный детским питанием комбинезон, в котором ходила весь день, на джинсы и мексиканскую блузку, купленную несколько лет назад в модном магазинчике в Бостоне. Блузка до сих пор выглядела достаточно… стильно, я бы сказала.

Потом я снова схватила телефонную трубку и попыталась дозвониться Дэну. Безуспешно. Тогда я набрала местный номер. Медсестра Басс сняла трубку на втором звонке. Слышно было, как всегда, плохо, потому что в доме Бассов орал телевизор.

— Приглуши звук, Христа ради, — рявкнула она, прежде чем вернулась на линию и спросила у меня: — Ты звонишь сказать, что отец дока умер?

— Не совсем. Я весь вечер пытаюсь дозвониться ему, но в доме отца никто не отвечает.

— Ну, наверное, он в госпитале.

— Да, я тоже так подумала. Но я знаю, он звонит вам периодически, справляется о пациентах, так что, на всякий случай, если вдруг Дэн позвонит поздно вечером, а меня побоится будить, передайте ему, пожалуйста, что к нам заехал погостить наш друг и до полуночи мы точно спать не ляжем.

Я догадывалась, что все это звучит мудрено, но мне уже было все равно. Потому что если бы медсестра Басс увидела утром выходящего из нашего дома мужчину, мне бы не поздоровилось. Так что, как сказала бы Марджи, я просто прикрывала свою задницу. Медсестра Басс проглотила наживку.

— А кто этот друг? — спросила она.

— Из колледжа, — сказала я, после чего пожелала ей спокойной ночи и повесила трубку.

Дэн перезвонил через полчаса. Голос у него был напряженный.

— Сегодня у отца дважды останавливалось сердце, но им удавалось снова завести его.

— Ты считаешь, это разумное решение?

— Конечно нет. Но врачи связаны юридической ответственностью за жизнь пациента, даже если его мозг мертв, как у моего отца сейчас.

— Судя по голосу, ты еле живой.

— Я действительно еле живой, и я хочу уехать отсюда. Как можно скорее. Если у отца снова остановится сердце, думаю, это будет конец.

— Мы ждем тебя. Ты уже разговаривал с медсестрой Басс сегодня вечером?

— Нет еще.

Я объяснила, что оставила для него сообщение — на случай, если он позвонит очень поздно, — о нашем нежданном госте.

Выслушав меня, Дэн сказал:

— Если только он уберется до моего приезда, тогда я не возражаю.

— Я это делаю исключительно ради отца. Они были «товарищами по оружию» на баррикадах.

— Если он будет мешать тебе, гони его в шею. О… это хорошо, что ты рассказала Бетти о госте. Правильно мыслишь, Бэтмен.

— Постарайся хоть немного поспать, дорогой.

— Я скучаю по тебе.

Положив трубку, я вдруг поймала себя на мысли, что это был самый нежный наш разговор за последние недели, а может, и месяцы.

Прошел час, но знаменитый Тобиас Джадсон все не показывался. Еще один час ожидания. Я уже собиралась оставить ключ под ковриком с запиской, что я легла спать, когда в дверь постучали.

Я открыла. С момента нашей первой встречи прошло года три, и в тот вечер произошло столько событий, что его образ как-то потускнел в памяти. Однако первое, что пришло мне в голову, когда я увидела Тоби Джадсона на пороге своего дома, было: а он красавчик… если кому нравятся бородатые интеллектуалы.

На самом деле его борода была не бородой в привычном смысле этого слова, а скорее густой щетиной, которая смягчала его сильно угловатое лицо. Он был высоким и худым, с густыми черными волосами, в маленьких круглых очках а-ля Джон Леннон. На нем были поношенная голубая рубашка, темно-синий свитер с парой дырок на рукавах, серые брюки клеш и грубые туристские ботинки. Хотя он и выглядел неухоженным, хорошее воспитание все равно бросалось в глаза. Как и идеальные зубы — несомненно, результат немалых тысяч, оставленных в кресле ортодонта.

Я обратила внимание на его идеальные зубы, когда он улыбнулся мне идеальной улыбкой.

— Извини, что задержался, — сказал он, — но между Бриджтоном и Пелхэмом после захода солнца машины не курсируют.

— О боже, как я не подумала об этом.

— Откуда ты могла знать? Разве ты когда-нибудь пыталась поймать машину после заката?

— Нет. Даже и до заката не пыталась.

— Тогда почему ты винишь себя? Не возражаешь, если я зайду?

— О, извини, конечно.

Он поднял с пола рюкзак. Камуфляжная ткань была забрызгана грязью, а скатанный спальный мешок, закрепленный сверху, явно нуждался в хорошей стирке.

— Похоже, ты давно в дороге, — сказала я.

— Три дня, от самого Чикаго. Не рекомендую повторять.

— Ты где-нибудь останавливался на ночлег?

— Нет, но позапрошлой ночью мне удалось поспать часов шесть в кузове грузовика, который перевозил холодильники из Питсбурга в Олбани.

Он бросил рюкзак на пол возле дивана и огляделся.

— Уютно, — оценил он.

— Ты хочешь сказать, тесновато.

— Это то, что предлагают местному доктору в качестве жилья?

— Не совсем, — сказала я и рассказала про потоп у Бланда.

— А, понимаю, это из серии «сделай сам»… навязчивая идея среднего класса, которая позволяет буржуазии думать, будто она может обойтись без квалифицированного труда пролетариата.

— Для меня «сделай сам» — это скорее хобби выходного дня, не говоря уже о способе экономии денег.

— И я о том же: устранить пролетариат, заменив его образованной элитой, для которой ремонт дома — хобби, доступное любому выпускнику колледжа. Ты разве не знаешь, что у Маркса в «Капитале» целая глава посвящена водопроводчикам и перераспределению богатства?

— Ты шутишь.

Он заговорил голосом старика Маркса, попыхивая воображаемой сигарой.

— Леди, если вы верите в это, то поверите во все что угодно.

— Но я вовсе не верю в это!

— Совсем как твой отец, который однажды сказал мне, что самый важный дар для историка — встроенный детектор дерьма.

— Не позаимствовал ли он эту строчку у Хемингуэя?

— «Незрелые поэты подражают, зрелые крадут».

— Т. С. Элиот? — спросила я.

— Я впечатлен, — кивнул он.

— Уж чего-чего, а читать мне здесь удается вволю. Присаживайся, чувствуй себя как дома.

— Спасибо. — Он плюхнулся на пол.

— Вообще-то можно пользоваться и диваном.

— Да, но мои джинсы настолько замызганы после трех дней в дороге, что боюсь испачкать вашу мебель.

— Так ты из буржуазии? — поддела я его.

— Touche[26]. Но чтобы внести полную ясность, я из la grande bourgeoisie[27] — Шейкер-Хайтс, пригород Кливленда, где любая еврейско-американская девчонка принцесса.

— И где любой еврейско-американский мальчишка…

— …будущий адвокат по налоговым вопросам.

— Как же тогда получилось, что ты пошел не той дорогой?

— Я пристрастился к политике и общественным беспорядкам.

— Хочешь пива?

— Было бы замечательно.

Я достала из холодильника две банки пива и протянула ему одну.

— «Шаффер», — сказал он, изучая этикетку. — Доброе американское пиво.

— Да нет, просто дешевое.

— Я удивлен тем, что доктор и его жена вынуждены экономить.

— Дэн пока еще интерн, к тому же это захолустье, Мэн, где даже докторам платят не так много.

— Как говаривал дядюшка Сталин, год в Сибири исцеляет душу.

— Сталин никогда такого не говорил.

— А у тебя действительно есть встроенный детектор дерьма.

— Да, я дерьмо сразу улавливаю.

В спальне захныкал Джеффри.

— Не знал, что у тебя есть ребенок.

— Ну, теперь знаешь, — сказала я.

Я пошла в спальню, достала Джеффа из кроватки, поцеловала его в головку и сразу почувствовала запах грязного подгузника. Я принесла Джеффа в гостиную:

— Это Джеффри Бакэн. Поздоровайся с Тоби, Джеффри.

Положив Джеффри на пеленальный коврик возле телевизора, я расстегнула застежки подгузника и сняла его. Тоби покосился в нашу сторону.

— Хорошо, что не мне приходится этим заниматься, — сказал он.

— Послушай, это всего лишь дерьмо. А дерьмо — как однажды выразился твой мистер Маркс — есть суть жизни.

— Маркс никогда этого не говорил.

— Я знаю, но мне все равно нравится эта фраза. И если уж говорить о запахе дерьма, твои три дня в дороге тоже не добавили тебе свежести.

— Прошу прощения. Могу ли я надеяться на ванну? Мне нужно долго отмокать.

— Ты не только можешь принять ванну, но я настаиваю на том, чтобы ты это сделал. И пока ты будешь отмокать, дай мне всю свою грязную одежду, чтобы я могла постирать.

— Послушай, тебе вовсе не обязательно быть моей горничной.

— Да, но у меня пунктик насчет запахов. Так что чем быстрее твоя одежда будет выстирана, тем скорее воздух в квартире станет свежее.

Когда я закончила переодевать Джеффри, Тоби принялся разбирать свой рюкзак. Я прошла в спальню, выудила из бельевой корзины грязную наволочку и вручила ему.

— Вот, складывай все сюда.

Он так и сделал, потом пошел в ванную, закрыл за собой дверь, а через несколько секунд приоткрыл ее, и высунулась голая рука с охапкой одежды.

Он снова закрыл дверь, и я услышала, как побежала вода. Я вернулась к Джеффри, который, к моему удивлению, снова заснул. Я перенесла сына в кроватку, подхватила ворох грязной одежды и спустилась вниз, в прачечную. Загрузив вещи Тоби в стиральную машину, вышла на улицу.

Меня окликнули:

— Здравствуйте, миссис Бакэн.

Черт!

— Привет, Билли. Что ты здесь делаешь в такую поздноту?

— Я теперь часто здесь прогуливаюсь. Все в порядке в прачечной?

Я напряглась:

— Откуда ты знаешь, что я была в прачечной, Билли?

— А с чего бы вам спускаться сюда в одиннадцать вечера?

И то верно.

— Видел, у вас гость.

— Как ты это увидел, Билли?

— Заметил его, когда он входил в город, а потом направился к вашей двери.

— Я думала, ты вышел погулять несколько минут назад.

Он избегал моего вопросительного взгляда.

— Нет, я давно гуляю.

Очевидно.

— Это наш старый приятель из колледжа.

— Мэм, это не мое дело. Я просто сделал наблюдение, вот и все. Надеюсь, я не побеспокоил вас… и все такое.

Если честно, Билли, то побеспокоил. Потому что мне непонятно, зачем и почему ты постоянно наблюдаешь за моим домом.

— Все в порядке, Билли. Спокойной ночи.

— И вам спокойной ночи, мэм.

Поднимаясь по лестнице, я подумала о том, что завтра надо бы поинтересоваться у Эстель, нет ли у Билли привычки шпионить… или же я первая, кто удостоился повышенного внимания с его стороны.

Вернувшись в квартиру, я проверила Джеффри, который по-прежнему глубоко спал. Дверь в ванную была закрыта. Прошло полчаса — все это время я пыталась сосредоточиться на «Радуге земного тяготения» Пинчона, недоумевая, кто из нас, я или Пинчон, виноват в том, что книга читается с таким трудом. Потом я не выдержала и все-таки подошла к двери ванной и прислушалась, пытаясь уловить признаки жизни. В ванной было тихо, и я постучала в дверь. Никакой реакции. Я постучала снова. И опять ничего. Я окликнула Тоби по имени — дважды. Я уже не на шутку разволновалась. Еще один мощный удар — и дверь распахнулась настежь.

— Тоби!

Он лежал в ванне, голый, дремал. Его голова торчала из воды. Бросив взгляд в его сторону, я тут же отвернулась и вышла за дверь, оставив ее приоткрытой, затем снова окликнула его. На этот раз он среагировал, но выглядел совершенно растерянным и явно не соображал, где находится и что за женщина пытается его разбудить.

— Черт возьми… — произнес он, щурясь.

— Доброе утро.

— Что, уже утро?

— По счастью, нет. Но ты спишь вот уже полчаса, и я разволновалась, не утонул ли ты.

— Извини, извини…

— Что ж, рада, что ты по-прежнему с нами. Как насчет того, чтобы перекусить?

— Было бы неплохо.

— Против омлета не возражаешь?

— Звучит вполне съедобно.

Он вышел из ванной минут через десять, тщательно выбритый, в свежей футболке и джинсах.

— Спасибо, что спасла меня из водных глубин, — сказал он. — Было бы глупо вот так окочуриться.

— Если хочешь знать, шесть часов сна за три дня — верный путь к погибели.

Он сел к столу. Я предложила ему еще пива и разогрела сковороду.

— Почему ты решил путешествовать автостопом? — спросила я. — Не проще было бы купить проездной на «Грейхаунд»[28]?

— Конечно. Но весь смысл в том, чтобы набраться впечатлений в дороге. Прочесать всю страну на своих двоих и, если повезет, собрать материал на парочку статей для журналов или книжку.

— И что тебя заставило начать путешествие с Мэна?

— Первый грузовик, который я поймал, подвез меня до Экрона, Огайо. Второй — до Питсбурга, оттуда до Олбани и Платтсбурга, где я провел полночи в круглосуточной закусочной, потом отставной капитан морской пехоты довез меня до Манчестера, Нью-Гемпшир, который оказался, пожалуй, самым фашистским городом Америки…

— Ты сказал об этом капитану?

— Черт возьми, нет, конечно. Я не стал говорить с ним о политике, иначе бы он меня высадил. Как бы то ни было, после Манчестера я словил грузовик, который ехал на север, в Бангор. А у шофера была девчонка в придорожном кафе Льюистона, так что он свернул с хайвея и высадил меня в Бриджтоне, потому что…

— Потому что мой отец сказал: «Если тебе нужно будет переночевать в Мэне, позвони Ханне»?

Он лишь пожал плечами:

— Он упомянул о том, что ты здесь живешь, только когда я рассказал ему о своих планах, и дал твой телефон. У меня куча телефонов друзей и друзей моих друзей по всей стране. Но, кстати, если ты задумываешь трансконтинентальное путешествие, Мэн — лучшая отправная точка с чисто географической точки зрения. Верхушка страны и все такое.

— Сомневаюсь, что твой научный руководитель обрадовался тому, что ты решил исчезнуть на год.

— Ты настоящая дочь профессора. Нет, он поддержал меня, к тому же он знает, что если я напишу книгу о своих странствиях, это поднимет мой рейтинг, и я смогу получить достойную работу, когда придет время… бла-бла-бла… да-да, во мне скрывается карьерист.

— А может, и не скрывается. О чем была твоя докторская диссертация?

— ««Сделай сам» и марксистское перераспределение общественного богатства».

— Очень смешно.

— Кстати, это не так уж далеко от действительности. Если серьезно, я работал над марксистской теорией «Сделай сам», которую Альенде пытался воплотить в жизнь в Чили.

— Ты бывал в Чили?

— Ты хочешь сказать, что никогда не читала в «Нейшн» подборку моих сногсшибательных депеш из Сантьяго?

— Нет, я читала только интервью в «Плейбое».

Он рассмеялся:

— Я этого заслужил.

— Это уж точно.

Он посмотрел на меня:

— А мне нравится твой юмор.

Я постаралась скрыть легкий румянец.

— Итак, после того как тебе не удалось спасти Америку от Вьетнама, а Чили от ЦРУ, ты решил вернуться и запереть себя в «башне из слоновой кости».

— Черт, ты жестока, но бьешь прямо в цель.

Я подала ему омлет, достала из холодильника еще пару банок пива и села слушать рассказы Тоби о Чили, о том, как он подружился с опытной революционеркой по имени Люсия, которая оказалась платным информатором «наших вашингтонских шпионов», а после переворота получила высокую должность в правительстве Пиночета.

— Помощник заместителя министра по чилийско-американским отношениям, в которых она уже успела поднатореть, спасибо вашему покорному слуге.

— Тебе еще повезло, что она не отправила тебя на виселицу или четвертование.

— Ага, но как только Альенде «покончил с собой», один порядочный парень из нашего посольства передал мне весточку, что у меня есть двенадцать часов на то, чтобы убраться из страны, поскольку мое имя значится в списке приговоренных к смертной казни. Так что я воспользовался его советом, помчался в аэропорт и с трудом пробился на последний ночной рейс, который отправлялся в Майами. Головорезы Пиночета ворвались в мой номер примерно через час после того, как я поднялся в воздух.

— Теперь я понимаю, почему тебе захотелось заняться чем-то уютным и спокойным, вроде диссертации.

— Да, нельзя вечно оставаться на баррикадах… хотя, возможно, твой отец — исключение из этого правила.

Тоби начал петь дифирамбы моему отцу — мол, у него «самый острый исторический ум», и он искренне интересуется мнением своих товарищей и никогда не скатывается до менторских интонаций в отношениях с теми, кто моложе, и он единственный из деятелей антивоенного движения не заботится о своем общественном имидже, а предпочитает оставаться человеком дела.

— Я не думаю, что моему отцу так уж безразлично общественное мнение.

— А разве не Ленин говорил, что всем революционным лидерам необходимы эго и ид?

— По-моему, это Фрейд говорил.

— Возможно, поскольку я это только сейчас придумал. Кстати, неплохой омлет.

— В чем мы, домохозяйки, особенно хороши, так это в стряпне и детях.

— Не могу себе представить, чтобы ты была просто домохозяйкой.

— Нет, я еще работаю в местной библиотеке. И если ты скажешь «Это интересно», я с тобой больше вообще не буду разговаривать.

— Это интересно.

Воцарилось долгое молчание. Он в упор смотрел на меня, провоцируя моргнуть, рассмеяться, хоть как-то среагировать. С минуту я держалась, но все-таки не выдержала и хихикнула. Он тоже расхохотался.

— А ты каналья, — сказала я.

— То же самое всегда говорил мой отец: «Тоби, пшему ты таке болван и питаешься быть Эммой Гольдман[29]? Ко мне приходят ребята из ФБР, так они прямо с порога заявляют: «Ваш сын, он хочет порвать Конституцию Соединенных Штатов и насадить марксистское государство». Я им отвечаю: «Нет, он просто кончает от революции»».

— Неужели твой отец такое говорил?

— Что-то вроде этого. Он приехал из Вроцлава в тридцатые годы — как раз когда там запахло жареным для польских евреев.

— И он действительно сказал так федералам?

— Так он рассказывал мне.

— И ты стал большим революционером, чтобы возбудиться?

— Ну… радикальные идеи — это мощный афродизиак.

— Кто это сказал? Сонни Листон[30]?

Он рассмеялся и спросил:

— Ты счастлива, что работаешь в библиотеке?

— Нет, я хочу преподавать. Но здесь, в Пелхэме, нет возможности, тем более что я недавно родила…

— Ох уж эти отговорки.

Я напряглась и замолчала.

— Я задел за живое? — спросил он.

— Да.

— Я мог бы попросить прощения, но это было бы неискренне.

— По крайней мере, честно.

— Честнее не бывает.

— Еще пива?

— На самом деле, чего бы мне сейчас больше всего хотелось, если ты не возражаешь, конечно, — это рухнуть где-нибудь и уснуть.

— Я только за, тем более что уже поздно. А я работающая мама, так что встаю рано. Чем ты планируешь заняться завтра?

— Если я мешаюсь тут, могу отправиться в путь.

— Ты не мешаешь. И разве тебе не хочется передохнуть пару дней после такого марафона?

— Было бы здорово.

— Дэн вернется дня через три, не раньше… ну, если только его отец не умрет до этого, и мне тогда придется поехать с Джеффри в Гленз Фоллз. Но ты можешь остаться еще на пару дней, если хочешь.

Он потянулся ко мне и коснулся моей руки:

— Спасибо тебе.

Я почувствовала, как у меня запылали щеки, и надеялась только на то, что это останется незамеченным. Я никак не могла понять, какого черта я так отреагировала на его прикосновение.

Я помогла ему соорудить на полу постель из диванных подушек. Он достал свой спальный мешок, который в развернутом состоянии выглядел еще грязнее.

— Отдай мне его завтра, чтобы постирать, — сказала я.

— Тебе вовсе не обязательно прислуживать мне.

— Я и не прислуживаю. Просто предлагаю запихнуть твой спальный мешок в стиральную машину и включить… что совсем несложно, не так ли? Дай-ка угадаю: ты, наверное, вырос в доме, где было полно слуг, и всегда испытывал классовое чувство вины за использование чужого труда.

Он молчал, расстилая постель.

— У нас не было слуг, — наконец произнес он. — Только горничная по имени Дженива — я понимаю, очень созвучно тетушке Джемайме[31], — но, знаешь, это был Шейкер-Хайтс…

— И конечно, это в какой-то степени подвигло тебя на протест.

В спальне завозился Джеффри — осторожное кряхтение грозило перерасти в оглушительный вопль, не подойди я сейчас же.

— Пойду займусь мсье, — сказала я.

— Звучит забавно.

Он бросил на меня соблазнительный взгляд, и мне тут же захотелось поскорее убраться в свою спальню.

— Спи, — сказала я.

Мне удалось быстро угомонить Джеффа. Потом я разделась, скользнула в постель и попыталась сосредоточиться на книге. Но вместо этого я все прокручивала в голове наш разговор и вдруг поймала себя на мысли: я разговаривала с ним, как Дороти Паркер[32] или какая-нибудь нью-йоркская выскочка. С ним я действительно чувствовала себя умной. Более того, он воспринимал меня всерьез…

Погасив свет, я попыталась заснуть. Не смогла. Перед глазами вновь и вновь проплывала сцена, когда я застала его спящим в ванне…

Я опять зажгла лампу. Читала еще два часа, заставляя себя блуждать по лабиринтам авторской мысли Пинчона. Пару раз я слышала, как возится за стенкой Тоби, и напрягала слух, пытаясь угадать, что он делает. Но постепенно эти шорохи сменились мерным храпом. Я отругала себя за поведение влюбленного подростка, погасила свет и наконец сдалась сну.

Когда спустя шесть часов меня разбудил Джефф, я юркнула в кухню, чтобы подогреть ему бутылочку со смесью, и увидела, что Тоби все еще спит на полу и из спального мешка торчат его голова и голые плечи. Через час я снова встала и пошла в ванную, но он по-прежнему крепко спал. Я оделась, накормила Джеффа детской кашей, потом черкнула записку Тоби, подсказав, где найти все для завтрака и попросив его зайти в библиотеку около полудня, «после того как изучишь все чудеса Пелхэма».

Утро началось привычным маршрутом — сначала к Бэбс, где я оставила Джеффа, потом в «Миллерз» за сигаретами.

— Слышала, у тебя гости, — сказала Джесс Миллер.

В ее мягком голосе не было никаких угрожающих ноток, она просто отпустила реплику, поэтому я ответила тем же:

— Совершенно верно, наш старый приятель по колледжу заехал на пару дней.

— А как отец дока?

— Еще жив, но очень плох.

— Передай при случае, что я очень сочувствую ему.

— Обязательно, — пообещала я.

Когда я пришла в библиотеку, Эстель первым делом сказала мне:

— Слышала, ты развлекаешь одиноких мужчин в отсутствие мужа.

— О, ради всего святого…

— Дорогая, добро пожаловать в Пелхэм.

За утренним кофе я ответила на ее разнообразные вопросы о моем госте, придерживаясь версии о том, что это наш старый студенческий приятель, потом попыталась загрузить себя работой. Через час или чуть позже, перекладывая книги, я услышала, как открылась дверь, и Тоби спросил у Эстель, в библиотеке ли я.

— А, так вы и есть тот высокий темноволосый незнакомец, который появился в городе прошлой ночью, — сказала она.

Тоби рассмеялся, а я поспешно слезла с лестницы, на ходу отряхиваясь от книжной пыли.

— Не слушай моего босса, — вмешалась я, — она — агент-провокатор.

— Агенты-провокаторы — мое слабое место, — сказал Тоби, протягивая руку Эстель.

Я заметила, что Эстель оглядывает его с ног до головы и пытается (безуспешно) подавить улыбку.

— Так вы, значит, учились в Вермонтском университете с Ханной и Дэном? — спросила она.

От меня не ускользнуло, что Тоби слегка опешил, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что он сейчас выпалит: «Кто вам такое сказал?»

Но, к его чести, он быстро сориентировался и произнес:

— Совершенно верно. Отец Ханны был моим наставником.

Эстель, похоже, поверила, но тут еще одна тревожная мысль пронеслась в моей голове. Что, если она догадается, кто такой Тоби? Она наверняка читала о сидячих забастовках в Колумбийском университете и знает, что главным зачинщиком был этот Тоби Гадсон. И тогда она подумает: «С чего это Ханна солгала мне?»

И она имела полное право задаться таким вопросом, потому что у меня не было никаких причин скрывать от нее правду. В этом извечная проблема лжи — она всегда загоняет тебя в угол, из которого можно выбраться, лишь представ полным идиотом.

— Как ты спал? — спросила я.

— Как убитый, — ответил он. — Я даже чувствую себя сегодня неким подобием человека. Последние полчаса я изучал прелести Пелхэма. Довольно дружелюбное местечко. Стоило мне зайти в закусочную… как ее, забыл?

— «Мисс Пелхэм», — подсказала я.

— Да, так вот, как только я переступил порог и сел за столик, официантка сказала: «Вы, случайно, не студенческий приятель, который остановился у дока Бакэна и его жены?»

Он подмигнул мне, и я не сомневалась в том, что Эстель уловила намек на некий заговор между нами.

— Мы в Пелхэме все друг про друга знаем, — сказала Эстель. — И у нас своя коммунальная разведка, на зависть ЦРУ. Мы терпеть не можем, когда кто-нибудь выбивается за рамки общепринятых норм — скажем, приглашает в дом старого друга мужского пола в отсутствие законного супруга.

— Не Конрад ли сказал: «Не ошибается только тот, кто ничего не делает?» — заметил Тоби.

— «Сердце тьмы»? — спросила Эстель.

— «Изгнанник», — ответил Тоби.

— Чем собираешься заняться сегодня? — спросила я Тоби, пытаясь сменить тему.

— Еще не знаю. Есть какие-нибудь идеи?

— Если вы любитель дикой природы, — сказала Эстель, — у нас этого добра в избытке.

— Да, ты мог бы съездить на озеро Себаго, взять напрокат каноэ, если умеешь им управлять.

— О, меня, как и каждого ребенка Шейкер-Хайтс, каждый год отправляли в летний лагерь.

— Так вы из Шейкер-Хайтс, Огайо? — спросила Эстель.

— Боюсь, что да.

— Одна из моих тетушек по материнской линии была замужем за парнем из Шейкер-Хайтс. Некто Элисберг. Никогда не слышали?

— Нет, — сказал Тоби.

— Она еще жива, моя тетушка… ну, или почти жива. Я звоню ей раз в месяц. Она знает всех в Шейкер-Хайтс, так что в следующий раз обязательно упомяну о вас. Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Я не говорил, но фамилия моя Мейлмен. Впрочем, я сомневаюсь, что ваша тетушка помнит моих предков, потому что они переехали во Флориду лет пятнадцать тому назад.

— О, Рути из тех, кто помнит каждого, с кем когда-либо встречалась. А чем занимался ваш отец?

— Он был юристом.

— Послушай, — встряла я в разговор, — если ты хочешь съездить на озеро Себаго, я могу дать тебе свою машину.

— Было бы здорово, — сказал Тоби.

— Ты знаком с коробкой передач?

— Нет проблем, — сказал, он и сделал мне знак, чтобы я проводила его. — Рад был познакомиться, — кивнул он Эстель.

— Я тоже, — сказала она.

Я схватила со стола свои сигареты (господи, как же мне хотелось закурить!) и сказала Эстель, что вернусь через минуту.

Как только мы вышли на улицу, я предложила Тоби сигарету. Он отказался. Я закурила. Увидев, как жадно я затягиваюсь, Тоби удивленно вскинул брови:

— А теперь потрудись объяснить — какого черта ты растрезвонила всем, что я ваш студенческий приятель?

— Я просто сообразила, что если представить тебя как друга Дэна…

— Да-да, — перебил он. — Именно так я и подумал, когда ко мне обратилась официантка. Конечно, Господь не простит, если какой-то парень, который не знаком с добрым доктором, останется на ночь с его женой, в то время как сам он дежурит у смертного одра своего отца.

— Согласна, я струсила.

— Нет, ты просто проявила осторожность, и я тебя понимаю. А еще я знаю, что, назови я свое настоящее имя, твоя подруга-библиотекарша мигом сообразила бы, кто я такой, да еще раскопала бы, что мы вовсе не старые приятели по Вермонтскому университету… да и вообще, что я там не учился.

— Послушай, нет никакой необходимости просвещать всех о том, что ты из «Лиги плюща».

— Ну, хорошо, я сноб. Но знаешь, тебе вовсе не стоит беспокоиться, если она выяснит, кто я такой. Ты всегда можешь сказать: «Из-за своей репутации радикала он предпочитает путешествовать под вымышленным именем»… да, я понимаю, это звучит чертовски напыщенно. Но она довольно продвинутая дама для провинциальной библиотекарши, так мне показалось, поэтому я думаю, что она и сама догадается, почему я не разглашаю своего имени и не распространяюсь о том, чем занимался в последние годы.

— Надо же, какой ты сообразительный.

— Все для того, чтобы произвести на тебя впечатление, дорогая.

— Ты просто опасная личность. Страшный серый волк.

— Приму это как комплимент. Ты действительно не против, если я возьму твою машину?

— Если только не сломаешь. «Вольво» оранжевого цвета, припаркован возле офиса доктора. А озеро Себаго в пятнадцати минутах езды…

— Почему бы нам вместе не съездить туда после обеда?

— Нам?

— Да, ты, я и Джеффри. Я могу взять сейчас машину и смотаться в Бриджтон, купить что-нибудь к ужину, который я собираюсь приготовить для тебя сегодня.

— Ты вовсе не должен готовить ужин.

— Я знаю. Но я бы хотел приготовить для тебя. А перед этим прокатить вас с Джеффри на каноэ по озеру… тем более что сегодня такой чудесный осенний день.

Он протянул руку за ключами от машины.

— Ну, как тебе мой план? Хорош? — спросил он.

Я положила ему в руку ключи:

— Конечно.

Он спросил, когда заканчивается мой рабочий день. Я сказала.

— Значит, у нас будет целых два часа для прогулки на озере. Кстати, я не стал запирать дверь квартиры. Это правильно? — произнес он.

— В Пелхэме нет воровства. Процветает только любопытство. Увидимся в половине третьего.

Когда я вернулась в библиотеку, Эстель встретила меня понимающей улыбкой:

— Он просто чудо.

— А я просто замужем.

— Послушай, я просто дала эстетическую оценку… хотя… если бы я осталась с ним наедине в твоей маленькой квартирке…

— Я не одна с ним. У меня еще сын.

— Не надо так серьезно относиться к моим словам, Ханна. Я ведь шучу.

— Ты же знаешь, каково здесь, Эстель.

— Все знают, что он и друг Дэна. Так что с этой точки зрения ты прикрыта, даже если в уединении собственного дома тебе захочется раздеть его зубами.

— Ха-ха.

— Вот видишь, ты уже смеешься. И кстати, раз уж мы заговорили о смехе, какого черта парень из Шейкер-Хайтс делал в Вермонтском университете? Насколько я знаю, никто из северо-восточных штатов туда не едет учиться.

— Он повернут на горных лыжах.

— Тогда понятно… хотя мне еще не доводилось встречать горнолыжных фанатов, цитирующих Джозефа Конрада.

— Ну, вот теперь встретила.

Когда я вернулась с Джеффом после работы, Тоби уже был дома и распаковывал на кухне многочисленные пакеты с итальянскими продуктами. Я удивленно смотрела, как на столе появляются настоящее оливковое масло, зубчики чеснока, итальянская колбаса, сыр пармезан и бутылка «Кьянти».

— Где ты все это взял? — спросила я.

— А ты что, не знала, что у вас в Пелхэме есть магазин итальянских деликатесов?

— И как же ты его обнаружил?

— Просто поспрашивал, вот и все.

— Где поспрашивал?

— В супермаркете Бриджтона, где, кроме томатного соуса «Шеф Боярди», нет ничего итальянского. Но кое-кто в магазине подсказал мне это местечко на Конгресс-стрит в Портленде, и это, кстати, единственный на весь Мэн итальянский гастроном. Так что я поехал туда, и hey, presto — rigatoni con salsiccia[33].

— Ты что, мотался в Портленд?

— Подумаешь, всего час езды, а твой «вольво», похоже, прекрасно справляется с ухабами на проселочных дорогах. Не могу сказать, что Портленд поразил мое воображение. Но гастроном стоил того, чтобы ради него идти на такие жертвы. Хозяина зовут Паоло, его отец приехал из Генуи, рыбачил на побережье Мэна, потом открыл это заведение, которым теперь заправляет его сын… Я выслушал немало интересного, к тому же за чашкой изумительного эспрессо.

— Не могу поверить.

— Спрашивай, и все узнаешь. И не смотри ты так удивленно. У меня просто было настроение приготовить что-нибудь итальянское.

— Я под впечатлением, вот и все.

Честно говоря, мне было немного стыдно оттого, что парень из другого штата сам раскопал итальянский магазин, находившийся всего в часе езды. Сама я дальше Льюистона не выбиралась. Спрашивай, и все узнаешь. В этом-то и была проблема — я никогда ни о чем не спрашивала.

Тоби закончил выкладывать свои итальянские покупки, потом повернулся ко мне:

— Что, может, рванем на озеро Себаго, пока у нас в запасе есть часа два светового дня?

Тоби настоял на том, чтобы сесть за руль («В Чикаго мне никогда не удается порулить»), только поехал он новым маршрутом и привез нас в зону отдыха на дальнем берегу озера, где также находился и пункт проката каноэ.

— Откуда ты узнал про это место?

— Спросил на заправке в Бриджтоне, где на озере можно взять напрокат каноэ.

— Спрашивай, и все узнаешь.

— Как однажды сказал Иисус Карлу Марксу.

— Аминь.

Пункт проката находился в минутах ходьбы от парковки. Маленькой лодочной станцией заправлял мужчина лет за пятьдесят, он сдавал в прокат каноэ и весельные лодки.

— Сегодня вы у меня единственные клиенты, — сказал он. — Придет октябрь, и на озере вообще не будет ни души.

Я оглядела стройный ряд каноэ и подумала о том, насколько легко они могут опрокинуться.

— Может, безопаснее на весельной? — спросила я у лодочника.

— О, да будет тебе, — сказал Тоби. — Чтобы получить настоящие впечатления от Мэна, нужно пересечь озеро Себаго на каноэ. Да и день сегодня тихий. Даже слишком. Никакого ветра.

— Ваш муж прав, — подхватил лодочник. — Озеро сегодня как стекло, к тому же перевернуться на лодке так же легко, как и на каноэ. Но в любом случае мы обеспечим вас спасательными жилетами.

Тоби между тем предпочел обойтись без жилета.

— Люблю риск.

— Прошу прощения, муж, но я все-таки останусь маленькой Мисс Осторожность, и мы с Джеффом наденем жилеты.

— Хорошо, жена, не всем быть такими лихачами, как я, — сказал Тоби.

По крайней мере, Тоби не обманул насчет спокойной воды. Это был тот редкий осенний день, когда солнце светило в полный накал, воздух был пропитан ароматом надвигающейся зимы, а ветра вообще не чувствовалось. Я сидела на носу каноэ, прижимая к себе Джеффа, в то время как Тоби, примостившийся на корме, выводил лодку на середину безмятежного внутреннего моря. Я смотрела на север, юг, запад, восток, и повсюду горизонт был очерчен лесами, расцвеченными самыми яркими красками осеннего спектра. Крепко прижимая к себе Джеффри, я откинулась назад и устремила взгляд в небо — синий бездонный купол, в котором не было и намека на скорые сумерки. Я глубоко вдохнула — воздух был настолько чистым и хрустящим, что у меня закружилась голова. На какое-то время я вдруг потеряла ощущение времени и пространства. Все тревоги и сомнения, весь груз эмоций, который приходилось тащить на себе изо дня в день, — все ушло. Не было ни прошлого, ни будущего, не было душевных терзаний, сожалений и ощущения собственной никчемности, не было чувства вины. Был только этот миг: озеро, деревья, бесконечное небо, мой сын, спящий у меня на груди, мягкое солнце, ласкающее мое лицо. И я поймала себя на мысли: вот что такое счастье… мимолетное, ускользающее, эфемерное… Мгновение — и его уже нет.

Тоби тоже притих на корме. Он перестал грести и откинулся назад, задумчиво глядя в бесконечную голубую высь.

— Ты верующая? — спросил он, наконец, нарушая молчание.

— Да не то чтобы… хотя хотелось бы.

— Почему?

— Наверное, для уверенности. Чтобы не чувствовать себя полностью ответственной за все, что происходит с тобой. Ну и, конечно, ради веры в то, что там, наверху, что-то есть.

— Это было бы самое удивительное открытие, — сказал Тоби. — Жизнь после смерти… хотя из того, что я читал об этом, лично у меня складывается впечатление, что загробная жизнь чертовски скучна. Делать абсолютно нечего, кроме как созерцать рай. И чем мне прикажешь заниматься целыми днями? Ведь крушить там нечего.

— Почему ты так уверен, что попадешь именно в рай?

— Хороший вопрос… тем более, если Бог тоже окажется выпускником Колумбийского университета.

— Ты действительно натворил там дел.

— Они этого заслужили.

— Кто они?

— Университетская администрация и совет попечителей. Позволили ЦРУ тайно руководить через «мозговой центр», который создали в Колумбийском университете. Принимали огромные пожертвования от компаний, производящих напалм. Предоставили университетские лаборатории в распоряжение военно-промышленного комплекса.

— Но в итоге тебе удалось что-то изменить?

— Мы все-таки заставили университет отказаться от «напалмовых» денег, а химический факультет согласился остановить работу по нескольким проектам Пентагона.

— Думаю, это уже кое-что.

— Кажется, тебя не очень впечатляет.

— А должно впечатлить? — спросила я.

— Революционные изменения не происходят за одну ночь, тем более в такой устойчивой капиталистической системе, как Соединенные Штаты. Проблема здесь, в отличие от предбольшевистской России, в том, что пролетариат живет иллюзией, будто может пробиться в буржуазию через тяжелый труд и повиновение государству. У нас нет того забитого и угнетенного класса тружеников, который существовал в царской России. Вместо этого эксплуатация маскируется стимулированием потребительского интереса — рабочих заставляют испытывать потребность в новом автомобиле, новой стиральной машине, новом телевизоре с дистанционным управлением… в общем, вживляют в них вирус жадности… я тебя утомляю?

— Нет, я слушаю.

— Но ты сидишь запрокинув голову, смотришь в небо.

— Разве меня можно осуждать за это? Посмотри, какая красота вокруг.

— Намек понял.

— Я вовсе ни на что не намекаю, Тоби.

— Да нет, я не об этом. Просто я, как всегда, слишком много болтаю.

— Ты красиво говоришь.

— Правда?

— Да ладно, ты и сам знаешь. И все это очень интересно.

— Но только не на озере и не в такой чудесный день?

— Схватываешь на лету, — сказала я.

Повисла долгая пауза.

— Почему ты спрашивал, верующая ли я? — нарушила я молчание.

— Потому что у меня такое чувство… как бы это выразиться, чтобы не выглядеть совсем уж тупицей… что ты в поисках какого-то смысла.

— А разве не всем это свойственно? Но религия — это слишком просто. «Бог следит за тобой… Бог поможет тебе преодолеть трудности… и если ты играешь по правилам на земле, тебе уготована вечная жизнь». Я ни секунды в это не верю.

— Но ты ведь хочешь верить во что-то, не так ли?

— Ты имеешь в виду, так же, как ты веришь в революционные идеи или как мой отец верит в ненасильственные политические изменения?

— Возможно.

— Во что я действительно хочу верить, так это в себя и свои способности делать что-то полезное.

— Что ты вкладываешь в это?

Мне не хотелось посвящать его в свои сомнения по поводу собственной жизни, и не только потому, что я считала их банальными и мелкими, на уровне домохозяйки, в сравнении с «революционными баталиями», которыми жил Тоби, но еще и потому, что казалось странным (не говоря уже о том, что нечестным) рассуждать о том, что я чувствую себя в ловушке, при этом прижимая к груди сына.

Но я все-таки объяснила:

— Я хочу сказать, что «буржуазные условности» удерживают меня на моем месте и мешают сделать что-то особенное. Но я безнадежно связана этими условностями. Потому что идея совершить нечто радикальное — скажем, бросить мужа и сына — попросту неосуществима.

— Послушай, не каждому дано сыграть роль Троцкого, — сказал Тоби. — А сломать общественные условности — особенно если речь идет о ребенке — не так-то легко. Но ты можешь совершать маленькие акции протеста против повседневной рутины, в которой вынуждена вариться…

— Например?

Он улыбнулся мне:

— Все, что противоречит брачному контракту, или тому, чего от тебя ожидают, или общепринятым нормам поведения.

Воцарилось долгое молчание.

— Не думаю, что я на это способна.

— На что?

— На то, что ты предлагаешь.

— А я ничего не предлагаю. Я просто говорю, что твой муж, видимо, не осознает, насколько ему повезло… и какая удивительная ты личность.

— Ты мне льстишь.

— Возможно, но это правда.

— И что же во мне удивительного?

— То, как ты смотришь на вещи… и, в конце концов, то, что ты красивая.

— Вот теперь ты уж точно несешь ерунду.

— Ты всегда страдала от такой низкой самооценки?

— Да, и никогда еще так не краснела, с тех пор как…

— С прошлой ночи.

Я промолчала, чувствуя, что еще сильнее заливаюсь краской.

— Давай сменим тему, — предложила я.

— Как раз вовремя, поскольку нам пора выбираться с этого озера.

Он взялся за весло, расправил плечи и начал грести к берегу. Солнце начинало свой медленный закат. На обратном пути мы почти не разговаривали, хотя мне не давала покоя мысль о том, что никто и никогда не называл меня удивительной. Я все прокручивала в голове его слова о браке.

Сломать общественные условности — особенно если речь идет о ребенке — не так-то легко. Но ты можешь совершать маленькие акции протеста против повседневной рутины, в которой вынуждена вариться…

Но даже одна маленькая акция протеста была для меня серьезным шагом, а заодно и границей, которую я не могла переступить, не испытывая при этом чувства вины.

Мы причалили к берегу, вернули каноэ, пошли к машине. Тоби снова сел за руль, поскольку Джеффри проснулся и требовал еды. Мне пришлось устроиться с ним на заднем сиденье и кормить из бутылочки, которую я прихватила с собой.

— Ему ничего, что она холодная? — спросил Тоби.

— Когда ты голодный, тебе все равно. Интересно, откуда ты, великий противник детей, знаешь про холодные бутылочки с детским питанием?

— Я кормил двух своих племянниц, когда они были совсем маленькие.

— И даже менял подгузники?

— Подгузники я не выношу, и моя сестра это знала.

— Она у тебя единственная сестра?

— Она была моей единственной родственницей.

— Была?

— Она умерла несколько лет назад.

— О господи, какой ужас.

— Да, — тихо произнес он, — это было тяжело.

— Она болела или что-то еще?

— Что-то еще, — произнес он, и по его голосу я догадалась, что он больше не хочет говорить на эту тему.

Уже сгустились сумерки, когда мы вернулись в Пелхэм. Тоби припарковал машину у офиса моего мужа. Я разглядела медсестру Басс, склонившуюся над рабочим столом в приемной. Она подняла голову, заслышав звук подъехавшей машины, и я видела, как она наблюдает за нами, отмечая про себя каждую деталь — и что Тоби сидел за рулем, и что он помог мне донести Джеффа, и что мы провели полдня вместе. Я помахала ей рукой и улыбнулась широкой фальшивой улыбкой. Она тут же отвела взгляд, уткнувшись в бумаги на столе.

Дома я переодела и накормила Джеффа, потом усадила его в манеж. Тоби засучил рукава и принялся рубить чеснок.

— Я могу чем-то помочь? — спросила я.

— Да. Исчезни на время и не мешай мне готовить.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Может, я тогда приму ванну, не возражаешь?

— С чего бы я стал возражать? И если парнишка начнет бузить, я дам ему стаканчик «Кьянти», чтобы угомонился. Идет?

Я не могла припомнить, когда в последний раз кто-нибудь готовил для меня еду. Забытой оказалась и роскошь горячей ванны, в которой я нежилась около часа. Даже по вечерам, когда Дэн был дома, а Джефф крепко спал, мысль о том, чтобы побаловать себя пенной ванной, просто не приходила мне в голову, тем более что Дэн постоянно (хотя и в мягкой форме) напоминал мне о домашних делах, не требующих отлагательства. Но сейчас я приготовилась лежать в воде, пока не понадоблюсь Джеффу или пока Тоби не позовет ужинать… хотя я и оставила дверь приоткрытой на случай, если мой гость не справится с разбушевавшимся малышом.

Но, насколько я могла судить по звукам, доносившимся из-за двери, Тоби и мой сын отлично ладили друг с другом, и примерно через час голос шеф-повара возвестил о том, что ужин будет готов через двадцать минут. Так что я вылезла из ванны, вытерлась насухо, надела халат и поспешила в спальню. Из шкафа я достала длинную цветастую юбку и белую марлевую рубашку, которая мне всегда нравилась, но носила я ее редко.

— Красавица, — сказал Тоби, когда я вышла в гостиную.

— О, умоляю…

— Почему ты краснеешь, когда я говорю это?

— Потому что а) я к этому не привыкла… и б) ты не мой муж…

— Но в) это всего лишь реплика… и г) ее следует воспринимать именно так. Здорово я завернул?

— Здорово.

— Бокал вина?

— Конечно, но, позволь, я сначала позвоню Дэну.

Я села на диван, сняла телефонную трубку и набрала номер в Гленз Фоллз. Дэн ответил после третьего гудка. Судя по голосу, он был на грани отчаяния.

— Сегодня, часов в семь утра, мне позвонили, сказали, что отец, похоже, умирает… я помчался в госпиталь. Но к тому времени, как я оказался у его постели, сердце снова забилось. Врач сказал мне, что еще не встречал таких пациентов, как мой отец, он словно боксер, который каждый раз поднимается на счет «девять». Он просто не хочет уходить — и кто его за это осудит? Хотя если я задержусь здесь еще на какое-то время, меня первого вынесут вперед ногами.

— Тогда возвращайся домой, — коротко произнесла я, хотя сейчас мне меньше всего этого хотелось.

— Что я и планирую сделать в ближайшие пару-тройку дней. Как у тебя дела?

Я представила ему вполне безобидную хронику событий, опустив подробности о прогулке по озеру Себаго, но упомянув о том, что наш гость все еще здесь.

— Он доволен? — спросил Дэн, которого, судя по голосу, гость не слишком-то интересовал.

— Да, все отлично.

— Извини, я немного не в себе. Мне пора идти. Поцелуй за меня Джеффа. Скажи, что папа очень скучает по нему.

Наспех пожелав мне спокойной ночи, он повесил трубку. Я потянулась за сигаретами, закурила. Я почему-то разнервничалась.

— Все в порядке? — спросил Тоби, протягивая мне бокал вина.

— Да… — сказала я, жадно глотнув вина и затянувшись сигаретой. — Хотя нет, на самом деле ничего хорошего.

— Это все из-за его отца?

— Не только. Но, по правде говоря, твой ужин пахнет чертовски вкусно, чтобы омрачать его всякой ерундой.

Он подлил мне вина:

— Тогда прошу к столу.

Я отнесла Джеффа в кроватку, но он все никак не желал засыпать и расплакался, стоило мне вернуться в гостиную.

— Нет, ну что за дела, — возмутилась я.

— Он явно не хочет оставлять тебя наедине со мной.

— Или хочет еще бокал вина.

— Принеси его сюда, и, я обещаю, наш разговор настолько его утомит, что он заснет через пятнадцать минут.

Я так и сделала: достала Джеффа из кроватки и держала его на коленях, пока мы ели. Еда была отменной. Rigatoni con salsiccia — круглая паста, запеченная с итальянской колбасой, домашний томатный соус, тонкие ломтики сыра пармезан — ничего вкуснее я еще не ела. Чесночный хлеб был то что надо: Тоби не просто использовал свежий чеснок и орегано, ему удалось добиться настоящего итальянского качества. Вскоре Джефф действительно устал от взрослого трепа и отключился.

— Где ты научился так готовить? — спросила я, когда Тоби открывал вторую бутылку вина.

— В тюрьме.

— Ну да, конечно.

— Я два раза был в тюрьме.

— Подолгу?

— В обоих случаях по две ночи, потом меня выпускали за отсутствием состава преступления. Федералам не очень-то хочется тратить время на активистов гражданского неповиновения. А если честно, я научился готовить итальянские блюда у женщины по имени Франческа, с которой познакомился в Колумбийском университете.

— Она была американкой итальянского происхождения или настоящей итальянкой?

— Настоящей итальянкой, из Милана. Ее родители были коммунистами в «Гуччи», так что дочь не только читала Маркузе и Че Гевару, но и умела одеваться и готовить превосходные rigatoni con salsiccia.

— Стало быть, мы едим по ее рецепту?

— Совершенно верно.

— И эта итальянская коммунистка была, несомненно, красивой и очень опытной?

Улыбка.

— Да в обоих случаях. А ты ревнуешь.

— Потому что мне тоже хочется быть красивой и опытной.

— Что я говорил на озере?

— Ты просто хотел утешить меня.

— Я говорил правду.

— Хотелось бы верить.

— Твой муж слишком придирается к тебе, не так ли?

— Не совсем.

— И твоя мать тоже?

— Она из тех, кто любит критиковать.

— Грузит по полной… твой отец не раз жаловался мне. И я уверен, тебе нелегко было расти с отцом, который всегда на виду, в центре внимания.

— Особенно со стороны женского пола.

— И что в этом такого страшного?

— Ничего.

— На самом деле ты в это не веришь. Тебе противно думать о том, что твой отец погуливал. Хотя тебе никогда не хватало смелости обманывать своего мужа.

— Откуда ты знаешь?

— Да это у тебя на лбу написано, — улыбнулся он.

Молчание. Я потянулась за сигаретой, закурила.

— Можно еще вина?

Он наполнил мой бокал.

— Я был слишком резок? — спросил он. — Я сказал все, как есть?

— Тебе ведь все равно, даже если и так?

— Кому приятно слушать правду?

— Мне не обязательно слушать то, что я и так давно знаю.

— Как скажешь.

— Ты, наверное, считаешь меня провинциальной дурочкой.

— Нет, это ты так о себе думаешь. А я… знаешь, ты очень напоминаешь мне мою сестру, Элен.

— Что с ней случилось?

— Элен была очень порядочной женщиной. Возможно, слишком порядочной. Всегда старалась всем угодить, никогда не лезла вперед, тем более со своими нуждами и амбициями. Невероятно яркая женщина — magna cum laude[34] Оберлинского колледжа, — но связала себя бесперспективным браком с каким-то бухгалтером. За четыре года нарожала троих детей и совершенно погрязла в быту. Ее муж, Мэл, оказался из тех недоумков, которые считают, что место женщины на кухне. Вместо того чтобы сделать трудный и опасный шаг, вырваться на свободу, она решила терпеть этот брак. И постепенно впала в глубочайшую депрессию. Мэл — тот еще мерзавец — своими насмешками только доводил ее. Он даже грозился упечь ее в психушку, если она не выкарабкается из депрессии. Она рассказала мне об этом за три дня до того, как ее автомобиль слетел с трассы у побережья озера Эри. Врезался прямо в дерево. Она не была пристегнута ремнем безопасности…

Он замолчал, уставившись в свой бокал.

— Копы нашли на приборной панели записку, написанную ее красивым почерком: «Простите, что была вынуждена так поступить, но у меня постоянно раскалывается голова, а жить с больной головой очень трудно…»

Он выдержал паузу и снова заговорил:

— Через месяц после самоубийства Элен меня арестовали за участие в чикагских беспорядках, которые полиция глушила гранатами со слезоточивым газом. А спустя еще два месяца я вернулся в Колумбийский университет, где возглавил осаду здания администрации. И да, смерть моей сестры и эти события тесно связаны. То, что с ней случилось, повлияло на мои взгляды, я стал радикалом, мне хотелось броситься на любого конформистского говнюка в этой стране. Так уж устроена Америка — если мы не упираемся, покорно исполняем навязанные нам роли, общество крушит нас, давит. Вот против чего борются такие, как я и твой отец. Элен пыталась вырваться на свободу. Элен погубили. И тебя ждет та же судьба, если ты не будешь…

Его рука скользнула по столу, и наши пальцы сплелись.

— Если я не буду что? — спросила я почти шепотом.

Он крепче сжал мои пальцы:

— Если ты не будешь бороться за свою свободу.

— Я не знаю, как это делать.

— Это легко, — сказал он. — Ты только…

И тут он поцеловал меня, прямо в раскрытые губы. Я не сопротивлялась. Наоборот, весь день мне так отчаянно хотелось поцеловать его, что я просто ошалела. Мы сползли со стульев и оказались на кушетке. Он уже был сверху. Я расставила ноги и тесно прижалась к нему, чувствуя, как отвердел его пенис под тканью джинсов. Он задрал мне юбку. Ногтями я впилась ему в спину, мой язык блуждал в самых глубинах его рта. А потом…

Потом… захныкал Джеффри.

Поначалу я пыталась не обращать внимания. Но когда кряхтение сменилось полноценным воплем, я оцепенела.

— Славно, — выдохнул Тоби, скатываясь с меня.

— Извини.

Я спрыгнула с кушетки, одернула юбку и бросилась в спальню. Джефф успокоился сразу, стоило взять его на руки. Я прижала его к груди, сунула в рот пустышку. Потом села на кровать, укачивая сына, а голова шла кругом, и вездесущее чувство вины все сильнее сжимало свои тиски. Меня охватил панический ужас.

— Ты как там? — позвал Тоби из соседней комнаты.

— Все хорошо, — откликнулась я. — Еще минутку.

Убедившись в том, что Джефф засыпает, я осторожно опустила его в кроватку, накрыла одеяльцем и долго смотрела на сына, вцепившись в решетку кровати для опоры.

Я не могу это сделать… я просто не могу.

Открылась дверь. Вошел Тоби с двумя бокалами вина в руках.

— Подумал, что тебе не помешает, — прошептал он.

— Спасибо. — Я взяла бокал.

Он наклонился и поцеловал меня. Я ответила на поцелуй, но он сразу уловил напряжение.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Хорошо, — сказал он, целуя меня в шею. Но я повела плечом и сказала:

— Не здесь.

Мы вернулись в гостиную. Как только за нами закрылась дверь спальни, его руки снова оказались на мне. Впрочем, на этот раз я неясно оттолкнула его.

— Что-то не так? — спросил он.

— Я не могу.

— Ребенок?

— Не только…

Я замолчала, подошла к окну.

— Буржуазное чувство вины? — спросил он.

— Спасибо, — сказала я, не оборачиваясь.

— Послушай… — он подошел и обнял меня, — ты что, не понимаешь неудачных шуток?

Я повернулась к нему:

— Я хочу. Но…

Он поцеловал меня:

— Это совсем не страшно.

— Я…

Снова поцелуй.

— Так что?

— Я должна жить с…

Поцелуй.

— Чувство вины оставь монашкам, — сказал он.

Я рассмеялась. И поцеловала его:

— Ну, тогда я мать-настоятельница.

Он тоже рассмеялся. И поцеловал меня:

— Ты красивая.

— Прекрати.

— Ты красивая.

Снова поцелуй.

— Не сейчас, — сказала я.

Поцелуй.

— А когда? — спросил он. — Когда?

Когда? Вопрос, который мучил меня всю жизнь. Когда Париж? Когда Нью-Йорк? Когда карьера? Когда независимость? И как всегда, наготове был безопасный ответ: не сейчас. Он был прав. Когда? Когда? Когда я наконец рискну?

Поцелуй.

Ты красивая.

Когда в последний раз мне говорил это Дэн?

Снова поцелуй — и я почувствовала, как его рука спускается ниже, задирая юбку.

— Не здесь, — прошептала я, вдруг вспомнив, что мы целуемся прямо у окна.

— Не волнуйся, — сказал он, опуская жалюзи. — Сейчас ночь. На улице никого.

Я выглянула в окно, пока опускались жалюзи, и мне показалось, что я вижу темный силуэт.

— Кого там еще принесло? — прошипела я.

Тоби остановил жалюзи и вгляделся в темноту.

— Привидение, — сказал он.

— Ты уверен?

Жалюзи опустились. Он снова обнял меня:

— Волноваться нет причин.

Поцелуи слились в безудержный поток.

Я взяла его за руку и повела в спальню. Джефф крепко спал. Я повернулась к Тоби и увлекла его на кровать. Уговаривая себя: волноваться нет причин. Никаких причин.

Глава восьмая

В ту ночь мы дважды занимались любовью. Когда Тоби уснул, на часах было три утра. Я же не могла сомкнуть глаз — опустошенная, раздавленная, измотанная, но на взводе. Потому что мой сын спал всего в трех шагах от постели, в которой только что кипела неукротимая страсть… постели, которую до этой ночи я делила только с Дэном.

Как только Тоби провалился в сон, я высвободилась из его сладких объятий и подошла к Джеффу. Он мирно посапывал, ни о чем не догадываясь. В разгар любовных баталий меня вдруг посетила ужасная мысль о том, что Джефф, возможно, сидит сейчас в своей кроватке и наблюдает за этим диким совокуплением. И хотя я понимала, что мозг шестимесячного младенца не в состоянии разобраться, что к чему, одна лишь мысль о том, что я спала с другим мужчиной на глазах у собственного сына…

Я отошла от кроватки, легла в постель и заткнула уши подушкой, чтобы не слышать злого, упрекающего голоса, который, не стесняясь в выражениях, выговаривал мне, чудовищу, за мою аморальную выходку. А «плохая девчонка», что жила во мне, огрызалась: Кончай эту канитель с угрызениями совести. Тоби прав: вину оставь для кармелиток. Что, так и будешь казнить себя за то, что раз в жизни перепихнулась?

Вот что до сих пор не давало мне покоя, от чего кружилась голова — это потрясающее, какое-то космическое ощущение состоявшейся близости с Тоби. И сознание того, что ему удалось пробудить во мне женщину…

Я встала и вышла в гостиную. Схватила сигареты, закурила, потом бросилась на кухню, к шкафчику, где хранила домашний запас спиртного — бутылку виски «Джим Бим». Я нашла стакан, немного плеснула себе. Выпила залпом. Виски обожгло гортань, но не заглушило тревогу. Пришлось искать другое лекарство — я перемыла грязную посуду, оставшуюся после ужина, кастрюли и сковородки, которыми пользовался Тоби. Потом взгляд упал на заляпанный пол, и я притащила ведро, швабру и взялась драить линолеум. Когда и с этим было покончено, я вооружилась губкой и моющим средством и отчистила столешницы, а заодно и ванную комнату. Оттирая въевшееся пятно, я подумала: вот как ты отмечаешь лучший секс, который был в твоей жизни… Тебе не жалко себя?

Каюсь, виновата.

Разделавшись с ванной, я вдруг почувствовала упадок сил. В изнеможении я плюхнулась на диван, закурила и стала молить Бога, чтобы послал мне успокоение. Но чувство вины не поддавалось контролю, словно температура, которую было не сбить ни одной микстурой.

Утром он должен уехать — собрать свой рюкзак и до рассвета покинуть мой дом. Потом мне нужно постирать постельное белье — два раза, не меньше — и тщательно убраться в спальне, чтобы ни одна пылинка не напоминала о нем. И тогда я постараюсь забыть обо всем, что было. Я вычеркну это из памяти.

Черта с два.

Я стукнула кулаком по журнальному столику, пытаясь остановить затянувшийся спор с собой. Бросила взгляд на часы. Четверть шестого. Завтра уже почти наступило, и я знала, что мне предстоит долгий день самобичевания. Еще одна сигарета, подумала я, и попытаюсь заснуть хотя бы на час, пока Джефф не напомнил о себе.

Но когда я закуривала свою четвертую за время предрассветного бдения сигарету, открылась дверь спальни. Пошатываясь, вышел Тоби, совершенно голый и явно в полусонном состоянии. Он сощурился, вглядываясь в меня, словно пытаясь опознать.

— Только не говори мне, что чувствуешь себя виноватой, — сказал он, направляясь к кухонному столу, на котором так и стояла бутылка виски.

— Почему ты так решил?

— О, я тебя умоляю, — улыбнулся он, наливая в стакан бурбон. — Носишься здесь как привидение, гремишь посудой, убираешься… в спальне все слышно. Кстати, ты меня разбудила.

Он взял стакан с виски и подсел ко мне на диван.

— Мне очень жаль, — сказала я.

— Не жалей ни о чем. — Он ласково погладил меня по лицу. — Тем более о сексе. Потому что секс — это всего лишь секс, зато благотворно сказывается на психике. К тому же это своего рода протест против условностей, комплексов, смерти.

— Да, ты прав, — сказала я.

— Совсем не слышу уверенности в твоем голосе.

— Нет, все в порядке.

— Тогда почему бы тебе сейчас не уснуть?

— Потому что… все это для меня внове.

— Только не говори мне, что ты «предала» мужа и теперь мучаешься.

— Я пытаюсь не мучиться.

— Согласись, теперь уже поздновато переживать об этом. Если бы ты не хотела трахнуть меня, то не стала бы.

— Не в этом дело, — тихо произнесла я.

— Тогда в чем? Давай рассуждать философски. Ты хотела меня, хотя и мучилась сознанием собственной вины. Но ты решила, что секс стоит того, чтобы за него страдать. Другими словами, ты пошла на то, чтобы получить удовольствие, с широко открытыми глазами, сознавая, что потом будешь ненавидеть себя за это, что само по себе является своего рода извращенной, мазохистской логикой, ты не находишь?

Я понурила голову.

— О, ради всего святого, не изображай из себя провинившуюся школьницу, которую выпороли… — воскликнул он.

— А разве ты не порку мне устраиваешь?

— Нет, я просто пытаюсь вытащить тебя из трясины. Чувство вины бессмысленно и разрушительно.

— Тебе легко так говорить, ты не женат.

— Все зависит от восприятия — как ты хочешь интерпретировать событие, в какие цвета его раскрасишь, сохранишь ли в памяти… или просто посмотришь на него как на некий эпизод.

— Возможно, ты из тех счастливчиков, которым неведомо чувство вины.

— А ты, наверное, из тех, кто всегда пытается себя высечь и просто не может жить одним днем и радоваться жизни.

Я снова приуныла. Никто не любит слушать правду о себе.

— «Разум — место само по себе, и из Рая может сделать Ад, а из Ада — Рай»[35]. Знаешь это?

— Да.

Он коснулся моего подбородка, нежно приподнял мне голову.

— Милтон дело говорил, не так ли? — спросил он.

Я кивнула.

— Так что кончай из рая делать ад, договорились?

Я промолчала. Он коснулся моих губ легким поцелуем, потом спросил:

— Или это твое представление об аде?

Я не ответила. Он снова поцеловал меня:

— Все еще чувствуешь себя в аду?

— Прекрати, — тихо произнесла я, но не отвергла его следующий поцелуй.

— Послушай, если ты хочешь, чтобы я ушел… — сказал он и снова поцеловал меня, — только скажи, и меня нет.

Поцелуй. На этот раз я обняла его и притянула к себе.

— Останься пока, — сказала я.

Мы занялись любовью на диване — медленно, нежно, растягивая удовольствие, смакуя этот удивительный момент наслаждения. Когда мы кончили, я крепко обняла его, мне не хотелось его отпускать. Я почувствовала, что в горле застрял ком, и с трудом сглотнула, чтобы не разрыдаться. Но он услышал.

— Надеюсь, это не из-за чувства вины? — спросил он.

Нет… от страшного осознания того, что я по уши влюблена в этого парня… и что мне придется расстаться с ним.

— Пожалуйста, останься еще на несколько дней, — сказала я.

— Я с удовольствием, — ответил он. — С превеликим удовольствием.

— Вот и хорошо.

Рассвет все-таки прокрался в щели жалюзи и разрисовал комнату причудливыми полосками осеннего утра. Я расслышала, как в спальне завозился Джефф. Тоби пошел принимать ванну. Я переодела сына, накормила его, усадила в манеж и занялась завтраком. Тоби вышел из ванной. Мы сели за стол молча — возможно, потому, что оба смертельно устали после бессонной ночи, а может, еще и потому, что никакие слова были не нужны.

Я допила свой кофе. Приняла душ и оделась. Когда я вернулась в гостиную, Тоби сидел на корточках у манежа и корчил забавные рожицы, развлекая моего сына. Джефф радостно хихикал, а я подумала только об одном: почему этот мужчина не мой муж? И тут же в голове пронеслась красивая мечта о жизни с Тоби… фантастические разговоры, бесподобный секс, взаимное уважение, общая судьба…

Вот теперь ты действительно ведешь себя как влюбленный подросток. Этот парень — свободолюбивая натура. Перекати-поле. Ты для него просто эпизод, перепихнулся и пошел дальше.

Но тут он поднял Джеффа, уперся головой ему в живот и начал издавать смешные звуки, заставляя моего сына закатываться от хохота, а мне тут же захотелось иметь от него ребенка.

О, детка, да ты совсем рехнулась.

Он опустил Джеффа в манеж, подошел ко мне и нежно поцеловал в губы.

— Выглядишь потрясающе, — сказал он.

— Нет, я выгляжу ужасно.

— Ты действительно мазохистка.

В ответ я поцеловала его:

— Будь рядом, и, возможно, я избавлюсь от этой привычки.

Он вернул мне поцелуй:

— Приглашение принимается.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросила я.

— Первым делом — вернуться в постель.

— Счастливчик.

— Когда вернешься с работы, можешь тоже вздремнуть.

Я взяла его за ягодицу и притянула к себе:

— Только если с тобой.

— Согласен.

Еще один долгий прощальный поцелуй — и, бросив взгляд на часы, я сказала:

— Мне действительно пора.

— Тогда иди. И не забивай свой день мыслями о том, что все вокруг знают твой большой секрет.

Этот страх не отпускал меня всю ночь: мне казалось, что стоит мне выйти с утра в город, как всем все станет понятно. Это будет написано у меня на лице.

Веди себя как ни в чем не бывало, потому что для всех действительно ничего не случилось… если только ты не разубедишь их в этом.

Так что когда я привезла Джеффа к Бэбс, то улыбнулась дежурной улыбкой и постаралась не выдать себя, услышав:

— Выглядишь так, будто всю ночь не смыкала глаз, дорогая.

— У Джеффа опять были сильные колики…

— Это сущая напасть. Когда Бетти было шесть месяцев, она, помню, не давала мне спать целых две недели из-за этих колик. Я думала, что сойду с ума.

— Вот и я сейчас в таком же состоянии, а это лишь первый день.

— Он и гостю твоему, наверное, не дал заснуть?

— Э… да нет…

— Ну, значит, у него крепкий сон.

Мне показалось или она многозначительно посмотрела на меня? А может, я предательски покраснела?

— Не слышала, чтобы он возился у себя в комнате.

— Парень, должно быть, спал как убитый. Ты хочешь его сегодня в это же время?

— Хочу кого? — вздрогнула я.

— Своего малыша, конечно. А ты подумала, о ком я?

— Извини. От бессонницы я что-то плохо соображаю.

— Послушай, тебе лучше бы вздремнуть после обеда, так что можешь забрать его часа в четыре или в пять.

Я ухватилась за эту идею. Два часа наедине с Тоби — об этом можно было только мечтать.

— Ты уверена, что это не доставит хлопот?

— С твоим сынком никогда никаких хлопот. А тебе действительно не помешает провести часок-другой одной в постели.

Это намек?

— Что ж, спасибо, Бэбс, — сказала я. — Очень тебе признательна.

— Можешь провести в постели столько времени, сколько захочешь, идет? — И она слегка подмигнула мне.

По дороге к «Мисс Пелхэм» я все ломала голову над тем, что означало это дурацкое подмигивание, не прочитала ли она меня, как открытую книгу, или попросту сложила дважды два и получила четыре… а может, испытывала мои нервы, проверяя, не выдам ли я себя. Но с чего бы она стала это делать, если только у нее не возникло подозрений?

Я зашла в «Миллерз» за «Бостон глоб» и сигаретами.

— У тебя сегодня усталый вид, — сказала Джесс Миллер.

— Ребенок не давал спать всю ночь.

— О-хо-хо, — сказала она, вручая мне газету и пачку сигарет. — Когда возвращается доктор?

— Жду его со дня на день.

Ох-хо-хо. Что это было — привычное и ничего не значащее ворчание Джесс… или здесь кроется подтекст, мол, кого ты пытаешься провести? И почему она тут же спросила, когда возвращается Дэн?

Когда часом позже я появилась в библиотеке, Эстель сказала:

— Все только и гадают, что у тебя на уме.

— Черт знает что… — выпалила я, надеясь, что голос передал всю глубину моего возмущения.

— Послушай, сплетни — обычное дело для провинции. Все в душе понимают, что ничего не происходит. Нужно быть безумцем, чтобы затеять что-то эдакое в такой деревне, как Пелхэм. Просто людям нужно о чем-то судачить, а тот факт, что у тебя в отсутствие дока гостит симпатичный приятель… что ж, это хороший повод отвлечься от повседневной скуки и дать волю фантазии.

Я не стала передавать Тоби наблюдения Эстель, когда вернулась домой. Впрочем, я бы при всем желании не успела это сделать, потому что, как только я вошла, и он увидел, что я без ребенка, меня тут же затащили в постель. Я даже не сопротивлялась, хотя в голове мелькнула мысль о том, что мы занимаемся любовью прямо над кабинетом Дэна. Зная, что кровать громко скрипит, я настояла на том, чтобы перетащить матрас на пол. Тоби не понравилось, что пришлось прерваться, тем более что мы оба были уже полураздеты и возбуждены до предела, когда в мое сознание постучался здравый смысл. Впрочем, если бы мной действительно двигали здравый смысл и инстинкт самосохранения, я не стала бы пытаться стягивать матрас на пол, пока мой любовник мял мои груди и покрывал поцелуями шею.

— Помоги мне, — хихикнула я.

— Так смешнее, — сказал он.

— Зато мне больше работы.

— Это ведь у тебя паранойя насчет кровати.

— Ты же слышал, как она ночью скрипела.

— Нет, я был занят совсем другим делом.

— Очень смешно.

Он уткнулся лицом мне в шею.

— Давай, последний рывок, — сказала я, чувствуя, что уже взмокла от напряжения.

— Хорошо, хорошо, — сдался он и, схватив угол матраса, с усилием рванул его вниз.

Я упала на матрас. Он последовал за мной и тут же вошел в меня. Я отдалась ему, трепеща от страха, что мы слишком шумим, пытаясь забыть обо всем, что нас окружает, гадая, не слышно ли нас внизу, и мысленно посылая к черту всех, кто может нас слышать; так же мысленно я призывала его собраться и сейчас же уехать из города, но в то же время страстно желала, чтобы он остался как можно дольше; я задавалась вопросом, это ли есть любовь, и убеждала себя в том, что совершаю безумие, но молила, чтобы это мгновение длилось бесконечно.

Потом мы очень долго лежали обнявшись, не говоря ни слова.

Он медленно провел пальцем по моему лицу и наконец нарушил молчание:

— Дерьмовая фортуна, не находишь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты замужем.

Я приложила палец к его губам. И сказала:

— Давай не будем об этом. Сейчас, когда так хорошо…

Но он перебил меня:

— И когда завтра-послезавтра вернется твой муж, как ты собираешься обойтись с этим маленьким приключением? Une petite aventure, как говорят французы; ип reve[36], которая со временем все больше будет напоминать сон?

— Тоби, пожалуйста, не порти…

— Не порти что? Иллюзию того, что все гораздо серьезнее, чем кажется?

Я вдруг очень разволновалась, оттого что наш разговор приобретает такой оборот.

— Это может быть только тем, что есть, и не более, — сказала я.

— «Я всегда зависела от доброты первого встречного»[37], — произнес он, копируя южный акцент.

Его слова хлестнули меня пощечиной.

— Ты меня оскорбляешь.

— Мне очень жаль.

— Нет, тебе не жаль.

— Ты права, мне действительно не жаль. Я просто злюсь. Злюсь из-за того, что ты обрекла себя на тупиковый брак, прозябаешь в этом захолустье. Злюсь, что ты не можешь сбежать со мной…

— Ты хочешь, чтобы я сбежала с тобой?

— Конечно хочу, черт возьми.

— О, Тоби… — Я обняла его.

— Только вот не надо этого «О, Тоби…». Правда в том, что ты не собираешься бежать со мной, потому что не можешь отказаться от…

— От чего я не могу отказаться? — взвилась я. — От «буржуазного комфорта»? От «рабской покорности домохозяйки»? От «потребности чтить традиционные американские ценности»? Я бы бросила этот город, этот брак ради тебя… если бы речь не шла о моем сыне.

— Не надо прикрываться сыном.

— Джеффри — не прикрытие. Ты понятия не имеешь, что значит быть родителем. Какой бы обузой ни казались тебе дети, ты выцарапаешь глаза любому, кто попытается забрать их у тебя. Я никогда этого не понимала, пока сама не стала мамой…

— Мамой, — повторил он с сарказмом. — Так ты видишь себя мамочкой?

— А ты жестокий.

— Только потому, что хочу вырвать тебя из этого состояния самоуспокоенности…

— Кто тебе сказал, что я самоуспокоилась?

— Тебе грозит это, если ты останешься здесь. В то время как я могу предложить…

— Я знаю, что ты можешь предложить. Романтику, страсть, приключения и прочие высокие материи. Неужели ты думаешь, что мне этого не хочется? Неужели ты думаешь, что я не хочу сбежать отсюда? Но чтобы осуществить это, я должна буду оставить своего сына. А я не могу, да и не сделаю этого ни за что.

— Тогда тебе до конца дней играть эту идиотскую роль. Милой женушки доктора.

Я оцепенела:

— Ты не можешь этого знать…

— Люди не меняются, — сказал он.

— Ты максималист?

— Послушай, с чего ты так взвилась? Только не говори, что я задел тебя за живое!

Я поднялась с матраса и начала одеваться:

— Ты всегда такой говнюк?

— А ты всегда так обижаешься на правду?

— Ты не правду говоришь, ты несешь бред и выдаешь его за правду.

— Я выражаю свое личное мнение.

— Да, ты прав, — сказала я, натягивая джинсы. — А хочешь знать мое личное мнение? Так вот: сейчас я думаю, что совершила чудовищную ошибку.

— Когда мы занимались сексом, в это трудно было поверить.

Я в упор посмотрела на него:

— Да, для тебя это был всего лишь секс.

— Хорошо, а для тебя что это было? Любовь?

Последнее слово он произнес с таким презрением, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Я промолчала. Просто продолжала одеваться под его насмешливым взглядом.

Приведя себя в порядок, я сказала:

— А теперь мне надо идти за Джеффом.

— И…

— С удовольствием отвезу тебя сегодня вечером в Льюистон. Там есть автовокзал «Грейхаунд».

— Ты выгоняешь меня?

— Просто прошу уехать.

— Все из-за того, что я предложил тебе бежать со мной?

— Не в этом дело…

— Хорошо, значит, из-за того, что я имел наглость поставить под сомнение твои жизненные принципы… посчитал тебя достаточно интересным человеком, с которым можно попытаться связать свою жизнь. И что я получаю в ответ? Ты взрываешься, заявляешь, что я говнюк, и гонишь меня. Может, я этого заслуживаю, не спорю, потому что мой стиль — это вечная конфронтация. Но если речь идет о революционных изменениях — неважно, в политике или в личной жизни, — одно я знаю наверняка: иногда нужно крепко ударить, чтобы человек встряхнулся.

— Меня не надо встряхивать.

— А я считаю, что надо. Но послушай, мне кажется, я говорю тебе то, что ты сама себе говорила десятки раз, и поэтому ты бросаешься на меня как на проводника твоих же идей. Но прежде чем ты опять сорвешься, скажу, что тебе вовсе не обязательно везти меня в Льюистон. Я соберу свои вещи и отправлюсь автостопом. К тому времени, как ты вернешься, меня здесь уже не будет.

— Прекрасно, — сказала я и направилась к двери.

Уже у порога я вдруг остановилась и обернулась.

— Останься до утра, — попросила я.

— Зачем?

— Чтобы я могла подумать.

Спустившись вниз, я намеренно прошла мимо кабинета врача — проверить реакцию медсестры Басс. Она, как всегда, сидела за столом в приемной. Завидев меня, она подняла голову, сухо поприветствовала привычным кивком и снова уткнулась в «Ридерз дайджест». В ее лице не было и намека на то, что она что-то слышала, пока мы с Тоби были наверху. Я шла к ее дому, стараясь успокоиться, разобраться в вихре мыслей и страхов, который кружил мне голову. Конечно, я была полной дурой, что накинулась на Тоби, — ведь, по сути, он сказал правду. Я действительно чувствовала себя в западне. Чувствовала себя связанной по рукам и ногам. Чувствовала себя нелюбимой — и отчетливо сознавала, что только я одна виновата в том, что оказалась в том месте, где никогда не хотела бы оказаться. В то же время мне льстило, меня окрыляло сознание того, что Тобиас Джадсон — звезда радикального движения, кумир левых активисток — действительно хотел сбежать со мной. И он, похоже, искренне пытался убедить меня в необходимости этого шага. Как же он был прав, когда упрекал меня в том, что я самоуспокоилась. И как же мне хотелось поскорее оказаться с ним в постели… желательно, как только уснет Джефф.

Но… Но… Но… Голос разума — унылого и послушного — упорно шептал мне на ухо: будь осторожна, не надо рисковать. Предположим, ты сбежишь с этим парнем. Совершишь немыслимое — бросишь сына, оставив его с отцом, а сама будешь кочевать с ослепительным мистером Джадсоном… Он повсюду таскает тебя за собой. Ты знакомишься с его знаменитыми друзьями. Ты едешь в Вашингтон, встречаешься за ланчем с самим сенатором Макговерном. Потом Чикаго, где ты беседуешь о политике с Эбби Хоффманом[38]. Ты едешь в Нью-Йорк, в Колумбийский университет, где его почитают как бога — эдакий Джон Рид нашего времени. Вы останавливаетесь в отелях мотелях, ночуете на свободных койках в квартирах его друзей у вас секс каждую ночь, причем секс божественный, с оргазмами. Ты присутствуешь на его встречах с редактором «Рэмпартс» или Виктором Наватски из «Нейшн», для которых он пишет статьи. Ты на ланче, где он обсуждает идею своей книги с редактором «Гроув пресс». Родители одобряют твой выбор и не пилят за то, что бросила мужа и сына («Тебе давно пора было совершить что-нибудь экстремальное, — скажет мама. — Если честно, мне тоже следовало бросить вас с профессором, когда тебе было пять лет, я уже тогда знала, что вы испортите мне жизнь»). Тебе завидуют все женщины, которые приходят послушать Тоби (помимо всего прочего, он еще выступает с лекциями, ведь он блестящий оратор). Ты пытаешься блистать в лучах его славы, но втайне понимаешь, что ты всего лишь аппендикс. И каким бы классным ни был секс… какими бы интересными ни были люди, вас окружающие… тебя постоянно будет преследовать одна простая, но страшная мысль: ты не только оставила своего сына, ты предала его, и для него это не пройдет бесследно. Ты обманула его.

И вот, на фоне невыносимой тоски по Джеффу, этой неисчезающей тайной боли, герой-любовник однажды объявит, что слегка подустал от присутствия в его жизни постоянной женщины, что настал момент, когда «нам обоим следует поэкспериментировать с другими вариантами» (ну, или еще какой-нибудь бред). Твое сердце разбито. Ты в ужасе оттого, что тебя бросают. Ты будешь умолять его не отвергать тебя, дать еще один шанс. Но он останется глух к твоим мольбам. «Послушай, все в жизни эфемерно», — скажет он. И вот ты салишься в автобус и возвращаешься в Пелхэм, где все смотрят на тебя как на падшую женщину, и Дэн захлопнет дверь перед твоим носом со словами, что слишком поздно просить прощения и второго шанса не будет. К тому же примирение невозможно — Дэн встретил очень милую, очень послушную медсестру из госпиталя Бриджтона, которая помогает ему воспитывать Джеффа, и твой сын считает ее своей матерью… потом отец скажет ему (как только мальчик подрастет и сможет понимать такие вещи), что родная мать бросила его ради собственных эгоистических и корыстных интересов…

К тому времени как я дошла до дома Бэбс, меня уже колотило от собственных фантазий. Я постучала в дверь. Мне открыла Бэбс с Джеффом на руках. Он широко улыбнулся, и, как всегда, мое сердце растаяло.

— Даже не знаю, как благодарить тебя за то, что подарила мне два лишних часика, — сказала я.

— Да с ним никаких хлопот. Тебе удалось хоть немного поспать?

— Да, вздремнула.

— По тебе видно, что ты только что с постели, — сказала она. — Я бы на твоем месте хорошенько выспалась сегодня. Ты уж извини, если я что-то не то говорю.

— Слава богу, завтра уик-энд, так что отосплюсь.

— Вот и славно. Желаю тебе хороших выходных, дорогая.

Как только я переступила порог своей квартиры, мне в нос ударил запах жареного чеснока и помидоров. Тоби был на кухне и как раз выкладывал мясной фарш в горячий соус.

— Мог бы и не хлопотать насчет еды, — сказала я.

— Почему нет? — возразил он. — То есть я хочу сказать, мне нравится готовить, пообедать мы все равно должны, и я подумал, что это будет прекрасный повод к примирению.

Я усадила Джеффа в манеж, подошла к Тоби и обняла его.

— Примирение состоялось, — сказала я и поцеловала его в губы. — Извини, что…

Он приложил палец к моим губам:

— Ты не должна ничего объяснять.

Последовал еще один долгий поцелуй, от которого закружилась голова.

— У нас осталась еще целая бутылка «Кьянти», — сказал Тоби. — Почему бы тебе не открыть ее?

Я исполнила его просьбу и, пока орудовала штопором, заглянула в спальню и отметила, что он не только вернул матрас на место, но и аккуратно заправил постель… прямо как в больничной палате.

— Надо же, а ты хорошо воспитан, — сказала я, кивая в сторону спальни.

— Моя мама грозилась лишать меня карманных денег, если я не буду убирать постель каждый…

Зазвонил телефон. Я сняла трубку, рассчитывая услышать голос Дэна. Но со мной заговорил незнакомый мужчина.

— Привет, мне нужен Джек Дэниелс, — прозвучал глухой раздраженный голос.

— Кто? — переспросила я.

Тоби тотчас прекратил перемешивать соус и посмотрел в мою сторону.

— Джек Дэниелс, — рявкнул незнакомец.

— Здесь таких нет, — ответила я.

— Он дал мне этот телефон.

— Послушайте, вы, должно быть, ошиблись номером.

— Нет, это тот самый телефон.

— А я повторяю вам, что здесь нет никакого Джека Дэниелса.

— Есть, есть, — донесся голос Тоби, который поспешил из кухни и избавил меня от продолжения разговора.

— Привет, это я, — произнес он в трубку едва ли не шепотом.

— Тоби, что происходит? — спросила я. Но он сделал мне знак рукой, призывая замолчать, и повернулся ко мне спиной.

Я изумленно уставилась на него, недоумевая, с чего вдруг ему звонят сюда и почему зловещий голос в трубке назвал его чужим именем. Я не могла прочитать ответы по лицу Тоби, поскольку каждый раз, когда я пыталась заглянуть ему в глаза, он отворачивался. Ничего нельзя было понять и из разговора, поскольку он сводился к односложным фразам: Да… хорошо… понимаю… Когда?.. Ты уверен?.. Как долго?.. Что ты увидел?.. И только?.. Хорошо, хорошо… Понял… Да… Прямо сейчас… Да, сегодня вечером… Договорились.

Он положил трубку, но избегал встречаться со мной взглядом. Впрочем, невооруженным глазом было видно, что он побледнел и сильно взволнован.

— О черт, соус! — Тоби бросился к сковородке с загустевшей массой. Судя по тому, как он перемешивал чеснок, помидоры и фарш, нервы у него были на пределе.

— Что все это значит? — спросила я.

Молчание. Он продолжал мешать соус.

— Кто звонил? — не унималась я.

Молчание. Он по-прежнему возился с соусом.

Я подошла к нему, убавила огонь под сковородкой и выхватила у него из рук ложку.

— Расскажи мне, что происходит, — потребовала я.

Он подошел к столу, где я оставила бутылку «Кьянти», налил себе бокал и залпом осушил его. После чего сказал:

— Сегодня вечером ты должна отвезти меня в Канаду.

Глава девятая

До меня дошло не сразу.

— Что ты сейчас сказал? — тихо спросила я.

Он посмотрел мне в глаза:

— Сегодня вечером ты должна отвезти меня в Канаду.

Меня задел его приказной тон. Не «Могла бы ты?..». А именно «Ты должна», как будто у меня нет выбора.

Я внимательно вгляделась в него, и его глаза тотчас выдали страх.

— Я ничего не должна, Тоби, — произнесла я так же решительно, как и он.

— Должна. Иначе федералы появятся здесь в любую минуту…

Федералы. Федеральное бюро расследований. Меня охватила дикая паника, но я старалась держать себя в руках.

— А с чего вдруг сюда явятся федералы? — резонно спросила я.

— Потому что они ищут меня.

— Но почему они тебя ищут?

— Потому…

Он замолчал.

— Потому что, мистер Джек Дэниелс? Так, кажется, звучат твоя кличка или как это у вас называется?

— Мы никогда не называем друг друга по именам, когда говорим по телефону, на случай прослушки.

— И кто же прослушивает твои разговоры?

— Те, кому интересен я и то, чем я занимаюсь.

— Да, но ты всего лишь подстрекатель толпы, осаждаешь здания университетской администрации, строчишь обличительные статейки для малотиражных левацких газет.

— Верно, но я также связан с определенной группировкой…

— Какой еще группировкой?

Он налил себе еще бокал вина и опять выпил залпом.

— «Метеорологи»[39].

О, черт, черт, черт! «Метеорологи» — самое жесткое, радикальное крыло студенческого протестного движения, сборище мутных «революционеров», которые признают лишь динамит в качестве средства достижения своих так называемых политических целей.

— Так ты «метеоролог»? — спросила я.

— Не совсем. Как я уже сказал, я аффилирован с ними…

— Аффилирован? Что это значит — ты у них что, на субподряде?

— Когда я возглавлял ячейку «Студенты за демократическое общество» в Колумбийском университете, мне приходилось контактировать с целым рядом радикальных группировок — от «Пантер» до «Метеорологов». И поскольку большинство «метеорологов» — выходцы из СДО[40], мы были особенно близки с ними. Настолько близки, что, когда я переехал в Чикаго, некоторые члены местной группировки вошли в контакт со мной. Я никогда не приветствовал их экстремизм и насильственные методы, хотя действительно полагаю, что для революционных изменений…

— Почему за тобой охотятся федералы?

Пауза. Он снова потянулся к бутылке.

— Совсем не обязательно пить, чтобы ответить на мой вопрос, — сказала я.

Он отдернул руку и вместо бутылки схватил мою пачку сигарет. Закурив, сделал две глубокие затяжки и сказал:

— Ты читала о взрывах в Чикаго пару недель назад?

— Это когда взорвали правительственное учреждение или что-то в этом роде?

— Региональный офис Министерства обороны, если точнее.

— Это ты взорвал?

— Черт возьми, нет. Говорю же, я противник насилия.

— Ты просто поддерживаешь людей, которые этим занимаются.

— Политические перемены требуют участия теоретиков, активистов и анархистов. И да, здание взорвали «метеорологи». Проблема в том, что… они поставили часовой механизм, который должен был привести бомбу в действие среди ночи, когда в здании никого нет. Но они не знали, что Министерство обороны решило обратиться к услугам частной охранной фирмы для ночного дежурства в здании. Вышло так, что в ту ночь дежурили двое охранников. Оба они погибли.

— Послушай, это всего лишь пара рабочих лошадок. Судя по твоим высказываниям, это малая цена, которую можно заплатить за политические перемены.

— Я так не думаю.

— Вздор, но это к делу не относится. Разве у этих охранников не было жен и детей?

Он жадно затянулся сигаретой.

— Думаю, да, — сказал он.

— Ты думаешь?

— Оба женаты, пятеро детей на двоих.

— Должно быть, ты очень гордишься своими друзьями-«метеорологами».

— Они не были моими друзьями, — раздраженно произнес он.

— Значит, товарищи?

— Это имеет значение?

— Так если ты не закладывал бомбу, — продолжила я, игнорируя его вопрос, — тогда почему ты в бегах?

— Потому что после неудачного взрыва двое исполнителей пару дней отсиживались у меня.

— Другими словами, ты приютил двух убийц.

— Я просто дал им возможность пересидеть у меня дома, вот и все.

— Но разве это не уголовное преступление — скрывать убийц?

— Они не убийцы.

— По мне, если они убили двух человек, значит, они убийцы… и только не говори мне, что, поскольку речь идет о политическом акте, это не убийство.

— Думай что хочешь, — сказал, он. — Факт остается фактом: как только страсти улеглись, эти ребята улизнули из города… куда — неизвестно… и тогда люди из организации предложили мне тоже на время исчезнуть, на случай, если федералы все-таки смекнут, что именно я укрывал исполнителей. Что, собственно, и произошло.

— Как они догадались?

— По телефону я не смог узнать подробности, но, похоже, у федералов был свой осведомитель в организации, потому что прошлой ночью в моей квартире провели обыск. И, как сказал парень, который звонил, они нашли записку с номером рейса «Истерн Эйрлайнз». А отсюда они уже смогли…

— Постой-ка, — перебила я его. — Ты же говорил, что добирался сюда автостопом.

Он затушил сигарету и тут же потянулся за следующей. Снова закурив, он сказал:

— Я тебя обманул. Я вылетел из О’Хара в Ла Гардиа[41], а там пересел на рейс до Портленда.

— Почему Портленд?

— Тебе будет неприятно это слышать.

— Давай вываливай.

— Потому что, когда просочились слухи, что к нам внедрили провокатора… и мне посоветовали исчезнуть… я в панике позвонил твоему отцу.

— Ты что сделал?

— Послушай, твой отец всегда был моим верным другом, и я часто обращался к нему за советом.

Я не верила ушам своим.

— И он подкинул тебе идею использовать мой дом в Мэне как временное убежище?

Теперь он старательно избегал моего гневного взгляда.

— Не совсем. Но он сказал, что, если мне случится оказаться в Мэне…

— Какой бред! — крикнула я. — Тебе приказали исчезнуть, ты обратился за советом к Джону Уинтропу Лэтаму, и он сказал…

Я запнулась, вдруг отчетливо вспомнив свой разговор с отцом в тот вечер — когда я упомянула о том, что мне позвонил Тоби и сообщил, что путешествует по стране, «сбежав» от своей докторской диссертации в Чикагском университете. И что же ответил отец?

Это вполне в духе Тоби — вот так свалиться как снег на голову. Может, он и самый яркий парнишка, который встретился мне за последние тридцать лет, но для забега на длинную дистанцию совершенно не пригоден. Это один из самых блестящих ораторов — живой, остроумный, невероятно начитанный, да к тому же сам отлично пишет. Ты бы видела статьи, которые он публиковал в «Рэмпатс» и «Нейшн». Великолепный слог и непревзойденное аналитическое мышление.

И потом:

Ты не могла бы приютить его на пару дней?

Выходит, отец с самого начала знал, что совершил Тоби, как знал и о том, что он в бегах. Отец подставил меня.

— …и он сказал: «Моя дочь осела в Мэне. В маленьком тихом городке, всего в паре часов от канадской границы. И как раз сейчас ее муж в отъезде…»

— Нет, он не так сказал.

— Позволь задать тебе вопрос, — перебила я его. — Если твоя фотография маячит во всех газетах…

— Парень, который звонил, сказал, что федералы еще не предали это дело широкой огласке. Пока они только обыскали мою квартиру, хотят встретиться со мной, но в розыск меня не объявили. Они знают, кто заложил бомбу, и полагают, что я просто «помогал и содействовал».

— И все-таки, почему же ты сразу не побежал за границу?

— Эта мысль приходила мне в голову, и я даже обсуждал ее со своими товарищами. Но изначально было подозрение, что, если федералы уже открыли охоту на меня, они будут контролировать границу. В любом случае, даже если бы они не проявили ко мне интереса, у любого, на кого в ФБР имеется пухлое досье, возникает проблема с пересечением границы. Как только ты оказываешься в Канаде, обратно в Штаты ты можешь вернуться, лишь получив специальное разрешение от американских властей.

— Значит, ты решил — с благословения моего отца — воспользоваться этой убогой квартиркой как убежищем, в надежде на то, что тебе не придется исполнять «Регтайм Кленового листа»[42]?

— Да, что-то вроде этого.

— И пока ты наслаждаешься гостеприимством дочери Великого профессора-радикала, почему бы заодно не трахнуть ее?

— Мне казалось, это было обоюдное решение.

— Да, но если бы ты не стал клеиться ко мне, я бы никогда не осмелилась сделать первый шаг. И теперь не оказалась бы в таком дерьме.

Я сжала кулаки и попыталась собраться с мыслями. После некоторых раздумий я сказала:

— Если тебе необходимо бежать в Канаду, можешь собирать свои вещи и отправляться в путь немедленно. Теперь, когда я знаю то, что знаю, я не подвезу тебя даже до окраины Пелхэма, не говоря уже о канадской границе.

— У тебя нет выбора.

— О, только давай без мелодрамы. Даже если федералы отследили твои передвижения до самого Мэна, они не догадаются…

— У кого я скрываюсь? Господи, какая же ты наивная. Да как только они пронюхают, что я в Мэне, им не составит ни малейшего труда вычислить все мои здешние контакты. И будь уверена, зная мои связи с твоим отцом, они попросту откроют его досье и обнаружат, что его дочь проживает в Мэне…

— Откуда, черт возьми?

— Ханна, для федералов твой отец — главный смутьян, классовый предатель восточного истеблишмента. И если Гувер ненавидит кого-то сильнее, чем восточный истеблишмент, так только радикалов из их рядов. Поверь мне, у федералов такое внушительное досье на Джона Уинтропа Лэтама, что им известно не только имя каждой из его любовниц, но также и время, место и поза, в которой он их трахал…

— Заткнись, — рявкнула я.

— И чтобы уж подстраховаться наверняка, они проверят подноготную и твою, и твоего мужа. Так что, поверь мне, эти ребята в курсе, что ты живешь в Пелхэме, а раз уж я в Мэне, то нетрудно догадаться…

— Хорошо, хорошо, — перебила я его, и в моем голосе отчетливо прозвучал страх. Пусть даже он полностью убедил меня, но я вовсе не собиралась помогать ему в побеге за границу. — Послушай. — Я старалась говорить спокойно и рассудительно. — Если федералы действительно явятся сюда, а тебя уже не будет, меня ждут неприятности из-за того, что я укрывала тебя, верно? С другой стороны, если я помогу тебе бежать, меня обвинят в криминале.

Он потянулся к бутылке, налил себе еще вина, залпом выпил и уставился на меня с презрением.

— Я знал, что ты попытаешься соскочить. Но тебе это не удастся, и вот почему. Если ты не отвезешь меня в Канаду и федералы схватят меня по дороге, я скажу, что ты укрывала меня все это время, пока я был в розыске, вверну и про то, что мы были любовниками, чтобы тебе уж точно не отвертеться. И даже если мне самому удастся пробраться в Канаду, как только я окажусь там, «метеорологи» сделают заявление для прессы, упомянув о том, что я сбежал из страны благодаря «братской помощи и отваге некоторых товарищей из Мэна». Обещаю тебе, что, как только федералы прочтут это, они снова возьмутся за досье твоего отца, и Пелхэм наводнят десятки агентов с моими фотографиями. И уж когда они раскопают, что я был здесь, да под чужим именем, и ты знала, кто я такой…

— Ты негодяй, — сказала я.

— Можешь называть меня как угодно. Это война. А на войне все средства хороши. И мне плевать, что ты думаешь обо мне и моих методах борьбы. Одно я знаю точно: как только стемнеет, ты повезешь меня в Канаду. А если откажешься… если заставишь меня пробираться в одиночку… — он протянул руку и схватил связку ключей от автомобиля, которую я опрометчиво оставила на кухонном столе, — я возьму твою машину и поеду сам через границу. Если меня по твоей наводке арестуют копы, я заговорю…

— Хорошо, черт с тобой, я отвезу тебя.

Он одарил меня мерзкой полуулыбкой.

— Вот и славно, — сказал он. — И обещаю тебе, если ты сделаешь все в точности так, как я скажу, вернешься в Пелхэм к завтрашнему утру, и никто даже не заметит, что тебя не было всю ночь.

Потом он спросил, нет ли у меня дорожной карты Мэна. Я ответила, что она в машине. Он попросил принести. Я вышла из дома и направилась к «вольво». Подойдя к машине, я прислонилась к пассажирской дверце, чувствуя, что у меня подкашиваются ноги.

Не думай, не думай. Просто делай то, что он просит. Покончи с этим. Возвращайся домой и моли Бога, чтобы помог тебе притвориться наивной дурочкой, когда нагрянут федералы.

Я открыла дверцу автомобиля и достала карту. Потом поднялась в квартиру.

Тоби сидел на корточках у манежа и корчил рожицы Джеффри.

— Он слегка расстроился, когда ты вышла за дверь. Так что я развлекаю его.

Я оттолкнула Тоби и взяла сына на руки:

— Я не хочу, чтобы ты даже смотрел на него.

Тоби хохотнул.

— Это как тебе будет угодно, — сказал он. — Но ты ведь знаешь, что он едет с нами в Канаду.

— Неужели ты думал, что я оставлю его одного?

— Нет, но я подумал, что, возможно, ты попытаешься пристроить его к этой тетке — просто чтобы не вовлекать мальца во все это.

— И вызвать еще большие подозрения?

— Полностью с тобой согласен. Я рад, что мы с тобой на одной волне. Могу я посмотреть карту?

Я передала ему.

— Почему бы тебе не подогреть соус, пока я планирую наш маршрут? И может, спагетти сваришь?

— Я не голодна.

— Тебе всю ночь быть за рулем, и остановиться нигде нельзя, чтобы перекусить, так что лучше сейчас поесть.

Я прошла на кухню и поставила сковороду на огонь. Потом налила воды в большую кастрюлю, в которой всегда варила спагетти, и тоже поставила на плиту. В ожидании, пока закипит вода, я достала Джеффри из манежа, усадила его на высокий стульчик и покормила яблочным пюре из баночки. Тоби снова потянулся за сигаретой из моей пачки и сделал мне знак, чтобы я подошла к столу.

— Отсюда почти прямая дорога, — сказал он. — Мы доедем до Льюистона, там выйдем на федеральную автостраду до Уотервиля, свернем на шоссе 201, а оттуда прямиком на север, до Джекмена и границы. При нормальной скорости дорога займет часов пять в один конец, не больше. Если мы выедем через час — это около половины восьмого, — с учетом того времени, что тебе придется провести в Канаде, чтобы выехать обратно через другой пропускной пункт, домой ты вернешься завтра, часам к семи утра. А поскольку это суббота, сможешь спать хоть целый день.

Я промолчала. Только кивнула.

— Пожалуй, займусь обедом, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Ты, может, пока соберешь вещи в дорогу? А потом позвонишь своему мужу.

Я юркнула в ванную, быстро разделась и приняла короткий и очень горячий душ — мне хотелось отмыться от этого Тоби Джадсона. Раза два я была близка к тому, чтобы разрыдаться, но тут же одергивала себя, запрещая поддаваться приступам жалости к себе. Надо пройти через это… и забыть как страшный сон. Я вышла из душа, вытерлась и, завернувшись в полотенце, прошла в спальню. Надела джинсы, футболку и свитер. Потом сорвала грязные простыни, достала из шкафа чистый комплект белья и застелила постель. Отыскав маленькую дорожную сумку, набила ее подгузниками, булавками, сменой детской одежды, положила баночку детской присыпки.

— Прошу к столу, — крикнул Тоби из соседней комнаты.

Я вышла из спальни с охапкой грязного постельного белья и сказала:

— Вернусь через минуту.

— Послушай, что за необходимость затевать сейчас стирку?

Я повернулась к нему спиной:

— Хочу уничтожить все следы твоего присутствия в этом доме.

Я спустилась в прачечную. Загрузила белье, засыпала порошок, включила стиральную машину. Дома я послушно приняла тарелку с пастой из рук Тоби, отвернулась от него и стала есть стоя. Тоби снова хохотнул своим мерзким смешком.

— Если тебе так больше нравится… — сказал он.

Я грохнула тарелкой по столешнице и отчеканила:

— Давайте сразу договоримся, мистер. Я буду следовать вашим указаниям. Я сделаю все, чтобы вы убрались в Канаду, — и прочь из моей жизни. Отныне я знать вас не желаю. И больше никаких разговоров — разве что уточнить маршрут. Это понятно?

— Как скажешь, — ответил он.

Я доела спагетти и поставила на плиту кофейник. В ожидании, пока сварится кофе, приготовила в дорогу пару бутылочек с молочной смесью, кинула в сумку две банки детского питания. Когда кофе был готов, перелила его в термос, потом достала из шкафчика пару пачек сигарет и тоже швырнула в сумку. Я знала, что сегодня ночью мне предстоит много курить.

— Один нюанс, но чрезвычайно важный, — сказал Тоби. — У тебя есть паспорт?

Что-что, а паспорт у меня был — я оформила его три года назад, когда на первом курсе университета собиралась в Париж. Я кивнула.

— Хорошо, и заодно найди свидетельство о рождении сына. На въезде в Канаду этого не требуется — обычно пропускают без проблем, — но на всякий случай, вдруг попадется какой-нибудь упертый офицер…

— Отлично, — сквозь зубы произнесла я. В спальне я выдвинула ящик комода, где хранила важные документы, достала паспорт и свидетельство о рождении. Потом вернулась в гостиную и сняла телефонную трубку.

— Звонишь мужу? — спросил Тоби.

Я кивнула.

— Скажи ему, что…

— Предоставь это мне, — огрызнулась я и набрала номер.

Три, четыре, пять, шесть гудков — ответа не было. Дэн, должно быть, еще не вернулся. И значит, перезвонит позже. Так что нам придется ждать его звонка, потому что, если он позвонит около десяти вечера, а я не отвечу, он забеспокоится и обратится к медсестре Басс, чтобы та проведала меня. Тут-то она и обнаружит пустую квартиру, да еще и отсутствие машины. А что будет потом…

Но предположим, мы уедем только после звонка Дэна — тогда я смогу вернуться лишь часам к десяти. И утром все заметят, что машины нет на месте (жители Пелхэма всегда замечают такие вещи). И тогда…

Семь гудков, восемь, девять…

— Никого? — спросил Тоби.

Я кивнула.

— Ладно, отбой, подождем до…

И в этот момент трубку сняли. Это был Дэн, запыхавшийся и усталый.

— Ты живой? — спросила я.

— Только что из госпиталя. Почему ты звонишь?

— Почему я звоню? Просто хотела узнать, как твой отец.

— Извини, извини, — спохватился он. — Ведь обычно я сам звоню.

— Ну, так что отец?

— Все еще держится. По-прежнему в коме, но сердце крепкое, как никогда. И я решил, что завтра уезжаю отсюда.

О, только этого мне не хватало.

— Слава богу, — произнесла я с наигранным энтузиазмом. Ты поедешь на автобусе?

— Нет, на самолете.

Час от часу не легче.

— Но это, наверное, очень дорого?

Мой старый школьный приятель, Марв Инглиш, хозяин местного турагентства, и ему удалось достать мне билет до Портленда через Сиракьюс и Бостон всего за пятьдесят баксов.

— Это… здорово. Во сколько твой рейс?

— Рано утром. Из Сиракьюса вылетаю в семь пятнадцать, но пересадка в Бостоне займет два часа…

Что ж, и на том спасибо.

— В Портленде я приземлюсь в половине одиннадцатого… и все равно это гораздо легче, чем тащиться четырнадцать часов на автобусе. Ты сможешь меня встретить?

— Э… конечно.

— А как наш гость?

— Ты знаешь, оказывается, ему тоже завтра надо уезжать.

— Значит, я все правильно рассчитал.

— Да.

— Ты в порядке?

— Что ты имеешь в виду?

— Просто у тебя напряженный голос.

— Не выспалась из-за малыша, — сказала я. — Вот и сейчас никак не угомонится.

— Ничего, это пройдет. Я жду не дождусь, когда выберусь отсюда, — сказал он.

— Здорово, что ты возвращаешься, — солгала я.

Повесив трубку, я повернулась к Тоби и сказала:

— Надо выезжать немедленно.

— Я догадался.

Я подошла к окну и выглянула на улицу. Уже стемнело. Без четверти семь. Все магазины на главной улице закрыты. Город опустел.

— Путь свободен? — спросил он.

— Да.

— Тогда вперед.

Тоби первым спустился к машине, прихватив свой рюкзак и мою дорожную сумку. Я сменила Джеффу подгузник, переодела его в новый комбинезон и вовремя вспомнила, что нужно взять с собой пустышки и пару резиновых игрушек, чтобы он не скучал в дороге. Потом, оставив свет в гостиной (на случай, если кто-то из прохожих бросит взгляд на наши окна), я взяла сына на руки и вышла из дому. Пока мы спускались по лестнице, он расплакался — явно недовольный тем, что его вынесли на осенний холод, да еще в темноту. Я села за руль и протянула руку за ключами от машины.

— Теперь без шуток, — сказал Тоби. — Если вздумаешь отвезти меня в полицию, обещаю, что…

— Заткнись, черт возьми, и дай мне ключи.

Он от души расхохотался и положил мне на ладонь связку ключей. Я включила зажигание и тронулась с места. Джефф продолжал надрываться.

— Он собирается реветь всю дорогу до самой границы? — спросил Тоби.

— Если так, считай, что нам не повезло.

Я вырулила на центральную улицу. Она казалась пустынной. Пока…

— О, черт, — выдохнула я.

— Не останавливайся.

— Это Билли, — сказала я, узнав его по прыгающей походке и поникшей голове.

Заслышав звук приближающейся машины, Билли встрепенулся.

— Махни ему рукой, — сказал Тоби.

— Не указывай, что мне делать, — проворчала я. Но, поравнявшись с Билли, все-таки кивнула ему. Он робко улыбнулся и, конечно, заметил, что нас в машине трое.

— Если он что-нибудь вякнет, просто скажи, что отвозила меня на автовокзал «Грейхаунд» в Льюистоне.

— Я уже это продумала.

— Браво. Сворачивай здесь.

— Я знаю дорогу в Льюистон.

Мы замолчали — надолго, на целых пять часов. Перед тем как тронуться в путь, я бросила на приборную панель пачку сигарет, и мы медленно опустошали ее, двигаясь на север. Узкая объездная дорога на Льюистон была пустынна. Когда мы выехали на федеральную автостраду, я старалась соблюдать скоростной режим, хотя и было желание двигаться миль на пять в час быстрее. Я постоянно поглядывала на часы. К тому времени как мы добрались до Уотервиля и поворота на шоссе 201, Джефф заснул. Включив радио, я настроилась на волну Хосе, ночного диджея, который всегда казался слегка обдолбанным и питал слабость к «Пинк Флойд», «Айрон Баттерфлай» и другим наркоманским группам. Сидевший рядом со мной Тоби был глубоко погружен в свои мысли — смолил одну сигарету за другой, уставившись в окно; похоже, он всерьез воспринял мой запрет на разговоры. Вид у него был задумчивый, усталый и слегка встревоженный. А я? Сотни разных мыслей вихрем кружили в моей голове. Я думала об отце, о муже, о том дерьме, что сидело сейчас рядом, о том, что отец предал меня, что я предала Дэна, что этот страшный человечек использовал всех нас в своих целях и что я виновата во всем, что с нами произошло. Мне так хотелось поговорить сейчас с Марджи и все рассказать ей, но я боялась, что телефон могут прослушивать, что федералы будут поджидать меня дома к моменту моего возвращения (или, хуже того, уже стоят на границе, готовые схватить нас). Я мучилась вопросами, устоит ли мой брак после таких испытаний и не захочет ли Дэн отобрать у меня сына, тем более, если меня обвинят в уголовном преступлении; думала я и о том, что никогда больше не смогу общаться с отцом после всего этого, и что еще никогда в жизни не была так напугана, и…

— Давай остановимся на минутку, — сказал Тоби, кивая на автозаправку на пересечении федеральной автострады и шоссе 201. — Нам пора заправиться, а мне надо отлить.

Мы съехали с трассы к бензоколонке. Как только я заглушила двигатель, Тоби вынул ключи из замка зажигания и сунул их в карман.

— Так надежнее, — сказал он.

Мне хотелось обрушить на него поток ругательств, но не было сил от усталости и напряжения. Поэтому я просто сказала: «Прекрасно» — и вышла из машины проверить Джеффа. Малыш крепко спал. Я посмотрела на часы. Девять часов восемнадцать минут. Три часа до границы, все идет хорошо. Пока мы укладываемся в график.

Заправщик — пожилой, со спичкой в уголке рта — подошел к нам, залил полный бак бензина, плеснул на лобовое стекло воды и протер его губкой. Тоби вернулся с тремя пачками сигарет.

— Подумал, что могут понадобиться.

— Да, это точно. Ключи. Теперь моя очередь отливать.

— Ты всерьез думаешь, что я могу уехать с твоим сыном на заднем сиденье?

Нет, я так не думала, но мне хотелось продемонстрировать степень моего недоверия к нему. Так что я протянула руку и щелкнула пальцами. Очередная ухмылка на его лице — и он вернул мне ключи.

Я прошла в вонючий туалет и, стараясь не дышать, наспех облегчилась. Потом слегка ополоснула лицо, избегая смотреть в треснутое зеркало над умывальником. Меньше всего мне сейчас хотелось разглядывать себя, если вообще видеть.

Когда я вернулась к машине, Тоби расплачивался с заправщиком. Я запрыгнула на водительское сиденье, и мужчина сказал, обращаясь к Тоби:

— Сажаешь девушку за руль? Смело.

— Мне надо поспать, — успокоил его Тоби.

Он устроился на пассажирском сиденье и хлопнул дверью.

— Тоже мне, женофоб дерьмовый, — услышала я.

— Такой же, как и ты.

Это были последние слова, которыми мы обменялись за следующие сто тридцать миль пути. Дорога на север была длинной, лесистой, тихой и медленной. Деревья стояли плотной стеной, заграждая лунный свет, и мне приходилось до боли щуриться, чтобы различить в свете фар крутые подъемы, которых становилось все больше на подъезде к Канаде. Мы проскочили пару неприметных городков, и это были единственные населенные пункты на всем бесконечном и безлюдном пространстве. Это напомнило мне (как будто я нуждалась в напоминании), каким унылым и одиноким может быть штат Мэн. Меня тревожила мысль о том, что, если мы, не дай бог, сломаемся, помощи ждать неоткуда до самого утра. А к тому времени…

Я потянулась за очередной сигаретой, и мой взгляд упал на часы. Десять двадцать три. Неужели прошел целый час?

— Хочешь кофе? — спросил Тоби.

— Да, — ответила я.

Он полез за термосом, отвинтил крышку и налил мне кофе. Я кое-как пристроила чашку в руке, медленно потягивая кофе маленькими глотками. Допив, молча вернула чашку Тоби. Потом снова закурила, глубоко затягиваясь.

Радиостанция, которую я слушала, постепенно уходила из эфира. Я покрутила ручку настройки, и ночной диджей затараторил по-французски. Квебек был совсем близко. Утопив педаль газа, я пролетела мимо дорожного указателя с надписью «Граница — 15 миль».

Спустя четверть часа мы въехали в город. Джекмен. Часы на приборной доске показывали двенадцать десять. Тоби попросил притормозить у обочины. Я остановилась напротив здания местного суда.

— Дальше я сам поведу машину, — сказал он. — Так будет выглядеть солиднее. А ты пересядешь на заднее сиденье и притворишься, что спишь рядом с ребенком. Если канадские пограничники захотят задать тебе вопросы, сделаешь вид, будто тебя разбудили. Но я думаю, что они и так нас пропустят, к тому же если ты будешь спать, они не смогут разглядеть твоего лица… ты ведь этого хотела, верно?

— Да, именно этого я и хотела.

— И оставь мне свой паспорт и свидетельство о рождении, на случай, если захотят их посмотреть.

Я достала документы и положила их на приборную доску. Потом открыла дверцу, вышла из машины и пересела назад. Джефф завозился и недовольно запыхтел. Тут я заметила, что он выплюнул пустышку. Я пошарила рукой по полу, отыскала пустышку, облизала ее и сунула обратно в беззубые десны малыша, затем вытянулась на заднем сиденье, привалившись головой к детскому креслу.

— Готова? — спросил Тоби.

— Да, — буркнула я и закрыла глаза.

До границы было минут пять езды. Я почувствовала, как мы притормаживаем. Тоби выключил радио. С минуту мы стояли, потом машина слегка дернулась вперед и снова остановилась. Я слышала, как опустилось стекло и чей-то голос с квебекским акцентом произнес:

— Добро пожаловать в Канаду. Могу я взглянуть на ваши документы?

Шорох бумаг, пауза, и снова голос:

— Что привело вас в Канаду, мистер Уолкер?

Мистер Уолкер?

— В гости на уик-энд, к друзьям в Квебек-Сити.

Луч фонарика ударил мне в лицо. Я заморгала, как будто спросонья. Приподнявшись, я удивленно взглянула на пограничника.

— Desole… извините, — пробормотал он.

— Спи, дорогая, — сказал Тоби.

Я снова легла, накрыв лицо ладонью.

— Поздновато для путешествия, — сказал пограничник.

— В шесть вечера закончил работу, к тому же с малышом мы можем ездить на дальние расстояния только по ночам, когда он крепко спит.

— Мне ли не знать, — сказал пограничник. — Мои две девчонки начинали реветь, если больше получаса находились в машине. Что-нибудь есть задекларировать?

— Ничего.

— Сигареты, алкоголь, продукты?

— Нет.

— И вы возвращаетесь в Штаты… когда?

— В воскресенье вечером.

— Хороших выходных в Квебеке, — пожелал он.

— Спасибо, — сказал Тоби, трогаясь с места. Уже через минуту мы снова набирали скорость. — Пока не вставай… на всякий случай, — предупредил он.

— Не буду.

— Что ж, все прошло гладко. Я, правда, и не ожидал особых трудностей. Семейные пары всегда пропускают без проблем.

Значит, еще и поэтому он хотел, чтобы я перевезла его через границу. Мужчина с женой и ребенком вряд ли вызовет подозрения у пограничников, которые решат, что семья просто едет в гости на выходные.

— Порядок, — сказал он, когда мы удалились на несколько миль от границы. — Теперь можешь сесть.

— Разве ты не выйдешь здесь? — спросила я, когда мы проехали дорожный щит, благодаривший нас за посещение города Армстронга.

— Нет.

— Тогда где?

— Еще миль сорок к северу. Там большой город Сейнт-Джордж.

— Сорок миль? Это же съест еще полтора часа моего времени!

— Ничем не могу помочь. Именно там у меня назначено рандеву.

— Рандеву? — возмутилась я.

— Ты же не думаешь, будто я отправился в Канаду, чтобы отсидеться там, как последний придурок? Когда идет война, у нас везде свои люди.

— Выходит, ты знал, что едешь в Сейнт-Джордж, как только тебе позвонили?

— Какое это сейчас имеет значение? Еще сорок миль, и я исчезну из твоей жизни. И да, это может означать, что ты не вернешься в Пелхэм раньше девяти, но подумаешь, какие мелочи. Пусть муженек потомится в аэропорту…

Джефф проснулся и заплакал. Я тотчас отстегнула ремень безопасности и вытащила его из детского кресла, усадив к себе на колени.

— Все хорошо, все хорошо, — сказала я, прижимая его к себе и доставая из сумки бутылочку со смесью.

Но он отпихнул бутылку и увеличил громкость своего крика на несколько децибел.

— Тебе придется остановиться, — сказала я. — Его нужно переодеть.

— Мое рандеву назначено на двенадцать тридцать, я и так опаздываю, так что извини.

— Останови машину, — потребовала я.

— Нет, — сказал он и прибавил газу.

Мне как-то удалось переодеть Джеффа на заднем сиденье, хотя мы дважды попадали в дорожные ямы, и малыш едва не выскочил у меня из рук. Грязный подгузник я оставила на полу, с трудом поборов искушение водрузить его на голову Тоби Джадсону. Но сейчас было не время для театральных жестов. Чем скорее мы доберемся до Сейнт-Джорджа, тем лучше, решила я.

В час десять впереди показались огни довольно большого города. Через несколько минут мы были на окраине. У дороги стояла маленькая мельница. Подъезжая к ней, Тоби посигналил фарами. Темноту прорезала ответная вспышка. Тоби свернул к мельнице, погасив сигнальные огни. Нас вдруг ослепил свет фар приближающейся машины. Тоби остановился и заглушил мотор.

— Что происходит, черт возьми? — прошипела я.

— Они просто хотят убедиться, что это мы, а не копы.

Я услышала звук открывшейся дверцы и чьи-то шаги. Темная фигура приблизилась к нашей машине. Теперь я поняла, почему они ослепили нас светом фар — чтобы я не могла разглядеть человека, который подошел к Тоби. Я могла различить лишь контуры его головы, когда он заглянул в окно со стороны водителя и постучал два раза по стеклу. В ответ Тоби вскинул сжатый кулак в приветственном салюте. Потом фигура удалилась, в следующее мгновение фары погасли, и мы погрузились в кромешную темноту, так что стало больно глазам. Джефф начал подвывать, но я сунула ему в рот бутылку с соской, и он успокоился.

— Ну, вот, — сказал Тоби. — Я на месте. Слушай меня. Сейчас я выйду, заберу свою сумку из багажника, потом пересяду в другую машину. Ты останешься на заднем сиденье, пока машина не отъедет, и выждешь еще пять минут. Если ты этого не сделаешь, будут проблемы.

— Что-нибудь еще?

Он полез в карман, достал пачку денег и положил банкноту на пассажирское сиденье.

— Здесь двадцать канадских долларов — заправишься перед пропускным пунктом Кобурн-Фоллз.

— Мне не нужны твои деньги, — сказала я, тут же подумав о том, что этот мерзавец приехал в Пелхэм с пачкой канадских долларов, на всякий случай…

— Когда выедешь отсюда, — продолжил он, оставив мои слова без комментариев, — сворачивай на шоссе 204 к озеру Мегантик. Потом на трассу 161, до Вобурна. La frontier в americaine[43] всего в нескольких милях. Если все пройдет нормально, ты пересечешь границу и вернешься в Страну свободы около трех часов ночи. Американский пограничник наверняка заинтересуется, почему ты путешествуешь с ребенком ночью. Скажешь, что навещала друзей в Монреале, а поздно вечером тебе позвонил муж и сообщил, что его отец при смерти, так что ты рванула назад… бла-бла-бла. Если он что-нибудь заподозрит, то может обыскать машину, но, поскольку там все чисто, он не станет тебя задерживать, даже если твоя история покажется ему сомнительной. Ну а потом у тебя прямая дорога на Льюистон и Пелхэм.

— А когда ко мне не сегодня завтра нагрянут федералы, что им говорить?

Он рассмеялся:

— Они не будут устраивать на тебя облаву.

— Если они узнают, что ты вылетел из Чикаго в Мэн…

— Я не летел из Чикаго. Я передвигался автостопом, это гораздо безопаснее… на случай, если они контролируют автовокзалы, аэропорты…

— Постой, ты же сам говорил, что при обыске твоей квартиры они обнаружили записанный на клочке бумаги номер рейса «Истерн Эйрлайнз»…

— Я солгал… чтобы припугнуть тебя и заставить ехать в Канаду. Да, признаюсь, это была еще одна подлость с моей стороны, но от имени Революции я благодарю тебя за твой маленький, но существенный вклад в…

— Убирайся, — перебила я его.

— Твое желание для меня закон. Одно скажу напоследок: при всей твоей ненависти ко мне, я все-таки человек слова. Ты здорово выручила меня, и я сдержу свое обещание: если вдруг меня когда-нибудь спросят, кто помог мне перебраться через границу, я не назову твоего имени. И мой тебе совет: забудь о том, что все это было.

— Поверь, именно это я и собиралась сделать. А теперь пошел вон.

— Сделай себе одолжение, Ханна, не пытайся все время быть умницей.

— Я сказала: пошел вон.

Прощальная елейная улыбка. Почему такие, как он, всегда ставят себя выше других? Не пытайся все время быть умницей. Но если что и доказали последние два дня, так только то, что не такая уж я и умница. Напротив, я поставила под удар все, что составляло мою жизнь, — и ради чего?..

Тоби два раза моргнул фарами. Ему ответили «морзянкой» вспыхнувшие фары машины напротив.

— Пора, — сказал он. — Помни, что тебе нужно подождать пять минут. Будь счастлива… если сможешь.

Внезапно ударил свет фар, ослепив нас своим белым сиянием. Тоби вышел из машины, хлопнув дверью. Я услышала, как открылась и закрылась крышка багажника, и его шаги захрустели по гравию. В следующее мгновение заурчал двигатель, и огни стали удаляться, а вскоре и вовсе исчезли.

Я четко выполняла инструкции. Я сидела сзади, крепко прижимая к себе Джеффа, пытаясь успокоиться, не дать всему, что копилось во мне, прорваться наружу. Я знала, что если зарыдаю, то уже не смогу остановиться, а мне сейчас нужно думать только о том, чтобы вернуться домой.

Как только истекли положенные пять минут, я усадила Джеффа в детское кресло, пристегнула его ремнем безопасности (он этого терпеть не мог, о чем не замедлил напомнить громким криком), пересела за руль, закурила (осуществив мечту последних двадцати минут), опрокинула полчашки кофе, завела двигатель и вырулила на дорогу.

Было начало третьего. Я следовала маршрутом, который подсказал Тоби, — медленно проехала через центр спящего города Сейнт-Джордж, потом свернула на шоссе 204 в сторону озера Мегантик.

Я поборола искушение прибавить скорость — двухрядное шоссе больше напоминало горный серпантин — и испытала облегчение, когда увидела озеро и поворот с указателем «Шоссе 161. Вобурн. La frontiere americaіne».

Эта дорога оказалась еще более узкой и очень темной. Я все твердила себе: будь естественной с пограничником… веди себя как обычно… и он купится на твою историю. Выдашь свой страх — и окажешься в тесной камере, где тебе начнут задавать вопросы, на которые лучше не отвечать.

Через каждые пять километров дорожные указатели предупреждали о приближении к границе. Каждый из них вызывал у меня нарастающее чувство страха, и, хотя я пыталась убедить себя в том, что преувеличиваю опасность, от напряжения и усталости я совсем потеряла голову. Как ни крути, а факт оставался фактом: я помогла находящемуся в розыске преступнику пересечь государственную границу… и хотя меня вынудили к этому, я все равно способствовала побегу… из-за страха, что он выдаст тайну нашей интрижки. Я даже слышала строгий голос старикана-судьи, который, неодобрительно поглядывая на меня, говорит, что мой корыстный интерес в сокрытии греха супружеской измены лишает меня права на оправдание и у него нет другого выбора, кроме как приговорить меня к…

La frontiere americaіne — 3 километра.

Короткая остановка на заправке, и через десять минут граница.

Спокойно, спокойно…

Я вдруг пожалела о том, что совсем не верую ни в Бога Всемогущего, ни в Иегову, ни в альфу и омегу, ни во что. Потому что сейчас был самый подходящий момент для молитвы. Впрочем, за последние дни я и так переборщила с лицемерием. И не стоило усугублять вину, вымаливая помощь у Всевышнего, которого, я знала, не существует.

Так что вместо Бога я обратилась к себе и поклялась, что, если мне удастся пережить это испытание, если я благополучно пересеку границу и федералы не нагрянут ко мне домой, если этот негодяй Джадсон не проболтается о том, кто перевез его в Канаду, и если Дэн не выведет меня на чистую воду, я искуплю свою вину примерным поведением. Я смирюсь с ролью жены Дэна. Я последую за ним всюду, куда забросит его карьера. Я буду его поддержкой и опорой, я похороню свои мечты о свободе. Я буду делать все, что в моих силах, во благо Джеффа и наших будущих детей. Их нужды и нужды моего мужа отныне будут для меня на первом месте. И я покорно приму все компромиссы и ограничения верной жены и матери, сознавая, что, если только вскроется мой эгоистичный и корыстный обман, я потеряю все. Можно убежать от своих поступков, но от себя не убежишь. Это цена, которую приходится платить за все. И если в будущем мне придется оплакивать свободу, от которой я отказалась, жалеть о том, что я обрекла себя на убогую роль домохозяйки, я всегда буду напоминать себе о том, что это расплата за мои грехи и что, возможно, я еще легко отделалась.

La frontiere americaine — 1 километр.

Впереди показалась бензоколонка. Я заправилась. Выбросила грязный подгузник. Очистила пепельницу, забитую окурками. Потом вытащила Джеффа из кресла и немного покачала его на свежем воздухе. Зайдя в магазин, я заплатила одиннадцать долларов за полный бак бензина (боже, ну и цены у них!), а на сдачу купила пять пачек сигарет, пару шоколадных батончиков и большую чашку кофе. Затем я снова загрузила Джеффа в детское кресло и всучила ему резиновую погремушку, которой он, похоже, обрадовался, и я надеялась, что она отвлечет его на время пока мы будем пересекать границу Соединенных Штатов. Наконец я села за руль, сделала глубокий вдох, повернула ключ в замке зажигания и тронулась с места.

На выезде из Канады не было никаких препятствий — лишь дорожный щит благодарил нас за посещение страны и желал Bon Retour[44]. Дальше тянулись пятьсот ярдов нейтральной территории, и вот я подкатила к будке с развевающимся на флагштоке звездно-полосатым полотнищем и приветственным плакатом: «Добро пожаловать в Соединенные Штаты!»

Я была единственным путешественником в столь поздний час. Пограничник медленно вышел из будки. Это был коренастый мужчина лет тридцати — сорока, в зеленой униформе и широкополой шляпе лесника. Он приблизился к машине, кивнул мне, потом изучил номерные знаки, еще раз обошел автомобиль и остановился возле открытого пассажирского окна.

— Добрый вечер, мэм, — сказал он.

— Здравствуйте. — Я выдавила из себя улыбку.

— Вы что-то очень поздно путешествуете… или, скорее, очень рано.

— Это не от меня зависело, сэр. — И я объяснила, что навещала своих друзей в Квебеке, но несколько часов назад позвонил мой муж, сообщив, что его отец умирает. — Я бы могла остаться до утра, но знала, что не прощу себе, если не вернусь…

— Да, я понимаю. Как давно вы выехали из Штатов?

— Два дня назад.

— У вас есть документы на вас и на ребенка?

Я вручила ему паспорт и свидетельство о рождении.

— Это железное удостоверение личности, — улыбнулся он.

Внимательно изучив документы, он вернул их мне и спросил, везу ли я что-то из Канады.

— Разве что пару пачек сигарет.

— Что ж, можете ехать. Только не гоните.

И он махнул мне рукой на прощание.

Я помахала в ответ. Первый барьер взят. Я бросила взгляд на часы. Три часа десять минут. Если мне удастся держать скорость, в Пелхэме я могу оказаться в половине девятого — времени достаточно, чтобы помыть посуду, наспех прибраться в квартире, принять душ и домчаться до аэропорта Портленда.

Джефф капризничал всю дорогу. Я дважды останавливалась, чтобы переодеть/покормить/убаюкать его, а он все не успокаивался. Но у меня не было другого выбора, кроме как мчаться вперед, стараясь не заснуть за рулем, настраивая себя на долгий и утомительный день.

Солнце взошло в начале восьмого. А еще через пятьдесят минут я въехала в Пелхэм. Как только я принесла Джеффа в дом и уложила, он вырубился. Как же я ему позавидовала. Если учесть, что и ночь накануне выдалась без сна (все из-за моих мук совести и сексуального безумия), я бодрствовала вот уже двое суток.

Впрочем, у меня не было времени на то, чтобы копаться в своих ощущениях. Я знала, что надо привести дом в порядок и поскорее выматываться. Так что я поспешила на кухню, перемыла всю посуду и сковородки, почистила ванную, пропылесосила спальню и проверила, не осталось ли возле кровати каких-нибудь следов чужого присутствия (вроде сигаретного окурка или мужского белья). Потом я приготовила кофе и бросилась в душ, под мощную струю воды, надеясь взбодриться. Потом спустилась в прачечную с охапкой белья и с ужасом заметила, что простыни, которые были запущены в стирку прошлой ночью, уже сохли, развешанные на бельевой веревке. Я застыла в изумлении, задаваясь вопросом, не сошла ли я с ума, забыв о том, что сама их развесила, и тут за моей спиной раздался голос:

— Надеюсь, ты не против, что я помог тебе с бельем?

Я обернулась. Это был Билли, он стоял с ведром в одной руке и длинной лестницей под мышкой.

— Это ты развесил простыни?

— Да, — широко улыбнулся он. — Видел, как ты положила их в стирку вчера вечером, перед тем как уехала с этим парнем…

— Ты видел меня в прачечной?

— Да, я просто шел мимо…

— Билли, — произнесла я спокойным и рассудительным тоном, — прачечная находится на заднем дворе… и это означает, что ты мог видеть меня, только если намеренно зашел во двор…

— Я не шпионил, не подумай ничего такого, — вдруг начал оправдываться он. — Я просто наблюдал, вот и все.

— Послушай, я не сержусь на тебя, — сказала я, решив, что сейчас не время обсуждать, в чем разница между «шпионить» и «наблюдать».

— Точно?

— Абсолютно.

— Вот и хорошо, потому что я собирался помыть вам окна сегодня утром.

— Это совсем не обязательно.

— Я обещал доктору еще неделю назад, до его отъезда.

— Что ж, тогда, конечно, вымой.

— Ты точно не сердишься на меня?

— Мы же друзья, Билли.

Счастливая улыбка разлилась по его лицу.

— Конечно, друзья, — сказал он, — и я никому не скажу, что видел, как ты ночью уезжала из города с тем парнем.

О боже…

— Я просто отвозила его на автовокзал в Льюистон.

— Но тебя не было всю ночь.

— Откуда ты знаешь?

— Твоей машины не было на месте до самого утра.

— У меня спустило колесо, пришлось заночевать в мотеле.

— С парнем? — усмехнулся он.

— Вот уж нет, — ответила я. — Он уже уехал на автобусе, прежде чем у меня спустило колесо.

— Ты поцеловала его на прощание?

— Что?

— Я однажды видел, как ты целовала его.

— Где ты это видел?

— В твоем окне.

— Когда?

— Как-то вечером, пару дней назад.

— Во сколько?

— О, было уже довольно поздно. Я как раз гулял, а у тебя в окне горел свет, я посмотрел и увидел, как ты целуешь того парня.

— Кто-нибудь еще был с тобой?

— Да нет, откуда… На улице уже не было ни души. Я один гулял.

— И ты говорил кому-то, что видел меня?..

— Да нет же, черт возьми. Ты же мой друг. Я бы никогда не предал друга.

Я уже хотела коснуться его руки, но передумала, вспомнив, что произошло однажды, когда я совершила такую ошибку.

— Я очень ценю это, Билли. У друзей бывают секреты, и я очень, очень рада, что ты сохранишь все в тайне.

— Ты хочешь уйти от доктора к этому парню? — спросил он, все так же непринужденно и беззлобно.

— Конечно нет. Это был всего лишь поцелуй на ночь, вполне безобидный.

— Долгим поцелуй на ночь, насколько я заметил, — сказал он, заливаясь своим глуповатым смехом.

Я не могла понять, то ли он угрожает мне… то ли это его манера пересказывать события.

— Это был всего лишь поцелуй, вот и все. Но если ты расскажешь кому-нибудь про этот поцелуй и про то, что я не ночевала дома, у меня будут большие проблемы.

— И ты перестанешь со мной дружить?

— Давай так рассуждать: предположим, ты доверил мне свой секрет, а я всем разболтала, — как ты отнесешься ко мне после этого?

— Я перестану с тобой дружить.

— И правильно сделаешь, — сказала я. — Потому что друзья умеют хранить секреты.

— Конечно умеют.

— Значит, я могу доверить тебе свой секрет, Билли?

— Еще бы.

— Спасибо тебе.

Он смущенно улыбнулся и сказал:

— Могу я теперь помыть у вас окна?

Всю дорогу до аэропорта Портленда меня мутило. Я страшно переживала, что Билли ненароком проболтается, и тогда вся моя жизнь полетит в тартарары. Вскрыв новую пачку сигарет, я выкурила три штуки подряд. Мои легкие уже разрывались после восемнадцати часов непрерывного курения.

Дэн вышел из здания аэропорта, помахал нам, потом устало обнял и поцеловал меня, взял на руки Джеффа, сказав «Привет, богатырь», и снова передал его мне.

Когда мы сели в машину, он потянул носом, поморщился от стойкого запаха сигаретного дыма:

— Боже правый, ты что смолишь как паровоз?

Я промолчала, но втайне обрадовалась, что он сам сел за руль. Сидя на пассажирском месте, я слушала его злой монолог с жалобами на медперсонал заштатного госпиталя Гленз Фоллз и равнодушие некоторых давних соседей…

— Я тебя утомил? — спросил он.

Я встрепенулась, догадавшись, что задремала.

— Извини. Наш сын устроил мне сегодня веселую ночь. Будил через каждые два часа.

— Я совсем не хотел предстать старой брюзгой. Просто неделя выдалась жуткая.

Я погладила его по щеке:

— Хорошо, что ты вернулся.

— Твой гость уехал?

— Вчера вечером.

— Мешал тебе?

— Немного. Это один из тех занудных леваков, которые постоянно рассуждают о революции.

— Что ж, уверен, твой отец был доволен, что ты его приютила.

— Не сомневаюсь.

По дороге домой мы заехали в Бриджтон за продуктами. Когда мы подъехали к Пелхэму, я почему-то представила, что у врачебного кабинета нас встречает Билли и бросается ко мне со словами: «Я так никому и не рассказал, что ты целовалась с тем парнем!» Но Билли, слава богу, не было. Дэн скользнул взглядом по квартире и проворчал, что пора встретиться «с этим Симсом» и выяснить, когда мы сможем переехать в дом Бланда. Я приготовила ланч. Потом, когда Джефф заснул, Дэн положил руку мне на бедро и кивнул в сторону спальни. Хотя мне хотелось кричать от усталости, я послушно последовала за ним, разделась, расставила ноги и попыталась изобразить страсть.

Потом я провалилась в сон и проснулась от телефонного звонка. За окном было уже темно. Я посмотрела на часы. Пять сорок две вечера. Я проспала около трех часов. Дэн заглянул в спальню:

— Чувствуешь себя лучше?

— Да, немного. Спасибо, что дал мне подремать.

— Не стоит. Послушай, звонит твой отец.

— Скажи ему, что я перезвоню.

Но я не стала перезванивать ему в тот вечер. На следующее утро телефон зазвонил в половине девятого. Но это был не мой отец — звонила медсестра Басс, она хотела поговорить с Дэном. Положив трубку, он потянулся за пальто и своим медицинским чемоданчиком:

— Похоже, у сына Джози Адамс разыгрался тонзиллит. Я вернусь через час, не позже.

Прошло пять минут, и снова раздался телефонный звонок.

— Ханна, это отец.

Я молчала.

— Ханна?

— Что?

— Ты в порядке?

Я не ответила.

— Ханна?

— Что?

— Ты чем-то расстроена?

— С чего вдруг?

— Послушай, как бы то ни было, я просто хотел сказать тебе, что разговаривал с нашим общим другом, и он рассказал, как ты помогла ему. Я так рад, что ты…

Я повесила трубку и еще какое-то время стояла, вцепившись в подлокотник кресла, пытаясь успокоиться. Ты чем-то расстроена? Да разве его волнуют чувства других? Неужели он занят только собой? Но он ведь должен был понимать, что, посылая ко мне этого негодяя, он создавал мне проблемы с федеральными властями. А иначе с чего бы он стал шифроваться, упоминая о «нашем общем друге»?

Снова зазвонил телефон.

— Кажется, связь прервалась, — сказал он.

— Нет, это я повесила трубку.

— Ханна, я не хотел подвергать тебя опасности.

— Но ты это сделал, сделал, ты…

Я разрыдалась. Все, что я держала в себе столько дней, вдруг выплеснулось потоком злых слез. Я снова повесила трубку. Телефон опять зазвонил. Я бросилась из гостиной в ванную. Наполнила раковину холодной водой. Телефон не умолкал. Мне понадобилась добрая четверть часа, чтобы успокоиться. Я ополоснула лицо холодной водой и случайно заглянула в зеркало, откуда на меня смотрели красные, воспаленные от слез глаза в обрамлении темных кругов. Мне даже показалось, что я стала выглядеть старше, хотя мудрости уж точно не прибавилось.

Я вытерла лицо полотенцем, прошла на кухню и поставила кофейник на плиту. Плеснула себе в стакан немного виски и залпом выпила. Затем решила повторить и почувствовала себя намного лучше, когда анестезирующее тепло разлилось по телу. Я закурила. Налила в чашку кофе. Глубоко вздохнула. Снова зазвонил телефон. Я сняла трубку.

— Ханна…

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Пожалуйста, выслушай меня.

— Нет.

— Я виноват.

— Хорошо. Рада, что ты это понимаешь.

Я повесила трубку. Телефон все звонил и звонил. Я так и не ответила.

После этого отец больше не звонил. Но через три дня, утром, когда Дэн уже ушел на работу, курьер доставил мне письмо с почтовым штемпелем Берлингтона, штат Вермонт. Я узнала аккуратный и четкий почерк отца на конверте и, хотя и расписалась в получении письма, тотчас порвала его и выбросила. Потом я усадила Джеффа в коляску, отвезла его к Бэбс и зашла в «Миллерз» за прессой и сигаретами. Придя в библиотеку, приготовила кофе и раскрыла купленную газету. Просматривая «Глоб», наткнулась на маленькую заметку от информагентства ЮПИ в рубрике «КОРОТКО О СОБЫТИЯХ В СТРАНЕ».

БЕГСТВО «МЕТЕОРОЛОГА» В КАНАДУ

Тобиас Джадсон, 27 лет, в прошлом один из лидеров организации «Студенты за демократическое общество», организатор сидячей забастовки в Колумбийском университете в ходе студенческих беспорядков 1967 года, бежал в Канаду, опасаясь ареста в связи с обвинением в причастности к взрыву здания Министерства обороны в Чикаго 26 октября. В заявлении, распространенном левацкими изданиями, Джадсон подтвердил, что, хотя и не являлся членом группировки «метеорологов», взявшей на себя ответственность за чикагский взрыв, помогал своим «товарищам по борьбе» и был вынужден бежать в Канаду, чтобы избежать преследования со стороны федеральных властей. Согласно данным Федерального бюро расследований, Джадсон давно был связан с группировкой «метеорологов» и укрывал в своем доме двух террористов — Джеймса Джозефа Макнейми и Мустафу Айдионга, исполнителей взрыва в здании Минобороны, повлекшего смерть двух охранников. ФБР сообщает, что тесно сотрудничает с Королевской канадской конной полицией с целью задержания Джадсона, который недавно был замечен в Монреале.

Я перечитала заметку дважды, с облегчением отметив, что нет фотографии Тоби и не указаны его многочисленные вымышленные имена, одним из которых, Тобиас Мейлмен, он представлялся здесь, в Пелхэме. Я знала, что Эстель каждое утро читает «Глоб», но не думала, что она, без фотографии, сможет связать «метеоролога» в бегах с тем парнем, что заходил к нам в библиотеку. На самом деле она почти не упоминала о Тоби, разве что в понедельник, сразу после возвращения Дэна, встретила меня на работе репликой: «Назад к супружеской рутине?»

В тот день я просмотрела все местные газеты в поисках какой-либо информации о Джадсоне или его фотографий. «Портленд пресс геральд» перепечатала ту же заметку ЮПИ из «Глоб», правда сократив ее до трех строчек и спрятав в самом углу страницы. Вечером, дома, я с особым вниманием слушала телерепортажи. Но ни одна из трех телекомпаний, ни одна радиостанция, включая бостонскую, не уделила ему внимания.

Шли дни, и каждое утро я просыпалась в диком страхе, что именно сегодня нагрянут федералы; или Джадсон выступит с очередным идиотским заявлением из северных широт, втянув меня в свои разборки с властями; или же Билли по секрету расскажет медсестре Басс, что видел меня в объятиях Мистера Революционера; а то и отец явится с упреками, и тогда страшная правда хлынет потоком и утопит меня.

Но… ничего не происходило. Я просыпалась. Готовила завтрак мужу и сыну. Занималась привычными домашними делами. Шла на работу. Забирала Джеффа, возвращалась с ним домой. Приходил с дежурства Дэн. Мы ужинали. Разговаривали. Смотрели телевизор или читали. Дважды в неделю уныло занимались любовью. Приходили и уходили уик-энды. Снова начиналась рабочая неделя. И среди этих тоскливых будней…

Ничего не происходило.

Хотя нет, кое-что, конечно, было. Отец прислал мне очередное письмо, которое я выбросила не читая. Позвонила мама, сказав, что просто хочет узнать, как у меня дела, рассказала о новой выставке, к которой она готовится, а потом, как бы между прочим, спросила:

— У вас с отцом какие-то проблемы?

— Нет, — спокойно ответила я. — А почему ты спрашиваешь?

— Я заметила, что каждый раз, когда я упоминаю о нем в разговоре, ты как-то затихаешь, становишься грустной. А если я пытаюсь выяснить у него, в чем дело, он замыкается в себе. Так что давай, Ханна, выкладывай. Из-за чего сыр-бор?

Меня удивило, насколько спокойно и даже хладнокровно я отнеслась к ее расспросам.

— Нет никакого сыр-бора.

— Тогда в чем проблема?

— И проблемы нет.

— Ты бессовестная лгунья.

— Послушай, мне пора идти…

— Ханна, хватит играть…

— Я не играю, и ты это знаешь.

— Я хочу получить ответ на свой вопрос.

— А мне нечего тебе ответить. До свидания.

В тот день она звонила еще три раза. Но я стояла на своем, отказываясь от объяснений. Потому что уже решила для себя: раз у меня не получается добиться маминого одобрения, бесполезно даже стремиться к этому. И теперь, когда я больше не искала любви матери, она потеряла всякую власть надо мной.

— Ты скажешь мне, что происходит, — крикнула она в трубку.

— Нечего ни говорить, ни рассказывать.

Я повесила трубку и не подходила к телефону, который в течение часа звонил не переставая.

Но, разумеется, говорить было о чем, и меня распирало от желания поделиться с кем-то своим секретом. И поэтому, когда на следующий день позвонила Марджи, я выслушала ее колоритный нескончаемый монолог («Сижу тут за этим идиотским столом, в этом идиотском офисе, занимаюсь совершенно идиотской работой и думаю, что там делает моя лучшая подруга, с которой я уже месяц, наверное, не общалась») и сказала:

— Послушай, я не могу сейчас говорить…

— Что такое?

— Ну, просто мне сейчас неудобно. Как насчет завтра? Часа в четыре тебе можно позвонить?

— Конечно…

— Тогда будь на месте в четыре и жди моего звонка.

Попрощавшись с Марджи, я сразу позвонила Бэбс и спросила, можно ли завтра оставить у нее Джеффа до половины седьмого вечера, поскольку я собираюсь в Портленд за покупками. В тот же вечер, за ужином, я рассказала Дэну, что узнала про шикарный итальянский гастроном в Портленде и хочу завтра съездить туда после обеда.

— Там что, можно купить настоящий пармезан? — спросил он.

— Во всяком случае, в «Пресс геральд» пишут, что можно.

— Что ж, это стоит того, чтобы туда съездить.

На следующий день я ушла с работы на час раньше и в начале третьего уже была в Портленде. Я отыскала итальянскую продуктовую лавку и спустила почти тридцать долларов на вино, сыр, пасту, неаполитанские консервированные томаты, чеснок, хлеб, печенье «амаретто», настоящий эспрессо и мини-кофеварку на две чашки. Все это удовольствие обошлось в стоимость недельной продовольственной корзины, но меня это не испугало. Хозяин лавки настоял на том, чтобы угостить меня своим фирменным сэндвичем с сыром проволоне, который я запила приличной порцией «Кьянти» «за счет заведения». У меня еще слегка кружилась голова, когда я зашла на переговорный пункт центрального почтамта Портленда и заказала у дежурного оператора межстанционный вызов в Нью-Йорк.

— Четвертая кабинка, — сообщила мне телефонистка.

Я зашла в кабинку. Села на жесткий деревянный стул возле маленького столика, на котором стоял старый телефонный аппарат. Через мгновение он зазвонил.

— Идет соединение, — раздался голос оператора.

Прозвучал вызывной тональный сигнал, потом в трубке щелкнуло, и оператор покинул линию. Марджи ответила после второго гудка:

— Ханна?

— Откуда ты узнала, что это я?

— Сейчас четыре часа, и я вот уже сутки сама не своя от любопытства, гадаю, что там у тебя стряслось.

— Много чего.

— А именно?

— А именно вот что: я звоню тебе с почтамта Портленда, штат Мэн, поскольку опасаюсь, что Большой брат может прослушивать мой домашний телефон.

Мой рассказ со всеми подробностями занял минут двадцать, и я, должно быть, преподнесла его увлекательно, потому что Марджи, вечно всех перебивающая, за все это время не проронила ни слова.

Когда я закончила, на линии воцарилось долгое молчание.

— Ты еще здесь? — спросила я.

— О да, я здесь, — сказала Марджи.

— Извини, если утомила тебя.

— Да ты что! Это такой драйв!

— Ну и что мне теперь делать?

Долгая пауза. Потом она сказала:

— Ничего.

— Ничего?

— А делать и нечего. Он уехал. Федералы не сидят у тебя на хвосте. Твой муж ничего не знает, и я сомневаюсь, что малыш Билли рискнет потерять друга в твоем лице, а уж твой отец точно будет держать рот на замке… и, кстати, тебе ведь придется простить его, но, думаю, ты и сама это знаешь… так что…

Снова пауза.

— Считай, что ты легко отделалась, — сказала Марджи.

— Думаешь? — удивленно спросила я.

— Ты тоже так думаешь.

— А как же последствия?

— Если по горячим следам ничего не было, то никаких последствий и не будет, кроме тех, что ты сама для себя придумаешь.

— О чем я и говорю. Как мне жить с этим?

— Отвечу: просто жить.

— Не знаю, возможно ли это.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, сможешь ли простить себя?

— Я не могу себя простить, — сказала я.

— Ты должна это сделать.

— Почему?

— Потому что ты не совершила никакого преступления…

— Нет, совершила.

— Проступок, Ханна. Но не преступление. Будет тебе, дорогая. Тебя просто занесло в любовной лихорадке, а потом этот сукин сын не оставил тебе выбора, кроме как сделать то, что ему нужно. По-моему, единственное твое преступление в том, что ты такой же человек, со своими слабостями, как и все мы.

— Как бы я хотела думать так же.

— Так и будет.

— Откуда в тебе эта уверенность?

— Потому что в жизни так и происходит. У тебя есть тайна. Сейчас она кажется тебе страшной. Но со временем она станет маленьким секретом, о котором будешь знать только ты. Обещаю, вскоре тебе даже не захочется вспоминать о нем. Потому что он, этот секрет, уже не будет таким важным. И еще потому, что, кроме тебя и меня, никто не узнает о существовании этого секрета. А сейчас, дорогая, меня вызывают на тупейшую конференцию. Так что…

Мы закончили разговор, пообещав друг другу созвониться через неделю. Я повесила трубку. Вышла из кабинки и расплатилась с телефонисткой. Потом выскочила на улицу, села в машину и поехала обратно в Пелхэм, думая: ничто не проходит бесследно. Во всяком случае, для тех, у кого есть совесть.

Я не торопилась домой, оттягивая момент своего возвращения. Когда я наконец въехала в город — около семи вечера, — Дэн уже был дома с Джеффом. Мой сын поднял голову, когда я зашла в квартиру, потом снова вернулся к своим деревянным кубикам. Муж поцеловал меня в макушку, заглянул в пакеты с итальянской провизией и сказал:

— Выглядит довольно аппетитно. Купила пармезан?

Я кивнула и начала распаковывать пакеты. Чек выпал вместе с упаковкой пасты. Дэн схватил его и громко присвистнул, когда увидел цену:

— Боже, это же безумно дорого!

— А ты не думаешь, что мы заслуживаем того, чтобы время от времени баловать себя? — сказала я.

Хотя я произнесла это без всякой задней мысли, что-то в моем голосе заставило Дэна сменить тон.

— Ты права. Баловать себя — это хорошо. И кстати, что у нас на ужин?

Я сказала, что приготовлю настоящую итальянскую лазанью.

— Здорово, — сказал он. — Откроем бутылочку «Кьянти», что ты купила?

Я кивнула в знак одобрения. Пока Дэн искал штопор, я устремила взгляд на своего красивого сына и подумала о том пакте который заключила с собой. Я знала, что если бы не было Джеффри, то и меня бы здесь не было.

Дэн обернулся и, должно быть, заметил мою задумчивость потому что спросил:

— Ты в порядке?

Все имеет свою цену.

Я улыбнулась. Поцеловала мужа. И сказала:

— Все просто замечательно.

Часть вторая

2003 год

Глава первая

Как только я села в машину, повалил густой снег. Только в Мэне можно увидеть снегопад в начале апреля. Будучи уроженкой Новой Англии, я всегда любила наши суровые новоанглийские зимы. Однако в последнее время, когда климат стал вести себя не-предсказуемо, случалось и такое, что за всю зиму мы не видели ни одной снежинки. Впрочем, в этом году в начале января бывало и до минус пятнадцати, и даже сейчас, когда не за горами Пасха, зима не спешила отступать. Снегопады частенько навещали нас.

Мой джип, как всегда, завелся с полуоборота, и я еще не успела выехать с парковки, как в салон хлынул теплый воздух. Джип был подарком мне на пятидесятилетие. А на днях Дэн предложил поменять его на новую модель или подобрать другой внедорожник. Я решительно отказалась. Конечно, нехорошо, что я мотаюсь по Портленду на столь громоздком автомобиле (хотя в такие снежные бури, как сегодня, он просто незаменим). Но идея вышвырнуть еще десять тысяч на новый джип «чероки», в то время как мой еще так славно ездит, кажется мне абсурдной.

Дэн, напротив, считал плевым делом каждые два года менять свои «лексусы».

— Мы можем себе это позволить, — мягко напоминает он мне, когда я закатываю скандал по этому поводу.

Включив радио, я настроилась на волну Эн-пи-ар[45]. Шла прямая трансляция концерта Бостонского симфонического оркестра — Ливайн дирижировал Второй симфонией Сибелиуса: идеальная музыка для темного зимнего вечера.

Из даунтауна Портленда я выбиралась через квартал офисных зданий 1930-х годов постройки; они много лет простояли заброшенными, и их даже планировали к сносу. Но это было еще до начала большого бума середины девяностых, когда Южный Мэн всколыхнулся от наплыва энергичных молодых профессионалов, покинувших крупные города высшего дивизиона. И каждый раз, когда в журнале «Город и провинция» появлялась заметка о том, что Портленд — один из самых уютных городов для жизни, цены на местную недвижимость подскакивали еще на десять процентов. Вот почему эти некогда пустующие офисные здания превратились в модные нынче лофты стоимостью до полумиллиона долларов за 1600 квадратных метров… в то время как наш собственный дом в Фалмуте…

Впрочем, довольно, я уже устала от этой темы. Сегодня в Портленде, к кому ни придешь на обед, за столом только и делают, что обсуждают недвижимость. В этом смысле нам удалось догнать другие города страны. Но я часто задумываюсь вот над чем: почему мы стали тратить столько времени на разговоры о собственности, которой владеем, и собственности, о которой мечтаем?

Фалмут Форсайд — городок, где мы теперь живем, — всего в пяти минутах езды от центра Портленда. Медицинский центр Мэна — лучший госпиталь штата, где трудится Дэн, — раскинулся на склоне холма на полпути между городом и нашим домом. Дэну недалеко добираться на работу, и он доволен.

Я как раз подъезжала к повороту на Фалмут Форсайд, когда зазвонил мой сотовый.

— Ханна, это Шейла Платт.

— Привет, — сказала я, стараясь придать голосу энтузиазма.

Шейла была давним членом читательской группы, куда входила и я. Поначалу мы были просто кружком любителей книги. А несколько месяцев назад я предложила ввести элемент театральной постановки в наши литературные чтения — так мы могли читать книги вслух, по сути исполняя роли персонажей. Что примечательно, в Портленде было много таких кружков, и я убедила женщин из «нашего союза» попробовать расширить репертуар постановок, выйдя за рамки «Гордости и предубеждения»[46]. Как раз сегодня мы читали первые два акта пьесы «Мера за меру», и, как обычно, наши дискуссии после прочтения свелись к яростному спору между Шейлой Платт и ее hete noire[47], Алисой Армстронг.

Алиса преподавала живопись в местном профессиональном колледже, была разведена и до смешного переживала по этому поводу. Ее муж — тоже преподаватель живописи — ушел от нее к очень успешной даме, юристу крупной корпорации, которая помогла ему выжать из Алисы последние соки в бракоразводном процессе («Я так разозлилась на этого подонка, что согласилась на все его унизительные условия, просто чтобы показать ему, что он мне больше не нужен. Знаешь, гордость всегда обходится по самой высокой цене»). Алиса была очень умной и очень невезучей — талантливый иллюстратор, она не могла найти в Мэне достойного применения своим способностям, поэтому ей пришлось довольствоваться скромной должностью учительницы, чтобы прокормить двоих детей. Она неплохо разбиралась в политике, была остра на язык и вообще проказница, поэтому мне следовало дважды подумать, прежде чем отдать ей на прочтение одну из самых проблемных пьес Шекспира. Мало того что «Мера за меру» изобилует этическими сложностями — эта пьеса заставляет задуматься о взаимосвязи политической и сексуальной власти, не говоря уже о том, что обнажает хрупкую грань между религиозной набожностью и лицемерием. А если еще учесть, что Шейла была пылкой христианкой и не скрывала своего восхищения нашим нынешним Главнокомандующим вооруженными силами, в то время как Алиса слыла «радикальной атеисткой» (так окрестила ее Шейла), пьеса просто не могла не заставить их схлестнуться… к чему, собственно, и стремилась Алиса, как я догадывалась.

— Пьеса сплошь про лицемерие, — сказала я в самом начале нашей дискуссии. — Пуританское лицемерие.

— Когда ты говоришь о лицемерии, — встряла Алиса, — ты имеешь в виду ханжество или обман?

— Наверное, и то, и другое. Анджело — персонаж, чьи строгие моральные принципы вступают в противоречие с человеческой потребностью в сексе.

— Но эта потребность в сексе — не что иное, как жажда любви, — сказала Шейла Платт.

— Нет, это вопрос исключительно секса и власти, — возразила я.

— Но, Ханна, он же говорит ей, что любит, — не унималась Шейла.

— А по мне, — вмешалась Алиса, — Анджело — типичный политик мужского пола, повернутый на власти, просто разыгрывает христианскую карту, морализирует по поводу чужих слабостей и при этом, пользуясь своим положением, пытается склонить монашку к тому, чтобы переспать с ним. Но что делает пьесу особенно актуальной, так это то, что еще Шекспир понял: именно лицемерные моралисты обычно оказываются самыми нечистоплотными в смысле нравственности типами. Взять хотя бы этого лицемера Ньюта Гингрича[48]. Называл Клинтона величайшим грешником после всей этой глупой истории с Левински, а сам в это время крутил роман на стороне…

— Разница в том, — сказала Шейла, — что мистер Гингрич не был президентом…

— Да, он был всего лишь спикером палаты представителей, — съязвила Алиса.

— …и он не лгал под присягой, — ввернула Шейла.

— Нет, он просто лгал своей жене, одновременно пытаясь свалить своего политического оппонента, чей проступок — невинная сексуальная шалость в сравнении с тем грехом, что совершил он сам.

— О, умоляю. — Шейла явно начинала злиться. — Ты ведь не станешь утверждать, что воспользоваться практиканткой…

— Ей уже исполнился двадцать один год, так что она была вполне взрослой женщиной. И да, я не считаю, что минет — это то же самое, что уход от жены…

Было слышно, как Шейла и еще несколько женщин ахнули.

— Мы что, намерены продолжать этот отвратительный спор? — спросила Шейла.

— Давайте вернемся к пьесе… — предложила я.

Мне совсем не хотелось изображать из себя учительницу. Но хотя мне всегда приходилось выступать в роли миротворца в этих конфликтах, я втайне восхищалась смелостью Алисы, которая не стремилась держать свое мнение при себе. Напротив, она шла на открытую конфронтацию с Шейлой, поскольку (как призналась мне Алиса) Шейла олицетворяла собой все, что она презирала в Америке Джорджа У. Буша. Точно так же Шейла однажды сказала мне, что для нее Алиса — просто «старая хиппи».

Однако сегодня вечером их словесный спарринг больше напоминал бой «до последней капли крови»: каждая сторона надеялась, что очередная обличительная реплика добьет соперницу и вынудит ее покинуть читательскую группу.

— Тебе сейчас удобно говорить? — спросила Шейла.

Если честно, меня никогда не тянуло к разговорам с Шейлой Платт. Она раздражала меня. Мне не нравился ее плаксивый, тихий голос, так же как и ее притворные заверения в том, что она пытается «найти хорошее в каждом человеке» (притом что сама была из тех ультраконсерваторов, которые ратовали за возвращение смертной казни в Мэне и запрет на гей-браки). В городе ее знали и как самую злостную сплетницу, любительницу копаться в чужом грязном белье, сохраняя при этом на лице чинно-благостную улыбку.

Я действительно терпеть ее не могла, хотя и тщательно скрывала свои истинные чувства. Прожив тридцать лет в Мэне, я научилась держать язык за зубами.

Тебе сейчас удобно говорить?

— Да, вполне, — сказала я.

— Я хотела перекинуться с тобой парой слов после сегодняшнего собрания, но видела, что ты увлечена разговором с мисс Армстронг.

Она злорадно выделила мисс. Я уже собиралась высказаться насчет того, как мы были увлечены разговором, но решила не связываться.

— Так о чем ты хотела поговорить, Шейла?

— Я просто хотела поставить тебя в известность, что я собираюсь провести тайное голосование в группе, чтобы посмотреть, все ли относятся к Алисе Армстронг так же, как и я.

— И если так же, что тогда?

— Тогда мы попросим ее покинуть группу.

— Вы не можете это сделать, — сказала я.

— Еще как можем. Она оказывает деструктивное влияние…

— Шейла, многие члены нашей группы считают, что это ты оказываешь деструктивное влияние…

— Впервые слышу.

— Зато я слышала. И хотя тебе могут не нравиться политические убеждения Алисы, это ее убеждения, и мы должны их уважать. Так же, как и твои.

— Даже если ты их не разделяешь.

— Насколько я помню, мы с тобой никогда не вели политических дискуссий. Или, по крайней мере, я никогда не комментировала твои высказывания.

— Ну, это же очевидно, что ты не республиканка, к тому же все знают, что ты подруга Алисы Армстронг. А она, я бы сказала, из левых…

— Моя дружба с Алисой не основана на общих политических взглядах. Но даже если бы это так и было, это не имеет никакого отношения к читательской группе. И откровенно говоря, меня возмущают твои заявления, будто я могу принять сторону Алисы, потому что мы обе либералки…

— Вот! — торжествующе воскликнула она. — Ты в этом и призналась.

— Я ни в чем не признавалась. Ты передергиваешь мои слова, и, если честно, я уже теряю нить разговора и не понимаю, в чем его суть.

— А суть в том, что я буду настаивать на голосовании об исключении Алисы Армстронг из нашей читательской группы на следующей неделе.

— Если ты это сделаешь, я попрошу проголосовать за твое исключение — и поверь мне, так и произойдет.

Последовала короткая пауза. Я чувствовала, что ей не понравился мой выпад. Но она должна была знать, что к ней относятся без особой симпатии.

— Возможно, я и сама уйду и создам свою читательскую группу, — сказала она.

— Это твое право, Шейла. Доброй ночи.

И я нажала отбой.

На свете очень мало людей, которые периодически заставляют меня терять веру в человечество. И Шейла Платт как раз из их числа, потому что в общении с ней нет места собственному мнению и живым дебатам. Ее точка зрения всегда единственно возможная. Это как с теми упертыми консерваторами, которых можно увидеть в ток-шоу, когда они перекрикивают любого, кто не согласен с их гипертрофированным патриотизмом.

Совсем как мой сын Джефф.

Джеффу наверняка понравилась бы наша читательская группа, потому что на ее заседаниях он мог сцепиться с Алисой Армстронг. Споры с либералами были для моего сына любимым времяпрепровождением. Я открыла это для себя в День благодарения, когда Джефф и его жена Шэннон приехали к нам на выходные из Хартфорда со своей дочерью Эрин. Так случилось, что на бокал вина к нам заглянула и Алиса. Я представила ее своему сыну-юристу, и как-то незаметно разговор перешел на недавние инициативы Буша. Я совсем забыла предупредить Алису о том, что Джефф — корпоративный адвокат компании «Стэндард Лайф» в Коннектикуте, активный член Республиканской партии и даже стал (к моему ужасу) «преданным христианином». Алиса, со свойственным ей остроумием, принялась критиковать набожность нынешних руководителей правых, которые «вдруг поголовно стали почитателями Библии — не иначе, чтобы апеллировать к набожным южанам».

Надо отдать должное Джеффу, он не взорвался в ответ на эту реплику — а взрывался мой тридцатилетний сын всякий раз, когда ему что-то не нравилось. В моменты таких диких вспышек он вел себя как двухлетний ребенок. В юности Джефф слыл образцовым студентом и настоящим командным игроком, но он был из тех, кто впадал в короткую, но буйную ярость, если его жизнь омрачали проигрыш или мелкая личная неудача. Помню, когда он учился на старшем курсе колледжа, как-то на Пасху он приехал домой с забинтованной рукой. После настойчивых расспросов Дэна он признался, что выбил окно в своей комнате в общежитии, когда получил письмо с отказом из Гарвардской юридической школы (потом ему все-таки удалось поступить на юридический факультет Пенсильванского университета, тоже отнюдь не второго эшелона.) Шэннон, похоже, удавалось справляться с резкими и непредсказуемыми переменами в настроении мужа. Впрочем, она сознательно выбрала для себя роль идеальной жены-домохозяйки — с неизменным восторгом рассказывала, как меняет Эрин памперсы, помогает Джеффу в его карьере, презрительно высказывалась о работающих женщинах, называя их старыми каргами, при этом прекрасно зная, что сразу после того, как мы покинули Пелхэм и Дэн поступил в резидентуру в Милуоки, я устроилась учительницей и, если не считать перерыва на декретный отпуск, когда родилась Лиззи, с тех пор так и работаю. Жаль, что в тот вечер я не пригласила Шейлу Платт. Она бы полюбила Джеффа за преданность Республиканской партии, а его жену — за активное неприятие абортов: Шэннон частенько хвасталась мне, что участвовала в пикетировании абортариев в Хартфордских трущобах. Я не раз задавалась вопросом, стала бы она маршировать возле такой же клиники в аристократическом пригороде Вест-Хартфорд, где они живут, и не вызвало бы это пересудов среди ее таких же рафинированных подруг-домохозяек, которые голосуют за республиканцев, но при этом не жалуют тех, кто посягает на их репродуктивные права… совсем как моя лицемерная невестка.

Конечно, я бы никогда, никогда не высказала все это Джеффу или Шэннон. Это не мой стиль. И не стиль Дэна. Впрочем, Дэн вообще редко заводится, если только речь не идет об ортопедической хирургии, или о состоянии дел в Американской медицинской ассоциации, или о его обожаемом «лексусе» или теннисе, в котором он не только игрок-любитель, но и страстный болельщик. Даже когда я заметила — после ее первого визита к нам в качестве «постоянной девушки» Джеффа, — что Шэннон будет рьяно исполнять роль «маленькой женщины», Дэн лишь пожал плечами и сказал:

— Кажется, они отлично подходят друг другу.

— Единственное, что меня настораживает, — сказала я, — так это то, что она чертовски консервативна.

— Джеффа тоже не назовешь отчаянным радикалом.

— Вот и я о том же. Он свяжется с этой девушкой, и его ждет самый консервативный и старомодный брак.

— Но это именно то, чего он хочет, — сказал Дэн и уткнулся в спортивную страничку «Бостон глоб» с результатами вчерашнего дня на Уимблдоне.

— Я знаю, что он этого хочет. Потому и беспокоюсь: наш сын превратился в настоящего эйзенхауэровского республиканца.

— По мне, так Эйзенхауэр куда больший либерал, нежели Джефф, — сказал Дэн.

Я улыбнулась. Моего мужа, может, и не назовешь весельчаком, но его ненавязчивое чувство юмора до сих пор восхищает меня и напоминает о том, что этот очень консервативный (и успешный) доктор не так уж пресен и в нем тоже есть подрывная жилка.

Свернув с шоссе, я проехала еще около мили по узкой двухрядной дороге, которая вела к нашему дому на Чемберлен-Драйв. Когда в 1981 году Дэн получил работу в Медицинском центре Мэна, мы купили домик с тремя спальнями на участке земли в полакра во Фрипорте… в те времена Фрипорт был всего лишь маленьким городком, которому посчастливилось стать родиной «Л. Л. Бин»[49], а вовсе не центром шопинга, каким он стал в наши дни. Дом стоял в лесу. Хотя и небольшой, с низкими потолками, он был очень уютным. Во всяком случае, после убогой квартиры в Пелхэме любое жилище, размером превышающее три обувные коробки, казалось дворцом. Больше всего мне нравилось то, что, хотя дом находился всего в полумиле от главной дороги, вокруг не было ни души. Мы жили как на необитаемом острове… и это впечатление усиливалось, когда январским утром, проснувшись от яркого солнца и выглянув в окно, видели свежие сугробы, наметенные ночным снегопадом, а из кухни открывался фантастический вид на девственные зимние леса, не тронутые цивилизацией.

В те времена было нетрудно найти работу преподавателя, и я устроилась на полный рабочий день в старшую школу Фрипорта, примерно месяца через четыре после нашего переезда. Оглядываясь назад, могу сказать, что это была безоблачная пора Джеффу и Лиззи еще не исполнилось и десяти, Дэн был увлечен работой (но без фанатизма). Мы не купались в деньгах, но нам вполне хватало на достойную жизнь, и к своему тридцатилетию я подошла с определенной… нет, не хочу употреблять слово успокоенность, хотя оно представляется уместным. Скажем так: если в первые годы замужества я испытывала отчаянную неудовлетворенность — мне все казалось, что я в чем-то обделила себя, — то теперь на смену пришло спокойное осознание того, что в общем-то мою жизнь нельзя назвать неудачной. Мне нравилась моя работа. Мне нравилось быть матерью. Мои дети доставляли мне самую большую радость, и я с огромным удовольствием наблюдала за их развитием, становлением характеров. Джефф рос самодостаточным, очень серьезным и организованным — настоящий перфекционист. («Он заточен на успех, — сказала мне его учительница, — но, бедный мальчик, если у него что-то не получается, он просто изводит себя».) У Лиззи, напротив, была ярко выраженная творческая жилка (еще в пятилетнем возрасте она создала собственный кукольный театр, а в восемь сообщила, что пишет роман). Но при этом она была слишком ранимой и остро переживала конфликты с одноклассницами или расстраивалась, если ее не утверждали на роль в школьном спектакле. Как мне все это было знакомо… Я старалась подбодрить ее, чтобы разочарования не переросли в комплексы: говорила ей, что быть на первых ролях не всегда удается, что жизнь зачастую несправедлива «Ты моя подружка», — сказала мне Лиззи после очередного разговора по душам. Это было самое приятное, что я могла услышать от собственной дочери, и я гордилась тем, что мои дети видят во мне не только маму, но и друга.

Те первые три года во Фрипорте были счастливыми и размеренными. Но потом босс Дэна ушел на пенсию, моего мужа назначили заведующим отделением ортопедии, и жизнь стала резко набирать обороты. Мало того что Дэн снова работал по пятнадцать часов в сутки, он активно путешествовал, участвуя в многочисленных конференциях по хирургии, завязывая полезные знакомства, обмениваясь рукопожатиями с коллегами из разных городов и стран, набираясь опыта. Потому что у Дэна была мечта: сделать ортопедическое отделение Медицинского центра Мэна лучшим в Новой Англии. За шесть лет он добился поставленной цели. И все эти годы, можно сказать, он пропадал на работе. Пятнадцатичасовой рабочий день растянулся до семнадцати часов. Двухдневные командировки сменились двухнедельными рейдами по стране. Уик-энды с собственными детьми случались раз в месяц, да и то зачастую прерывались экстренными вызовами на операции или неожиданными визитами в город медицинских светил, которые (как заверял меня Дэн) могли помочь в продвижении его проекта.

Мне как-то удалось примириться с его безудержной активностью. Когда Дэн начал зарабатывать большие деньги и намекнул на то, что главному ортопеду Медицинского центра Мэна и его семье полагалось бы жить в более солидном доме, я подыскала замечательный вариант. Это был пятикомнатный современный дом А-образной конструкции. С высоченными потолками, полами из твердой древесины, обилием естественного света, всего в трех минутах езды от Фрипорта и с видом на Каско-Бэй. Но Дэн почему-то считал, что Очень Важный Доктор должен жить в доме для Очень Важных Персон в лучшем пригороде Портленда. Вот так мы и осели в Очень Большом Колониальном Особняке с Очень Большим Участком в три акра в Очень Эксклюзивном Районе Фалмут Форсайд.

Не могу сказать, что наш дом был огромный — может 4000 квадратных метров, включая цокольный этаж. Но для Портленда он является знаковым, поскольку одним только своим внушительным видом заявляет о том, что здесь живут люди при деньгах. Или скажем так: у людей, которые здесь живут, деньги есть, но, как это принято в Мэне, они не кричат о своем достатке.

Нельзя сказать, чтобы наш дом выделялся чем-то особенным — добротное белое здание, в хорошем состоянии, без архитектурных изысков. У нас не было ни бассейна, ни теннисного корта, ни искусственных прудов или статуй на лужайке. А внутри… я никогда не прибегала к услугам декоратора, но с тех пор, как дети разъехались, переделала интерьер в стиле, весьма напоминающем шекерский[50], только с акцентом на комфорт. Дэн переоборудовал подвальное помещение под кабинет, совмещенный с игровой комнатой, — здесь были и бильярдный стол, и самая разнообразная компьютерная техника, и массивная стереосистема, такая навороченная, что, казалось, можно было услышать биение левого желудочка сердца Паваротти. Был и домашний кинотеатр, который я отказалась устанавливать наверху… поскольку а) считаю, что это уродство, и б) если я смотрю телевизор пять часов в неделю, это уже событие.

У меня тоже есть свой кабинет на первом этаже, но он куда скромнее. Симпатичный письменный стол в шекерском стиле, уютное кресло, маленький проигрыватель компакт-дисков в комплекте с радиоприемником, лэптоп, книжные полки, небольшой диванчик с торшером, ну и еще кое-что по мелочам. Бывали дни, когда я сидела за столом, проверяя сочинения старшеклассников по «Алой букве» или «Фрэнни и Зуи», и задавала себе вопрос: неужели это венец моей педагогической карьеры? Впрочем, это были всего лишь неудачные дни, когда я с трудом заставляла себя проявлять интерес к делу своей жизни. К счастью, такие дни выпадают нечасто. Мне по-прежнему нравилось учительствовать. Я с удовольствием бросаю вызов этим взрослеющим юнцам, своим ученикам, которых волнуют разве что материальные блага или животные инстинкты, и пытаюсь пробудить в них интерес к Готорну и его восприятию пуританской Америки, к Хемингуэю с его повествовательной прозой, в надежде хотя бы зацепить их внимание, а может, даже увлечь. Разве не об этом мечтает каждый учитель — чтобы твое слово запало в душу и заставило ученика по-иному взглянуть на мир… хотя бы на мгновение.

Свернув на подъездную аллею, я припарковала джип, вышла из машины и с минуту-другую постояла, созерцая кружение снежинок и заставляя себя успокоиться. Собравшись с духом, я переступила порог.

В доме было темно, но из подвала доносились звуки работающего телевизора Я спустилась вниз. Дэн сидел с вечерним бокалом красного вина, закинув ноги на низкий столик, и смотрел канал «Дискавери», которым не на шутку увлекся в последнее время. Я подошла и поцеловала его в лоб.

— Ты рано, — сказал он.

— Сегодня что-то не было настроения выпивать с Алисой, — сказала я, направляясь к маленькому бару в углу, где взяла бокал для вина и открытую бутылку вашингтонского «Пино Нуар». — Но выпить на самом деле чертовски хочется.

— Что-то случилось? — спросил он, отвлекаясь от мерзких хищников на телеэкране.

— Да… Шейла Платт открыла рот.

— С этой дамой одни проблемы.

— Ты прав. Хотя, может, проблема во мне? Терпеть не могу идиотов, которые орут громче всех и при этом считают себя интеллигентами.

— Если бы ты действительно терпеть не могла горластых идиотов, ты бы никогда не преподавала в старшей школе. Как прошли чтения? Что еще ты там придумала?

Я рассказала и глотнула вина:

— Вино хорошее, расслабляет.

— Это с новой винодельни на границе с Британской Колумбией. «Рабан Эстейтс». Первоклассный продукт, и, кстати, про это «Пино», 2002 года, была хвалебная статья в «Вайн гурмэ» за текущий месяц.

— Цена, наверное, соответствует?

— Тридцать пять за бутылку.

Я сделала еще глоток:

— За такую цену, я бы сказала, что оно божественное. Тяжелый день был?

— Две пересадки бедренного сустава, одна реконструкция хряща и еще хоккеист из спортивной школы с тяжелыми повреждениями голени и таза. Попал в аварию на своей «мазде-миата», когда мчался на тренировку.

— Что за родители, которые дарят школьнику «мазду-миата»?

— Судя по всему, богатые.

— Откуда ты знаешь про марку машины?

— Спросил у парнишки, прежде чем анестезиолог ввел ему наркоз.

— Как трогательно. Мне нравится.

Дэн улыбнулся.

— Если ты выпиваешь, — спросила я, — значит, завтра не оперируешь?

— Нет, просто с половины восьмого утра прием пациентов, и на весь день. А ты во сколько едешь в Берлингтон?

— Часов в девять. Но мне еще нужно проверить сочинения, так что оставляю тебя наедине с хищниками… кстати, как называются эти уродцы? — спросила я, кивая на экран.

— Кугуары. Это документальный фильм про Канадские Скалистые горы.

— Виды потрясающие, — сказала я.

— Да, нам стоит еще раз подумать о том, чтобы провести отпуск в Банфе.

— И быть съеденными кугуарами? Забудь.

— Шансы на это так же велики, как пострадать от метеорита. В любом случае, мы ведь говорили о том, что неплохо было бы отдохнуть в Банфе.

— Нет, это ты говорил о Банфе. Так же, как говорил и про Ливардские острова, Большой Барьерный риф, Белиз и прочие красоты, которые открыл для себя на канале «Дискавери». И как всегда, все заканчивалось тем, что мы проводили неделю на Бермудах, потому что а) это близко, и б) ты не можешь себе позволить более продолжительный отпуск.

— Неужели я так предсказуем?

— Да, — сказала я, поднялась и снова поцеловала его в голову. — А сейчас я пропущу еще один стаканчик вина и начну штудировать два десятка отвратительно написанных сочинений по «Эванджелине» Лонгфелло.

— Перспектива стоит того, чтобы выпить.

— Я не задержусь допоздна.

— Ну, а я буду сворачиваться, как только кугуар атакует стадо оленей. Кстати, чуть не забыл, тебе от Лиззи сообщение на автоответчике. Ничего срочного, но, кажется, она снова хандрит. Что, опять проблемы с бойфрендом?

— Я не узнаю, пока не поговорю с ней. Но вполне возможно.

— Ей следует поступить мудро и выйти замуж за милого доктора.

Я слегка опешила, но тут заметила, что мой муж хитро улыбается мне.

— Да, сейчас же передам ей твой совет, — рассмеялась я.

Поднимаясь по лестнице к себе в кабинет, я почувствовала, что во мне нарастает тревога. После недавнего разрыва с бойфрендом — уже третьим за последние два года — Лиззи заметно приуныла, и ее настроение начинало меня беспокоить. Ей следует поступить мудро и выйти замуж за милого доктора. Дэн, как всегда, был сама практичность, только вот он не догадывался, что на самом деле зрит в корень. В последнее время, во всяком случае до прошлой недели, Лиззи встречалась с доктором — дерматологом (ну, по мне, так все лучше, чем с проктологом). От Дэна она скрывала эти длившиеся вот уже полгода отношения, потому что ее избранник-доктор был женат и к тому же успел засветиться на телевидении. И хотя я пыталась убедить Лиззи, что ее отец не ханжа и не станет порицать ее за отношения с женатым мужчиной, она взяла с меня твердое обещание не выдавать ее секрет.

Моя дочь не впервые доверяла мне свои тайны. И не впервые противилась тому, чтобы поделиться подробностями своей личной жизни с отцом. И не то чтобы у Лиззи не было контакта с Дэном, так же как его нельзя было назвать отцом-упрямцем из тех, кого невозможно ослушаться. Напротив, Дэн всегда расслаблялся с детьми — ну, если, конечно, был рядом. Я нередко задаюсь вопросом, не оттого ли Лиззи пребывает в бесконечном поиске достойного парня, а Джефф воспылал любовью к консервативным семейным ценностям, что их детство и отрочество прошли практически без отца. Но мне тут же возражает другой внутренний голос: черт возьми, дети выросли в стабильной счастливой семье, всегда были окружены вниманием, беззаветно любимы, ни в чем не нуждались. И если чему и научили меня двадцать пять лет педагогической практики, так это уверенности в том, что дети приходят в этот мир со своим багажом, который не поменять ни хорошим, ни плохим обращением. Говорю это, но все равно переживаю за своих детей, особенно за Лиззи, которая слишком ранима и трепетно ко всему относится.

Любой, кто бросит взгляд на ее жизнь, подумает: да ей грех жаловаться. Резюме у Лиззи отменное: диплом с отличием Дартмутского колледжа. Год обучения за границей, в Экс-ан-Провансе (как же я ей завидовала, когда она уезжала во Францию!); постоянный бойфренд (они расстались, когда он уехал учиться в Стэнфордскую школу права; Лиззи решила не следовать за ним, поскольку, как потом призналась мне, не хотела повторять мой опыт раннего студенческого замужества); год волонтером-учителем Корпуса мира в Индонезии (я тогда жила в постоянном напряжении, опасаясь, как бы ее не похитили какие-нибудь сумасшедшие повстанцы). Потом, когда Лиззи вернулась в Штаты, она удивила и меня, и всех своих друзей, отказавшись возвращаться в педагогику, и поступила в магистратуру делового администрирования в Дартмуте.

— Я не хочу зависеть от какого-нибудь парня, который обеспечит мне достойную жизнь, — объяснила она свое решение. — К тому же сегодня учителя бедствуют — это, конечно, благородно, но так недалеко и до отчаяния. У меня есть шанс получить престижный диплом, потом начну зарабатывать большие деньги, сколочу кое-какой капитал и годам к тридцати пяти буду свободна в выборе следующего шага.

Все это сильно смахивало на программную установку, и, хотя я попыталась объяснить дочери, что жизнь никогда — никогда! — не складывается по плану, она была непреклонна в своем желании следовать поставленной цели. Поскольку бизнес-школа Дартмута была лучшей в стране, сразу по окончании магистратуры Лиззи рекрутировал крупный инвестиционный фонд из Бостона. От ее стартовой зарплаты у меня отвисла челюсть: 150 000 долларов в год, — хотя она и заверила меня, что это «сущие пустяки» по меркам инвестиционных компаний. Первого рождественского бонуса ей хватило на то, чтобы внести аванс за квартиру-лофт в крутом районе Бостона — Лэзер-дистрикт — и обставить ее дизайнерской мебелью. В прошлом году она купила щегольский «мини-купер», а ежегодные отпуска (по две недели, больше не давали) проводила на роскошных курортах Нэвис или Байя-Калифорния.

Со стороны все это выглядело красивой жизнью. Одна беда: Лиззи ненавидела свою работу. Она находила скучным и поверхностным это занятие — управлять чужими деньгами, но всякий раз, когда я мягко напоминала ей о том, что никто ее на этой работе не держит, объясняла, что квартира и шикарная жизнь пробили изрядную брешь в ее финансах, так что ей придется горбатиться еще лет шесть-семь, чтобы расплатиться за лофт, после чего она будет «делать то, что ей нравится».

Однако я опасалась, что в ближайшие шесть-семь лет ее ждет очень трудная профессиональная жизнь. Когда мы общались по телефону (а это было раза три в неделю, не реже), она то жаловалась на пренебрежительное отношение начальства, то рассказывала о споре с каким-то упрямым коллегой или признавалась, что хронически не высыпается.

Беспокоила меня и ее личная жизнь. Сначала был джазовый саксофонист и учитель музыки по имени Деннис, с которым у нее случилась сумасшедшая любовь, хотя (как она потом призналась) он сразу предупредил ее, что не создан для семейной жизни и боится брать на себя обязательства. Когда она стала докучать ему, он ее бросил, и какое-то время моя дочь была в панике, названивала ему по ночам, умоляла дать ей еще один шанс, постоянно звонила и мне, плакала в трубку, говорила, что такого, как Деннис, больше не будет, что ее сердце разбито, и если он только поманит ее…

После недели таких звонков я прыгнула в машину и помчалась в Бостон. Мне повезло, и я подъехала к ее офису как раз в тот момент, когда Лиззи выходила с работы. Она выглядела опустошенной, раздавленной, безразличной — и кажется, даже не удивилась, увидев меня. Офис находился в Пруденшл-Центре, и я предложила ей пройтись до отеля «Ритц» и побаловать себя мартини. Когда мы подошли к отелю и остановились возле красивой старинной Унитарной церкви на Арлингтон-стрит, она положила голову мне на плечо и разрыдалась. Я обняла ее и, под взглядами прохожих, шокированных таким всплеском эмоций, увлекла ее к скамейке в парке Гарденз. Мы сидели там минут десять, и я все думала: пожалуй, это чересчур для неудачного романа длиной в полгода. Когда она наконец успокоилась, я повела ее в «Ритц» на мартини. Мне не пришлось уговаривать ее выпить второй бокал, а потом я попыталась убедить ее в том, что всем нам свойственно порой преувеличивать разочарования и неудачи в любви, тем более что они обычно ложатся на другие тревоги и стрессы. Но — и это было особое но — важно помнить, что жизнь до боли коротка, все быстротечно, а сердце — самый уязвимый орган.

К концу вечера она, кажется, повеселела.

В течение следующих месяцев Лиззи была на подъеме — с головой ушла в работу и по два часа в день тренировалась в спортзале. Она купила себе горный велосипед и вступила в клуб велосипедистов, каждый уик-энд наматывая сотни миль. Потом в ее жизни появился доктор. Доктор Марк Маккуин, дерматолог из Бруклина. Сорок пять лет. Женат, двое детей и, со слов Лиззи, невероятно успешный: «Пионер в борьбе с угревой сыпью». Одно то, что моя дочь — с ее саркастическим взглядом на мир — произнесла это безо всякой иронии, подсказало мне, что Лиззи действительно по уши влюблена в этого парня. Доктор к тому же вел собственную программу на местном кабельном телеканале — «Лицом к лицу», шоу о том, «как преобразить свою кожу», явно для целевой аудитории домохозяек. Программа быстро обрела популярность местного масштаба, а вскоре ее подхватили кабельные каналы по всей стране. («Он только что подписал контракт на свою первую книгу «Лицом к лицу»», — сказала Лиззи, преисполненная восторга.)

Как выяснилось, Маккуин однажды пришел со своим приятелем на воскресный велопробег. Там-то он и познакомился с Лиззи. Это была настоящая coup de foudre [51], и уже через два месяца после знакомства с ним Лиззи объявила мне, что это Он.

Я посоветовала ей быть осторожной, предупредив, что роман с женатым мужчиной никогда не имеет хеппи-энда. Но она совсем потеряла голову, как и (опять же с ее слов) добрый доктор. Я встретилась с ним однажды — когда в один из уик-эндов навещала дочь. Он пригласил нас в потрясающий и безумно дорогой ресторан «Риальто» в кембриджском отеле «Чарльз». Доктор был неестественно внимателен к Лиззи, чересчур льстиво отзывался о моей работе учителя и выказывал повышенный интерес к знакомству с Дэном.

— Когда я узнал, что отец Лиззи — мой коллега, я сразу понял, что наша встреча предопределена свыше.

О, только не это.

Потом я узнала, что он ездит на «БМВ» седьмой серии, лето провел в Вайнярде, а в следующем месяце собирается отвезти Лиззи на недельку в Венецию («Остановимся в «Чиприани», разумеется»), Он вскользь упомянул о своем крупном контракте с нью-йоркским издателем и рассказал, что, с тех пор как шоу «Лицом к лицу» стало выходить в Калифорнии, у него уже куча предложений от голливудских актеров, которые умоляют его стать их «персональным консультантом-дерматологом».

После того как меня просветили насчет того, что он играл в университетской команде по теннису, а сейчас его тренирует в Бруклинском теннисном клубе сам Брукс Баркер (который в 1980 году дошел до четвертьфинала «Ю-Эс Оупен»), у меня заныло сердце. Когда Лиззи отлучилась в туалетную комнату, доктор наклонился ко мне и доверительно сказал:

— Знаете, ваша дочь — это лучшее, что когда-либо было в моей жизни.

— Как я рада за вас, — осторожно произнесла я.

— И хотя моя домашняя ситуация сейчас несколько затруднительна…

— Лиззи говорила, что вы по-прежнему живете дома.

— Это скоро изменится.

— Ваша жена знает про Лиззи?

— Пока нет. Но я ей скажу…

— Она подозревает?

Он отпрянул, явно смутившись.

— Не думаю, — пролепетал он.

— Вы, должно быть, мастерски запутываете следы, доктор.

— Я не хочу никого обижать.

— Но придется. Если вы оставите свою жену и детей… им ведь девять и одиннадцать лет, Лиззи говорила мне…

Он кивнул в знак согласия.

— Если вы уйдете из семьи, вы нанесете им страшную травму. А если решите порвать с моей дочерью…

— Я этого не сделаю. Лиззи — любовь всей моей жизни. Я так уверен в нашем союзе… должно быть, вы испытывали такую же уверенность, когда впервые встретили своего будущего мужа…

Я уже приготовилась сказать что-нибудь резкое, вроде того: «Когда я встретила своего будущего мужа, никто из нас не был связан узами брака… и кстати, я ненавижу, когда говорят об уверенности», — но тут увидела, что Лиззи возвращается. Тогда я просто наклонилась к нему и прошептала:

— Думаю, вам известно, что она очень ранима, когда дело касается любви, и если вы разобьете ей сердце, вы за это заплатите, черт бы вас побрал.

Доктор побледнел. Он явно не ожидал услышать подобное — чуть ли не угрозу в мафиозном стиле — из уст милейшей школьной учительницы.

И, кто бы сомневался, спустя шесть недель он порвал с Лиззи.

— Прошу, не говори отцу, — сказала она, когда позвонила, чтобы сообщить эту новость.

— Дорогая, я ни слова не сказала твоему отцу и не скажу. Ты ведь просила держать это в тайне. Но я не думаю, что тебе стоит опасаться отца, ты же знаешь, он не из тех, кто осуждает других…

— Но все равно он будет считать меня неудачницей.

После этого я услышала всю сагу — как Марк все-таки решился и рассказал обо всем жене; как она обезумела от ярости и грозила самоубийством; как он пришел к Лиззи и сказал, что «должен поступить правильно», хотя по-прежнему любит ее, но не сможет встречаться с ней тайно.

Все это я узнала неделю назад. С тех пор мы созванивались каждый день. Сейчас меня больше всего беспокоило то, каким неестественно спокойным был ее голос. В последние дни она настойчиво убеждала меня, что все под контролем; она сохраняет оптимизм и относится к происходящему «по-дзенски». Но ее голос звучал хрипловато, неестественно приглушенно, и я уже начала сомневаться в том, что все так хорошо, как она описывает.

Я устроилась за своим рабочим столом, сняла телефонную трубку, набрала номер связи с нашей голосовой почтой и прослушала ее сообщение:

— Привет, мам, привет, пап… это я. Мам, перезвонишь мне, когда будет минутка? Не волнуйся, если даже и поздно. Я отвечу.

И снова ее голос показался мне каким-то потусторонним, так что я задумалась, не страдает ли она от бессонницы или, что еще хуже, не сидит ли на антидепрессантах. Я посмотрела на часы. Девять тридцать пять вечера. Для Лиззи — детское время. Хлебнув вина для храбрости, я набрала ее номер.

Она ответила сразу же:

— Мама?

— Ты в порядке, родная? — спросила я.

— О да, все прекрасно.

— Ты уверена?

— А почему ты спрашиваешь? Что, по моему голосу этого не скажешь?

Голос у нее был пресный, безжизненный.

— Да нет, просто ты какая-то уставшая.

— Не сплю. Но это часто бывает. Такие вот дела…

Она вдруг замолчала. В трубке воцарилась тишина.

— На работе все в порядке? — спросила я, пытаясь заполнить пустоту.

— Продолжаю зарабатывать для клиентов деньги, так что в этом смысле все замечательно.

Снова молчание.

Я осторожно спросила:

— А эта бессонница… она что, постоянно?

— Была до недавнего времени. Но сейчас, если не могу заснуть, знаешь, что я делаю? Встаю с постели, сажусь в машину и еду в Бруклин.

— А что там в Бруклине, дорогая?

— Дом Марка.

О боже…

— Ты мчишься к дому Марка среди ночи?

— Послушай, не делай вид, что ты в шоке. Я не ломлюсь к нему в дом, ничего такого. Я не звоню в дверь. Я просто жду на улице.

— Чего ждешь?

— Жду Марка.

— Но если это глубокая ночь, Марк, наверное, спит?

— Да, но он встает очень рано, на пробежку… хотя я ему столько раз говорила, что он загубит свои коленные суставы.

— Он видел тебя у дверей своего дома?

— О да…

— Что-нибудь говорил?

— Нет, он просто смотрит на меня, тут же отворачивается и убегает.

— Ты подходила к нему или к его дому?

— Пока нет.

— То есть ты хочешь сказать…

— Если он не поговорит со мной в ближайшее время, у меня не останется выбора. Я позвоню в дверь и поболтаю с его женой.

И снова меня насторожило ее спокойствие.

— А ты не пыталась встретиться с ним в другом месте?

— О, я звонила ему.

— И он отвечал на твои звонки?

— Пока нет. Он вечно занят. Но ему придется поговорить со мной. Рано или поздно.

— Куда ты ему звонила? Домой?

— Пока нет. Но начну названивать домой, если он не поговорит со мной.

— Выходит, ты звонила ему в офис, да?

— Да, и еще на сотовый.

— И как часто ты звонишь?

— Каждый час.

Я открыла ящик стола и полезла за пачкой «Мальборо лайтс», которую там держала. Я уже давно избавилась от клейма заядлого курильщика, но все равно выкуривала по три сигареты в день. Конечно, это ничто в сравнении с моей прежней суточной нормой в тридцать штук. Видит Бог, сейчас мне просто необходимо закурить. Я достала сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась и сказала:

— А теперь послушай меня, дорогая. То, чем ты занимаешься, могут истолковать как сексуальное домогательство, тебе это известно?

Ее голос звучал все так же безучастно.

— Но я не приближаюсь к нему и ничего себе не позволяю, — сказала она. — И если бы он только ответил на мой звонок и согласился поговорить…

— Что ты надеешься от него услышать?

— Ну… — Пауза. — Я не знаю… — Пауза. — Может, когда он услышит то, что я должна ему сказать, он изменит свое решение.

— Но, Лиззи, раз он не отвечает на твои звонки, не подходит к твоей машине…

— Он должен поговорить со мной!

Эти слова вырвались у нее пронзительным криком. И словно испугавшись, она снова замолчала. Мне стало не по себе, голова пухла от вихря мыслей, и я все никак не могла решить, что делать, стоит ли мне прыгнуть в машину и помчаться в Бостон. Но назавтра у меня была намечена поездка в Берлингтон. Как бы то ни было, я сомневалась в том, что мой приезд поможет стабилизировать душевное состояние дочери. И тут мне пришла в голову идея.

— Лиззи, дорогая, я хочу, чтобы ты оказала себе одну услугу. Сделай горячую ванну и полежи в ней подольше, потом завари себе травяного чая и ложись в постель. Постарайся отдохнуть этой ночью, поспать до самого утра. И если ты вдруг проснешься среди ночи, обещай мне, что не выйдешь из дому…

— Но вдруг он именно сегодня захочет поговорить со мной.

— Все, о чем я прошу, — повторила я, — это чтобы ты осталась сегодня дома. Потому что, если ты опять не выспишься…

— Я прекрасно справляюсь с работой и после трех часов сна.

— У тебя есть какое-нибудь снотворное?

— Да, соминекс.

— Ты что-нибудь еще принимаешь?

— Доктор предлагал прозак… но я знаю, что… как только Марк поговорит со мной…

— Может, тебе следует еще раз обратиться к врачу насчет прозака?

— Мама, все, что мне нужно, это поговорить с Марком. Понятно?

Ее голос снова взвился до крика.

— Понятно, — тихо произнесла я. — Но ты останешься дома на всю ночь?

— Мама…

— Пожалуйста.

Молчание.

— Если это сделает тебя счастливой…

— Это сделает меня очень счастливой, — сказала я.

— Хорошо. Но если он не поговорит со мной до завтрашнего вечера, я снова приеду к его дому. И на этот раз позвоню в дверь.

Уже заканчивая разговор, я взяла с Лиззи обещание, что она позвонит мне среди ночи, если ей захочется с кем-то поговорить. Повесив трубку, я потянулась за своей телефонной книжкой и нашла вложенную в нее визитную карточку, которую мне вручил Маккуин во время того ужасного обеда в Кембридже. На обратной стороне он нацарапал номера своего домашнего телефона и сотового, сказав, что, «раз мы теперь семья», я могу запросто звонить ему в любое время.

«Любое время» как раз пришло. Так что я — опять же «запросто» — набрала номер сотового, а услышав приветствие голосовой почты, позвонила на домашний.

На четвертом звонке трубку сняла женщина. Когда я попросила к телефону доктора Маккуина, она страшно разозлилась и потребовала, чтобы я назвала свое имя.

— Пожалуйста, скажите, что это Ханна Бакэн. Я — пациентка.

— Вы разве не знаете, что уже слишком поздно? — сказала она.

О, только не это. Я сама жена доктора, и девять сорок пять вечера — это не глубокая ночь.

— Скажите ему, что это срочно, — попросила я.

Она отложила трубку в сторону. Когда к телефону подошел сам доктор, голос его был нервным, и говорил он так, будто играл на публику.

— А, да, миссис Бакэн, — сказал он. — Ханна, если не ошибаюсь? Как вы себя чувствуете на новом лекарстве?

— Мне необходимо поговорить с вами прямо сейчас, — произнесла я, понизив голос.

— Я понимаю ваше беспокойство, — продолжил он уверенным тоном доктора, — но это вполне типичная реакция. Может быть, мы завтра обсудим все подробно?

— Не вздумайте повесить трубку, потому что я тотчас перезвоню.

— Что, все так плохо? Знаете, я лучше перейду в свой кабинет. Подождите, пожалуйста, я вернусь на линию буквально через секунду. Не вешайте трубку.

И не надейся, говнюк.

Через минуту он снова был на связи, голос его звучал напряженно и едва ли не шепотом.

— Вы что, с ума сошли, звоните мне домой? — прошипел он.

— Вопрос действительно срочный.

— Вы такая же чокнутая, как ваша дочь!

Я вдруг почувствовала, как меня захлестывает ярость.

— А теперь послушайте меня, доктор, — произнесла я, не скрывая злости. — Лиззи в ужасном состоянии…

— Вы мне будете рассказывать. Она звонит мне утром, днем и ночью. Она караулит меня возле дома…

— …и все из-за того, что вы ее бросили.

— У меня не было выбора. Моя жена и дети…

— Я вас предупреждала на том обеде…

— Я не думал, что она так остро отреагирует.

— Никогда нельзя предугадать чужие чувства, тем более, если до этого ты уверял, что твоя игра всерьез и навсегда.

— Я не играл…

— Вы женатый человек, — сказала я. — Конечно, с вашей стороны это была игра.

— Я по-настоящему любил…

— Любил? А в какой момент вы перестали любить женщину, про которую говорили, что она ваша судьба и все такое?

— С тех пор, как она стала преследовать меня, вот.

— Но это вы ее поставили в такое положение…

— О, прошу вас. Она знала, что я женат, еще с самого начала всей этой истории.

— Да как вы смеете так говорить! Вы же убедили ее в том, что она — любовь вашей жизни.

— Если она снова здесь появится, я вызову полицию.

— А я обращусь в АМА[52] с официальной жалобой на вас.

— И в чем вы собираетесь меня обвинить? В том, что я спал с лунатиком?

— Спали с пациенткой.

— Она никогда не была моей пациенткой. Она приходила ко мне однажды на консультацию как к дерматологу, это была десятиминутная встреча, во время которой я направил ее к другому специалисту…

— Для АМА одного раза достаточно, насколько мне известно.

— Это шантаж.

— Совершенно верно. Я вас шантажирую — и знаете почему? Потому что Лиззи — моя дочь.

— Вашу жалобу даже не станут рассматривать.

— Возможно. Но подумайте о той рекламе, которая вам будет обеспечена. Как, по-вашему, отразится эта жалоба на блестящей карьере телезвезды?

Снова долгое молчание.

— Чего вы хотите? — наконец произнес он.

— Я хочу, чтобы вы позвонили ей сразу, как только мы закончим наш разговор, и договорились о встрече.

— Это не изменит моего решения.

— Если вы сейчас ей не позвоните, обещаю вам, что завтра вечером она позвонит в дверь вашего дома, потому что именно это, насколько я знаю, она и собирается сделать. И что я должен ей сказать?

— Это уж вы сами решайте.

— Я не вернусь к ней.

— Тогда так и скажите ей — четко и ясно, но по-доброму.

— А если это не поможет… если она и дальше будет преследовать меня?

— Тогда мы предоставим ей профессиональную помощь. Но прежде вы должны позвонить и сказать, что завтра непременно с ней увидитесь.

— Но у меня завтрашний день плотно забит…

— Найдите время, — твердо сказала я.

— Хорошо, — тихо произнес он.

— Так вы позвоните ей сейчас? Она точно дома, потому что я с ней только что разговаривала.

— Да, я позвоню ей.

И он повесил трубку.

Я вернула телефон на место и обхватила голову руками. Меня терзали страх и чувство вины. Страх за Лиззи, которая находилась в таком жутком состоянии… и чувство вины, потому что я все пыталась понять, где мы ошиблись, взрастив в ней такую беззащитность и отчаянную потребность быть любимой. Она всегда была замечательным ребенком (и у нас с ней были дружеские и доверительные отношения), но сейчас это служило слабым утешением. Я уже собиралась снова закурить, но передумала и, встав из-за стола, спустилась вниз. Я знала, что больше не могу скрывать секрет Лиззи. Я должна была поговорить с Дэном и услышать его совет.

Но когда я спустилась в подвал, то обнаружила, что свет везде погашен. Я поднялась в нашу спальню. Здесь тоже было темно, горел только ночник в углу. Дэн уже был в постели, укутанный одеялом, и спал мертвецким сном. Хотя мне и хотелось разбудить его и все рассказать, я понимала, что это будет несправедливо — лишать его сна. Ничего не оставалось, кроме как дождаться утра… о черт, мне же ехать в Берлингтон… ладно, оставлю ему записку, попрошу позвонить мне на сотовый и тогда выложу всю правду. Я не собиралась скрывать от него, что по просьбе Лиззи не посвящала его в эту тайну раньше. Я хотела рассказать все как есть — и была готова к последствиям.

Спустившись в подвал, я взяла из бара початую бутылку и вернулась к себе в кабинет. Наполнив бокал, достала из пачки сигарету. Меня так и подмывало позвонить Марджи в Манхэттен. Господи, как же мне хотелось поговорить с ней прямо сейчас! Даже по прошествии стольких лет она оставалась моей самой близкой подругой, но Марджи сама пребывала сейчас в депрессии, и, хотя я знала, что кризис Лиззи поможет ей отвлечься от собственных проблем («Обожаю чужие неприятности», — сказала она однажды), я все же не была уверена в том, что она бодрствует в столь поздний час.

Я закурила (сегодня вечером суточная норма из трех сигарет определенно будет перекрыта), сделала несколько глотков «Пино Нуар» и попыталась сосредоточиться на тридцати сочинениях, которые мне предстояло проверить до утра. Телефон зазвонил на втором опусе. Я тут же схватила трубку.

— Мама, потрясающая новость, — защебетала Лиззи. — Он позвонил!

Спокойно, сказала я себе.

— Что ж, это действительно хорошая новость.

— И он хочет встретиться со мной и поговорить.

— Очень рада.

— И я уверена, как только он услышит, что я ему скажу, он вернется ко мне. Я знаю. Точно знаю.

— Может, не стоит так уж обольщаться? — сказала я.

— Мама, я справлюсь.

— Хорошо. Ты обещаешь, что выспишься сегодня?

— О, да.

— А завтра позвонишь мне в Берлингтон, расскажешь, как все прошло?

— Конечно, мам.

Сейчас она была в точности той пятнадцатилетней девчонкой, которая дулась, когда ее просили быть дома не позже одиннадцати вечера. Мне очень хотелось видеть в этом признаки выздоровления, но я понимала, что это тщетные мечты и что сразу по возвращении из Берлингтона мне придется рвануть в Бостон.

— Ты знаешь, что можешь звонить мне днем и ночью, — сказала я.

— Ты мне это уже говорила, мам. Как бы то ни было, все сложится к лучшему.

Нет, не сложится. Но я не могла ей этого сказать. Мне оставалось лишь надеяться на то, что до завтрашней встречи Маккуин сумеет придумать что-то вразумительное, что позволило бы ему выпутаться из этой истории, не нарушив хрупкого душевного равновесия Лиззи. Правда, я не могла представить, что такое возможно. Потому что он явно не собирался дать ей то, о чем она мечтала. В этом и была вся загвоздка. Теперь я больше всего боялась, что Лиззи, убедившая себя в том, что он вернется после разговора с ней, просто не переживет его отказа.

Но это была уже проблема завтрашнего дня.

На часах было почти десять тридцать. Утром меня ожидала четырехчасовая дорога в родной город, компанию в которой мне должен был составить тяжкий груз невеселых мыслей. А сейчас мне просто хотелось осушить последний бокал вина и принять таблетку травяного снотворного, которое всегда выручало, когда я предчувствовала бессонную ночь. Правда, маячило еще одно препятствие: двадцать восемь экзаменационных сочинений…

Я открыла тетрадку. Сочинение написал Джейми Бенджамин — круглый болван, который на моих уроках занимался исключительно тем, что гонял взад-вперед записки, адресованные девочке по имени Джэнет Крейг, дочери хозяина дилерского центра «Тойота», которой, казалось, суждено было еще до окончания школы забеременеть от какого-нибудь кретина вроде Бенджамина (он был форвардом школьной футбольной команды и, хотя изображал из себя мачо, проигрывал во всех баталиях, что я видела).

Вступительное предложение было таким:

«Эванджелина была оченъ, очень несчастной женщиной».

Не знаю почему, но я вдруг разрыдалась. Может, сказывался поздний час, или три бокала вина, телефонный разговор с Лиззи, мой крепко спящий муж, или чудовищное однообразие моей работы, необходимость из года в год преподавать один и тот же предмет детям, которым глубоко плевать на то, что я говорю. А может, всему виной был мой возраст, когда в пятьдесят три становится страшно при мысли о том, что в лучшем случае ты находишься в третьей части своей жизни, и сколько еще осталось…

Какой бы ни была причина, но я закрыла лицо руками и дала волю слезам. Должно быть, я проревела минут пять, не меньше, — так долго и горько я не плакала с тех пор как… ну, наверное, с того дня, когда моя мать ушла в мир иной.

Когда слезы иссякли, я встала из-за стола и прошла в ванную, умылась холодной водой, избегая смотреться в зеркало (теперь мне это не доставляло удовольствия). Потом вернулась в кабинет и снова села за стол. Я закурила, с удовольствием затягиваясь дымом, чувствуя, как он проникает в легкие. Выпустив облако, положила перед собой стопку тетрадей. И подумала, что в такие минуты есть только один выход: окунуться в работу.

Глава вторая

Дорога от Портленда до Вермонта длинная и необыкновенно красивая. Мне ли не знать, ведь я езжу по ней уже не один десяток лет. Это вам не прямая стрела федеральной трассы, тут тащишься по двухрядным шоссе местного значения через маленькие города и деревни, озерный край и самые красивые на северо-востоке горы. С тех пор как мы вернулись в Мэн в 1980 году, я, наверное, раз сто ездила этим маршрутом. Хотя я знаю здесь каждую извилину, меня ничуть не утомляет до боли знакомый пейзаж — прозаичные равнины, глухие леса, завораживающие виды Белых гор, пышная зелень, которой встречает гостей Королевство Вермонт. Я всегда открываю для себя что-то новое — лишний раз убеждаясь в том, что, приглядевшись повнимательнее, можно увидеть необычное в заурядном и привычном.

Но этим утром я почти не обращала внимания на пейзаж, мелькавший за окном. Мои мысли были далеко. В половине третьего ночи я все-таки закончила проверку сочинений, потом черкнула записку Дэну, попросив его переустановить будильник (как проснется) на половину девятого и позвонить мне на сотовый, когда выпадет свободная минутка. Спала я плохо, отравленная ядовитой смесью из тревог, девяти сигарет «Мальборо лайтс», щедрой дозы «Пино Нуар» и ожидания ночных звонков от Лиззи.

Когда я проснулась, Дэна уже не было, и автоответчик не оставил никаких сообщений. Я приняла душ, оделась, приготовила кофе и позвонила Лиззи на работу. Мне хотелось поговорить с ней, убедиться, что все в порядке, хотя и знала, что она рассердится из-за моих проверок. Трубку снял кто-то из ее коллег, и, когда я попросила к телефону мисс Бакэн, мне ответили, что она на утреннем совещании. Что-то передать?

— Ничего, — сказала я. — Перезвоню позже.

Новость о том, что она на работе, я встретила с облегчением и настроилась на то, что целый день буду думать о ее предстоящей встрече с Марком Маккуином, которая, как я полагала, должна была состояться сразу после работы. Может, мне стоило оставить ей сообщение, попросив перезвонить, как только…

Нет, она решит, что я шпионю за ней. В конце концов, они ведь могут встретиться поздно вечером. Скажем, за ужином в ресторане (нет, он наверняка захочет поскорее покончить с этим), и тогда их беседа затянется надолго. А может, Лиззи захочет потом поболтать с подругой (как бы не так, ведь она мечтает затащить его в постель). Или пойдет вымещать злость и обиду в спортзале.

Как бы то ни было, если она будет очень расстроена, то наверняка позвонит мне, и…

Стоп. Ты все равно ничего не можешь сделать, пока не поговоришь с ней. То, что она вернулась на работу, уже хорошо. Ты никак не можешь повлиять на ситуацию. Займись своими делами, день тебе предстоит тяжелый.

Я выпила две кружки кофе, и у меня открылся тяжелый кашель. Девять сигарет. Пришлось дать зарок не курить ни сегодня, ни завтра.

Залив в термос кофе, я схватила дорожную сумку и около девяти вышла из дому. По дороге я заехала в школу, отдала в секретариат сочинения, прочитала пару бесполезных сообщений из своего почтового ящика и через десять минут выбежала на улицу, радуясь тому, что вернусь на работу не раньше чем через десять дней, когда школа откроется после пасхальных каникул.

Мой джип пробирался через хаотично застроенные жилые районы Портленда. Разве что на Парк-стрит остался островок колониальной архитектуры, а сразу за ним тянулись многоквартирные дома эпохи Великой депрессии (раньше они казались мне китчем, а теперь я признавала в них крутое ретро). Потом шли приземистые серые дома рабочих кварталов, неизбежный атрибут каждого скромного города Новой Англии. По мере приближения к хайвею плотность застройки снижалась. И уже через несколько минут можно было вырваться на волю. Вот за что я любила Мэн — за бескрайние просторы, за то, что девственная природа всего в нескольких милях от двери твоего дома.

Я свернула на автостраду 25 в направлении на запад. Уже через полчаса показались указатели на озеро Себаго, Бриджтон и Пелхэм.

Пелхэм… Я не была там с тех пор, как…. да, с тех пор, как мы покинули это проклятое место летом 1975 года. Даже после того, как мы наконец выбрались из той убогой квартиры и поселились в доме доктора… как же его звали?.. тридцать лет прошло, страшно подумать… Бланд!.. точно, даже после того, как мы переехали в дом доктора Бланда, Пелхэм с каждым днем все больше убеждал нас в том, что мы никогда, никогда больше не будем жить в маленьком городе. Конечно, я была настолько сломлена чувством вины из-за того, что натворила с этим… (и сейчас, через столько лет, мне неприятно вспоминать его имя), что смиренно исполняла роль идеальной жены доктора и матери его детей. Мне удалось убедить себя в том, что, пока Дэн счастлив со мной, он меня не бросит, если за мной все-таки придут федералы и консервативные газеты Мэна окрестят меня «Мадам Лафарг» движения «метеорологов». Я тогда думала, что мне будет светить от двух до пяти лет за укрывательство и пособничество преступнику.

Но федералы так и не пришли, и катастрофические сценарии, которые рисовало мое воображение, так и остались фантазиями. В городе никто и никогда не вспоминал моего гостя. А бедный Билли (интересно, жив ли он?) сдержал слово и не проболтался о том, что видел в ту ночь.

Я долго истязала себя самокритикой, убеждая в том, что наказание неотвратимо, и продолжала ждать незваных гостей. Но на смену зиме пришла весна, а в моей жизни так ничего и не произошло, разве что умер несчастный отец Дэна. Но после того, как он пролежал полгода в коме, это было скорее облегчение для нас обоих.

Вскоре я наконец-то смогла съездить в Нью-Йорк. Был долгий и безумный уик-энд с Марджи. (Я не уставала ругать себя за то, что столько времени оттягивала визит в этот сумасшедший чудо-город, который — даже при всей своей неопрятности середины семидесятых — остается символом всего самого динамичного и стоящего в американской жизни.)

И вот в один из пьяных вечеров мучивший меня вопрос все-таки прозвучал. Мы сидели в джаз-клубе неподалеку от Колумбийского университета, слушали фантастическое буги-вуги в исполнении пианиста по имени Сэмми Прайс. Когда он сыграл последнюю композицию — а это было уже полвторого ночи, и мы обе были изрядно навеселе, — Марджи спросила, рассказала ли я кому-нибудь о том, что произошло, когда Тобиас Джадсон (ну вот я и произнесла его имя) появился в нашем городке.

— Ты по-прежнему единственная, кто об этом знает, — ответила я.

— Пусть так и остается, — сказала она.

— Можешь не беспокоиться.

— Но ты ведь до сих пор чувствуешь себя виноватой, не так ли?

— Жаль, что я не могу просто переболеть этим, как гриппом.

— Грипп не длится полгода. Тебе пора прекратить самобичевание. Все это уже в прошлом. Да и в любом случае… — Тут она заговорщически понизила голос. — Предположим, даже если его схватила бы канадская полиция, с чего бы он вдруг вздумал болтать о тебе? Ему бы от этого легче не стало. Да он уже, наверное, и забыл о тебе. Ты для него была лишь маленьким приключением — дурочкой, которой он воспользовался, чтобы выбраться из страны. Поверь мне, сейчас он охмуряет следующую жертву.

— Пожалуй, ты права.

— Ты по-прежнему дуешься на отца?

Я кивнула.

— Ты должна простить его.

— Нет, не могу.

Моей решимости не прощать отца хватило еще на два с лишним года. Все это время он звонил мне, но я жестко пресекала его попытки примирения. В те редкие дни, когда мы собирались вместе как семья, я вела себя с ним корректно, хотя и холодно. От Дэна не ускользнула напряженность в наших отношениях, но он ничего не сказал, разве что спросил: «Ребята, у вас все в порядке?» Его вполне удовлетворило мое туманное объяснение, будто у нас с отцом период взаимного недовольства.

Конечно, мама не оставляла попыток выяснить, что же все-таки происходит, но я отказывалась объяснять. Я знаю, что она прессовала и отца, потому что в конце концов он не выдержал и во всем ей признался. Одному Богу известно, какой скандал разразился после этого. Помню только, что мама позвонила мне в библиотеку и сказала:

— Мне наконец-то доложили, из-за чего весь сыр-бор, и я думаю, твоему отцу еще долго придется зализывать раны, потому что я как следует надрала ему задницу. — Мама не стеснялась в выражениях. — Я бы на твоем месте кипела от ярости. По крайней мере, он мог бы предупредить тебя о том, что парень в бегах…

— Мама… — перебила я, — не понимаю, о чем ты говоришь.

— Если ты из-за федералов, так не бойся. Я звоню тебе не домой, а на работу — специально, чтобы никто нас не подслушивал. Но вот что я хочу тебе сказать: твой отец совершил ошибку…

— Он совершил чудовищную ошибку, — сказала я.

— Хорошо, чудовищную ошибку, и он поставил тебя в опасную ситуацию. Но давай рассуждать логически: ты ведь сама решила везти парня в Канаду, что одновременно и благородно, и глупо… Ты вполне могла отправить его автостопом.

Нет, не могла, потому что он шантажировал меня, чтобы я помогла ему бежать. Но если бы я сказала ей об этом, мне пришлось бы объяснять, почему он загнал меня в угол, а значит, я должна была доверить ей секрет, который, кроме Марджи, никто не должен был знать. В любом случае, довериться матери я не могла, потому что знала: когда-нибудь она обязательно использует эту информацию против меня. Поэтому пришлось сказать:

— Ты права, я могла бы уговорить его ехать автостопом. Но как быть с тем, что он жил в моем доме и я была рядом, когда он узнал о том, что за ним охотится ФБР? Что мне оставалось делать?

— Многие предпочли бы самый легкий выход из положения и отказали этому парню в помощи. Ты не отказала, и я искренне восхищаюсь тобой.

— Впервые в жизни я услышала от своей матери слова восхищения.

— Дэн не в курсе, я надеюсь? — спросила мама.

— Господи, нет, конечно.

— Хорошо, держи это в тайне. Чем меньше народу знает, тем лучше. Но тебе все-таки придется простить отца…

— Тебе легко говорить.

— Да нет. Знаешь, за годы нашего безумного брака он много чего натворил, но я, как мне ни было трудно, прощала. Потому что и он мне многое прощал. Иногда он ведет себя по-идиотски, иногда я… но мы оба варимся в этом идиотизме. И вот теперь то же самое с тобой. Твой отец пытался извиниться, он чувствует свою вину, но ты отказываешься его прощать. И это его гложет.

Я продержалась еще год. К тому времени мы поселились в Мэдисоне — Дэна зачислили ортопедом-резидентом в университетский госпиталь, а я, уже глубоко беременная Лиззи, работала заменяющим учителем в местной частной школе. Однажды днем в нашем съемном доме (трущоба в готическом стиле, в духе «Семейки Адамсов») зазвонил телефон. Это был отец.

— Я просто хотел сказать «привет»…

Нет, у этой сцены не было душещипательного хеппи-энда. Я вовсе не разрыдалась в трубку и не сказала, как сильно я по нему скучала (что было правдой), и даже не произнесла заветных слов «Я прощаю тебя». Да и он тоже не поперхнулся от слез и не выдохнул что-то сентиментальное вроде: «Ты лучшая в мире дочь». Так уж мы были воспитаны, в строгом стиле янки. После его первой фразы повисла долгая пауза, и мне вдруг открылось, что я снова хочу говорить со своим отцом, — пусть он совершил ошибку, но он уже был достаточно наказан.

Поэтому я просто сказала:

— Рада тебя слышать, пап.

И мы стали болтать на обхцие темы: о шансах Джимми Картера победить Форда в ноябре, о недавнем прощении Никсона, о моем предстоящем материнстве и работе в школе. Разговор шел легко, мы много шутили и смеялись, старательно обходя молчанием сюжет, который надолго рассорил нас. Да и что еще мы могли сказать друг другу? Постепенно, со временем, нам удалось вернуться к прежним отношениям. Оглядываясь сейчас назад — и на опыте собственного материнства, — я могу только лишний раз подтвердить, что, как и все незаурядные личности, мой отец соткан из сложностей и противоречий. Он из тех, кому никогда не удавалось сбалансировать свою общественную и частную жизнь. Он по-своему пытался быть хорошим отцом, даже в таком запутанном браке с моей матерью.

И все-таки мы больше не упоминали Тоби Джадсона, даже когда его имя снова замелькало во всех газетах. После пяти лет скитаний в Канаде он сумел договориться с федеральными прокурорами. В обмен на свидетельские показания против двух «метеорологов», заложивших бомбу в Чикаго (ФБР в конце концов разыскало их в Нью-Мексико), Джадсону разрешили вернуться в Штаты, где он получил условный приговор за укрывательство преступников. Судебный процесс, состоявшийся в 1981 году, называли «прощальным поцелуем» на проводах эры радикальных шестидесятых. Ни в одном из комментариев, которые я прочла — даже в немногих уцелевших подпольных изданиях, — не было критики в адрес Джадсона, сдавшего своих бывших товарищей. Убийство есть убийство — и его исполнители получили пожизненный срок, благодаря свидетельским показаниям этого человека. Уже много позже на вопрос о том, как он относится к своей революционной молодости, Джадсон ответил: «Я бы рад списать все на юношеский максимализм, но сейчас я понимаю, что мои политические взгляды были попросту ошибочными. Укрывая тех убийц, я отказал в справедливости семьям невинных охранников, погибших при взрыве. Я надеюсь, что своей нынешней деятельностью принесу хотя бы какое-то облегчение близким этих храбрецов, хотя и знаю, что их гибель останется на моей совести до конца жизни».

Надо же, теперь у него есть совесть, подумала я тогда. А потом решила никогда больше об этом не думать. Жизнь продолжалась, и после своего короткого появления на публике во время судебного процесса Джадсон растворился в неизвестности.

Впереди показалось озеро Себаго. Хотя вода еще не замерзла, берега и окрестности были припорошены выпавшим за ночь снегом. Зрелище завораживало. На какое-то мгновение я вернулась на тридцать лет назад и увидела себя в каноэ на озере — Джадсон на веслах, мы с Джеффом на корме, прибрежные холмы окрашены в осенние тона, и я в плену очарования Мистера Революционера. О господи, до чего же я была наивна, и какой страшной оказалась расплата. Чувство вины с годами притупилось, но иногда все-таки накатывало, заставая меня врасплох. Надо сказать, я ни разу не нарушила клятву, которую дала себе на обратном пути из Канады: я хранила верность своему браку, даже если он временами раздражал меня. И я больше никогда не изменяла Дэну.

Что же я получила взамен?

Стабильность? Пожалуй, да. Крепкую семью, которая избежала потрясений развода, чего не удалось многим моим подругам? Что ж, это тоже плюс, потому что, насколько я знаю, никто не стал счастливым даже после крушения неудачного брака. Уютный и безопасный дом, в котором росли и развивались мои дети? Несомненно… Но посмотрите на них сейчас, уверенность в том, что Дэн будет дома, когда я вернусь с работы? Но я всегда прихожу раньше, чем он. Жизнь без душевных потрясений? Но разве это благо?

Дорога сделала поворот, и озеро Себаго скрылось из виду. Зазвонил мой сотовый. Я ответила.

— Привет, — услышала я голос Дэна. — Как дела?

— Да неважно.

— Я прочел твою записку. Что-то случилось?

— Я должна сделать признание. Я кое-что скрывала от тебя по просьбе Лиззи.

В максимально сжатой форме я пересказала Дэну историю романа Лиззи с Марком Маккуином.

К чести моего мужа, он не стал требовать объяснений, почему я так долго утаивала это от него. Вместо этого он спросил:

— Ты думаешь, она может что-то с собой сделать?

— Сегодня утром она вернулась на работу, и я думаю, это добрый знак.

— А когда она встречается с доктором?

— Сегодня, но точное время не знаю. Ты уж извини, что я не говорила тебе.

— Секрет есть секрет, я так понимаю? И все-таки…

— Ты прав. И мне ужасно стыдно.

— Надеюсь, Лиззи не думает, что я буду осуждать ее. Ты ведь знаешь, я никогда не опускался до этого.

— Конечно знаю. И я больше чем уверена, что она тоже это знает. Но сейчас речь не об этом. Думаю, она стыдится своей взбалмошности, и ее беспокоит твое мнение. Между нами, я и сама растеряна из-за всего этого… и ужасно волнуюсь.

— Она обещала позвонить тебе сегодня?

— Я просила ее, но не могу сказать, позвонит она или нет. Думаю, все будет зависеть от того, насколько тактично уладит ситуацию добрый доктор…

— Когда ты рассчитываешь добраться до Берлингтона? — спросил он.

— Часа через три.

— Ты сразу к отцу?

— Конечно.

— Ну и денек тебе предстоит.

— Не переживай за меня, я справлюсь. Мне станет гораздо спокойнее, как только я узнаю, что там у Лиззи.

— Как поговоришь с ней…

— Не волнуйся, я сразу тебе позвоню.

— Если ей будет плохо, я могу сегодня же вечером поехать в Бостон.

— Будем надеяться, что это не понадобится.

— Хорошо. Позвони мне, когда освободишься.

— Слушаюсь, мой командир.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

После этого звонка мне стало легче. И не потому, что он что-то изменил, просто теперь я знала, что со мной Дэн и мне больше не нужно скрывать от него секрет Лиззи.

Дорога забиралась все выше, приближаясь к границе Нью-Гемпшира, и теперь линию горизонта очерчивали пики Белых гор. Здесь лежал глубокий снег, и пришлось снизить скорость. Но меня это не смущало, потому что по радио звучал «Немецкий реквием» Брамса. Я не знала историю этой пьесы, но меня заинтриговали слова диктора, когда он объяснил, что этой работой композитор пытался преодолеть самый глубокий и сложный страх человека — страх перед смертью. Восхитительная музыка Брамса обрушилась на меня всей своей мощью, и я ощутила ее торжественную скорбь с вкраплениями печального оптимизма. Даже построение литургических текстов было восхитительно в своем отказе рассуждать о райской загробной жизни. Брамс был определенно близок моему сердцу. Он понимал, что мирская жизнь, нравится она тебе или нет, и есть главное.

И это заставило меня задуматься о том, что всем нам жизнь кажется вечной. Хотя рациональное мышление и подсказывает, что рано или поздно мы умрем, собственная смертность остается непостижимой. Я часто задаюсь вопросом, не есть ли те трудности, что мы создаем для себя и других, бессознательной ответной реакцией на понимание простой истины: что бы мы ни совершили, чего бы ни достигли, все обернется прахом, когда нас не станет. Помню, Марджи рассказывала мне, что, когда четыре года назад они с мужем номер три проводили отпуск в Южной Африке, их на несколько дней занесло в «сказочный» (ее любимое слово) городок Арнистон, на самом краю африканского континента.

— Там практически не было цивилизации, разве что несколько вилл для важных шишек из Кейптауна да обшарпанные коттеджи для работяг, а так — бесконечные мили пустынных пляжей и поистине сказочный маленький отель, где мы с Чарли и остановились. На волноотбойной стенке прямо перед отелем была прибита мемориальная доска в память о затонувшем пассажирском судне, которое шло из Индии в Англию в 1870-х годах; на нем возвращались жены и дети всех тех ребят, что правили Британской империей. Милях в двух от побережья Арнистона корабль затонул, а вместе с ним более двухсот пассажиров. И вот представь себе: стою я в 1999 году перед этой мемориальной табличкой, смотрю на безбрежные воды, погубившие столько жизней сто тридцать лет назад. Тогда это была мировая сенсация. А сейчас — всего лишь давно забытое событие, о котором напоминает простая дощечка в богом забытом южноафриканском городишке. Еще страшнее мысль о том, какой болью и душевной травмой обернулись эти смерти. Две сотни женщин и детей! Подумать только о безутешных супругах, родителях, дедушках и бабушках, родственниках. Эта трагедия перевернула их жизнь, а теперь все следы стерты. И особенно потрясло меня сознание того, что страдания и боль, которые утихли, наверное, через два последующих поколения, теперь окончательно забыты. Потому что все, кого коснулась эта трагедия, уже мертвы.

Марджи… Ей по жизни не везло с мужчинами (мужья сменяли друг друга, как в калейдоскопе, — у нее и впрямь был дар выбирать неудачников). Успешная в карьере (с 1990 года она возглавляла собственное пиар-агентство на Манхэттене), она до сих пор жалела о том, что не пробилась в журналистике. Жалела она и о том, что так и не стала матерью. («Когда выходишь замуж за лузеров, да еще приходится вкалывать по шестнадцать часов в сутки и без выходных, заводить ребенка в таком аду просто нечестно по отношению к бедному малышу».) Спустя столько лет — после бесчисленных взлетов и падений, личных катастроф и больших профессиональных успехов — ей по-прежнему удавалось смотреть на мир с юмором и оптимизмом.

— Знаешь, жизнь — это постоянная борьба, — сказала она мне после того, как отделалась от мужа номер три, обнаружив, что тот обокрал ее на пятьдесят тысяч долларов, тайно вложив их в сомнительную интернет-компанию. — Но что еще нам остается, кроме как бороться? Ничего.

Но сейчас Марджи вела самое главное сражение своей жизни. Четыре месяца назад у нее диагностировали рак легких.

Она объявила мне эту страшную новость с шуткой, но так уж она была устроена, иначе это была бы не Марджи. Случилось это за несколько дней до Рождества. Мы, как обычно, болтали по телефону. Я рассказывала ей, как Шэннон хвасталась, что принесет свою фирменную ореховую начинку для индейки, над рецептом которой колдовала целых две недели, но раскроет его только за праздничным столом. Сострив по поводу того, как это скучно — иметь невестку, которая тратит столько сил на борьбу с абортами и рецепты идеальной начинки для индейки, я намекнула на то, чтобы Марджи приехала к нам на Рождество. Я прекрасно знала, что она, только что пережившая развод, будет в этот день одна, тем более что из близких родственников у нее никого не осталось.

— Я бы удовольствием приехала в Мэн и покутила с вами в Рождество, — сказала она. — Но, похоже, я буду занята…

— Это эвфемизм?

— Угадала, — сказала она. — В моей жизни появился новый мужчина.

— Можно полюбопытствовать, кто счастливчик?

— Конечно, — ответила она. — Это мой онколог.

Она так легко и непринужденно произнесла это — разве что не расхохоталась, — что поначалу я восприняла ее слова как очередную шутку из разряда черного юмора.

— Не смешно, — сказала я.

— Ты права. Это совсем не смешно. С раком легких не до шуток. И самое поганое, что он чертовски коварный. Совсем как эти… дешевые аптеки… да, так говорит мой новый мужчина, доктор Уолгрин… так вот, хуже всего то, что рак легких можно распознать, только когда он начинает затрагивать другие участки анатомии… мозг, например.

— О господи, Марджи…

— Да, мне сейчас только на Господа остается уповать, если, конечно, удастся убедить себя в том, что именно Он дирижирует всей этой вакханалией. А пока я занята тем, что усердно вдалбливаю себе в голову мысль о том, что у меня рак легких… хорошо хоть, до моей головы он еще не добрался.

Она рассказала, что рак у нее обнаружили во время рентгена, когда обследовали другие органы.

— Я была в командировке в Гонолулу, где участвовала в тендере гавайского комитета по туризму. Этот город рекламирует себя как столицу тихоокеанского Рая, но я бы назвала его городом Смога. Так вот, когда через неделю я вернулась на Манхэттен, меня душили приступы дикого кашля. Поскольку пару лет назад у меня была пневмония, я решила, что, возможно, это рецидив… хотя ни температуры, ни других признаков инфекции не было. Дня через два я позвонила своему доктору, и он направил меня в Нью-Йоркский госпиталь, сделать, как он выразился, «маленькую картинку». Рентген показал угрожающее серое облако чего-то в том месте, где бронх разделяется на две ветки: одна идет к верхней левой доли легкого, а вторая — к нижней доле. На самом деле мне сделали два снимка — фронтальный и боковой, что и позволило точно определить место расположения опухоли. Но что рентген не смог показать, так это разрушение верхней левой доли легкого — отсюда и кашель, потому что в этой доле скапливается слизь и просачивается в бронхиальную трубку, которую организм пытается прочистить кашлем. Как ты думаешь, я уже могу писать статьи для медицинского журнала? Да-да, едва ли не через неделю после того, как я окунулась в эту авантюру, я начала разбираться в теме не хуже медицинских светил и скоро буду досконально владеть информацией о болезни, которая собирается меня убить.

— Не говори так.

— Почему? Это задевает твою врожденную потребность смотреть на все с оптимизмом… даже притом, что я, твоя лучшая подруга, знаю, что на самом-то деле ты такой же упертый пессимист, как и я?

— С чисто эгоистической точки зрения, я просто не хочу, чтобы ты умирала, вот и все.

— Что ж, выходит, нас уже двое. Но могу тебя обрадовать: у меня легкая, щадящая форма рака легких… которая не означает автоматический смертный приговор.

Пока она рассказывала мне про бронхоскопию, я вооружилась блокнотом и стала кое-что записывать, зная, что позже поговорю об этом с Дэном, а еще и потому, что легче было сосредоточиться на фактах, чем на реальности страшного недуга, сразившего мою подругу.

— Только вчера вечером я получила начальный вердикт, — продолжила Марджи. — И вот первое важное открытие, которое я для себя сделала: у меня крупноячеистая опухоль, в то время как в мире рака легких смертельными считаются мелкоячеистые. Второе: опухоль практически полностью блокировала верхнюю бронхиальную трубку и теперь угрожает перекрыть нижнюю. И еще одно наблюдение: опухоль имеет вид именно опухоли, а не язвы. Доктор Уолгрин очень доволен этим обстоятельством, и должна тебе сказать, хотя у меня и не было опыта общения с онкологами, этот парень — самый жизнерадостный из них. Как он объяснил, чем тверже опухоль, тем меньше вероятность того, что клетки из нее проникнут в кровь и их разнесет по всем органам.

К концу разговора у меня уже созрел план вылететь в Нью-Йорк в пятницу вечером — на следующий день после того, как Марджи прооперируют.

— Послушай, зачем тебе тащиться в такую даль? — спросила она. — Предупреждаю, моя компания сейчас не лучший вариант.

Но я все равно полетела. Предварительно я обсудила болезнь Марджи с Дэном, который в свою очередь поговорил со своим коллегой из Медицинского центра Мэна, специалистом по сердечно-легочным заболеваниям, и тот подтвердил, что, хотя крупноячеистая опухоль более предпочтительная, если так можно выразиться, разновидность рака легких, она все равно может оказаться смертельной.

— Как только удалят опухоль, — объяснил Дэн, — они должны будут препарировать ее, чтобы определить, насколько прогрессирует рак. Марджи сможет жить с одним легким. Но если выяснится, что рак проник в оба легких… что ж, возможно, она сумеет немного продлить себе жизнь с искусственным органом. Хотя…

Он развел руками, опасаясь произнести непроизносимое. После паузы он продолжил:

— Что мне особенно нравится в ортопедии, так это то, что редко приходится сталкиваться со смертельными диагнозами.

Когда в пятницу вечером я добралась до Нью-Йоркского госпиталя, то ожидала застать Марджи в послеоперационном коматозном состоянии. Но, хотя и опутанная всевозможными трубками и проводами, в окружении мониторов, она сидела в кровати и смотрела новости Си-эн-эн. Выглядела она ужасно бледной и усталой, но все-таки выдавила из себя кислую улыбку:

— Надеюсь, ты привезла мне сигарет.

Почти весь уик-энд я провела в ее палате, только ночевать уходила к ней домой. (Когда я заикнулась об отеле, она настояла на том, чтобы я остановилась у нее: «Похоже, в ближайшие пару недель мне не доведется спать в собственной постели».) В те дни Марджи просто поразила меня. Она не раскисала, не жалела себя и ясно дала понять, что намерена бороться с раком, применяя тактику «выжженной земли».

— После трех мужей-лузеров мне не привыкать к дерьму. И если я дерусь, то дерусь не по правилам.

Я не могла отделаться от тревожного чувства, что это шоу отчаянной смелости разыгрывается исключительно для меня. Я видела в ее глазах страх, который она боялась выразить словами. Марджи никогда не любила показывать слабость и незащищенность — даже мне. Точно так же она никогда не жаловалась на свое одиночество, хотя я и знала, что ей приходится несладко. Это одиночество я в полной мере прочувствовала в те две ночи, что провела в ее квартире. Я много раз бывала у нее дома, но впервые в отсутствие хозяйки, которая своей кипучей энергией прежде заполняла все пространство. Теперь у меня была возможность как следует рассмотреть эту безликую однокомнатную квартирку, расположенную в одном из типовых бело-кирпичных домов постройки 1960-х годов, которые своей архитектурой напоминают высотные холодильники и так портят (на мой взгляд) пейзаж квартала Семидесятых улиц. Меня всегда удивляло, что Марджи живет в такой каморке. В конце концов, разве она не возглавляет пиар-агентство? Хотя к нему больше подошло бы название «фирма-бутик» (в штате она сама и еще три человека), да и вряд ли моя подруга зарабатывала такие уж большие деньги, а уж в тратах она себя не ограничивала. Марджи вела активную светскую жизнь днем и ночью, уик-энды проводила у друзей в Хэмптоне или Западном Коннектикуте, так что домой приходила разве что переночевать, переодеться и скоротать редкий одинокий вечер. Она купила квартиру двадцать пять лет назад на те небольшие деньги, что остались от матери, и сдавала ее в аренду каждый раз, когда выходила замуж. («Мне кажется, подсознательно я всегда чувствовала, что опять вляпаюсь, — призналась она мне однажды, — поэтому настаивала на том, чтобы переехать к мужу… это избавляет от лишней суеты при разводе, когда знаешь, что у тебя есть запасной аэродром».)

Когда я возвращалась вечером из госпиталя, с меня тут же слетал напускной оптимизм, припасенный для Марджи, и накатывал отупляющий «афтершок». Зловещая тишина и стерильность жилища добивали меня. Квартира была обставлена весьма скромно — диван и кресло с накидками из однотонной серо-бежевой ткани, маленький обеденный стол, обычная двуспальная кровать. И не было даже намека на излишества или стиль, как и признаков личной жизни. Ни семейных фотографий, ни современной живописи на стенах, разве что пара-тройка постеров из музея Уитни. Была стереосистема, но с бедной коллекцией компакт-дисков — преимущественно легкая классика (Андреа Бочелли, «Три тенора») и старомодные шлягеры. Телевизор, DVD-проигрыватель, книжная полка с пестрой подборкой бестселлеров последних лет в мягких обложках. Горка в стиле семидесятых служила баром, и я обнаружила там бутылку виски «JB» и несколько пачек сигарет «Меритс». Я налила себе виски и сделала несколько глотков, мысленно восхищаясь целебной силой алкоголя (только без злоупотреблений, поспешно одернула я себя). Оглядывая убогий интерьер, я задавалась вопросом, почему раньше не замечала его безликости, почему меня никогда не настораживал столь резкий диссонанс между шикарной, успешной женщиной и одиноким, унылым мирком, в который она себя заточила. Мы редко заглядываем в личное пространство наших друзей. А может, просто закрываем глаза на то, что не хотим видеть, предпочитая участвовать в ярких чужих постановках. Во всяком случае, именно так годами складывались мои отношения с Марджи — я втайне завидовала ее бурной жизни в мега-полисе, свободе в путешествиях и флирте. И (больше всего) — пресловутой «прайвеси», которой была лишена я, во всяком случае, до той поры, пока не выросли и не разлетелись дети. В то же время я видела, как Марджи, приезжая к нам в Мэн (особенно когда Джефф и Лиззи были еще маленькими), с тихой завистью смотрела на царивший в нашем доме хаос, с его вечным гвалтом и детскими капризами. Нам всегда хочется того, чего у нас нет. Мы отчасти недовольны жизнью, которую создаем для себя сами, независимо от того, насколько она успешна. В каждом из нас найдется частичка, которая никогда не будет удовлетворена реальностью и тем, что достигнуто. Неустроенный быт Марджи, как ни странно, не вызвал во мне чувства благодарности к судьбе за многолетний брак и сопутствующий ему комфорт. Напротив, он обострил мучивший меня вопрос выбора и неудовлетворенность собой. И еще подсказал, что в этой женщине, которая вот уже тридцать пять лет остается моей самой близкой подругой, для меня еще очень много непознанного.

На следующий день, в госпитале, Марджи сказала:

— Готова спорить, ты нашла мою квартиру сиротской.

— Не совсем, — солгала я.

— Если у меня рак, это еще не значит, что меня надо щадить. Моя хибара — действительно полный отстой, и в этом виновата только я. Свидетельство моей полной неспособности тратить энергию на «здесь и сейчас». Живу только следующей встречей, будущей сделкой, завтрашней пьянкой с каким-нибудь идиотом, который напишет статью для бортового глянцевого журнала. Вот суть моего существования — все сплошь второстепенно, никчемно, не…

Я накрыла ее руку ладонью:

— Не надо.

— Почему нет? Обожаю самобичевание. Более того, я в нем сильна. Мама всегда говорила, что моя самая большая проблема в том, что я слишком проницательна.

— Я бы сказала, что это достоинство.

— Да, только провоцирует ночные кошмары.

— У каждого из нас они случаются.

— Да, но у меня шесть ночей в неделю.

— А что в седьмую ночь происходит?

— Я накачиваюсь виски, и меня вырубает на целых восемь часов. Правда, утром просыпаюсь с тяжелейшим похмельем. Господи, да охота тебе это слушать? Не хватало еще превратиться в нытика. Сейчас прямо расплачусь от жалости к себе.

— Если вспомнить, что тебе пришлось выдержать…

— Нет, дорогая, повышенное внимание к себе не имеет никакого отношения к раку. Я связываю это с нехваткой никотина. Как ты думаешь, тебе удастся тайком пронести никотиновые пластыри, которые продают придуркам, решившим бросить курить?

— Мне почему-то кажется, что твоему онкологу эта идея не понравится.

— К черту доктора. Вся эта хирургия и химиотерапия, которая мне еще предстоит, всего лишь попытки спасти ситуацию. Эта зараза все равно добьет меня.

— Вчера ты говорила, что поборешься.

— Ну а сегодня я праздную торжество пессимизма. Знаешь, в этом есть что-то утешительное, когда чувствуешь, что обречена…

— Прекрати, — оборвала я ее, строго, как настоящая учительница. — У тебя не смертельная форма рака.

— Ты только что произнесла самый выдающийся оксюморон.

Вечером следующего дня мне пришлось вернуться в Мэн, но в понедельник, в полдень, я позвонила Марджи в госпиталь узнать результаты биопсии.

— Представляешь, они почти уверены в том, что рак не дал метастазы, — обрадовала она меня.

— Так это же потрясающая новость!

— Нет, на самом деле все плохо, хотя могло быть и хуже, и они должны провести еще с десяток тестов, чтобы окончательно убедиться в том, что метастазов нет. Короче, мне предстоит пройти курс химиотерапии, как только я очухаюсь после операции. И если ты сейчас скажешь мне, что все это обнадеживает, я повешу трубку, поняла?

Но, что бы ни говорила Марджи, новости обнадеживали. Дэн — дай Бог ему здоровья — попросил своего приятеля, хирурга-пульмонолога из Медицинского центра Мэна, позвонить онкологу Марджи в Нью-Йорк (оказывается, они вместе учились в Корнуэлле) и выведать конфиденциальную информацию о ее болезни (мне было необходимо знать прогнозы). Онколог заверил, что во время операции опухоль удалили полностью, и, хотя окончательные результаты тестов на метастазы еще не получены, врачи почти не сомневаются в том, что процесс удалось остановить. Но — о да, это пресловутое врачебное но — они не в состоянии полностью исключить метастазы, и предстоит провести еще кучу тестов на случай, если злокачественные клетки все-таки просочились в другие органы.

В следующие несколько недель Марджи прошла суровый курс всевозможных процедур, включая химиотерапию. Как она мне объяснила, химиотерапия заключалась в том, что полдня приходилось лежать в кресле, пока ей в руку по капле вливали яд.

Через неделю после первого курса химии я полетела проведать ее. Она вернулась домой, но договорилась со своей домработницей, что та будет готовить и ходить за продуктами, поскольку сама она была слишком слаба. У нее начали выпадать волосы, кожа приобрела желтоватый оттенок, и она жаловалась на сильные боли во всем теле.

— А в остальном я чувствую себя шикарно.

Поразительно, но она снова вернулась к работе. Ее домашняя постель была завалена клиентскими папками. Когда я вслух усомнилась в необходимости такого рвения, она сказала:

— Это я от нечего делать. Да и что еще есть в моей жизни, кроме работы?

Ее решимость бороться с болезнью вызывала восхищение. После успеха начального курса химии были сразу заказаны еще два. После этого она вернулась в офис, взяв лишь два дня выходных, чтобы прийти в себя после ужасающих побочных эффектов лечения. А месяц назад ей снова пришлось лечь на неделю в госпиталь на следующую хирургическую операцию — лобэктомию. Предстояло удалить рубцовую ткань в верхнем бронхе легкого, которая провоцировала жуткий кашель.

— Уверена, ты уже знаешь из утреннего репортажа Си-эн-эн, — сообщила мне Марджи по телефону через несколько дней после операции, — что мой нижний бронх оказался неповрежденным, и это означает, что нижнюю долю легкого мне удастся сохранить. Все это сильно смахивает на телеигру, ты не находишь? Очень жаль, что вы не выиграли наш суперприз — холодильник «Амана» со встроенным льдогенератором, зато мы оставляем вам нижнюю долю левого легкого!

Я расхохоталась. Но прежде чем я успела вставить слово, Марджи продолжила:

— Только не говори мне, как хорошо, что я сохранила чувство юмора. Я вовсе не нахожу это смешным, разве что иронизирую по поводу того, что начала курить в пятнадцать лет, думая, что это выглядит сексуально. Но уверена, каждый онколог слышал подобные пассажи от раковых лузеров, которые оплакивают тот день, когда потянулись за своим первым «Уинстоном» в надежде избавиться от неуверенности в себе и оказаться в чьей-нибудь постели. Как бы то ни было — и это самое чудовищное признание после тех медицинских пыток, что я пережила, — я по-прежнему готова убить за сигарету.

…«Немецкий реквием» заглушили радиопомехи. Дорога углубилась в Белые горы. Впереди показался строгий мрачный силуэт горы Вашингтон, и я вспомнила, как однажды карабкалась на нее с Дэном после экзаменов в… господи, неужели в 1970 году? Это была его идея — отправиться в поход. В самом начале подъема я постоянно ныла, с трудом взбираясь по крутому лесистому склону. Но вскоре, лишь только я собралась озвучить идею вернуться на базу, мы обогнули скалу, лес расступился, и перед нами открылось изумительной красоты ущелье. Оно было в форме чаши и подернуто тонким облаком. В самом сердце поблескивал небольшой ледник. Справа тянулась незаснеженная каменистая тропа. А над ней — поле из валунов, которое простиралось до самого пика высотой в 6288 футов. При виде этого ущелья меня охватил страх. Страх, смешанный с эйфорией, — еще бы, часто ли в жизни выпадает шанс совершить восхождение на гору? Дэн, должно быть, прочитал мои мысли, потому что сказал:

— Не бойся, ты дойдешь.

Мы все-таки покорили вершину, даже несмотря на то, что где-то на полпути на нас обрушился камнепад, а порывистый ветер угрожал сбить с ног. В какой-то момент я оступилась и чудом избежала смертельного падения с высоты трехсот футов. Спасли меня инстинкт и везение. Я успела ухватиться за хлипкий каменный выступ, оказавшийся под левой рукой. Если бы он обрушился под тяжестью моего веса, меня бы уж точно понесло вниз. Но камень устоял и спас мне жизнь.

Весь этот инцидент длился секунд пять, не больше — неосторожный шаг, момент паники, судорожные поиски опоры, ощущение холодного камня под рукой. Дэн был далеко впереди и ничего не видел. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя, после чего я продолжила подъем. Когда я нагнала его минут через пятнадцать и он спросил, как дела, я рассказала, что со мной приключилось:

— Я оступилась и едва не слетела вниз… а так ничего, все в порядке.

— Хорошо. Теперь ступай осторожно, договорились?

Ступай осторожно. Чем не девиз моей жизни? Если не считать парочки эпизодов, я именно так и жила. И если в истории с Тоби Джадсоном роковую роль сыграло мгновение, когда я позволила глупым романтическим иллюзиям завладеть мной, инцидент на горе Вашингтон был всего лишь невезением, которое могло оказаться фатальным, если бы инстинкт самосохранения не взял верх. И я почему-то верю, что, какой бы тяжелой ни была жизнь, большинству из нас не хочется с ней расставаться. Потому я и схватилась за тот спасительный камень. И Марджи геройски сражается с раком, который, возможно, и спровоцировала сама, но полна решимости уничтожить врага, прежде чем он уничтожит ее. Или моя мама…

Я приближалась к границе штата Вермонт. Снега здесь было куда меньше, а скалистые горы сменились пологими холмами. Мой родной штат не может похвастаться величественными альпийскими пейзажами Нью-Гемпшира или изрезанной береговой линией Мэна. От его живописных просторов веет покоем, и эта безмятежность всегда умиротворяла меня, напоминая о том, что я дома.

Я настроила магнитолу на волну местной радиостанции. Шла трансляция ток-шоу о семейных ссорах на почве политики, обсуждали и глубокие конфликты между родителями-радикалами шестидесятых и их консервативными детьми.

А как насчет внуков? — подумала я, вспомнив, как мой отец однажды приехал на уик-энд в Бостон и пригласил свою внучку на ужин, а она настояла на том, чтобы оплатить счет. И когда джентльмен старой закалки вежливо напомнил ей, что платить за ужин положено мужчине, она сказала:

— Послушай, твоя внучка зарабатывает сто пятьдесят тысяч в год, я же не студентка малолетняя.

Отец был шокирован ее доходами. Он в жизни столько не зарабатывал, и это противоречило его эгалитарным принципам. Но Лиззи, настоящая корпоративная штучка, не шла ни в какое сравнение с Джеффом, из которого получился преданный республиканец и фанат Буша. Этого отец уж никак не мог понять. Пару раз он интересовался у меня, что мы с Дэном такого сделали, что мальчишка пополнил ряды консерваторов. На это у меня нашелся только один ответ:

— Пойми, он решил взбунтоваться не потому, что вырос в коммуне хиппи или был воспитан родителями-наркоманами.

И мы не отправляли его на лето в лагерь молодых троцкистов Эммы Гольдман. Черт возьми, ты же знаешь Дэна, он никогда не интересовался политикой. Сама не пойму, когда Джефф успел перевоплотиться в правоверного. Для него Америка — страна, избранная Богом, а республиканцы отстаивают истинные ценности. Мне иногда кажется, что в нем играет запоздалое подростковое бунтарство.

Отец действительно принимал близко к сердцу консерватизм Джеффа. Он видел в нем категорическое опровержение своих идеалов. Когда в прошлом году он гостил у нас на Рождество — поразительно живой и активный в свои восемьдесят два года, — то попытался втянуть Джеффа в политическую дискуссию, ведь если что отец и любит по-настоящему, так это дебаты до хрипоты. Но Джефф не принял вызов и всякий раз, когда отец отпускал какую-нибудь антибушевскую тираду, сразу менял тему, а то и вовсе выходил из комнаты.

— Почему ты не поговоришь с дедом? — спросила я Джеффа после того, как отец попытался покритиковать новый Закон о патриотизме.

— Я ним разговариваю, — ответил сын.

— О, я тебя умоляю. Стоило ему обмолвиться о твоем любимом президенте, как ты извинился и вышел из-за стола.

— Я просто хотел проверить, как там Эрин. И между прочим, Буш и твой президент тоже.

— Есть мнение, что настоящим избранным президентом был Эл Гор.

— Опять ты туда же, со своей либеральной агитацией.

Опять ты туда же. Не этой ли фразой Рейган добил Картера во время предвыборных дебатов?

— Я и не знала, что, оказывается, занимаюсь либеральной агитацией.

— Все в этой семье только этим и занимаются. Это у вас в крови.

— Думаю, ты преувеличиваешь…

— Хорошо, я знаю, что отца не назовешь оголтелым левым…

— Вообще-то он республиканец.

— Но он все равно поддерживает кандидатов, которые выступают за разрешение абортов. А уж если взять нашего горячо любимого деда… вся история его жизни и досье, которое имеется на него в ФБР, говорят сами за себя…

— А то, что этот восьмидесятидвухлетний старик столь высокого мнения о тебе…

— Нет, его высокого мнения заслуживает только собственный голос. И я читал про его «героическую» роль «в борьбе» против институтов нашей страны в шестидесятых.

— Но это было больше тридцати пяти лет назад, ты еще не родился. В любом случае, будь ты тогда студентом, то оказался бы вместе с ним на баррикадах.

— Не уверен, — сказал он. — Мои политические взгляды не зависят от моды.

А разве сегодня не модно быть консерватором? Этот вопрос вертелся у меня на языке. Черт возьми, ты и твои «друзья» господствуете в средствах массовой информации. У вас собственный новостной канал, который вещает то, что вы хотите слышать. У вас свои горластые комментаторы, которые заткнут рот любому, кто не согласен с ними. И обстановка в стране после 11 сентября настолько нервная, что, если кто-то и осмелится критиковать администрацию, такие, как ты, мой дорогой сынок, тотчас же поставят под сомнение его патриотизм.

Патриотизм… какая странная мания.

— Послушай, Джефф, — сказала я. — Сегодня Рождество. И тебе, как истинному христианину, должно быть известно, что в этот праздник следует проявлять толерантность к окружающим, тем более если…

— Пожалуйста, не говори со мной, как с двенадцатилетним ребенком, — перебил он. — И не хватало еще, чтобы лекции о христианстве мне читал атеист.

— Я не атеистка. Я принадлежу к унитарной церкви.

— Это одно и то же.

После праздничного застолья все разошлись. Джефф и Шэннон поднялись к себе в спальню, Лиззи укатила с друзьями в популярный у молодых профессионалов ночной бар Портленда, а Дэн пошел смотреть программу «Вечерней строкой». Со мной в гостиной остался лишь отец, который расположился у камина и с грустным видом потягивал виски. («Мой врач говорит, что один стаканчик в день улучшает кровоток».)

— Тебе не кажется, что старость особенно печальна не только предчувствием скорого конца, но и осознанием того, что мир окончательно отвернулся от тебя? — вдруг спросил он.

— Разве не к каждому человеку в определенном возрасте приходят такие мысли? — ответила я вопросом на вопрос.

— Наверное, — согласился он, глотнув виски. — Думаю, любая жизнь сродни политической карьере. В лучшем случае заканчивается сожалением, в худшем — неудачей.

— Ты сегодня склонен к меланхолии, — заметила я.

— Сыночка своего благодари. Что случилось с этим мальчиком?

— Этому мальчику скоро тридцать, и он считает, что знает ответы на все вопросы.

— Убежденность — опасная штука.

— Но у тебя тоже всю жизнь были сильные убеждения, отец.

— Верно, но я никогда не утверждал, что знаю ответы на все вопросы. Как бы то ни было, в те времена у нас были серьезные основания для выступлений против коррупционного правительства, развязавшего коррупционную войну. Сейчас у нас тоже есть законное недовольство коррупционным правительством, но никто не рвется на баррикады.

— Все слитком заняты тем, что делают деньги и тратят их, — сказала я.

— Тут ты права. Шопинг стал главной культурной составляющей нашего времени.

— Только не говори это Джеффу. Его компания — как бы это выразиться? — «крупнейший в мире корпоративный страховщик торговых точек». И он не потерпит ни одного грубого слова в их адрес, потому что, по его словам, они проводники здоровой американской идеологии потребления, бла-бла-бла…

— Он в самом деле презирает меня?

— Нет, пап. Он презирает твои политические взгляды. Но не принимай это на свой счет. Он презирает любого, кто не разделяет его убеждений. И я часто задаюсь вопросом: если бы мы воспитывали его в строгой вере, запрещали общаться с безбожниками, отправили учиться в жесткую военную школу…

— То сейчас он, возможно, читал бы Наоми Кляйн[53] и ходил на антиглобалистские марши, — сказал отец. — Да, кстати, мягких военных школ не бывает. Так что твоя «жесткая военная школа» — это тавтология…

— Узнаю педанта, — улыбнулась я.

— Ты сейчас говоришь, как твоя мать.

— Нет, она бы сказала: «Педант хренов»… Давно ты был у нее? — спросила я.

— Недели две назад. Все без изменений.

— Мне как-то не по себе, оттого что я редко выбираюсь к ней.

— Она все равно не узнает тебя, так какой смысл ехать? Я всего в двадцати минутах от госпиталя и то могу выдержать это испытание раз в две недели, не чаще. Честно говоря, если бы в нашей проклятой стране разрешили эвтаназию, я уверен, Дороти была бы счастлива покончить со всей этой канителью. Альцгеймер — это жестоко, черт возьми.

Я сглотнула подступившие слезы. Нахлынули воспоминания о последнем визите в частную лечебницу, где теперь жила мама. Хрупкая, сгорбленная старушка, она целыми днями сидела в кресле, устремив неподвижный взгляд в пустоту, не ведая, что творится вокруг, не узнавая ни одного лица. Она жила, но с мертвой душой и начисто выскобленной памятью, в которой не осталось и следа от прожитых семидесяти девяти лет. Ранняя стадия болезни Альцгеймера, которая проявилась у нее пять лет назад, напоминала постепенное погружение в темноту, когда короткие замыкания электрической цепи чередуются редкими вспышками света. И вот, года два назад, тоже в Рождество, наступил блэкаут. Отец вернулся домой из университета — он еще держал там свой офис — и обнаружил, что мамы больше нет. О, физически она присутствовала в комнате, но ее разум померк. Она не могла говорить, фокусировать взгляд и даже не реагировала на внешние раздражители — прикосновение или голос.

Он сразу же позвонил мне в Портленд. Я попросила директора школы найти мне замену на несколько дней и тем же вечером выехала в Берлингтон. Хотя я давно знала, что этот день неизбежно настанет — болезнь Альцгеймера имела чудовищно предсказуемую развязку, — у меня сдали нервы, когда я увидела свою мать, застывшую на диване в гостиной, с теперь уже безнадежно поврежденной психикой. В те первые страшные минуты я почему-то подумала о том, что для меня она всегда была стремительной, беспокойной, мощной силой, а сейчас от нее осталась лишь эта телесная оболочка, которую надо кормить и пеленать, как ребенка. Мне безумно хотелось повернуть время вспять, вычеркнуть из него склоки и взаимные обиды, ведь только теперь я поняла, насколько они мелочны и никчемны.

— Знаешь, — голос отца вернул меня в реальность, — одна из самых больших странностей нашего брака в том, что было десять, пятнадцать, даже двадцать моментов, когда один из нас говорил: «Все… с меня довольно», — и казалось, что это конец. Мы принесли друг другу много страданий, каждый старался по-своему.

— Так почему же никто из вас не ушел?

— Дело не в том, что мы остались вместе из удобства или потому, что оба боялись перемен. Знаешь, в последнее время мне все чаще приходит в голову мысль, что я просто не мог себе представить жизнь без Дороти. Точно так же, как она не мыслила жизни без меня. Вот так все просто — и в то же время сложно.

— Прощение — удивительная штука, — сказала я.

— Если за свои восемьдесят два года на этой планете я что-то и усвоил, так это то, что умение прощать — и быть прощенным — самое главное в жизни. В конце концов, больше всего обид мы доставляем своим близким.

Мы обменялись понимающими взглядами и сменили тему. Во второй раз за все эти годы прозвучал намек на случившийся когда-то разрыв в наших отношениях.

Зазвонил мой телефон на приборной доске. Я нажала кнопку громкой связи.

— Ханна?

— Это был отец.

— Папа? Что случилось?

— А почему должно что-то случиться? Я просто звоню узнать, где ты сейчас.

— Только что проехала Сейнт-Джонсбери.

— Если ты не против, чтобы захватить меня из университета, мы бы могли пообедать в «Оазисе», — сказал он, имея в виду маленькую закусочную, куда обычно захаживал.

— Не вопрос. Я буду у тебя через час с небольшим, — ответила я.

— И нам не придется долго торчать в лечебнице, — добавил отец.

— Отлично, — сказала я. Отец знал, как тяжело мне даются эти визиты к маме.

— Что-то мне твой голос не нравится, — сказал отец.

— Бессонная ночь, только и всего.

— Ты уверена?

Отец терпеть не мог, когда я от него что-то утаивала. Поэтому мне пришлось сказать правду:

— У Лиззи депрессия.

Он начал выведывать подробности, но я пробурчала что-то невразумительное, решив, что не стоит пересказывать эту сагу по телефону. Но пообещала, что за ланчем все расскажу.

Когда я подъехала к университету, отец встретил меня у здания исторического факультета. Хотя теперь он слегка сутулился, а его волосы, некогда серебристые, окончательно побелели, в нем все равно угадывалась аристократическая стать, и одет он был, как всегда, безупречно, истинный профессор: зеленый твидовый пиджак с замшевыми заплатами на рукавах, серые фланелевые брюки, голубая рубашка на пуговицах, вязаный галстук, начищенные ботинки из кордовской кожи. Завидев меня, он улыбнулся, а я тотчас посмотрела на его глаза (как это делала теперь, навещая его), чтобы убедиться в том, что они по-прежнему ясные и живые. С тех пор как с мамой случилась беда, я очень переживала за психическое состояние отца — когда мы говорили по телефону, прислушивалась, нет ли нарушений речи, а раз в месяц ездила в Берлингтон проведать его. Меня не переставало удивлять то, что у него по-прежнему был цепкий ум и сам он был чертовски активен, словно это стало делом принципа для него — противостоять старости. Но, улыбнувшись в ответ и наклонившись, чтобы открыть ему дверь, я подумала (в последнее время я часто об этом думаю), что с природой не поспоришь и скоро я потеряю его. Хотя я и пыталась рассуждать оптимистически — как мне повезло, что он дожил до такого преклонного возраста, находится в отличной форме и вполне может прожить еще несколько лет, — все равно не могла примириться с тем, что недалек тот день, когда он не проснется.

Отец, казалось, прочитал мои мысли. Усевшись на пассажирском сиденье, он чмокнул меня в щеку и сказал:

— Будь мы сейчас в Париже, я бы сказал, что тебя гложут экзистенциальные сомнения.

— А раз уж мы в Вермонте?..

— Тебе просто необходимо съесть сэндвич с жареным сыром.

— Ага, выходит, жареный сыр можно считать спасением от экзистенциальных сомнений.

— Ну, если только в сочетании с маринованными в укропе огурчиками, — рассмеялся он.

Мы поехали в «Оазис», где заказали фирменные вермонтские сэндвичи с жареным сыром «чеддер» и маринованными огурчиками, а из напитков — настоящий чай со льдом (ничего общего с порошковой бурдой). Как только официантка отошла от столика, отец коротко произнес: «Лиззи», — и я целых десять минут рассказывала ее историю.

Выслушав меня, отец заговорил хорошо поставленным голосом преподавателя:

— Ей необходимо немедленно расстаться с этим доктором.

— В этом ты прав. И я знаю, что сукин сын спит и видит, как бы избавиться от Лиззи… тем более, что сейчас она угрожает разрушить его брак, его карьеру, его дерьмовое телешоу… всё. Впрочем, не могу сказать, что он этого не заслуживает.

— Надеюсь, ты не винишь себя.

— Конечно, виню. И больше всего меня гложет мысль, что мы с Дэном сделали — или не сделали — что-то такое…

— …что заложили в нее эту потребность быть нужной, отчаянное желание любить?

— Ну да.

— Ты же сама знаешь, что у вас обоих с психикой все в порядке.

— Тогда почему она так опасно слетает с катушек, когда речь заходит о любви?

— Потому что она так устроена. Или это в ней развилось. Но ты ведь знаешь, что настоящая проблема в другом: Лиззи ненавидит свою работу.

— Верно… но зато она любит деньги.

— Нет, не любит, и мы оба зто знаем. Деньги, шикарная квартира, модная машина, экзотические путешествия… она мне рассказывала про все это, но я слышал в ее голосе отчаяние Фауста, заключившего сделку с дьяволом. Ты не думай, мне хорошо известен ее так называемый план — десять лет в этом казино, сорвать большой куш, потом свалить и в тридцать пять заняться тем, чего просит душа. Только она уже поняла, что погоня за деньгами губительна. Тут чистой воды социальный дарвинизм — если ты не можешь играть по правилу «выживает сильнейший»…

— Да, но она как раз очень хорошо играет по этим правилам. За последние полтора года она два раза получала повышение по службе.

— Но это по-прежнему разрушает ее изнутри. Потому что, в отличие от тех, кто включился в эту игру до конца своих дней, Лиззи не примитивна. Наоборот, она очень самокритична, четко знает свое место в этом мире и свои возможности.

— Вся в мать.

— Ханна, возможно, тебе не захочется в этом признаться, но ты хозяйка своей судьбы. Лиззи тоже хозяйка своей судьбы, и она убедила себя в том, что большие деньги, которые она заработает, дадут ей свободу… хотя в глубине души понимает, что все это полная туфта. Так что, как я вижу ситуацию, эти отчаянные поиски любви, стремление подцепить своего парня, пусть даже женатого дурака, — не что иное, как проявление ненависти к самой себе за то, что не может порвать с финансовым миром, который она ненавидит. Как только она уйдет с этой работы и подыщет то, что ей действительно по душе, не останется и следа от этого маниакального поведения, которое, по мне, так не что иное, как начало серьезной депрессии.

Нельзя не отдать должного отцу. Он попал в точку, его анализ был потрясающе обоснованным и убедительным, что, впрочем, всегда и отличало его как выдающегося историка.

— Ты поговоришь с Лиззи? — спросила я.

— Я уже говорил с ней.

— Что? — ужаснулась я.

— Она сама звонит мне два-три раза в неделю.

— С каких это пор?

— Вот уже несколько недель. Началось с того, что однажды она позвонила поздно вечером — пожалуй, даже после полуночи — и разрыдалась в трубку. Мы говорили часа два, наверное.

— Но почему она позвонила тебе?

— Об этом ты уж сама у нее спроси. Как бы то ни было, после того как мы поговорили в первый раз — и мне удалось ее успокоить и отговорить от резких шагов, потому что это случилось сразу после разрыва и, судя по голосу, она была не в себе, — так вот, после этого она стала звонить мне почти каждый день. А потом уже после того, как я помог ей найти психиатра…

— Она ходит к психиатру? — изумилась я.

— Очень хороший парень из Гарвардской медицинской школы. Чарльз Торнтон — сын моего сокурсника по Принстону и один из ведущих специалистов по навязчивому неврозу…

— Я не сомневаюсь в том, что он гений, отец. Ты ведь знаком только с лучшими из лучших. Что меня поражает, так это то, что ты не только скрыл это от меня, но весь день делал вид, будто ты совершенно не в курсе.

— Ты вправе сердиться на меня. Но Лиззи взяла с меня клятву, что я никогда не расскажу о наших беседах, и, так же как ты, я всегда держу слово.

— Я ничего не ответила на это, хотя и знала, что он имеет в виду. Меня не отпускала мысль о том, что семейная жизнь похожа на спутанный клубок секретов. Только не говори маме/папе… Держи это при себе… Он/она не должны знать…

— Тогда почему же ты нарушил слово?

— Потому что ты нарушила свое слово, которое дала Лиззи.

— Но я это сделала только потому, что…

— Я знаю. У нее сейчас решается судьба, и ты понимала, что от меня не ускользнет твоя нервозность, а утаивать что-то от меня ты не любишь, ведь, в отличие от своего отца, ты никогда не отличалась талантом заговорщика.

— Произнося эти слова, он задержал на мне взгляд — и я не знала, то ли мне возмущаться, то ли восхищаться его многогранной и сложной натурой. Казалось, отцу удалось невозможное: он сумел упорядочить свою жизнь и прекрасно уживался с собственными противоречиями. Скажем, признание из него можно было выбить, только застукав с поличным. Так, прошлым летом я обнаружила, что вот уже год, с тех пор как маму поместили в лечебницу, он встречается с женщиной, гораздо моложе его, по имени Эдит Ярви. «Гораздо моложе» — это шестьдесят семь лет (для красавца на девятом десятке просто малолетка). Как и все его женщины, прошлые и нынешние, она интеллектуалка (интересно, спал ли он с кем-то, кто не подписывался на нью-йоркское «Книжное обозрение»?). Профессор русского языка, она недавно вышла на пенсию, но до сих пор замужем за бывшим ректором университета, хотя проводила много времени с отцом с тех пор, как…

Когда я наконец поймала его за руку, он долго увиливал от ответа на вопрос, как долго продолжаются эти отношения, — у меня было подозрение, что все началось еще до маминого Альцгеймера. Даже в том, как он признался, был весь отец. В июне прошлого года я позвонила ему домой, и трубку сняла женщина.

— Это Ханна? — спросила она, слегка обескуражив меня.

— Э… да. А с кем я говорю?

— Я друг вашего отца, меня зовут Эдит. Жду с нетерпением встречи с вами, когда приедете в следующий раз навестить Джона.

Джона.

Когда она передала трубку отцу, его голос звучал, как мне показалось, испуганно.

— Это была Эдит, — сказал он.

— Она представилась. И сказала, что она твой друг.

— Да, это так.

— Просто друг?

— Пауза.

— Нет, чуть больше чем друг.

— Мне с трудом удалось сдержать смех.

— Я приятно удивлена, отец. В твоем возрасте большинство мужчин уже выходят из большого спорта. А ты…

— Это началось только после того, как с твоей мамой…

— Конечно, я даже не сомневаюсь. В любом случае, мне совершенно все равно.

— Значит, ты не расстроена?

— Просто было бы лучше, если бы ты рассказал мне об этом чуть раньше.

— Да это случилось совсем недавно.

— Господи, почему он всегда так мучительно выкладывает правду? Именно его скрытность и неспособность разом высказаться начистоту и спровоцировала глубокий конфликт между нами тридцать лет назад. Вот и сейчас я уже была готова вспылить и бросить трубку, но потом подумала, что в возрасте восьмидесяти двух лет отец вряд ли исправится. Так уж он был устроен. Не нравится — не берите.

— Ну, и когда я могу познакомиться с твоей подругой? — спросила я.

Через несколько недель я приехала в Берлингтон, и в доме отца меня ждал изысканный обед, устроенный Эдит Ярви. Как я и ожидала, она оказалась очень благородной и культурной женщиной. Воспитывалась она в Нью-Йорке, в двуязычной семье первого поколения латышских иммигрантов. В Колумбийском университете получила докторскую степень по русскому языку и литературе, тридцать лет была профессором Вермонтского университета и да, конечно! — сотрудничала с нью-йоркским «Книжным обозрением». За обедом она вскользь упомянула о том, что ее муж — бывший ректор, ныне на пенсии и по большей части живет в Бостоне (наверняка с какой-нибудь экзотической хорватской любовницей), и у них свободные отношения в браке. Из этого я сделала вывод, что ректору плевать на то, что его жена спит с моим отцом, в чем я убедилась в тот же вечер. Меня слег-ка покоробило, когда часов в десять отец с Эдит извинились и пошли наверх. Я понимаю, что не стоило расстраиваться из-за этого, поскольку при мамином состоянии отца вполне можно было считать вдовцом, к тому же он и в браке никогда не отличался верностью. Или мне просто было неприятно из-за того, что эта женщина делит с отцом постель, которую когда-то он делил с мамой. А может, мне было неловко находиться под одной крышей с отцом, пока он занимался сексом с Эдит (если, конечно, в тот вечер у них был секс). И с чего вдруг он решил, что мне все равно, спят они или нет? Или отец рассудил, что меня, в мои пятьдесят с лишним лет, уже не волнуют подобные шалости?

Как бы то ни было, когда я проснулась утром, Эдит уже была на ногах и настояла на том, чтобы приготовить мне завтрак. Наливая мне чашку очень крепкого кофе, она пристально посмотрела на меня и спросила:

— Могу я говорить прямо?

— Э… конечно, — ответила я и внутренне напряглась в предвкушении новостей (успокаивало лишь то, что, по крайней мере, беременной она уж точно быть не может).

— Ты не одобряешь меня, верно?

— С чего ты так решила? — дипломатично спросила я.

— Ханна, я умею читать по лицам, и на твоем лице написано разочарование.

— Эдит, ты произвела на меня очень хорошее впечатление.

— Возможно. Но все равно ты не одобряешь наш роман. Да-да, Ханна, это роман… и очень счастливый для нас обоих.

— Что ж, тогда я за вас обоих рада, — сказала я и сама удивилась тому, как сухо это прозвучало.

— Мне бы хотелось в это верить, Ханна. Согласись, пуританская мораль здесь не к месту, n’est-ce pas[54]?

Отец между тем так и не спросил меня, что я думаю об Эдит. Впрочем, преодолев первоначальную неловкость (наверное, я все-таки пуританка в этих вопросах), я прониклась большой симпатией к Эдит и вскоре убедилась в том, что этот роман очень кстати в жизни моего отца, потому что, помимо приятной стороны дела, отец находился под постоянным присмотром.

— Постарайся не расстраиваться. — Голос отца вернул меня в «Оазис», к сэндвичу с сыром, который так и остался нетронутым.

— Я не расстраиваюсь. Просто меня ошеломило поведение Лиззи и то, что она просит тебя не говорить ничего мне, а меня просит не рассказывать отцу.

— Она иррациональна, а потому будет плести паутину собственной интриги, чтобы усилить мелодраму, которую она сама для себя придумала. Дэн ведь теперь в курсе происходящего?

— Конечно, и он совсем не рассердился на меня за то, что я так долго все скрывала. А она тебе рассказывала, что спит в машине, карауля своего доктора?

— О, да. Но знаешь, слава богу, прошлой ночью она все-таки осталась дома и даже поспала шесть часов, что для Лиззи сейчас очень даже неплохо.

— Откуда ты знаешь про это? — спросила я.

— Она мне сегодня утром звонила, как только проснулась.

— Какой у нее был голос?

— Отчаянно оптимистичный, что, возможно, звучит как оксюморон, но в случае Лиззи это как раз самое точное описание ее душевного состояния. Обнадеживает то, что ей удалось договориться о приеме у доктора Торнтона сегодня во второй половине дня. Это уже кое-что.

— Я обещала позвонить ей вечером.

— А она обещала позвонить мне, — добавил отец. — Она знает, что ты сегодня у меня?

— Нет, я не говорила.

— Тогда ты звони первая, а я подожду ее звонка.

Отец был прав: Лиззи сейчас была непредсказуема, и нам ничего не оставалось, кроме как томиться в неизвестности.

После ланча нас ожидало еще одно тяжелое испытание: визит к матери.

Лечебница находилась в тихом жилом квартале примерно в миле от университета Она занимала функциональное современное здание. Персонал был высококвалифицированным и внимательным; во всяком случае, все ходили с приклеенными улыбками. Отдельная комната матери была обставлена со вкусом, в стиле «Холидей Инн/Ральф Лорен/Дом престарелых». Но, несмотря на уютное убранство, я могла оставаться в этих стенах не больше получаса. Собственно, мама и не возражала против таких кратковременных визитов. Когда мы вошли к ней, она сидела в кресле, устремив взгляд в пустоту. Я присела рядом.

— Мама, это я, Ханна.

Она посмотрела на меня, но не узнала. Потом отвернулась и уставилась в стену.

Я взяла ее за руку. Она была хотя и теплая, но вялая. Раньше я еще пыталась разговаривать с матерью — рассказывала ей про успехи внуков, карьеру Дэна, про себя и свою работу в школе. Но месяц назад я прекратила это — было совершенно очевидно, что я не могу пробиться к ней, так что получалось, что я разговаривала сама с собой. И поскольку эти банальные монологи, казалось, лишь усиливали трагизм ситуации, я решила, что хватит. С тех пор я рассматривала эти визиты исключительно как возможность поддержать отца, потому что ему было тяжелее всех. Он изо всех сил старался не показывать виду, изображал стоическое спокойствие, когда сидел напротив нее. Он брал ее руку в свои ладони и просто поддерживал с ней физический контакт, минут десять. Потом осторожно высвобождал руки, вставал со стула, наклонялся, указательным пальцем приподнимал ее подбородок и нежно целовал в губы. От мамы не было никакой реакции. Как только он убирал свой палец, подбородок снова падал на грудь и там же оставался. Отец моргал и сглатывал ком, отворачивался от меня на какое-то мгновение, чтобы успокоиться. Достав из кармана брюк носовой платок, он промокал глаза, делал глубокий вдох, выравнивая дыхание, и снова поворачивался ко мне. Хотя мне и хотелось подойти к нему, обнять и утешить, я знала, что в такие минуты отца лучше оставить одного. Не могу сказать, что он плакал каждый раз, но если случалось такое, он не хотел, чтобы его утешали. Отец не был сторонником открытого проявления эмоций (старая аристократическая школа) и считал унизительным демонстрировать слезы и слабость на публике. Так что я оставила его наедине с мамой, подождала, пока он успокоится, повернется ко мне и скажет: «Э… ну что, пойдем?»

Я наклонилась и поцеловала маму. Потом встала и проследовала за отцом к двери. Оглянулась на прощание. У мамы остекленел взгляд, и она стала совсем отрешенной. Я с трудом сдержалась, чтобы не содрогнуться от ужаса.

— Пойдем, — сказала я, и мы вышли.

В машине отец какое-то время сидел тихо, с закрытыми глазами. Потом произнес:

— Даже не могу тебе сказать, как я ненавижу эти визиты.

— Я знаю, нельзя такое говорить, но меня так и подмывает спросить у них, нельзя ли помочь ей уйти.

— К сожалению, в этом мы не такие продвинутые, как голландцы. Слишком много защитников права на жизнь начинают вопить во весь голос, стоит только произнести слово «эвтаназия». И они же кричат об убийстве, когда кто-нибудь упоминает о стволовых клетках как возможном лекарстве от Альцгеймера… им, видите ли, претит идея оплодотворения яйцеклетки в пробирке. А тем временем Дороти прозябает как овощ… — Он запнулся и тяжело вздохнул — И знаешь, что меня больше всего бесит? Те двести тысяч, которые Дороти унаследовала от родителей и планировала завещать Джеффу и Лиззи, попросту оседают в карманах этой чертовой лечебницы. Подумать только, сорок тысяч в год за поддержание ее жизни. С какой целью, для чего? Я знаю, ее бы возмутила идея, что деньги, которые она так хотела отдать своим внукам…

— Джефф и Лиззи абсолютно независимы в финансовом плане, благо у обоих есть предпринимательская жилка.

— И все-таки меня это возмущает…

— Отец, давай пропустим по стаканчику, а?

— Давай по два.

Я подъехала к старому маленькому бару в центре Берлингтона, куда так любил наведываться отец (он очень гордился тем, что еще мог управлять автомобилем). Два стаканчика быстро переросли в три, а закусывали мы орехами, которые подавали в старомодных мисках и в скорлупе, что было редкостью в наши дни. Не помню, когда в последний раз я выпивала подряд три водки с мартини, и, боже, мы оба изрядно накачались, так что мне пришлось просить бармена вызвать нам такси. Несмотря на возраст, отец держал удар. Конечно, он был пьян, но ему удавалось сохранять трезвость мысли, особенно когда он принялся рассуждать о нашем нынешнем президенте («главный заговорщик» — так он называл его, намекая на студенческое прошлое Буша) и его «хунте».

— Знаешь, я начинаю ностальгировать по Дику Никсону — вот уж никогда бы не поверил, что со мной такое случится.

Такси подвезло нас к дому около шести. Я побрела на кухню, порылась в шкафах и холодильнике и нашла все необходимое для спагетти с соусом болоньезе. Пока я возилась на кухне, отец прошел в свой кабинет, плюхнулся в кресло-качалку и тут же заснул. Когда я зашла сказать, что ужин будет готов через двадцать минут, он так крепко спал, что я решила не ставить спагетти на огонь, пока папа не проснется.

Я уже выходила из кабинета, когда зазвонил мой сотовый. Отец тотчас встрепенулся и открыл глаза. Я тоже едва не подпрыгнула.

Лиззи…

Но на дисплее высветился телефонный номер с кодом региона 212.

Марджи.

Я нажала кнопку приема вызова.

— Привет, — сказала я. — Думала о тебе сегодня.

— Тебе сейчас удобно говорить? — спросила она, причем серьезным голосом.

— Конечно. Я у отца в Берлингтоне. Что-то случилось?

— Ты можешь уединиться, чтобы мы могли поговорить спокойно?

— Что, рак вернулся?

— Нет, но спасибо, что напомнила. Послушай, я могу перезвонить попозже.

— Нет, не вешай трубку, я сейчас…

Я объяснила отцу, что звонит Марджи и мне нужно исчезнуть на пару минут.

— Не беспокойся обо мне, — сказал он. — Я пока посплю.

Я вернулась на кухню, встала над кастрюлей с болоньезе, взяла деревянную ложку и принялась помешивать соус, плечом прижимая трубку к уху.

— Все, можем говорить, — сказала я. — Мне что-то не нравится твой голос.

— Раз уж ты спросила, признаюсь, что сегодня утром я действительно кашляла кровью, так что пришлось срочно нестись через весь город к знакомому онкологу, который тотчас отправил меня на рентген. Выяснилось, что ничего страшного, если не считать того, что я убила все утро, да еще чуть не обделалась от страха. Ну, да ладно, хватит об этом. Слушай дальше. Когда я вернулась в офис, меня там дожидалась посылка. Знаешь, моя фирма начала заниматься раскруткой писателей — настолько плохи дела. Нет, шучу… просто многие нью-йоркские издатели сейчас передают некоторых писателей пиар-агентствам, и нам начали присылать рукописи на оценку. Как бы то ни было — и, собственно, поэтому я и звоню, — одно консервативное издательство, «Плимут Рок Букс»… в последние годы дела у них пошли в гору, кто бы мог подумать… так вот, они мне позвонили пару дней назад, сказали, что раскручивают одного деятеля из Чикаго, который ведет ток-шоу на радио и уже имеет большую аудиторию в Мичигане, так что они надеются вывести его на федеральный уровень. Этот парень написал книгу, которая, как они уверяют, станет национальным бестселлером. Это история его радикализма в шестидесятые годы, вся правда о его подрывной деятельности, побеге в Канаду, а потом — дорога в Дамаск, которая совершенно преобразила его, заставила порвать с революционным прошлым и превратила в Великого Американского Патриота и истинного христианина, коим он сейчас и является.

Ложка замерла у меня в руке.

— Тобиас Джадсон? — спросила я.

— Да.

— И ты прочитала эту книгу?

— Боюсь, что да.

Я погасила огонь на плите, подошла к столу и села на стул.

— Ты сама знаешь, каким будет мой следующий вопрос, — произнесла я.

— Конечно, — ответила она. — И да, ты тоже фигурируешь в этой книге. На самом деле он посвятил тебе целую главу.

Глава третья

Марджи не терпелось выложить все, что было написано обо мне в книге Тобиаса Джадсона. Но я была настолько шокирована новостью, что толком ничего не соображала. Повинуясь инстинкту, я просто заткнула ей рот.

— Я не хочу слушать всю эту грязь, — сказала я. — Мне нужно прочитать самой.

— Конечно, прочтешь, но неужели тебе не интересно узнать…

— Я взбешусь, если ты мне расскажешь, а потом всю ночь не сомкну глаз.

— Ты и так не заснешь.

— Верно, но, по крайней мере, я не буду пережевывать все, что от тебя услышу.

— Не все так плохо. Он не упоминает твоего имени.

— Зато, как я догадываюсь, всего остального в избытке.

Долгая пауза.

— Твое молчание весьма многозначительно, — первой заговорила я.

— Я больше не скажу ни слова. А завтра с утра высылаю тебе книгу курьером. Ты ведь уже вернешься в Мэн?

— Ну да.

— Все, завтра книга у тебя.

Я поморщилась. Дэн обычно брал по четвергам выходной и, хотя он не имел привычки вскрывать мою почту, бандеролью от «Федэкс» наверняка заинтересуется и спросит меня, от кого это и что в ней. И тогда мне снова придется лгать…

— Пришли мне ее в школу, — попросила я.

— Поняла, — сказала Марджи. — Послушай, как только прочтешь книгу, сразу же перезвони мне. Не буду открывать тебе всех своих профессиональных тайн, но тебе, возможно, будет интересно знать, что в нашем деле существует так называемая объективная оценка — иначе говоря, этому болтуну можно заткнуть рот…

— Прекрати, пожалуйста. Как только я прочту, обещаю, я сразу тебе перезвоню, и мы все обсудим. А пока я ничего не могу сказать…

— Ты так спокойно об этом говоришь, — удивилась она. — Я бы на твоем месте уже билась в истерике.

— Мне сейчас других проблем хватает.

— Могу я спросить…

Мне пришлось посвятить ее в амурные дела Лиззи, и так получилось, что уже второй раз за день я пересказывала эту историю, теперь добавив подробности о том, что мой отец уже давно является тайным советчиком своей внучки. Когда я закончила, Марджи какое-то время молчала. Потом произнесла:

— Знаешь, что самое печальное во всем этом… ну, или, по крайней мере, с моей точки зрения? То, что вы с Дэном были чертовски правильными родителями. Никаких тебе разводов, скандалов… ни дома, ни на работе. Судя по тому, что ты мне рассказывала, вы день и ночь были рядом с детьми, пока они росли. И несмотря на такую любовь и заботу…

— К сожалению, все устроено по-другому, Марджи. Ты можешь дать детям только то, что можешь. А потом наступает… господи, даже не знаю, как это сказать. Все мы надеемся, что наши дети легко справятся с так называемыми жизненными трудностями… но не всегда это получается. Сейчас я могу думать лишь о том, как тяжело Лиззи. Она просто притягивает к себе несчастья…

— Не говори так, дорогая.

— Почему? Это так и есть.

— Просто у нее сейчас трудный период.

— Марджи, не пытайся утешать меня. Лиззи преследует женатого мужчину. Она спит в машине под дверью его дома… и когда она говорит об этом, ее голос звучит так странно, отстраненно, невозмутимо, словно она совершает нечто вполне естественное, правильное… между тем на самом деле она погружается в психологическое расстройство.

— По крайней мере, твой отец уговорил ее пойти к психиатру.

— Но чудесного исцеления пока не наступило.

— Послушай совет бывалого человека: терапия требует времени… и даже по прошествии многих лет лечения никто не гарантирует, что все изменится.

— У Лиззи, в ее нынешнем состоянии, просто нет этих лет. Я боюсь за нее, Марджи.

— А тут еще я с этим дерьмом. Как не вовремя…

— Я должна была это узнать. Во всяком случае, хорошо, что я услышала это от тебя, а не от кого-то другого.

— Да все нормально, ничего из того, что он написал о тебе, никогда не выплывет наружу.

— Ты опять проболталась.

— Извини. Это все мой длинный язык.

— Вот и заткнись. Ты самая лучшая на свете подруга.

— Когда ты ждешь известий от Лиззи?

— Надеюсь, сегодня вечером.

— Позвонишь мне потом?

— Обещаю. Ты все еще в офисе?

— Боюсь, что да.

— Твой онколог не отшлепает тебя за то, что ты себя совсем не бережешь?

— Я у него образцовая раковая пациентка, которая не сдается… во всяком случае, пока.

— Если они говорят, что удалили опухоль полностью, значит, есть надежда.

— Ну вот, теперь ты начинаешь утешать меня. Доктор Аптека — так я теперь называю Уолгрина — говорит, что они практически избавились от нее, но обрати внимание на это профессиональное словечко: практически. Как бы то ни было, я часами торчу на веб-сайте клиники Майо, читаю про свою милую, добровольно приобретенную болезнь. Короче, суть такая: после всех этих томографий, радиоактивных капельниц и прочих пыток, которые мне пришлось перенести, все равно нет стопроцентной уверенности в том, что все раковые клетки уничтожены.

— Ты поборола рак, Марджи.

— Практически.

Повесив трубку, я принялась расхаживать из угла в угол, пытаясь успокоиться, уговаривая себя, что все равно я бессильна против Тобиаса Джадсона с его чертовой книгой (даже когда мысленно произносила его имя, меня бросало в дрожь). И поскольку заполучить ее мне удастся лишь на следующей неделе — школа была закрыта на пасхальные каникулы, — пока нужно выбросить все это из головы.

Да, все правильно.

Так-то оно так, но я знала, что всю неделю буду сходить с ума от беспокойства, тем более что довериться отцу я не могла. Он бы снова страдал от чувства вины и угрызений совести, и пришлось бы опять ворошить эту грязную историю, чего мне меньше всего хотелось. Я не могла причинить отцу такую боль… он бы просто не выдержал, в его-то возрасте, да еще в постоянном стрессе из-за матери. Так что…

— Ханна, ты еще на телефоне?

Вопрос сопровождался легким стуком в дверь.

Я сделала глубокий вдох, постаралась взять себя в руки и ответила:

— Уже иду, пап.

Я вернулась на кухню и застала отца у плиты. Он помешивал в кастрюле соус, а на соседней конфорке кипели спагетти.

— Не хотел тебе мешать, — сказал он, — но спагетти, похоже, уже сварились.

— Не проблема. У меня все готово.

Он вгляделся в мое лицо:

— Что-то случилось?

— У Марджи опять какие-то сомнения.

Он знал, что у нее рак, я рассказала ему об этом сразу, как только ей поставили диагноз, и с тех пор регулярно докладывала ему обстановку.

— Бедная Марджи, — сказал он. — Рак легких, что может быть хуже…

— Это верно. И чем старше становишься, тем сложнее договариваться с судьбой…

— Как в молитве: «Даруй мне кончину мирную и безмятежную»?

— Точно. И я думаю, самая большая проблема для неверующих в том, что, когда с тобой или твоими близкими случается самое страшное, ты не можешь утешиться мыслью о том, что все это делается по какому-то божественному плану.

— Религия… «Не поможет веры парчовый, молью траченный покров…»[55]

— Сам сочинил?

— Если бы. Английский поэт: Филип Ларкин. Немного мизантроп, но в то же время блестяще рассуждал о самых больших и невысказанных страхах этой жизни. Или, быть может, о единственном невысказанном страхе, который преследует каждого: смерть. «Пусть не случится многого иного, но смерть, она отменно держит слово».

— Не пора ли этим спагетти к столу? — спросила я.

Отец улыбнулся.

— Очень итальянский ответ, — сказал он.

— На что?

— На вопрос о смертности. Когда тебя охватывают мысли о собственной эфемерности, самое верное решение: садиться есть.

За ужином нам удалось уговорить бутылку красного вина, которую отец отыскал в шкафчике. Я бы с радостью махнула и метилового спирта, если бы только он мог заглушить мои страхи. Мы оба несколько раз поглядывали на кухонные часы, ожидая звонка от Лиззи.

— Она тебе не сказала, во сколько они договорились встретиться? — спросила я.

— После работы. Так что это может быть и в семь, и в восемь…

— Если до десяти она не позвонит, я сама наберу ей… пусть даже она разозлится.

— При данных обстоятельствах… вполне имеешь право.

К девяти часам бутылку мы уговорили, а от Лиззи по-прежнему не было известий. Дневная дрема после мартини пошла отцу на пользу, и он держался бодрячком. Рот у него не закрывался, и он даже пустился рассказывать мне долгий, но забавный анекдот о том, как однажды во время войны жутко напился в Лондоне и, отыскав адрес Томаса Элиота, завалился к нему на квартиру со своим гарвардским приятелем.

— Было уже часов одиннадцать вечера, и Томас был в пижаме и халате. Он слегка опешил при виде двух подгулявших американских вояк. «Что вам нужно?» — возмутился он. Меня еще тогда поразил его безукоризненный английский акцент и то, что даже в пижаме он производил впечатление великого человека. Как бы то ни было, он задал вопрос, который, очевидно, требовал ответа, но я был настолько не в себе, что смог вымолвить только: «Это вы!» Он захлопнул дверь прямо у нас перед носом, и мой приятель, Оскар Ньютон, повернулся ко мне и сказал: «Да уж, апрель — самый жестокий месяц». Спустя три недели Оскар был убит во Франции…

Зазвонил телефон. Мы оба вскочили из-за стола. Отец снял трубку. На его лице отразилось разочарование.

— Привет, Дэн. Да, она здесь. Нет, от Лиззи пока никаких новостей.

— Он передал мне трубку.

— Что, совсем ни слова? — спросил Дэн.

— Мы в ожидании.

— Судя по всему, ты успела ввести отца в курс дела.

— Нет, это уже сделала сама Лиззи.

Я объяснила, что она звонит деду на протяжении вот уже нескольких недель. Я ожидала, что Дэна заденет эта новость и он спросит, почему она не обратилась к родному отцу за советом и поддержкой. Но Дэн, в свойственной ему манере, если и обиделся, то оставил это при себе.

— Это хорошо, что она общается с дедом. Мне просто хотелось, чтобы мы тоже знали, что происходит.

— Что ж, теперь нас трое. Послушай, как только она позвонит…

Но в половине одиннадцатого отец начал клевать носом, а новостей от Лиззи все еще не было. Я позвонила ей на сотовый, и меня переключили на голосовую почту. Я оставила сообщение — мол, мне просто интересно, как у нее дела, — и попросила перезвонить при первой возможности… мой телефон будет включен всю ночь, так что, если ей захочется поговорить, я всегда на связи. Я подумала, не позвонить ли ей домой, но решила, что она расценит это как назойливость. Так что я повернулась к отцу и сказала:

— Думаю, нам пора ложиться спать.

— Она иногда звонила мне среди ночи, — сказал он. — Если вдруг…

— Сразу разбуди меня.

— Я готов хоть сейчас прыгнуть в машину и мчаться в Бостон, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Если до полудня от нее не будет известий…

— Ловлю тебя на слове, — сказал отец.

Я пошла в гостевую комнату, переоделась в ночную сорочку, забралась в постель, прихватив с собой сборник ранних рассказов Апдайка, который нашла в книжном шкафу отца, и попыталась сосредоточиться на элегических описаниях детства в Шиллингтоне, Пенсильвания, надеясь, что от них меня сморит.

Но сон все не шел. Я погасила свет, уткнулась в подушку, вдыхая острый аромат отбеливателя, которым старомодная экономка отца стирала постельное белье (кто в наши дни пользуется отбеливателем?), и стала ждать, когда же накатит забытье. Через полчаса я снова села в постели, включила ночник на прикроватной тумбочке и вернулась к подростковым переживаниям Апдайка во время футбольного сезона.

Прошло два часа. Я встала, спустилась вниз, чтобы заварить себе травяного чая, в надежде, что он подействует на меня как снотворное. Но в кухне я застала отца, который сидел за столом и читал свежий номер ежемесячного журнала «Атлантик».

— Я все думал, удастся ли тебе заснуть, — улыбнулся он, припомнив мои былые бессонные ночи, проведенные в его доме.

— Радует то, что не мне одной до утра маяться в ожидании, — сказала я.

— О, даже если бы мне не о чем было тревожиться, я все равно мало сплю в последнее время. Старость, никуда не денешься. Организму больше не нужно столько сна, потому что он знает, что скоро умрет.

— Очень оптимистичная мысль на сон грядущий.

— Поймешь меня, когда разменяешь девятый десяток… Забавно, не правда ли, что все великие мысли о жизни и смерти в основе своей банальны? Подумать только, даже сознавая, что это случится — скорее рано, чем поздно, — я все равно не могу представить себя мертвым. Как это так — меня не будет здесь, не будет нигде… я просто перестану существовать.

— Напомни мне, чтобы я больше никогда не засиживалась с тобой до глубокой ночи.

— Он улыбнулся:

— Скажу тебе одну вещь: я на самом деле завидую таким упертым верующим, как мой внук. Когда уходит из жизни близкий человек, вера, должно быть, дает великое утешение.

— А пока ты не получил свою божественную награду, можешь проводить время, отведенное тебе на планете Земля, поучая других и указывая, как им жить.

— Не будь слишком строга к Джеффу…

— Да будет тебе, отец, не он ли постоянно прессует тебя?

— Это очень трудно — принять чьи-то политические взгляды. Я часто задаюсь вопросом: чем я досадил этому мальчику? — разве что своим радикальным прошлым, которого он, похоже, стыдится.

— Я бы могла сказать что-то утешительное, вроде «Я знаю, он все равно тебя любит», но — и это уж точно можно трактовать как признание в ночи — я даже не уверена в том, что он любит меня. И знаешь, что вызывает во мне самое большое разочарование? То, что его нетерпимость замешана на злости. Он чудовищно прямолинейный и безжалостный. Конечно, я люблю его, несмотря ни на что, но он стал мне несимпатичен… как ни страшно признаваться в этом.

— Ты думаешь, это мисс Шэннон виновата в его новоприобретенной реакционности?

— Безусловно, она «привела его к Богу» — если помнишь, именно так он выразился, когда описывал свое религиозное пробуждение. И тебе известна ее милитаристская жизненная позиция, не говоря уже о том, что ее отец — рьяный евангелист. Джефф так поддался новообращенным проповедям этой семейки, что, наверное, уже никогда не сможет высвободиться из их тисков.

— Может, организовать ему случайную связь с проституткой во время командировки…

— Отец!

— Разумеется, мы бы подобрали классную девчонку, которая откроет ему все прелести жизни, и тогда он поймет, как обделил себя, связавшись с Шэннон.

Я ушам своим не верила и удивленно смотрела на отца. Он между тем продолжал:

— Мы, разумеется, не хотим, чтобы он лишился работы и чего-то еще из-за этой интрижки, поэтому попросим девушку по вызову признаться, что ее нанял инкогнито. Ну, представим как розыгрыш со стороны кого-то из его коллег. А потом она скажет, что подсыпала ему что-то в стакан и он потерял над собой контроль и поддался ее чарам. Из фирмы его не выгонят — насколько я понял из твоих рассказов, он приносит им слишком большие деньги, чтобы увольнять его за какие-то мелкие сексуальные грешки. Но, если повезет, Шэннон уж точно его выгонит. И хотя детям придется нелегко, Джефф обретет себя, настоящего, отречется от своего безумного фундаментализма, вырвется из корпоративных джунглей, переедет в Париж, снимет себе мансарду в каком-нибудь сомнительном arrondissemenf[56] и станет зарабатывать на жизнь написанием порнографических романов…

— Пожалуйста, заткнись, — сказала я, давясь от смеха.

— Только не говори, что не одобряешь полет моей фантазии.

— Я просто не знаю, то ли мне ужаснуться, то ли расхохотаться.

— В любом случае, ты поняла, что я у тебя еще хоть куда, верно?

Отец просто лучился от удовольствия. А я только подумала: благослови его Господь, что он так молод душой.

Было около пяти утра, когда мы наконец разбрелись по своим спальням. Усталость все-таки взяла свое, и я вырубилась.

К жизни меня вернул настойчивый телефонный звонок. Я резко вскочила. Сквозь тонкие шторы в спальню проникал дневной свет, а на тумбочке надрывался мой телефон. Я схватила трубку.

— Алло, — заспанным голосом произнесла я.

— Я разбудила тебя, мам?

— Лиззи. Слава богу…

— Нет, — солгала я. — Просто задремала. — При этом я покосилась на часы. Семь двадцать утра. — Как все прошло с Марком, дорогая?

— По этому поводу я тебе и звоню. — Ее голос срывался от радости. — У меня просто фантастические новости.

Я напряглась:

— И?..

— Вчера Марк сделал мне предложение!

Сон как рукой сняло.

— Вот это сюрприз, — осторожно произнесла я.

— Ты, кажется, не рада за меня.

— Разумеется, я рада, Лиззи. Я просто немного… удивлена, пожалуй… ведь еще накануне он вроде бы хотел разорвать отношения.

— Я знала, что он передумает, как только мы поговорим.

— И если позволишь, могу я узнать, что такого ты сказала Марку, отчего он изменил свое решение?

Она хихикнула — такие смешки у меня обычно ассоциировались с девочками-подростками в пору первой любви.

— Это касается только меня и моего мужчины, — кокетливо произнесла она.

Когда она снова захихикала, мой «детектор лжи» вдруг начал зашкаливать, и меня зазнобило. Она все придумала.

— Лиззи, милая, я так и не могу понять…

— Понять что?

— Как тебе удалось переубедить Марка.

— Ты хочешь сказать, что не веришь мне?

— Конечно верю. Я просто… поражаюсь твоей силе убеждения, и мне интересно, как тебе удалось…

— Марк давно уже несчастлив со своей женой. На самом деле он часто говорил, что его брак — это большая ошибка. Но он чувствовал себя виноватым перед детьми. Так что… конечно, мне не стоило бы говорить тебе это, но поскольку ты настаиваешь… вчера я сказала ему, что совсем не против, чтобы дети жили с нами, тем более что Рут, это его жена, постоянно твердит о том, что хочет уехать в Ирландию и стать писательницей. Так вот, мы договорились, что будем сдавать мой лофт, а сами подыщем большой дом для нас, четверых, и будем жить там долго и счастливо. — Потом, после короткой паузы, она добавила: — Шутка!

У меня как гора с плеч свалилась.

— Выходит, ты меня разыграла, — сказала я.

— Нет! — с обидой в голосе воскликнула она. — Шутка была в том, что «долго и счастливо». Я не настолько наивна, чтобы думать, будто жизнь с двумя маленькими приемными детьми будет легкой. Но я знаю, что справлюсь с Бобби и Ариэль…

У него есть дочь по имени Ариэль?

— …и со своим ребенком, который скоро появится…

Теперь у меня уж точно было ощущение, будто я лечу в пропасть.

— Ты только что сказала…

— Да, я беременна.

— С каких пор?

— Со вчерашней ночи. Разумеется, все это было спланировано. То есть я хочу сказать, что у меня сейчас как раз середина цикла… и мы оба так давно этого хотели, а когда же еще делать детей, как не в ночь примирения, когда мы оба поняли, что нам суждено быть вместе…

Думай, думай. Но на ум приходило лишь одно: подыгрывай ей, продолжай разговор…

— Что ж, все это просто замечательно, дорогая…

— Так ты рада за меня, мам?

— Бесконечно рада. Но вот ведь какое дело: ты же знаешь, что даже в середине цикла шанс забеременеть… хотя и очень высокий… все равно не стопроцентный.

— О, я знаю, что беременна. Потому что секс, который у нас был вчера…

Она замолчала, потом снова хихикнула:

— Мам, можно я кое-что спрошу? Тебя когда-нибудь трахали так, что ты теряла сознание? Ну так вот, прошлой ночью у нас с Марком все это было. Мы как будто расплавились друг в друге. Это было такое непередаваемое ощущение, я никогда в жизни ничего подобного не испытывала ни с одним мужчиной. Поэтому я и уверена в беременности. Когда он вошел в меня, я почувствовала его семя…

— Дорогая…

Я не смогла закончить фразу.

— Извини, мам, я не хотела вдаваться в такие подробности, — опять хихикнула она. — Просто… я тебе передать не могу, насколько я счастлива. Такое бывает только раз в жизни. И я знаю, что, когда ребенок, которого я ношу в себе, подрастет, чтобы понимать такие вещи, я расскажу ему или ей о том, как он или она были зачаты в момент чистой страсти, чистой любви, чистой…

У меня в глазах стояли слезы, и вовсе не из-за романтического бреда, который она несла.

— Лиззи, любимая… где ты сейчас?

— Еду на работу.

— Ты сможешь сегодня работать?

— Ты имеешь в виду, после вчерашнего бурного секса? — Опять глупое хихиканье. — Да, выспаться не удалось, но, поскольку я жду ребенка, мне нужно больше зарабатывать.

— Какие у тебя планы на вечер?

— Думаю, все-таки надо поспать.

— Послушай, есть идея. Я сейчас в гостях у дедушки…

— Здорово, а могу я с ним поболтать? Я тебе не говорила, но мы с дедом общались, я ему рассказывала про Марка и все такое, так что он будет очень рад услышать, что у меня все получилось.

— Дед еще в постели. Но вот что я хочу тебе предложить: как ты смотришь на то, чтобы я подъехала к тебе сегодня вечером… и мы сходим куда-нибудь отметить это событие?

— Мам, я ведь тебе сказала, что мне надо выспаться…

— Я уверена, ты сможешь вздремнуть после работы. И в конце концов, часто ли мне выпадает шанс поднять бокал за своего первого внука?

— Ты права, но ты ведь понимаешь, что я не смогу выпить, в моем-то положении.

— Значит, я буду пить за нас двоих. Так что, договорились?

— Ты действительно хочешь ехать в такую даль, только чтобы выпить за моего ребенка?

— Ты же моя дочь, Лиззи… — У меня сдавило горло. Глаза наполнились слезами. Мне пришлось отодвинуть трубку, чтобы Лиззи не услышала, как я сглатываю подступившие рыдания. Моя бедная маленькая девочка… — И ради тебя я готова на все. Так что давай поужинаем сегодня вместе.

— Ну… я не знаю… я вроде бы… — Она запнулась. А потом поспешно произнесла: — Нет, лучше не надо, мам.

— Я могу приехать и завтра.

Снова пауза… и я знала, что она не выдержит встречи со мной, что этот треп о чудесном примирении с доктором — всего лишь хрупкая облицовка, которая треснет и рассыплется, когда я увижу ее лицо.

— Завтра у меня куча дел, мам.

— Может, я перезвоню тебе сегодня, попозже?

Молчание.

— Хорошо, — поколебавшись, сказала она. — Я должна быть дома после семи.

— Дорогая, у тебя действительно усталый голос. Почему бы тебе не взять выходной, побыть дома и…

— Мам, у меня сегодня три важных клиента в первой половине дня. Хорошо, позвони вечером. А сейчас мне надо бежать.

И она повесила трубку.

Я закрыла лицо руками. Голова шла кругом. Я пыталась собраться с мыслями. Взглянула на часы: семь двадцать восемь. Я позвонила Дэну домой. Никто не ответил Я перезвонила ему на сотовый. Долгие гудки. Должно быть, он на утренней операции. Я оставила сообщение, попросив срочно перезвонить. Потом выбралась из постели и вышла в коридор. Дверь отцовской спальни была закрыта. Бессмысленно было будить его столь тревожной новостью, которую лучше обсуждать на свежую голову. Поэтому я пошла на кухню, засыпала кофе в старомодную кофеварку и поставила ее на плиту. Пока варился кофе, я боролась с паникой — убеждая себя в том, что сейчас мне необходимо выработать четкий план действий, чтобы остановить Лиззи…

Нет, ехать к ней сейчас было бессмысленно. Во всяком случае, пока я не убедилась в том, что весь ее рассказ — сплошь выдумка. Во мне все-таки еще теплилась надежда, что она сказала правду.

Был единственный способ выяснить это, и я поднялась наверх, достала из бумажника визитную карточку и позвонила доктору Марку Маккуину на сотовый.

Он ответил после второго гудка, и по его тону можно было догадаться, что человек явно не в духе. Услышав мой голос, он произнес:

— Еще и восьми утра нет, а вы уже названиваете.

Я пропустила это мимо ушей и сказала:

— Я только что говорила по телефону с Лиззи, и…

— Вы пытаетесь выступить в ее защиту, и это после того, что она вытворила вчера ночью?

— Что она вытворила?

— Она что же, вам не сказала?

— Нет, ничего не говорила.

— Ну, хорошо, а что тогда она вам рассказала?

— Просто, что вы встретились и…

— Да?

Я осторожно подбирала слова.

— Что вы, кажется, помирились.

— Она так сказала?

— Да.

— Что-нибудь еще?

— Мне показалось, что она очень счастлива, вот и все.

— Счастлива? Счастлива? — Он повысил голос. — Это невероятно, черт возьми. Полнейшая клиника. И вот что я вам скажу: я не знаю, что вы или ваш муж делали с этой девочкой в детстве, но она выросла сумасшедшей сукой…

Я была готова наброситься на него, но сдержалась — мне нужно было выудить из него информацию.

— Что она сделала, доктор?

— Вам это действительно интересно? Так я вам скажу. Мы договорились встретиться в баре отеля «Фор Сизенс». Когда она вошла, у нее на лице сияла эта блаженная улыбка психически ненормальной, и на глазах у всех она впилась в меня долгим поцелуем, а потом стала говорить, что все у нас сложится, потому что я у нее один и единственный, что она хочет забеременеть от меня, и предложила сейчас же снять номер в гостинице и идти делать детей. Можете себе представить… а скорее не можете, потому что считаете меня виноватым в этой истории… как же, взрослый женатый мужчина трахнул вашу драгоценную маленькую доченьку…

— Я просто хочу знать, что произошло, доктор.

— Я пытался — очень терпеливо — объяснить Лиззи, что я связан обязательствами по отношению к своей жене и детям. И да, я знаю, все это звучит пошло и банально, обычные отговорки женатых мужчин, но это правда. Да, признаю, однажды я сказал, что вижу свое будущее рядом с ней, и, возможно, это заставило ее думать, будто я брошу свою семью ради нее. Но сейчас, к сожалению, я понял, что должен сделать правильный выбор… Поверьте мне, все это я высказал ей в самой мягкой форме. Я даже репетировал со своим…

Он не договорил, но я догадывалась, что он хотел сказать: «Со своим психиатром».

Он продолжил:

— Лиззи восприняла эту новость, мягко говоря, без энтузиазма. Да что там говорить, она совершенно обезумела, расплакалась, умоляла меня еще раз подумать. Я опять попытался убедить ее в том, что мое решение окончательное: я остаюсь со своей семьей. И вот тогда она совсем слетела с катушек. Она визжала, кричала, угрожала мне. Я пытался ее успокоить, но это ее лишь раззадоривало. Она плеснула мне в лицо вином, опрокинула стол — в общем, была невменяема. Дело зашло так далеко, что пришлось вызвать охранников. Но как только они появились, она снова успокоилась и согласилась на то, чтобы я вывел ее из зала. При этом она шипела, что я заплачу за все по полной…

Он сделал паузу, уже и сам еле сдерживаясь.

— Знаете, что сделала потом ваша полоумная дочь? Она помчалась прямиком в мой дом в Бруклине, вломилась в дверь, оттолкнув мою жену, рванула в гостиную, где мои дети смотрели телевизор, и объявила им, что теперь она будет их мамой… что их отец любит ее, а не их мать, и что они переезжают вместе с нами в какой-то новый дом…

У него дрогнул голос, и он снова замолчал. Я не знала, что сказать, настолько была шокирована услышанным.

— Рут… моя жена… постаралась уладить конфликт, сказала Лиззи, чтобы та немедленно покинула наш дом, иначе она вызовет полицию. Когда Лиззи отказалась…

— Она отказалась?..

— Да, эта психическая отказалась. Поэтому Рут была вынуждена вызвать полицию. Пока они не приехали, Лиззи пыталась забрать с собой детей. Понятное дело, они забились в истерике, и Рут пришлось применить к вашей дочери физическую силу и увести детей в другую часть дома, подальше от нее. Перед самым приездом копов она все-таки сбежала и…

— Вы догадываетесь, где она сейчас может находиться?

— Вы, должно быть, шутите…

— Ей нужна помощь!

— Конечно нужна, черт возьми! Потому что теперь ее разыскивает полиция. И пока мы с вами разговариваем, мой адвокат готовит исковое заявление. Моя жена поклялась, что если Лиззи когда-нибудь посмеет приблизиться к нашим детям…

— Этого не будет. Даю вам слово…

— К черту ваше слово. Я больше никогда не хочу видеть вашу сумасшедшую дочь. И вас я тоже больше никогда не хочу слышать. Понятно?

Связь прервалась. Я встала. Бросилась по коридору к спальне отца. Постучала в дверь.

— Папочка… — закричала я.

Папочка. В детстве я кричала «папочка», когда мне было страшно.

— Ханна, что стряслось?

Дверь открылась. Он смотрел на меня. Я выпалила ему всю историю. Он никак не мог поверить в то, что это правда. Когда я замолчала, он сказал:

— Звони Лиззи.

Я вернулась в свою спальню, схватила телефон, набрала ее номер, но услышала автоответчик. Я позвонила в офис. Ответил кто-то из ее коллег.

— Ее нет, — произнес мужской голос. — На самом деле никто не знает, где она. А кто ее спрашивает?

— Это ее мать.

— Ммм… не хочу вас пугать, миссис Бакэн, но сегодня утром нам дважды звонили из бруклинской полиции. Они тоже ее разыскивают.

Я оставила парню номер своего сотового и попросила позвонить мне, если она объявится или он узнает, что ее нашла полиция. Оставалась последняя возможность: квартира Лиззи. Я позвонила туда. Никто не ответил. Я повернулась к отцу и сказала:

— Я еду в Бостон.

— Я с тобой.

Через двадцать минут мы уже были в машине и двигались по шоссе номер 93. Мы как раз пересекли границу Нью-Гемпшира, когда позвонил Дэн. Я представила ему всю цепочку событий — от сказок Лиззи до леденящих душу откровений Маккуина.

Дэн, как всегда очень выдержанный в кризисных ситуациях, спокойно выслушал меня. Когда я закончила свой рассказ, он сказал:

— Я сажусь в машину и выезжаю, встретимся в Бостоне.

— Хорошо, — ответила я.

— Перед выездом я позвоню в бруклинскую полицию и объясню им, что мы оба уже в пути и хотим помочь им в поисках Лиззи. Заодно узнаю, нет ли у них свежих новостей о том, где она может находиться. Твой отец не звонил своему другу-психиатру, Торнтону, у которого наблюдалась Лиззи?

— Мы связались с ним минут десять назад. Лиззи ему пока не звонила, но мы ввели его в курс дела, и у него есть мой сотовый, на случай, если она даст о себе знать.

— Отлично. Я позвоню тебе с дороги.

— Дэн, как ты думаешь, она не…

— Не знаю.

И в этом тоже был весь Дэн. Он никогда не пытался подсластить пилюлю, никогда не делал вид, что все хорошо, если это было не так. Но именно сейчас мне хотелось слышать сладкую ложь и заверения в том, что все обойдется. Хотя я знала, что ситуация хуже некуда.

Через полтора часа, когда до Бостона оставалось миль пятьдесят, зазвонил мой телефон. Это был Дэн. Он уже побеседовал с бруклинской полицией. О местонахождении Лиззи по-прежнему не было известно. Ее квартиру уже проверили. Были и в офисе. У дома Маккуина был выставлен пост. Фотография Лиззи, которую полиция получила от ее работодателей, была разослана во все полицейские участки Бостона и Кембриджа Копы знали свое дело и работали профессионально.

— Детектив, с которым я общался, сказал, что они расследуют это как дело о пропаже человека, поскольку доктор доверительно сообщил ему о любовном романе и признался, что не хочет шумихи. Мол, нельзя, чтобы все вокруг узнали, что он прибег к полицейской защите от своей бывшей любовницы…

— Сукин сын, — выругалась я. — Ему собственная карьера дороже, чем судьба бедной Лиззи.

— Мне также удалось поговорить с ее психиатром.

— В самом деле?

— Ну, ты же вчера назвала мне его имя, и после твоего звонка я связался со справочной Кембриджа, где мне дали его телефон. Мне повезло. Он был дома. Знаешь, парень произвел на меня хорошее впечатление, и он искренне обеспокоен случившимся. Но он вселил в меня некоторый оптимизм. После нескольких сеансов, что он успел провести с ней, у него сложилось мнение, что она не склонна к крайним мерам вроде суицида… ее состояние он оценивает как галлюцинаторное, но без ярко выраженной депрессии или ненависти к себе, которые заставляют видеть в самоубийстве единственный выход из положения. В то же время он опасается, что ее отчаянный крик о помощи может вылиться в попытку…

— Чего, например?

— Скажем… в попытку самоубийства, в надежде на то, что мужчина, отвергнувший ее, проникнется чувством вины…

— Сценарий мне понятен, — сказала я.

— Доктор очень надеется, что Лиззи позвонит ему, — добавил Дэн. — Он говорит, что в последнее время, когда у нее случались срывы, она всегда первым делом звонила ему. Так что…

— Будем надеяться.

— Да. Что еще нам остается?

Я пересказала отцу свежие (хотя и не слишком обнадеживающие) новости. Он выслушал молча. Потом произнес:

— Думаю, во многом это моя вина.

— Но почему?

— Я должен был позвонить тебе, как только она начала откровенничать со мной о своем романе. По крайней мере, мы могли обмениваться своими наблюдениями о ее душевном состоянии, и кто знает…

— Прекрати сейчас же!

— Знаешь, Ханна, мне было приятно, что она доверяет мне свои тайны…

— Так и должно быть. Ты же ее дедушка.

— Я должен был почувствовать, что у нее начинает ломаться психика…

— Но ты же не сидел сложа руки. Ты нашел ей психиатра. Ты все сделал правильно.

— Но недостаточно.

— Отец…

— Я недоглядел.

В Бостоне мы первым делом поехали на квартиру Лиззи в Лэзер-дистрикт. Отец с интересом разглядывал новые лофты, магазины дизайнерской мебели, латте-бары, молоденьких клерков в костюмах, а потом заметил:

— В шестидесятых перестройка городов подразумевала качественное улучшение бедных кварталов. А сейчас все подчинено тому, чтобы молодые профессионалы с деньгами скупали недвижимость и взвинчивали цены на нее.

Консьерж в доме Лиззи был на посту. В последний раз он видел ее вчера утром, когда она уходила на работу. С тех пор…

— Вы знаете, приходили копы с ордером и попросили меня открыть ее квартиру. Они просто осмотрели все, ничего не трогали и не нарушали порядок. Сказали, что расследуют дело об исчезновении человека — наверное, поэтому не стали переворачивать все вверх дном. Они нашли ее машину в подземном гараже, где она арендует стоянку… и у нас там круглосуточно работает камера видеонаблюдения, так что мы непременно увидим, если она вернется за машиной.

— А нам можно подняться к ней? — спросила я.

— Боюсь, я не имею права пускать кого-либо в квартиру без разрешения хозяина. И поскольку мисс Бакэн нет…

— Я ее мать, а это ее дедушка…

— Очень приятно познакомиться. И я бы рад помочь вам, но порядок есть порядок…

— Пожалуйста, разрешите нам войти, — сказал отец. — Мы можем увидеть там что-то, что подскажет, где ее искать…

— Будь моя воля, вы бы уже были там. Но мой босс очень строгий, и меня просто вышвырнут с работы, если узнают, что я впустил вас без разрешения владельца.

— Мы всего на пять — десять минут, не больше, — взмолилась я.

— Я бы с радостью помог вам, мэм. Потому что, между нами, ваша дочь единственная вежливая и милая в этом доме. Остальные — наглые яппи.

Мы пошли в соседнее кафе «Старбакс». И как раз допивали кофе с молоком, когда позвонил Дэн. Он только что въехал в Бостон и направлялся в полицию Бруклина. Я рассказала ему, что нас не пустили в квартиру Лиззи, и он посоветовал позвонить в управляющую компанию и объяснить ситуацию.

— Ты не могла бы заодно связаться с ее боссом? — попросил он. — Узнай, сможет ли он принять нас завтра утром.

— Я рассчитываю найти ее к тому времени.

— Я уверен, что так и будет, — произнес он таким небрежным и сухим тоном, что было совершенно очевидно, что сам он в это не верит, а говорит исключительно для моего спокойствия. — Я, пока ехал, связался с нашим турагентом в Портленде, и она подыскала нам два номера в новом отеле возле Северного вокзала, называется «Оникс». Район, конечно, не ахти, но…

— Нам подходит, — сказала я, подумав: сколько раз я наблюдала за Дэном в сложных ситуациях, и он всегда справлялся с ними, потому что не терял хладнокровия, оставался деловым, сосредоточенным, ответственным. Вот и сейчас я целиком положилась на мужа и внимательно слушала его рассуждения о выгодной цене на отель, бесплатной парковке и о том, что нам следует рассредоточиться по всему Бостону, чтобы расширить круг поисков.

До вечера мы успели многое. У Дэна состоялся долгий разговор с детективом Лиари из бруклинской полиции, который вел дело и впечатлил Дэна своей решимостью раскрыть его по горячим следам. Он уже поставил «маячок» на все ее кредитки и банковские счета, и это дало первый результат: вчера она сняла с карточки сто долларов, а сегодня пользовалась двумя банкоматами в районе Бостона один находился на Центральной площади в Кембридже, а второй… в Бруклине, в пяти минутах ходьбы от дома доктора.

— Лиари полагает, что она продолжает охотиться за доктором или ведет тайную слежку за детьми, — сказал Дэн. — Его это радует… ну, разумеется, только с точки зрения расследования… потому что это означает, что вскоре она может появиться возле его дома или офиса. И благодаря сведениям о снятии наличных в банкоматах, мы теперь знаем, что она по-прежнему в Бостоне.

Дэн поделился со мной этой информацией в баре отеля «Оникс». Было восемь вечера. Мы только что зарегистрировались в гостинице. Отец сразу поднялся к себе в номер. Он был настолько измотан, что я настояла на том, чтобы он шел спать. Видит Бог, с каким рвением он исполнял сегодня роль детектива: своим ходом отправился в Кембридж, на встречу с психиатром Лиззи. У того не было никаких новостей, но отец остался доволен, услышав, что у Лиззи нет склонности к суициду, а еще больше порадовал прогноз психиатра, который заверил в том, что ее галлюцинаторное состояние лечится, и очень успешно. Отец позвонил и в управляющую компанию дома, в котором она жила, и после недолгих уговоров с мягким выкручиванием рук добился разрешения зайти в ее квартиру завтра утром.

Пока отец был в Кембридже, я съездила в финансовый квартал города, где встретилась с Питером Керби. Он руководил департаментом, где работала Лиззи. На вид ему было не больше тридцати — подтянутый, ухоженный, высокообразованный, он искренне переживал за Лиззи, но при этом (я почувствовала) ему очень хотелось завершить разговор, чтобы поскорее вернуться к своей работе и делать деньги.

Впрочем, все пятнадцать минут, что мы провели вместе, он был исключительно внимателен, отзывался о Лиззи как об одном из лучших игроков их команды: «Она всегда приносила по двести процентов и работала на результат».

— Здесь все, — он обвел рукой офис за стеклянной перегородкой своего кабинета, — серьезно мотивированные сотрудники. В таком окружении нелегко выжить. Но Лиззи даст сто очков любому, потому что она всегда стремится быть победителем. Для нее недостаточно просто закрыть сделку или выбить для клиента привычные семь процентов на инвестициях. Она должна добиться девяти процентов или закрыть сразу три сделки. У нее феноменальная работоспособность. Охранники частенько докладывали мне, что пару раз в месяц она просиживала в офисе весь уик-энд. Любой управляющий может только мечтать о таком сотруднике. Но если позволите быть с вами откровенным…

— Прошу вас, — сказала я.

— Меня всегда беспокоило, что Лиззи в какой-то момент может сломаться. Понимаете, нельзя выдержать такой темп. Я постоянно подталкивал ее к тому, чтобы она искала какие-то другие выходы для своей энергии… скажем, тот же велосипедный клуб, куда она, я знаю, записалась, поскольку именно там познакомилась с доктором Маккуином…

— Вы о нем знаете?

— Полиция посвятила меня в подробности. Но, честно говоря, до меня доходили слухи, циркулирующие по офису, о ее романе с женатым мужчиной. Не то чтобы это мое дело… или, лучше сказать, дело компании… вмешиваться, пока это не становится достоянием гласности…

— А если все-таки становится?

— Чтобы быть до конца честным с вами, миссис Бакэн… если в газеты просочится информация о том, что ваша дочь пропала после того, как угрожала доктору Маккуину и его семье, думаю, ее положение в нашей компании станет уязвимым. Что весьма печально, поскольку она исключительно одаренный сотрудник.

— Другими словами, обратно вы ее не возьмете.

— Я этого не говорил, миссис Бакэн. Если ее найдут в ближайшее время и если, после необходимого медицинского вмешательства, ее психическое состояние будет оценено врачами как стабильное, я буду бороться за то, чтобы ее восстановили в должности. Но если вся эта история вылезет наружу… откровенно говоря, ее пребывание в нашей компании станет невозможным. На самом деле мы всегда очень человечно относимся к своим сотрудникам… особенно к таким ценным кадрам, как ваша дочь. Но совет директоров придерживается консервативных взглядов, когда речь идет об имидже компании. А поскольку мы живем во времена консерватизма, мне пришлось бы биться насмерть со своими боссами за то, чтобы оставить вашу дочь в компании. Мне очень жаль, что приходится заканчивать на столь пессимистичной ноте, но я предпочитаю не скрывать правду о том, что будет нелегко восстановить вашу дочь на работе.

Пересказывая этот разговор Дэну за бокалом вина в баре «Оникса», я поймала себя на мысли: Лиззи — лучший игрок в команде… Мисс Двести процентов? Это так не сочеталось с образом молодой женщины, которая еще в колледже частенько высмеивала чересчур усердных студентов, день и ночь корпевших над учебниками и мечтающих только о карьере. И вот теперь…

— Я никогда не знал, что она так много вкалывала, — сказал Дэн. — Похоже, ее и впрямь высоко ценили на работе.

— Прекрати говорить о ней в прошедшем времени.

— Я говорю о ее бывших работодателях. Ты же сама сказала, что обратно они ее не возьмут.

— Что, в общем-то, не так уж плохо.

— Это ты так думаешь. А для Лиззи…

— Работа помогла довести ее до такого состояния. Между прочим, Лиззи всегда ненавидела то, чем она занимается.

— Мне она этого не говорила.

— Потому что ты никогда не спрашивал.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала. Она не обсуждала с тобой свою работу.

— Потому что…

— Потому что не обсуждала.

— Ты к чему-то клонишь, я угадал?

— Прекрати, Дэн…

— Прекрати что?

— Я не хочу из-за этого ссориться.

— Из-за чего «из-за этого», Ханна? Ты упрекаешь меня в том, что я не был рядом с дочерью, когда она нуждалась во мне?

Я напряглась. Вот уже много лет мы не ссорились из-за детей. И я знала, что в тех редких случаях, когда Дэн выходит из себя, его невозможно остановить.

— Дэн, мы оба очень устали, и нам страшно… — начала я.

— Но ты по-прежнему думаешь, что я уделял дочери мало внимания и в этом причина ее нынешнего нервного срыва…

— Не обвиняй меня в том, чего я не говорила…

— А тебе и не надо было ничего говорить. И без того понятно, о чем ты думаешь…

— Нет, понятно только одно: ты винишь себя за то, что редко бывал дома, когда Лиззи была маленькой, и вот во что это вылилось…

— Вот! Наконец-то ты произнесла это. Я редко бывал дома. А почему? Я строил свою практику, зарабатывал деньги, обеспечивал нашу жизнь, чтобы…

— Дэн, что это тебя так понесло?

— И вот потому, что меня вечно не было дома, она не могла мне довериться…

Я накрыла его руку ладонью. Он тут же отдернул ее:

— Я не нуждаюсь в твоих утешениях. Мне нужна…

Он отвернулся, закусил губу. В его глазах стояли слезы.

— Мне нужна Лиззи, — прошептал он.

Я тронула его за плечо. Он поморщился.

— Дэнни, не казни себя…

— Тебе легко говорить. Вы с ней были подружками…

Он встал.

— Пойду пройдусь, — сказал он.

— На улице холодно.

— Плевать.

Он схватил свое пальто и стремительно вышел из дверей отеля.

Я не бросилась следом за ним, поскольку знала, что, когда с Дэном случаются такие приступы злости и самобичевания, его нужно оставить в покое. Но — и опять это многозначительное но — я не могла оставаться спокойной после его откровений; мне было больно от его раскаяний в том, что он не уследил за Лиззи, будучи занятым своей карьерой.

Но действительно ли он был виноват? Лиззи всегда обожала своего отца — даже в мятежные подростковые годы, когда я в ее глазах была сущей безбожницей. У них никогда не было конфликтов. Так почему же сейчас он винит себя в том, что был плохим отцом, и считает, что в этом причина ее нервного срыва?

Наверное, потому, что это свойственно всем родителям. В глубине души живет страх, что где-то мы совершили ошибку, что именно мы виноваты… во всем. Дети — это великое счастье, и мы благодарны за них судьбе. И все-таки втайне готовы признаться, что без них жизнь могла бы быть пусть не такой яркой и насыщенной, но куда более легкой и спокойной. И это, в свою очередь, порождает вопрос: почему мы связываем себя пожизненными обязательствами, причиняющими столько боли?

Я допила вино. Оплатила счет. Потом поднялась в номер, разделась, забралась в постель и уже, наверное, в десятый раз за сегодняшний день позвонила Лиззи на сотовый и домой. Никакого ответа. К ранее оставленным пяти сообщениям я добавила еще одно — номер нашего телефона в отеле «Оникс» — и попросила звонить в любое время дня и ночи.

Я рассеянно щелкала пультом телевизора, переключаясь с канала на канал. Телевизор я смотрю так редко — новости, иногда старые фильмы или сериалы, — что уже и забыла, какое это пустое времяпрепровождение. Вскоре мне порядком надоел ящик. Выключив его, я пошла в ванную, приняла таблетку травяного снотворного, которое всегда при мне, и вернулась в постель. Пока пролистывала свежий номер «Бостон глоб», который прихватила в лобби, снотворное подействовало, и я провалилась в сон.

В глаза ударил свет ночника, рядом улегся Дэн. Я покосилась на будильник: час восемнадцать.

— Ты так долго гулял?

— Хотелось подышать воздухом.

— Но четыре часа…

— В итоге оказался в баре на Бэк-Бэй.

— Ты что, пешком дошел до Бэк-Бэй?

— Я искал…

Он замолчал и отвернулся.

— Искал Лиззи?

Он кивнул.

— Где же?

— В районе парка Коммон, там всегда много бездомных. Заходил в каждый отель, спрашивал, не регистрировалась ли там Лиззи Бакэн. Потом прочесал все бары и рестораны до Ньюбери-стрит. Когда дошел уже до Симфонического зала, понял, что мне необходимо выпить…

Я потянулась к нему и крепко обняла.

Он отстранился и сказал:

— Мне сейчас совсем не до этого.

Дэн взбил подушку, зарылся в нее и уснул. Я долго смотрела на спящего мужа, думая о том, что иногда он кажется таким открытым, а иногда — чертовски непробиваемым, и что в его жизни до сих пор остаются уголки, полностью закрытые для меня.

Звонок портье, который я заказала, разбудил нас в половине восьмого. Несмотря на похмелье, Дэн первым вскочил с постели и поплелся в ванную. Когда он вышел оттуда, в клубах пара от горячего душа — мой муж всегда мылся чуть ли не кипятком, — он посмотрел на меня виновато и произнес лишь одно слово:

— Прости.

— Хорошо, — кивнула я.

— Я просто не сдержался… м-м-м… все это выше моих сил… и, послушай, я был неправ…

Я жестом остановила его.

— Я уже сказала, Дэн, все в порядке.

Он выдавил грустную улыбку:

— Спасибо.

Мы спустились на завтрак. Отец уже сидел за столиком, просматривая свежий номер «Нью-Йорк таймс», перед ним лежал раскрытый желтый блокнот, исписанный неразборчивым почерком.

— Вы спали так же плохо, как и я? — спросил он.

Мы оба кивнули.

— Ну, тогда взбодритесь кофе. Я взял на себя смелость составить план действий на сегодня… если, конечно, ты не против, Дэн?

Я знала, что Дэн против, потому что наверняка подумал: она моя дочь, так что я должен быть здесь главным. Потому что когда я главный, то могу контролировать все, что на самом деле не поддается контролю. Но он лишь отхлебнул кофе и сказал:

— Я не против. Итак, что нам нужно делать?

По отцовскому плану работы было дня на три, не меньше, — нам предстояло проникнуть во все уголки жизни Лиззи. Программа была всеобъемлющая и скрупулезная. Отец, ловко маскируя свою тревогу, примерил на себя роль генерала, разрабатывающего план сражения. Мужчинам действительно необходимо верить, что они могут командовать и решать проблемы. Это помогает скрывать отчаянный страх перед собственной беспомощностью.

В последующие несколько дней мы узнали очень много о жизни Лиззи. Домовладелец, который наконец-то впустил нас в ее квартиру, рассказал, что Лиззи, услышав, что шестилетняя дочь одного из консьержей больна лейкемией и ей предстоит экспериментальная операция по пересадке костного мозга, которую не покрывает медицинская страховка, выписала чек на 2500 долларов в качестве пожертвования фонду, финансирующему лечение.

Когда мы зашли в квартиру, дед был шокирован жалкой библиотекой.

— Она всегда так много читала, — сказал он, грустно оглядывая скромную коллекцию книг в мягких обложках. — Что случилось?

— Она стала работать по пятнадцать часов в сутки, — ответила я.

Сюрпризы продолжились, когда я открыла дверцу шкафа. Он ломился от нераспакованных обувных коробок и пакетов с одеждой. Я обнаружила пар девять неношеных дизайнерских джинсов, четыре пары кроссовок «Найк» (все были набиты упа-ковочной бумагой), больше десятка фирменных пакетов с косметикой «МАС» и «Kiehls», бесчисленные пакеты из магазинов «Банана репаблик», «Армани джинс», «Гесс», «Гэп» и…

Оглядывая нетронутое барахло, я ужасно расстроилась. Оно буквально вопило о ее отчаянии. Даже Дэн был шокирован размахом ее потребительской лихорадки.

— Господи, — еле слышно произнес он, уставившись на пакеты.

Отец сказал:

— Доктор Торнтон упоминал, что она называла себя маниакальным шопоголиком… это тот, кто постоянно испытывает потребность покупать вещи, которые потом даже не носит. Своего рода навязчивый синдром, характерный для игроков и даже наркоманов…

Я добавила:

— И уверена, он сказал тебе, что все это симптомы глубокой депрессии и низкой самооценки.

Отец заглянул в набитый шмотками шкаф:

— Да, к сожалению, это так.

Мне удалось назначить встречу с банкиром, который вел финансовые дела Лиззи. Это был тихий коренастый мужчина лет сорока пяти по имени Дэвид Мартелл, и он с самого начала заявил, что не сможет раскрыть мне точные цифры вкладов и доходов Лиззи.

— Если я это сделаю, миссис Бакэн, то нарушу сразу несколько законов. Но как я понял из информации, предоставленной полицией, ваша дочь пропала, так что если я смогу чем-то помочь…

— Не раскрывая данных о ее банковском счете, вы можете мне сказать, хватит ли у нее средств, чтобы, скажем, продержаться на плаву какое-то время или начать новую жизнь в другом месте?

Он задумался на мгновение, потом обратился к монитору своего компьютера, вбил какие-то цифры и снова повернулся ко мне:

— Скажем так: она сможет продержаться три-четыре месяца, если будет жить экономно.

— И только-то? — искренне удивилась я.

— Не называя никаких цифр, скажу вам правду, миссис Бакэн: у вашей дочери всегда были финансовые проблемы.

— Но как это возможно? Она ведь зарабатывала огромные деньги, каждый год получала солидные бонусы.

— Видите ли, я регулярно обсуждал с ней эту проблему — она была слишком расточительна. Даже за вычетом ипотеки и кредита за машину у нее ежемесячно оставался приличный доход, но она постоянно все спускала и ничего не откладывала.

— Но разве у нее не было каких-то инвестиций или индивидуального пенсионного счета?

— Все было, но полгода назад, когда у нее возникла проблема с деньгами, она обналичила все сбережения. Остался только пенсинный счет, который и даст ей возможность продержаться три-четыре месяца, о чем вы и спрашивали. А так, все ее имущество — это квартира и автомобиль.

— На что же, черт возьми, она тратила столько денег?

Мистер Мартелл пожал плечами:

— У меня полно таких клиентов, как ваша дочь. Они работают на высоких должностях в финансовом секторе, получают солидную зарплату, но зачастую за душой у них ничего нет. Все деньги уходят на питание, шопинг, дорогие поездки на уик-энд, персональных тренеров, клубы здоровья, косметологов, стоматологов… в общем, на красивую жизнь, если хотите знать мое мнение. По крайней мере, Лиззи успела инвестировать в недвижимость, так что у нее хоть какая-то опора осталась.

Мистер Мартелл заверил меня, что, если Лиззи попытается закрыть свой пенсионный счет, полиция будет информирована немедленно. Точно так же как копы продолжали контролировать снятие наличности в банкоматах.

— У меня одна дочь только что поступила в Бостонский колледж, а другая учится в старшей школе, — сказал он. — Так что я очень сочувствую вам в вашей ситуации. Представляю, что вы сейчас переживаете. Это худший кошмар любого родителя.

— Да, — согласилась я. — Это точно.

Пока я была в банке, отец пробрался в офис Лиззи, и ему удалось поговорить с тремя ее коллегами, включая женщину по имени Джоан Сильверстайн, которая была с ней в доверительных отношениях… хотя Лиззи никогда не упоминала о ней в разговорах со мной.

— Похоже, — сказал отец, — что к Лиззи относились по-разному. Она могла быть очень отзывчивой и в то же время холодной и высокомерной.

— Это что-то новенькое, — удивилась я.

— Двое из тех, кто работал под ее началом, даже жаловались на нее боссу, мистеру…

— Керби.

— Точно… Как бы то ни было, они говорят, что Лиззи бывала чересчур требовательной и не терпела ошибок. Она уволила молоденькую стажерку, когда та напутала со сделкой, на которой клиент потерял около десяти тысяч долларов, — эти деньги Лиззи удалось отбить на следующий же день. А однажды, когда у нее сорвалась крупная сделка, она запулила монитором через всю комнату. За это она получила выговор от мистера Керби и оплатила ущерб из собственного кармана. В качестве извинения всем, кто стал свидетелем этого инцидента, она преподнесла по бутылке винтажного шампанского. Пожалуй, чересчур щедрый жест.

— У нее была привычка сорить деньгами, — сказала я и поделилась с ним тем, что узнала о ее финансах от мистера Мартелла.

— Что ж, не могу сказать, что меня это сильно удивляет — коллеги говорили о ее неслыханной щедрости: она всегда платила по счету в кафе, одалживала деньги всем, кто нуждался, отваливала солидные суммы в благотворительные фонды, прежде всего в Массачусетскую организацию по охране женского здоровья, для группы, выступающей против запрещения абортов.

— Об этом лучше не говорить ее брату, а уж тем более его жене. Есть какие-нибудь соображения, почему она выбрала именно эту группу в качестве объекта благотворительности?

Отец посмотрел мне в глаза:

— Три месяца назад она сделала аборт.

До меня не сразу дошло. Я была ошарашена — не столько новостью о том, что Лиззи прервала беременность, сколько тем, что я ничего об этом не знала.

— Кто тебе это сказал?

— Ее подруга, Джоан Сильверстайн.

— Она что, вот так ни с того ни с сего выложила эту информацию?

— После того как мистер Керби разрешил мне пообщаться с ее коллегами и я расположил их к откровенности, я пригласил Джоан, которая, как мне показалось, была к ней ближе всех, пойти перекусить со мной. Очаровательная молодая женщина эта Джоан. Выпускница Гарварда, потом год училась в Сорбонне, свободно говорит по-французски, обладает потрясающим чувством юмора.

Я услышала собственный голос:

— Позволь, я угадаю. Ты назначил ей свидание сегодня вечером?

Отец поморщился, и мне стало стыдно.

— Извини, — сказала я, — это было лишнее.

— Как бы то ни было, — продолжил он, — за ланчем я спросил Джоан, не намекала ли Лиззи на то, где она может скрываться. Пришлось немного поднажать, по-дружески, и она рассказала мне про аборт. Лиззи призналась только ей. Это случилось месяца три назад. Маккуин был отцом ребенка, и именно он настоял на аборте, но поклялся, что, как только он уйдет из семьи, у них будет общий ребенок.

Мне стало нехорошо. Я была готова убить этого негодяя Маккуина — обещал ей ребенка, а сам заставил прервать беременность. Уже тогда он, наверное, продумывал пути отхода, но при этом морочил ей голову общим будущим, чтобы она продолжала с ним спать. Неудивительно, что бедняжка Лиззи нафантазировала про беременность, ведь ее обманом заставили поверить в то, что ребенок от замечательного доктора Маккуина обязательно будет.

— Эта женщина рассказала тебе, как Лиззи перенесла аборт?

— Она проделала все это во время ланча и попросила Джоан сходить с ней для моральной поддержки. Выйдя из операционной, она повела себя так, как будто ничего не произошло, и настояла на том, чтобы вернуться на работу… хотя Джоан и уговаривала ее поехать домой. Но она все-таки вернулась в офис и отработала ехце восемь часов. До конца недели она трудилась в таком же бешеном ритме, засиживаясь на работе допоздна. И вот в пятницу, под конец рабочего дня, когда все рке расходились, Джоан зашла в туалет и услышала, как рыдает женщина в одной из кабинок. Это была Лиззи. Джоан понадобилось минут двадцать, чтобы успокоить ее, а потом Лиззи умоляла ее не говорить никому об этом. В понедельник Лиззи пришла на работу как ни в чем не бывало… Есть еще кое-что, о чем тебе следует знать, Ханна. После ланча с Джоан я позвонил в Массачусетскую организацию по охране женского здоровья и попросил соединить меня с мисс Гиффорд из отдела по связям с общественностью. Поначалу она не поверила, что я дедушка Лиззи, и задала мне кучу вопросов о ней, поскольку, как объяснила она, организация постоянно получает угрозы от фанатичных сторонников запрещения абортов. Убедившись, что я именно тот, за кого себя выдаю, она ни словом не упомянула об аборте Лиззи — врачебная тайна, слава богу, еще существует, — но сказала, что Лиззи сделала самое крупное за все время существования организации пожертвование.

— И сколько же?

— Двадцать тысяч долларов.

— Ты шутишь?

— Ну, это же все-таки на благое дело, — сказал отец. — Хотя, конечно, сумма впечатляет. Должно быть, они оказали ей огромную моральную поддержку.

Этот разговор состоялся все в том же баре отеля «Оникс». Было начало седьмого. Я функционировала в режиме пятичасового сна, нервы у меня были на пределе, а моя маленькая девочка до сих пор не нашлась. От новостей голова шла кругом. Больше всего мне сейчас хотелось исчезнуть и побыть одной.

— Отец, я, пожалуй, поднимусь в номер и прилягу.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Нет, я чувствую себя очень плохо.

— Я не удивлен.

— Когда появится Дэн, пожалуйста, расскажи ему все это.

— Хорошо.

В номере я скинула туфли, вытянулась на кровати и уставиась в потолок. Казалось, именно сейчас я должна была сломаться и дать волю слезам, оплакивая свою пропавшую дочь и глубокую печаль, толкнувшую ее в бездну безумия. Только вот внутри была отупляющая пустота — вроде той, что испытывала сейчас моя мать. Но она, по крайней мере, прожила целую жизнь, прежде чем Альцгеймер отнял у нее разум. В то время как Лиззи… Лиззи была так молода, она еще только пыталась найти себя в этой жизни. У нее все было впереди. Именно это так беспокоило меня в ее исчезновении, ведь она вбила себе в голову, что катастрофа с доктором — это конец всему. Поддавшись бредовым иллюзиям, она связала свое будущее с дерьмом и предателем, который воспользовался ее отчаянной потребностью в любви.

И еще одна мысль не давала мне покоя: оказывается, я многого не знала о своей дочери. Да, я давно смирилась с тем, что муж отчасти остается для меня закрытой книгой. Но сейчас речь шла о моей дочери, которую я вырастила; которая (до недавнего времени) делилась со мной всем, что происходило в ее жизни; которую, как мне казалось, я всегда понимала. И вот теперь мне открылись чудовищные подробности ее жизни… шопингомания, хронические проблемы с деньгами, чрезмерная щедрость, вспышки злости, требовательность к окружающим (и, самое главное, к себе), аборт, наконец…

Этот удар был для меня самым тяжелым. Как она могла принять такое важное решение, не посоветовавшись со мной… хуже того, она даже не осмелилась признаться мне в своей беременности. Нет, она не боялась моего осуждения. Она знала, что я всегда выступала за право женщины на аборт, как знала и то, что я поддержу ее в любой ситуации. Я могла лишь представить, как она страдала потом… особенно когда поняла, что Маккуин вовсе не собирается исполнить свое обещание о совместном будущем и общем ребенке.

О господи, почему она была так наивна? И почему растратила столько любви на женатого мужчину, тем более что он и мизинца ее не стоил?

Теперь мне было совершенно ясно, что некоторые стороны жизни Лиззи полностью ускользнули от меня… или, возможно, я знала о них, но не хотела замечать.

Не знаю, как долго я лежала, вперившись взглядом в потолок… время для меня остановилось. Наконец дверь комнаты распахнулась, и вошел Дэн, измученный и поникший. Он молча плюхнулся в кресло напротив. Я приподнялась на кровати.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Не совсем. Ты видел отца внизу?

Он кивнул.

— Он рассказал тебе, что ему удалось узнать про Лиззи?

Он закусил губу и снова кивнул. Потом, едва ли не шепотом, произнес:

— Я достану этого мерзавца Маккуина.

— Мне до сих пор не верится, что все это происходит наяву. И теперь моя очередь задать вопрос: почему она не позвонила мне… почему побоялась довериться в такой ответственный момент своей жизни?

— Возможно, поначалу она не рассматривала аборт всерьез. И прозрение пришло позже, когда Маккуин ее бросил.

— Но отдать двадцать тысяч этой женской организации? Это же огромные деньги, даже если они и поддержали ее в той непростой ситуации. А все эти бесполезные шмотки, которые она скупала…

— Несчастные люди с деньгами часто ударяются в шопинг, — сказал Дэн. Он закрыл лицо руками, глубоко вздохнул, опустив руки. — Когда сегодня днем я сидел в кабинете детектива Лиари в бруклинском отделении полиции, меня осенило: этот кошмар не может быть явью. Я нахожусь в каком-то другом измерении, и вот сейчас что-то щелкнет, и я вновь перенесусь в свою так называемую нормальную жизнь.

— Когда Лиззи найдется, так и будет.

Он отвернулся от меня.

— Есть кое-что, о чем тебе необходимо знать, — сказал он.

— Говори.

— Первое: если Лиззи не найдут к воскресенью, они начнут прочесывать дно реки Чарльз.

— Так скоро? — только и смогла вымолвить я.

— Лиари говорит, что это обычная процедура при поиске пропавших без вести. И второе: отныне они рассматривают Маккуина как подозреваемого в ее исчезновении.

Меня как будто хлестнули по лицу.

— Они думают, что он… что он убил ее? — сорвалась я на крик.

— Они этого не говорят. И по-прежнему надеются, что она скрылась по собственной воле. Но они не исключают вероятности того, что Маккуин, опасаясь разоблачения, мог…

Он замолчал, крепко закусив губу.

— Как сказал мне Лиари, этот сценарий далеко не нов: женатый мужчина заставляет замолчать свою любовницу, когда та начинает угрожать его семье. Но их беспокоят показания продавца из круглосуточного супермаркета на Козвей-стрит возле Северного вокзала. Именно там было произведено первое снятие наличных из банкомата — хотя парень и не может припомнить подробности, он божится, что не видел женщину, которая пользовалась их банкоматом в то время, когда банк зафиксировал снятие средств со счета.

— Они показывали ему фотографию Маккуина? — спросила я.

— Конечно. Парень не смог сказать точно, он это был или нет.

— Разве у банкоматов не установлены камеры видеонаблюдения?

— Да, но только не в забегаловках. И к сожалению, оба раза деньги снимали именно в таких местах.

— Козвей-стрит — это ведь недалеко отсюда?

— Полминуты ходьбы от отеля. Я зашел в этот магазин, когда возвращался. Показал продавщице фотографию Лиззи. Она никогда ее не видела, но в тот вечер, когда были сняты деньги, она как раз работала в подсобке. Я походил по округе, поговорил с людьми, из тех, что болтаются возле Северного вокзала. Никто не узнал ее, хотя каждый разбомбил меня на пару баксов.

— Зачем такому богатому доктору, как Маккуин, снимать в банкомате деньги по кредитке Лиззи?

— Этот же вопрос я задал Лиари. Он сказал, что, возможно, Маккуин пытался направить полицию по ложному следу, хотел, чтобы все поверили, будто Лиззи еще жива, раз снимает деньги…

— Логично. Они еще не расспрашивали Маккуина об этом?

— Про банкоматы они не упоминали. Они хотят подождать, будет ли еще одно снятие наличных, и, возможно, на этот раз им удастся отследить владельца карты. Вдруг он воспользуется банкоматом с встроенной видеокамерой?

— Маккуин слишком умен и не допустит такого промаха.

— Они пока еще не уверены в том, что это Маккуин, и, хотя он находится под наблюдением, его пока не ставили в известность о том, что он подозреваемый, иначе он может занервничать и попытаться бежать.

Лиззи убита? Нет, я не могла с этим согласиться, не могла в это поверить. При всей моей ненависти к Маккуину. Я помнила его досаду и злость во время нашего телефонного разговора. Если бы он убил Лиззи, то наверняка вел бы себя более сдержанно, не был бы таким многословным. Но возможно, он изображал, ярость, чтобы усыпить мою бдительность, отвести от себя подозрения. В конце концов, если ему удалось убедить полицию в том, что в последний раз он видел Лиззи в баре отеля «Фор Сизенс», когда у нее сорвало крышу, с чего вдруг им связывать его с исчезновением?

Я озвучила свою версию Дэну. Он пожал плечами и сказал, что Лиари придерживается такого же мнения. Теперь детектив хотел встретиться со мной, чтобы услышать из моих уст подробности того телефонного разговора с Маккуином, да и вообще побеседовать и со мной, и с моим отцом.

— Он полагает, что кто-то из вас мог бы вспомнить что-то, на ваш взгляд, несущественное, но для него очень важное. Он предложил встретиться завтра, в половине десятого утра.

— Хорошо, я готова.

— Он хороший парень. Между тем он сообщил мне еще одну неприятную новость. Какой-то журналист из «Бостон глоб» ведет собственное расследование, и, хотя Лиари удалось приостановить публикацию его статьи, это вопрос дней. Материал все-таки напечатают, и тогда…

О, я могла представить, что из этого получится. История была с богатой интригой, как раз для таблоидов: богатый, респектабельный доктор; хорошо образованная, успешная молодая женщина; тайная сексуальная связь; прерванная беременность; лживые обещания совместного будущего; преследование со стороны отвергнутой любовницы; крупный скандал в присутствии жены доктора и его детей; и — самое эффектное — исчезновение де-вушки. Возможно ли, что это убийство? Мог ли знаменитый дерматолог (они с радостью уцепятся за то, что он дерматолог, да еще с собственным телешоу) в приступе неконтролируемой ярости…

Перед глазами возникло любительское фото моей бедной девочки, выставленное напоказ на странице «Геральд» с подписью: «У молодой яппи Элизабет Бакэн было все… кроме звездного доктора ее мечты».

— Дэн, как ты думаешь, он убил ее? И не говори «нет» только для того, чтобы меня успокоить. По-твоему, он мог зайти так далеко?

— Нет, я так не думаю. Какой смысл ему было убивать? К тому же Лиари говорит, что Маккуин может по минутам отчитаться о своем местонахождении после исчезновения Лиззи.

— Тогда почему он подозревает Маккуина?

— Потому что он коп, и, насколько я понимаю, копы никогда никого не исключают из числа подозреваемых, пока не собраны доказательства обратного… к тому же если он ищет человека, заинтересованного в исчезновении Лиззи, то Маккуин — идеальная кандидатура.

— Мы должны позвонить Джеффу, — сказала я.

— Мне тоже приходила в голову эта мысль, тем более что эта история вот-вот появится в газетах. Если он узнает обо всем из вторых рук…

Да, он рассвирепеет, подумала я. И будет совершенно прав. Потому что Джефф уж точно должен был одним из первых узнать о том, что произошло с его сестрой.

— Если хочешь, я позвоню ему, — предложил Дэн.

— Нет, я сама.

На самом деле мне вовсе не хотелось звонить Джеффу, потому что я, как и Дэн, в глубине души побаивалась его. Я боялась его злости, его назидательных интонаций. Но я знала, что куда лучше, чем его отец, справлюсь с этим всплеском эмоций. Дэн ненавидит конфронтацию, особенно со своими детьми.

Поэтому я потянулась к трубке и набрала номер домашнего телефона Джеффа в Вест-Хартфорде. К телефону подошла Шэннон. Фоном в трубке звучали громкие голоса мультяшных героев из телевизора.

— О, рада тебя слышать, Ханна! — воскликнула она своим неизменно бодрым голосом, который расставлял восклицательные знаки в конце каждого предложения. — Ты застала меня в такой момент…

— Я могу перезвонить, когда Джефф будет дома.

— Нет, он здесь. Просто мы только что вернулись из церкви.

— В пятницу?

— Сегодня Страстная пятница, — холодно произнесла она.

Я что-то совсем упустила это из виду.

— Да, верно, — сказала я.

— Я позову Джеффа.

Было слышно, как она окликнула его… а он в ответ крикнул, что возьмет трубку в кабинете, потом раздались щелчки — он снял трубку, а Шэннон положила, — и все звуки уютного семейного хаоса разом стихли.

— Привет, мам, — довольным голосом произнес он. — Как дела в Мэне?

— Я в Бостоне. И я здесь с твоим отцом и дедом.

— Не знал, что вы проводите пасхальный уик-энд вместе и в Бостоне.

— Мы тоже не думали, что так получится.

Пауза.

— Что это значит? — спросил он.

— Джефф, у меня плохие новости. Лиззи пропала.

И тут я выложила ему все. Он ни разу не перебил меня. Просто слушал. Когда я закончила, он сказал:

— Я выезжаю в Бостон.

— В этом нет такой уж необходимости, — сказала я. — Полиция делает все, что возможно, и завтра мы уезжаем.

— Ты считаешь, это правильное решение?

— Нет, я готова прочесывать каждую улицу, стучаться в каждую дверь Бостона и его окрестностей, только чтобы найти Лиззи. Но у твоего отца на воскресенье назначены три операции…

— Он оперирует в Пасху?

— Не все ведь убежденные евангелисты…

— К чему эти подколки сейчас, в такой ситуации?

— Я просто с ума схожу от горя, вот и все. Тебя устраивает такое объяснение?

Что-то в моем голосе убедило его смягчить тон. Что он и сделал.

— Хорошо, — услышала я.

— Короче, твоему отцу послезавтра предстоит оперировать, а мне надо отвезти дедушку обратно в Берлингтон, а оттуда ехать в Портленд… так что, если ты хочешь в Бостон, — пожалуйста. Но нас здесь не будет. Потому что мы не можем находиться в Бостоне, когда вся история окажется на страницах «Бостон геральд», хотя детектив Лиари уверяет, что газета обязательно пошлет кого-то из своих репортеров в Мэн разнюхивать дальше и уговаривать нас на душещипательное интервью о Лиззи, а возможно, потащится и к ее школьным подругам — поговорить о том, каким милым ребенком она была…

Я с трудом сдержала готовый вырваться крик боли.

— Мам, ты в порядке?

— Почему все задают мне один и тот же вопрос? — крикнула я. — Как я могу быть в порядке, когда…

— Еще раз, как полное имя этого доктора? — деловито спросил Джефф.

Я назвала.

— А детектив в Бруклине, который ведет дело?

Я продиктовала ему имя Лиари и номер его телефона.

— Посмотрю, что можно сделать, чтобы эта история не попала в газеты. Нам не нужна такая реклама.

— Нам?

— Я имею в виду семью… и прежде всего Лиззи. Когда все узнают про этот ее роман, скандал с детьми и аборт, на ее карьере можно будет поставить крест.

— О чем ты говоришь, Джефф? Ее, может, и в живых уже нет.

— Ты не должна так думать.

— Почему, черт возьми? — закричала я.

— Отец рядом?

— Я передам ему трубку.

Я швырнула трубку на кровать.

— Твой лицемерный сын, — сказала я Дэну.

Он взял телефон, подошел к окну и несколько минут о чем-то тихо говорил с Джеффом. Потом вернулся ко мне и произнес в трубку:

— Конечно, я скажу ей… хорошо… договорились… звони мне в любое время.

Он нажал отбой.

— Ну давай скажи мне, что я сорвалась.

— Ты сорвалась, но Джефф просил тебе передать, что он понимает почему.

— Думаешь, мне от этого легче?

— Ханна, я знаю, у тебя проблемы с Джеффом, но…

— А ты знаешь, почему он хочет, чтобы это не просочилось на страницы газет? Потому что это подпортит его имидж — как же, сестра Мистера Борца за запрещение абортов сделала аборт, будучи любовницей женатого мужчины…

— Он потрясен этой трагедией так же, как и все мы. И очень беспокоится о Лиззи.

— Как и о своей карьере, разумеется.

— Если он действительно сможет приостановить публикацию в газетах, меня это вполне устраивает. Никому из нас не нужно, чтобы дотошные журналисты совали нос в нашу жизнь. А тебе сегодня просто необходимо выспаться.

— И как ты себе это представляешь?

— У меня с собой бланки рецептов. Уверен, здесь есть ночные аптеки. Я могу попросить консьержа, чтобы он сбегал за лекарством, от которого утром ты не будешь чувствовать себя разбитой.

— Значит, ты считаешь, что мне надо отключиться, я правильно поняла?

— Да, считаю. Честно говоря, я и сам приму пару таблеток.

Он позвонил консьержу. Тот поднялся к нам за рецептом. Через час он вернулся из аптеки с лекарством. Дэн отблагодарил его двадцатью долларами чаевых. Я уже лежала в постели, приготовившись к раннему сну. Муж выдал мне две таблетки снотворного, и я запила их водой.

— Ты ложишься? — спросила я.

— Да, чуть позже.

— Он стал обуваться.

— Куда ты?

— Мне нужно пройтись, — ответил он.

— Ты что, опять на поиски?

— Ты что-то имеешь против?

— Я просто не хочу, чтобы ты всю ночь шатался по улицам и еще больше нервничал. В конце концов, разве мы не договаривались вместе выпить снотворное и отоспаться?

— Дай мне всего лишь час.

— К тому времени я уже засну. Как бы то ни было, ты все равно не найдешь ее.

— Не говори так.

— Но это правда.

— Попытка не пытка, — сказал он.

— Что ж, если тебе от этого станет легче…

— Речь не о том, чтобы мне стало легче, — огрызнулся он. — Я это делаю только ради Лиззи.

— Я вовсе не собираюсь ссориться с тобой.

— Тогда не болтай глупости, — сказал он, хватая пальто. — Надеюсь, ты уснешь. Для тебя это сейчас то что нужно.

Для тебя тоже, хотелось мне крикнуть ему вдогонку, но я сдержалась.

Как только за ним закрылась дверь, меня охватило отчаянное чувство вины. Если тебе от этого станет легче… Я вовсе не хотела, чтобы это прозвучало как издевка, но он воспринял именно так. Дэн был прав: я сморозила глупость. И если хождение по ночному городу убеждало его в том, что он делает это ради Лиззи, что ж, пусть будет так.

Таблетки возымели желаемый эффект, и в считаные минуты меня сморил сон. Очнулась я только утром — в десять минут восьмого, как подсказывали часы на прикроватной тумбочке. Мозги еще были затуманены. Я не сразу поборола сонливость и пришла в себя. Но, по крайней мере, я выспалась.

Дэн уже встал и принимал душ. Выйдя из ванной, он сказал:

— Ты за всю ночь даже не шелохнулась.

— А ты обошелся без таблеток?

— Я выпил в баре, пока гулял. А снотворное в сочетании с алкоголем — верный путь к катастрофе.

— Во сколько ты вернулся?

— Поздно.

Опять? — едва не слетело у меня с языка, но я вовремя спохватилась.

— И где ты бродил на этот раз?

— Театральный квартал, Чайна-таун, Южный вокзал… потом поехал на такси в Кембридж, обошел весь парк Гарвард-Ярд.

— Много людей спит там прямо на земле. И там же я наткнулся на этот бар…

— Еще одна ночь в обнимку со скотчем?

— С бурбоном.

— Жаль, что я не пью виски. В меня оно почему-то не лезет.

— Каждому свое.

Пауза.

— Прости меня, — сказала я.

— За что?

— За ту глупую вчерашнюю реплику.

— Да ерунда.

— И все-таки мне не следовало это говорить.

— Не у тебя ли сегодня встреча с детективом Лиари в половине десятого?

Мы вдвоем с отцом поехали в Бруклин.

— Сегодня ты выглядишь куда лучше. Явно выспалась, — сказал он.

— Спасибо снотворному. А тебе удалось поспать?

— Урывками. Но, возможно, это из-за того, что в десять вечера мне позвонил мой внук.

— Джефф звонил тебе? Как он был настроен, дружелюбно?

— Не могу сказать, что недружелюбно. Разве что был излишне строг, когда допрашивал меня. И все равно я доволен, что он позвонил. Он взволнован, и, как я полагаю, ему хотелось узнать мою точку зрения на происходящее. Он собирается приехать сюда в понедельник…

Если ему от этого станет легче…

Детективу Патрику Лиари на вид было лет под сорок — крупный мужчина, слегка неопрятный, в костюме, который неплохо было бы отутюжить. Но взгляд у него был острый и цепкий, и, хотя его манеры отличались некоторой бесцеремонностью, мне понравились его профессионализм и деловитость. Он не тратил время на сочувствие и сантименты. Не давал он и поспешных обещаний. Мне показалось, что он из тех, кто, будучи по натуре дотошным, сделает все необходимое, чтобы найти мою дочь… но при этом не станет выпячивать свои заслуги. Я сразу же прониклась доверием к нему, даже несмотря на то, что он начал задавать весьма неловкие вопросы.

Когда мы прибыли в бруклинское отделение полиции, он вышел встретить нас, а потом спросил, не возражаем ли мы против того, чтобы с каждым из нас побеседовали отдельно.

— Я давно заметил, что людям легче говорить, когда рядом нет никого из близких.

Мы согласились, и, действуя по принципу «лейдиз фёрст», он провел меня по коридору в безликую допросную: грязно-кремовые стены, флуоресцентные светильники, потолок из белых подвесных плит, металлический стол, два жестких стула. Он предложил кофе. Я не возражала. Пока несли кофе, он задавал мне общие вопросы о детстве и юности Лиззи: проявлялись ли у нее прежде признаки нестабильности («Нет, пока она не переехала в Бостон и не поступила на работу в инвестиционный фонд, хотя еще с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать и проснулся интерес к мальчикам, она была излишне романтична»), много ли у нее было друзей («Не могу сказать, что она была чересчур общительна, и она ненавидела тех, кто рвется в чирлидеры и сбивается в стайки, но и в школе, и среди соседей у нее всегда были приятели»).

И тут он вдруг спросил:

— Можно ли сказать, что у вас с доктором Бакэном счастливый брак?

— Я не совсем понимаю, какое отношение это имеет к исчезновению Лиззи, — удивилась я.

— Я просто пытаюсь составить психологический профиль, посмотреть, нет ли чего-то в ее прошлом, что могло спровоцировать такую реакцию и подтолкнуть… ну, я не знаю… к бегству в то место, где она любила проводить время в юные годы. Очень часто люди, которые исчезают, ведут себя иррационально. В то же время они иногда возвращаются в места, с которыми у них связаны определенные воспоминания…

— Я по-прежнему не улавливаю связи с моим браком.

— Вы боитесь говорить о своем браке?

— Нет, вовсе нет. Хотя…

— Вы считаете это вторжением в частную жизнь?

— Я бы не стала давать таких резких оценок.

— Я задавал тот же вопрос вашему мужу.

— И что он сказал?

— Я не вправе раскрывать это, — ответил он. — Интервью в полиции всегда строго конфиденциально. А вы как думаете, что он мог сказать?

— Зная Дэна, могу предположить, что он считает наш брак очень счастливым.

— А вы согласны с такой оценкой?

Пауза.

— Да, я думаю, если сравнивать с другими супружескими парами из нашего окружения, у нас хороший брак.

— Но нельзя сказать, что очень хороший?

— Хороший брак — это хороший брак.

— Тем самым вы подтверждаете…

— Во всяком случае, он выдержал испытание временем. Оба супруга сумели сохранить взаимное уважение, дорожили отношениями, несмотря на…

— Несмотря на что?

— Вы женаты, детектив?

— Разведен.

— Тогда вы понимаете, что значит «несмотря на».

Он слегка улыбнулся:

— Значит, Лиззи росла в стабильной семье? Никаких домашних войн, скандалов, публичной эксгумации скелетов из шкафа?

— Нет, ничего подобного.

— И вы оба были любящими родителями, всегда поддерживали ее?

— Думаю, да. Но куда вы клоните, детектив?

Он порылся в портфеле и, выудив нужную папку, раскрыл ее:

— Прошу прощения, что приходится говорить об этом, но я думаю, что это имеет отношение к делу. Как рассказала мне одна из ее коллег, Лиззи однажды доверительно призналась в том, что никогда не видела в своих родителях счастливую пару. Да, вежливы. Внимательны. Не ссорятся, отношения ровные. Но, как ей казалось, совсем не счастливы друг с другом. И ее беспокоило то, что она никогда не чувствовала, что растет в абсолютно счастливой семье, и в этом видела возможную причину своих внутренних тревог и отчаянной потребности в поисках настоящей любви.

— Это просто бред какой-то, — сказала я.

— Я лишь пересказываю вам…

— Но зачем вы пересказываете? Я не вижу никакой связи с нашим делом.

— Приношу свои извинения, миссис Бакэн, если мои вопросы кажутся вам чересчур личными. На самом деле я лишь пытаюсь разобраться: ее исчезновение — это просто бегство или это самоубийство? Вот почему так важно знать историю ее семьи, тем более что пройдена критическая отметка — семьдесят два часа.

— Что это значит?

— Чаще всего в делах такого рода пропавшего человека либо находят, либо он сам объявляется по прошествии трех дней. Но если к этому времени он не возвращается домой, тогда его исчезновение — хочу подчеркнуть, что строгих правил тут нет, — связано с тем, что человек сам хочет бесследно исчезнуть: либо путем бегства, либо через самоубийство. Однако суициды обычно преследуют только одну цель — навсегда избавиться от боли и страданий. В случае с Лиззи она все-таки продолжает поиски Прекрасного принца. Тот факт, что Маккуин бросил ее, и то, что даже после сцены в баре «Фор Сизенс» она сказала вам, будто он собирается уйти из семьи и снова сделать ей ребенка, говорит о том, что она все еще на что-то надеется. И если, с ее слов, она не увидела счастливую супружескую пару в лице своих родителей, возможно, она будет искать другого мужчину, который сможет ее осчастливить. Если бы ваш брак обернулся полной катастрофой или, наоборот, был образцовым, у нее появился бы повод для отчаяния — она могла подумать, что никогда не найдет счастья или что брак — это яд. Но поскольку ваш брак функционировал, это оставляло ей некоторую надежду, шанс пережить любовный роман, о котором пишут в книгах. По крайней мере, это мое личное мнение… и я вполне могу ошибаться.

Пауза.

— Вы психолог, детектив?

— Во всяком случае, учился на психолога… прежде чем полиция прибрала меня к рукам.

— Это видно. И ваша теория о Лиззи очень убедительна, хотя я никогда не думала…

— Что?

— Что мы с Дэном как пара производим впечатление… функциональной.

— Как я уже сказал, эту информацию я получил из вторых рук. И вы правы — даже очень взрослые дети хотят видеть своих родителей счастливыми, как на почтовой открытке, и не понимают, почему реальность оказывается такой серой. Не казните себя, и прошу еще раз меня извинить, если я смутил вас столь откровенным разговором.

— Так вы думаете, что Маккуин все-таки мог убить ее?

— Мы не исключаем этого полностью, хотя проверили все его передвижения в течение нескольких дней после сцены в «Фор Сизенс», и, похоже, он чист. Но кто докажет, что он не нанял киллера, к примеру? Впрочем, это уже из области криминалистических гипотез. Потому что, между нами, я так вижу ситуацию: Марк Маккуин, может, и мерзавец… но он не убийца.

Когда мы закончили, я вышла на улицу и подождала, пока детектив Лиари побеседует с отцом. Та фраза — родители не были счастливой парой — крепко засела у меня в голове. Выходит, так она видела нас. И если это было заметно Лиззи, значит, и Джеффу тоже. А ведь были еще наши друзья, соседи, коллеги по работе — неужели все они думали про нас: у Ханны и Дэна чертовски крепкий брак без любви?

Беседа отца с детективом продолжалась более сорока пяти минут — почти втрое дольше моего короткого, резкого и шокирующего допроса. Они вышли из отделения вместе — как старые добрые друзья.

— Я так полагаю, что вы сейчас повезете своего отца в Вермонт, — сказал Лиари. Я кивнула. — А завтра возвращаетесь домой, в Мэн?

— Совершенно верно.

— Что ж, у меня есть все ваши телефоны, и я обязательно позвоню, как только будут новости. — Он вручил мне визитку с нацарапанным на обороте номером. — Вот мой сотовый, если не сможете дозвониться в участок. Звоните в любое время. Я знаю, как вам тяжело. И доставьте своего отца в Берлингтон в целости и сохранности. Нам сейчас нужны такие парни, как он… даже если я категорически не согласен с большинством его идей.

— Только с половиной, — поправил отец, протягивая руку Лиари, который тепло пожал ее. — И помните: у нас в Берлингтоне отличная команда низшей лиги, так что летом жду вас на игру.

В машине я сказала:

— Похоже, вы с Лиари стали лучшими друзьями.

— Он очень яркий молодой человек.

— А что там за команда низшей лиги?

— Ты помнишь «Вермонт Экспоз» — нашу местную бейсбольную команду?

— Ах да.

— Как выяснилось, Лиари фанат бейсбола и обожает низшую лигу. Он считает, что эти игры гораздо чище, чем те, что демонстрируют профессионалы, — в этом я, кстати, с ним полностью согласен. Как бы то ни было, я рассказал ему про «Экспоз» — что они являются дочерним клубом «Монреаля» и играют на отличном стадионе в Берлингтоне… ну, и пригласил его на матч.

— О чем еще вы говорили?

— О Лиззи, разумеется.

— И?..

— В основном о ее прошлом, хотя его особенно интересовало, не чувствовал ли я, что у нее большие претензии к родителям.

— И что ты сказал?

— Что все дети страдают от родительского гнета, но вы с Дэном как раз не грешили этим.

— Спасибо за похвалу, отец.

— Он действительно самый интересный полицейский из всех, кого я встречал, — сказал отец.

— Он говорил мне, что учился на психолога.

— Да, он упоминал об этом. А говорил он тебе, что до этого три года учился в иезуитской семинарии?

— Это многое объясняет, — сказала я.

Как и договаривались, сразу из полиции мы с отцом отправились в Вермонт — Дэн выехал в Портленд еще раньше. С болью и в то же время с облегчением я покидала Бостон. Наш отъезд был признанием поражения в борьбе за Лиззи. Но оставаться в городе, где она пропала, не было сил. Бостон вообще не из тех городов, где хочется задержаться. Сохранив пережитки аристократического прошлого, он не приобрел эмоционального драйва, как, скажем, Нью-Йорк или Чикаго. Но отныне он ассоциировался у меня с местом, откуда моя дочь исчезла в никуда, и я знала, что буду ненавидеть его за это.

За городом поток транспорта заметно поредел. Мы пересекли мост Тобин и выехали на хайвей в рекордно короткое время. Теперь нам предстояла прямая дорога на север, до Нью-Гемпшира, а там поворот на автостраду 89. Оттуда было полтора часа езды до Берлингтона. Как я знала наизусть дорогу от Портленда до моего родного города, так и эту трассу, от Бостона до озера Шамплейн, я могла проехать с закрытыми глазами — настолько часто моталась по ней в студенческие годы и в летние месяцы, когда Дэн работал в Бостоне.

В дороге мы почти не разговаривали, а я вдруг вспомнила, как однажды, в 1969 году, мы с Марджи рванули на юг в уик-энд; спали на полу в общежитии, в комнате ее школьной подруги, которая теперь живет в Рэдклиффе, покуривали марихуану возле статуи Джона Гарварда, покупали какие-то смешные рубашки из «варенки» в хипповском бутике Кембриджа, а закончилось все шумной вечеринкой в студенческом кампусе, где я познако-милась с довольно интересным парнем из Гарварда по имени Стэн, который оказался второкурсником и рассказал мне, что уже написал роман и хочет переспать со мной, но я была не в настроении, хотя он произвел на меня впечатление, так что на обратном пути в Берлингтон я очень жалела о том, что не переспала с ним; а потом, дней через десять, я встретила Дэна Бакэна, и у нас закрутился роман, хотя никто из нас тогда даже не пред-ставлял, что это начало нашей общей судьбы.

И вот прошло тридцать четыре года, и я снова мчусь по этой дороге, пытаясь храбриться и выглядеть оптимисткой, хотя мой ребенок бесследно исчез, но почему-то в голову лезут воспоминания о том бостонском уик-энде, и не дает покоя вопрос, как изменилась бы моя жизнь, переспи я тогда с этим начинающим писателем. Нет, я не настолько наивна, чтобы думать, будто сейчас он мог быть рядом со мной. Но, несмотря ни на что, продолжала фантазировать: скажем, переспала бы я с ним — смог бы меня после этого заинтересовать медик-первокурсник из Гленз Фоллз? Смогла бы я отказаться от его предложения пойти выпить пива в студенческом баре? И если так, то, наверное, сейчас не сидела бы в этой машине, не корчила бы из себя сильную женщину и не старалась внушить самой себе, что детектив Лиари прав (в конце концов, он бывший иезуит) и Лиззи не склонна к суициду.

— О чем задумалась? — спросил отец.

Я лишь пожала плечами. Мне не хотелось делиться с отцом комментариями Лиззи, хотя интересно было, действительно ли она смогла увидеть то, в чем не могла — и не хотела — признаваться я: что мой брак был сплошь фальшью. Поделись я с отцом этими сомнениями, он, конечно, принялся бы разуверять меня, убеждать в том, что никто, кроме двух главных действующих лиц, не может понять всей сложной анатомии брака. Но сейчас мои нервы были настолько издерганы, что я бы не выдержала разговора по душам с отцом. Так что до Берлингтона мы ехали молча. Вермонтское радио передавало концерт Гайдна и Шуберта, а сводки новостей в перерывах оставляли нас равнодушными. Мы уже выдохлись, и любой разговор так или иначе был бы омрачен мыслями о Лиззи.

Подъезжая к окраинам Берлингтона, отец сказал:

— Перед отъездом из отеля я говорил с Эдит. Она сказала, что приготовит нам обед.

— Очень мило с ее стороны.

— Она беспокоится о Лиззи.

— Знаешь, отец, я, наверное, поеду сразу в Портленд, только заброшу тебя домой.

— Я понимаю, — произнес он, явно расстроенный. — Надеюсь, это никак не связано с присутствием Эдит?

— Нет, что ты.

— И все-таки ты не одобряешь?

— Мне не хочется снова обсуждать с кем-то ситуацию с Лиззи.

— Эдит и не ждет от тебя этого. Она вовсе не из тех, кто сует нос в чужие дела.

— Проблема не в этом, отец, да к тому же Эдит уж точно не проблема. Просто мне сейчас хочется побыть одной. Не обижайся.

— Понял, — сказал он, но я все равно была уверена в том, что он воспринял мое решение как личную обиду. В молодости я всегда стремилась добиться одобрения отца, а теперь, как я поняла, он нуждался в моем одобрении.

Надо отдать должное Эдит: в доме царил идеальный порядок, холодильник ломился от продуктов, а на столе нас ожидали легкие закуски и мартини.

— Ханна не останется, — сказал ей отец.

— Мне действительно нужно возвращаться в Мэн, — объяснила я.

— Я пытался уговорить ее задержаться, но…

— Если Ханне надо ехать, значит, ее нужно отпустить, — сказала Эдит. — Я знаю, мне самой тоже захотелось бы побыть одной в такое время.

Благослови тебя Господь, Эдит.

— Но мне все-таки не нравится, что ты поедешь в темноте, — сказал отец.

— Она уже взрослая, Джон, — вмешалась Эдит.

— А родитель всегда остается родителем, — возразил он.

Провожая меня, отец совершил нечто из ряда вон выходящее. Вместо того чтобы привычно суховато чмокнуть меня в щеку, он крепко обнял меня. Он не стал утешать и уж тем более обнадеживать («Я знаю, она обязательно найдется»). Он просто задержал меня в объятиях.

Вскоре я тронулась в путь. Моя машина мчалась на восток, в сгущающиеся сумерки, оставляя позади федеральную трассу и возвращаясь на двухрядное шоссе, петляющее по сельским просторам и неприметным маленьким городкам. Я сосредоточилась на дороге, на деталях окружающего пейзажа и экстерьерах домиков, мимо которых проезжала. В салоне звучало радио. С наступлением темноты ток-шоу сменилось джазом, я прибавила громкость и мысленно растворилась в меланхолических интонациях саксофона Декстера Гордона. Периодически я поглядывала на сотовый телефон на приборной доске, умоляя его зазвонить и донести до меня голос Лиззи. Но всякий раз, когда в моей голове проносились подобные мысли, я глушила их, повторяя, как мантру, слова: ты не в силах ничего сделать… от тебя ничего не зависит… есть…

В Сейнт-Джонсбери я свернула на автостраду 302 и понеслась через Нью-Гемпшир, и уже через час была на границе со штатом Мэн. За двадцать миль до Портленда я позвонила домой, но никто не ответил. Тогда я набрала номер мобильного телефона Дэна и, когда мне и здесь ответила голосовая почта, оставила сообщение, что скоро буду. Часы показывали восемь семнадцать. Наверное, Дэн отправился на вечернюю тренировку в спортклуб «Вудлэндс». Когда трасса 302 плавно перешла в двести девяносто пятую (американские дороги — это сплошной набор цифр), я проехала еще несколько миль к северу и съехала на Бакнэм-роуд, чтобы сделать покупки в большом супермаркете «Шоу».

Продуктов я набрала больше чем на сотню долларов. Мальчишка, который упаковывал мои пакеты, помог довезти тележку до машины. На вид ему было не больше семнадцати, и, наблюдая за тем, как он грузит пакеты в багажник, я вспомнила, что Диззи, когда ей было примерно столько же, летом проработала две недели кассиром в этом же стрип-молле.

«Я не могу заниматься торговлей, мам», — сказала она, вернувшись как-то днем и объявив, что бросает работу. Помню, мне понравилось то, что она не стала мириться с невыносимой ситуацией. Тогда почему же она так долго терпела ненавистную работу в своем инвестиционном фонде? И почему прилепилась к несносному женатому мужчине, который кормил ее пустыми обещаниями? В какой момент она утратила способность бро-сить то, к чему не лежит душа?

— С вами все в порядке, мэм? — спросил мальчишка.

Я коснулась правой щеки. Она была мокрой.

— Не совсем.

Я полезла в сумочку, достала пять долларов и поблагодарила его за помощь.

Дом стоял темный, с закрытыми ставнями. Девять двенадцать на часах. По меркам Дэна, это была сверхпоздняя тренировка. Прежде чем распаковывать пакеты с продуктами, я прослушала автоответчик. Никаких новостей о Лиззи, только Джефф подтвердил, что в понедельник выезжает в Бостон и уже договорился о встрече с детективом Лиари.

— Он заверил меня, что сможет попридержать «Бостон геральд» еще несколько дней. За уик-энд я переговорю кое с кем из своих коллег, и мы посмотрим, есть ли какие-то юридические зацепки, чтобы остановить публикацию.

Черта с два. И хотя в глубине души я оценила старания Джеффа обойти Первую поправку[57], все-таки мне была неприятна мысль о том, что им руководило лишь отчаянное желание скрыть тот факт, что его сестра делала аборт, поскольку это шло вразрез с идеологией Шэннон.

Я заглянула в свой электронный почтовый ящик. В основном мусор, если не считать приветствия от Марджи, отправленного из медицинского центра «Хемоленд».

Привет, дорогая!

Только что вернулась домой с очередного сеанса химии. Похоже, доктор Аптека нашел-таки на последнем снимке МРТ что-то маленькое, серое и аморфное в нижней доле и хочет это уничтожить. По его словам, ничего угрожающего, но, как и положено настоящему онкологу, он перестраховывается. Так что, проведя полдня под ядовитой капельницей, я наконец-то дома, сижу перед телевизором, смотрю жуткое реалити-шоу — представь только, шесть парочек заперли в бывшей тюрьме строгого режима — и думаю: что это ты притихла? Ты еще не прочитала книгу-ужастик? Если да, позвони мне срочно, чтобы мы могли обсудить стратегию.

Скучаю по тебе. Жаль, что не можем сейчас пропустить по паре мартини… лучший анестетик.

Целую, М.

Опять химия… и что-то маленькое, серое и аморфное в нижней доле. О господи, этого еще не хватало. К черту книгу. В сравнении со всем остальным это был сущий пустяк… во всяком случае, именно в этом я собиралась убеждать себя ночью.

Я как раз заканчивала с ответом на письмо Марджи, когда послышался шум подъехавшей машины. Отправив почту, я спустилась вниз. Дэн заходил в дверь. Казалось, он удивился, увидев меня дома.

— Разве ты не завтра собиралась вернуться? — спросил он.

— И тебе тоже «здравствуй».

— Извини, я просто не ожидал…

— Разве ты не получил мое сообщение?

— После тренировки забыл включить сотовый.

— Ты так долго тренировался?

— Встретил в клубе Элиота Биксби. Выпили пивка потом. Элиот Биксби, заведующий отделением дерматологии в медцентре Мэна, всегда казался мне напыщенным бараном.

— Я теперь на пушечный выстрел к дерматологу не подойду, — сказала я.

— Да, мне эта мысль тоже приходила в голову, но мы столкнулись с ним в раздевалке, и он предложил выпить, так что… мне не хотелось возвращаться в пустой дом. Есть какие-нибудь новости из Бостона?

Я покачала головой.

— Как прошла беседа с Лиари?

— Он задавал неприятные вопросы.

— Например?

— Считаю ли я, что у нас счастливый брак?

— Он меня тоже об этом спрашивал, — сказал Дэн.

— Я знаю. И что ты ответил?

— Правду.

— А именно?

— Ну, а ты как думаешь?

— Скажи мне.

Он опустил глаза и уставился на мыски своих ботинок.

— Я сказал, что мы очень счастливы. А ты?

Пауза. Он избегал встречаться со мной взглядом.

— Я сказала то же самое. У нас счастливый брак.

Глава четвертая

Из Бостона по-прежнему не было новостей. Весь уик-энд я продолжала названивать Лиззи на сотовый, но каждый раз натыкалась на голосовую почту. И вдруг, в воскресенье днем, кто-то ответил:

— Да-а, чё надо?

Это был мужчина неопределенного возраста. И явно нетрезвый.

— Я бы хотела поговорить с Лиззи Бакэн, — сказала я.

— Кто это, черт возьми?

— Это ее мать. А вы кто?

— Не важно.

— Где моя дочь?

— Откуда мне знать.

— Она у вас?

— Хорошо бы.

— Вы ее где-то удерживаете?

— Ты, дамочка, в своем уме?

— Где она?

— Эй, кончай орать.

— Где она? — крикнула я. — Что вы с ней сделали?

— Точно чокнутая. Я ничего не сделал…

— Тогда почему у вас ее телефон?

— Нашел.

— Где?

— На улице.

— Где эта улица?

— В Бостоне.

— Где именно?

— Дамочка, что за допрос?

— Моя дочь пропала. Это ее телефон.

— Я нашел его в Гарденз.

— В Паблик-Гарденз?

— Ну да.

— А вы не видели там женщину лет двадцати пяти, с короткой темной стрижкой, среднего телосложения…

— Дамочка, я просто нашел телефон. Это понятно?

Связь оборвалась. Я нажала кнопку повторного вызова, но в трубке раздались частые гудки. Я тут же перезвонила на сотовый детектива Лиари, извинилась, что отвлекаю его в выходной день. Когда я объяснила, что произошло, он сказал:

— Дайте мне пару минут. Я свяжусь с нашими ребятами.

Он перезвонил мне через час и сообщил, что телефон вывел на бездомного, который жил в парке. Его уже задержала патрульная машина, и он божится, что нашел мобильник Лиззи недалеко от своей ночлежки.

— Если это так, то, возможно, нам повезет, и мы обнаружим ее среди постоянных обитателей Гарденз. Пока мы с вами беседуем, наши люди прочесывают парк.

Но поиски ничего не дали, а задержанный, как оказалось, был хорошо знаком местным копам. Его считали вполне безобидным, поскольку он редко бывал трезвым.

— Мы показали фотографию Лиззи всем, кто ночует в Гарденз, — сообщил мне Лиари. — Никто ее не опознал… но тот факт, что ее телефон нашелся сегодня, говорит в пользу того, что она могла быть неподалеку от парка в последние день-два. Это, конечно, не доказано, но я готов спорить, что она обронила телефон не меньше суток назад. Этот тип клянется, что нашел его под скамейкой… и, как бы мне ни хотелось прищучить сукина сына, боюсь, он говорит правду.

На следующий день мой телефон зазвонил в восемь утра, Я схватила трубку. Это был детектив Лиари.

— Мы поймали того, кто пользуется кредиткой Лиззи, — сказал он.

Я оцепенела.

— И кто он? — спросила я.

— На самом деле это женщина — еще один уличный персонаж. Копы, контролирующие парк Коммон, хорошо ее знают. Они взяли ее с поличным, когда она снимала двести долларов по карте Лиззи в банкомате возле трамвайной остановки в Хэймаркет.

— Откуда у нее кредитка?

— Я только что закончил ее допрашивать, и она битый час клялась мне в том, что Лиззи сама отдала ей карточку…

— Вы меня разыгрываете.

— Если бы. Согласно показаниям этой женщины, последние две ночи они вместе спали прямо на земле в парке Коммон, и, когда она пожаловалась, что ей нечего есть, ваша дочь якобы отдала ей карточку и даже записала ПИН-код. Женщина показала мне этот клочок бумаги с кодом, будто бы нацарапанным рукой Лиззи. Мы сравнили почерк с тем образцом, что имеется в нашем досье. Они совпадают.

— Может, она силой заставила ее выдать ПИН-код.

— Мне эта мысль тоже приходила в голову, пока я не получил следующую информацию. Сегодня утром к женщине по имени Жозиан Тьерри — боюсь, я неправильно произношу его, — как бы то ни было, к этой француженке сегодня на Южном вокзале подходила женщина, по описанию очень похожая на Лиззи. Тьерри говорит, что эта женщина была довольно грязная и оборванная, но, когда она узнала, что перед ней француженка, заговорила по-французски. Лиззи ведь свободно говорит по-французски, не так ли?

— Она год проучилась во Франции.

— Так вот, эта Тьерри была поражена ее великолепным французским, тем более что он звучал из уст… как она описала нашему переводчику… забыл это слово? Clocharde… по-французски…

— Бродяга.

— Боюсь, что да. Как бы то ни было, бродяжка была явно не в себе — она просто протянула француженке бумажник и сказала, что та может взять все, что там есть. Прежде чем француженка успела опомниться, незнакомка нырнула в подземку и исчезла. Француженка, будучи законопослушной гражданкой, принесла бумажник в ближайший полицейский участок. Фотография Лиззи уже давно разослана по всем округам — теперь она номер один из пропавших без вести. И дежурный сержант, едва взглянув на водительское удостоверение из бумажника, сразу позвонил мне.

Я молчала, пытаясь осмыслить все, что он сказал.

— Вы меня слушаете, миссис Бакэн?

— Более-менее.

— Я знаю, это довольно тяжело, но, по крайней мере, у нас теперь есть верные доказательства того, что Лиззи жива и сегодня утром она была в Бостоне.

— Да, но если она все раздает… не может ли это означать, что она готовится к самоубийству?

— Я не стану утверждать, что вероятность этого близка к нулю. Но зачем ей отдавать кредитку и деньги до самоубийства? Зато нам известно со слов ее коллег, что она отличалась импульсивной щедростью. Тот факт, что она какое-то время ночевала в парке… во всяком случае, пару дней точно… и, похоже, находилась в неадекватном состоянии, как говорит француженка, убеждает меня в том, что у нее случился нервный срыв. Означает ли это, что она кандидат на самоубийство? Возможно. Но из того, что мне известно об этой разновидности депрессивной деменции, она, скорее всего, не соображает, что делает… и это заставляет ее совершать такие нелепые поступки, как, например, ночевать в парке, когда ее квартира находится всего в миле, или отдавать свою кредитку с ПИН-кодом алкоголичке.

Я попыталась представить свою Лиззи среди мрачных обитателей городских парков. И теперь меня беспокоило, чем она станет жить. О, Лиззи, умоляю, доберись до телефона, позвони мне и позволь нам спасти тебя.

— Есть кое-что еще, о чем вы должны знать, — продолжил детектив Лиари.

— Что, плохие новости еще не закончились?

— Боюсь, что нет. Как я ни пытался это сдерживать — и, догадываюсь, ваш сын-юрист тоже работал в этом направлении, — но мне только что звонил репортер из «Бостон геральд», который работал по этому делу. Его зовут Джо О’Тул. Так вот, его редактор настаивает на том, чтобы он пустил материал в работу. Завтра они планируют опубликовать его, а вам в течение часа следует ожидать звонка от О’Тула. Недавно он звонил мне узнать последние новости и сказал, что хотел бы получить комментарий либо от вас, либо от доктора Бакэна. Я попросил у него разрешения предупредить вас о его звонке…

— Скажем, если я откажусь отвечать на его вопросы?

— Это ваше право. Однако по опыту знаю, что с прессой лучше сотрудничать, тем более что публикация в газете фотографии Лиззи может помочь. Глядишь, кто-нибудь и опознает ее на улице. Так что парень из «Геральд» нам пригодится…

После разговора с детективом я спустилась в подвал, где Дэн сидел за письменным столом, разложив перед собой всю свою коллекцию винтажных часов, и занимался полировкой циферблатов — так он обычно успокаивал нервы.

— Звонил детектив Лиари, — сказала я и выложила мужу новую информацию.

Дэн отложил салфетку и тупо уставился на дубовую поверхность стола. Когда я объяснила, что вскоре следует ожидать звонка журналиста из «Геральд», он коротко произнес:

— Может, ты сама поговоришь с ним? Мне надо быть в госпитале сегодня днем.

— Знаешь, мне тоже не хочется с ним общаться.

— Просто ответь на его вопросы.

— Дэн, я хочу, чтобы ты взял на себя эту миссию.

Он отвернулся от меня и сказал:

— Наверное, я не справлюсь.

— Хорошо, — ответила я. — Придется мне.

Джо О’Тул позвонил через полчаса. Я ожидала услышать развязного болтуна — возможно, насмотрелась фильмов, — но его голос звучал нерешительно, он даже запинался, хотя был безжалостно прямолинеен. Он не стал выражать мне сочувствие, не предлагал слов утешения. Первый вопрос, который он задал, поставил меня в тупик:

— Как вы думаете, у вашей дочери это был первый роман с женатым мужчиной?

Меня охватила паника, но я решила, что лучше говорить правду:

— Да, думаю, что первый.

— Ммм… почему вы так уверены в этом?

— Потому что она всегда была со мной откровенна в том, что касалось ее личной жизни.

— Значит, вы были друзьями?

Очень близкими.

— Тогда, выходит, вы знали о том, что в прошлом году она получила выговор от своих работодателей за то, что преследовала партнера из дружественного банка?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала я и услышала в собственном голосе страх.

— Имя того джентльмена — Кляйнсдорф. Ваша дочь проводила с ним какую-то финансовую сделку. У них был короткий флирт, и, когда через месяц он прекратил отношения, она названивала ему днем и ночью и даже пару раз являлась к нему в офис в Нью-Йорке.

— Я не знала…

— Но вы… м-м-м… говорили, что она… м-м-м… была откровенна с вами.

Я старалась тщательно подбирать слова.

— Очевидно, у моей дочери есть очень серьезные проблемы.

— Вы… м-м-м… вините себя в этих проблемах?

— У вас есть дети, мистер О’Тул?

— Да.

— Что ж, тогда вы знаете, что все родители в той или иной мере чувствуют свою вину, если у их ребенка возникают психологические трудности. Лиззи выросла в относительно дружной и счастливой семье. Но депрессия — это болезнь, от которой страдает моя дочь и которая заставляет ее совершать импульсивные поступки и…

— Прерывать беременность?

— Это решение она приняла совместно с доктором Маккуином…

— По словам Маккуина, он предложил вашей дочери сделать аборт исключительно потому, что, как ему казалось, она не достаточно стабильна в психологическом плане, чтобы… м-м-м… «соответствовать требованиям материнства»… это его слова…

— Ложь от начала до конца. Маккуин не хотел уходить от жены и детей. Вот почему он вынудил ее сделать аборт.

— О, так вы считаете, что здесь имело место принуждение? — спросил он.

Разговор свернул в очень опасное русло.

— Я думаю, что моя дочь прервала беременность, потому что ее попросил Маккуин… пообещав при этом, что после его развода у них будет общий ребенок.

— Это вам сказала ваша дочь?

— Я просто предполагаю… — услышала я собственный голос.

— Понятно…

— Но я знаю, что Лиззи очень хотела иметь детей, поэтому она никогда бы не стала просто так прерывать беременность…

— Но в сложившихся обстоятельствах вы одобряете решение вашей дочери об аборте?

— Если она считала это решение правильным в тот момент и если она приняла его без всякого давления со стороны, тогда да, одобряю.

— И все-таки она так и не объяснила вам, почему прервала беременность?

— Я узнала про аборт только после ее исчезновения.

— Выходит, она… м-м-м… многое скрывала от вас.

— Только с тех пор, как болезнь начала прогрессировать.

Он замолчал. Я слышала, как шуршит перо по бумаге — наверняка он записывал мои слова. Страшно было подумать о том, как их обыграют в статье.

— Что ж… м-м-м… спасибо, что уделили мне время, миссис Бакэн. Если у меня будут еще вопросы, я обращусь к вам.

Я хотела попросить его: «Пожалуйста, не причините ей вреда…» Но сдержалась, зная, что эта мольба может быть превратно истолкована и использована против нас. Впрочем, я все равно не успела бы ничего сказать, потому что О’Тул уже повесил трубку.

Паника нарастала. Меня так и подмывало сейчас же рассказать Дэну, как плохо я справилась с ответами на вопросы О’Тула как он застал меня врасплох, как я жалела о том, что муж переложил на меня такую ответственность. Но прежде надо было попытаться смягчить удар. Поэтому я перезвонила Лиари на сотовый и рассказала ему, что интервью обернулось катастрофой.

— Не хочу показаться вам бессердечным, — произнес он в ответ, — но, как я уже говорил, в делах такого рода чем сенсационнее история, тем больше шансов на то, что пропавшего человека кто-нибудь да опознает…

— Но что, если Лиззи взорвется, когда прочитает это?

— Если прочитает. Учитывая ее неадекватное состояние, могу сказать, что вряд ли она обращает внимание на средства массовой информации. Разумеется, это лишь мое предположение.

— Судя по его вопросам, я почти уверена в том, что О’Тул намеренно исказит все факты и представит Лиззи исчадием ада.

— Я вам сочувствую, но, несмотря на усилия ряда отчаянных республиканцев, в нашей стране еще сохраняется свобода прессы, и я никак не могу повлиять на то, что напишет О’Тул. Более того, если я свяжусь с ним и попытаюсь выяснить, под каким углом он намерен осветить эту историю, он пойдет к своему редактору, а тот к моему боссу, и меня четвертуют за попытки повлиять на прессу. Так что будем надеяться, что статья возымеет желаемый эффект: Лиззи быстро отыщется, — и репортеры тотчас утратят к ней интерес.

Мне очень хотелось в это верить, хотя я и сомневалась в том, что все обернется именно так.

— Завтра ко мне придет ваш сын, — сказал Лиари. — Его, похоже, совсем не обрадует история с абортом, так ведь?

— Откуда вы это знаете?

— Я же детектив. И к тому же умею шарить в Гугле. Джеффри Бакэн — председатель Коалиции пролайф штата Коннектикут, проводник идей местной Евангелической Свободной церкви, отец двоих детей, женат на Шэннон Моран, сопредседателе Коалиции пролайф штата Коннектикут, которая была арестовала во время прошлогоднего марша против абортария в Нью-Лондоне и освобождена без предъявления обвинения.

— Впервые слышу.

— Об этом писали лишь местные газеты Коннектикута, да и то в маленькой заметке.

И все-таки Джефф мог бы рассказать мне. Оказывается, я так мало знала о своих детях, а думала, что знаю их очень хорошо.

— Как бы то ни было, я не хочу вмешиваться в дела семейные, но, если вы хотите, я с радостью позвоню вашему сыну и сообщу ему, что завтра «Геральд» опубликует статью.

— Я была бы вам признательна.

— Считайте, что я уже это сделал.

— Детектив, еще один вопрос. О’Тул рассказал мне, что был еще один инцидент с сексуальным домогательством. Очевидно, вы в курсе.

— Да.

— Тогда почему же вы ничего мне не рассказали?

— Я решил, что вам и без того приходится несладко в последнее время…

После разговора с детективом я села за компьютер и написала Марджи в режиме онлайн:

Ты в контакте?

Не успела я отправить сообщение, как от сервера Марджи рикошетом вернулось информационное письмо в адрес всех корреспондентов:

В этот уик-энд я буду скрываться где-нибудь в сельской глуши и вернусь в офис только во вторник утром. В случае край-ней необходимости звоните моей помощнице: Кейт Шапиро.

(212) 555-0264.

У меня как раз был такой случай, но я не могла заставить себя охотиться за помощницей, а потом портить Марджи заслуженный отдых от работы, химии и всех прочих травм рака. Во мне боролись противоречивые желания. С одной стороны, хотелось позвонить какой-нибудь подруге из местных — вроде Алисы Армстронг, — рассказать ей всю сагу и поплакать у нее на плече. С другой — просто хотелось сбежать куда-нибудь, подальше от разговоров, проблем и сложностей, которые непременно возникнут, как только история попадет на страницы газет. Я собралась, черкнула записку Дэну, сообщив, что уезжаю и вернусь только вечером. Оставив свой сотовый телефон на столешнице в кухне (мне хотелось побыть временно недоступным абонентом), я схватила ключи от машины, воскресный номер «Нью-Йорк таймс», вышла из дома, села за руль и рванула на север.

Через час — спасибо береговой автостраде и лабиринту проселков — я въехала на автостоянку парка-заповедника Попэм-Бич. Было около трех пополудни, и в этот ветреный апрельский день на огромной парковке стояли только две машины. Подняв воротник куртки, я пошла по тропинке к пляжу, с хрустом приминая песок подошвами тяжелых ботинок. Небо приобрело пепельный оттенок, сквозь облака проглядывала лишь крохотная заплатка голубизны. Но я не возражала против такого мрачного пейзажа Попэм-Бич — три долгие мили нетронутого песка вдоль побережья Атлантики — был полностью в моем распоряжении. Я была одна, и у меня было два с половиной часа светового дня, так что ничто не могло помешать мне пройтись пешком и проветриться. Был отлив, и, благодаря низким температурам, песок был достаточно плотным, так что можно было ступать прямо вдоль кромки воды. Я свернула налево и взяла курс на северо-восток.

Я жадно вдыхала соленый воздух, в спину мне дул легкий ветерок, горизонт — хотя и темный — казался безграничным. Мама всегда говорила, что вода — лучший психиатр. Когда у нее случаюсь депрессия или просто плохое настроение (для мамы раза три в неделю считалось нормой), она отправлялась на озеро Шамплейн и подолгу смотрела на воду, пока не успокаивалась. Помню, несколько лет назад, в канун Рождества, у нее начался психоз, когда она рубила лук для набивки индейки. Я приехала к родителям накануне. Дэна ждали вечером, так же как и наших детей, а отец скрывался в своем офисе в кампусе, так что мы с мамой были дома одни. Внезапно стук режущего ножа участился, стал резким и отрывистым, как стаккато, и я даже крикнула матери:

— Эй, ты там полегче.

Без всякого предупреждения она сбросила со столешницы разделочную доску. Нарезанный лук разлетелся по всей кухне.

— Не смей, черт возьми, указывать мне. Не смей…

Она запнулась и оцепенела, а потом как будто впала в прострацию, резко дернув головой. Все это продолжалось пару секунд, а очнувшись, она не сразу сообразила, где находится. Отрешенно посмотрев на меня, она спросила:

— Что я сказала?

— Не важно, мам. Ты в порядке?

— Лук почему-то на полу.

— Не волнуйся, я все уберу.

Она кивнула и вышла из кухни. Когда она вернулась, на ней были пальто и шапка.

— Я поеду к озеру, — сказала она. — Хочешь со мной?

Мы сели в мою машину и поехали по скользким серым улицам.

— Помнишь, когда-то у нас в Вермонте были настоящие зимы? — тихо спросила она — А теперь снег — такая редкость, и Четыре месяца у нас холодный промозглый мрак.

— Ты говоришь, как героиня из русского романа.

— Значит, я русская, — сердито буркнула она. — Зато в русских романах всегда есть снег, черт бы его побрал.

Я улыбнулась, радуясь тому, что мама снова в своей стихии. Мы подъехали к озеру, припарковали машину и спустились к узкой песчаной полоске. Мама тут же села, прижала колени к груди и уставилась вдаль, на очерченную Адирондакскими горами линию горизонта. Хотя ее волосы были совсем седые, а глаза давно утратили зоркость, своей позой она напоминала молоденькую девушку, которая мечтательно смотрит на воду и гадает, что принесет ей будущее. И тут мама произнесла:

— Знаешь, о чем я больше всего жалею? О том, что не счастлива.

— Разве не все так думают? — спросила я.

— Многие, я смотрю, очень довольны жизнью. Или, по крайней мере, мне так кажется. Потому что я сама никогда не была довольна, никогда не была…

Она снова запнулась, потеряв нить, и безучастно уставилась на воду. Спустя три месяца у нее диагностировали Альцгеймера, и началось долгое, медленное погружение в полное забытье.

Я не счастлива.

Глядя на Атлантику со стороны песчаных дюн Попэм-Бич, я почему-то вспомнила слова матери и не могла удержаться от мысли, что и про себя могу сказать то же самое. Не то чтобы я недовольна своей жизнью… просто я никогда не испытывала этого прилива счастья и возбуждения, которым начинается каждый день, и так до самой смерти. Да, были и у меня мгновения радости, веселья, восторга. Но то были скорее эпизодические вспышки в серой пелене будней, из которых соткана жизнь. Нет, я вовсе не мрачный тип и вечный нытик. И все же… как заманчива перспектива просыпаться каждое утро с ощущением восторга и вместе с ним побеждать скуку повседневности, видеть в своемкоротком пребывании на земле самое увлекательное приключение…

Нет, я, конечно, не такая. Да, во мне сохранилась любознательность, я пытаюсь оставаться оптимисткой, но…

Я не счастлива.

А Дэн, счастлив ли он? Он никогда не бывает угрюмым, но и восторженным его не увидишь. Это просто не в его характере, у него всегда все на уровне, все под контролем. Нет, и он не счастлив.

А Джефф? Злой человек, вечно сражается против всего, что не укладывается в его жесткую систему взглядов, болезненно озабочен своим имиджем Идеального Мужа и Отца, — Мистер Семейные ценности, Мистер Корпоративная Америка. Счастлив ли он?

И есть еще Лиззи… моя бедная пропавшая девочка, когда-то она сумела так чудесно организовать свою жизнь, казалось, полностью контролировала ее, старалась не угодить в ловушки, которые многим стоили карьеры и личной жизни.

И вот теперь…

О боже, опять я возвращаюсь к этому.

Я чувствовала, как щиплет глаза от слез, и убеждала себя в том, что это реакция на соленый воздух. Я заставляла себя идти вперед, смотреть прямо перед собой, а не под ноги. Казалось, все вокруг располагало к тому, чтобы выветрить из головы любые мысли. Но разве могла я перестать думать о Лиззи сейчас, когда не знала, жива она или мертва, а может, спит в какой-нибудь канаве или…

Я продолжала идти, не снижая темпа, оставляя позади заколоченные летние коттеджи, восстановленные колониальные особняки Попэма, пока передо мной не возник впечатляющих размеров маяк, на сотни ярдов выдающийся в море. Я посмотрела на часы. Без двадцати пять. Пора возвращаться.

Я так озаботилась тем, чтобы поскорее убраться с берега, что как начался этот кошмар, я смогла просуществовать какое-то время без давящего груза мыслей о Лиззи.

К машине я подошла уже затемно. Низкий туман стелился над водой, так что пришлось включить дальний свет. К тому времени как я вырулила на трассу 295, на часах было почти семь. Но вместо того, чтобы отправиться домой, я решила повернуть на север и еще полчаса ехала вдоль побережья до Вискассета — очаровательного городка с почтовых открыток, с белыми церковками, капитанскими домиками и вдовьими пристанями. Летом здесь было не протолкнуться от туристов, а в это время года он, слава богу, пустовал. Но на главной улице, я знала, был маленький ресторанчик, и я поспорила сама с собой на то, что он открыт. Я выиграла пари и оказалась в ресторанчике единственной посетительницей. Официант усадил меня в отдельную кабинку, и я смогла вольготно разложить на столе воскресный «Нью-Йорк таймс», который читала, пока ела рыбный суп и мелкую треску, запивая белым вином «Совиньон», и на душе впервые было спокойно.

Когда я вернулась в Фалмут, было уже почти девять. Подъезжая к съезду на Бакнэм-роуд, я едва не поддалась искушению промчаться мимо. Я не хотела домой, не хотела рассказывать Дэну про ужасное интервью, не хотела плохих новостей от детектива Лиари. Мне просто хотелось остаться на этой дороге.

Но в нашей семье уже был один беглец, и я знала, что, нравится это или нет, нельзя пасовать перед трудностями (новоанглийская чувствительность всегда брала верх). Так что я развернулась и через десять минут уже была на подъездной аллее возле нашего дома.

На нижнем этаже было темно, но из спальни доносился звук работающего телевизора. Я поднялась наверх. Дэн уже лежал в постели, смотрел документальный фильм про Сталина по историческому телеканалу. Почему все мужчины среднего возраста питают слабость к историческому каналу? Я чувствовала, что здесь дело не в жажде знаний — скорее потребность в каком-то нужом опыте, так не похожем на повседневную рутину.

Дэн оторвался от телевизора, когда я вошла, схватил пульт и приглушил звук.

— Ну и где ты пропадала? — тихо спросил Дэн.

Я рассказала.

— Звучит красиво, — произнес он, снова поворачиваясь к экрану. — Пока тебя не было, пару раз звонили.

— Детектив Лиари?

Он покачал головой:

— Звонил твой отец, хотел узнать последние новости, и Джефф, который очень расстроен из-за того, что завтра «Геральд» опубликует материал.

— Его определенно не обрадует то, что напишут о его сестре…

Дэн промолчал. Он не сводил глаз с экрана.

— И меня немного беспокоит, что мои слова могут быть вырваны из контекста, — продолжила я.

Он упорно избегал моего взгляда.

— Уверен, что все будет не так уж плохо.

— Мне не понравилось, как прошло интервью.

— Он что, задавал неприятные вопросы?

— Да.

— Ну, если ты ответила на них корректно…

— Не в этом дело, Дэн. Парень — таблоидный репортер, и перед ним стоит задача произвести сенсацию. По тому, как он расспрашивал меня, я больше чем уверена, он все исказит…

— Если ты знала, что он из таблоида, почему бы тебе было не соблюсти некоторую осторожность?

— Ты что, шутишь? — произнесла я, едва сдерживая ярость.

Взгляд Дэна был по-прежнему прикован к черно-белым кадрам хроники русского ГУЛАГа.

— Я просто говорю, что…

— У тебя что, амнезия? — перебила я.

— Что это значит?

— Ты помнишь, что просил меня дать интервью?

— Послушай, не злись на меня за то, что оно прошло совсем не так, как хотелось.

— О, большое спасибо…

— Послушай, сбавь тон.

— Я не сбавлю тон, и к тому же мне бы очень хотелось, чтобы ты смотрел на меня, пока мы спорим.

Дэн щелкнул пультом, откинул одеяло и встал с кровати, схватив со стула халат:

— Это ты споришь, а не я.

— Не пытайся играть в свои привычные пассивно-агрессивные игры.

Он остановился и холодно посмотрел на меня:

— Пассивно-агрессивные? С каких это пор ты начала говорить на жаргоне психологов? — Его голос прозвучал сухо и без эмоций.

— Вот! Именно этим ты сейчас занимаешься!

Он подошел к двери. Я крикнула:

— Я не позволю тебе уйти вот так просто…

— Я не собираюсь воевать с тобой из-за пустяков.

— То, что сейчас происходит, вряд ли можно назвать пустяком. Наша дочь пропала.

— И ты, понятное дело, не в себе. Поэтому я оставляю тебе целую кровать, а сам лягу внизу. Спокойной ночи.

Он хлопнул дверью.

Моей первой мыслью было броситься следом за ним и потребовать объяснений. Но меня так возмутили его безразличные комментарии — и его привычка спихивать ответственность на других, — что я заставила себя сдержаться, зная, что мои эмоций могут выплеснуться потоком злобных, мстительных реплик. А во мне всегда жил страх перед тем, что может произойти между мной и Дэном, если я когда-нибудь выложу ему все, что думаю о нашем союзе.

Поэтому сейчас я просто не могла его видеть. Точно так же я не выдержала бы и телефонного разговора с Джеффом (в любом случае, Шэннон всегда жаловалась, если я звонила позже девяти вечера). И честно говоря, мне вовсе не хотелось успокаивать Дэна, в то время как я сама не могла успокоиться. Сейчас мне необходимо было уснуть.

Однако сон ускользал от меня. Ночью я часто просыпалась, но не стала принимать вторую таблетку снотворного — только потому, что боялась быть сонной поутру не дай бог, ученики заметят и будут смеяться. К шести утра я окончательно сдалась, отложила в сторону книгу и начала готовиться к новому рабочему дню.

Когда через двадцать минут я спустилась вниз, то увидела, что машины Дэна во дворе уже нет. Не было и записки на столе с объяснением, что он уехал пораньше. Меня удивило, что я не слышала, как он отъезжал от дома. Может, я как раз задремала в это время. На душе было неспокойно. Я ненавидела ссоры, которые заканчивались вот так — ничем, и уж тем более не разрядкой напряженности. Точно так же я ненавидела себя за вчерашний скандал.

Я подошла к телефону и набрала номер мужа. Ответа не было — включилась голосовая почта. Это было на него не похоже — ведь он, как врач, должен был круглосуточно находиться в зоне доступа. Видимо, стресс и его заставил махнуть рукой на обязанности.

Схватив спортивную сумку и портфель, я вышла из дому. В небе еще не просветлело, воздух был сырым и холодным. Я поехала в центр Портленда и остановила машину у входа в фитнес-клуб. У нас поблизости имелся отличный тренажерный зал в гольф-клубе «Вудлендс», членом которого был Дэн, но меня всегда раздражала атмосфера загородного клуба Я терпеть не могла всех этих мамаш-домохозяек, которые смотрели на меня свысока, потому что мне не сиделось дома. Поэтому несколько лет назад я нашла обычный спортивный клуб в деловом квартале города и с тех пор старалась заниматься не реже четырех раз в неделю. Конечно, я нахожу такой режим утомительным, но зато он эффективен в борьбе с лишними килограммами и возрастными изменениями. (Как однажды заметила Марджи, когда нам обеим стукнуло по пятьдесят: «Отныне все силы бросаем на то, чтобы минимизировать потери».)

Однако сегодня мои полчаса на степлере и двадцать минут тренировки с легкими гантелями были подчинены исключительно тому, чтобы смягчить последствия бессонницы и стресса. Но, карабкаясь по ступенькам безжалостного тренажера, я думала лишь об одном: как ты можешь заниматься собой, когда твоя дочь до сих пор не нашлась?

Я знала, что, обшарив все закоулки Бостона, я больше ничего не могу сделать для поисков Лиззи, и от этого чувство беспомощности лишь усиливалось. После тренировки, распаленная выбросом эндорфина, я дала себе зарок не читать «Бостон геральд» до конца рабочего дня. В конце концов, плохие новости не обязательно поглощать горячими.

По дороге в школу я заехала в круглосуточный супермаркет и купила ненавистный таблоид. Не глядя на первую страницу, я свернула газету пополам и сунула в портфель. Потом вернулась в машину и поехала в школу.

На часах было полвосьмого утра. До первого урока оставалось больше часа. В моей ячейке скопилось не так много почты, но ожидаемый пакет «Федэкс» от Марджи, конечно, ждал меня. Я схватила его и направилась в свой крохотный кабинет. Закрыла дверь, сняла пальто, села за металлический стол и вскрыла бандероль. Внутри была книга в твердом переплете, около трехсот страниц. К обложке Марджи прикрепила самоклеющийся листок, на котором нацарапала «Прочитай главу 4, потом позвони мне».

Я отклеила записку, и мой взгляд уперся в название книги:

Я БОЛЬШЕ НЕ МАРШИРУЮ:

Исповедь переродившегося радикала

Заголовок иллюстрировали две фотографии, разделенные глубокой трещиной. На фрагменте слева был запечатлен автор — еще двадцатидвухлетний, длинноволосый, выступающий перед толпой таких же патлатых радикалов; на заднем плане — подожженный американский флаг. На правом фрагменте автор, теперь уже пятидесяти с лишним лет, лысоватый, в роговых очках, в темном костюме и при галстуке, пожимал руку небезызвестному Джорджу Бушу в Овальном кабинете. Не знаю, какая версия Тобиаса Джадсона вызвала во мне большее отвращение.

Я изо всех сил боролась с искушением закурить. Проиграла. Встав из-за стола, подошла к окну и распахнула его настежь. Высунула голову и затянулась сигаретой «Мальборо лайтс». Я курила быстро, надеясь, что ветром не затянет дым в кабинет (курение в стенах школы — серьезное правонарушение, особенно для персонала). Выкурив сигарету почти до фильтра, я затушила ее о подоконник и сбросила окурок в дренажный колодец, удобно расположенный прямо под моим окном.

Затем я закрыла окно и вернулась за стол. Сделала глубокий вдох — голова все еще кружилась от ранней никотиновой дозы. Зато наркотическая встряска придала мне храбрости, и я снова потянулась к книге. Пальцы нервно застучали по обложке.

Давай же, надо покончить с этим.

Я раскрыла книгу на четвертой главе и начала читать.

Глава пятая

Глава 4

ЛЮБОВЬ В БЕГАХ

Телефонный звонок застал меня в квартире, где я коротал время с Джорджем Джефферсоном (подпольная кличка Рысь), секретарем по информации «Черных пантер». Было около десяти утра. Джордж заскочил ко мне на утреннюю дозу — в те времена ни одно утро у нас, комрадов, не начиналось без легкой затяжки марихуаны. Так что мы сидели на полу, сложив ноги по-турецки, слушали джазовые синкопы Орнетта Коулмена, и Джордж набивал кальян травкой «Панама Ред» — лучшей на рынке.

Мы бурно обсуждали недавние происки «свиней» в Чикаго, когда копы устроили облаву на Брата Амала Мингуса за попытки саботажа любых почтовых отправлений из чикагской штаб-квартиры ФБР, когда в мою жизнь ворвался этот телефонный звонок. Я выпустил изо рта облако «Панама Ред» и взял трубку:

— Да.

— Это Гручо? — спросил голос на другом конце провода.

— Послушай, если бы я был Харпо, я бы сейчас не говорил с тобой, — ответил я.

— Здесь Джек Дэниелс. Как насчет того, чтобы сбегать для меня за газетой? Но приходи готовым.

Я тут же схватил пальто и вышел за дверь. Видите ли, Гручо — это моя подпольная кличка у «метеорологов», у которых я проходил как адвокат марксистской экономики. «Послушай, если бы я был Харпо» — это мой отзыв на пароль, который я произносил всякий раз, когда Джек Дэниелс — глава ячейки «метеорологов» — хотел удостовериться, что говорит именно со мной, фраза «Как насчет того, чтобы сбегать для меня за газетой?» означала приказ подойти к общественному таксофону на улице и ждать там звонка «Но приходи готовым» на кодовом языке означало: пакуй вещи и будь готов бежать.

Так что я сделал все, как было приказано: кинул в рюкзак кое-какие шмотки, схватил триста долларов наличными и фальшивый паспорт, который специально держал на такой случай, и сказал Джорджу, что ему тоже надо исчезнуть. Даже не проверив, выключен ли газ и не оставлена ли открытой дверца холодильника, мы оба выскочили через черный ход и огляделись по сторонам, проверяя, не пасут ли нас «свиньи». Убедившись, что все чисто, мы попрощались революционным салютом… и разошлись в разные стороны.

Телефонная будка находилась через три улицы от главных ворот Чикагского университета — ныне, как и тогда, очага леворадикальных настроений, отрицающих американские ценности.

Я подошел к телефону как раз в тот момент, когда он зазвонил.

— Гручо? — спросил Джек Дэниелс.

— Послушай, если бы я был Харпо…

— Принято, — сказал он. — Буду краток. Он на хвосте.

— Насколько все серьезно?

— Я бы сказал, что тебе надо немедленно очистить помещение.

— Ты имеешь в виду большой прыжок? — спросил я, подразумевая переход канадской границы.

— Пока не будем впадать в крайности, тем более что они могут контролировать эти выходы. Почему бы тебе не прокатиться автостопом? Затеряйся где-нибудь в глуши, подальше от журналистов. И когда найдешь тихую гавань, позвони мне по секретной линии и сообщи свои координаты. Удачи тебе, комрад.

А случилось вот что: после взрыва в оборонном ведомстве, организованного другой ячейкой «метеорологов», Джек Дэниелс разыскал меня и попросил, поскольку ФБР и полиция заблокировали все пути отхода из города, спрятать у себя этих товарищей, пока не уляжется шум. Будучи убежденным радикалом, я даже не раздумывал о том, чтобы приютить у себя убийц, ответственных за гибель двух честных граждан: Вендалла Томаса и Дуайта Кассела, оба афроамериканцы, оба ветераны корейской войны, оба прекрасные семьянины, пятеро детей остались без отцов. Но думал ли я тогда о гибели ни в чем не повинных людей, охраняющих государственное ведомство, ответственное за безопасность нашей страны? Для меня — великого марксиста — они были просто случайными жертвами в борьбе за революционные преобразования.

Однако Он — а так мы называли между собой Федеральное бюро расследований — вычислил, что двое бомбистов после взрыва отсиживались у вашего покорного слуги, и меня разыскивали как пособника и укрывателя террористов, за что мне светило наказание сроком до двадцати лет лишения свободы. Так что у меня не было другого выхода, кроме как бежать, и немедленно.

Рассудив, что федералы контролируют все автовокзалы и аэропорты, я сел на «Гринлайн» и отправился в Оук-Парк. Почему Оук-Парк? Во-первых, это родина Хемингуэя, к тому же я решил, что уж в пригородах Чикаго они точно не станут меня искать. Я нашел маленький мотель на окраине и устроился там.

С наступлением темноты я вышел на улицу и нашел таксофон. Вызвал оператора и попросил сделать междугородный звонок в Берлингтон, штат Вермонт. Я специально выбрал такой тариф, чтобы не называть имен. Телефонистка попросила внести депозит в два доллара двадцать пять центов за три минуты разговора. Затаив дыхание, я мысленно молил — хотя в те времена еще не понимал истинного значения молитвы и христианских заповедей — о том, чтобы Джеймс Виндзор Лонгли ответил на мой звонок.

Джеймс Виндзор Лонгли (как и многим персонажам этих мемуаров, я придумал ему псевдоним, чтобы сохранить его личность в тайне). Можете ли вы представить более аристократическое имя? Да что там имя, Джеймс Виндзор Лонгли был аристократ в самом высоком смысле этого слова, настоящий бостонский брамин[58], в шестидесятые он прошел свой долгий путь радикализма.

Но описать Джеймса Виндзора Лонгли только лишь как радикала было бы несправедливо по отношению к нему. Он был из породы куда более жестких революционеров: интеллектуал-идеолог, Джонни-мятежник, восставший против своего класса и всех его привилегий.

Я познакомился с профессором Лонгли, когда участвовал в антивоенном движении. В то время ему было пятьдесят с небольшим, и он, как исключительно яркая фигура, был неизменным лидером любого митинга или демонстрации: стареющий профессор, который, тем не менее, говорил языком радикальных политических преобразований. Студенты просто обожали его. Для них он был отцом революции. Особенно большой популярностью он пользовался среди женщин. И, как и все мы он считал сексуальные победы без последствий одним из преимуществ антиобщественной риторики (тут я хотел бы подчеркнуть, что в вопросах свободной любви я в ту пору был не меньшим радикалом, чем в политике; разница между мной и Джеймсом Виндзором Лонгли заключалась лишь в том, что он был женат).

Как бы то ни было, я видел в Джеймсе Виндзоре Лонгли мудрого наставника, и всякий раз, когда припекало, обращался к нему за советом. Вот и сейчас я оказался в такой ситуации. Так что, когда он ответил, я испытал облегчение. Не открывая всех карт — его телефон мог стоять на прослушке, — я просто намекнул ему, что мне нужно найти тихое место, чтобы залечь на время. Он задал несколько косвенных вопросов: «Это как-то связано с новостями из Чикаго?», из чего я сделал вывод, что он знал о моей возможной причастности к взрыву в оборонном ведомстве. Потом он намекнул, что приезжать к нему в Берлингтон, наверное, не стоит, поскольку федералы не выпускают его из поля зрения.

И тут он сказал:

— Знаешь, моя дочь Элисон (тоже псевдоним) живет в Кройдоне, штат Мэн (название городка вымышленное). И кажется, ее муж сейчас как раз в отъезде, так что я уверен, она сможет приютить тебя на пару дней. Насколько я могу судить, Кройдон — это как раз тихое местечко…

Поскольку из любого города Мэна до канадской границы можно было добраться всего за несколько часов, меня это устраивало как нельзя лучше.

— Спасибо, комрад, — сказал я, записав телефон дочери.

— Удачи, — был его ответ.

Я сделал еще один звонок — на этот раз в «Грейхаунд» — и узнал, что есть автобус, следующий на восток. Три дня я путешествовал с «Грейхаунд» по маленьким городкам, каждую ночь останавливаясь в богом забытых гостиницах, и наконец оказался в Бриджтоне, штат Мэн.

Было около пяти вечера. Я отправился к единственному на весь город таксофону и набрал, телефонный номер, который мне дал Джеймс Виндзор Лонгли. Ответила его дочь, Элисон. Ее голос звучал приветливо, пока я не стал плести небылицы о том, что путешествую по стране, собирая материал для книги, которую хочу написать о Радикальных Соединенных Штатах Америки (в то время я был чересчур самонадеянным), и что ищу местечко, где можно остановиться на пару дней. Слегка приуныв, она сказала, что прежде должна позвонить отцу и мужу и спросить разрешения. «Что за мещанские замашки?» — подумал я, но промолчал. Мне было необходимо как можно скорее убраться с дороги и пересидеть где-то, ожидая дальнейших указаний от Джека Дэниелса.

Прошли долгие двадцать минут, прежде чем раздался ответный звонок таксофона. Это была Элисон.

— Я согласна. Мой отец сказал, что ты отличный парень, а у моего мужа отец при смерти, и он был вынужден уехать, ему сейчас совсем не до меня и моих гостей. Честно говоря, в нашем маленьком городке мне очень одиноко, так что я не возражаю против компании.

Кройдон всего в семи милях от Бриджтона. Я отыскал единственную на весь город транспортную компанию и отдал пять баксов за такси. По дороге водитель спросил, что меня привело в Кройдон. «Навещаю старого приятеля по колледжу», — был мой ответ.

Элисон объяснила, что в доме, где они планировали поселиться, произошла авария водопровода, поэтому они временно разместились в квартире над офисом доктора. Найти ее было нетрудно. Кройдон — это город из одной улицы, из тех, что проедешь мимо — и не заметишь.

Чего нельзя было сказать о самой Элисон. Когда она открыла дверь, я испытал… вы когда-нибудь слышали французское выражение coup de foudre — любовь с первого взгляда? Так вот настоящий coup de foudre хлещет, как пощечина. Я посмотрел на нее, она посмотрела на меня — и, хотя мы обменялись лишь неловкими приветствиями, я сразу понял, что влечение не одностороннее: оно было взаимным.

Конечно, я сразу же заметил младенца у нее на руках. Не могу сказать, чтобы меня это сильно смутило. Я был Великим Революционером — пропагандистом свободной любви. И с той самой секунды, как наши взгляды встретились, я знал, что нам с Элисон суждено быть любовниками. Потому что в ее глубоком, печальном взгляде я увидел острое желание, стремление выбраться из этого провинциального тупика.

Квартира была убогой — три крохотные комнатушки, заставленные мебелью, слишком громоздкой для такого скромного помещения. Элисон извинилась за тесноту.

— Послушай, — сказал я. — Мне весь этот буржуазный вздор ни к чему.

Она рассмеялась:

— Впервые с тех пор, как мы переехали в этот городишко, в моем присутствии звучат многосложные слова!

Общий язык мы нашли сразу же. В течение часа мы опустошили бутылку вина и перешли к великолепным спагетти с фрикадельками, которые она приготовила на ужин. Ее маленький сын, Джефф, играл в манеже, пока мы ели, пили и вели серьезные разговоры о политике и смысле жизни.

— Я не говорила на такие темы с университетских времен, — призналась Элисон. — Мой муж — хороший человек, но он не слишком продвинут в идеологическом плане.

Говоря это, она коснулась моей руки и устремила на меня полный желания взгляд больших влажных глаз. Но хотя меня и влекло к ней — и в те времена я искренне считал, что моногамия — удел обывателей, — какая-то частичка моей души (думаю, та самая, что спустя годы открыла меня для любви Христовой и Его покровительства) не позволила мне пойти дальше. Я чувствовал и то, что сама Элисон разрывается между желанием и ответственностью, и — во всяком случае, в тот вечер — решил проявить осторожность и остановиться.

Она соорудила мне на полу постель из диванных подушек, помогла расстелить мой спальный мешок и пожелала спокойной ночи. О чем она не догадывалась, так это о том, что после трех ночей изматывающих странствий ее тепло согрело меня лучше любого эликсира. Я больше не был радикалом в бегах. Я был влюбленным мужчиной.

На следующий день Элисон показала мне Кройдон. Хотя я усмехался в душе, называя этот городишко тихой заводью, теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какое это уникальное место, как глубоко укоренился Кройдон в великих американских традициях, как силен в нем дух коммуны, в каком почете здесь семейные ценности. Элисон работала в библиотеке — старомодном, уютном заведении, где местным ребятишкам прививали любовь к книгам. И еще мне очень понравились закусочная и супермаркет, где жители встречались и обсуждали события дня. Когда Элисон освободилась после работы, мы забрали маленького Джеффа у очаровательной старушки, которая присматривала за ним, пока Элисон была в библиотеке, и отправились на озеро Себаго, чудо света Новой Англии.

Был изумительный осенний день, и леса Мэна поражали буйством красок. Мы взяли напрокат каноэ, Элисон с Джеффом на руках устроилась на корме, а я сел на весла. Если бы тогда я знал Бога, я бы догадался, что это Он проливает на нас свой свет, намекая на то, что в таком красивом и щедром мире, как наш, не должны переступать границы морали, чего так хотелось на обоим.

— Знаешь, Тоби, — сказала мне Элисон, когда мы были на середине озера, — Джерри очень хороший муж: добрый, порядочный, верный. Но… мне трудно признаться в этом… между нами нет искры, нет страсти, влечения, романтики. А я еще так молода, во мне столько нерастраченной любви. Ведь должен же быть какой-то выход…

Бывают моменты, когда сначала говоришь, а потом думаешь. И вот это был как раз такой.

— Почему бы тебе не сбежать со мной? — вырвалось у меня.

Она побледнела:

— Ты серьезно?

— Никогда еще я не был таким серьезным, — сказал я.

— Но мы едва знакомы…

— Я знаю… меньше чем двадцать четыре часа. И все-таки…

Я не договорил, трудно было выразить словами то, что чувствовало сердце.

— Скажи… — попросила она. — Попытайся.

— Уверенность, как эта, приходит только раз в жизни, — сказал я.

— Звучит красиво.

— Это правда.

— Но я замужем.

— Я знаю… так же, как знаю и то, что чувство, которое я сейчас испытываю, никогда не покинет меня.

— О, Тоби… — тихо произнесла она. — Зачем ты ворвался в мою жизнь?

— Мне очень жаль…

— А мне нет. И все-таки жизнь была бы куда легче, если бы…

Теперь настала ее очередь замолчать и отвести взгляд.

— Скажи мне, любовь моя, — попросил я.

— …если бы я не увидела тебя и не поняла сразу, что ты тот, кто назначен мне судьбой.

Потом мы оба долго молчали. Элисон прижалась щекой к головке Джеффа. Прошло какое-то время, и она посмотрела на меня:

— Я думаю, тебе следует уехать сегодня вечером.

Честно говоря, я опешил — меня все-таки беспокоило, куда двигаться дальше и где укрыться. Но, хотя и сознавая, что своим уходом я ставлю под угрозу собственную свободу, я вдруг принял отчаянное решение: если от этого ей будет легче, что ж, тогда я уйду… пусть даже это и означает, что мне придется расстаться с любимой женщиной.

Я стал грести к берегу. Причалив, мы вернули каноэ, пересели в машину и поехали в Кройдон в полном молчании. Солнце уже село, когда мы добрались до города. Дома Элисон стала купать и кормить Джеффа, а я собрал свой рюкзак и позвонил в «Грейхаунд» Бриджтона узнать, когда будет следующий рейс на…

По правде сказать, я понятия не имел, куда мне ехать дальше.

Пока я говорил по телефону, Элисон принесла Джеффа в спальню и уложила его в колыбельку. Когда она вернулась, я сказал:

— В восемь вечера уходит автобус из Бриджтона в Льюистон. Думаю, я успею на него.

— Но куда ты поедешь? — спросила она.

— Да это не важно. Ты права: я должен уйти. Должен…

Я так и не закончил фразу, потому что мы вдруг оказались в объятиях друг друга, и никакая сила не могла нас разлучить. А уже в следующее мгновение мы были в спальне.

Спустя час мы лежали в постели, обнаженные, утомленные страстью, и я думал: у меня в жизни было столько секса и столько разных женщин… но впервые я по-настоящему занимался любовью. Рядом, в своей кроватке, крепко спал Джефф, и ему не было никакого дела до того, что происходило прямо перед ним. Ни я, ни Элисон не проронили ни слова. Мы просто смотрели друг другу в глаза. И тут тишину прорезал телефонный звонок. Элисон напряглась и вскочила с постели, накидывая халат. Она побежала в соседнюю комнату и сняла трубку.

— С кем вы хотите говорить? — услышал я ее голос, а потом: — Простите, но здесь нет никакого Глена Уолкера… правда, вы, должно быть, ошиблись…

Я пулей выскочил из спальни, на ходу натягивая джинсы.

— Это меня, — сказал я.

Элисон отняла трубку от уха и взглянула на меня. В ее глазах сквозил ужас, смешанный с паникой. Так бывает, когда вдруг узнаешь, что тебя предали.

Я взял трубку. Голос на том конце провода был хорошо мне знаком:

— Гручо?

— Послушай, если бы я был Харпо… — произнес я.

Элисон совсем растерялась.

— Принято, — сказал Джек Дэниелс. — И, как всегда, буду краток. Наши друзья, похоже, знают, что ты в Новой Англии. Какой-то парень в билетной кассе «Грейхаунд» в Олбани увидел твою физиономию в местной газетенке, позвонил нашим друзьям и рассказал им, что два дня назад продал тебе билет до штата Мэн. Так что я предлагаю тебе совершить большой прыжок сегодня же. Понятно?

— Понял, — сказал я.

— Вот и хорошо. И наши настоящие друзья с севера устроят тебе рандеву в городке Сейнт-Джордж. Я посмотрел по карте — в общем, тебе часов семь езды… а для них это самое удобное место встретить тебя. Как ты думаешь, тебе удастся раздобыть колеса?

— Не сегодня. Но, возможно, завтра я смогу взять напрокат машину…

— Завтра может быть поздно. Поговори со своей хозяйкой. А я перезвоню тебе через пятнадцать минут.

Связь оборвалась. Я положил трубку. Элисон подошла ко мне и взяла меня за руки.

— Элисон, любовь моя… — начал было я, но слова застряли в горле.

— Ты должен рассказать мне, — сказала она.

— Я не хочу втягивать тебя…

— Я уже втянута, — сказала она, — потому что люблю тебя.

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Тоби, прошу тебя, скажи мне правду… какой бы страшной она ни была.

Она увлекла меня к дивану. Усадила. Заглянула мне в глаза… и я рассказал ей все. Я не упустил ни одной детали. Я не оправдывал себя. Я объяснил, что в какой-то момент, после того как Джек Дэниелс попросил меня укрыть бомбистов, я был близок к тому, чтобы сказать ему: «Это неправильно. Я не могу так поступить».

— Но если бы я сказал ему это, они могли бы убить меня. Однажды оказавшись в ячейке «метеорологов», оттуда уже не выбраться. А для предателей существует только одно наказание — смерть.

— Бедный мой мальчик, — сказала Элисон. — Какой страшный выбор тебе пришлось сделать.

— И теперь я понимаю, что сделал неправильный выбор. Я действительно хочу пойти и сдаться властям. Но я знаю, что в этом случае меня ждет двадцать лет тюрьмы. В то время как в случае побега в Канаду у меня на руках будет больше козырей, чтобы торговаться с ФБР. Я знаю, это звучит цинично, но…

— Я понимаю. Потому что, как тебе известно, мой отец годами подвергается преследованию со стороны федералов. И если они поймают тебя на этой стороне границы, пощады тебе не будет. Так что да, конечно, ты должен бежать сегодня же.

— Но как? У меня же нет машины.

Не колеблясь, она произнесла:

— Я сама отвезу тебя.

— Это невозможно, — сказал я. — Тебя же немедленно арестуют. Если нас поймают вместе, тебя отправят за решетку. Тебя разлучат с сыном. Я не позволю…

— У тебя есть документы на имя этого… как его…

— Глена Уолкера. Да, у меня есть паспорт.

— Если мы тронемся сейчас, доберемся до границы за пару часов. Они не станут останавливать человека по имени Уолкер, который путешествует с женой и ребенком.

— Ты собираешься взять с собой Джеффа?

— Он ничего не заметит. И в любом случае, я не могу оставить его здесь одного.

— А скажем, твой муж позвонит, когда тебя не будет?

— Если я сама позвоню ему сейчас, он не станет перезванивать ночью. Это не в его характере — устраивать проверки.

— И все-таки… я не могу тебе позволить…

— Я должна это сделать.

— Но почему?

Она крепче сжала мои руки:

— Я не приемлю жестокость и насилие — особенно в отношении невинных граждан, — но точно так же я ненавижу чудовищную войну, которую мы ведем в Юго-Восточной Азии. Я всегда была вне политики — из страха, наверное… а может, мне просто не хватало убежденности. Но хочешь знать, чему я научилась у тебя за эти сутки? Тому, что самый главный выбор — это глубокая и беззаветная любовь. И поскольку я знаю, что тебя вынудили к укрывательству преступников, я должна помочь тебе бежать.

— Даже не знаю, что сказать, Элисон.

Она наклонилась и поцеловала меня в губы:

— А говорить нечего, кроме одного: готовимся тронуться в путь через полчаса.

Я бросился в спальню, наспех принял душ, оделся, застелил постель… Элисон тем временем собирала в дорогу детские вещи — подгузники, бутылочки с молоком, запасную одежду и пустышки. Она не забыла и свои документы, и свидетельство о рождении Джеффа. Зазвонил телефон. Она сняла трубку и передала ее мне. Это был Джек Дэниелс:

— Гручо?

— Послушай, если бы я был Харпо…

— Принято, — сказал он. — В какой стадии игра?

— Я готов к прыжку.

— Один или с помощником?

— С помощником.

— Надежным?

— Еще каким. Что отец, что дочь…

— Хорошо. Значит так, место встречи…

Он указал маршрут до Сейнт-Джорджа в Квебеке, где меня должны были встретить, и напомнил о том, что, если на границе будут неприятности и меня схватят, я не должен раскрывать пароли «метеорологов» и сотрудничать с федералами.

— Нам будет туго, если это произойдет. И где бы ты ни был, мы тебя достанем.

Впервые я вдруг увидел Джека Дэниелса в другом свете. За ширмой радикала, борца за справедливость и права пролетариев всех стран скрывался вовсе не революционер. Это был гангстер. И, глядя в полыхающие глаза Элисон, читая в них: «Я помогу тебе… пусть даже это будет стоить мне жизни», я понял, что именно любовь этой женщины заставила меня посмотреть на мир иначе: она разорвала революционную паутину, и мне открылось, что в жизни есть нечто более важное, чем те опасные антиобщественные игры, в которые я заигрался.

Но в тот момент у меня не было иного выбора, кроме как бежать через границу. Элисон позвонила своему мужу, Джерри. Их разговор длился минут пять. В конце она просто сказала: «Поговорим завтра». Ни проявлений нежности, ни слов любви. И от сознания того, что ее брак был таким стерильным, мне стало еще горше. Потому что я знал, что через несколько часов навсегда расстанусь с женщиной, которая, в чем я теперь не сомневался, была предназначена мне судьбой.

Повесив трубку, она закусила губу и сказала:

— Если бы не малыш Джефф, я бы, не задумываясь, сбежала с тобой.

— Если бы не малыш Джефф, — ответил я, — я бы ни за что тебя не отпустил.

Мы сели в машину и тронулись в путь. До границы было пять часов езды. Джефф крепко спал. В дороге мы с Элисон никак не могли наговориться, каждый рассказывал историю своей жизни. Перед разлукой мы отчаянно пытались разузнать друг о друге все что можно.

Мы и глазом не успели моргнуть, как позади остались долгие мили пути. Останавливались лишь раз, чтобы заправиться. Наконец мы прибыли в город Джекмен, штат Мэн. Впереди лежала граница. Мы поменялись местами, и я медленно проехал мимо поста американской таможни, затаив дыхание, ожидая, что в любой момент перед нами возникнет полицейская машина. Но дорога была свободна, и вскоре мы оказались на узком шоссе нейтральной полосы, разделявшей США и Канаду.

— Bonsoir[59], — приветствовал нас франкоговорящий канадский таможенник. — Что привело вас в Квебек?

— В гости к друзьям на уик-энд, — ответил я.

— Поздновато вы путешествуете, — сказал он.

— Видите ли, я только что с работы, да и малыш лучше спит по ночам.

— О, как мне это знакомо, — кивнул он. — Могу я взглянуть на ваши документы?

Я вручил ему свой фальшивый паспорт. Он внимательно изучил его, потом спросил, не везу ли я в Канаду продукты или напитки. Когда я ответил, что нет, он вернул мне паспорт и сказал:

— Мистер Уолкер, хорошего отдыха в Канаде вам и вашей семье.

Мы отъехали от поста.

— Вам и вашей семье, — тихо повторила Элисон. — Если бы только… если бы…

Спустя двадцать минут мы прибыли в городок Сейнт-Джордж. Я проследовал, согласно инструкциям Джека Дэниелса, к закрытой маленькой автозаправке на окраине города. Когда мы подъехали к воротам, я увидел темный силуэт припаркованной машины. Заглушив двигатель, я дважды посигналил фарами. Автомобиль посигналил в ответ. Я повернулся к Элисон и взял ее за руку.

— Пора, — сказал я.

— Возьми меня… нас… с собой, — произнесла она.

— Не могу. Потому что я буду в бегах еще месяцы, а может, и годы…

— Это не имеет значения. Мы будем вместе. Только это важно.

— Элисон, любовь моя, каждая клеточка моего сердца хочет сказать тебе «да», но голова говорит другое. Потому что это не та жизнь, которую ты заслуживаешь.

Она начала плакать, уткнувшись мне в плечо. Мы обнялись, как двое на корабле, терпящем крушение в открытом море. Немного успокоившись, она поцеловала меня долгим поцелуем и прошептала всего одно слово:

— Иди.

Я протянул руку и погладил спящего Джеффа по головке. Потом вышел из машины и достал из багажника свой рюкзак. И в последний раз посмотрел на Элисон.

— Я никогда не забуду тебя, Тобиас Джадсон, — сказала она, и ее лицо было мокрым от слез.

— Я никогда не забуду тебя, Элисон Лонгли, — прошептал я в ответ.

Затем я развернулся и двинулся к поджидавшему меня автомобилю.

Так начались мои годы в ссылке — годы, окрашенные горечью разлуки с Элисон. Уже потом, после того как я получил отпущение грехов от Господа нашего Иисуса Христа, меня все равно преследовал стыд за совершенное прелюбодеяние с замужней женщиной. И все-таки теперь я понимаю, что любовь Элисон вывела меня на дорогу к фундаментальной личной и духовной трансформации. И я никогда не забуду ее — потому что как можно забыть человека, который изменил твою жизнь?

Глава шестая

Я захлопнула книгу и с такой силой отпихнула ее, что она упала на пол. Я не стала поднимать. Если бы мне настучали сейчас по ушам, все равно было бы не так больно. От шока я будто окаменела.

Меня не столько возмутила его отвратительная ложь, сколько то, как ловко он сфабриковал эту историю, разве что про секс не соврал. Меня он и вовсе выставил соучастницей, которая по собственной воле повезла его через границу. И наш флирт представил слезливой мелодрамой… а еще эти гнусные комментарии про Дэна, про наш стерильный брак. Допустим… я точно не помню, ведь тридцать лет прошло… но я почти уверена в том, что говорила ему, как одиноко мне в Пелхэме, а может, проболталась и о том, что жалею о раннем замужестве. Но весь этот бред про coup de foudre с Тоби Джадсоном… мои слезы при расставании… Этот сукин сын вынудил меня отвезти его в Канаду. Хотя нет, «вынудил» — слишком мягко сказано. Он шантажировал меня, грубо и примитивно. А теперь пытается переписать историю, выставив себя в выгодном свете. И кто же поверит моей версии событий? Тем более что теперь он переродившийся радикал, пришедший к Богу, преданный консерватор, которому жмет руку сам Джордж У. И если верить негодяю Джадсону, я была настолько увлечена им, что плевала на закон, лишь бы спасти любимого. А ведь был еще этот ужасный треп про моего отца…

Зазвонил мой сотовый. Я бросила взгляд на часы. Восемь двадцать. Через двадцать пять минут у меня первый урок, но я не представляла, как появлюсь в таком состоянии перед учениками… которые, наверное, решат, что это круто, если я начну блевать прямо у них на глазах. Училка, должно быть, перебрала накануне… а мы-mo думали, что она умеет держать удар…

Телефон не смолкал. Я нажала кнопку приема вызова. И прежде чем успела произнести хоть слово, услышала голос Марджи:

— Я только что прочитала статью в «Бостон геральд». О черт, Ханна, даже представить не могу…

— А я только что прочитала эту поганую книгу, — сказала я.

— Да пошел он. Лиззи важнее. А после того, что этот придурок из «Геральд» написал о тебе и Дэне…

— И что он написал?

— Ты хочешь сказать, что еще не читала?

— Никак не могу себя заставить…

— У тебя с собой утренний номер?

— Боюсь, что да.

— Тогда читай сейчас же.

— Что, все так плохо?

— Читай.

— Я не хочу…

— Ханна, ты должна…

— Хорошо, хорошо, — сказала я и полезла в портфель за газетой. — Ты хочешь, чтобы я тебе перезвонила?

— Я подожду на линии. Статья на третьей странице.

Я раскрыла газету, и мне показалось, что меня опять ударили под дых. Статья занимала всю третью полосу. Здесь была ужасного качества любительская фотография Лиззи, сделанная на рождественской вечеринке кем-то из ее коллег, и вид у нее был явно не здоровый. Рядом красовался профессиональный снимок Маккуина в белом врачебном халате. Заголовок гласил:

БОСТОНСКАЯ БАНКИРША

ПРОПАДАЕТ БЕЗ ВЕСТИ

ПОСЛЕ РАЗРЫВА С ЛЮБОВНИКОМ,

ИЗВЕСТНЫМ БРУКЛИНСКИМ ДОКТОРОМ

История пугала экзотическими подробностями. Лиззи представили как типичную яппи («крайне амбициозная и крайне неуравновешенная», по словам одного из партнеров), собственницу ультрасовременного городского лофта (любовно выписаны детали дизайнерского интерьера), со шлейфом неудачных романов (особого упоминания заслужил банкир Кляйнсдорф). С другой стороны, Маккуин удостоился титулов «столпа медицинского сообщества» и «звездного дерматолога», который, несмотря на убедительное алиби, «не исключен из числа подозреваемых». Далее шли подробности знакомства Лиззи с Маккуином на велосипедной прогулке и короткого флирта, который вскоре превратился, по словам Маккуина, в «ее навязчивую идею».

«Она стала моим худшим ночным кошмаром — звонила мне днем и ночью, являлась ко мне в офис, спала у порога моего дома в своей машине. Потом, ни с того ни с сего, она заявила мне, что беременна и хочет родить. Когда я выразил сомнение в том, что она справится с материнством, учитывая ее эмоциональную нестабильность, она просто обезумела, кричала на меня, после чего исчезла на три дня. Когда же она объявилась, то сообщила мне, что прервала беременность. Я был в шоке».

Грязный лгун! Бедную Лиззи не могут найти, поэтому ты можешь говорить, что тебе вздумается, перевирать факты, выставляя себя жертвой, — и никто не осмелится опротестовать твои слова.

Мой взгляд скользнул к следующей строчке.

«Вот что говорит мать мисс Бакэн, Ханна, учительница старшей школы имени Натаниэля Готорна в Портленде, штат Мэн:

«Я думаю, что моя дочь прервала беременность только потому, что ее попросил об этом Маккуин… пообещав, что у них будет общий ребенок после его развода».

Но доктор Маккуин категорически отрицает это обвинение, ссылаясь на то, что вот уже более десяти лет является активным сторонником запрещения абортов, а также главным медицинским советником Бостонской епархии.

«Я во всем признался своей жене, которая проявила больше понимания, чем я того заслуживаю, и попросил прощения у церкви. Что же до этого бредового утверждения, будто я мог заставить ее сделать аборт… пожалуй, это лишний раз доказывает, что мисс Бакэн находилась не в себе».

Однако Ханна Бакэн заявляет, что ничего не знала об аборте.

Но она поддержала решение дочери: «Если она сочла его правильным на тот момент и если она пошла на этот шаг без всякого давления со стороны… тогда да, я это одобряю».

Ханна Бакэн также признает, что, хотя ее дочь росла в «относительно стабильной» семье, исчезновение Лиззи есть следствие «ошибок воспитания»: «Все родители в той или иной степени чувствуют себя виноватыми, если у их ребенка возникают психологические проблемы»».

Ошибки воспитания? Я никогда этого не говорила. Никогда.

Дальше в статье красочно описывалась сцена в баре «Фор Сизенс», где Лиззи закатила скандал, после чего ее видели ночующей в парке с бездомными. Приводились подробности телешоу Маккуина, цитаты детектива Лиари, который не терял надежду на то, что полиция все-таки отыщет ее в окрестностях Бостона, хотя и признавал, что имеет дело с психически нездоровым человеком.

«Она не представляет опасности для общества, — сказал детектив, — но она явно опасна для себя самой».

Теперь настала очередь «Геральд» отправиться на пол вслед за книгой. Я закрыла лицо руками и крепко зажмурилась, чтобы не видеть этот мир. И тут из сотовой трубки донесся голос Марджи:

— Ханна, дорогая, ты здесь?

Я схватила телефон:

— Да, Марджи, да.

— Ты дочитала?

— Я никогда не говорила, что мы были плохими родителями, и он передернул все мои слова об аборте. Он выставил Лиззи психопаткой…

— Дорогая, почему ты не позвонила мне, когда она пропала?

— Потому что я решила, что тебе и без того хватает проблем с твоими легкими.

— Ханна, у тебя случилась беда. А друзья на то и друзья, чтобы вместе быть в беде.

— Джефф рассвирепеет, когда прочтет эту статью. Дэн тоже.

— Дэн все поймет. А Джеффу придется смириться.

— Джефф никогда не смирится с этим. Он все принимает близко к сердцу, когда задевают его моральные принципы. Но сейчас меня больше всего пугает тот эффект, который произведет книга, когда все поймут, что речь в ней обо мне.

— Когда ты ее прочитала?

— Десять минут назад.

— По крайней мере, ты не сходила из-за нее с ума в последние два дня. И вот что я тебе скажу: я больше чем уверена, что эта книжонка останется без внимания.

— Откуда в тебе такая уверенность?

— Начать с того, что ее публикует второсортное правое издательство «Плимут Рок Букс». У них даже Общество Джона Берча[60] предстает как кучка демократов Теда Кеннеди. Да, у них есть ресурсы для активной рекламы своих книг, но эта написана так дерьмово… сплошные сопли, особенно когда Джадсон рассуждает о своих взаимоотношениях с Иисусом Христом… не думаю, что это вызовет интерес у читателей. А уж тот бред, что он написал о тебе…

— Ты ведь не веришь ни единому слову, правда?

— За кого ты меня принимаешь? Как я уже сказала, что меня действительно раздражает в этой книге — помимо лжи о вашем флирте, — так это его возрождение в вере. Послушай старую семитку — нет ничего страшнее, чем еврей для Иисуса.

— А что, если все-таки ее станут читать?

— Вот теперь с тобой говорит профессиональный пиарщик: поверь мне, этот клоун ничего из себя не представляет. И я убедилась в этом, когда покопалась в его биографии. После того как Джадсон пошел на сделку с Министерством юстиции и в конце семидесятых вернулся в Штаты — в обмен на свидетельские показания против своих бывших товарищей, — он лет двадцать оттрубил преподавателем в колледжах низшей лиги в окрестностях Чикаго. Последние пятнадцать лет он состоит в браке с женщиной по имени Китти, которая была активисткой движения в защиту семейных ценностей, выступая против разврата на телевидении. Она к тому же из весьма религиозной семьи, родом из Оклахомы — не самого просвещенного штата, сама понимаешь. Одному Богу известно, как — или скорее почему — Джадсон спутался с ней. Я нашла ее фотографию на его веб-сайте…

— У него свой веб-сайт? — ужаснулась я.

— Дорогая, в наше время у каждого идиота есть веб-сайт. Можешь зайти: www.tobiasjudson.com. Помимо того, что узнаешь о духовном возрождении Джадсона через Христа и отречении от дурного прошлого, увидишь галерею семейных портретов. У них двое детей — Мисси и Бобби, не правда ли, очаровательно? — которые, выражаясь политкорректным языком, не совсем адекватны. Но жена… прошу прощения за грубость, про таких в Бруклине говорят: «И трахают же таких…» Как бы то ни было, последние пару лет Джадсон упорно пытается вырваться из своего болота, подвизаясь консервативным комментатором в радиошоу Раша Лимбо[61]. Лишь недавно он начал добиваться кое-каких успехов: ведет колонку в какой-то провинциальной газетенке и устроился ведущим на радиостанцию, которая вещает в основном на деревенский Иллинойс. Книга — это его последняя надежда привлечь всеобщее внимание, чего не произойдет ни при каких обстоятельствах, потому что а) это полное дерьмо, и б) это дерьмо без позиции… Но если и есть в американской жизни одно золотое правило, то оно звучит так: ты всегда можешь продать дерьмо, если только у тебя есть позиция. А прибавь к этому еще и то, что он присвоил тебе и твоему отцу псевдонимы, скрыл название города, так кто же тебя после этого разоблачит? Разумеется, я ни слова не скажу ни Дэну, ни твоему отцу. Кстати, когда мне попалась на глаза эта книга, я вообще не хотела тебе ничего говорить.

— Я должна знать.

— Я так и подумала, потому и прислала тебе. Но сейчас, зная о том, в каком кошмаре ты живешь, жалею об этом.

Раздался школьный звонок, возвещая о начале первого урока.

— Я должна идти, но что, по-твоему, мне делать со статьей?

— Пока ты ничего не сможешь сделать. Надо подождать и посмотреть, какую волну поднимет эта история.

— Ты считаешь, она поднимет волну?..

— Дорогая, скажу тебе прямо. Медийщики просто обожают истории, в которых присутствует внебрачный секс, пропадает без вести любовница, в воздухе пахнет убийством, а главный подозреваемый — знаменитый врач с собственным телешоу. На такие сюжеты они слетаются, как мухи на говно. Извини…

— Да, я догадываюсь, что так оно и есть.

Прозвенел второй звонок.

— Все, мне пора.

— Я попрошу своих девчонок в офисе отслеживать ситуацию. Позвоню, как только будут новости.

— До сих пор не могу поверить, что все это происходит со мной.

— Твоя единственная забота сейчас — это Лиззи. Надейся на то, что вся эта шумиха поможет в ее поисках, кто-нибудь да узнает ее в толпе.

— Хорошо, будем надеяться…

— Держись, дорогая. И помни, я занимаюсь тем, чтобы минимизировать ущерб.

К полудню — мне все-таки удалось провести уроки на автопилоте — я уже созрела для серьезной психологической помощи. Когда во время перерыва на ланч я включила свой телефон, на экране высветилось сразу шесть сообщений.

Дэн: «Позвонишь мне срочно?»

Марджи: «Можешь позвонить мне срочно?»

Репортер «Портленд пресс геральд» по имени Холмс: «Не могли бы вы позвонить мне срочно?»

Репортер «Бостон глоб»: «Можете перезвонить мне срочно?»

Репортер местного филиала «Фокс ньюс»: «Не могли бы вы перезвонить срочно?»

И наконец, мой сын Джефф, разгневанно: «Мам, я в Бостоне с детективом Лиари. Он только что показал мне статью в «Геральд». Честно говоря, я в ужасе от твоего комментария, где ты одобряешь решение Лиззи об аборте. Только что говорил с отцом и решил сегодня вечером приехать в Портленд. Увидимся».

О господи, этого не может быть…

Зазвонил сотовый. Это был Дэн. Его голос звучал напряженно.

— Привет, это я. Джефф связался с тобой?

— Дэн, дорогой, мои слова полностью переврали. Клянусь, я никогда не говорила, что мы были плохими родителями. И этот журналист, мерзавец, исказил мои слова об аборте…

— Теперь это не имеет значения, — сухо произнес он.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ущерб уже нанесен.

— Дэн, он воспользовался моими словами и…

— Сегодня с утра в моем офисе надрывается телефон — звонят из новостных агентств и с телевидения, все жаждут взять интервью. И дома на автоответчике уже штук пятнадцать сообщений от этих чертовых журналистов, которым не терпится сунуть нос в нашу жизнь и поговорить о нашей бедной безумной дочери, которая, может, убита, а может, и нет, своим любовником-доктором, а словоохотливая мамаша благословила ее на аборт, да и вообще призналась, что плохо ее воспитывала.

Заканчивал Дэн свою длинную фразу уже на взводе. Я молчала какое-то время, и телефон дрожал у меня в руке.

— Ты меня слышишь, Ханна? — спросил он.

— Да И не делай из меня козла отпущения.

— Какого черта ты не рассказала мне про этот комментарий насчет аборта?

— Я пыталась, но тебе было неинтересно…

— Только не надо опять перекладывать с больной головы на здоровую…

— Опять? Что ты хочешь этим сказать? У меня нет привычки перекладывать с больной…

— Да ты просто отказываешься отвечать за свои поступки!

— И когда такое было?

— Сейчас, например.

— Дэн, повторяю: я пыталась рассказать тебе, что интервью прошло очень плохо. Ты пропустил мои слова мимо ушей…

— Не выкручивайся, Ханна…

— Если бы ты не был таким трусом, черт возьми, и не свалил на меня это интервью…

— Пошла ты к черту, — рявкнул он и повесил трубку.

Я села за стол, обхватила голову руками, не зная, что делать дальше. Снова зазвонил сотовый.

— Миссис Бакэн, здесь Руди Уоррен из «Нэшнл инкуайрер»…

— Мне нечего вам сказать, — ответила я и захлопнула крышку телефона. Зато ожил телефонный аппарат на моем столе. Я с ходу крикнула в трубку: — Вы можете перезвонить позже?

— Э… хорошо, но я надеялся увидеть вас сейчас, Ханна, — произнес голос, слишком хорошо мне знакомый. Это был директор школы, мистер Эндрюс.

— Прошу прощения, мистер Эндрюс… у меня ужасное утро.

— Могу представить. Если я не вовремя…

— Нет, сэр, я свободна.

— Тогда не возражаете зайти ко мне в кабинет? Я вас надолго не задержу.

Карл Эндрюс был из тех, с кем всегда чувствуешь себя неуютно. Бывший морской пехотинец, он втайне гордился железной дисциплиной, которую установил в школе, и был известен как руководитель одного из самых строгих учебных заведений штата Мэн. Ослушание было недопустимо — хотя, конечно, это правило регулярно нарушалось, — и Эндрюс держал дистанцию с подчиненными. Он — командир, мы — рядовые солдаты, для нас он был «мистер Эндрюс» или «сэр». Никакой фамильярности. В то же время, при всей строгости протокола, ему удавалось быть абсолютно честным и справедливым ко всем нам, и случалось, он даже защищал своих сотрудников.

Я шла по коридору к его кабинету, надеясь на то, что и сейчас он проявит свойственную ему порядочность. Потому что знала, зачем он вызывает меня к себе.

Он сидел за большим металлическим столом. Его кабинет был обставлен весьма скромно, в углу стоял американский флаг, на стене висели в рамках почетное удостоверение об увольнении из Военно-морских сил и диплом университета Мэна, а также фотография, запечатлевшая момент присвоения ему губернатором звания «Учитель года», состоявшегося несколько лет назад. На столе перед директором лежал утренний номер газеты «Бостон геральд».

Он приветствовал меня кивком головы и жестом указал на стул.

— Прежде всего я хочу выразить вам свое сочувствие по поводу исчезновения вашей дочери. Не важно, сколько лет ребенку, для вас это всегда ваш ребенок, и горе, конечно, огромное. Я хочу, чтобы вы знали, что в это трудное для вас время вы целиком и полностью можете рассчитывать на поддержку школы. Если вам нужно взять несколько дней выходных…

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — сказала я, — но я бы предпочла продолжить работу.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь я должен прояснить с вами некоторые моменты. Первое — это внимание со сторонысредств массовой информации. Сегодня утром школа уже получила семь звонков от журналистов самых разных изданий, которые просили дать комментарии о вас, о ваших профессиональных качествах… и считаем ли мы, что вы правильно воспитывали своих детей, поскольку некоторые репортеры уже выяснили, что и Лиззи, и Джефф учились в нашей школе. Я выпустил заявление для прессы — очень простое и прямолинейное — и собираюсь разослать меморандум всему школьному персоналу о запрете на любые контакты с прессой, а при наличии таковых — о немедленном информировании миссис Айвенс. Вот текст моего заявления.

Он вручил мне фотокопию текста, напечатанного на бланке школы. Там был всего один параграф, в котором мистер Эндрюс сообщал, что я преподаю в школе Натаниэля Готорна вот уже более пятнадцати лет, являюсь «уважаемым членом коллектива» и школа во всем поддерживает меня в это нелегкое время. Он также свидетельствовал, что Джефф и Лиззи, которые в свое время учились в старшей школе Натаниэля Готорна, показали высокий уровень знаний, всегда были уравновешенными и воспитанными детьми. В заключение директор просил отнестись с уважением к частной жизни школьного персонала, и в первую очередь к моей частной жизни, и заявлял, что школа не будет вступать в дебаты об этической стороне заявлений, сделанных «миссис Бакэн по поводу личной жизни дочери».

— Думаю, мне следует пояснить последнюю фразу, — сказал Карл Эндрюс. — Как вам, наверное, известно, у нас есть ряд родителей, которые отличаются особой религиозностью. Возможно, вы помните Тришу Купер — она пыталась запретить нам преподавание теории эволюции в классе естествознания. Я не сомневаюсь в том, что, как только она ознакомится с вашей позицией относительно аборта, она организует кампанию против вас. Я говорю это не для того, чтобы напугать, скорее чтобы подготовить вас к возможным неприятностям. Потому что среди родителей этой школы найдется по крайней мере десятка два таких Тришей Купер. Что касается меня, я считаю, что они вправе иметь собственную точку зрения, так же как и вы вправе иметь свою. Но если они начнут убеждать меня в том, что нельзя держать в школе учительницу, которая не разделяет их взглядов на некоторые вещи, тогда мне придется задействовать тяжелую артиллерию.

— Спасибо вам, мистер Эндрюс.

— Могу я дать вам один совет, Ханна?.. Как бы они ни давили на вас, настаивая на интервью, просто выступите с коротким заявлением для прессы и скажите, что больше никаких комментариев не будет. Если вы клюнете на их наживку, они съедят вас с потрохами.

Марджи сказала то же самое, когда я позвонила ей сразу после разговора с директором. Что-то в словах Карла Эндрюса — его решимость защищать меня, в случае если особо рьяные блюстители библейских заповедей начнут требовать моей головы, — слегка успокаивало.

— Ладно, слушай, новости не очень хорошие, — сказала Марджи. — Сейчас у медийщиков застой, так что новостные каналы и таблоиды наверняка возьмутся за историю Лиззи, увидев в ней все ингредиенты для сенсации. Помнишь ту беременную домохозяйку, которая пропала в Калифорнии год назад, а ее аристократический муженек упорно отрицал свою причастность к этому, пока ее тело не вытащили из воды, и оказалось, что все это время он трахал какую-то риелторшу? Прости за грубость, но, судя по тому, что мне докладывают из офиса, ребята из «Фокс ньюс», «Инкуайрер» и «Пипл», да и из всех прочих бастионов свободной прессы, считают, что эта история идеально подходит для долгосрочной раскрутки, тем более что сегодня утром Маккуин нанял адвоката.

— Он что, признается…

— Не торопись с выводами. Просто с учетом того, что вокруг него витает слишком много обвинений, он рассудил, что адвокат ему не помешает. И знаешь, что я тебе скажу? Он прав.

— Боже…

— Согласно заявлению для прессы, сделанному адвокатом Маккуина, которое мне только что переслали из офиса домой…

— Марджи, тебе бы следовало сейчас отдыхать, а не заниматься всем этим…

— Пошла ты к черту, — рассмеялась она. — Как однажды сказал дядюшка Зигмунд Фрейд, «работа, как ничто другое в жизни, связывает человека с реальностью», особенно когда проходишь курс химии.

— Уже второй раз за прошедший час меня посылают к черту, — заметила я, рассказав ей про взбучку, которую устроил мне Дэн по телефону.

— Его можно понять, — сказала Марджи. — И он, наверное, чувствует свою вину за то, что спихнул на тебя это интервью…

— Нет, он просто ищет козла отпущения… и это я.

— Если хочешь, я поговорю с ним…

— С этим я сама справлюсь… но все равно спасибо за предложение. А вот что делать с прессой, ума не приложу.

— Сейчас иди домой и запиши на голосовую почту сообщение о том, что всеми контактами с прессой отныне занимается агентство «Марджи Синклер Ассошиэйтс», и оставь наш нью-йоркский телефон. Я хочу, чтобы ты отслеживала все звонки и не брала трубку, если будут звонить журналисты. Скажи Дэну, чтобы делал то же самое, а его секретарь пусть пересылает нам все запросы на интервью. А вы, ребята, ложитесь на дно, мы сами разгребем это дерьмо. Скоро я пришлю тебе по почте заявление для прессы, которое подготовила от твоего имени. Как звали того психиатра, у которого она наблюдалась в Бостоне?

Я сообщила ей координаты доктора Торнтона в Кембридже сказала, что сейчас же позвоню ему и попрошу оказать Марджи любую необходимую помощь.

— Мне бы еще побеседовать с детективом, который ведет дело. Ты можешь предупредить его, что я играю в твоей команде?

— Конечно.

— Здесь самое главное, чтобы ты запомнила одну вещь, — сказала Марджи. — Как только пресса поймет, что ни ты, ни Дэн не собираетесь с ними общаться, они отступят. Будем надеяться, нам удастся сдержать их натиск.

К концу дня стало очевидно, что «сдержать натиск» — это из области фантастики. Когда я вернулась из школы, во дворе дома меня встретила команда телевизионщиков с канала «Фокс». Стоило мне выйти из машины, как молодая агрессивная женщина сунула мне в лицо микрофон, а оператор включил камеру.

— Миссис Бакэн, любые комментарии об исчезновение вашей дочери?

Инстинктивно я прикрыла лицо ладонью и сказала:

— Мне нечего сообщить…

Журналистка не сдавалась:

— Вы верите в то, что доктор Маккуин мог убить ее?

— Мне нечего сказать…

— И сколько абортов вы санкционировали до этого?

Не задумываясь, я крикнула:

— Какого черта вы смеете… — И с силой отпихнула ее.

Но она продолжала преследовать меня:

— Это правда, что вы считаете себя плохой матерью, которая…

Я обернулась и рявкнула:

— Оставьте меня в покое! — Потом бросилась к двери и успела захлопнуть ее прямо перед носом журналистки, которуюуже интересовало, известно ли мне, что трое бывших бойфрендов Лиззи недавно признались в том, что их она тоже преследовала.

Зазвонил домашний телефон. Я сняла трубку в коридоре.

— Миссис Бакэн, говорит Дэн Бафорд из «Нью-Йорк пост»…

— Пожалуйста, звоните Марджи Синклер из «Марджи Синклер Ассошиэйтс». Ее телефон…

— Но Марджи разрешила мне обратиться к вам напрямую.

— Она мне ничего не говорила.

— Вы знали, что доктору Маккуину пришлось сдать свой паспорт сегодня днем и что полиция в настоящее время прочесывает дно реки Чарльз?

— Я надеюсь, этот мерзавец получит по заслугам…

— Выходит, вы считаете, что он стоит за исчезновением вашей дочери?

— Пожалуйста, звоните Марджи Синклер…

— Почему вы наняли пресс-агента, миссис Бакэн? Это так не типично для школьной учительницы из Мэна, вы не находите? Если только вам есть что скрывать…

Я повесила трубку. Раздался стук в дверь. И крики:

— Миссис Бакэн… Ханна Бакэн…

Я слегка раздвинула шторки жалюзи и тут же уперлась взглядом в объектив камеры все того же оператора из «Фокс». Прежде чем я отпрянула от окна, мое лицо перекосило. И снова зазвонил сотовый.

— Прошу, оставьте меня в покое… — крикнула я в трубку.

— Это отец.

— О господи, извини, я…

— Я только что прочел статью в «Геральд», и звонила Марджи, предупредила, что слетаются стервятники и мне следует ожидать звонков…

— Здесь творится что-то страшное. — Я рассказала отцу обо всем, что произошло за сегодняшний день.

— Насчет истории с абортом ты не переживай, — сказал он. — Есть масса людей, которые втайне аплодируют тебе за такую позицию.

— К сожалению, эти люди не работают в таблоидах и их телевизионных клонах.

— Твой директор, похоже, порядочный человек.

— Да, бывшие морпехи иногда способны удивлять. С другой стороны, мой муж…

— Дай ему время успокоиться.

Теперь стучали уже в дверь черного хода.

— Ханна Бакэн… Ханна Бакэн… Всего несколько вопросов…

— Я здесь в осаде, — сказала я отцу.

— Марджи просила меня не отвечать ни на какие вопросы.

— Если так и дальше будет продолжаться, мне придется скрываться…

— От детектива никаких новостей?

— Один из репортеров сказал мне, что они ведут поиски на дне Чарльза и что Маккуину пришлось сдать паспорт.

Даже сквозь помехи было слышно, как отец судорожно глотнул воздух.

— Но это ничего не значит, — наконец произнес он.

— Будем молиться.

Я нажала отбой и прошла на кухню, где заглянула в автоответчик. Голосовая почта уже зарегистрировала двадцать четыре сообщения. Я быстро прокрутила их — почти все были от газетчиков, и только Алиса Армстронг позвонила выразить поддержку и предложила свои услуги…

Может, мобилизовать всех бойцовых собак Портленда и собрать их на лужайке моего дома, чтобы отпугивали незваных гостей?

Я перезаписала голосовое приветствие, в котором просила всех журналистов обращаться в агентство «Марджи Синклер Ассошиэйтс»…

Потом набралась храбрости и позвонила Дэну на работу. Ответила его секретарь.

— О, Ханна, боже… какой кошмар, — с ходу вступила она. — У нас тут была съемочная группа, и я приняла уже, наверное, двадцать звонков…

— Дэн общался с кем-то из журналистов?

— У него весь день прием пациентов. А сейчас он оперирует. Но мне уже звонила Марджи Синклер и сказала, что берет на себя все контакты с прессой…

Благослови тебя Господь, Марджи.

— Совершенно верно, — сказала я.

— Еще она сказала, что доктору не следует общаться с прессой.

— Правильно. Когда мой муж выйдет из операционной, передай ему, пожалуйста, что ему не стоит ехать домой, потому что у нас тут дежурят телевизионщики. — Из окна кухни было видно, как во двор заезжает фургон канала Эн-би-си. — И попроси его перезвонить мне, как только он освободится.

Я понимала, что мне нужно бежать из дому, но это требовало тщательной проработки и смекалки. Прежде всего я позвонила в местную транспортную компанию и заказала такси. Диспетчеру я передала, что такси должно подъехать с соседней улицы и ждать меня у ворот особняка в колониальном стиле с именем Коннолли на почтовом ящике.

— Но вы миссис Бакэн, которая живет в доме номер 88, верно? — уточнил диспетчер.

— Да.

— Тогда почему я не могу прислать водителя прямо к двери вашего дома?

— Я объясню потом.

— Хорошо, в котором часу подать машину?

За окном сгущались сумерки.

— Скажем, через полчаса.

Затем я позвонила в городскую гостиницу «Хилтон Гарден Инн» и забронировала два номера — один на свое имя, другой — на имя Джеффа. Потом перезвонила секретарю Дэна и попросила ее передать, что буду ждать мужа в отеле «Хилтон Гарден Инн» и все объясню позже, когда доберусь туда.

Теперь настала очередь самого трудного разговора. Сделав глубокий вдох, я набрала номер сотового телефона сына.

Джефф разговаривал со мной сдержанно и холодно.

— Я в арендованной машине, сейчас проезжаю Уэллс, — сказал он, упоминая городок на границе Мэна и Нью-Гемпшира — Буду у вас минут через сорок пять.

— Знаешь, я хочу, чтобы ты встретился со мной и отцом в городе, — сказала я, назвав отель и объяснив, что домой сейчас ехать нельзя.

— Почему вся эта история вылилась в такой балаган? — раздраженно произнес он.

— Скажи спасибо «Бостон геральд», Джефф.

— Твой комментарий насчет аборта тоже подлил масла в огонь.

Я уже готова была вспылить, но сдержалась:

— Поговорим об этом позже, в отеле.

И нажала отбой.

Поднявшись наверх, я сложила в сумку одежду на несколько дней. Потом зашла в свой кабинет и засунула в дорожную сумку лэптоп. Марджи позвонила как раз в тот момент, когда я закончила сборы.

— Ты не представляешь, что здесь творится, — сказала я, выглядывая в окно. За это время успел подтянуться и грузовик с канала Эй-би-си. — Прямо-таки медийный ажиотаж…

— Я в курсе — минут пять назад тебя показывали по «Фокс ньюс».

— Но я же отказалась дать им интервью, — в ужасе воскликнула я.

— Да, они как раз это и показали.

О боже!

— Неужели показали и то, как я…

— Послала их репортера? Конечно показали. Это же «Фокс ньюс» — они обожают портить людям жизнь… хотя, воспевая семейные ценности, все-таки пропустили твое нецензурное ругательство.

— Я выглядела психопаткой, да? Наверняка представили меня чокнутой.

— Не смей так говорить.

— Это означает, что и ты считаешь мое выступление полным провалом.

— Ты выглядела измученной, расстроенной и рассерженной из-за столь наглого вторжения прессы, но кому какое дело? Твой ребенок пропал — у тебя есть полное право выглядеть и чувствовать себя взбудораженной.

Я посвятила ее в план своего побега.

— Здорово придумано. Я позвоню тебе через пару часов, надо кое-что обсудить. У нас в офисе телефон раскалился.

— Меня уже тошнит от этих звонков.

— Сейчас самый трудный этап. Через пару дней вас с Дэном оставят в покое. Удачи тебе с побегом.

Я посмотрела на часы. Половина шестого. Я погасила свет везде, кроме спальни, подхватила две дорожные сумки и спустилась в подвал. За стенкой игровой комнаты Дэна находился проход, который вел в сад, в старый погреб для хранения яблок. В свое время мы переоборудовали его — построили этот соединительный туннель к дому, провели электричество, — так что он стал вполне современной кладовой. Сейчас погреб был забит коробками и старыми велосипедами, но двери по-прежнему открывались в сад. Ключ от замка я нашла на полке над электрощитком. Створки дверей находились прямо над головой, и рядом всегда стояла маленькая лесенка, на всякий случай. Я забралась на лестницу, отперла замок и, навалившись всей массой, толкнула одну из створок. Она с глухим стуком легла на землю. Холодный ветер ударил мне в лицо. Я выждала мгновение, проверяя, не привлекла ли открытая дверь внимания журналистов, которые могли догадаться выставить пост в саду. Но для них я по-прежнему находилась наверху, в спальне. Я снова спустилась в погреб, выключила свет, схватила свои сумки, взобралась с ними по ступенькам, выставила сумки на землю и вылезла сама. Закрыв дверцы, нервно оглянулась по сторонам. Все чисто… Подхватив сумки, я проскользнула за деревья, в дальний угол нашего сада. Затем вышла на задний двор соседей, супругов Бауэров, с которыми мы совсем не общались, разве что раз в год обменивались рождественскими открытками. Было облегчением увидеть, что на их подъездной аллее нет ни одной машины и в доме погашен свет. Я благополучно миновала площадку у открытого бассейна, обогнула лужайку и вышла в тупик, которым заканчивалась соседняя улица. Чуть впереди стояло такси. Я постучала в стекло. Таксист вышел, взял мои сумки и положил их в багажник. Я тем временем забралась на заднее сиденье. Он сел за руль, посмотрел на меня в зеркало заднего вида и спросил:

— Вы разве не на Чемберлен-драйв живете?

— Я в бегах.

— От этих телевизионщиков, что дежурят перед вашим домом?

— О да…

— Вы что же, убили кого-нибудь?

— К сожалению, не удалось, — сказала я, думая о Марке Маккуине.

Спустя двадцать минут мне уже показывали мой номер в «Хилтон Гарден Инн». Он был — как я и просила — достаточно просторный, поскольку я не знала, как долго нам придется здесь жить. Как только я распаковала вещи, в дверь постучали. Это был Джефф. Я не виделась с ним вот уже несколько месяцев и сейчас попыталась не выказать того ужаса, в который повергла меня его внешность. Еще в Рождество он показался мне чересчур упитанным, но с тех пор он заметно прибавил в весе, и я не могла избавиться от ощущения, будто он выглядит лет на десять старше. Как всегда, он был напряжен. Впрочем, это было его естественное состояние. Даже если мы бы встретились не при таких трагических обстоятельствах, Джефф все равно не смог бы расслабиться.

— Мама, — тихо произнес он, целуя меня в щеку.

— Ты уже зарегистрировался? — спросила я.

— Да, — ответил он и прошел в гостиную. — А где отец?

— Скоро будет.

— Мне только что звонила Шэннон. Сказала, что видела тебя на «Фокс ньюс». Она очень расстроенна.

— Из-за того, что ее свекровь нецензурно обругала репортера?

— Она сказала, что ты выглядела сумасшедшей.

— Именно так я себя и чувствую.

— Не знаю, как ты могла позволить довести все это до такого абсурда. И еще этот твой комментарий про аборт…

И снова я попыталась сдержаться. На этот раз безуспешно.

— Эти репортеры толпятся у дверей моего дома только потому, что твоя бедная сестра пропала без вести, а этот негодяй, он же звездный доктор, находится под подозрением. И говорить о том, что все это из-за моей реплики про аборт…

— Хорошо-хорошо, — сказал он. — Просто я немного взвинчен.

— Не ты один…

— Шэннон закатила скандал, когда прочитала сегодня статью в «Геральд». Она очень сердита на тебя, мам.

— Это ее право.

— Да, но она злится и на меня тоже.

— Что, и в этом я виновата?

— Послушай, ты знаешь, как мы относимся к праву на жизнь нерожденного ребенка…

— Какой-то нечистоплотный журналист задал мне коварный вопрос о том, поддерживаю ли я решение Лиззи о прерывании беременности. И вот дословно то, что я сказала «Если она сочла это решение правильным на тот момент и если она приняла его без всякого давления со стороны… тогда да, я одобряю». И что в этом такого злодейского? Мы оба знаем, как Лиззи любит детей. Я абсолютно убеждена в том, что Маккуин уговорил ее сделать аборт, пообещав, что у них будет общий ребенок после его развода. Лиззи говорила об этом твоему деду…

— Зачем она ему это рассказывала?

— Потому что они были близкими друзьями… и что в этом плохого?

— Он не тот человек, с кем я бы стал советоваться в вопросах морали.

— Знаешь, что я тебе скажу, сыночек? Я бы к тебе тоже не стала обращаться за советом. Как и твоя сестра, потому что и ей, и мне известно, каким жестким, догматичным и безжалостным ты стал…

— Не сваливай на меня свои родительские огрехи…

Его слова хлестнули меня, как пощечина, хотя в глубине души я догадывалась, что когда-нибудь услышу их.

— Я не принимаю от тебя таких упреков, — сказала я.

— Очень плохо.

— Что с тобой произошло, Джефф? Когда ты превратился в такого озлобленного субъекта? И почему?

Он поморщился, не ожидая, что получит сдачи. Но ответить не успел, потому что в дверь снова постучали.

Джефф открыл. Вошел Дэн. Он протянул руку сыну, который в ответ сжал его плечо и сочувственно кивнул. Потом Дэн повернулся ко мне.

— Я не понимаю, почему мы должны скрываться здесь, — произнес он.

— Потому что дома я оказалась в осаде. И потому что Марджи предложила…

— С каких это пор всем распоряжается Марджи? — спросил Дэн.

— С тех пор, как она предложила свои услуги…

— Ты могла бы посоветоваться со мной, — сказал он.

— Ты все равно был занят в операционной, и, поскольку мы внезапно оказались в центре внимания ведущих средств массовой информации, я с радостью пригласила ее на роль нашего пресс-секретаря… все-таки она одна из ведущих нью-йоркских пиарщиц…

— Возможно, она не совсем подходящая кандидатура, — сказал Джефф.

— Почему это вдруг?

— Потому что сейчас, как я думаю, нам нужен тот, кому по зубам такие акулы, как «Фокс ньюс»…

— Марджи — профессионал высшей пробы…

— И что, она способна выпустить заявление, опровергающее твои комментарии об аборте?

Я отвернулась на мгновение, непроизвольно сжимая кулаки. Потом снова обратилась к сыну:

— Если бы я хотела отказаться от своих слов, Марджи подготовила бы соответствующее заявление. Но она не станет делать его исключительно по политическим мотивам, как бы тебе этого ни хотелось.

— Конечно, ведь Марджи — известная нью-йоркская либералка.

— К тому же она еврейка.

— Это не имеет никакого отношения…

— Да, ты прав. Как бы то ни было, я не стану отказываться от своего заявления, потому что а) это было бы нечестно по отношению к моей дочери, и б) я всегда верна своему слову… даже если…

— Я знаю, знаю, — сказал Джефф, — твои слова попросту исказили. Что ж, заявление от твоего имени могло бы снять недопонимание.

— Ты не услышал меня: я не стану отказываться от своих слов.

— Что ты об этом думаешь, отец? — спросил Джефф.

— Что об этом думает твой отец, — со злостью произнесла я, — не имеет значения, потому что это мое заявление, моя дочь…

— Лиззи и моя дочь тоже, — сказал Дэн, — и я согласен с Джеффом, хотя и по другим причинам. Комментарий, подобный тому, что ты дала, играет на руку моралистам от массмедиа, которые с удовольствием втопчут в грязь либералку, считающую нормой то, что ее дочь…

— Да плевать мне на них. Я не откажусь от своих слов.

— Может, ты все-таки подумаешь сейчас о Лиззи? — сказал Дэн.

— А о ком, по-твоему, я думаю каждую минуту каждого дня и ночи? В любом случае, мое мнение об аборте никоим образом не повлияет на усилия полиции по поискам Лиззи. Но если вдруг она увидит, что я отказалась от своего заявления, это может оттолкнуть ее от нас еще дальше… и я уверена, что детектив Лиари согласился бы сейчас со мной. Ты виделся с ним сегодня?

Джефф кивнул.

— Он хороший парень, как мне кажется, — сказала я.

— Да, только результатов пока ноль, — заметил Джефф.

— Он делает все возможное, — возразила я.

— Я хочу нанять частного детектива, — сообщил Джефф.

— В этом нет необходимости, тем более что это может помешать расследованию Лиари.

— У нас на фирме есть несколько частных сыщиков, они суперпрофи и никогда не путаются под ногами у копов.

— Лиари на нашей стороне, — сказала я.

— Вот и хорошо.

— Позволь спросить: если бы Лиари был «преданным христианином», ты бы иначе к нему относился?

— Ханна, сейчас не время для подобных дискуссий, — вмешался Дэн.

— Да нет, отчего же, все это предсказуемо, — сказал Джефф. — Ты всегда должна внести свою ложку дегтя, ввернуть атеистическую шпильку…

— Я это делаю исключительно потому, что ты прикрываешься своей христианской верой, как щитом, и ведешь себя так, будто знаешь ответы на все вопросы… что, увы, не так.

— Хорошо, Ханна, — сказал Дэн, — достаточно…

— Нет, не достаточно, потому что снова, вместо того чтобы объединиться как одна семья, мы готовы вцепиться друг другу в глотки. И все твоя абсурдная набожность…

— Я даже слушать это не хочу, — сказал Джефф. — Ты запутала ситуацию своими неуместными комментариями до такой степени, что Шэннон поставила ультиматум: если ты не откажешься от своих слов, внуков ты в ближайшем будущем не увидишь.

Я в шоке уставилась на него:

— Ты не посмеешь это сделать.

— Еще как посмею.

— Ты разлучишь своих родителей с их внуками только потому, что не согласен с моими высказываниями об аборте?

— На отца этот запрет не распространяется, — сказал Джефф.

В моем взгляде смешались удивление и презрение, когда я спросила:

— Ты сам-то слышал, что сказал, Джефф?

— Шэннон считает, что ты оказываешь на детей плохое влияние.

— На двухлетнего и четырехлетнего? И чтобы я могла сказать такое своим внукам…

— Это твой выбор, — отрезал Джефф.

— Нет, Джефф, выбор на самом деле твой.

Зазвонил мой сотовый. Это была Марджи.

— Я не вовремя?

— Боюсь, что да.

— Ты сейчас с Дэном и…

— Джеффом.

— Кто это? — спросил Джефф.

— Марджи.

— Скажи ей, что я хочу посмотреть заявление от имени семьи, которое она, надеюсь, подготовила, — сказал он.

— Ты слышала? — спросила я Марджи.

— Еще бы. И можешь передать своему очаровательному сынишке, что заявление отправлено на твой электронный адрес. Но послушай… мне необходимо коротко переговорить с тобой тет-а-тет. Можешь придумать какой-нибудь предлог и перезвонить мне, но только чтобы их рядом не было?

— Хорошо, — сказала я и нажала отбой. — Мне надо спуститься вниз и забрать факс.

— Что, консьерж не может принести?

— Я хочу покурить, — придумала я.

— Не могу поверить, что ты до сих пор сидишь на этой наркоте, — фыркнул Джефф.

— Это бывает крайне редко, — сказала я, — и сигарета — очень хороший друг.

Я схватила пальто и сказала, что вернусь через десять минут.

Спустившись в лобби, я остановилась у стойки администратора и спросила номер факса отеля. Выйдя на улицу, я закурила, жадно затягиваясь, и позвонила Марджи. Она ответила сразу же.

— Ты дома? — спросила я.

— Да, моя спальня отныне — командный пункт.

— У тебя, случайно, нет факса?

— Конечно есть. А почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно, чтобы ты прислала по факсу семейное заявление, которое я сегодня одобрила. Это был предлог, чтобы спуститься вниз.

— Не вопрос. Но послушай, дорогая, семейное заявление — это теперь сущий пустяк.

— Что случилось?

— Тебе о чем-нибудь говорит имя Чак Канн?

— Это не тот ли парень из правых, у которого свой новостной сайт?

— В точку. «Новости от Канна». Великий распространитель консервативной пропаганды, мастер по обливанию грязью, и поверь мне, в наши дни у него полно соперников в этом деле. Помнишь, как он охотился на Клинтона? В общем, этот парень еще один переродившийся революционер, который теперь ненавидит всё и вся, что так или иначе связано с шестидесятыми. И завтра на своем сайте он выкладывает в качестве темы дня материал о книге Тобиаса Джадсона, которую наверняка некий пронырливый пиарщик вроде меня вложил в его мерзкие ультрареспубликанские ручки. Дорогая, мне нелегко говорить об этом, но боюсь, что Канн или кто-то из его прихвостней провел свое расследование и докопался…

Я отняла трубку от уха. Потому что уже знала, что последует дальше.

Глава седьмая

Странное это ощущение — сидеть на бомбе с часовым механизмом. Мне всегда было интересно, что испытывает камикадзе, когда грузится в автобус в Тель-Авиве или Багдаде, обмотанный взрывчаткой и проводами, за минуту до взрыва. Смотрит ли он на своих ничего не подозревающих соседей-пассажиров с холодной и безжалостной одержимостью фанатика, настолько убежденного в справедливости своего дела и священной миссии, что даже не задумывается о тех жизнях, которые собирается уничтожить? Или все-таки наступает то страшное мгновение психического ужаса, когда он осознает безумие своего злодейства? И тогда утешает себя лишь тем, что уже не увидит кровавого месива, которое оставит после себя?

В тот вечер, за ужином в ресторане рядом с отелем, я поймала себя на мысли: вас тоже накроет взрывом. И в этом виновата только я. Мой давний и единственный грех вдруг эксгумировали и собирались явить публике. И поскольку жизнь нашей семьи после исчезновения Лиззи и так уже стала новостью номер один, можно было не сомневаться в том, что интерес к этому грязному эпизоду из прошлого (как объяснила мне Марджи) взметнется до небес.

— Единственное, что может утешить в делах такого рода, — сказала Марджи после того, как выложила мне новость по телефону, — так это то, что общественное внимание имеет очень короткий век. Да, будет вспышка, ажиотаж — мы постараемся это контролировать, — но потом все сойдет на нет. И я это говорю тебе сейчас, дорогая, чтобы ты изначально помнила о том, что это не навсегда… это как ночной кошмар, после которого обязательно наступит пробуждение.

— Другими словами, — сказала я, — для меня начинается кошмар.

Пауза. Потом Марджи продолжила:

— Я не собираюсь тебе лгать. Как я вижу ситуацию, пока она дерьмовая. Я много чего могу сделать, чтобы снизить потери, но самая большая проблема в том…

Вот передо мной за столом сидит мужчина. Мой муж на протяжении последних тридцати лет. Человек, с которым я в свое время решила связать жизнь. И у меня в сумке сейчас спрятана распечатанная копия информационного материала, который завтра утром будет выложен в Сеть и потребует, как минимум, серьезных объяснений. Но это был «самый мягкий» сценарий. Другой проблемой был другой мужчина, тоже сидевший напротив: мой твердолобый сын, который давно уже видел мир только в черно-белых тонах. Это страшно, когда осознаешь, что ты и твой ребенок, для которого ты всегда хотела только лучшего, больше не одно целое. Как возможно, чтобы такие близкие, родственные отношения распались… тем более что за всю жизнь между нами не было ни одного серьезного конфликта, который мог бы вызвать такое отчуждение? Вот что особенно удивляло меня в наших нынешних отношениях с Джеффом. Уже после получаса общения друг с другом мы срывались на споры и крик.

Я украдкой посмотрела на сына, который увлеченно беседовал с отцом. Они обсуждали цены на недвижимость в Портленде, стоит ли Джеффу инвестировать в земельный участок к северу от Дамрискотта. Джефф на мгновение перехватил мой взгляд и тут же отвернулся, брезгливо поджав губы. Я еле сдерживала слезы. Для меня сейчас не только дочь пропала, но и сын, который угрожал отнять у меня внуков из-за досадной реплики, вырванной из контекста. Но даже если бы мне каким-то образом удалось примириться с ним, установить хотя бы видимость доверительных отношений, все это пойдет прахом, узнай он про книгу Тобиаса Джадсона. Я и представить не могла, как он отреагирует на свою мать в роли мадам Бовари и Эммы Гольдман, верной подруги бывшего радикала… не говоря уже о том, что она с «малышом Джеффом» на руках перебрасывала «любовь всей своей жизни» в политическую ссылку в Канаду, нарушая при этом сразу пять федеральных законов.

А ведь был еще Дэн. Как он воспримет новость о том, что я предала его тогда — переспала с другим мужчиной, пока он уезжал к своему умирающему отцу? И если этого предательства недостаточно, тогда как он отнесется к выдумкам Джадсона о том, что я потеряла голову от любви к ослепительному молодому якобинцу и жаловалась ему на заточение в браке с нелюбимым мужем?

Не было ни единого шанса, что Дэн и Джефф не узнают об этом. В этом Марджи успела меня убедить.

— Самое поганое в этом деле то, что тебя вычислил этот ублюдок, Чак Канн. Как только повесишь трубку, зайди на его сайт и прочти статью. И хотя мы, конечно, можем выступить с ответным ударом, заявив, что твои слова исказили и Джадсон сфабриковал всю эту историю, правовых последствий мы, боюсь, не добьемся. Если бы это была Англия, где законы об ответственности за распространение клеветы чаще всего трактуются в пользу жертвы, мы могли бы в два счета наложить судебный запрет на деятельность Канна… а Джадсона вообще бы кастрировали за то, что он тебя опорочил, хотя и использовал псевдоним. Но мы живем в старой доброй Америке, где — хорошо это или плохо — считается, что грязью можно обливать бесплатно… даже если твои откровения — сплошь выдумка. Так что нам придется как-то держать удар.

— Но что, черт возьми, я скажу Дэну?

— Скажи ему, что по большей части это ложь…

— Я действительно спала с этим парнем, Марджи. Это не ложь.

— Хорошо, но это случилось тридцать лет назад. За сроком давности…

— Я просто не представляю, как он на это отреагирует…

— Он не захочет тебя терять, дорогая. Вы уже приросли друг к другу. Вам столько лет хорошо вместе. Ты не даешь никаких поводов для ревности. Тем более после того, как — осмелюсь сказать — вам обоим уже стукнуло по пятьдесят. В любом случае, тот флирт был всего лишь эпизодом. Никаких повторов ведь не было, правда?

— Ты знаешь, что с тех пор я была верна мужу. Если что, я бы тебе сказала.

— Тогда я склоняюсь к тому, что Дэн, будучи по натуре флегматиком, философски отнесется к этому…

— Марджи, хватит играть в Полианну[62]…

— Ну, хорошо, его, возможно, огорчат откровения Джадсона о том, что ты без памяти в него влюбилась, но как только мы выступим с опровержением и вдобавок атакуем Канна за вторжение в частную жизнь…

— Дэн все равно возненавидит меня.

— Не драматизируй раньше времени. Кто знает, может, он удивит тебя? Ему ведь в этой истории тоже есть что терять, и ему придется подставить тебе плечо. Более того, он захочет подставить тебе плечо, чтобы показать миру семью, выступающую единым фронтом.

— Но как мне ему все рассказать?

— Вот это, конечно, вопрос, подруга, и тут я тебе не завидую. Но в любом случае, ты должна покончить с этим сегодня вечером… потому что к завтрашнему утру об этой истории будут трубить все. Он должен услышать ее от тебя. Он должен принять твою сторону, прежде чем прочтет вранье Канна и уж тем более прежде чем прикоснется к этой чертовой книге.

Закончив разговор с Марджи, я снова закурила. Страх — все-таки странное чувство. Он замешан на боязни разоблачения, явления миру тебя, настоящего. Большую часть своей жизни я прожила по законам страха. Это он помешал мне поехать во Францию (страх потерять Дэна). Он держал меня в браке (страх одиночества). Он не давал мне говорить то, что я думаю, на работе или в обществе (страх подвергнуться остракизму). Страх мешал мне разрушить устойчивое равновесие моего маленького мирка. И вот теперь…

Теперь я знала, что все полетит в тартарары. И это был самый тяжелый страх — страх потери… и вступления в terra incognita, где все, что тебе дорого, вдруг оказывается под угрозой.

Я докурила сигарету, отмахнувшись от осуждающего взгляда женщины, которая покачала головой, проходя мимо, словно я по-прежнему была глупой тринадцатилетней девчонкой, не соображающей, что курить на публике неприлично. Я вернулась в отель и спросила у консьержа, есть ли у них помещение, где гости могут почитать свою электронную почту. Он направил меня в бизнес-центр на втором этаже. Женщина за стойкой включила для меня компьютер в маленькой кабинке и предложила мне чай, кофе или воду. Неразбавленная водка сейчас была бы в самый раз.

Как только она ушла, я села за компьютер и набрала в поисковике: www.canned-news.com.

В считаные секунды меня соединили с сайтом Новости от Канна: Правда за ширмой лжи. Под этим лозунгом шла цитата из газеты «Нью-Йорк таймс»: «Нравится вам или нет его экстремизм, но факт остается фактом: сайт Чака Канна выдает больше сенсаций, чем любая другая новостная служба нашей страны, и он давно уже стал источником информации для каждого из нас». Великолепно.

Я перешла от саморекламы к указателю. Пробежав глазами анонс самых громких историй дня, остановилась на заголовке:

ЧИКАГСКИЙ ТОК-ЖОКЕЙ

РАССКАЗЫВАЕТ ИСТОРИЮ МАДАМ БОВАРИ ИЗ СВОЕГО

РЕВОЛЮЦИОННОГО ПРОШЛОГО

Я кликнула статью. Зажмурилась. С трудом заставила себя открыть глаза. И начала читать:

«Ставлю этому парню высший балл за амбиции. Тобиас Джадсон стремится стать Рашем Лимбо Среднего Запада.

Джадсон — который уже произвел впечатление на слушателей канала WBDT в Мичигане — в свое время был, по собственному признанию, «лево-умеренным радикалом» и даже удостоился чести находиться в списке разыскиваемых ФБР за укрывательство двух товарищей-«метеорологов», устроивших взрыв в здании оборонного ведомства в Чикаго. Ныне убежденный республиканец и евангелист-христианин, Джадсон представил миру свою откровенную книгу «Я больше не марширую», в которой подробно описал сумасшедшие годы в подполье «метеорологов». Хотя это, конечно, не Хемингуэй — а уже история перерождения в богобоязненного отца семейства и вовсе приторно-слащавая, — но в книге немало и натуралистичных подробностей опасных революционных игр, которыми баловались «метеорологи» и другие антиамериканисты шестидесятых, так что есть о чем поразмышлять.

Но, несомненно, самая захватывающая глава — «Любовь в бегах», в которой описан короткий, но страстный роман Джадсона с женой доктора маленького новоанглийского городка; эта молодая женщина была раздражена ролью домохозяйки и горела желанием заняться все той же леворадикальной политикой, которой был так увлечен ее знаменитый отец-профессор, известный деятель антивоенного движения.

Джадсон тактично прибегает к псевдонимам, когда рассказывает о женщине и ее отце. Они появляются в книге как Джеймс Виндзор Лонгли и Элисон. Точно так же он переименовывает настоящее место действия, и для читателя это город Кройдон, штат Мэн. Но, как уверяет Джадсон в предисловии, все события, описанные в книге, реальные, включая клятвы «Элисон» в любви к Джадсону, когда после их двухдневного сексуального марафона она везет его в Канаду, спасая от преследования федеральных властей.

Сегодня, после небольшого расследования, проведенного своими силами, мы можем раскрыть настоящие имена главных действующих лиц этой маленькой драмы. Профессор-радикал — не кто иной, как историк Вермонтского университета Джон Уинтроп Лэтам, ныне на пенсии, но в золотые деньки своего революционного прошлого — убежденный антивоенный активист, хотя кто мог ожидать такого от потомственного американского аристократа. Не составило труда разузнать, что дочь Уинтропа, Ханна, действительно проживала со своим мужем-доктором, Дэниелом Бакэном, в маленьком городке штата Мэн — Пелхэме — в том самом 1973 году, когда судьба занесла туда Джадсона.

Ныне Ханна Бакэн учительствует в школе Портленда, а ее муж возглавляет ортопедическое отделение Медицинского центра штата Мэн. Могут ли сегодня привлечь миссис Бакэн к уголовной ответственности за укрывательство и пособничество преступнику, находившемуся в розыске? Будем следить за развитием событий».

Самое удивительное, что, прочитав все это, я не забилась в истерике и не впала в ярость. Я просто онемела.

Распечатав статью, я сложила лист пополам и убрала в сумку. Отключив компьютер, снова спустилась вниз, вышла на улицу, закурила уже седьмую за день сигарету, позвонила Марджи и рассказала ей свою версию истории, от начала до конца, по пунктам опровергая измышления Джадсона. Она обещала в течение часа набросать пресс-релиз и прислать мне, чтобы я могла показать его Дэну после того, как между нами состоится разговор.

Я поднялась наверх и застала Дэна и Джеффа за оживленной беседой. Когда я вошла в номер, Дэн бросил на меня чуть виноватый взгляд, и я догадалась, что они говорили обо мне.

— Где ты была? — спросил он.

— Прогулялась, — ответила я. — Хотелось подышать свежим воздухом.

Джефф шумно принюхался:

— Сколько сигарет, мам?

Спустя десять минут мы уже были в соседнем ресторане — я как раз примерялась к роли камикадзе, и Джефф, перехватив мой взгляд, отвернулся, презрительно поморщившись. Дэн и Джефф беседовали между собой, в то время как я ковыряла салат из креветок, накачиваясь вином «Совиньон Блан». Джефф заговорил со мной, когда я заказала третий бокал:

— Ты сегодня злоупотребляешь, мам.

— Три бокала вина — еще не повод записывать меня в алкоголики, Джефф.

Он поднял руки:

— Послушай, это была просто реплика.

— Нет, не просто.

— Если ты хочешь посадить себе печень к шестидесяти годам…

— Я пью третий бокал вина, пытаясь заглушить боль из-за твоей сестры. А если ты начнешь мне читать лекции о вреде алкоголя…

— Мне не нужно читать тебе лекции, мам, поскольку ты и сама знаешь о его пагубном влиянии…

— Знаешь что? — Я встала из-за стола. — Я иду на улицу курить. — Потом обернулась и сказала Дэну, что буду ждать его в номере.

Я спустилась к причалу, села на скамейку и закурила, хотя меня уже тошнило от сигарет. Глядя на воды залива Каско-Бэй, я пыталась успокоиться, но мне все не удавалось нащупать тот «момент внутренней гармонии», о котором пишут в самоучителях по психологии. Затушив сигарету, я отправилась обратно в отель, с ужасом думая о том, что меня ждет… и в то же время исполненная решимости покончить с этим раз и навсегда.

Дэн сидел в кресле, уставившись в окно. Когда я вошла, он посмотрел в мою сторону и тут же снова отвернулся к окну.

— Почему тебе обязательно надо устраивать сцены? — тихо спросил он.

— Я не устраивала сцен, — так же спокойно ответила я. — Я просто ушла.

— Каждый раз при встрече с Джеффом ты затеваешь скандал.

— Странно, но мне всегда казалось, что все происходит с точностью до наоборот.

— Ты чертовски нетерпима.

— Я нетерпима? Только не говори мне, что ты не заметил, как твой сын превратился в, мягко говоря, религиозного фанатика.

— Ты только что подтвердила правильность моей оценки.

— Я бы предпочла закрыть эту тему.

— Почему? Ты не хочешь признавать мою правоту?

— Нет, потому что бесполезно спорить об этом. И потому что…

— Тебе легче уклониться от дискуссии.

— Дэн, прошу тебя…

— Хорошо. Вопрос закрыт.

— Я должна поговорить с тобой…

— У меня сейчас нет настроения. День был долгий и напряженный.

— Я знаю, но…

— И наш дом по-прежнему находится в осаде.

— Откуда ты знаешь?

— Звонил соседям.

— Кому?

— Коулменам. — Супруги Коулмены жили по соседству, и с ними мы хоть и редко, но общались.

— В самом деле?

— Что тебя так удивляет?

— Да нет, ничего, просто мы никогда не были друзьями.

— Они единственные, с кем мне удалось связаться.

— Ты пытался дозвониться остальным?

— Бреммерсам, Маккласкиз, Монро. — Он перечислил наших ближайших соседей. — Никто не ответил.

— Еще бы, уже десять вечера. Коулменов не удивил твой поздний звонок?

— Нет, нисколько. Но они сказали, что наш дом еще блокирован.

— Я попрошу Алису забежать завтра утром, если она свободна, и посмотреть, что там происходит.

— Разве она сейчас не занята подготовкой к новому шоу?

— Откуда ты знаешь?

— Ты сама мне говорила.

— Неужели? — смутилась я.

— Да, на прошлой неделе. Ты напомнила мне, что ее шоу стартует в следующем месяце, двадцать второго, если не ошибаюсь…

— Надо же, я совсем не помню, чтобы я это говорила.

— Тогда поверь мне на слово.

— Что ж, если так…

— Ну, и о чем ты хотела со мной поговорить? — вдруг спросил он.

— Мы можем перенести это на завтра, — сказала я, вся на нервах.

— Нет уж, давай сейчас. Спать я все равно пока не ложусь.

— Знаешь, я немного устала…

— Ты же сама говорила, что это важно…

Я полезла в сумочку и достала пачку сигарет.

— Это номер для некурящих на некурящем этаже, — напомнил Дэн.

— Я открою окно…

— Ханна…

Я подошла к окну, возле которого сидел Дэн, открыла створку, села в кресло напротив и закурила.

— Я не смогу это сделать без сигарет, — сказала я.

— Не сможешь сделать что? — Он в упор посмотрел на меня.

— Я должна сказать тебе что-то очень важное.

— Это насчет Лиззи?

— Дэн…

— Тебе звонил Лиари?

— Нет, о Лиззи по-прежнему ничего не известно.

— Тогда что?

Я жадно затянулась сигаретой:

— Ты помнишь некоего Тобиаса Джадсона?

— Тобиас… как?

— Джадсон, — сказала я. — Много лет назад — в 1973 году, твой отец тогда был при смерти — он, как друг моего отца, останавливался у нас, пока тебя не было в городе. Помнишь?

— Смутно. И что?

Я снова затянулась сигаретой:

— У меня с ним был короткий роман в те два дня.

Повисло долгое молчание. На лице Дэна промелькнуло выражение шока, но уже в следующее мгновение оно сменилось привычной равнодушной маской, хотя я видела, что он с трудом сдерживает волнение.

— Почему ты рассказываешь мне об этом сейчас? — тихо спросил он.

— Мне необходимо первой рассказать тебе о том, что произошло тогда и почему.

Тщательно подбирая слова, я представила ему всю цепочку событий, произошедших в те далекие два дня, когда в какой-то момент я, еще очень молодая, маялась от ощущения безысходности и скуки, и тут появился этот Джадсон, который начал ухаживать за мной, и с ним я почувствовала себя интересной и желанной, а потом, разгоряченные вином, мы оказались в постели.

— Мне следовало прекратить это немедленно, но все произошло так стремительно, и я совершенно потеряла контроль над собой. Это было опасно, но опасность возбуждала, и я упивалась этим чувством, этой рискованной игрой. А потом Джадсону кто-то позвонил…

Я подробно описала, что происходило дальше: как он объяснил, что находится в бегах, как настаивал на том, чтобы я отвезла его в Канаду, как я отказывалась, а он угрожал мне разоблачением, и как я была вынуждена взять Джеффа, сесть за руль и повезти его через границу.

Дэн перебил меня.

— Ты и Джеффа втянула в это? — еле слышно, едва ли не шепотом, произнес он.

— Я не могла оставить его дома. Как я уже сказала, Джадсон опустился до самого грязного шантажа, и мне некогда было раздумывать.

— И ты повезла его в Канаду?

Я кивнула.

— С сыном на заднем сиденье?

— Ему было всего шесть месяцев.

— Я помню, сколько ему было в то время. Его кроватка стояла в нашей спальне. И он находился в той же комнате, когда ты с этим парнем…

Я снова кивнула.

— Ты трахалась с ним в нашей постели?

Я кивнула.

Долгое молчание. Я затушила сигарету в крышке пачки, которая служила мне пепельницей, и тут же закурила следующую.

— Я привезла его в назначенное место в Квебеке, где его ждали. Потом развернулась и поехала домой. В дороге я поклялась хранить тебе верность до конца своих дней. И не нарушила эту клятву. Ни разу.

— Мои поздравления, — тихо произнес он.

— Я знаю, это прозвучит неубедительно, но с тех пор не было и дня в моей жизни, когда бы я не испытывала чувство вины перед тобой…

— Ты полагаешь, это может служить индульгенцией?

— Нет, ни в коем случае. Я совершила страшный грех. Но это случилось тридцать лет назад.

— И ты вдруг ощутила потребность снять этот грех с души, утопив меня в своем раскаянии. Я правильно понял?

— Я бы никогда, никогда не рассказала тебе, если бы не узнала, что…

— Узнала что?

— Джадсон только что опубликовал книгу о своей революционной молодости. И в ней есть глава…

Дэн закрыл лицо руками:

— О, только не это…

— Да, — сказала я. — Боюсь, что да.

Теперь передо мной стояла довольно приятная задача — развенчать мифы Джадсона, разоблачить его ложь обо мне и моих высказываниях про мужа… но прежде всего убедить Дэна в том, что Джадсон нагло врет, будто я влюбилась в него без памяти.

— Он извратил всю историю, состряпал из нее дешевый вульгарный роман. Полная чушь, особенно то, что он пишет обо мне, — как я страдала в захолустье, да еще с унылым мужем.

— Но ты только что сказала, что действительно маялась от скуки.

— Ну, хорошо, допустим. Но я никому об этом не говорила, тем более ему.

— О, я тебя умоляю. Если ты это чувствовала, то, должно быть, как-то передала ему это, не обязательно словами. Точно так же ты могла признаться ему в сердцах, что твой муж зануда.

— Я никогда этого не говорила.

— Нет, это он для красного словца ввернул, верно? Что еще он приукрасил? Секс? Только не говори мне, что у вас с ним не было секса, пусть даже он написал об этом…

— Не скажу. У нас действительно был секс.

— Хороший?

— Дэн…

— Секс был хороший?

— Да, хороший.

— И в этой своей книге он пишет, насколько хорош был секс?

Я кивнула.

— Может, и меня он тоже упоминает по имени?

— Нет, мы все проходим под псевдонимами. И Пелхэм назван по-другому.

— Хорошо хоть так.

— Если бы, — вздохнула я и рассказала про колонку Чака Канна. Дэн резко изменился в лице и страшно побледнел.

— Ты шутишь, — сказал он.

Я достала из сумки и вручила ему распечатанную статью.

— Вот почему я задержалась на прогулке, — объяснила я.

Он надел очки и стал медленно читать. Закончив, швырнул листок на журнальный столик. Какое-то время он молчал. Потом произнес:

— Ты хоть представляешь, насколько это ужасно?

— Да.

— Это разойдется повсюду. Повсеместно. Тем более что идеально вписывается в общую картину исчезновения Лиззи. Желтая пресса будет в восторге. О такой удаче они могли только мечтать. «Ее мать в прошлом хиппи — неудивительно, что дочь пошла по ее стопам»… И давно тебе об этом известно? — спросил он.

— Пару часов. Я узнала, когда спустилась вниз перед ужином.

— Ты должна была сразу мне рассказать.

— При Джеффе? Он бы озверел.

— Еще успеет. И не только он, но и руководство твоей школы. Не говоря уже об администрации Медицинского центра Мэна. Ну, и так, по мелочам — ФБР, Министерство юстиции. Ты ведь помогла и…

— Я знаю, что я совершила, но это было сделано по принуждению. И заявление, которое Марджи готовит в эти минуты…

— Я хочу посмотреть это заявление.

— Конечно, конечно, — разволновалась я. — Она уже должна прислать его. Я сейчас включу свой лэптоп и проверю.

— Так давай же включай.

— Дэн, прежде я хотела сказать…

Я тронула его за плечо. Он отпихнул мою руку:

— Я сейчас не настроен на разговоры.

— Но могу я объяснить?..

— Нет, не можешь. Я бы хотел увидеть книгу.

— Сейчас уже поздно. И она еще больше расстроит тебя. Почему бы тебе не подождать, пока…

— Неужели ты думаешь, что я смогу уснуть? Достань мне книгу, пожалуйста.

— Может, сначала прочтешь заявление Марджи?

— Я не понимаю, какое это имеет значение.

— Просто прошу тебя, прочти сначала заявление.

— Как скажешь, — сдался он.

Я достала лэптоп, установила его на маленьком письменном столе и подключилась к Интернету. Первым делом я открыла свой почтовый ящик. Там было несколько сообщений от подруг, которые уже прочитали статью в «Бостон геральд», даже Шейла Платт написала: «Как мать, я не могу себе представить худшего кошмара, чем тот, что переживаешь сейчас ты. Пожалуйста, знай, что я молюсь за вас с Дэном и особенно за благополучное возвращение Лиззи. И хотя я решительно не одобряю нецензурных выражений, мне абсолютно понятна твоя реакция на возмутительное поведение этой наглой журналистки».

Люди иногда приятно удивляют. Я сделала мысленную пометку написать завтра Шейле благодарственное письмо. Тем временем я открыла почту от Марджи:

«Оно здесь, дорогая. Надеюсь, одобришь. Позвони скорее. Хочу завтра с утра разместить его везде, где только можно.

Крепись.

Целую, Марджи».

Заявление для прессы занимало две страницы и убедительно опровергало все, что написал Джадсон. Чак Канн, раскрывший тайну псевдонимов, был обвинен во вторжении в частную жизнь. В заявлении я признавала факт интимной близости между мной и Джадсоном, о чем я искренне сожалела, как и об этом единственном в жизни предательстве в отношении своего мужа. Но я всегда рассматривала роман с Джадсоном как глупый двухдневный флирт, и уж, конечно, этот человек никогда не был «любовью всей моей жизни», точно так же как я не произносила слов: «Я никогда тебя не забуду».

Но уж где Марджи оторвалась по полной программе, так это в разделе о его бегстве в Канаду, якобы при моей полной поддержке.

«Ханна Бакэн решительно опровергает утверждения мистера Джадсона о том, что она добровольно помогла ему бежать из страны. Она ответственно заявляет, что мистер Джадсон выдумал все диалоги в главе, где она фигурирует под псевдонимом Элисон. Ханна Бакэн подчеркивает, что мистер Джадсон заставил ее ехать в Канаду, шантажируя тем, что раскроет тайну их короткого романа, а если ФБР схватит его в Штатах — он выдаст ее властям как сообщницу.

«Я ни в коем случае не оправдываю себя за предательство по отношению к своему мужу и не пытаюсь снять с себя ответственность за то, что сделала. Я совершила несколько ошибок и готова отвечать за них. Однако утверждение, будто мною руководили политические убеждения или любовь к мистеру Джадсону, — это откровенная ложь. Он поставил меня перед жестким выбором — или везти его через границу, или рисковать благополучием семьи. Я была молодой женщиной с маленьким ребенком на руках, я страдала от чувства вины и была смертельно напугана. Это был шантаж, и в сложившихся обстоятельствах у меня, как мне казалось, не было другого выхода, кроме как исполнить его приказ. Это было решение, о котором я сожалею до сих пор»».

В скобках Марджи давала комментарий для меня:

«(Дорогая: я знаю, что это полностью теа culpa[63], но думаю, что так надо. К тому же я говорила с адвокатами, и они в один голос утверждают, что мы абсолютно правы, называя Джадсона лжецом и шантажистом. Они считают, что у него нет шансов на ответный иск, раз он позволил себе такие нелепые высказывания о твоей роли в этой истории. А теперь соберись с духом и не ругай меня, когда прочтешь следующий абзац, но я знала, что должна получить заявление от твоего отца, и рассудила, что в сложившихся обстоятельствах проще всего обратиться к нему напрямую. В общем, я связалась с ним и объяснила дерьмовую ситуацию, в которую ты влипла, — разумеется, упомянув, что Джадсон и его не обошел вниманием в своей книге… а тебе теперь приходится объясняться с Дэном о событиях далекого прошлого. Мне удалось отсканировать эту главу и отослать ему по электронной почте, чтобы он мог сразу прочесть и ответить. Я понимаю, это большая вольность с моей стороны, но, поскольку сейчас дорога каждая минута — нельзя опоздать с заявлением для прессы, а тебе сейчас не до разговоров с отцом, — я решила нарушить данную тебе клятву и сама ему все рассказала. Знаешь, я бы хотела сбежать куда-нибудь с твоим отцом, если он не сочтет меня слишком старой. Он повел себя как настоящий мужчина. Во-первых, он искренне тебе сочувствует и ужасно боится за тебя. Он собирался сразу тебе звонить, но я сказала, что тебе сначала надо поговорить с Дэном, и он согласился позвонить завтра)».

Я вовсе не сердилась на Марджи. Наоборот, испытала огромное облегчение, узнав, что мне не придется ничего объяснять отцу. Кажется, в последнее время я только тем и занималась, что объяснялась со всеми… и прежде всего с собой.

Я читала дальше.

«Отец Ханны Бакэн — выдающийся историк, Джон Уинтроп Лэтам (в книге Джадсона фигурирует под псевдонимом Джеймс Виндзор Лонгли, но вездесущий мистер Канн срывает маски), — так комментирует происходящее: «Я прочитал скандальную главу из книги мистера Джадсона и шокирован тем, как он манипулирует событиями прошлого в своих интересах, допускает дикие искажения правды, демонстрируя ничем не оправданную жестокость»».

Далее отец опровергал все, что написал про нас Джадсон. Он заявил, что хорошо знал Джадсона в те дни, но никогда не разделял его агрессивной революционной политики.

«Он всегда декларировал, что состоит в организации «Студенты за демократическое общество», которая была составной частью антивоенного движения, однако, как теперь признается, на самом деле был в одной лодке с «метеорологами» и участвовал в их экстремистских акциях».

Отец не отрицал того, что ему было известно о «некоторых неприятностях» Джадсона, но он не подозревал, что тот скрывался от ФБР. Поэтому да, он со спокойной душой отправил его ко мне.

«Это было решение, о котором я всегда сожалел, и впоследствии оно стало причиной крупного разлада между мной и дочерью. Благо, мы помирились через несколько лет, она нашла в себе силы простить меня. Если бы я только знал, в чем был замешан Джадсон, я бы никогда не предложил ему остановиться у Ханны».

Отец даже объяснился по поводу своей супружеской неверности.

«Моя жена, которая сейчас страдает душевной болезнью, была в курсе моих измен, но сумела простить меня. Наш брак длится вот уже пятьдесят три года, и я думаю, это говорит о многом. Хотя я возмущен беспардонностью мистера Джадсона, который взялся разоблачать мою частную жизнь, я не стану преуменьшать свою вину. Я ошибался. В то же время меня приводит в ужас то, что мистер Джадсон счел уместным так подробно описывать свою короткую романтическую связь с Ханной, имевшую место тридцать лет назад, прекрасно сознавая, что это причинит ей и ее мужу огромную боль, хотя, по правде, к этому эпизоду должно относиться не иначе как к древней истории. Обливание грязью собственного прошлого ради достижения личных целей — не самое приятное зрелище, но это решение человек принимает для себя сам. Однако, когда ты втягиваешь в свою историю других людей, зная, что тем самым разрушаешь их репутацию, да еще через десятки лет после описываемых событий, ты выставляешь себя аморальным оппортунистом в самом худшем смысле этого слова».

Заявление заканчивалось обращением ко всем средствам массовой информации, учитывая величайшее напряжение, в котором Дэн и я пребываем в связи с исчезновением нашей дочери, уважать наше право на частную жизнь в столь сложный период. В скобках было приведено финальное замечание от Марджи:

«(Шансы на то, что кто-то из медийщиков внемлет этой просьбе, ничтожны. Но я все-таки решила, что лучше сказать. Удали все мои отступления, прежде чем покажешь это Дэну, и позвони, как только сможешь, после разговора с ним. Жду)».

Я сделала, как просила Марджи, удалив все реплики. Потом повернулась к Дэну — он стоял у окна, вглядываясь в темноту, — и сказала:

— Теперь можешь прочесть.

— Ты хочешь сказать, после того как ты удалила лишнее…

— Дэн…

— Знаешь, я слышал, как ты стучала одной клавишей. Несомненно, это была клавиша «Удалить».

— Я всего лишь убрала несколько замечаний Марджи.

— Потому что не хотела, чтобы я их видел. Потому что ты все равно что-то скрываешь, как скрывала все эти тридцать лет.

— Послушай, я знаю, что ты сейчас очень зол на меня. И имеешь на это полное право. Но, пожалуйста, постарайся помнить…

— Что? Что все это произошло тридцать лет назад и я должен вести себя так, будто ничего и не было?

— Я не говорю, что…

— Знаешь, если ты ждешь немедленного прощения, извини… это не ко мне.

Он подошел к шкафу и достал свое пальто.

— Куда ты?

— Ухожу.

— Куда? — повторила я.

— Это имеет значение?

— Нет, но…

— Я ухожу, Ханна, потому что не хочу сейчас находиться с тобой в одной комнате.

Я сникла.

— Хорошо, — тихо произнесла я. — Но разве ты не хочешь прочитать…

Я показала на компьютер.

— Перешли на мой электронный адрес.

Он взял со стола книгу Джадсона и сунул ее под мышку.

— Когда ты вернешься? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он, направляясь к двери.

— Марджи ждет ответа по пресс-релизу.

— Я же сказал: пришли его мне, и я пришлю тебе ответ.

Я потянулась к нему:

— Дэн, любимый, я…

Он сбросил мою руку:

— Ханна, я не хочу говорить.

— Извини. Я очень виновата перед тобой.

— Еще как.

Я почувствовала, что мои глаза наполняются слезами:

— Дэн, я не хочу терять…

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Я не разрыдалась. Не забилась в истерике. Я очень долго стояла у двери, не зная, что делать дальше.

Наконец я села за письменный стол. Скопировала пресс-релиз и отправила его Дэну. Потом выключила компьютер и громко захлопнула крышку. И снова подумала: что дальше?

Глава восьмая

Дэн так и не вернулся в ту ночь. Я прождала его до трех часов утра и дважды звонила ему на сотовый. Он не отвечал. Когда я позвонила Марджи в полночь — уже второй раз за вечер, — она посоветовала набраться терпения.

— Парень в шоке, — сказала она. — Представь, если бы тебе такую новость преподнесли. Ему нужно время, чтобы переварить и осознать, что все это произошло сто лет назад и ты не заслуживаешь, чтобы тебя повесили, вздернули на дыбу или четвертовали. В то же время ты должна понимать, что он, вероятно, испуган до чертиков: кто знает, как отнесутся к этой истории руководство госпиталя, его пациенты… да те же дружки из гольф-клуба…

— Но он-то как раз предстает лишь в роли обманутого мужа, это я выгляжу гарпией, потаскухой… да и заслуженно.

— Не начинай заниматься самобичеванием, еще не время. Если все сложится, мы сумеем развернуть эту историю и представить тебя в выгодном свете как образцового гражданина своей страны, идеальную жену и хозяйку, уважаемого обществом просветителя… ну и весь прочий хлам, что так ценят в Америке, в тебе увидят женщину, совершившую в молодости ошибку, которую ты признаешь и раскаиваешься в том, что причинила столько боли своим любимым… бла-бла-бла…

— Тебя послушать, так из всего можно извлечь прибыль.

— Ты должна понять только одно: для медийщиков ты интересна только тем, что твоя дочь до сих пор считается пропавшей без вести, а ее любовник-доктор имеет собственное телешоу и по-прежнему находится под подозрением в связи с ее исчезновением. Все. Если бы Лиззи уже нашли — лучше бы, конечно, она и вовсе не пропадала, — внимания к твоей персоне было бы раз в пять меньше, чем сейчас. Просто теперь у них есть новый информационный повод: мать пропавшей девушки — в прошлом любовница радикала, разыскиваемого ФБР, и они будут носиться с этим поводом, как с боевым знаменем. Но поверь мне, это история не на первую полосу. Это сноска — которую, безусловно, оценит говнюк Маккуин, потому что она на пару дней отвлечет от него внимание… хотя, пока Лиззи не найдена, газетчики от него не отстанут… Ты со своим отцом еще не разговаривала?

Я звонила ему — и, как и обещала Марджи, он оказался на высоте.

— Из всех крупных ошибок, что я совершал в своей жизни, а их было немало, — сказал он, — самой серьезной было то, что я послал к тебе этого страшного человека.

— Ты не должен ни в чем себя винить, отец. Это было мое решение — переспать с ним. Как и решение поддаться его угрозам и везти его через границу.

— Ты слишком великодушна.

— Нет, дело вовсе не в этом. Просто столько лет прошло. В любом случае, ты искупил свою вину, я искупила свою. Или, по крайней мере, думала, что искупила.

— Но эта книга — сплошная ложь, не говоря уже о том, что отвратительно написана.

— Не думаю, что «честные и справедливые» сотруднику «Фокс ньюс» будут так уж придирчивы к литературному стилю. Они увидят только бывшего «метеоролога», переродившегося в ручную собачонку Джорджа Буша, запретный роман, радикализм презренных шестидесятых и — что очень кстати — связь между прелюбодейкой-матерью и пропавшей дочерью, которую, возможно, убил женатый любовник, он же звездный доктор. И кто после этого скажет, что история не повторяет себя…

— Я уже говорил Марджи, что сделаю все от меня зависящее, как только она скажет. Я даже с радостью дам интервью правым СМИ. Мы не будем сидеть сложа руки и не позволим им заклевать тебя.

— Мне давно следовало бы рассказать тебе о том романе, — сказала я.

— И что бы это дало? В конце концов, твоя личная жизнь — это твоя личная жизнь.

— Теперь она стала достоянием общественности.

Свой разговор с отцом я передала Марджи.

— Вот видишь, я же тебе говорила. И кстати, среди прочих достоинств твоего отца я бы хотела отметить то, что он охотно признает свои ошибки. Знаешь, какая это редкость… особенно среди мужчин? Так что не удивляйся, если не увидишь своего мужа до самого утра.

— Почему это?

— Потому что, пока мы с тобой болтали, он прислал мне по электронке свое «добро» на пресс-релиз.

— И что же он написал?

— Слушай: «Дорогая Марджи, пресс-релиз одобряю… Дэн». Четко и по делу.

— Он не сказал, откуда посылает сообщение?

— Конечно нет, да и с чего бы? Возможно, он у себя в офисе или ему удалось прошмыгнуть в дом. Мой тебе совет — дай ему побыть одному. Если ты начнешь названивать, умолять вернуться и простить тебя, он сделает ровно наоборот. Поверь, он смирится с этим… но должно пройти время.

После разговора с Марджи я все-таки попыталась еще раз дозвониться ему на сотовый. Соединившись с голосовой почтой, я оставила сообщение:

«Это я. Просто хотела сказать, что мне тебя сейчас не хватает и что я всегда тебя любила и буду любить по-прежнему. Мне очень, очень жаль, что все так получилось. Пожалуйста, позвони мне».

Во мне боролись противоречивые ощущения: с одной стороны, казалось, что я чересчур настойчиво молю о прощении, с другой — что моей мольбы недостаточно. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы Дэн был сейчас со мной, в этой постели, живой и невредимый, чтобы вернулось все то, что давно женатые люди воспринимают как должное, пока их не лишают этого, и тогда ужас потери затмевает все вокруг и мысли только об одном нет, мы ведь не можем расстаться после стольких лет вместе?

Я пыталась заснуть. Это оказалось невозможно. Пошарив в мини-баре, я выпила две дорогущие бутылочки водки. Потом совершила великую глупость — начала бродить по телевизионным каналам, и все кончилось тем, что увидела себя на «Фокс ньюс».

Репортаж значился третьим в списке новостей часа ночи. Сначала появилась фотография Лиззи, на фоне которой говорящая голова блондинки представляла блок новостей. Срывающимся голосом она произнесла:

«По-прежнему никаких новостей в деле об исчезновении служащей бостонского инвестиционного банка Элизабет Бакэн, которую в последний раз видели четвертого апреля, когда она пулей вылетела из отеля в центре города после ссоры со своим женатым любовником, знаменитым дерматологом Марком Маккуином. Вчера бостонская полиция попросила Маккуина сдать свой паспорт, поскольку он остается главным подозреваемым в деле, хотя доктор не перестает твердить о своей невиновности».

В кадре появился коренастый, хорошо одетый мужчина лет пятидесяти в окружении репортеров. В субтитрах значилось: Бернард Кантон… адвокат Маккуина. Отрывок из его интервью длился тридцать секунд:

«Чтобы продемонстрировать свою полную готовность сотрудничать с полицией, мой клиент согласился сдать паспорт.

Он четко заявил, что будет и дальше оказывать необходимое содействие в поисках Элизабет Бакэн. У доктора Маккуина есть свидетели на тот вечер, которые могут под присягой подтвердить его местонахождение во время исчезновения мисс Бакэн, так что у меня складывается впечатление, что бостонская полиция просто хватается за соломинку, подозревая моего клиента».

Вернулась говорящая голова:

«Сегодня в Портленде, штат Мэн, мать Лиззи Бакэн агрессивно отреагировала, когда репортеры попытались взять у нее интервью на пороге ее дома».

И тут на экране появилась я, выходящая из машины, встревоженная, испуганная и очень нервная, а потом эта молодая агрессивная репортерша сунула мне в лицо микрофон, а оператор подошел вплотную сзади. И когда она задала мне тот идиотский вопрос «Сколько еще абортов вы санкционировали?», я крикнула: «Какого х*** (нецензурное слово запикали) вы смеете…» Вид у меня при этом был явно нездоровый.

Помните тот фильм, в котором герой бесконечно прокручивает на видео один и тот же день из своей жизни? Просматривая этот клип в каждом выпуске новостей, я словно вращалась по замкнутому кругу. Кажется, после репортажа в пять утра я задремала, потому что очнулась от звонка сотового телефона. На часах было шесть сорок восемь. Я ответила полусонным голосом.

— Я не вовремя? — спросила Марджи.

— Заснула прямо в одежде, — сказала я.

— По крайней мере, хоть немного поспала… что неплохо. Потому что дерьмо уже полезло из всех щелей. Включай «Фокс ньюс», новости часа. Потом слушай радио, местный филиал «Клиар Ченнел» — ну, знаешь, где вещает Росс Уоллес. — Марджи имела в виду праворадикального ведущего ток-шоу, популярного среди консервативной аудитории северо-восточного побережья.

— Кажется, это WHLM, — сказала я еще спросонья. — Я обычно стараюсь не слушать Росса Уоллеса.

— В общем, включай его после того, как посмотришь новости…

— Мне надо на работу.

— Значит, послушаешь в машине. Я уже фрагмент слышала и, поскольку он любит повторять одно и то же, не сомневаюсь, что он выйдет в эфир примерно в семь двадцать пять… этот фрукт в высшей степени предсказуем.

Я спрыгнула с кровати, скинула с себя одежду, в которой спала, поспешила в душ и обратно, и вытиралась, уже стоя перед телевизором.

Репортаж, который я ожидала, должен был выйти в эфир через десять минут — к этому времени я уже оделась, причесалась и позвонила консьержу, попросив его вывести из подземного гаража мою машину. До меня не сразу дошло, что за ночь диктор сменился.

«Новые интригующие подробности в деле Элизабет Бакэн открылись в связи с недавно опубликованной книгой Тоби Джадсона, ведущего ток-шоу на чикагском радио. Как пишет автор, когда в 1973 юду он, будучи деятелем радикального студенческого движения, скрывался от ФБР, у него случился короткий роман с матерью Элизабет Бакэн, Ханной, женой доктора из Мэна, который в это время находился в отъезде. Более того, Джадсон в своей книге утверждает, что Ханна Бакэн отвезла его в Канаду, помогая избежать ареста».

В кадре появился Тобиас Джадсон, он сидел перед микрофоном в своей радиостудии. Хотя я видела его недавнее фото на обложке книги, этот расплывшийся, лысоватый, некрасиво стареющий мужчина вызвал у меня отвращение. Я с трудом заставила себя смотреть на него. Он говорил низким, вкрадчивым голосом, источая елей и фальшивую благостность:

«Я крайне огорчен тем, что Чак Канн решил раскрыть личность Ханны Бакэн. У меня никогда не было намерений предавать огласке ее имя, и я искренне сожалею о том, что она оказалась в центре внимания прессы, особенно с учетом ее трагедии, связанной с исчезновением дочери. Вместе со всеми я молюсь за ее благополучное возвращение…»

Так я тебе и поверила, говнюк.

Картинка сменилась, и на экране… тут я невольно подпрыгнула… появилась Марджи, в окружении толпы репортеров, у подъезда ее дома в Манхэттене. Она выглядела очень бледной и измученной, хотя ее глаза полыхали огнем, усиленным светом телевизионных ламп. Внизу проплыли субтитры: Марджи Синклер. Пресс-секретарь Ханны Бакэн. Над, головой Марджи нависли сразу четыре огромных микрофона, пока она зачитывала вслух своим привычно громким, командным голосом: «Заявление для Прессы, подготовленное Ханной Бакэн».

«Я прочитала книгу мистера Джадсона с ужасом и брезгливостью, потому что она сплошь состоит из обмана и искажений…»

Затем она коротко изложила текст заявления, в котором я признавала факт любовного романа, но категорически отрицала то, что добровольно переправила Джадсона в Канаду.

«Мистер Джадсон шантажировал меня и не оставил мне другого выбора, кроме как выполнить его требования…»

Она закончила фразой о том, что я сожалею о той боли, которую причинила своей семье, и в связи с трагедией исчезновения дочери не смогу лично выступить перед прессой.

И снова в кадре был Джадсон, самодовольно восседающий перед микрофоном. Закадровый голос репортера спрашивал: «Как вы ответите на обвинения Ханны Бакэн в том, что вы шантажом заставили ее отвезти вас в Канаду?»

«Я понимаю негодование Ханны в связи с тем, что ее так несправедливо разоблачили. Точно так же я понимаю ее душевные муки. Потому что, видит Бог, и сам страдал от чудовищного чувства вины за грехи молодости, пока не сумел признать собственные ошибки, раскаяться и двигаться дальше. Но что касается отрицания Ханной того факта, что она сама предложила отвезти меня в Канаду… по-человечески это понятно. Но правду нельзя отрицать, как нельзя от нее скрыться. Я совершил преступление. Я бежал из страны — и потом так скучал по своей родине, испытывал такое глубокое чувство вины перед ней, что вернулся и предстал перед правосудием. Я призываю Ханну очистить душу, рассказать правду о своей роли в той истории, как это сделал я».

Голос диктора в студии:

«Как заявил пресс-секретарь Министерства юстиции, в настоящее время проводится расследование факта соучастия Ханны Бакэн в побеге Тобиаса Джадсона в 1973 году. Сам Джадсон вернулся в Соединенные Штаты в 1980 году и дал свидетельские показания против других членов группировки «метеорологов». Он получил условный срок в три года за укрывательство преступников, находящихся в розыске. Помимо того что мистер Джадсон является ведущим ток-шоу на чикагском радио, недавно он был назначен членом Президентской комиссии по религиозным благотворительным инициативам».

Мне хотелось кричать и топать ногами, раздолбить кулаком телевизор. Но устраивать демарши было некогда, потому что через двенадцать минут у меня начинался урок в школе. Я схватила портфель и пулей вылетела за дверь. Спустившись вниз, я подбежала к администратору:

— Мне бы хотелось продлить номер еще на один день, и можно ли попросить горничную собрать одежду с пола и отправить ее в химчистку?

Затем я села в машину и резко тронулась с места, не забыв нажать кнопку настройки радио в поисках станции WHLM. На часах было семь двадцать две. Как и предсказывала Марджи, передача вышла ровно через три минуты. До этого я лишь однажды слушала Росса Уоллеса и знала, что он бывший бостонский пожарный, а потом был диджеем утреннего эфира на какой-то крупной радиостанции, которая вещала из Вашингтона на самые северные окраины штата Мэн. Он рекламировал себя как «глашатая консерваторов из тишайшего либерального штата». Именно так его и объявили, когда закончился блок рекламы и он вернулся в эфир.

«Итак, новые шокирующие подробности в развитии не менее шокирующей бостонской истории о суперяппи, Элизабет Бакэн, которая так и не смогла принять «нет» в качестве ответа от своего женатого любовника-доктора.

Эта неприглядная история становится совсем уж неприличной. Потому что, как выясняется, мамочка этой мисс Бакэн в шестидесятых была левой радикалкой и помогла своему любовнику-революционеру сбежать за границу… притом что сама она была в то время замужем за другим».

Далее Росс Уоллес, в свойственной ему саркастической манере, принялся излагать суть событий. Закругляясь, он подытожил:

«Что ж, друзья, мораль всей этой истории банальна: яблоко от яблони… Похоже, романы с чужими мужьями и женами — в порядке вещей в семье Бакэнов. Но лично для меня куда больший интерес представляет Тоби Джадсон, который в те безумные, аморальные годы свободной любви и сжигания американского флага свято верил в насильственное ниспровержение нашего образа жизни. И что же происходит? Он бежит в Канаду, а через пару лет пребывания в этой франкоговорящей социалистической зоне, которая осмеливается называть себя нашим добрым северным соседом, начинает страдать от кризиса самосознания. С ним происходит то, что в Библии описано как преображение Павла по дороге в Дамаск, и он осознает не только то, что в корне ошибался в своей революционной политике, но и то, что причинил вред своей стране. Тогда он совершает правильный поступок. Он обращается в ФБР и говорит, что хочет сдаться, после чего возвращается в Соединенные Штаты Америки и предстает перед правосудием. Он арестован, ему предъявляют обвинение. И чтобы доказать свою честность, он изъявляет желание дать свидетельские показания против двух своих товарищей, которые убили невинных охранников, защищавших наш Образ Жизни.

Благодаря показаниям Тоби Джадсона — а фактически, исключительно благодаря ему, поскольку он был единственным свидетелем обвинения, — эти двое опасных преступников отбывают пожизненный срок в федеральной тюрьме.

Не знаю, как вам, друзья, а в моем понимании настоящий человек — это тот, кто может смело признать свои ошибки, кто может сказать: «Я был неправ!.. Я люблю свою страну, но я не понимал этого раньше!» Именно так поступил Тоби Джадсон. И после возвращения на нашу великую землю, приняв должное наказание, Тоби Джадсон возродился. Наши друзья из Чикаго слышат его голос каждое утро. Его братья по Церкви знают его как исключительно верного христианина, который проделал огромную работу во благо паствы. И Джордж Буш ценит его как преданного члена своей команды, которая выхватывает добрые дела из липких лап либеральных благотворителей и передает их Церкви… которой они принадлежат.

А теперь сравните и почувствуйте разницу между готовностью Тоби Джадсона отвечать за свои проступки и поведением Ханны Бакэн. Только вдумайтесь, друзья, — перед вами двадцатитрехлетняя жена доктора из маленького городка штата Мэн. Ее муж должен срочно уехать к своему умирающему отцу — и что же происходит дальше? Ультралевый отец миссис Бакэн — кстати, самый известный профессор-радикал шестидесятых — присылает к ней своего революционного соратника, которому надо отсидеться в Мэне. И она не только предлагает ему постель, она предлагает ему супружескую постель — и уже через два дня объявляет, что он, видите ли, любовь всей ее жизни. А потом — вот тут, друзья, история действительно становится отвратительной, — когда любовник признается, что он в бегах и замешан в политическом убийстве, что она делает? Она предлагает ему перебраться во франкоговорящий социалистический рай на севере — и, чтобы уж окончательно разрушить все самое дорогое, тащит с собой своего ребенка.

Если кому еще требуются доказательства того, что шестидесятые и семидесятые были годами упадка американской цивилизации, эта история как раз в тему. Ханна Бакэн не только нарушила супружескую клятву, она нарушила закон. И не какой-нибудь там закон. А закон федеральный. Мало того, она еще передала свою аморальную сущность дочери. Воспитывая своих детей, помните, друзья: дети часто повторяют ошибки взрослых. И это, конечно, случай Элизабет Бакэн. Даже если она никогда не знала о давнем приключении матери, что-то в процессе воспитания подсказало ей: «Такие авантюры в порядке вещей. Потому что так делала мама». И будь я сейчас на месте мужа Ханны Бакэн… скажем так, я чертовски рад, что я не муж Ханны Бакэн. Но вот что меня интересует: готовы ли вы, Ханна Бакэн, последовать примеру Тоби Джадсона и ответить за то, что совершили? Готовы ли вы повиниться? Повиниться не только перед своим мужем за предательство, но и повиниться перед страной? Потому что вы предали и ее тоже».

Он прервался на рекламу.

Я как раз заезжала на школьную парковку, когда Росс Уоллес закончил разглагольствовать. Это было сюрреалистическое ощущение — слушать, как кто-то разделывает тебя в эфире. Он как будто говорил о некоем абстрактном персонаже, не имеющем никакого отношения ко мне.

И все же к концу его монолога я поймала себя на том, что так крепко впилась в рулевое колесо, что костяшки пальцев готовы были прорвать кожу. Яблоко от яблони… Это в порядке вещей. Потому что так делала мама. Если Лиззи была рядом с радиоприемником, это могло стать для нее последней каплей.

Зазвонил мой сотовый. Марджи. Голос у нее срывался от волнения:

— Ты видела репортаж на «Фокс ньюс»?

— Да.

— А Росса Уоллеса слышала?

— Да.

— Ханна, сочувствовать некогда, потому что тут творится сплошное безумие, но знай одно: есть много вариантов, как мы можем ответить — и ответим. Сейчас куда важнее срочно спрятать тебя в безопасном месте…

— Не понимаю.

— Где ты находишься?

— У школы.

— Хорошо, тогда вот что от тебя требуется. Позвони сейчас директору по сотовому, скажи, что плохо себя чувствуешь и сегодня не выйдешь на работу. Потом возвращайся в отель, скажи администратору, что тебе нужна полная анонимность, чтобы никому не проболтались, что ты у них остановилась, и оставайся в номере, пока от меня не будет новых распоряжений…

— Марджи, у меня урок…

— Послушай меня, дорогая. Мне только что звонил Дэн. Сегодня утром он попытался попасть домой и обнаружил, что дом по-прежнему окружен. Он поехал в свой офис, а там его уже дожидались толпы телевизионщиков. Сейчас он в госпитале — и очень зол и расстроен, потому что кто-то из его руководства уже слышал комментарий Росса Уоллеса в шесть двадцать пять утра и требует объяснений…

Я машинально полезла в сумочку, нашла сигареты и закурила.

— Как бы то ни было, — продолжала Марджи, — Дэн хотел узнать, что ему делать с прессой. И я сказала ему то же, что говорю тебе: затаиться и не вступать ни с кем в контакт. С Дэном проще — сегодня утром у него три операции. Газетчики, конечно, стервятники, но они не станут штурмовать госпиталь. Однако твою школу вполне могут блокировать…

— У меня уроки, Марджи.

— Так, прежде чем ты начнешь строить из себя Жанну д’Арк, обещаю тебе, что через час та же толпа репортеров, что дежурит у твоего дома, вычислит, что тебя там нет, и ринется к школе. Так что сделай одолжение…

— Дэн говорил тебе, где провел ночь? — перебила я.

— Знаешь, у нас времени не было обсуждать такие подробности. Дорогая, я умоляю тебя…

— Я перезвоню тебе, когда закончу урок, — сказала я и отключила телефон.

Схватив пальто и портфель, я вышла из машины и поспешила к главному входу, нервно поглядывая на часы. Я опаздывала на пять минут.

В школьном коридоре было пусто. Я побежала, и мои каблуки громко зацокали по линолеуму. Когда я приблизилась к двери своего класса, то услышала, что мои ученики привычно беснуются. Они притихли, когда я ввалилась в класс, швырнула пальто на спинку стула, открыла портфель и начала рыться в поисках «Бэббита» Синклера Льюиса, который должен был стать темой урока. Среди учеников пронесся тихий гул. Я подняла голову:

— Что-то случилось?

Джейми Бенджамин, самый крутой в классе, поднял руку. Я кивнула.

— Есть шанс, что и нам разрешат курить, учитель?

Только тогда до меня дошло, что у меня во рту дымит сигарета.

Я попыталась сохранить невозмутимость. Не вышло. С трудом сдерживаясь, я подошла к окну, затушила сигарету о подоконник и выбросила окурок на улицу.

— А мусорить разве можно? — спросил Джейми Бенджамин.

Класс отозвался негромким, но дружным смехом.

— Туше, Джейми. И раз уж ты застал меня врасплох, позволь отплатить тебе тем же, попросив объяснить классу актуальность романа «Бэббит» в наши дни.

— Но это же не современная книга. Действие происходит в 1920-е годы.

— Верно, но наверняка ты сможешь найти определенные параллели между ситуацией Бэббита и сегодняшней Америкой?

— Например?

— Скажем… если бы Бэббит жил в наше время, за кого бы он голосовал на последних выборах?

— Думаю, за Джорджа Буша.

— Ты думаешь? — спросила я.

— Нет, я почти уверен.

— И откуда в тебе такая уверенность?

— Потому что Бэббит был консервативным придурком.

Класс разразился хохотом.

— Полагаю, Синклер Льюис согласился бы с тобой. Кто-нибудь еще считает, что Бэббит был консервативным придурком?

Класс заметно оживился — дети втянулись в дискуссию о слепой преданности Бэббита закоснелым, традиционным, вечным американским ценностям и о том, как патриот-бизнесмен со Среднего Запада, сатирический образ которого создал Льюис, с успехом может вписаться в наш, 2003 год. Вот что мне больше всего нравилось в профессии учителя — наблюдать, как ученики сами вступают в диалог и проявляют искренний интерес к обсуждаемому предмету. В такие минуты не приходилось навязывать им учебный материал, который они заведомо относили к разряду тоски. Им нравилось дискутировать, высказывать собственную точку зрения, обнаруживать современность в классике. На какое-то мгновение стены классной комнаты словно отгородили меня от того кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Но тут раздался стук в дверь. Вошел директор, мистер Эндрюс. Он крайне редко прерывал урок, и стоило ему переступить порог класса, как я уже догадалась, что он слушал утренний эфир.

Ученики разом встали из-за парт (с дисциплиной у нас был полный порядок).

— Садитесь, — сказал он, обращаясь к детям. Потом, кивнув в мою сторону, произнес: — Нам нужно поговорить, Ханна.

— До звонка осталось всего пять минут.

— Сейчас, пожалуйста, — сказал он. Отойдя от меня, он обратился к ученикам: — Продолжайте самостоятельное обсуждение. Мистер Рид через десять минут проведет урок социологии, и если я узнаю, что в эти десять минут будет нарушена дисциплина, ждите неприятностей.

Он направился к двери. Когда я последовала за ним, он сказал:

— Захватите свое пальто и портфель.

Все в классе слышали это. Воцарилась напряженная тишина — все молча смотрели, как я собираю свои вещи. Я подняла голову и взглянула на своих учеников. В их глазах читалось беспокойство. Никто из них толком не знал, что происходит, хотя, похоже, они догадывались, что я оказалась в большой беде.

Сложив портфель, я снова подняла голову и оглядела море детских лиц. Я пыталась попрощаться взглядом с каждым из них. Потом произнесла «Прощайте» и следом за Эндрюсом покинула класс.

Как только за нами закрылась дверь, он сказал:

— Мы сделаем это в моем кабинете.

Сделаем что? — хотелось мне спросить. Впрочем, я и так знала ответ.

Я пошла за ним по коридору, поднялась по лестнице и вошла в приемную, где за столом сидела его секретарь. Она нервно кивнула мне, когда мы направились в его личный кабинет. Он жестом указал мне на кресло:

— Я только что получил три звонка от членов попечительского совета школы, а также несколько сообщений от крайне обеспокоенных родителей. Все они либо видели репортаж «Фокс ньюс», либо слышали комментарий Росса Уоллеса. И похоже, все местные филиалы крупных телекомпаний передали сюжет с вашим участием в восьмичасовом выпуске новостей.

Я порывалась ответить, но Эндрюс поднял руку, как дорожный полицейский, приказывающий остановиться.

— Позвольте сначала сказать мне то, что я должен сказать. Лично я, зная вас и проработав с вами более пятнадцати лет, охотно поверю в то, что Джадсон заставил вас везти его в Канаду. Точно так же мое личное отношение к тому, что вы изменили своему мужу тридцать лет назад, однозначно: это касается только вас двоих, и никого больше. И лично мне глубоко отвратительно, что этот крикун Росс Уоллес провел параллель между событиями тридцатилетней давности и нынешними проблемами с вашей дочерью. Да, я бывший морской пехотинец, и да, я голосую за республиканцев, но этих шоуменов от консерваторов вроде Уоллеса и клоуна Раша Лимбо я терпеть не могу, настолько они омерзительны. Между тем мои личные симпатии никак не могут повлиять на то, что ваши секреты тридцатилетней давности стали достоянием общественности. Это означает, что…

— Теперь ваши родители и попечители кричат о том, что вы держите на работе аморального учителя?

— Адюльтер — это ерунда. Если бы дело было только в этом, я бы стукнул кулаком по столу и заставил всех заткнуться. Нет, проблема в другом, Ханна. Вы помогли преступнику, находящемуся в розыске, переправиться через государственную границу, дабы уйти от наказания. Возможно, вас заставили это сделать. Возможно, вы не видели другого выхода, кроме как выполнить его требования. Тем не менее вы сделали это… и на сайтах Си-эн-эн и «Фокс ньюс» уже опубликовано заявление Министерства юстиции о расследовании вашего соучастия в побеге Джадсона. Прошу прощения, но позволить преподавать в этой школе учителю, которого подозревают в совершении государственного преступления…

— Вы хотите, чтобы я написала заявление об уходе? — произнесла я на удивление спокойным голосом.

— Давайте не будем торопиться.

— Если мое увольнение облегчит вам жизнь, я готова уйти сейчас же.

— Вы серьезно? — спросил он.

— Абсолютно.

Он участливо посмотрел на меня.

— Вы не хотите сохранить свою работу? — спросил он.

— Конечно хочу. Я люблю свою работу. И вы это знаете. Но вам также известно, что меня могут привлечь к ответственности за пособничество преступнику. Теперь вы знаете и мою позицию в этом деле — я буду кричать во всех судах, что это было запугивание и выкручивание рук. Моя совесть чиста, мистер Эндрюс. Сейчас моя главная и единственная забота — узнать, жива моя дочь или нет. Так что, если мое дальнейшее пребывание в школе грозит обернуться скандалом, я уж лучше облегчу вам жизнь и уйду сама.

Эндрюс молчал какое-то время, постукивая пальцами по крышке стола. Наконец он произнес:

— Нет необходимости увольняться. Однако я попрошу вас взять отпуск. Разумеется, оплачиваемый… и поверьте мне, я разнесу этот попечительский совет, если они станут возражать. Я выступлю с заявлением для прессы, в котором скажу, что вы попросили об отпуске и это вовсе не увольнение. Если меня спросят, я отвечу, что вы всегда были самым любимым и уважаемым членом нашего коллектива. Но предупреждаю сразу: попечительский совет — это сборище ультраконсерваторов, и, если Минюст все-таки решит открыть против вас дело и ситуация выйдет из-под контроля, я, честно говоря, не знаю, как долго мне удастся сдерживать их натиск.

— Я не сомневаюсь в том, что вы сделаете все возможное, мистер Эндрюс.

— А сейчас, наверное, вам лучше покинуть здание школы. Я попрошу своего секретаря привести в порядок ваш кабинет. И последнее: у парадного входа собралось человек десять репортеров. Может, вас вывести через черный ход?

— Было бы неплохо.

— Ваша машина на парковке?

Я кивнула.

— Темно-синий джип «чероки»? — спросил он.

Я снова кивнула.

— Не могли бы вы дать мне ключи?

Я передала ему связку ключей. Он вышел в приемную и тут же вернулся:

— Джейн подгонит машину к двери.

Мы молча подождали две минуты, потом мистер Эндрюс дал знак, чтобы я следовала за ним. Мы спустились по лестнице к выходу на задний двор. Машина уже стояла там, и Джейн рядом. Но как только я сделала шаг к машине, огромная толпа репортеров и операторов выскочила из-за угла. Они тут же обступили нас плотным кольцом и начали засыпать вопросами. Мистер Эндрюс попытался утихомирить их, заявив, что мне нечего сказать им сейчас. Но его голос тонул в нескончаемом потоке злобных выкриков:

— Миссис Бакэн, это правда, что вы помогли Тоби Джадсону бежать в Канаду?

— Вы сознавали, что нарушаете закон?

— Вы хотели бросить мужа ради него?

— Вы до сих пор состоите в подпольной организации?

— Вы вините себя в том, что произошло с вашей дочерью?

— Вы уговорили ее сделать аборт?

— Вы убеждали ее в том, что это нормально — спать с женатым мужчиной?

Последние три вопроса добили меня, и я вдруг, потеряв контроль над собой, обрушилась на журналиста:

— Как вы смеете нести такой вздор?

— Ханна… — попытался остановить меня Карл Эндрюс, но я уже не слышала его и кричала: — Моя дочь пропала… возможно, ее уже нет в живых… а вы позволяете себе эти непристойные инсинуации…

Один из репортеров крикнул в ответ:

— Значит, вы не собираетесь просить прощения за то, что совершили?

— Ни в коем случае! — рявкнула я, чудом пробравшись за руль.

Репортеры облепили окно, продолжая выкрикивать вопросы, свет телевизионных ламп слепил меня. Я завела мотор, все отпрянули от машины, и я резко тронулась с места.

В двух кварталах от школы я притормозила у обочины, заглушила двигатель и принялась колотить по рулевому колесу. Я была вне себя от ярости, и не только из-за этих подлых журналистов, я злилась и на себя: все-таки попалась на их удочку.

Значит, вы не собираетесь просить прощения за то, что совершили?

Ни в коем случае!

Как я могла так сглупить? Какое-то время я сидела в машине, не двигаясь, ничего не соображая. Потом все-таки заставила себя поехать в отель.

Как только я зашла в свой номер, зазвонил сотовый. Марджи.

— Я только что видела, — сказала она.

— Марджи, дорогая, я так виновата. Я…

— Разве я не просила тебя спрятаться? — тихо произнесла она. — Я не говорила…

— Я знаю, знаю, я все испортила…

— Нехорошо получилось, дорогая. Это совсем не то, что нам сейчас нужно. И мне только что звонил Дэн, он в ярости.

— Почему он мне не позвонил? — произнесла я, поймав себя на том, что думаю вслух.

— Это уж ты у него спрашивай. Но он очень зол на меня, выговаривает за то, что я позволила тебе сорваться с поводка.

— Это его слова?

— Послушай, его можно понять, он тоже в напряжении. Ему пришлось объясняться с администрацией госпиталя, и его беспокоит, что это может сказаться на его практике.

— И теперь пресса будет доканывать меня этим высказыванием…

— Мы постараемся ответить должным образом. Я могла бы организовать твое интервью какому-нибудь сочувствующему журналисту, чтобы как-то сгладить негатив. Нам необходимо представить твою версию истории в течение следующих тридцати шести часов, иначе победит Джадсон. К сожалению, так уж работают массмедиа — тебе дают всего полтора дня на ответный удар.

— Я сделаю все, что ты скажешь.

— Во-первых, пообещай мне, что больше не покинешь отель. И если позвонит какой-нибудь журналист, немедленно вешай трубку. Я свяжусь с тобой позже.

Сразу после разговора с Марджи я позвонила Дэну.

— Это был грандиозный спектакль, — произнес он ледяным тоном.

— Извини. Я сорвалась. Я…

— Это не имеет значения. — По его голосу сразу стало понятно, что это имеет значение.

— Марджи сказала, что сегодня утром ты подъезжал к дому.

— Да, благодаря тебе он по-прежнему окружен журналистами.

— Где ты спал прошлой ночью?

— В офисе, — ответил он.

— Понятно.

— Я физически не мог зайти домой при такой осаде.

— Дэн, есть хотя бы какая-то возможность нам с тобой встретиться и попытаться…

— У меня очень напряженный день. И мне действительно нечего тебе сейчас сказать.

— Послушай, я знаю, как ты зол на меня. И ты имеешь на это право. Но…

— Увидимся вечером. Я заеду в отель около семи.

И он повесил трубку.

Я заеду в отель около семи… Это прозвучало так официально, чего, собственно, он и добивался.

Я опять сглупила, включив телевизор. В рейтинге новостей часа на «Фокс» я шла третьим номером.

«Самые свежие новости в деле Элизабет Бакэн. Как стало известно, ее мать Ханна взяла отпуск на работе в школе Натаниэля Готорна в Портленде, штат Мэн, после того как в недавно опубликованной книге вскрылись подробности ее соучастия в побеге террориста-«метеоролога» Тобиаса Джадсона в Канаду. Сама миссис Бакэн не раскаивается в совершенном преступлении».

А потом прокрутили тот самый клип, в котором я, как сумасшедшая, прорывалась к своей машине, кричала репортеру, что ни в коем случае не раскаюсь, после чего моя машина с ревом сорвалась с места, лишь чудом никого не раздавив. Непосвященному зрителю эта женщина с сомнительной репутацией вполне могла показаться сущим монстром с явными психическими отклонениями.

В заключение диктор напомнил, что Министерство юстиции рассматривает вопрос о возможности привлечения миссис Бакэн к уголовной ответственности, а бостонская полиция до сих пор не продвинулась в деле об исчезновении Элизабет Бакэн, хотя из последних новостей можно отметить, что в бостонском госпитале Бригэм подтвердили факт ухода доктора Маккуина в отпуск, который он взял, чтобы «проводить больше времени с семьей». А продюсерская компания «Чойс комьюникейшнз» объявила, что программа «Лицом к лицу» снята с эфира впредь до дальнейшего уведомления.

По крайней мере, Маккуин заставил госпиталь выступить с заявлением об отпуске.

Марджи перезвонила через пятнадцать минут:

— Я хочу, чтобы ты сегодня дала интервью журналистке «Бостон глоб». Я взяла на себя смелость подтвердить ей твое согласие, потому что она связалась с нашим офисом сразу после утреннего эфира и сказала, что, если интервью состоится сегодня, завтра ее статья уже будет в газете. Ее зовут Паула Хьюстон, я лично не знакома с ней, но мои ребята навели о ней справки. Выпускница колледжа Вассара, ярая феминистка, в этом деле ее серьезно интересует, как она сама называет, аспект «Расёмона»[64] — тот факт, что твоя версия полностью противоречит версии Джадсона. Короче, она уже по дороге к тебе. Если не будет пробок, она приедет в отель около полудня.

— Марджи, я почти не спала, и вид у меня, как после автокатастрофы…

— После того, что произошло сегодня утром, мы в нокауте. Паула Хьюстон может выправить нашу ситуацию. Ты не откажешься от встречи с ней. Ты должна дать интервью, дорогая.

— Хорошо, хорошо… я все сделаю.

— Вот и умница. А я пока зайду со стороны Эн-пи-ар… хотя чего мне на самом деле хочется, так это найти более или менее симпатичного журналиста-консерватора, который мог бы устроить разнос этому Джадсону за то, что тот стал трясти грязное белье ради собственного пиара…

Марджи определенно была профессионалом своего дела, и теперь со мной обращались как с капризным клиентом, который требовал жесткого контроля. Больше всего мне хотелось сбежать куда-нибудь, спрятаться, дождаться, пока все утихнет и в центре внимания окажется чей-то еще скандал.

— Неужели моя скромная жизнь может быть кому-то интересна?

Это был единственный вопрос, который я задала за час общения с Паулой Хьюстон. Марджи оказалась права: Хьюстон была интеллектуалка, очень благожелательная, хотя и не из тех, про кого говорят «душа нараспашку». Миниатюрная, гибкая, нервная, она грызла ногти и заметки делала карандашом, на котором тоже виднелись отметины от зубов. У меня когда-то была похожая ученица — начитанная и вдумчивая девочка; она раньше всех поняла, что выжить в старшей школе ей удастся только за счет мозгов… и сегодня, уже во взрослой жизни, блестящий интеллект помогает ей преодолевать собственную застенчивость.

— Каково это — знать, что твоя дочь пропала? — спросила она. Это не был агрессивный вопрос — он вырвался как будто случайно, и его скрасила сладкая пилюля: — Я еще не обзавелась детьми, так что даже представить не могу, какие чувства вы сейчас испытываете.

Мы сидели друг против друга в низких креслах у окна моего гостиничного номера. Марджи настояла на том, чтобы интервью прошло в комнате. («Портленд — городок маленький, и если кто-нибудь увидит тебя в лобби или баре отеля, тут же разлетятся слухи, и дверь твоего номера начнут осаждать местные репортеры».) Узнав о том, что ко мне едет Хьюстон, я позвонила горничной и попросила ее прибрать в номере и застелить постель. Сама я приняла душ, а следы бессонной ночи замаскировала несколькими слоями тонального крема. Глядя на свое отражение в зеркале ванной, я подумала: время не только быстротечно, оно еще и жестоко.

И вот я сидела напротив этой самоуверенной, высокоинтеллектуальной молодой особы и пыталась говорить о Лиззи. Да, мы были очень близки с дочерью. И да, я продолжаю верить в то, что она жива. Нет, с сыном у меня нет таких доверительных отношений. Ну, он довольно консервативный парень, а его жена и вовсе не разделяет моей позиции о праве женщины на аборт. Да, я действительно думаю, что у нас с Дэном крепкий брак, но, разумеется, сейчас мы переживаем трудный период.

— Вы были влюблены в Тобиаса Джадсона? — вдруг спросила она.

— Нисколько.

— Но вы, должно быть, испытывали к нему какие-то чувства…

— Я была молода, жила в маленьком городке, в двадцать три года стала матерью, и у меня возникло ощущение, будто я лишила себя определенной свободы, какой могли похвастаться мои ровесницы. К тому же у нас с Дэном был молодой брак, мы как раз переживали такой период, когда не все шло гладко, меня терзали сомнения, и тут появляется этот парень — очень самоуверенный, очень опытный, политически подкованный, эпатирующий.

— Он соблазнил вас? — спросила она, не отрываясь от своего блокнота.

— Нет, это было взаимное желание.

— Был отличный секс?

— Я обязана отвечать на этот вопрос?

— Тогда позвольте, я перефразирую: секс был плохой?

— Нет.

— И я помню, вы сказали в своем заявлении для прессы, что не вызывались везти его через границу.

— Он заставил меня, — сказала я.

— Не могли бы вы рассказать мне историю вашей поездки в Канаду, как вы ее помните.

Я, как на духу, выложила все: как он угрожал мне, как был отвратительно циничен, как по приезде в Квебек сказал мне, что я должна все забыть, как будто ничего и не было.

— Значит, вы думаете, что его интерпретация событий…

— Не что иное, как откровенное вранье, попытка придумать красочное прошлое, чтобы подороже продать свой новый имидж великого патриота и христианина.

— Вы ведь могли отказать Джадсону, твердо стоять на своем.

— Мне было страшно.

— Но теперь получается, что ваша история против его истории, не так ли?

— Верно. Только я своей историей не торгую, в отличие от него.

Мы проговорили целый час. В начале второго она взглянула на часы и сказала, что пора закругляться, поскольку ей нужно сдать интервью не позднее четырех пополудни, и сейчас надо бежать в арендованный офис в бизнес-центре отеля, чтобы успеть записать интервью к назначенному сроку.

— И последнее: помимо того, чтобы заставить Джадсона признать вашу правоту, что бы вы еще хотели извлечь из этой истории?

— Вы имеете в виду, помимо того, чтобы Лиззи прочла эту статью, сняла телефонную трубку и позвонила мне? Я всего лишь хочу вернуть себе жизнь, какой она была до того, как случился весь этот кошмар. Конечно, по большому счету это не такая уж важная и значительная жизнь — но это моя жизнь. И я уж точно не могу сказать, что меня она не устраивала.

Она ничего не сказала на прощание: ни «Боже, какая жуткая история», ни «Желаю вам удачи», ни «Я расшибусь в лепешку ради того, чтобы правда восторжествовала», — в общем, я так и не услышала от нее ни одного утешительного клише. Она просто пожала мне руку и поблагодарила за то, что я уделила ей время. Как только за ней закрылась дверь, я начала нервно расхаживать по комнате, терзаясь вопросами, не напортачила ли я, была ли убедительна, правильный ли выбрала тон.

Я просидела в номере до самого вечера, пытаясь убить время за романом Кэрол Шилдс про заурядную жизнь заурядной женщины — жизнь, в которой изредка случались моменты высокой драмы, — но Шилдс сумела представить эту жизнь удивительной и прекрасной. Необычное в обычном. Эту тему я часто обсуждала со своими учениками. Мы говорили о том, что нельзя считать чью-то жизнь обычной, что жизнь каждого человека — это роман со своим сюжетом и страстями. Даже если на поверхности она кажется прозаичной, на самом деле каждая жизнь полна противоречий и сложностей. И как бы мы ни стремились к простоте и спокойствию, нам все равно приходится сталкиваться с хаосом. Такова наша судьба, потому что без драмы нет жизни. Так же, как и без трагедии, — никто из нас не может ее избежать, как ни старайся. Возможно, это всего лишь протест против смертности — холодного, гнетущего ощущения, что все когда-нибудь кончится, и стремления, боль, желания, удовольствия и разочарования жизни исчезнут, как только мы умрем. Может ли кто-то из нас представить собственную смерть? Как это так — на планете не станет тебя, а твое отсутствие мало кто заметит? К чему тогда все эти земные радости и муки?

Впрочем, это вечный вопрос, и вопрос без ответа. В чем смысл, черт возьми? Как я завидую людям, у которых есть вера. Мне так и не удалось прийти к ней — признать существование Бога и вечного рая для тех, кто принимает Его. Но, даже признавая, что это всего лишь красивая сказка, которую придумали взрослые, чтобы заглушить страх перед смертью, должно быть, это здорово — провозгласить: «Да, есть высший смысл! Да, я проведу остаток вечности с теми, кто мне дорог…»

Но не встретишь ли ты там же, у Него, своих недругов… тех, кто причинил тебе немало зла на земле… хотя они и называли себя христианами?

Неудивительно, что из меня так и не получился верующий, потому что нельзя иронизировать, рассуждая о загробной жизни.

Я так и не смогла сосредоточиться на ловко скроенном повествовании Кэрол Шилдс. Я больше не могла сидеть в этой комнате. Мне хотелось сесть в машину, умчаться на север и провести остаток дня на Попэм-Бич. Но на меня вдруг накатила волна усталости. Поэтому я отключила мобильник, разделась, забралась в постель и отдалась во власть сна.

Проснулась я от звонка телефона на прикроватной тумбочке. Поначалу я была совершенно дезориентирована — не понимала, где нахожусь и который час. Потом мой взгляд сфокусировался на будильнике. Семь тринадцать вечера. Черт, черт, черт! Я проспала полдня, и вот уже вечер, а я ничего не соображаю.

— Привет, это я, — раздался в трубке далекий и напряженный голос Дэна. — Я пытался дозвониться тебе на сотовый.

Я объяснила, как легкая дрема обернулась пятичасовым сном.

— Мы собирались выпить, — напомнил он.

— Где ты находишься?

— В лобби отеля.

— Что ж, тогда поднимайся, — сказала я.

— Я подожду тебя здесь, внизу.

— Это глупо, — воскликнула я, разом проснувшись. — Ты можешь подождать меня и в номере.

— Я буду в баре, — сказал он и положил трубку.

Я быстро оделась и поспешила в ванную, чтобы нанести новые слои спасительной тональной пудры. Если он хотел вызвать во мне чувство страха и беззащитности — что ж, он вполне справился с этой задачей. Я буду в баре. На что мне хотелось крикнуть: ты мой муж… почему ты не можешь подняться в номер? Но он повесил трубку, прежде чем я успела задать этот вопрос… Зачем ему быть галантным по отношению к женщине, которая не оправдала его доверия?

Я спустилась вниз через пять минут. Дэн сидел за угловым столиком, подальше от посторонних глаз. Перед ним уже стоял стакан с виски, и он рассеянно постукивал по стеклу пластмассовой палочкой. Когда я подошла, он поднял голову, но тут же опять уставился в стакан.

— Извини, что проспала твой звонок, — сказала я.

Дэн пожал плечами.

— Хочешь заказать что-нибудь? — спросил он.

— Водку со льдом, пожалуй.

Он подозвал официанта и сделал заказ.

— Мне на самом деле не следовало бы спускаться. Марджи просила, чтобы я не мелькала на людях.

— Имеется в виду, чтобы ты снова не выставила себя идиоткой, как это было сегодня утром?

— Это был не самый удачный момент, — согласилась я. — Извини, если тебе было стыдно за меня.

Он снова пожал плечами и тихо произнес:

— Не имеет значения.

Потом поднял стакан, выпил виски, перехватил взгляд бармена и попросил повторить.

— Это имеет значение. Мне ужасно…

— Я был сегодня дома, — перебил он меня.

— Правда? Но я думала…

— Телевизионщики уехали. Очевидно, они получили от тебя все, что хотели.

— Да, наверное.

Принесли напитки. Дэн тотчас выпил половину своей дозы.

— Ты сегодня злоупотребляешь, — заметила я.

— И что с того?

— Да ничего, это я так просто. В любом случае, я продлила номер еще на одну ночь, так что мы можем остаться здесь.

— Я здесь не останусь.

— Дэн…

— Я здесь не останусь, — зловещим шепотом повторил он.

Пауза.

— Хорошо, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие. — Ты не обязан здесь оставаться, если не хочешь. Но позволь хотя бы вызвать тебе такси, чтобы ты мог добраться до дома.

— Я не поеду домой.

— Понятно.

— Я уже был дома взял все, что мне нужно. Я не вернусь домой.

Долгая пауза.

— Я не понимаю… — услышала я собственный голос, хотя на самом деле все поняла.

Он залпом допил виски.

— Я ухожу от тебя, — сказал он.

Ко мне не сразу вернулся дар речи.

— В каком смысле? — спросила я.

— В прямом. Но…

— Послушай, я знаю, как тяжело тебе сейчас. Ты имеешь право злиться на меня. Если бы разоблачили подробности из твоей жизни…

— Ты это уже говорила. Пустые слова. Я ухожу от тебя. Это все.

— Дэн, прошу тебя. То, что произошло, произошло в 1973 году. Я знаю, что предала тебя тогда, но больше я не предавала тебя ни разу.

— Да, это ты тоже говорила.

— Ты должен мне верить.

— А я не верю. Почему я должен верить тому, кто публично заявляет, что «ни в коем случае» не попросит прощения…

— Эти слова были вырваны из контекста…

— Только тебе об этом известно. А все остальные, кто нас знает — мои коллеги, наши друзья, — видели твое «раскаяние» по телевизору сегодня утром и поняли это в контексте. И пока ты спала, твой мини-спектакль крутили по всем местным каналам, не говоря уже о выпусках новостей «Фокс ньюс». Два часа назад мне позвонил Том Гаккер. Знаешь, что он сказал? Цитирую: «Я хотел, чтобы ты услышал из уст председателя совета директоров, что можешь рассчитывать на полную поддержку со стороны госпиталя. Я даже не могу представить, каково это, когда об измене твоей жены вещают на всех каналах, а она оправдывает свой поступок, демонстрируя явные признаки психического расстройства».

— Неужели ты не понимаешь, почему я так отреагировала? Неужели ты не видишь, что…

— Что? Что ты не в себе из-за Лиззи? Знаешь, что я тебе скажу? Я не меньше твоего переживаю за дочь, но я не выхожу и не позорюсь перед телекамерами.

— Все это забудется, Дэн. Через пару недель никто и не вспомнит…

— Только не в Портленде.

Молчание.

— Если ты простишь меня, — тихо сказала я, — если мы останемся вместе и не позволим ошибке тридцатилетней давности разрушить наш долгий и счастливый брак…

— Ты действительно считаешь его счастливым?

— Да.

— Несмотря на то что я зануда, не ровня тебе по интеллекту и все эти тридцать лет мешал твоему духовному развитию…

— Неужели ты веришь тому, что написал этот лживый негодяй?

— А при чем здесь, верю я или не верю? Все это существует, и не только в его книге. Все это было с самого начала.

— Дэн, с 1969 года…

— Я знаю, сколько лет мы вместе…

— И да, конечно, мы всегда были разными людьми, с разными интересами. Но это не означает…

— Я знал, что твоя мама никогда не одобряла мою кандидатуру. Провинциальный док. Приземленный дурень, и уж, конечно, не эрудит, как великий Джон Уинтроп Лэтам, и не нью-йоркский щеголь вроде самой Дороти…

— Неужели ты думаешь, меня волновало мнение матери? — возразила я. — Я выбрала тебя, потому что любила тебя…

— Да, возможно, когда-то. Но я всегда знал, что ты не считаешь меня подходящей партией…

— Тогда какого черта я оставалась с тобой? Зачем? Неужели ты действительно думаешь, что я могла бы терпеть безнадежный брак?

— Я думаю, что ты осталась со мной по той же причине, по которой так и не поехала в Париж на первом курсе. Страх и неспособность сформулировать то, что ты действительно хочешь…

— Да, признаю, именно поэтому я не поехала в Париж. Но это было тридцать два года тому назад… а другая причина, по которой я осталась, это то, что я не хотела потерять тебя. Точно так же, как не хочу потерять сейчас…

— Если бы ты не хотела потерять меня, ты бы не стала спать с этим парнем…

— Хорошо, хорошо, виновна по всем статьям. И все-таки, все-таки… разве ты не можешь посмотреть на этот короткий глупый флирт именно как на короткий глупый флирт? Как на ошибку, совершенную двадцатитрехлетней девчонкой, которая с тех пор жила с чувством вины за это предательство. И говорить о том, что я осталась с тобой просто из-за удобства и привычки…

— Позволь спросить тебя кое о чем. Ты думаешь, что я был всего-навсего счастливый олух, довольный своим милым браком с милой женушкой-учительницей? Тебе не приходило в голову, что я мечтал о другой жизни — покруче, чем пересадка конечностей, семейные каникулы во Флориде, редкий и лишенный страсти секс с одной и той же женщиной…

— Добро пожаловать в брак, — усмехнулась я.

— Это в твоем духе — отпустить колкость в самый неподходящий момент…

— О, это тоже из серии моих великих прегрешений?

— Да, если хочешь знать. Когда тебе нечего сказать, ты опускаешься до злой иронии.

— Дэн, я никогда, никогда не набрасывалась на тебя с такой злостью, как это делаешь ты сейчас.

— Возможно, это потому, что тебя никогда так не унижали публично.

— Но те обвинения, что ты предъявляешь мне, они родились не сегодня…

— Да, ты права, они зрели годами. Но я держал их при себе, потому что думал…

— Что ты думал? Что вызываешь во мне раздражение?

— Что-то вроде того.

— Черт возьми, пусть мне когда-нибудь и приходили в голову мысли о том, что жизнь могла сложиться по-другому, я давно поняла, что одна из величайших ценностей долгого брака — помимо его стабильности, надежности и прочего — это общая история. И досадные промахи, ошибки друг друга, вспышки злости — все это перекрывается тремя десятками лет, прожитыми вместе. И, черт бы тебя побрал, этот долгий путь не был соткан из ссор и обид. Наоборот, мы всегда…

— Скрывали истинное положение вещей… всегда избегали конфликтов, всегда…

— Ты хотя бы слышишь себя? — воскликнула я. — Мне казалось, что мы довольно хорошо ладим друг с другом, что мы — одна из тех счастливых пар, кому удалось примирить совершенно разные темпераменты, найти точки соприкосновения, обойтись без острых разногласий в вопросах воспитания детей, и кому, в конце концов, всегда было о чем поговорить долгими вечерами. И вот теперь ты заявляешь, что для тебя это был один большой обман, мистификация… и ты жил с этой тихой злостью по отношению ко мне, считал, что я тебе не пара, что я чувствую себя в ловушке, но мне недостает смелости порвать с этим? Знаешь, это наводит меня на мысль, что ты воспользовался нынешней дерьмовой ситуацией, чтобы…

— Не пытайся свалить на меня всю ответственность. Ты предала не только меня, ты предала всю нашу семью. И вместо того, чтобы поступить благородно и признаться…

— Я призналась во всем тебе. И признаюсь еще раз: я совершила ошибку. Мне мучительно сознавать, какую боль я причинила тебе и Джеффу. И я сожалею о том, что так неудачно выступила перед прессой. Но я не хотела…

— Ты ждешь, что я прощу тебя и сделаю вид, будто ничего не произошло?

— Я жду, что ты будешь злиться, будешь чувствовать обиду и ярость, сомневаться… но я рассчитываю на то, что ты все равно останешься на моей стороне.

— Ты просишь слишком многого.

— После тридцати четырех лет совместной жизни? Где же здесь предательство? Я не любила никого, кроме тебя, что бы ни говорил этот наглый лжец. Я не бросила мужа и сына. Да, был случайный секс — две ночи секса во времена администрации Форда. А сейчас мы столкнулись с тем, что Марджи называет «проблемой паблик-рилейшнз», и она вообще не возникла бы, если бы наша бедная дочь…

— Ты считаешь это всего лишь проблемой пиара? — со злостью бросил он.

— Я думаю, если бы не трагедия в нашей семье, никто бы и внимания не обратил…

— Что ж, это вполне типично для тебя — пытаться уйти от ответственности.

— Я никогда не уходила от ответственности…

— Давай, давай, найди еще какое-нибудь оправдание…

Я изумленно смотрела на него.

— Дэн, — произнесла я, понизив голос, — ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Да. Я ухожу от тебя.

— Нет, все куда серьезнее. Ты пытаешься убедить меня в том, что наш брак был одним большим обманом…

— Мне давно следовало уйти, хотя бы из-за того, что я всегда знал, что ты на самом деле думаешь обо мне.

— Но как я уже сказала, я предпочла остаться с тобой, потому что хотела остаться с тобой.

— Ты предпочла остаться. О, большое спасибо. Я польщен, это такая честь для меня, я тронут. Я так счастлив, что ты, трахнувшись с каким-то парнем, которому потом помогла бежать от уголовного преследования, решила остаться со мной. Какой душещипательный финал твоего маленького предательства! Можешь рассказать об этом в суде, когда федеральный прокурор устроит вам перекрестный допрос.

— Ну, до этого не дойдет, я думаю.

— Ты хочешь сказать, что тебе никто ничего не говорил?..

— Я проспала весь день, а мой сотовый был отключен.

— Что ж, тебе лучше включить его, потому что, я уверен, твой почтовый ящик переполнен. В пятичасовом выпуске новостей только об этом и трещали.

— О чем?

— Министерство юстиции объявило, что их команда юристов пришла к выводу о необходимости рассмотрения дела в суде, и они готовятся к тому, чтобы предъявить тебе обвинение. Я бы на твоем месте озаботился поиском адвоката.

Я залпом выпила водку, пытаясь осмыслить его слова.

— Спасибо за совет, — сказала я.

— А ты думаешь, что это обычный пиар. Господи, Ханна, ты хотя бы представляешь, какой профессиональный ущерб ты нанесла мне? И Джефф раздавлен — с ним уже беседовали его партнеры, обеспокоенные тем, как повлияет на репутацию фирмы тот факт, что его мать — государственный преступник.

Я опустила голову. Мне нечего было ответить.

— Что, язык проглотила? — спросил он.

— Ты упиваешься этим, не так ли?

— Если тебе так хочется думать, пожалуйста. А сейчас я ухожу. Я договорился с транспортной компанией, в пятницу они приедут, упакуют и заберут все мои вещи. Я также переговорил с адвокатом, который будет представлять мои интересы в бракоразводном процессе. Ее зовут Кэрол Шипли, она из адвокатской конторы «Шипли, Морган и Рейли».

— Дэн, умоляю, не уходи вот так. Неужели мы не можем попытаться…

— Ты сама во всем виновата. Как я уже сказал, мой адвокат свяжется с тобой, и мы сможем начать процесс раздела имущества, как только ты наймешь своего адвоката.

— Где ты будешь жить? — спросила я.

Он избегал встречаться со мной взглядом.

— Есть место.

— Как ее зовут?

— Ты еще будешь спрашивать.

— Где ты ночевал вчера?

— В офисе.

— Я тебе не верю.

Он оставил на столе деньги за выпивку и встал:

— Не тебе читать мне лекции о супружеской верности, Ханна.

Я чувствовала, как слезы текут по моим щекам.

— Как ее зовут? — снова спросила я.

— Я уже сказал: жди звонка от моего адвоката.

— Дэн…

— Прощай, — тусклым голосом произнес он.

— Ты не можешь вот так уйти после тридцати лет брака.

— Что ж, смотри, — сказал он.

С этими словами он развернулся и вышел из бара.

Глава девятая

Утром я проснулась от мерзкого голоса Росса Уоллеса, который вновь клеймил меня позором:

«Что ж, друзья, кое-кто просто не умеет держать язык за зубами. Помните Ханну Бакэн — старую греховодницу, мать пропавшей Элизабет Бакэн? Наши вчерашние слушатели уже в курсе, что Ханна Бакэн предстала в книге Тоби Джадсона, нашего чикагского ток-жокея, в качестве его давней знакомой, с которой у него случился роман во времена его революционной молодости, когда он находился в бегах. Она даже помогла ему перебраться в Канаду. И что же отвечает наша целомудренная Ханна Бакэн репортеру «Фокс ньюс», который задает ей вопрос, раскаивается ли она в супружеской измене и своем непатриотичном поступке? Она произносит — внимание, друзья! — «Ни в коем случае». Это цитата: «Ни в коем случае!»

Призыв к нашим доблестным защитникам из Министерства юстиции: поскорее упрячьте эту женщину за решетку, чтобы мы больше никогда не слышали ее порочных заявлений».

Сон как рукой сняло — и не то чтобы я долго спала. После того как ушел Дэн, я осталась в баре и выпила еще три рюмки водки. Потом, порядком захмелевшая, пошла к заливу, села на скамейке в парке и выкурила одну за другой пять сигарет.

Слезы на моем лице высохли. Первоначальный шок сменился тихой и глубокой болью. Одна моя половина хотела звонить Дэну и умолять его вернуться. Но другая — глушила эти мольбы. Я была настолько ошарашена тем, что произошло, и еще больше тем, что услышала от Дэна, что ничего не соображала. Мне хотелось верить, что им руководил не разум, а стресс, что его вспышка в баре была своего рода запоздалой реакцией на события последних дней и ярость поутихнет, придет понимание того, что рушить наш союз было бы чудовищной ошибкой.

Но эту надежду топила тревожная догадка: все, что он наговорил мне, было правдой; все, что он скрывал годами (возможно, даже от себя), вдруг вырвалось на поверхность. И это нельзя было назвать внезапным порывом… у него были сутки, чтобы все обдумать. Он успел собрать свои вещи, договорился с агентством о перевозке оставшегося скарба. И он снял квартиру или…

Теперь я почти не сомневалась в том, что «или» — это женщина. Но кто она? Когда у них это началось? И почему я раньше ни о чем не догадывалась?

Мимо прошел полицейский, потом развернулся и подошел ко мне, приглядываясь:

— Вы в порядке, мэм?

Я выпрямила спину, выбросила сигарету, которую докурила до самого фильтра.

— Да, конечно, офицер, все хорошо, — произнесла я слегка заплетающимся языком.

— Выпили, мэм?

— Да, немного, — испугалась я.

— Немного? — спросил он. — Похоже, вы немного перебрали. Вы за рулем?

— Нет, сэр.

— Тогда как вы планируете добираться до дома?

— Я из отеля «Хилтон Гарден Инн».

— Что ж, мэм, думаю, вам было бы неплохо… — Он запнулся и вгляделся в мое лицо. — Постойте, вы, случаем, не миссис Бакэн, которая преподает английский в школе Натаниэля Готорна?

О, только не это…

— Да, офицер, это я.

— У вас учился мой сын, Джим Паркер.

— Я помню Джима, — сказала я, хотя и смутно помнила, кто это такой. — Прекрасный мальчик. Выпуск…

— Девяносто седьмого года. Потом он поступил в университет Мэна в Фармингтоне. Сейчас учительствует в Хоултоне.

— Передайте ему большой привет.

— Он как раз вчера звонил мне, спрашивал, читал ли я, что про вас пишут в газетах.

— Наша беседа тоже окажется в завтрашней газете?

Похоже, ему это не понравилось. Я поспешила извиниться:

— Простите, офицер. Глупость сморозила…

— Я мог бы привлечь вас за пребывание в состоянии опьянения в общественном месте и добавить хлопот, если вам так хочется.

— Пожалуйста, не привлекайте меня, офицер. У меня и так ситуация хуже некуда…

Я закрыла лицо руками, чувствуя, что нахожусь на грани истерики. Но все-таки сдержалась. Когда я отняла руки, то увидела, что он хладнокровно наблюдает за мной, продумывая, что делать дальше.

— Пожалуйста, встаньте, миссис Бакэн, — наконец произнес он.

Ну вот, доигралась. Я поднялась со скамейки.

— Вы можете идти? — спросил он.

Я кивнула. Он попросил следовать за ним. Мы двинулись к главной дороге. Я увидела поджидающую нас патрульную машину. Но он взял меня под руку и увлек на ту сторону улицы. Через пару минут мы были у входа в «Хилтон Гарден Инн».

— Обещайте мне, что подниметесь к себе в номер, хорошенько выспитесь и до утра не покинете отель, — сказал он.

— Обещаю, — ответила я.

— Если я увижу вас на улице до утра, то заберу в участок. Поняли?

Я кивнула и сказала:

— Спасибо вам, офицер.

— Один совет, миссис Бакэн, — хотя это, конечно, не мое дело, но я все равно скажу. Не имеет значения, ложь все это или правда. В любом случае вам следует попросить прощения. Сейчас все считают, что вы поступили неправильно, и, пока вы не покаетесь публично, вас будут обливать грязью.

Поднявшись к себе, я выполнила приказ офицера. Разделась. Легла в постель. Не обращая внимания на мигающую лампочку автоответчика, выдернула телефонный шнур из розетки. После водки сон пришел быстро. А спустя семь часов я вскочила, разбуженная голосом Росса Уоллеса, срывающего на мне свою злобу. Как только он закончил, я включила телефон и нажала кнопку принятых сообщений. Их оказалось пять — и все от Марджи, которая с нарастающим беспокойством выспрашивала, где я нахожусь, и просила срочно ей перезвонить. Но прежде чем выполнить просьбу Марджи, я позвонила консьержу и попросила принести мне в номер утренний выпуск «Бостон глоб». Интервью с моей вчерашней фотографией занимало целую страницу. Выглядела я ужасно. Статья Паулы Хьюстон лишь усиливала это впечатление — в ней описывалось, как я скрываюсь от назойливых репортеров в портлендском отеле, какой у меня нездоровый вид, словно я не спала неделями, а мои ногти обгрызены (ей, конечно, виднее), и похоже, что весь мир от меня отвернулся.

Это была хорошо написанная работа, выдержанная в нейтральном тоне, хотя и со вспышками симпатии по отношению ко мне. «Она удивительно прямолинейная и откровенная женщина, — писала Паула, — до такой степени, что даже призналась в конфликте между ней и ее сыном Джеффом на почве его непримиримой позиции в отношении запрета на аборты, которую он разделяет со своей женой Шэннон. «Хотя я уважаю их мнение, — сказала миссис Бакэн, — не могу согласиться с резкостью активистов движения против абортов, которые клеймят как убийц всех, кто с ними не согласен»».

Она подчеркнула, что сейчас ее куда больше волнует положение пропавшей дочери, чем собственная репутация.

Дочитав статью, я тут же позвонила Марджи. Она не сразу смогла ответить — ее сразил приступ дикого кашля.

— Что-то мне это совсем не нравится, — сказала я.

— Нахожусь в шикарных апартаментах Нью-Йоркского госпиталя. Вчера к вечеру я опять начала кашлять кровью.

— О боже! Марджи…

— Эй, только не списывай меня раньше времени. Мне сделали томограмму и решили, что во всем виновата рубцовая ткань после удаления опухоли. Они оставили меня на ночь для обследования, на случай, если я опять начну задыхаться. Но поверь мне, все эти хлопоты из-за кровавой флегмы — пустяки в сравнении с тем, что я пережила, пока разыскивала тебя. Среди ночи я даже порывалась звонить портье в гостиницу, чтобы он пошел проверить, жива ли ты.

— У меня плохие новости со вчерашнего вечера, — сказала я и объяснила, какой сюрприз преподнес мне Дэн.

Это был один из тех редких случаев, когда Марджи онемела. После долгой паузы она произнесла:

— Не могу поверить, что он такое сказал.

— Как там говорится… самые близкие люди — самая большая загадка?

— Но Дэн всегда был образцом верности, надежности, солидности…

— Выходит, я совершила нечто такое, что дало ему повод восстать против этих ярлыков, о чем он, оказывается, мечтал годами.

— И кто эта женщина?

— Он не скажет, тем более что вообще отрицает ее существование.

— Там определенно кто-то есть, — сказала Марджи. — В Дэне, может, и взыграло запоздалое подростковое бунтарство, но он бы не стал по своей воле бросать тебя после стольких лет брака.

— Поверь мне, я знаю это, как никто другой. Дэн не из тех, кто стремится к независимости. Ему необходим дом и кто-то в этом доме, к кому он будет приходить.

— Есть идеи насчет кандидаток?

— Бьюсь об заклад, это какая-нибудь чертовка медсестра из госпиталя… или из женщин-рентгенологов. Там есть одна, которая давно на него глаз положила. У нас даже хохма такая была — как он однажды сбежит со своей Ширли-Роуз Хогарт…

— Ее действительно зовут Ширли-Роуз?

— Боюсь, что да. Но он всегда говорил, что она зануда. Не мог же он, в самом деле…

— Может, он все-таки одумается…

— После всего, что он мне вчера наговорил, думаю, ему будет очень трудно вернуться. Он поставил крест на нашем браке.

— Как ты держишься?

— Замечательно, тем более что, как вдобавок сообщил Дэн, меня могут арестовать в любую минуту.

— Это второе, о чем я хотела с тобой поговорить. Вчера пресс-секретарь Министерства юстиции выступил с заявлением о том, что они все-таки склоняются к идее судебного процесса, но еще не готовы к тому, чтобы задержать тебя.

— Они что, дают мне шанс сбежать из страны?

— Мой юрист полагает, что это всего лишь реакция на всеобщий ажиотаж вокруг этого дела. При этом он настоятельно советовал тебе срочно подыскать адвоката по уголовным делам. Ты знаешь кого-нибудь у вас, в Портленде?

— Вряд ли, но я поспрашиваю.

— Я свяжусь со своим нью-йоркским юристом, может, у него есть какие-то соображения. Какие у тебя планы на сегодняшнее утро?

— Дорогая, если ты попросишь меня дать еще одно интервью, боюсь, мне придется тебе отказать.

— Я не буду просить тебя об интервью. После сегодняшней статьи в «Глоб» — я прочитала ее онлайн и считаю, что написано просто потрясающе, — тебе надо залечь на дно. А я тем временем проработаю идею грандиозного телешоу…

— Умоляю, Марджи, я не выдержу этого…

— Послушай меня. Единственный способ победить в этом грязном деле — продолжать гнуть свою линию. Тем более что Джадсон сегодня заявлен в шоу Раша Лимбо и в программе Эн-пи-ар «В конечном счете». Он просто купается во всеобщем внимании, и это отличная реклама для его книги. Она уже поднялась на тридцатое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» — и не думаю, что он готов поделиться с тобой гонораром.

Я не могла удержаться от смеха. Марджи была в своем репертуаре — она умела разрядить обстановку удачной остротой.

— Сделай мне одолжение. Поезжай домой и отдохни немного, но не отключай свой сотовый, потому что ты мне понадобишься. Если будут звонить журналисты, всех отсылай ко мне. Даже если они попытаются обманом вытянуть из тебя хоть слово — мол, «нам нужна всего лишь одна цитата», — говори: «Не обсуждается». Поняла?

— Поняла.

— И последнее: не читай сегодняшнюю «Портленд пресс геральд». Там призывают к увольнению тебя из школы.

— Что еще пишут?

— А что можно от них ожидать? «Подает плохой пример подрастающему поколению штата Мэн… предала не только своего мужа, но и свою общину… то, что она не пожелала извиниться, говорит о вопиющем высокомерии…» — в общем, весь набор провинциального брюзжания.

— Может, мне все-таки покаяться? — предложила я и рассказала ей о вчерашней встрече с копом.

— Может, тебе все-таки не появляться на улице в пьяном виде? — парировала Марджи.

— Это были чрезвычайные обстоятельства.

— Послушай, я не осуждаю тебя за то, что ты выпила лишнего. Я просто хочу сказать: слава богу, что этот коп оказался порядочным человеком. И я тебя еще раз предупреждаю: заляг на дно. Мы еще подумаем, стоит ли тебе выступить с легким раскаянием.

В почтовом ящике моего сотового было девять сообщений — в основном от Марджи, но были и просьбы журналистов об интервью, а одно сообщение оставил отец, который писал, что прочитал «Глоб» и гордится тем, что я держалась с «таким достоинством».

Я попыталась дозвониться отцу, но он не брал трубку. Поэтому я оставила сообщение: «Привет, это я. Ты должен знать, что вчера вечером Дэн ушел от меня. Пожалуйста, перезвони мне, как только сможешь». Потом я спешно приняла душ, собрала свою багажную сумку и, чтобы не светиться лишний раз у стойки администратора, особенно после комментария в сегодняшней местной газете, расплатилась за номер, воспользовавшись электронной системой оплаты, отображенной на экране телевизора. На лифте я спустилась прямо в подземный паркинг, нашла свою машину и поехала домой.

Подъезжая к Фалмуту, я остановилась у супермаркета по соседству с нашим домом и зашла в магазин. Мистер Эймс — хозяин магазина, с которым мы были знакомы еще с тех пор, как переехали сюда, — поднял голову. Но вместо привычного приветствия «А, Ханна, добрый день!» он отвернулся. Я взяла корзину и набрала кое-каких продуктов. Когда я подошла к прилавку и поставила корзину у кассы, он снял ее и убрал под прилавок:

— Отныне вам следует делать покупки в другом месте.

— Но почему? — спросила я.

— Если вам так хочется знать почему…

— Мистер Эймс, есть две стороны…

— Я не хочу иметь среди своих клиентов нарушителей закона.

— Я не нарушитель закона.

— Ну, это вы так считаете. Можете делать покупки в другом магазине.

— Мистер Эймс, я много лет была…

— Я знаю, как давно вы покупаете у меня продукты. На месте вашего мужа я бы заставил вас убраться из этого города. А теперь, если вы не возражаете… — И он указал мне на дверь.

— Вы несправедливы, — сказала я.

— Мне очень жаль, — ответил он и повернулся ко мне спиной.

Я приблизилась к дому, но сначала проехала мимо, чтобы убедиться в том, что поблизости нет репортеров. Потом развернулась. Но, уже въезжая во двор, увидела то, что заставило меня с силой ударить по тормозам — инстинктивная реакция, не имеющая никакого отношения к неожиданно возникшему препятствию. Эту внезапную остановку вызвал вид моей входной двери. На ней красной краской было выведено: ПРЕДАТЕЛЬ.

Я в шоке уставилась на эти огромные буквы. На какое-то мгновение мне показалось, что это галлюцинация — фантасмагорическое продолжение ночного кошмара, в котором я жила все эти дни. Выйдя из машины, я заметила, что одно из окон первого этажа разбито. Поспешив к двери, я открыла ее, ожидая увидеть разграбленный дом. Но в гостиной обнаружила лишь кирпич, к которому резинкой была прикреплена записка. Я достала ее и уставилась на черные карандашные каракули:

«Если тебе не нравится здесь, почему бы тебе не вернуться в Канаду и не остаться там навсегда?»

Я уже собиралась броситься к телефону и вызвать полицию, но в последний момент передумала. Если вмешаются стражи порядка, этот инцидент обязательно попадет на страницы газет. А если он попадет на страницы газет, это будет еще одним пятном на моей изрядно подпорченной репутации.

Я решила осмотреть дом (просто чтобы убедиться, что остальные окна целы) и на пороге нашей спальни замерла как вкопанная, увидев, что двери шкафа Дэна открыты и половины вещей уже нет. Он освободил и все ящики своего комода, забрал обувь.

Я тут же спустилась в подвал. Его компьютера тоже не было. Как и большей части его компакт-дисков и драгоценных титановых клюшек для гольфа. Повсюду стояли упакованные коробки с его вещами, ожидая прибытия грузчиков.

Переезд вовсе не был спонтанной реакцией или вспышкой гнева. Конечно, он планировал его, и, судя по тому, как много вещей уже забрал с собой, останавливаться в отеле он не собирался. Похоже, у него был запасной аэродром — достаточно просторный, чтобы вместить весь его скарб…

Я схватила телефонную трубку со стола Дэна и проверила голосовую почту. Там скопилось больше двадцати сообщений — в основном от журналистов, которые настаивали на интервью (игнорируя мою просьбу обращаться в офис Марджи). Я быстро прокрутила принятые сообщения, остановив перемотку, когда услышала голос своей невестки — нервный и суровый:

«Это Шэннон. Джефф попросил меня позвонить вам и сказать, что после безобразного интервью «Бостон глоб», в котором вы оскорбили нас, назвав фанатиками пролайф, мы больше не желаем вас знать. Я даже не хочу лишний раз напоминать, какое отвращение вызывает у меня то, как вы обошлись со своим мужем, не говоря уже о ваших криминальных делишках, в которых вы по-прежнему не желаете раскаяться. Скажу лишь одно: больше никаких контактов ни с нами, ни с нашими детьми. Не звоните. Не пишите. Мы все равно будем вешать трубку, удалять ваши электронные сообщения и рвать письма Это решение, которое мы приняли вместе с Джеффом. Для нас обоих вы умерли».

Я нажала кнопку «стереть» и перешла к следующему сообщению — от Карла Эндрюса, директора школы:

«Вчера вечером собирался школьный совет, и они единогласно проголосовали за ваше увольнение. Лично я пытался возразить, ссылаясь на то, что нельзя увольнять, пока Министерством юстиции не решен вопрос о возбуждении против вас уголовного дела. Но эмоции взяли верх, и даже я не смог урезонить аудиторию. Какими бы ни были ваши поступки в прошлом — совершили вы преступление или нет, — я по-прежнему верю в справедливый процесс, презумпцию невиновности и прочие старомодные принципы. Единственная хорошая новость, которой я спешу вас обрадовать, это то, что мне все-таки удалось заставить школьный совет дать согласие на сохранение за вами пенсии.

Я знаю, что после пятнадцати лет стажа она не слишком велика, но полагаю, это все-таки лучше, чем ничего».

Странно, но ни один из этих звонков не подкосил меня, потому что ничего хорошего я и не ждала. А когда получаешь ровно то, чего ожидаешь…

В очередной раз прочувствовать на себе враждебный настрой со стороны местных жителей мне пришлось, когда я позвонила стекольщику из Фалмута, чтобы тот починил разбитое окно. Фил Пост, по совместительству и местный плотник, много лет помогал нам по хозяйству. Но, услышав мой голос по телефону, он сразу переменил тон и сказал, что сегодня очень занят.

— Хорошо, может, завтра? — спросила я.

— Завтра я тоже буду занят, — ответил он.

— Послезавтра?

— По правде говоря, миссис Бакэн, мне сейчас не нужна работа.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе не нужна работа от меня, — уточнила я.

— Что-то вроде того, — согласился он и добавил: — Я тороплюсь. — После чего повесил трубку.

Я воспользовалась справочником «Желтые страницы» и позвонила стекольщику, который оказался свободен и, похоже, совсем не смутился, когда я назвала ему свое имя и адрес. Возможно, он просто не читал газет и слушал только радиостанции классического рока, которые не передавали выпуски новостей. Когда я спросила, не посоветует ли он кого-то из маляров, поскольку мне нужно перекрасить входную дверь, он сказал, что сам выполняет такую работу.

— Я на все руки мастер, — рассмеялся он. — Ждите меня через пару часов.

Мне очень хотелось поговорить с кем-то, кого можно было назвать другом. Поэтому я позвонила Алисе Армстронг.

— О, привет, — очень нервно воскликнула она.

— Я так рада слышать твой голос. Ты не представляешь, что у меня сейчас творится.

— Как же, я ведь читаю газеты, — сказала она. — И видела тебя по телевизору.

— Может, ты слышала и то, что Дэн бросил меня? И что меня выгнали из школы? Или в наших джунглях еще не расползлись сплетни…

— Знаешь, Ханна, сейчас не самый удачный момент для разговора. Можно, я перезвоню тебе позже?

— Ах да, конечно. Просто… мне сейчас действительно одиноко. И если ты свободна сегодня вечером, чтобы поужинать со мной…

— Нет, я занята, — сказала она. — Все, мне пора.

И она нажала отбой.

Вот это я уже отказывалась понимать. Алиса была, пожалуй, самой левой из всех, кого я знала, и уж она должна была бы первой позвонить мне, когда Тобиас Джадсон выпустил в меня свои неоконсерваторские стрелы. Возможно, я и впрямь позвонила ей не вовремя. А может, она была не одна и рядом были люди, при которых ей было неловко выражать мне поддержку.

На самом деле я хотела расспросить Алису об адвокатах, которые занимались уголовными делами (она знала всех в Портленде). Но неожиданно на выручку пришел отец. Я позвонила ему сразу после разговора с Алисой и все ему рассказала. Он был так возмущен, особенно Дэном.

— Одно дело — валять дурака, совсем другое — бросить жену, когда она в беде. Это трусость, но в глубине души он и сам знает.

— Слабое утешение.

— Все как с цепи сорвались. Можно подумать, что ты помогла бежать Усаме бен Ладену.

— Теперь привязались к этой фразе, которую я бросила репортеру, о том, что не хочу просить прощения. Но как я уже объяснила в интервью для «Глоб»…

— Я читал, что ты готова попросить прощения только у своей семьи, и я полностью с тобой согласен. Это было хорошее интервью. Ты держалась молодцом.

— Я рада, что ты так думаешь. Потому что, как говорят твой внук и невестка… — И я рассказала, что мне запретили видеться с внуками.

— Это не навсегда.

— Не обольщайся, — сказала я. — Джефф безжалостный и неумолимый, особенно по отношению к своей матери.

— Я мог бы попытаться с ним поговорить, но боюсь, он считает меня главным Троцким в нашей семье.

— С Шэннон еще хуже. Для нее все мы — убийцы младенцев в зародыше. А теперь, после того, что открылось в моем прошлом, да и всей этой мерзости про тебя…

— Тебя до сих пор волнует эта, как ты ее называешь, «мерзость»?

— Столько лет прошло…

— Ответь на вопрос, — мягко произнес он.

— В то время меня это волновало, конечно. Мне было неприятно, что ты изменяешь маме, хотя даже тогда я понимала, что так уж устроены ваши отношения. В глубине души я готова признать, что мама была права насчет меня — я всегда была консерватором. И за исключением того единственного эпизода с Джадсоном…

— Я вовсе не хочу об этом знать, Ханна. Для меня это, в сущности, ничего не меняет. Даже если бы у тебя был любовник все эти тридцать лет…

— Если бы…

Он рассмеялся:

— Что ж, даже в этом случае мои чувства к тебе не изменились бы, и я все равно видел бы в тебе замечательного человека.

— Вряд ли меня можно назвать замечательной, отец. Я не писала книг и не прославилась своими выступлениями против правительства. Я жила тихой, скромной жизнью. Не такой уж плохой вплоть до недавнего времени, но тем не менее заурядной. И когда она закончится лет через двадцать — тридцать, кто вспомнит о том, что я вообще была на этом свете? Тебя уже не будет. Дэн к тому времени окончательно вычеркнет меня из памяти. Как и Джефф. И его дети, которые даже не успели привыкнуть ко мне. А Лиззи…

Я почувствовала, как слезы закипают в глазах и дрожит голос. На меня вдруг накатила страшная усталость, и я подумала, что все-таки не выдержу и сломаюсь. Но какая-то крупица разума остановила рвавшийся наружу поток эмоций.

— Ханна, прекрати, — сказал отец — Сейчас и без того полно желающих тебя попинать. Не облегчай им жизнь. Потому что, если тебе интересно мое мнение, ты не сделала ничего плохого…

— О, прошу тебя…

— Ничего… и поверь, если бы это было не так, я бы первый сказал тебе об этом.

Нет, не сказал бы. Отец никогда и ни за что не осуждал меня. И это было одним из его многочисленных достоинств. Сейчас, вслушиваясь в его далекий голос, я могла думать только о том, как мне повезло, что он рядом со мной… и что он всегда будет защищать меня, что бы ни случилось.

— А теперь, если не возражаешь, отеческий совет: каким бы ни было твое следующее интервью, думаю, неплохо бы сказать, что ты уже покаялась перед теми, кто тебе дорог, а то, что тебя загнали в угол и заставили совершить противоправные действия, не заслуживает покаяния перед нацией. И еще я знаю одного адвоката в окрестностях Портленда, которого могло бы заинтересовать твое дело. Ты когда-нибудь слышала имя Грега Толлмена?

— Кто же в Портленде не знает Грега Толлмена? — сказала я.

Это был стареющий адвокат, известный радикал конца пятидесятых; в свое время он доставил правительству немало головной боли, организовав кампанию в защиту природы и против загрязнения окружающей среды крупными корпорациями, ведущими лесоразработки в заповедных лесах северного Мэна. Сказать, что Грег Толлмен вызвал раскол в общественном мнении, — значит ничего не сказать. В кругах местных экологов и левых активистов штата Мэн он слыл героем. Для всего остального штата он был старомодным смутьяном-шестидесятником.

— Если он возьмется за мое дело, — сказала я, — это вызовет много разговоров в городе. Но поскольку обо мне и так разговоров хватает…

— Я сейчас же позвоню ему. И как бы мне ни хотелось предложить тебе убежище здесь, в Берлингтоне, я действительно считаю, что ты должна остаться в Портленде — просто чтобы доказать этим ублюдкам, что им тебя не запугать.

Через час явился стекольщик — тихий, немногословный парень по имени Брендан Форман, который, увидев написанное на двери слово «ПРЕДАТЕЛЬ», сказал:

— Хорошо, что у меня нет таких соседей, как у вас.

К середине дня он удалил все следы граффити и заменил стекло в разбитом окне. Когда я выписала ему чек на триста долларов и поблагодарила за скорый приезд, он сказал;

— Если они вернутся и опять напишут что-нибудь отвратительное на двери, позвоните мне, и я все сделаю за полцены. Я не верю в то, что человека можно запугать… тем более что речь идет о делах давно минувших дней.

Хитро подмигнув мне, он ушел.

Эта встреча воодушевила меня. Как и телефонный звонок от Грега Толлмена. Он звонил из столицы штата, Аугусты, где участвовал в процессе в Верховном суде Мэна.

— Великие умы думают одинаково, — сказал он. — Я внимательно слежу за тем, что происходит с вами, и все ломаю голову, почему же вы не воспользуетесь услугами адвоката. Знаете, в середине шестидесятых я был студентом Вермонтского университета, и ваш отец был моим наставником… так что мы с ним давно вместе. Я тут застрял в Аугусте, но планирую вернуться завтра к обеду. Может, вы подъедете ко мне в офис во второй половине дня? Скажем, часа в четыре? Вот мой сотовый телефон, и если вдруг что-то случится до этого времени… мало ли, федералы явятся к вам домой с ордером на арест или еще что… немедленно звоните мне, и я тут же примчусь. А так до завтра.

Ближе к вечеру я съездила в местный большой супермаркет, где никто не остановил меня в дверях и не сказал, что вход воспрещен. Возвращаясь домой, я мысленно готовилась увидеть очередное граффити на двери, но потом решила, что никто не станет хулиганить при свете дня. И не ошиблась. В доме было тихо.

Пока снова не зазвонил телефон.

— Ханна, дорогая, это я, — услышала я голос Марджи. — И у меня для тебя такие новости!

— Хорошие? — спросила я.

— Интересные. Ты когда-нибудь слышала про Хосе Джулиа?

— Конечно, это ведущий ток-шоу, из правых.

— Ну, правый — это слишком громко сказано. Он настоящий либертарианец: правительство, вон из нашей жизни; ничего не имею против сигарет: до тех пор, пока не дымят мне в лицо… в определенной степени и республиканец, конечно. Но зато он не приемлет пуританства и часто признается, что он атеист… Как ты, наверное, знаешь, у него огромная аудитория… главным образом из-за его скандальных сюжетов…

— Он ведь, кажется, интересовался исчезновением Лиззи?

— Конечно. А знаешь почему?

— Женатый звездный доктор, возможно, причастен к исчезновению своей любовницы, инвестиционной банкирши…

— Боюсь, что да, это его тема. Но рейтинги у этого парня заоблачные, и к тому же он не любит религиозных правых, что нам как раз на руку. И еще он терпеть не может моралистов, и это означает, что он мог бы задать хорошую трепку Тобиасу Джадсону…

— Помню, я читала в каком-то глянцевом журнале, что у него пунктик насчет адюльтера, поскольку он застукал свою первую жену in flagrante[65] с другим парнем — и как оказалось, она изменяла ему годами…

— Где ты это прочла?

— Кажется, в «Пипл» — да, в парикмахерской я только «Пипл» и читаю.

— Я тоже, хотя вру, конечно. Послушай, что бы там ни писали про его бывшую жену, но Хосе Джулиа — это величина, он влиятелен, его все смотрят, и он хочет, чтобы вы с Джадсоном встретились лицом к лицу в его программе.

— Ни в коем случае.

— Я знаю, это выглядит вульгарно и низкопробно… но ты только подумай, какие открываются возможности. Ты представляешь свою версию событий. Бросаешь вызов Джадсону, публично обвиняешь его в клевете…

— Я не сделаю этого.

— Послушай, я понимаю, что тебе противно находиться с ним в одной студии…

— Я не сделаю этого.

— И я знаю, ты ненавидишь идиотское телевидение Хосе Джулиа. Но если ты нокаутируешь противника..

— Марджи, я пару раз видела его шоу. Он начинает задирать своих гостей, читает им мораль, назидательно грозит пальцем, унижает их. Мне всего этого хватило в последнее время…

— Хорошо, хорошо, я тебя поняла. Но я не требую от тебя немедленного ответа..

— В любом случае это будет «нет».

— Выслушай меня. Людям Хосе Джулиа надо дать ответ до конца завтрашнего дня. Подумай хорошенько. Подумай о том, как это здорово — открыть публике глаза на этого говнюка, прижать его к стенке. В общем, у нас в запасе двадцать четыре часа, так что…

— Ладно, я подумаю. А теперь о главном: ты все еще в госпитале?

— Да, но завтра они отправляют меня домой.

— Тебе не следует так перенапрягаться…

— А что мне прикажешь делать? Сидеть и кашлять, дрожа от страха, что увижу кровь? Во всяком случае, твои разборки отвлекают меня от мысли, что эта зараза все-таки прикончит меня.

— Не говори так. Врачи ведь сказали, что они все удалили…

— Теперь они начинают думать, не пропустили ли какую-нибудь вторичную или третичную опухоль.

— Я уверена, ты выкарабкаешься.

— Я — нет, но все равно спасибо за избитую фразу. В моей ситуации даже банальности нелишние. Пожалуйста, скажи мне, что ты серьезно подумаешь над предложением Хосе Джулиа… тем более что я шантажирую тебя своим рецидивирующим раком.

Я рассмеялась:

— Обещаю подумать.

Мой план на вечер был незатейливым. Я собиралась приготовить себе легкий ужин, потом устроиться перед телевизором и посмотреть какой-нибудь старый фильм. На одном из кабельных телеканалов анонсировали фильм Билли Уайлдера «Туз в рукаве», потрясающе едкую историю из жизни желтой прессы. На редкость подходящее зрелище. Но не успел начаться мой тихий вечер, как снова зазвонил телефон. Я хотела проигнорировать звонок, но вместо этого рука сама потянулась к трубке, о чем я тут же пожалела.

— Ханна, это Шейла Платт.

Только тебя сейчас не хватало.

— Привет, Шейла, и спасибо тебе за поддержку, я прослушала твое сообщение. Это было очень кстати.

— Э… боюсь, что…

— Может, мы завтра поговорим, Шейла? Я ужасно устала…

— Это не займет много времени, — сказала она. — Вчера прошло собрание нашей читательской группы, и большинством голосов мы исключили тебя. Мне очень жаль, что именно меня уполномочили сообщить тебе эту новость…

Я расхохоталась.

— Вот уж чему не поверю, — сказала я. — Бьюсь об заклад, что именно по твоей инициативе прошло это голосование, и ты сама вызвалась сообщить мне результат.

Короткая пауза.

— Если честно, я тоже никогда тебя не любила, — сказала она.

— Ты меня просто убила этим признанием, — съязвила я. — Надо же, а я еще восхитилась твоим мужественным поступком, когда ты позвонила на прошлой неделе и выразила поддержку.

— Я тогда еще не знала, что ты предала своего мужа и свою страну.

— Что ж, спасибо вере за таких христиан, как ты. И раз уж мы заговорили о вере, я не могу поверить, что это было единогласное решение, если там присутствовала Алиса Армстронг.

Шейла Платт мерзко захихикала.

— Не стоит так переоценивать Алису, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

— Не знаю что?

— Ты действительно не знаешь, что твой муж переехал к ней?

До меня не сразу дошло.

— Ты лжешь, — сказала я.

— Тебе бы хотелось, чтобы я солгала, — ответила она.

Я все равно не могла поверить.

— И как давно… — услышала я собственный голос.

— …это продолжается? — закончила она мою мысль. — Понятия не имею. Почему бы тебе не спросить у Дэна?

И снова гнусный смех. Я повесила трубку.

Не давая себе времени на раздумья, я схватила трубку и позвонила Алисе домой. После пяти долгих гудков мне ответили.

— Алло? — Это был Дэн.

Трубка задрожала в моей руке.

— Ты трусливый говнюк, — произнесла я срывающимся голосом. — Объявил мне о разводе, а сказать правду — что, духу не хватило?

Повисло молчание, после чего в трубке раздался решительный щелчок. Связь оборвалась. Я тут же нажала кнопку повторного набора, но линия была занята. Я звонила еще три раза. Непрерывные частые гудки были мне ответом: он нарочно не вернул трубку на рычаг. Неожиданно для себя я схватила пальто, ключи от машины и выбежала из дома. Уже в дороге я осознала, что еду в центр Портленда, с твердым намерением протаранить своим автомобилем дверь дома Алисы Армстронг…

Но робкий голос разума шепнул мне:

«Сделай это, и они отправят тебя на психиатрическую экспертизу, а потом все окончательно поверят в то, что ты чокнутая. Возвращайся домой сейчас же».

Я пропустила первую часть послания. Впрочем, как и настоятельный совет в продолжение. Я мчалась вперед. Проскочив центр Портленда, оказалась на шоссе I-95. У меня не было никакого плана. Я просто решила ехать куда глаза глядят. Вскоре я вырулила на федеральную автостраду в направлении на юг. Через сорок пять минут я была на границе штата. А еще через час въезжала в пригороды Бостона.

Я пересекла мост. Свернула к «Флит-центру». Остановилась у отеля «Оникс». Передала ключи от машины швейцару. Потом прошла к стойке администратора и сказала, что хочу снять номер на одну ночь. Клерк посмотрел на меня с некоторой подозрительностью, когда узнал, что у меня нет багажа. Я объяснила, что собиралась в спешке. От меня не ускользнуло, что он вглядывается в мое лицо. Трудно было сказать — то ли он видит во мне потенциальную самоубийцу, то ли узнал меня (по газетам или телерепортажам, а может, запомнил с прошлого раза, когда мы останавливались здесь). Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я протянула ему свою кредитную карту. Он пропустил ее через автомат, получил подтверждение и вернул мне вместе с ключом от номера.

— Вы всего на одну ночь? — поинтересовался он.

— Еще не знаю, — ответила я.

Поднявшись наверх, я открыла дверь своего номера и вошла. Взгляд тотчас упал на большую кровать, и я подумала, что у меня больше нет мужа, с которым можно было бы делить это ложе.

Сев в кресло, я задалась вопросом, какого черта я здесь делаю. Посмотрела на часы. Половина десятого. В голове вертелась настойчивая мысль: может, продолжить поиски?.. А может быть — всего лишь может быть, — за это время она успела прошмыгнуть в свою квартиру и теперь сидит там безвылазно, заказывая еду с доставкой на дом. Или…

Я инстинктивно потянулась к телефонной трубке и набрала номер Лиззи. Ответил мужской голос. И он был знаком мне.

— Кто это? — спросил детектив Лиари.

Я назвала себя.

— Что заставило вас позвонить? — спросил он.

— Отчаяние, — ответила я. — Есть новости, детектив?

— Вы бы первой узнали.

— Почему вы отвечаете на звонки? Вы что, в ее квартире?

— Да нет, что вы, просто мы переадресовали звонки с ее домашнего телефона на этот номер. А я вот задержался на работе допоздна, потому и ответил. Вы дома, в Мэне?

— Нет, я в Бостоне.

— Неужели? А почему вы здесь?

— Сама не знаю, — ответила я и расплакалась, вдруг выплеснув копившиеся за столько дней ярость и боль.

Я плакала долго, все не могла остановиться. Когда мне наконец удалось совладать с эмоциями, я снова приложила трубку к уху, уже и не надеясь, что услышу голос Лиари. Но он все это время оставался на линии.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Нет, — измученно выдохнула я.

— Где вы сейчас находитесь?

Я сказала.

— Послушайте, я как раз заканчиваю здесь. Дайте мне полчаса, и я буду ждать вас в лобби.

— В самом деле, вы же не обязаны… — начала я.

— Я знаю, — ответил он, — но все равно буду.

Он приехал, как и обещал, ровно через тридцать минут. Оглядев шикарный хай-тековский интерьер лобби, он сказал:

— Тут рядом ирландский бар, мне там как-то уютнее.

Мы устроились в угловой кабинке. Подошел хозяин бара, поздоровался с Лиари за руку и сказал, что первый заказ за счет заведения. Он сам заказал нам для начала по двойному «Бушмиллз» с «прицепом»[66].

— Я вообще-то не большой любитель виски, — сказала я.

— Поверьте мне на слово, «Бушмиллз» — это лучший анестетик, а вам без него сегодня не обойтись.

Принесли напитки. Мы чокнулись. Я глотнула виски. Оно обожгло горло, но тут же разлилось приятным теплом и отозвалось легким кайфом.

— Неплохо, — сказала я.

— Ирландское решение всех жизненных проблем — вы слушайте, это вам говорит настоящий бостонский ирландец.

Он залпом опрокинул виски, потянулся за пивом и вдогонку осушил едва ли не всю кружку. Потом жестом попросил бармена повторить.

— Сегодня был долгий день, — сказал он. — Да и вам в последние дни приходится несладко. Я слежу за вами по газетам и телерепортажам.

— Тогда меня удивляет, что вы согласились пропустить стаканчик с потенциальной арестанткой, которая к тому же совсем не патриотка, изменяет мужу…

Лиари подвинул мне стакан:

— Выпейте.

Я сделала маленький глоток.

— До дна, — сказал, он.

Я залпом опрокинула свою дозу виски.

— Отлично, — похвалил он и кивнул бармену, чтобы повторить.

У меня поплыло перед глазами, но уже в следующее мгновение равновесие восстановилось, и я снова вернулась на землю, хотя и в приятном опьянении.

— А теперь расскажите мне все по порядку, что произошло, — попросил Лиари.

Я выполнила его просьбу, хотя мой рассказ и затянулся минут на двадцать. Лиари спокойно слушал монолог, изучая мое лицо с профессиональной беспристрастностью. Когда я закончила, он какое-то время молчал. Потом снова дал знак бармену, чтобы тот освежил выпивку.

— Адская у вас неделька выдалась, — сказал он и полез в карман, доставая маленький блокнот и ручку.

— Спорить не буду.

— И вы говорите, что люди Хосе Джулиа ждут ответа до конца завтрашнего дня?

— Я не собираюсь идти на программу, — сказала я.

— Думаю, не стоит торопиться с решением.

— Почему?

— Так, интуиция. Но прежде скажите мне, как назывался тот город, куда к вам нагрянул Джадсон?

— Пелхэм, штат Мэн.

Он сделал пометку в блокноте.

— И кого вы можете назвать из ваших тамошних знакомых?

Я назвала несколько имен, но, разумеется, поскольку со дня отъезда из Пелхэма я больше ни разу там не появлялась, мне трудно было сказать, живы они или нет.

— Это я сам выясню, — сказал он.

— Но когда?

Завтра у меня выходной, и я давно хотел прокатиться за город, подышать свежим воздухом Так что, возможно, с утра я заскочу в Пелхэм и проверю, помнит ли еще вас кто-нибудь из его нынешних обитателей.

Глава десятая

Грег Толлмен выглядел как пугало. Причем пугало престарелое — и явно из эпохи шестидесятых. Ростом чуть ли не под два метра, худой, как стручок, с длинными седыми волосами, собранными в конский хвост, он был одет в узкие линялые джинсы, ковбойские сапоги (с претензией на шик), голубой блейзер и голубую рубашку с фирменным галстуком гарвардской юридический школы. Его гардероб и прическа представляли собой странное смешение стилей — стареющий хиппи родом из истеблишмента и подсмеивающийся над его же правилами игры.

Офис Толлмена — на Конгресс-стрит в деловом квартале Портленда — казался каким-то крольчатником, так много в нем было закутков. Стены этого лабиринта были завешаны всевозможными постерами — от старой увеличенной фотографии Мартина Лютера Кинга до рекламного плаката экологического движения с Джорджем У. Бушем над кнопкой детонатора, угрожающего взорвать мир; от исторических листовок «Вон из Вьетнама!» до современных «Нет отправке войск в Ирак». Сотрудников было немного — всего четыре молоденькие помощницы, которые казались очень занятыми. Одна из них восседала за секретарским столом, заваленным папками и свежей почтой. Ей было чуть за двадцать, она щеголяла в комбинезоне и притягивала взгляд роскошной копной вьющихся волос. Меня кольнула ностальгия по шестидесятым, когда мы с девчонками с таким же шиком одевались без всякого стиля.

— Вы, должно быть, Ханна, — сказала она, когда я вошла в приемную. — Грег ожидает вас, пожалуйста, проходите прямо.

В кабинете Грега не было двери — еще одна политическая шалость, — так что стучаться было некуда. Впрочем, он встал из-за стола и вышел мне навстречу, как только я застыла на пороге.

— Добро пожаловать, Ханна, — сказал он, протягивая мне свою длинную костлявую руку. — Я так рад тебя видеть, и не только потому, что, как я уже сказал по телефону, твой отец — последний из великих мыслителей, но еще и потому, что глубоко уважаю твою позицию и восхищаюсь тем, как ты держишься во всей этой отвратительной истории.

— Даже несмотря на то, что я отказалась просить прощения?

Он показал на плетеный стул, приглашая садиться. Стол был завален бумагами. Похоже, в его юридической практике расшивка документов по папкам не считалась приоритетом.

— Это был умнейший ход, и не только с чисто этической точки зрения. Если бы ты попросила прощения, то тем самым официально признала бы свою вину. А так мы имеем классическую ситуацию «он сказал/она сказала». Это не означает, что федералы не придут за тобой, особенно с высочайшего благословения преследовать всех, у кого в прошлом есть хотя бы намек на радикализм. Но зато это существенно затрудняет задачу сфабриковать против тебя дело. Так вот, вчера я пошел и купил книгу Тобиаса Джадсона — чего, поверь, мне совсем не хотелось. Противно сознавать, что кладешь деньги в карман этого святоши. Но мне, разумеется, необходимо было посмотреть, против чего мы будем бороться… помимо плохой прозы, конечно. Меня не удивляет, что ему удалось опубликовать это дерьмо только в правом издательстве. Назвать это не дерьмом, а патокой не могу, потому что не хочу оскорблять патоку. Тем не менее, книга продается — вчера в топ-сотне «Амазон» она была на двадцать восьмом месте… и не то чтобы я слежу за этими рейтингами. Еще бы, она получила такую рекламу — и все благодаря исчезновению твоей дочери, которое оказалось весьма кстати для Джадсона… нет, конечно, я не хочу сказать, что он так цинично воспользовался чужим горем.

Он вскинул брови, как Гручо Маркс. Я решила, что Грег Толлмен мне определенно нравится.

— А теперь, хотя я не сомневаюсь, что тебя уже тошнит от этого, мне бы хотелось выслушать всю историю от начала до конца — буквально с того момента, как Джадсон ворвался в твою жизнь тридцать с лишним лет назад.

Грег Толлмен оказался прямо-таки мастером перекрестного допроса, особенно когда вскрывал многочисленные пласты моей истории, обнажая глубинные конфликты.

— После того как между вами случилась первая близость, ты говорила ему, что испытываешь чувство вины?

— Конечно.

— И что он ответил?

— Он обвинил меня в том, что я раба «буржуазных ценностей».

Грег Толлмен усмехнулся:

— Это обязательно надо упомянуть во время очных дебатов.

— Я еще не приняла решение.

И снова хитрая улыбка на лице Грега Толлмена.

— Даже сознавая, что для тебя это единственный шанс прижать его к стенке?.. Ты когда-нибудь делала аборт? — вдруг спросил он.

— Нет.

— Как ты думаешь, Джефф когда-нибудь уговаривал свою подружку сделать аборт?

Я слегка опешила от такого вопроса, о чем и сказала.

— Извини за прямоту, — кивнул Толлмен, — но по опыту могу сказать, что у наиболее активных пролайферов зачастую свои скелеты в шкафу, они и занимают такую экстремальную позицию, потому что сами наворотили дел, за которые им теперь очень стыдно.

— Мне о скелетах в прошлом Джеффа ничего не известно, но даже если бы я что-то знала, все равно не позволила бы вам использовать это против него.

— Даже притом что команда Джадсона может привлечь его на свою сторону?

Я опешила.

— Я не верю в то, что он может публично выступить против меня, — сказала я.

На самом деле я могла в это поверить, особенно после разговора, который у нас состоялся сегодня утром. Это было около половины девятого, и я проснулась в своем гостиничном номере в Бостоне — к счастью, одна. Ну, если честно, счастья в этом никакого не было. После трех виски с «прицепами» детективу Лиари чуть ли не на руках пришлось тащить меня до отеля. Лиари пообещал мне, что сам не сядет за руль (он победил в алкогольном состязании, выпив втрое больше меня) и поедет домой в Бруклин на такси. Когда мы подошли к дверям отеля «Оникс», я совершила нечто невообразимое — разумеется, в алкогольном угаре. Я поцеловала его. И это был вовсе не дружеский поцелуй в щечку, а настоящий, глубокий поцелуй. Он откликнулся с подобающим энтузиазмом, но уже через какое-то мгнобение мягко высвободился из моих объятий.

— Идея хорошая, что само по себе нехорошо, — тихо произнес он.

Я снова притянула его к себе:

— Не думай, просто…

Он взял меня за плечи:

— Я сам этого хочу. Но — и это «но» не обойти — у нас довольно строгие правила, не допускающие отношений с лицом, вовлеченным в расследование…

Я поцеловала его.

— Я никому не скажу, — прошептала я.

— Ханна…

Я снова поцеловала его:

— Это будет всего одна ночь…

— Ханна…

— И утром я буду по-прежнему уважать тебя.

Он подавил смех.

— Я никогда не выходил за рамки, — сказал он.

Я снова поцеловала его:

— Не уходи…

Он взял меня за руки.

— Я позвоню тебе утром, — сказал он, — проверю, как твое похмелье.

Потом, коснувшись моего лба легким поцелуем, проводил меня во вращающиеся двери отеля. Когда я обернулась, он помахал мне рукой и ушел в темноту.

Я дошла до номера, кое-как открыла дверь, разделась, юркнула в постель и сразу отключилась. Очнулась я только утром. В окно струился слабый свет. Часы на прикроватной тумбочке показывали шесть пятьдесят две. Голова раскалывалась. Но чувство вины заглушало даже эту боль.

Не думай, просто…

Я накрыла лицо подушкой. Угораздило же меня покуситься на бывшего иезуита, который к тому же расследует дело об исчезновении моей дочери. Высший балл за глупость… с учетом того, что сейчас творится вокруг меня.

Я перевернулась на другой бок, в надежде, что сон позволит мне забыться еще на несколько часов. Не тут-то было. В спешке покидая Портленд, я забыла прихватить с собой книжку. Поэтому я включила телевизор, но тут же со злостью выключила, увидев на экране фотографию Лиззи, которая снова была в центре внимания «Фокс ньюс». Можно сбежать, но нельзя скрыться. Марджи права: массмедиа не оставят меня в покое, пока не найдется Лиззи.

Я встала. Приготовила себе ванну. Когда я отмокала в горячей воде, до меня вдруг дошло: сегодня мне совершенно нечего делать. Нет работы, куда надо спешить; нет мужа, которому надо звонить; нет обязательств, кроме встречи с Грегом Толлменом во второй половине дня. Но если не считать встречи с адвокатом, который будет пытаться спасти меня от тюрьмы, весь день был в моем распоряжении — пустота, которую нечем заполнить…

В самом деле, чем? Это было странное ощущение на фоне десятилетий вечной занятости, когда я втайне стенала от того, что мне не хватает времени. Даже после того, как разъехались дети, время все равно оставалось ускользающей материей. Подготовка к занятиям, уроки в школе, консультации с учениками, заседания в комитетах, домашнее хозяйство, уход за собой, читательская группа, чтение, чтение, чтение, благотворительная работа с бездомными, участие в просветительских программах, отслеживание достойных киноновинок, ежемесячное посещение Бостонской филармонии, а еще нужно было держать руку на пульсе текущих событий… в общем, только успевай поворачиваться.

Удивительно, что в этой моей круговерти было так мало Дэна. Притом что он всегда был в моей жизни — ждал меня вечерами, когда я приходила домой… звонил в течение дня, просто чтобы сказать «привет»… любил устраивать мне сюрпризы, приглашая поужинать в ресторане… и, казалось, всегда был доволен нашим союзом… Я по-прежнему хотела видеть его рядом с собой… потому что, черт возьми, мы столько всего пережили вместе (первые годы притирки, десятилетия воспитания детей, кризис среднего возраста и прочую муть). Мы были исключением из правил современной жизни: наш многолетний брак держался не на постылом чувстве долга и не на психологической зависимости. Мы были вместе, потому что все еще хотели быть вместе, несмотря ни на что. Многие ли пары могут сказать о себе такое?..

Мы по-прежнему вместе…

Нет, это уже не про нас. Про нас теперь можно говорить только в прошедшем времени: мы были вместе…

Прошедшее время. Как случилось, что мы оказались в прошедшем времени? И как могла Алиса…

Нет, об этом лучше не думать. Потому что, даже пытаясь представить себе техническую сторону этого романа — первая искра взаимного интереса, робкое начало, первый тайный обед или ужин, первое прикосновение, первый поцелуй, сброшенные одежды…

Прекрати. Это бессмысленное занятие, зато гарантированно затянет тебя в пропасть отчаяния. Двигайся дальше, только вперед…

Я вышла из ванны. Вытерлась насухо, оделась и спустилась вниз на завтрак. За столом я намеренно уткнулась в журнал, чтобы не отвлекаться на новости, которые транслировали на большом плазменном экране. В восемь часов я вернулась к себе в номер, села в кресло и сделала телефонный звонок, которого больше всего боялась.

— Я не хочу с тобой разговаривать, — бросил Джефф в трубку, как только услышал мой голос.

— Неужели ты действительно вот так запросто вычеркнешь меня из своей жизни? — спросила я.

— Ты говоришь так, будто это я виноват в том, что произошло.

— Я этого не говорила. Я просто хочу, чтобы мы все обсудили и обдумали…

— Обдумали? Ты просишь меня обдумать эту ситуацию, в то время как сама явно не задумывалась о последствиях, когда рассуждала в своем интервью «Бостон глоб» о сыне и невестке…

— Все, что я сказала, это…

— Я прекрасно помню, что ты сказала. Я умею читать. А хочешь знать, что я читал вчера вечером? Сочные воспоминания Тобиаса Джадсона о моей матери, которая занималась сексом с мужчиной, но не с моим отцом, в то время как я спал в этой же комнате. И что, по-твоему, я должен чувствовать после этого, мамочка?

— Я знаю, знаю, и я тебе уже говорила, как скверно у меня на душе…

— А я-то что должен чувствовать? Три раза ты занималась с ним сексом в моем присутствии. А потом не придумала ничего лучше, кроме как тащить меня с собой через границу, переправляя своего любовника…

— Джефф, любимый, ты должен попытаться понять…

— Нет, мама, я не должен ничего понимать. И если ты снова заведешь эту шарманку: «Он заставил меня… у меня не было выбора», я повешу трубку. Потому что за эти два дня вылезло столько грязных секретов, что я уже не знаю, где правда, а где ложь.

— Но, что бы ты ни думал, о моем поведении, неужели ты не видишь, что Джадсон пытается продать эту историю, чтобы заработать денег и приукрасить свой имидж? И неужели ты не понимаешь, что представить себя в выгодном свете он может, лишь очернив меня…

— Ответь мне только на один вопрос: ты спала с Тобиасом Джадсоном, будучи замужем за моим отцом?

— Да, но…

— И ты действительно курила всю дорогу до Канады и обратно, в то время как я спал на заднем сиденье?

— Какое это имеет значение?

— Просто ответь на вопрос, — произнес он тоном общественного обвинителя, каковым в одно время и являлся.

— Да, но…

— А знаешь ли ты, что сегодня утром я звонил своему врачу по этому поводу и он назначил мне на понедельник рентгеновское обследование грудной клетки…

— Тебе не кажется, что это излишняя мера предосторожности?

— Это тебе так кажется. С таким же успехом ты можешь отрицать опасность пассивного курения…

— Джефф, это было тридцать лет назад. Разумеется…

— Разумеется что? Разумеется, это не важно? Это тебя оправдывает? А может, ты хочешь сказать: «Разумеется, Джефф, ты, как всегда, маленький педант?» Или, может: «Разумеется, ты ведь не веришь этому новообращенному идиоту Тобиасу Джадсону?» Знаешь что, мам? Я счастлив быть педантом, так же как счастлив в своей христианской вере. И я собираюсь повесить трубку, чтобы не взорваться и не наговорить тебе кучу нехристианских вещей. Знай только одно: я полностью согласен с Шэннон в вопросе об отлучении тебя от наших детей. И что бы ты ни сказала или ни сделала, этого не изменит.

Прежде чем я смогла ответить, он бросил трубку. Когда я перезвонила, мне ответила голосовая почта. Я не стала оставлять сообщение.

Спустя несколько часов я пересказывала Грегу Толлмену этот разговор с сыном. Выслушав меня, он сказал:

— Могу я дать один непростой совет? Как бы тебе ни хотелось достучаться до сына, позволь ему сейчас чувствовать себя правым. Насколько я понял, он человек довольно категоричный, а я по собственному опыту знаю, что такие люди, раз вбив себе что-то в голову, ни за что не отступятся… потому что это означает, что они признают свою неправоту. Доктринеру несвойственно сдаваться, тем более, если рядом жена, представляющая фанатичное крыло Евангелистской Свободной церкви. Я пробил ее в Гугле сегодня утром — она так и просится на рекламный щит движения пролайф от Коннектикута.

— Было бы проще всего обвинить ее в дурном влиянии на Джеффа. Но ведь он взрослый мужчина… и далеко не глупый. Он знает, что делает.

— Вот почему другая сторона может использовать его против тебя.

— Если это произойдет, — тихо произнесла я, — значит, так тому и быть.

После этого он изложил мне свою стратегию, целью которой было «напугать до чертиков» наших оппонентов. Он хотел публично заявить о том, что мы собираемся подать на Джадсона и его издателей в суд за клевету в мой адрес, потребовав возмещения морального ущерба, исчисляемого астрономической суммой.

— Поверь мне на слово, наши шансы на выигрыш в суде практически ничтожны, поскольку, как я уже говорил, мы имеем дело с классической ситуацией «твое слово против его слова». И все-таки, даже если мы просто объявим сумму иска, скажем, в двадцать миллионов…

— Боже правый…

— Я понимаю, цифра абсурдная. Но идея в том, чтобы напугать их, заставив поверить в то, что мы настроены решительно. Они поймут, что с нашей стороны это всего лишь стратегический ход, но общественный резонанс будет огромный. И вдобавок это будет сигналом для Минюста, что мы готовим очень серьезную защиту твоей позиции…

Зазвонил мой сотовый. Я извинилась перед адвокатом и ответила на звонок.

— Как твое похмелье? — спросил детектив Лиари.

— Начало дня бывало и получше, — сказала я.

— У меня тоже. Надеюсь, ты не слишком казнишь себя.

— Это мое обычное состояние.

— Догадываюсь.

— И особенно я преуспела в этом часов в шесть утра. Послушай, можно я перезвоню? Я сейчас у адвоката…

— Значит, я все правильно рассчитал, потому что звоню тебе из Пелхэма.

— Ты шутишь?

— Если бы. Какая же это помойка. Для похмелья и выходного дня можно, конечно, придумать занятие и получше, чем мчаться в глубинку штата Мэн. Тем не менее рыскал я тут не напрасно, есть кое-что весьма любопытное.

После этого он рассказал, что ему удалось раскопать в далеком прошлом. Я слушала с нарастающим изумлением.

— Это действительно было? — наконец спросила я.

— Похоже, что да.

У меня закружилась голова. Я не верила ушам своим.

— Но это все меняет, не так ли? — спросила я.

— Определенно.

— Послушай, если я сейчас передам трубку Грегу Толлмену, адвокату, который берется защищать меня, тебя не затруднит рассказать ему все это? Он тоже должен знать.

— Если он берет столько же, сколько большинство адвокатов, мой пятиминутный рассказ обойдется тебе в пятьдесят баксов.

— Он не из тех адвокатов, — сказала я. — Подожди секунду…

Я закрыла рукой трубку, объяснила Толлмену, кто мой собеседник, и передала ему телефон.

— Добрый день, детектив… — сказал он и развернулся на своем вращающемся стуле.

По ходу разговора он делал много пометок в блокноте и постепенно становился все более оживленным, а в его комментариях все чаще проскальзывал жаргон шестидесятых: «Что, на серьезе?», «Потрясно!» и уж совсем атавизм — «Клево!». У меня адвокат, который разговаривает, как администратор рок-группы «Грейтфул Дэд». И все-таки я была рада иметь его в своих защитниках.

Закончив разговор, он вернул мне телефонную трубку, широко улыбнулся и сказал:

— Мы замочим этих недоносков.

И он начал выстраивать свою стратегию.

Покинув офис Толлмена, я сразу позвонила Марджи в Нью-Йорк и посвятила ее в подробности открытий, сделанных Лиари в Пелхэме.

— Вау! — воскликнула она. — Люди Хосе Джулиа будут в восторге.

— Ты думаешь, они на это купятся? — спросила я.

— Ты шутишь? Да сожрут с потрохами. Это как раз то дерьмо, которым они кормятся. Я сейчас же свяжусь с ними, скажу, что мы готовы, и посмотрим, на какой день они смогут нас пропихнуть.

— Меня все-таки беспокоит, выдержу ли я дебаты с этим парнем.

— Когда они вызовут тебя в Нью-Йорк, мы договоримся, и ты приедешь на день раньше, чтобы мы могли провести парочку репетиций, сделать из тебя красотку и подготовить к бою с этим ублюдком.

И тут она начала рисовать мне свою стратегию.

Я поехала домой. На подъездной аллее мне снова пришлось резко ударить по тормозам. Входная дверь в очередной раз была изуродована красной краской. Только граффити несколько изменилось. Слово ПРЕДАТЕЛЬ вернулось… но к нему было добавлено: УБИРАЙСЯ НЕМЕДЛЕННО.

На этот раз шока не было. Во мне закипела ярость… особенно когда я увидела, что на фасаде разбиты все окна. Я припарковала машину. В дом зашла через заднюю дверь. Я старалась сохранять спокойствие. Подняв телефонную трубку, позвонила стекольщику. Он ответил сразу и сказал, что уже едет. Пока я ждала его, меня вдруг охватило острое желание побыть одной, уйти ото всего и от всех.

Поэтому я позвонила отцу и сказала, что исчезну на несколько дней.

— Почему бы тебе не исчезнуть в Берлингтон? — спросил он.

— Я должна побыть совсем одна, — ответила я.

— Понимаю, — тихо произнес он.

— Пожалуйста, не принимай это на свой счет.

— Нет-нет, даже не думай. Я просто хотел, чтобы ты знала, что двери моего дома открыты для тебя и днем и ночью…

— Я знаю, отец. Ты был просто на высоте все это время…

— Каждый раз, когда я читаю какую-нибудь статью о тебе или слышу голос этого лицемерного моралиста в очередном интервью, где он рассуждает о том, как Иисус простил ему предательство своей страны, я думаю только об одном: если бы только я не сказал ему тогда…

— Отец, это бессмысленно… и никому из нас от этого легче не станет.

— Куда ты поедешь?

— Туда, где меня не найдут.

Стекольщик появился через полчаса.

— Вы точно не участвуете в местном конкурсе на популярность? — спросил он.

— Вроде бы нет.

— Планируете остаться?

— Думаю, я поддамся на угрозы и исчезну на время.

— Тогда, если не возражаете, могу вам кое-что предложить… тогда уж точно никто не испортит вашу дверь…

Он поделился со мной своей идеей. Я мрачно улыбнулась и сказала:

— Делайте.

Пока он работал, я собрала чемодан, сложив и одежду, которая могла мне понадобиться для интервью в Нью-Йорке через несколько дней. Мои сборы прервал звонок домашнего телефона. Я сняла трубку.

— Я не вовремя? — спросила Алиса Армстронг.

— Да, — сказала я. — Мне нечего тебе сказать.

— Я не хочу объясняться, — продолжила Алиса, — или просить у тебя прощения. Я просто хочу попытаться прояснить, почему это произошло.

— Для меня это звучит как объяснение.

— Никто из нас никогда не задумывался о том, во что это выльется. Но…

— Кажется, понимаю. Поначалу вы оба думали, что это дружба. А может, ты хотела заполучить Дэна только для постели?

— Пару месяцев назад мы встретились за ланчем…

— Только ланч?

— Поначалу да.

— Если бы это был только ланч, Дэн сказал бы мне. Что особенного в ланче с другом семьи, верно?

— Хорошо, это был не просто ланч после второй встречи…

— Как же все началось?

— Ханна, тебе вряд ли захочется это знать…

— Я задаю вопрос, очевидно, мне хочется знать ответ. Итак, как это началось?

— Я обратилась к Дэну по поводу хронической проблемы с плечевым суставом.

— Ах, плечевым суставом? Неужели?

— Профессиональная болезнь иллюстраторов.

— И что, все иллюстраторы потом спят со своими ортопедами или это случается только с ортопедами — мужьями лучших подруг?

— Я не собиралась влюбляться. И он не собирался.

— О, так это любовь, что ли?

— Неужели ты действительно думаешь, что Дэн просто так ушел бы от тебя?

— Как трогательно знать, что он это сделал из-за любви.

— Послушай, я не прошу твоего понимания. Я просто хотела объяснить…

— Ты хочешь моего прощения, так ведь?

— Я этого не говорила.

— Тогда в чем смысл этого звонка?

— Мне плохо… я виновата… я…

— Извинения не принимаются, — сказала я и положила трубку.

Сев на кровать, я больно закусила указательный палец — чтобы не закричать, не схватить первый попавшийся под руку предмет и не швырнуть его в окно. Но даже притом что внизу работал стекольщик, готовый починить разбитые окна, что-то меня все-таки остановило. Может, это была холодная, тупая ярость, которая подавила подступившую истерику.

Я заставила себя подняться. Закончила сборы. Обошла дом, проверила, все ли окна закрыты. Написала записки молочнику и разносчику газет, сообщив, что до середины следующей недели не буду нуждаться в их услугах. Потом позвонила Марджи и сказала, что отправляюсь куда глаза глядят.

— Но к понедельнику ты вернешься в Нью-Йорк? — спросила она.

— Я буду.

— Прошу, не забирайся слишком далеко. Программа будет записываться во вторник ранним вечером, и это означает, что у нас в запасе будет только тридцать шесть часов, чтобы подготовить тебя к схватке с Джадсоном.

— Я успею, — сказала я.

— Голос у тебя жуткий. Что, еще одна бессонная ночь?

Я рассказала про звонок Алисы Армстронг.

— Ничуть не удивлена, — сказала Марджи.

— Почему, черт возьми?

— Потому что она явно страдает от огромного чувства вины, тем более что она была твоей подругой, а это в десятки раз усугубляет вину. От нее ведь тоже муж уходил, так что кому, как не ей, знать, что ты сейчас переживаешь.

— Это слабое утешение для меня.

— Дорогая, тебя сейчас никто и ничто не утешит. Но ты ведь и сама это знаешь, я права?

— Боюсь, что да.

— Все, ладно, иди, прячься на уик-энд… но не отключай свой сотовый, чтобы я могла дозвониться тебе в любое время. Ты же знаешь, какая я психопатка.

Я понесла чемодан к машине. Брендан уже вставил новые стекла, удалил старое граффити. Вместо него, как мы и договаривались, он выписывал красной краской: ВЫ ПОБЕДИЛИ… Я УЕХАЛА.

— Теперь уж точно отстанут от вас, — сказал он.

— Сколько я вам должна? — спросила я.

— Сорок баксов достаточно.

— Но в прошлый раз было триста.

— А теперь — работа за счет заведения.

— Это очень великодушно, но совсем не обязательно.

— Обязательно.

Я нашла убежище недалеко от дома — всего в нескольких часах езды к северу, в маленьком отеле на острове Маунт-Дезерт. Было начало мая, межсезонье, так что проблемы с комнатой не возникло.

Отель был слегка обветшалый, и интерьер не поражал воображение. Зато кругом царила чистота, и пляж был в двух шагах, и многочисленные прогулочные тропы, а в моей комнате стояло очаровательное старинное кресло с оттоманкой, куда так и хотелось завалиться с книжкой. Я приехала перед самым заходом солнца. Зарегистрировалась и тотчас отправилась к берегу, встала на песке и долго смотрела на Атлантику. Что бы ни случилось на следующей неделе, думала я, все равно я справлюсь, найду, чем заполнить свою жизнь. Я повторяла, как мантру: «Все получится», но слова казались пустым звуком. Я не сдавалась. Хотя теперь у меня не было дома, где всегда ждали, не было детей, которым можно было позвонить, и рядом никого…

Все, довольно.

Я прошлась по берегу. Повернула к отелю, продолжая уговаривать себя, что надо отвлечься, устроить себе отдых, не думать ни о чем.

Черта с два. Но я все равно пыталась. За эти дни мне удалось одолеть три романа. Я устраивала себе долгие прогулки, включая восхождение на вершину горы Маунт-Дезерт. Я ни разу не включила телевизор, не открыла ни одной газеты или журнала, а мой портативный радиоприемник был настроен на волну местной радиостанции классической музыки, которая никогда не прерывалась выпусками новостей. Я нашла рыбный ресторанчик в Бар-Харбор, где ужинала каждый вечер, с книгой и бокалом вина, и хозяин не задавал мне вопросов, почему я здесь и одна, зато каждый раз угощал ликером за счет заведения.

Свой сотовый телефон я держала отключенным, лишь два раза в день проверяла голосовую почту. Среди оставленных сообщений были настойчивые просьбы об интервью от журналиста «Портленд пресс геральд» («Вы должны напрямую объясниться с жителями Портленда», на что я мысленно отвечала: «Нет, я ничего им не должна»). Был какой-то безумный звонок от незнакомой женщины, которая отказалась назвать свое имя, но прошипела: «Я рада, что тебя выгнали из школы. Мы не хотим, чтобы такие шлюхи учили наших детей». (К счастью, это был единственный психопатический выпад, хотя он и расстроил меня, тем более что я терялась в догадках, где она раздобыла номер моего телефона.) Было несколько взволнованных сообщений от отца, но, когда я перезвонила ему в субботу вечером, он, кажется, успокоился и еще раз подтвердил, что, как только все уляжется, они с Эдит ждут меня в гости.

Марджи звонила лишь дважды — в первый раз, просто чтобы сказать «привет» и узнать, не заселилась ли я в «мотеле с тараканами», а потом сообщила информацию по моей поездке в Нью-Йорк, организованной людьми Хосе Джулиа.

— Они оплачивают тебе сто пятьдесят долларов в сутки за отель, питание и прочую ерунду, хотя в понедельник ты останавливаешься на квартире и ужинаешь со мной.

— Почему ты не позволишь мне пригласить тебя в ресторан?

— Будет проще, если мы поедим у меня, — сказала она.

— Что ты хочешь этим сказать? — с подозрением спросила я.

— Я хочу поесть дома, тебя устраивает?

Ее тон был категоричным, и я решила не спорить.

— Как скажешь.

— Бен, мой помощник, встретит тебя в отеле и привезет ко мне в офис для инструктажа. Он будет помогать Рите — это номер два в моей команде. Тебе она понравится. Настоящая акула пиара, ненавидит религиозных идиотов и очень хочет, чтобы ты размазала этого Джадсона. Так что готовься к серьезной накачке со стороны мисс Риты. Да, и последнее: я еще раз обговорила с людьми Хосе Джулиа, как все это будет обставлено. Они все согласовали, получили добро…

— И ты думаешь…

— Я снова звонила твоему детективу Лиари. Он вполне уверен в том, что у нас все получится. Конечно, в таких делах… риск есть. Если что-то пойдет не так, нам придется туго. Но если дело выгорит…

— Я начинаю нервничать, — сказала я.

— Это понятно, — отозвалась Марджи. — Предстоящие два дня определенно будут горячими.

И все-таки мне удалось хорошо выспаться напоследок. В день отъезда я проснулась в семь утра, в последний раз прогулялась по берегу, после чего тронулась на юг, настроившись на трехчасовую дорогу до Портленда. Когда до аэропорта оставалось миль десять, я посмотрела на часы и убедилась в том, что у меня в запасе есть немного времени. Поэтому я свернула с автострады на Фалмут, проехала по шоссе 88, снижая скорость по мере приближения к дому, и заехала во двор. Граффити ВЫ ПОБЕДИЛИ… Я УЕХАЛА никто не дополнил. Все окна были целы. Тактика сработала. Мой дом оставили в покое.

Я не стала проверять почтовый ящик. Вырулив со двора задним ходом, поехала в аэропорт. Там я оставила машину на длительной парковке, зашла в здание терминала и зарегистрировалась на рейс до Нью-Йорка.

Я не боюсь перелетов, но в тот день при малейшей тряске у меня потели ладони, и в животе все переворачивалось. Закрыв глаза, я убедила себя в том, что веду себя до смешного нелепо. Этими самолетами управляют компьютеры, и им нипочем даже сильная турбулентность. Но, конечно, не заоблачные ветра заставляли меня нервничать. Во мне говорил страх перед тем, что меня ожидало в следующие два дня.

В аэропорту меня встречал с именной табличкой мужчина в костюме и черной шоферской кепке. Мы пересекли мост Пятьдесят девятой улицы, и перед нами открылся Манхэттен с его головокружительным видом на небоскребы. Я с интересом разглядывала улицы, пытаясь возбудиться от мысли, что нахожусь в Нью-Йорке. Но вместо возбуждения испытывала лишь ужас.

Когда я приехала в отель, в лобби меня уже ждал Бен Чемберс. Это был невысокий нервный парень лет под тридцать, который, тем не менее, излучал обаяние крайне уверенного в себе человека.

— Вы здесь, это здорово, просто здорово. И мы все ждем вас в нашем офисе. Скажем, если мы встретимся здесь через полчаса? Вы будете готовы, да?

Мой номер был просторный и безликий, но с великолепным видом на город и Ист-Ривер. Я быстро распаковала свой чемодан и спустилась вниз раньше назначенного времени. Чему Бен был очень рад.

— Это хорошо, это очень хорошо, потому что у нас так много дел. И у нас в запасе всего два часа, потому что Марджи ждет вас на ужин в семь.

— Как она? — спросила я.

Бен Чемберс лишь нервно передернул плечами:

— Я бы так сказал: она настоящий боец.

Это звучало угрожающе.

Офис Марджи находился всего в двух кварталах, и, поскольку был ясный день поздней весны, мы прошлись пешком. Или, по крайней мере, я пыталась идти, в то время как Бен рассекал поток пешеходов беспощадным галопом. Позади осталась Шестая авеню, и вот мы вошли в старое приземистое офисное здание в стиле 1940-х годов на Сорок седьмой улице. Агентство «Марджи Синклер Ассошиэйтс» занимало небольшую анфиладу на одиннадцатом этаже — четыре комнаты с развешанными по стенам постерами в рамках, фотографиями прошлых пиар-кампаний и многочисленных клиентов; декор был простым, стильным, функциональным.

Меня провели в комнату для совещаний, где я нос к носу столкнулась с Ритой. В отличие от Бена, ее было слишком много, но двигалась она на удивление легко. Ее голос звучал, как гудок парохода в тумане; голова казалась огромной, усиленная объемной копной крепких черных завитков. Рукопожатием она напоминала костоправа, а взглядом — строгого судью.

— Знаешь, что я подумала, когда прочитала книгу этого говнюка? — сказала она, жестом указывая на один из стульев, расставленных вокруг длинного стола. — Нет ничего хуже, чем возродившийся в вере христианин, играющий скелетами в шкафах других людей.

Принесли кофе, и, сделав три глотка, Рита сказала:

— Ладно, начнем работать.

В течение следующих двух часов меня подвергли истязанию, после которого я чувствовала себя просто выпоротой. Рита, в роли обвинителя, и Бен, встревающий с дополнительными вопросами, сообща пытали меня, прощупывали, провоцировали и заманивали в ловушки. Поначалу эта словесная атака здорово нервировала. Настолько, что я даже поверила, будто они на стороне Джадсона. Разумеется, на то и был расчет. Издеваясь надо мной, постоянно сбивая с толку, разбивая в пух и прах все мои доводы и объяснения, они одновременно закаляли меня, готовили к худшему из того, что можно было ожидать от Хосе Джулиа и Джадсона. От этого агрессивного перекрестного допроса у меня голова шла кругом. После полуторачасовой инквизиции Рита сделала короткую паузу и спросила:

— Ну как, весело?

— Вы напугали меня до смерти, — сказала я.

— Так и задумано. Лучше сегодня обделаться, чтобы завтра тебя уже ничто не проняло.

— Ты думаешь, он действительно будет забрасывать меня такими вопросами?

— Ты шутишь? — удивилась Рита. — Хосе Джулиа — признанный король подставы. Есть всего две причины, почему он хочет видеть тебя в своей программе. Первая: твоя пропавшая дочь и вероятность того, что она стала жертвой своего женатого любовника-доктора; и вторая: устроить между тобой и твоим бывшим любовником соревнование по обливанию грязью, чтобы вы сцепились, выясняя, кто и что делал. Если у него это не получится, он, возможно, задаст тебе вопрос, занималась ли ты с этим парнем оральным сексом. Во всяком случае, постарается намекнуть…

— Великолепно, — тихо произнесла я.

— И перестань меня бояться, — сказала Рита, — ты неплохо справляешься с задачей, если учесть, сколько говна мы на тебя вылили. Запомни одно: твоя минута славы будет длиться всего десять минут, и, если ты не собьешься, этого времени тебе вполне хватит, чтобы представить свою версию событий.

— Ну что, пройдемся еще разок?

Мы повторили импровизированное интервью, оттачивая мои ответы, отрабатывая контрудары и отбивая заковыристые вопросы, и Бен теперь сосредоточился на моих жестах, осанке и дурной привычке (как он заметил) закусывать губу в минуты волнения.

— Ни при каких обстоятельствах ты не должна этого делать во время интервью, — сказал он. — Иначе ты будешь выглядеть напряженной, и все подумают, что тебе все-таки есть что скрывать. Всегда смотри Джадсону только в глаза. Не отводи взгляд — никогда. А с Хосе держись предельно вежливо и расслабленно, даже когда он начнет загонять тебя в угол А он непременно начнет. Ему за это платят.

В половине седьмого Рита посмотрела на часы и сказала:

— Время летит незаметно, когда веселье в разгаре. Нам пора сворачиваться, иначе Ее Королевское Высочество съест меня живьем за то, что я тебя задержала и вовремя не доставила к ней. Ее Королевское Высочество требует от своих подданных, чтобы ее гости прибывали в назначенное время.

— Мы продолжим завтра в десять утра, — сказал Бен. — И до начала записи в пять успеем провести еще пару репетиций. Мне зайти за тобой в отель, скажем, без четверти десять?

— Думаю, я сама доберусь, — улыбнулась я.

— Послушай, она же из Мэна, — сказала Рита, — у нее наверняка в багаже припасен компас…

В такси Рита сказала:

— Ее Королевское Высочество говорила мне, что ты ее давняя подруга.

— Нашей дружбе тридцать шесть лет.

— Впечатляет, черт возьми. Что ж, она на редкость преданная подруга.

— Даже притом что Королевское Высочество?

— О, она в курсе, что мы ее так называем. Даже поощряет это.

— Не сомневаюсь.

— Удивительно, насколько жесткая Марджи в работе, настолько же мягкая в жизни… впрочем, ты и сама это знаешь.

— Еще как. Могу я задать тебе прямой вопрос?

— О ее здоровье?

— Угадала.

Я видела, что она колеблется, так же, как и я, от волнения кусая губу.

— Она взяла с нас твердое слово, что мы ничего не скажем…

— Она уже не может выходить из дому, да?

Она кивнула.

— Насколько все плохо? — спросила я.

— Плохо.

— Насколько?

Она отвернулась и уставилась в окно.

— Я действительно не могу…

— Она моя лучшая подруга, и я обещаю, что ничего ей не скажу.

— Поверь мне, она ведет себя так, будто ничего не происходит, но она знает…

— Знает что?

— Полгода максимум.

Я закрыла глаза и долго молчала. Потом спросила:

— Она сама тебе это сказала?

Рита кивнула:

— Она доверила мне свой секрет. По правде говоря, все и так знают, потому что, когда она несколько раз приходила в офис, было очевидно, насколько тяжело она больна. И к тому же мы постоянно мотаемся к ней домой с папками и бумагами, она ведь категорически отказывается бросать работу.

— Это все, что у нее есть.

— Когда ты увидишь ее сегодня, то испугаешься. Но постарайся не показывать этого. Она не хочет открыто признавать то, что происходит, хотя ты, конечно, заметишь, что она ужасно напугана. А кто бы не испугался? Я бы на ее месте вообще не смогла так держаться.

Ты не можешь этого знать, хотелось мне сказать. Потому что никто из нас не знает, как поведет себя в ситуации, когда узнает, что уже через полгода-год его не станет.

Когда мы подъехали к дому Марджи на Семьдесят второй улице, Рита сжала мою руку и сказала:

— Завтра ты отлично со всем справишься, поверь мне.

— Не будь так уверена в этом.

Поднимаясь на лифте, я мысленно твердила себе: будь естественна… делай вид, что все нормально… не вздрагивай.

У порога ее квартиры я остановилась, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и нажала кнопку звонка. Из квартиры донеслось:

— Открыто.

Ее голос звучал довольно уверенно — я услышала прежнюю Марджи, — и это придало мне сил. Но, как только я открыла дверь, шок едва не сбил меня с ног.

Моя подруга сидела на диване в прихожей — маленькая, высохшая женщина, слегка сгорбленная, с впалыми щеками, почти лысая. Ее глаза и кожа приобрели желтоватый оттенок. Канистра с кислородом стояла возле передвижной капельницы. К ней был подвешен мешок с медицинской жидкостью, который трубкой был соединен с веной на ее руке.

И на фоне этого кошмара — пока я пыталась осознать, что рак заживо съел мою подругу, — мне на глаза попалась переполненная окурками пепельница на низком столике возле дивана.

В ней дымилась раскуренная сигарета, ожидая следующей затяжки. Марджи перехватила мой взгляд:

— Если ты скажешь хоть слово о сигаретах, я вышвырну тебя за дверь.

— Хорошо. Тогда я не скажу ни слова.

Печальная улыбка промелькнула на губах Марджи.

— Что ж, с приветствиями покончено. Но если ты сейчас начнешь утешать меня, я разозлюсь. Так что сегодня давай обойдемся без соплей. Просто пойди и принеси мне водки, ну и себе тоже налей.

Я прошла в маленькую кухню-камбуз и обнаружила бутылку водки возле холодильника.

— Со льдом? — крикнула я из кухни.

— Кто же пьет водку теплой, черт возьми?

Когда я вернулась с двумя стаканами, Марджи уже сидела с кислородной маской на лице, и было слышно, как она сипит, вдыхая чистый воздух. Потом она протянула руку, перекрыла клапан на канистре и взяла свою недокуренную сигарету:

— Теперь я снова могу курить.

Я протянула ей водку. Она слегка затянулась сигаретой. И почти не выдохнула дым. Он, скорее, просочился изо рта.

— Давай закуривай, — сказала она, подталкивая ко мне пачку «Мальборо лайтс». — Я же знаю, ты хочешь.

Я достала сигарету и закурила.

— Великое запретное удовольствие, да? — сказала она, прочитав мои мысли. — Ты что-то не выглядишь привычной умницей.

— У меня голова идет кругом, — сказала я, потягивая водку.

— Из-за завтрашнего мероприятия?

— Не только.

Марджи захрипела, закашлялась и заглушила приступ глотком водки, а следом — кислородом. Когда она сняла маску, то увидела мое испуганное выражение лица и сказала:

— Рита, конечно, проинструктировала тебя: не выказывать никакого беспокойства, отвращения и страха…

— Она ничего не говорила.

— Не пытайся обдурить того, кто всю жизнь дурит других. Рита — потрясающий малыш, фантастический, но она принимает все это слишком близко к сердцу. Как бы то ни было, прежде чем мы разведем тут трагедию и лакримозу — чертовски нравится мне это слово, лакримоза, — знай: я не собираюсь говорить об этом. И под «этим» я подразумеваю ЭТО. Я снимаю это с повестки дня, пока мы не разберемся с нашим делом. Но даже и потом говорить бессмысленно… потому что сказать нечего. Так, с этим все ясно?

Я кивнула.

— Вот и хорошо. Теперь дальше: я заказала на ужин суши, рассудив, что в твоем деревенском штате, откуда ты прибыла, с японской кухней напряженно. Есть возражения против сырой рыбы?

— Как ни странно это прозвучит, но даже деревенская девчонка вроде меня пробовала суши.

— Не перестаю удивляться, какого прогресса мы достигли в этой стране…

Марджи сделала еще глоток водки.

— Ладно, теперь к делу. Видишь вон ту папку на столе? — Она жестом показала на пухлый желтый конверт на обеденном столе возле кухни. — Это вырезки из газет — все, что было написано о тебе за последние две недели. Большую часть ты, наверное, не видела, поскольку, как сама говорила, с недавних пор по какой-то странной причине отключилась от средств массовой информации и Интернета.

— Это правда. Но, похоже, я многое пропустила.

— О, глупость всей этой истории вышла за рамки приличий. Чак Канн уже выжал из нее четыре колонки, и каждый неоконсервативный мудрец в этой стране — от Коултер до Брукса и Кристола[67] — воспользовался шансом облить тебя грязью и лишний раз подчеркнуть, что ты воплощаешь в себе всю аморальную и гедонистическую сущность шестидесятых. Одни стыдят тебя за отказ просить прощения, другие анализируют, способно ли наше поколение отвечать за свои поступки, и, кстати, есть даже парочка статей в твою поддержку… но они напечатаны в левых малотиражных изданиях вроде «Нейшн» и «Мазер Джоунс», которые в основном адресованы новообращенным. В любом случае, я бы хотела, чтобы ты прочитала все…

— В этом нет необходимости. Я уже в курсе того, что обо мне наплели. И больше не желаю читать о своих грехах.

— Как знаешь. Я просто хочу, чтобы ты знала содержание этих статей, на случай, если Джулиа или Джадсон выудят какую-нибудь цитату…

— Я уже решила, как отвечать на это.

— Поделись.

— Они вправе писать обо мне все что угодно. И хотя я могу и не соглашаться, я все равно это принимаю. Но моя совесть чиста в том, что касается законности моих поступков.

Она задумалась.

— Неплохо. Но это помойное телешоу, а не конституционный Конвент 1787 года, и, если ты начнешь выступать, как Томас Джефферсон, это не прокатит. Поэтому я предлагаю следующее…

Мы еще раз пробежались по сценарию, внося последние штрихи, выявляя потенциально слабые места, ужесточая мои возражения и аргументацию.

Принесли заказанную еду. За суши мы почти не разговаривали. По обоюдному молчаливому согласию мы старательно избегали больной темы — Марджи просто спросила, легче ли мне стало после уик-энда в Мэне, и лишь однажды вслух задалась вопросом, возможно ли такое, что Дэн вдруг одумается и вернется домой.

— У него «любовь», — сказала я. — И с чего вдруг он побежит обратно к той, которая не только предала его, но и выставила посмешищем в глазах приятелей по гольф-клубу?

— Вряд ли он улучшил свой имидж, когда ушел от тебя к твоей лучшей подруге.

— Наоборот, теперь он выглядит настоящим мачо, ведь его добиваются сразу две женщины. Что может быть лучше для его эго?

— Знаешь, я всегда думала, что Дэн — один из тех редких мужчин, у которых отсутствует эго.

— Он хирург, и у него, разумеется, есть эго. Проблема в том, что он всегда скрывал его. До последнего времени — пока я наконец не дала ему шанс воспользоваться им против меня.

— Ты опять взялась за самобичевание.

— Ну, что еще нового?

Мы управились с суши, щедро запивая его водкой, после чего вернулись к работе над интервью. Ближе к девяти вечера Марджи заметно сникла — последние силы, которые в ней еще оставались, стали покидать ее.

— Думаю, мне лучше лечь, — сказала она, прикладываясь к подушке, еще более жалкая, чем прежде.

— Давай я помогу тебе.

— Еще не хватало. Позволь мне сохранить хотя бы каплю достоинства. Но, прежде чем ты уйдешь, запомни две вещи, которые тебе пригодятся завтра. Первое: ты здесь жертва, но тебе нужно пройти по тонкой грани, не давая себя опустить и в то же время не опускаясь до истерики. Второе: то, о чем мы говорили, по-прежнему прорабатывается, и, похоже, все получится.

— Ты хочешь сказать, что есть сомнения?

— Кое-какие заминки, — сказала она и объяснила, в чем дело. — Завтра мы все узнаем точно.

— А если не сработает?

— Нам остается лишь надеяться, что суд общественного мнения примет твою сторону.

Расставаясь с Марджи, я попыталась обнять ее. Но она решительным жестом остановила меня и сказала:

— Если ты это сделаешь, я совершу какую-нибудь глупость. Например, разревусь. А мне сейчас нельзя раскисать.

Возвращаясь на такси в отель, я попыталась представить себе жизнь без Марджи: как это я проснусь утром, зная, что уже не услышу ее голос в телефонной трубке; сознавая, что вместе с ней ушла часть моей жизни. Неужели это и есть печальная сторона возраста — когда близкие люди уходят один за другим, пока не настает твоя очередь покинуть сцену?

Слезы, которых я все ждала, так и не приходили, хотя я знала, что они будут, но позже. Я обхватила себя руками, пытаясь унять внутренний озноб. Усталость, которую заглушили три дня, проведенные у моря, вернулась, а вместе с ней и какой-то ступор, от бессилия перед страшной реальностью.

В отеле я сразу поднялась к себе в номер и уснула в считаные минуты. Проснулась перед самым рассветом. Открыв шторы, я смотрела на Манхэттен, медленно выплывающий из темноты, навстречу новому дню… дню, которого я ожидала с ужасом.

В десять я уже была в офисе Марджи, готовая к генеральной двухчасовой репетиции. Рита и Бен остались довольны моими успехами, в последний раз напомнив о том, что я должна отвечать коротко и ясно и не забывать про визуальный контакт, какими бы неприятными ни были вопросы.

В полдень они попросили меня исчезнуть на пару часов, что я и сделала, убивая время в музее «Метрополитен», где попыталась отвлечься, любуясь шедеврами старых мастеров, египетскими мумиями и восхищаясь утонченностью французских импрессионистов.

В половине третьего я села в такси и вернулась в отель. В номере я переоделась в элегантный черный костюм, который прихватила с собой по совету Марджи. Затем, поборов искушение закурить, спустилась в лобби. Рита уже ждала меня.

— В машине тебя ждет сюрприз, — предупредила она. — Только не вздрагивай.

Я забралась в лимузин и увидела там Марджи. Она была одета в один из своих лучших деловых костюмов. Он, конечно, висел на ее истощенной фигуре, как на вешалке. Чтобы скрыть землистый цвет лица, она немного переборщила с макияжем.

— Ты что, рехнулась? — воскликнула я.

— Окончательно… и да, мой онколог сделал мне строгое предупреждение. Да пошел он, в конце концов. Я не пропущу это шоу ни за что на свете. Сегодня утром мы получили хорошие новости.

— О?..

— Угадала. Все получилось.

— Ты уверена?

— Послушай, я лишь передаю тебе то, что узнала от людей Хосе Джулиа. Но они сказали, что это верняк.

Рита села впереди, рядом с водителем, и мы тронулись в западную часть города.

— Ты уверена, что сможешь продержаться пару часов без кислородной маски? — спросила я Марджи.

— Послушай только этого скаута, — сказала Марджи Рите.

— Канистра в багажнике, — ответила Рита.

— Но, знаешь, если я вдруг откинусь в студии, у этого Джадсона будет шанс оживить меня, и тут его слава целителя душ взметнется до небес.

— Зараза ты все-таки, — рассмеялась Рита.

— Это точно, — ответила Марджи.

Мы въехали в туннель Линкольна и выскочили где-то в Нью-Джерси. Телестудия шоу Хосе Джулиа находилась на территории технопарка на окраине Сикокуса.

— Вот где Бог создал дырку от задницы, — сказала Марджи, когда мы подъехали к дверям студии. — Рита, дорогая, если я начну умирать здесь, обещай, что отвезешь меня на тот берег, прежде чем я испущу дух. Не хватало еще, чтобы я сдохла в Джерси.

В вестибюле нас ожидала гиперактивная женщина с планшеткой в руках.

— А вы, должно быть, Ханна! — сказала она, энергично пожимая мне руку. — Джеки Ньютон! Координатор программы Хосе!

Она пожала руку и Рите («А вы, должно быть, пиар-агент!») и нервно покосилась на Марджи, которую поддерживал под руку шофер… с канистрой кислорода под мышкой.

— Я ее мать, — сказала Марджи.

Меня тут же потащили в гримерную, где отдали на растерзание толстухе в обтягивающих брюках из лайкры.

— Нервничаете? — спросила она, накладывая мне на лицо слои тонального крема.

— Что, так заметно?

— А кто же не нервничает перед съемкой? Но, честно вам скажу, Хосе — душка. Просто душка. Удивляюсь, вы совсем не пользуетесь подводкой и тушью для ресниц…

Спустя десять минут я сидела в углу зеленой комнаты с Ритой и Марджи, пытаясь сохранять спокойствие. Вдруг ворвалась Джеки Ньютон, с неизменной планшеткой в руках.

— Все супер, десять минут — и начинаем! И наш второй гость уже здесь, так что…

— Он ведь не зайдет сюда? — спросила я нервно.

Джеки похлопала меня по руке, успокаивая:

— Как говорят у нас в Джерси, может, я и тупая, но уж точно не дура. И, учитывая вашу «общую историю», мы подумали, что вам обоим лучше не встречаться до поры до времени. Так что не переживайте, Ханна. Как бы то ни было, пробежимся еще разок по сценарию. Ваше выступление рассчитано ровно на десять минут. Нам нужно, чтобы вы подписали вот это согласие на съемку. И хорошая новость: мы решили вставить ваш сюжет первым пунктом программы, так что долго ждать не придется. Хосе зайдет к вам с минуты на минуту, просто чтобы поприветствовать и чтобы вы чувствовали себя как дома. Так что к бою!

Как только она отошла от нас, Марджи сказала:

— Знаешь, я никогда не доверяла тем, кто изъясняется восклицательными знаками.

Тут распахнулась дверь зеленой комнаты, и вплыл сам Хосе Джулиа. Разумеется, я видела его прежде на экране — он крутился на телевидении с середины семидесятых, начинал как репортер Эн-би-си, носил длинные волосы и кожаную куртку и хвастался своими либеральными взглядами. С тех пор он пережил несколько реинкарнаций — работал ведущим на разных кабельных каналах, в провальном журнале Эй-би-си, потом заделался журналистом-критиком, прежде чем, в конце девяностых, нашел свою нишу возмутителя спокойствия и провокатора. И хотя он всегда преподносил себя как «аполитичного» журналиста, тот факт, что ему доверили расширенный эфир на «фокс ньюс», прежде чем он перешел на «Нью Америка кейбл ньюс», однозначно говорил о щедрости его хозяев-консерваторов. Чего стоила патриотическая околесица, которую он нес после событий 11 сентября, или появление его имени на первых страницах газет после того, как он застращал на своей программе имама, заявив ему: «Вы ненавидите наш образ жизни»; тот комментарий был с восторгом встречен в правых кругах. Именно этого я больше всего и боялась — что Джулиа начнет разыгрывать патриотическую карту и терзать меня вопросами о любви к родине.

— О, добро пожаловать, Ханна Бакэн! — радостно воскликнул он, ринувшись прямо на меня.

Как ни противно мне это признавать, но для мужчины на пороге шестидесяти он выглядел безупречно: черный костюм с иголочки, сливочного цвета рубашка и сдержанный галстук в горошек, богатая черная шевелюра, слегка взъерошенная, густые усы а-ля Сапата[68] и улыбка на тысячу ватт. Всем своим видом он демонстрировал хороший вкус в одежде и отличную спортивную форму.

— Я так счастлив видеть вас здесь, — сказал он, протягивая для пожатия сразу обе руки. — Просто счастлив. Вы рады, что находитесь у нас?

— Э… честно говоря…

— Я знаю! Знаю! Тот человек! Я не могу сказать, что осуждаю вас, но, как только мы перейдем в студию, у вас будет возможность высказаться начистоту — и на национальном телевидении. Да мы тут устроим настоящий «дилерз чойс», как в покере! В самом деле, Ханна, ведь истинная цель нашего шоу… повеселиться.

Повеселиться? Он действительно сказал повеселиться?

— Вот именно, — сказал, он, прочитав мои мысли. — Потому что хотя мы и будем касаться весьма щекотливых личных аспектов… конфронтация и катарсис — что может быть забавнее, верно? И одна из причин, почему я всегда выступаю за то, чтобы это шоу записывалось без зрительской аудитории, состоит как раз в том, что схватка проходит куда острее, когда нет толпы, криками подбадривающей соперников.

Я кивнула.

— Так что, если хотите разозлиться там, в студии, злитесь. Хотите сказать ему все, что о нем думаете, — говорите. Идет?

— Идет, — ответила я.

— У вас все получится. Я знаю. Увидимся в пять.

И он выплыл из комнаты.

Я повернулась к Марджи и прошипела:

— Я ухожу.

— Нет, ты остаешься, — прошипела она в ответ.

— Он собирается устраивать какое-то фрик-шоу. Особенно если учесть, что ему он наговорил то же самое, что и мне. «Если хочешь злиться, злись. Заткни ее. Обзови ее шлюхой!» Я буду выглядеть идиоткой…

— Обратного хода нет, — сказала Рита, схватив меня за запястье и крепко сжав его. — Жребий брошен. И ты сделаешь то, что…

Я встала. Рита силой усадила меня обратно.

— Ханна, это твой единственный шанс восстановить справедливость. Если ты сейчас уходишь, cause celebre[69] умножается на десять. Ты идешь на программу — у тебя появляется шанс закрыть это дело, вернуться в прежнюю жизнь. Что ты выбираешь?

Вмешалась Марджи:

— Если ты посмеешь уйти, я умру на месте, и мой призрак будет преследовать тебя до конца твоих дней.

— Это не смешно, — сказала я.

— А я и не шутила.

Вернулась Джеки — все с той же планшеткой и восклицательными знаками, которые так и сыпались из нее.

— Момент истины, Ханна! Готова к бою?

Я с трудом поднялась, испытывая головокружение. Если бы я упала в обморок, если бы мне стало дурно…

Я бы никогда не простила себе этой минутной слабости.

— Я готова, — твердо сказала я.

Марджи взяла меня за руку:

— Ты справишься.

Я последовала за Джеки в студию. По дороге она сказала:

— Мы не можем пригласить вашу группу поддержки, поскольку Хосе категорически против посторонних лиц в студии — только съемочная бригада и участники. Но в зеленой комнате установлен монитор, и они смогут наблюдать за происходящим.

Декорации были очень простыми. Высокий стул наподобие трона для ведущего, два узких кресла друг против друга по обе стороны низкого столика. На голубом заднике красовался логотип «ХОСЕ!». Ко мне подошел звукорежиссер с беспроводным микрофоном, закрепил его на лацкане моего пиджака и попросил спрятать аккумуляторную батарейку во внутренний карман. Мне показали мое кресло, и я села, пару раз меняя позу ног, чтобы расположиться поудобнее. Подоспела гримерша, подправила огрехи в макияже, проявившиеся в последние полчаса. Я закрыла глаза, пока она припудривала мне щеки и нос. Когда я открыла их, передо мной сидел Тобиас Джадсон. Я невольно дернулась. Вблизи он выглядел еще более кряжистым, чем на фотографии. Сейчас ему как раз припудривали лысую макушку, и в стеклах его очков без оправы отражались блики света. Наши глаза встретились на мгновение. Он поприветствовал меня коротким кивком головы. Я кивнула в ответ, и мы оба отвернулись. На столике перед Джадсоном лежали две книги — его автобиография и Библия.

Вышел Хосе Джулиа, за ним хвостом увивались его личная гримерша и режиссер, нашептывающий ему на ухо последние инструкции.

— Понял, понял, — сказал Джулиа, взгромоздившись на свой трон. Он заглянул в записи, проверил звук, попросил приблизить телесуфлер на пару футов, сверил часы. На своих гостей он не обращал никакого внимания.

Когда режиссер дал команду тридцатисекундной готовности, Джулиа удостоил нас взглядом, широко улыбнулся и сказал:

— Шоу начинается!

— Двадцать секунд, десять секунд, пять, четыре, три, две…

Вспыхнули огни, режиссер подал сигнал Джулиа, который уставился прямо в камеру и начал читать с телесуфлера.

— Добрый вечер, Америка! Сегодня в нашей программе — проклятие тучной женщины, чей роман с персональным тренером закончился убийством. И что бывает, когда падчерицы выходят замуж за своих отчимов? Но прежде… представьте, что у вас был запретный роман с мужчиной тридцать лет назад — и вы же помогли своему возлюбленному бежать из страны, в то время как его разыскивало ФБР. Представьте, что этот человек, ныне пересмотревший собственные убеждения, пишет книгу о своем прошлом, вытаскивая тот самый скелетик из вашего шкафа. Как бы вы отреагировали на это? Вот с такой дилеммой столкнулась Ханна Бакэн, замужняя учительница из штата Мэн, чье прошлое разворошил в своей новой книге ведущий радийного ток-шоу из Чикаго Тобиас Джадсон. И Ханна всерьез оспаривает версию Тоби, утверждая, что он силой втянул ее в эту авантюру… между тем Тоби пишет, что она была так влюблена в него, что не колеблясь вызвалась помочь ему бежать от правосудия. Что ж, друзья, у нас классическая ситуация: его слово против ее слова, — и сразу после рекламной паузы мы сможем выяснить, кто же здесь говорит правду. Оставайтесь с нами!

Свет в студии опять погас.

— Тридцать секунд! — скомандовал режиссер.

Джулиа снова игнорировал нас, потягивая воду. Я посмотрела в сторону Джадсона. Я видела, что он наблюдает за мной, отмечая мою нервозность. Он адресовал мне легкую сардоническую усмешку, словно говоря: я тебя сделаю.

— Десять секунд, пять, четыре, три, две…

Вспыхнули прожектора.

— И снова здравствуй, Америка! В правом углу нашей студии Тоби Джадсон, известный радиоведущий из Чикаго и автор книги «Я больше не марширую». В левом углу Ханна Бакэн, школьный учитель из штата Мэн, жена, мать двоих взрослых детей. Это ее роман с Джадсоном стал новостью национального масштаба в свете любовной связи ее дочери со знаменитым доктором Марком Маккуином и последующим исчезновением девушки. Мы говорили о деле Элизабет Бакэн в нашей предыдущей программе. Прежде чем мы начнем, Ханна, позвольте просто спросить: как вы считаете, доктор Марк Маккуин мог причинить вред вашей дочери?

Рита предупреждала, что этот вопрос обязательно прозвучит, так что я точно знала, как на него реагировать.

— Видите ли, Хосе, — сказала я, устанавливая пресловутый визуальный контакт. — Каждый из родителей, кто нас сейчас смотрит, знает, что нет ничего страшнее, чем пропажа твоего ребенка. И пока моя дочь не будет найдена живой и невредимой, моя жизнь будет омрачена трагической неизвестностью. Я должна верить, что она по-прежнему жива и ее здоровью ничего не угрожает.

— Но все-таки, как вы думаете, доктор Маккуин может быть причастен к ее исчезновению?

— Это вопрос к полиции, Хосе.

— Но полиция по-прежнему считает Маккуина главным подозреваемым в деле. Тоби Джадсон, зная о той боли, которую сейчас испытывает Ханна Бакэн в связи с пропажей дочери, вы полагаете, это подходящий момент для публикации вашей книги?

Широкая улыбка Джадсона в сторону Хосе Джулиа.

— Хосе, позвольте мне с самого начала нашего разговора сказать о том, что мое сердце переполнено сочувствием к Ханне Бакэн в связи с ее трагедией, и я каждый день молюсь за счастливое возвращение Элизабет домой. Но я также должен отметить, что у меня никогда не было намерений раскрывать имя миссис Бакэн как женщины, которая помогла мне бежать в Канаду. В книге я вывел ее под псевдонимом…

— Но наверняка вы знали, что кто-нибудь да вычислит прототипа…

— Псевдоним был предназначен для того, чтобы защитить ее личность. Если вы хотите показывать пальцем, Хосе, вам следует начать с Чака Канна, который и раскрыл тайну на своем веб-сайте.

— И все-таки вы были непримиримым радикалом шестидесятых, не так ли?

Еще одна снисходительная улыбка от Джадсона.

— Я бы сказал, самым упертым из твердолобых левых, — ответил он и тут же начал объяснять, что за обстоятельства привели его в Мэн, рассказывать про то, как мой отец направил его ко мне, потом про coup de foudre, младенца в кроватке, на глазах у которого мы занимались любовью (Хосе особенно понравилась эта деталь), и, конечно, как я настояла на том, чтобы отвезти его в Канаду.

— Довольно насыщенная история, Тоби, — сказал Джулиа. — Адюльтер. Радикализм шестидесятых. Пособничество серьезному преступлению. Любовь с первого взгляда. Ночной марш-бросок через границу. Неудивительно, что ваша книга уже стала бестселлером! Ханна Бакэн, что ваш муж думает обо всем этом?

— Понятное дело, он расстроен, — сказала я, глядя ему в глаза.

— Настолько расстроен, что ушел от вас после тридцати лет брака.

Я уже была близка к тому, чтобы закусить губу.

— Боюсь, так оно и есть, Хосе.

— И никаких шансов на примирение, поскольку теперь он живет с вашей лучшей подругой? Или, вернее сказать, бывшей лучшей подругой? Никогда не думал, что в Портленде, штат Мэн, бушуют страсти, как в Пейтон-плейс[70]! Но если серьезно, Ханна, что вы думаете о представленной Джадсоном истории вашего любовного романа?

— В ней полно лжи и искажения фактов. Но самой большой ложью…

Джулиа перебил меня:

— Да ладно, ведь ваш отец действительно направил его к вам?

— Да.

— И вы запали на него, верно?

— Это было временное увлечение…

— Которое увлекло вас обоих в постель, так?

— Ммм… да.

— И в той же комнате находился ваш ребенок?

Боже, все шло не по плану.

— Да, но…

— И вы действительно отвезли его в Канаду?

— Все это так, Хосе. Я никогда и не отрицала ни одного из перечисленных фактов…

— Вы просто отказались попросить прощения за них. В отличие от Тоби, который написал целую книгу, в которой покаялся и провозгласил свой патриотизм и возрождение к христианской вере.

— Я попросила прощения у тех людей, кто мне дорог: моего мужа…

— Что ж, похоже, ваш муж не принял прощения.

— Могу я задать вопрос Ханне? — встрял Джадсон.

— Прошу, — сказал Джулиа.

— А вы попросили прощения у Бога?

— В отличие от вас, я не общаюсь с Богом, — ответила я.

— Возможно, стоит начать, — сказал Джадсон.

— А вам, возможно, стоит покончить с враньем, — услышала я собственный голос.

— Вы только что назвали Тобиаса Джадсона лжецом, — воскликнул Джулиа, в восторге от такого поворота в разговоре.

— Совершенно верно. То, что он написал про поездку в Канаду, — полная ложь.

— Но вы же только что признались, что отвезли его в Канаду, — сказал Джулиа.

— Под давлением. Он угрожал мне, что раскроет наш тайный роман, угрожал, что, если его схватит ФБР, выдаст меня как сообщницу, угрожал…

Джадсон перебил меня:

— Я не стану терпеть, чтобы меня называла лжецом женщина, которая отказалась признать свою вину, свою…

— Признать свою вину? Признать свою вину? — закричала я. — Вся моя жизнь разрушена тобой и твоей подлой низкопробной книжонкой, твоей клеветой, твоей…

— Видите, какой неуправляемой она становится, когда ей бросают вызов, — сказал Джадсон, обращаясь к Джулиа. — И все-таки повторю, что, с христианской точки зрения, покаяние — это путь к искуплению грехов.

— Вы вовсе никакой не христианин, черт возьми, — сказала я.

— Я даже не стану порицать вас за богохульство. Что касается моих отношений с Иисусом Христом — и того, как мне удалось изменить свою жизнь через Его прощение…

— Изменить свою жизнь? — набросилась я на него. — Да ты спекулянт, мошенник, торгующий своей историей «искупления грехов» для продвижения карьеры…

— Я полагаю, что беседа в таком тоне — это уже чересчур, — обратился Джадсон к Джулиа.

— Вы действительно очень обозлены, Ханна, — сказал Хосе.

Я сжала кулаки и начала кусать губу. Я пыталась понизить голос, но меня все равно трясло, пока я говорила:

— У меня была совершенно нормальная, тихая и спокойная жизнь, пока в нее не вернулся этот человек со своими дешевыми обвинениями, своими…

— Вряд ли это можно назвать нормальной жизнью, Ханна, если исчезновение вашей дочери стало новостью национального масштаба. И не думаете ли вы, что мы должны нести ответственность за собственные поступки… даже если они были совершены давным-давно?

— Конечно, но…

— Хорошо, давайте по существу. Вы, Ханна, признаете, что спали с этим парнем много лет назад. Вы признаете, что отвезли его в Канаду, но твердо стоите на том, что он вас заставил это сделать. В то время как вы, Тоби Джадсон, утверждаете, что она это сделала из любви к вам… что все было по ее доброй воле. Так кто же здесь прав, друзья? Оставайтесь с нами — и вы все узнаете. Потому что команда Хосе Джулиа отыскала свидетеля, который был там и знает, кто из них двоих говорит правду! Не переключайтесь!

Приглушили свет. Послышался шум — двое рабочих сцены вынесли кресло и установили его возле трона Джулиа.

— Что за свидетель-сюрприз? — раздраженно спросил Джадсон.

— В свое время узнаете, — холодно произнес Джулиа.

— Меня никто не предупреждал, — возмутился Джадсон.

— Сюрприз на то и сюрприз.

— Вы не можете вот так…

— Тридцать секунд, — крикнул режиссер, и вдруг из-за кулис вышла Джеки, которая вела за руку Билли Престона. Хотя его волосы совсем побелели, а стекла очков стали еще толще, нельзя сказать, что он так уж сильно изменился за прошедшие тридцать лет. Тот же удивленный взгляд, та же чудаковатая улыбка. В тесном синем костюме из плотной шерстяной ткани — привет из шестидесятых, — он напоминал священника баптистской церкви из глубинки. Его глаза радостно вспыхнули, когда он увидел меня.

— Здравствуй, Ханна! — воскликнул он.

— Здравствуй, Билли, — ответила я. — Здорово, что ты смог выбраться.

— Это так круто — оказаться на телевидении…

Из угла послышалось шипение Джадсона.

— Это он? Он? Он не свидетель. Он…

— Пятнадцать секунд, — объявил режиссер.

— Я не останусь здесь…

Джадсон приподнялся в кресле, пытаясь отстегнуть микрофон с лацкана своего пиджака.

— Если вы сейчас уйдете, — невозмутимо произнес Джулиа, — я объявлю, что вы предпочли ретироваться, испугавшись встречи со свидетелем. Вы этого хотите?

Джадсон снова плюхнулся в кресло и нервно заерзал.

— Пять секунд. Четыре, три, две…

Свет. Камера. Мотор.

— И снова здравствуй, Америка! Так кто же здесь говорит правду? Тоби Джадсон, который настаивает на том, что Ханна добровольно отвезла его в Канаду, помогая избежать преследования? Или Ханна Бакэн, которая утверждает, что Тоби вынудил ее к этому, угрожая разоблачением их тайной связи? И вот перед нами наш драгоценный свидетель — Билли Престон, который был очевидцем событий тридцатилетней давности. Добро пожаловать в студию, Билли.

— Я очень рад быть вашим гостем, Хосе, — произнес Билли, кивая головой.

— Итак, Билли, вы старожил Пелхэма, штат Мэн, верно?

— Да.

— И вы страдаете аутизмом, верно?

— Я никогда не считал себя не похожим на других.

— Так оно и есть, Билли, да благослови вас Господь. Я лишь упомянул об этом с той целью, чтобы никто не мог подвергнуть сомнению вашу дееспособность как свидетеля. Потому что вы, хотя и страдаете аутизмом, имеете постоянную работу, не так ли?

— Я мастер на все руки, один на весь Пелхэм. Если у кого проблемы с канализацией, если нужно покрасить дом, сделать ремонт — вызывают меня.

— Это здорово, Билли. Просто здорово. Вы незаменимый человек. Но у вас есть еще одно достоинство, не так ли? У вас потрясающая память, Билли.

— Так говорила моя мама.

— Что ж, давайте проверим вашу память. Кто принес победу во второй игре «Бостон ред сокс» против «Метс» в чемпионате 1986 года?[71]

— Роджер Клеменс.

— По-моему, неплохо. А кто был четырнадцатым президентом Соединенных Штатов?

— Франклин Пирс.

— Как вам это, друзья? Что ж, Билли, если у вас такая феноменальная память, вы, очевидно, вспомните разговор, который подслушали тридцать лет назад… хотя вы должны честно признаться нам кое в чем, Билли. Вы действительно подслушивали, приложив ухо к закрытой двери?

Билли покраснел и засмущался.

— Как однажды сказал Джордж Вашингтон: «Я не могу говорить неправду», — произнес он и хохотнул. — Так что да, я стоял под дверью, когда услышал…

— Стоп, Билли! — воскликнул Джулиа. — Не будем опережать события. Вы ведь были знакомы с Ханной, когда она жила в Пелхэме в 1973 году.

— Совершенно верно. Я знал и ее, и доктора Дэна…

— Ее мужа.

— Да, ее мужа. Мы с Ханной были друзьями.

— Она вам очень нравилась.

Билли снова зарделся и хихикнул:

— Это верно. Кажется, я даже был влюблен в нее.

— Так что когда этот высокий, темноволосый незнакомец по имени Тобиас Джадсон приехал в ваш город, в то время как муж Ханны отсутствовал…

— Мне не понравилось, когда я увидел их целующимися в окне.

— В самом деле? Вы видели, как они целовались?

— Да, в окне квартиры, где они жили в то время.

— И вам это не понравилось?

— Очень не понравилось.

— А после этого вы когда-нибудь видели, чтобы они целовались?

— Нет, но следующим вечером я снова подошел к их дому, заглянул в окно и увидел, как они ругаются.

— Это были те двое, что находятся сейчас с нами, в этой студии?

— Больше в квартире никого не было.

— И что же вы сделали, когда увидели, что они ругаются?

— Понимаете, в квартиру можно подняться по лестнице со двора. Я ступал очень тихо, потом встал под дверью, и мне было слышно все, о чем они говорили.

— И о чем же они говорили, Билли?

— Я слышал, как мужчина…

— Тобиас Джадсон?

— Да, он, — Билли показал на Джадсона. — Я слышал, как он сказал: «Тебе лучше отвезти меня в Канаду, иначе я все расскажу твоему мужу». А потом Ханна сказала: «Я не могу везти тебя, это противозаконно». На что он сказал: «Если здесь появится ФБР, я скажу им, что ты моя сообщница». А она ответила: «Давай говори». Тогда он сказал: «Ты хочешь, чтобы они отобрали у тебя твоего ребенка? Потому что именно так и будет, когда я заявлю, что ты моя сообщница». И тогда она начала плакать и все такое, умоляла оставить ее в покое, говорила, что сын — это самое дорогое, что у нее есть, что она не переживет разлуки с ним. А он сказал: «Тогда тебе лучше отвезти меня в Канаду, или…»

— Я не верю ни одному его слову, это все вранье, — взорвался Джадсон.

— Вранье — плохое слово, — сказал Билли.

— И вы думаете, что американское общество поверит в эту ложь? — возразил Джадсон.

— Это не ложь, — сказал Билли. — Это правда. Я был там. Я слышал, как вы сказали…

— Хосе, это возмутительно… — воскликнул Джадсон.

— А по мне, так это звучит вполне правдоподобно, — сказал Джулиа — Ханна, вы помните, именно такой состоялся разговор?

— Я не колеблюсь ни секунды, — твердо сказала я. — Именно так все и было. У Билли действительно фантастическая память.

— Спасибо, Ханна! — радостно подхватил Билли.

— О, ради всего святого, — взревел Джадсон. — Разве вы не видите, что они заранее сговорились?

— Я не виделся с Ханной с 1974 года, — вознегодовал Билли. — И вам не следует произносить имя Господа всуе…

— Как вы можете принимать на веру слова умственно отсталого человека? — завопил Джадсон.

— Это несправедливо! — Билли побагровел. — Я не слабоумный. Я просто немного другой, вот и все. Но я умею говорить правду, Хосе. И сейчас я говорю правду.

— И мы верим вам, Билли. Мы действительно вам верим. Что ж, друзья, еще одна ложь нашла свое опровержение на шоу Хосе Джулиа! Но не переключайтесь — впереди еще много интересного!

Убрали яркий свет. Джадсон уже был на ногах, срывал с лацкана микрофон.

— Если вы думаете, что есть хотя бы малейший шанс на то, что это шоу выйдет в эфир…

— Я прямо дрожу от страха, — ответил ему Джулиа. — Но если ты горишь желанием подать на нас в суд, милости прошу. Наша команда юристов с превеликим удовольствием обанкротит твою лживую задницу. Спасибо, что пришел на шоу, Тоби.

Джадсон пулей вылетел из студии.

Джулиа повернулся к Билли и сказал:

— Ты был великолепен.

— Правда?

— Лучше, чем можно было ожидать. И к тому же ты помог своему другу избежать больших неприятностей.

— Ты не сердишься на меня, Ханна?

— Конечно нет.

— Даже притом что я нарушил клятву, которую дал тебе…

— Все нормально, Билли.

Пришла Джеки и проводила нас обоих из студии. Когда я подошла к Джулиа попрощаться, он коротко пожал мне руку и снова уткнулся в свои записи, готовясь к встрече с новым гостем. Для него я уже была историей.

Спустя полчаса я сидела на заднем сиденье лимузина с Марджи и Билли (Рита по-прежнему рядом с водителем). Билли остановился в том же отеле, и я вызвалась показать ему город и вообще опекать его до отъезда. Завтрашним вечером он должен был улететь в Мэн. Впереди открылся знаменитый манхэттенский пейзаж. Зрелище впечатляло.

— Вау, ну не чудо ли? — воскликнул Билли.

— Нам тоже нравится, — сухо сказала Марджи.

— Я никогда не летал на самолете, — продолжил он. — Да и вообще почти не выбирался из Мэна, разве что в Нью-Гемпшир, и однажды, еще в школе, ездил в Фенвей-парк. Даже не знаю, как тебя благодарить, Ханна.

— Не стоит меня благодарить, Билли. Благодари детектива Лиари. Это ведь он тебя разыскал?

— Конечно.

Он снова зарделся, и его глазки забегали.

— Ты не будешь сердиться на меня за то, что я стоял под дверью и подслушивал? — спросил он.

— Нет, не буду, — ответила я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Как ты понимаешь, я не дословно воспроизвел ваш с Джадсоном разговор, но я ведь точно передал суть, правда?

Вмешалась Марджи:

— Малыш, ты всех нас спас.

Он расплылся в своей широкой чудаковатой улыбке и спросил:

— Так мы по-прежнему друзья, Ханна?

— Да, Билли, мы по-прежнему друзья.

Глава одиннадцатая

Звонок раздался часов в десять вечера. Это было незадолго до Дня благодарения. Я была дома. Я только что заказала билет на рейс до Парижа и как раз составляла список дел, которые нужно было завершить, прежде чем исчезнуть на три недели. Я методично вносила пункт за пунктом, сокрушенно качая головой, недовольная тем, что приходится составлять списки, когда в мою жизнь ворвался этот телефонный звонок.

Я потянулась к трубке.

— Ханна, это Патрик Лиари.

Прошло месяцев пять с тех пор, как я в последний раз разговаривала с детективом Лиари. Он звонил мне вскоре после моего появления в шоу Хосе Джулиа — узнать, как дела. В то время я испытывала тройственное чувство по отношению к нему — мне по-прежнему было стыдно за тот эмоциональный выпад, меня по-прежнему влекло к нему, и я все еще надеялась на то, что он совершит чудо и отыщет Лиззи. Когда он сделал мне комплимент, отметив, как здорово я вспылила в программе, я сказала:

— Я боялась, что все испорчу.

— Нет, злость сработала, поскольку все увидели, что это праведная злость.

Праведная злость. И это говорит иезуит…

— На самом деле меня спас Билли. Спасибо, что разыскал его.

— Это моя работа.

Потом он сменил тему, сообщив, что готовится к помолвке — со школьной учительницей, с которой встречается уже больше года. Он произнес это будничным тоном, как если бы рассказывал, что за окном его офиса в Бруклине идет дождь. Я ответила так же непринужденно:

— Как я рада за тебя… Надеюсь, ты будешь очень счастлив.

А что еще я могла сказать? В конце концов, пьяную выходку на углу бостонской улицы нельзя было причислить к пантеону смертных грехов. Я вдруг перестала испытывать смущение. Скорее, я была разочарована… и снова накатила грусть одиночества, которое я все сильнее ощущала в последнее время.

Собственно, больше говорить было не о чем. Он сказал, что появилась пара новых зацепок в деле Лиззи, но следы оказались ложными. На днях у них состоялась очередная «беседа» с Маккуином, и он в очередной раз убедился в том, что парень невиновен. «Как я и говорил в самом начале — он, конечно, мерзавец, но не убийца».

— Выходит, остается или самоубийство, или похищение инопланетянами? — спросила я.

— Или она живет где-то под чужим именем, — сказал он. — Страна у нас большая, и затеряться есть где. В любом случае, если будут какие-то новости, ты первой о них узнаешь.

И вот, спустя несколько месяцев, звонок:

— Ханна, это Патрик Лиари. Я не вовремя?

— Нет, все нормально. Но если ты звонишь в столь поздний час…

— Да, есть новости. И как я обещал, тебе сообщаю первой…

— Новость хорошая?

— Нет.

Долгое молчание.

— Лиззи нет в живых? — наконец произнесла я.

— Мы еще не знаем наверняка. Но вчера в реке Чарльз выудили труп. Женщина, около тридцати, как говорят судмедэксперты. Предварительный осмотр показал, что тело находилось в воде более семи месяцев.

— Понимаю, — еле слышно произнесла я.

— Пока ничего нельзя утверждать, тем более что в нашей базе пропавших без вести около тридцати женщин примерно того же возраста, что и Лиззи. Тем не менее ответь мне на один вопрос — она носила какие-то украшения?

— Бриллиантовый крестик, который сама купила.

— Это колье?

— Да.

— Мне очень тяжело говорить об этом, но у женщины, которую нашли, тоже колье с бриллиантом.

Я с трудом сглотнула.

— Завтра будут проводить анализ ДНК и вскрытие. Было бы неплохо, если бы ты смогла приехать и взглянуть на этот крестик и остатки одежды, которые были на ней.

— Хорошо.

— У тебя завтра какие-то дела?

— Нет, мои дни теперь совершенно свободны.

— Мне позвонить твоему мужу или ты сама это сделаешь?

— Может, лучше ты?

— Нет проблем.

Через полчаса, когда я сидела в кресле у камина, смотрела на огонь и пыталась осмыслить все, что услышала от Лиари, снова зазвонил телефон. Я сняла трубку и поймала себя на том, что впервые за последние пять месяцев слышу голос бывшего мужа.

До этого мы встречались лишь однажды — в офисе Грега Толлмена, в конце июля, когда Дэн вместе со своим адвокатом приезжал обсуждать детали нашего развода. Идея встречи принадлежала Грегу — собственно, это уже был конкретный разговор о том, кому и что достанется, поскольку детали были заранее оговорены нашими адвокатами. Дело оставалось за малым — скрепить подписями договор о разделе имущества бывшими супругами. Мне в собственность переходил дом, Дэну оставался портфель акций и все остальные инвестиции. Никаких алиментов (на этом настояла я сама, мне не требовалась его помощь), но договорились, что проценты с общего трастового счета, который мы открыли в начале восьмидесятых, будут составлять мой доход. Были кое-какие мелкие разногласия, но, в общем и целом, это был равноценный дележ, и ни одна сторона не осталась ущемленной в финансовом плане.

Адвокат Дэна не тяготела к светской беседе. Напротив, Грег Толлмен, как всегда, блистал красноречием, хотя и оказался дотошным в мелочах, настояв на некоторых изменениях в формулировках, которые были направлены в защиту моих прав в том, что касалось ответственности за медицинскую практику Дэна (он обнаружил, что наш дом служил финансовым обеспечением в обязательной страховке от медицинской небрежности).

Во время встречи в кабинете Грега мы с Дэном сидели по разные стороны большого стола, избегая встречаться глазами. Когда он вошел в кабинет, мы обменялись приветственными кивками и нервным «здравствуй». По окончании встречи — когда мы подписали соглашение — он протянул мне руку. Я поколебалась, но все-таки ответила на рукопожатие. Сухо попрощавшись, он тут же вышел. Тридцать лет в браке — и «привет/прощай».

После этого я о нем ничего не слышала. Собственно, я и не пыталась наводить о нем справки, как и об Алисе. Хотя Портленд и был маленьким городом, в нем все-таки удавалось хранить в тайне личную жизнь, особенно если не мельтешить повсюду.

Так что, услышав его голос в телефонной трубке, я внутренне напряглась… и взгрустнула.

— Ханна, это я.

— Здравствуй.

— Я не вовремя?

— Тебе звонил детектив?

— Звонил.

— Думаю, нам надо готовиться к худшему, — сказала я.

— Ты завтра едешь в Бостон? — спросил он.

— Он хочет, чтобы я опознала колье… и может, кое-что из одежды.

— Да, он хочет, чтобы я тоже посмотрел.

— Нет необходимости…

— Нет, я хочу поехать. Собственно, я хотел предложить тебе поехать вместе…

— Нет, спасибо, — сказала я.

— Но глупо ехать на двух машинах. Я мог бы заехать за тобой в восемь, туда мы легко доедем до десяти, а потом можем пообедать.

Это добило меня. Я постаралась взять себя в руки.

— Не думаю, Дэн. И я действительно не вижу необходимости в том, чтобы ты ехал. Но раз уж ты планируешь быть там, встретимся в офисе детектива Лиари в полдень. До свидания.

И я повесила трубку.

После этого на душе было мерзко. Я ругала себя за излишнюю резкость и категоричность. И все-таки за последние месяцы я заметно охладела к Дэну. Если в первые недели после его неожиданного ухода я была открыта к диалогу, то теперь в моих чувствах к нему преобладала злость, к которой примешивалось отчаяние брошенной женщины. Тем более что он даже не позвонил мне, хотя бы из вежливости, после разоблачений на шоу Хосе Джулиа.

Не могу сказать, что после той программы на меня обрушился шквал звонков. Но кто-то все-таки позвонил. Например, мой бывший босс, Карл Эндрюс, который сообщил, что созывает экстренное заседание попечительского совета школы и ставит вопрос о моем восстановлении в должности с выплатой компенсации и что школа направит мне официальное извинение.

— Я планирую разослать его в форме пресс-релиза для публикации во всех местных и региональных газетах, — сказал он и добавил: — Я не собираюсь спускать это дело на тормозах и заявлю о том, что всегда был на вашей стороне, Ханна. Вы ведь знаете, как я не хотел терять вас, и, если вы вернетесь, я буду вам очень признателен. Так же, как и ваши ученики… хотя они и виду не покажут.

На следующий день школьный совет единогласно принял решение о восстановлении меня в должности. Я получила чек на внушительную сумму компенсации, мне были принесены официальные извинения, которые Эндрюс, верный своему слову, опубликовал в «Портленд пресс геральд». История о том, как «школа восстанавливает в должности учителя, уволенного по голословным обвинениям», была у всех на слуху. Как и новость о том, что на основании разоблачений, сделанных в телевизионном шоу, Министерство юстиции приняло решение о нецелесообразности возбуждения против меня дела о пособничестве в организации побега из страны Тобиаса Джадсона в 1973 году.

Между тем мистеру Джадсону вдруг пришлось стать ответчиком во многих инстанциях. После интервью на него ополчились сразу все печатные издания за публикацию ложных сведений. Фрэнк Карти — колумнист «Нью-Йорк таймс» — привел это дело в качестве примера «характерной для эпохи Буша практики отрицания того, что в отношениях между людьми не бывает правого и виноватого… есть лишь две конкурирующие версии правды. Однако тот факт, что многие консервативные деятели и религиозные попутчики восприняли версию Тобиаса Джадсона как святую истину — притом что, как выясняется, он не просто приукрашивал правду, а откровенно лгал, — демонстрирует полное отсутствие критической проницательности и твердую убежденность в том, что человек, провозглашающий себя истинным христианином, говорит исключительно правду. Всем чакам каннам и россам уоллесам мира — кто унизил и оскорбил тихую, порядочную школьную учительницу из Мэна, преждевременно обличив ее, приняв на веру слова своего идеологического коллеги: вы обязаны миссис Бакэн, по меньшей мере, извинениями».

Никаких извинений мне никто, конечно, не принес, хотя я отправила Фрэнку Карти благодарственное письмо. Американская ассоциация инвалидов потребовала объяснений от Тобиаса Джадсона в связи с его комментариями о недееспособности Билли. Джадсон попросил прощения примерно в то же время, когда, вернувшись в Чикаго, обнаружил, что его шоу на местном радио сняли с эфира. «Мы можем не одобрять морального выбора миссис Бакэн в 1970-е годы, — заявила радиостанция в своем пресс-релизе (который Рита переслала мне), — но мы не потерпим оговора невиновного человека, допущенного одним из наших ведущих, вот почему мистер Джадсон больше у нас не работает». Джадсон проглотил обиду и даже пришел в утренний эфир Эн-пи-ар, чтобы сказать, что допустил серьезную ошибку и искренне сожалеет о той боли, что причинил мне (как и о своих высказываниях в адрес «людей с ограниченными возможностями»), Но его издатели все равно были вынуждены изъять из продажи весь тираж книги после того, как Грег Толлмен пригрозил им иском в сто миллионов долларов за клевету в мой адрес. Я сказала Грегу, что он сошел с ума, требуя такую сумму. «Позволь мне припугнуть этих правых клоунов», — ответил он. Но я просто хотела закрыть это дело и забыть, как страшный сон. Так что, когда издатели предложили мне единовременную выплату в размере 300 000 долларов в качестве возмещения морального ущерба (при условии, что я откажусь от будущих исков), я сразу же согласилась. Толлмен мог бы настаивать на половине этой суммы (как мы и договаривались на случай выигрыша). Вместо этого он взял себе только десять процентов, оставив мне двести семьдесят тысяч. На эти деньги я учредила Стипендиальный фонд Элизабет Бакэн при Университете Мэна для финансовой поддержки одаренных студентов, желающих обучаться за границей, но не имеющих на это средств. Благодаря Рите этот подарок штату (как и тот факт, что фонд был основан на средства, полученные мною в качестве компенсации морального вреда) тоже получил широкую огласку, прежде всего в Новой Англии, где «Бостон глоб» в передовице превозносила мою щедрость и великодушие, призывая жителей штата Мэн просить у меня прощения.

Но я уже получила официальные извинения от школы, и этого было достаточно. Да и возмездие Джадсону казалось справедливым. Однако, когда журналист из «Пресс геральд» задал мне вопрос, испытала ли я удовольствие от его падения (тем более что теперь он был безработным), я ответила, что нужно быть глубоко безнравственным человеком, чтобы наслаждаться крахом чужой карьеры, пусть далее этот человек причинил тебе огромную личную травму.

Неужели я и впрямь чувствовала себя святой? Да нет, я просто устала, выдохлась после всего, что обрушилось на меня в последние месяцы, и была полностью согласна с Ритой (моим великим наставником по пиару), которая мудро подметила, что сейчас лучшая стратегия — быть великодушной и всепрощающей, и еще лучше — скрыться из виду, уйти в тень. Вот почему я отказалась от всех интервью (сделав исключение только для «Пресс геральд», поскольку это была моя местная газета) и заявила издателям и киношникам всех мастей, что мне совсем не интересно увидеть свою историю в твердом переплете или на малом экране. Я не усматривала в ней ничего выдающегося, достойного воплощения в художественных образах. Скорее это был катаклизм, который разрушил мой брак, едва не стоил карьеры и спровоцировал глубочайший конфликт с сыном.

Недели через три после того, как улеглись страсти вокруг шоу Хосе Джулиа, однажды утром зазвонил телефон, и я услышала голос Джеффа. Он говорил осторожно, слегка натянуто и официально. Но все-таки это был он. И он сам позвонил мне.

— Я просто хотел узнать, как ты там.

— Это были занятные две недели.

— Зато с хорошим финалом. Я смотрел шоу.

Я промолчала.

— Ты отлично держалась. И меня растрогал рассказ этого парня, Билли, когда он говорил, что ты согласилась везти Джадсона в Канаду только из страха, что он тебя сдаст и что нас с тобой разлучат.

Я ответила, осторожно подбирая слова:

— Как родитель, ты и сам знаешь, что ради детей пойдешь на что угодно.

Пауза. Потом Джефф сказал:

— Да, я это знаю.

Снова пауза Джефф продолжил:

— Наш священник отметил тебя в своей воскресной проповеди пару недель назад — говорил о том, что на деньги от компенсации ты создала фонд имени Лиззи, и о том, как ты проявила мужество, подставив другую щеку. Он сурово смотрел на нас с Шэннон, когда произносил эти слова.

— Понимаю.

— Она до сих пор злится на тебя из-за того интервью.

— Это ее право. А ты тоже злишься?

— Я чувствую… ну… свою вину, наверное.

— Понимаю.

— Это все, что ты можешь сказать, мам?

— А что еще я должна сказать?

— Я виноват, тебя это устроит? Я должен был тебе поверить, когда ты говорила мне, что он тебя шантажировал. Я не поверил. Я ошибался. Прости.

— Спасибо тебе за это.

Снова пауза.

— Мне пора, — сказал он. — Я звоню в перерыве между встречами. Я позвоню тебе скоро.

— Буду ждать, — сказала я.

Он действительно позвонил через три недели. Снова осторожное «Привет, как ты?», потом светская беседа, как будто ничего и не произошло. Было начало лета, и он спросил, какие у меня планы. Когда я сказала, что согласилась преподавать в летней школе Натаниэля Готорна, он выразил удивление.

— А что еще мне делать? — сказала я. — Мне нравится преподавать. Я рада, что у меня снова есть работа. И честно говоря, время заполнено продуктивно.

— Но ведь после всего, что произошло, тебе необходимо хорошенько отдохнуть…

— Нет, как раз после всего, что произошло, мне необходимо вернуться на работу. А ты и твоя семья? Куда собираетесь этим летом?

— У меня только неделя отпуска, и мы, наверное, проведем ее с родителями Шэннон в Кеннебанкпорте.

— Замечательно, — сказала я, далее не заикаясь насчет приглашения, хотя это место и находилось всего в часе езды от Портленда.

— Я бы хотел пригласить тебя, мам, — сказал он. — Но Шэннон еще не остыла…

— Ничего страшного, — тихо произнесла я.

— Я попытался образумить ее…

— Хорошо.

— Я уверен, со временем она успокоится.

— Хорошо.

Снова неловкая пауза.

— Ты когда-нибудь приедешь в Хартфорд? — спросил он.

— Ты знаешь, что нет. Но я тебе вот что скажу: если ты захочешь встретиться со мной, я буду очень рада.

— Это я и хотел услышать, — сказал он. — Спасибо.

С тех пор он звонил мне раз в неделю. Всегда из офиса, всегда в «перерывах между встречами», но постепенно напряженность спадала. Мы не стали близки, мы не хохочем, мы по-прежнему начеку, мы все еще собираемся как-нибудь где-нибудь встретиться и поговорить. И хотя он держит меня в курсе всего, что происходит у моих внуков, он до сих пор так и не осчастливил меня приглашением навестить их, пусть и намекал не раз на то, что «находится в стадии переговоров с Шэннон» по этому вопросу.

— Дай мне немного времени, мам.

— Хорошо.

— Это не хорошо. Мне это не нравится. Я хочу это прекратить. Но проблема в том, что…

— Я знаю, в чем проблема, Джефф.

Однажды я все-таки вызвалась извиниться перед ней за свои комментарии — и, по настоянию Джеффа, написала ей очень короткую записку, в которой сказала, что мои слова в интервью были вырваны из контекста, но если я задела ее чувства, то искренне сожалею об этом. Через несколько дней позвонил Джефф, слегка смущенный, и сказал, что Шэннон «сочла извинения недостаточными».

— Что еще я могу сказать? — спросила я.

— Она считает, что тебе следовало быть более… м-м-м… пристыженной.

— Ты шутишь?

— Я просто передаю то, что она сказала…

— То, что я первой извинилась…

— Я знаю, знаю. И ты права. Но все-таки…

Последовавшее за этим молчание было красноречивее всяких слов. В семейной жизни мой сын оказался слабаком, подкаблучником.

— Я заставлю ее дать согласие на твой визит… — сказал он.

— Я в тебе не сомневаюсь.

— Отец приезжал на прошлой неделе.

— Понятно.

— Он приезжал один.

— Понятно.

— Вы что, совсем не общаетесь?

— Ты сам знаешь ответ на этот вопрос, Джефф.

И вот теперь Дэн пошел на контакт, а я хлопнула дверью, отказавшись от его предложения о совместной поездке в Бостон. Но почему я должна успокаивать его совесть? Я не была готова «просто дружить» с ним.

Вскоре моя обида на Дэна уступила место осознанию страшной реальности — завтра в полдень мне, возможно, предстоит узнать, что моя дочь мертва.

Я не могла заснуть. В какой-то момент я встала с постели и пошла в ее комнату. Здесь уже мало что напоминало о ее подростковых увлечениях. Но перед глазами вдруг отчетливо возник постер «Рамоунз», который занимал целую стену, когда Лиззи было тринадцать, а потом ему на смену пришли Спрингстин и «РЭМ». О восьмидесятых напоминал и проигрыватель компакт-дисков, который она купила взамен стереосистемы на деньги, заработанные бебиситтерством, — на этом проигрывателе она впервые дала мне послушать записи Ника Кейва («Он мой товарищ по депрессии»), И повсюду стояли книги. Лиззи всегда была фанатичным читателем, с ярко выраженным собственным мнением — и, пожалуй, единственная из всех, кого я знала, одолела «Радугу земного тяготения»[72]. Она постоянно открывала мне новых писателей. О Делилло она заговорила задолго до появления его романа «Изнанка мира», а писателей жесткого криминального жанра, таких как Пеликанос, читала, еще когда они были в тени. Я всегда надеялась, что, возможно, она и сама попробует себя в беллетристике, тем более что она много говорила об этом. Но ей не хватало необходимой усидчивости и дисциплины. Так же, как не хватило счастья.

Слезы катились по моим щекам.

Моя дочь мертва.

Эти три слова я отказывалась произносить даже мысленно все эти долгие жуткие месяцы.

Мне так хотелось поговорить сейчас с Марджи. Но это было невозможно. Марджи умерла семь недель назад, и до сих пор я не могла смириться с этой утратой. Я была рядом с ней в последние минуты ее жизни. Поздно ночью, в начале сентября, раздался звонок — от Риты. Она говорила едва ли не шепотом, сообщив, что звонит из коридора Нью-Йоркского госпиталя, куда Марджи доставила днем карета «Скорой помощи».

— Я только что разговаривала с ее врачом. Это вопрос дней. Рак распространился повсюду. Они деряжат ее на морфии — это все, что они могут сделать. Если хочешь повидать ее, я бы на твоем месте приехала завтра. Врачи не знают, переживет ли она еще одну ночь.

Утром я вылетела первым же рейсом и к девяти уже была в госпитале. Марджи лежала в отдельной палате на шестнадцатом этаже. Ее кровать была развернута к окну, откуда открывался вид на городской пейзаж. Спинка кровати была приподнята, чтобы она могла смотреть в окно. Марджи была высохшая, крохотная, кожа землистого цвета, от волос остались лишь редкие пучки. Рак победил, превратив ее в жалкое создание, опутанное трубками и проводами. В правой руке она держала плунжер. Он был соединен с трубкой, которая подавала регулируемую дозу морфия, когда боль становилась нестерпимой. Приближаясь к ее кровати, я ожидала увидеть ее в полукоматозном состоянии. Но она бодрствовала и находилась в полном сознании.

— Прекрасный вид, правда? — сказала она, когда я присела к кровати.

— Потрясающий.

— Мой город… Знаешь, в чем ирония нью-йоркской жизни? Каждый, кому довелось пожить в этом городе, думает, что произвел на него впечатление, оставил свой след. Но правда в том, что никому это не удается. Все это… эфемерно.

— Разве это не относится к жизни в любом другом месте?

Она пожала плечами. И сказала:

— Я не собираюсь подводить итоги и пороть всякую чушь насчет «последнего занавеса»… Это очень грустно — думать о том, как мало мне удалось в этой жизни.

— Послушай, это глупый разговор, и ты сама это знаешь.

— Знаю, конечно. Так же как и то, что чувствуешь себя обманутым, когда жизнь покидает тебя. И сейчас…

— Я думала, ты не собиралась подводить итоги.

— Позволь мне хоть ненадолго проникнуться жалостью к себе, пожалуйста.

— Кажется, я всю жизнь только этим и занимаюсь.

Она даже смогла рассмеяться, но вдруг скривилась от боли и сжала плунжер. Последовали новые спазмы боли. Они совсем доконали ее. Я уже собралась позвать медсестру, но тут подействовал морфий, и конвульсии прекратились, но наркотик заглушил все, включая речь. Она смотрела на меня остекленевшим взглядом и молчала.

Я просидела возле нее еще с полчаса, держа ее за руку. Ее глаза были замерзшими, как озеро зимой, и яркий утренний свет струился в окно, наполняя палату холодным флуоресцентным сиянием. Вошла медсестра. Она изучила показания мониторов, посветила ручкой-фонариком в глаза Марджи, проверила уровень морфия и снова нажала плунжер.

— Вы не могли бы подождать за дверью несколько минут? Мне надо поменять ей памперс.

Моя подруга умирает в памперсах. Жизнь не только жестока. Она еще и абсурдна.

Я спустилась вниз, вышла на улицу и закурила, подумав о пагубности этой привычки, которая стоила жизни моей подруге, умирающей от рака легких. Но сигарета была вкусной, никотин расслаблял, и я поклялась, что больше не закурю до самого возвращения в Мэн.

Я зашла в маленькую кофейню напротив госпиталя, села у барной стойки, заказала чашку кофе с булочкой «дэниш», пролистала свежий номер «Нью-Йорк таймс», забытый кем-то на соседнем стуле, посмотрела на часы, отметила, что прошло сорок пять минут, и решила вернуться к Марджи — продолжить бдения у смертного одра.

Но когда я поднялась в палату, то обнаружила пустую кровать. Уборщица мыла пол, а техник уже отключал приборы.

— Где моя подруга? — спросила я.

Уборщица отвлеклась от швабры:

— Она отошла.

— Что?

— Отошла. Умерла.

До меня дошло не сразу.

— И ее вот так просто забрали? — спросила я.

— Такой здесь порядок, — сказала она, отворачиваясь от меня, чтобы продолжить уборку.

Не задумываясь, я бросилась в коридор, едва не сбив с ног медсестру, которая ранее заходила в палату.

— Я искала вас повсюду. Ваша подруга…

— Так быстро?

— Остановка сердца происходит мгновенно. Особенно на последней стадии рака. Она ничего не почувствовала. Все было очень быстро и очень чисто.

Нет, это не было чисто, хотелось мне крикнуть. Рак сжирал ее месяцами. Ничего чистого в этом не может быть.

Но я промолчала. Потому что меня душили слезы. Следующие пятнадцать минут я только плакала. Медсестра отвела меня в маленькую комнатку с диваном и креслом. Она усадила меня и сказала, что скоро вернется. Очевидно, это была «комната скорби», потому что на столике я обнаружила коробку с носовыми платками и брошюры из серии «Уйти с миром» и «Как пережить утрату». Я разревелась еще горше. И тут в голове пронеслась одна мысль. Даже не мысль, а скорее воспоминание. Вспомнился мой приезд в Нью-Йорк лет десять тому назад. Марджи повела меня слушать «Богему» в Метрополитен. В финале оперы у нее в глазах стояли слезы. Мне же постановка показалась холодной. Выходя из театра, она сказала:

— Тебя, кажется, совсем не растрогало.

— О, пели потрясающе, и все такое. Беда в том, что я никогда не могла проникнуться этой высокой романтической идеей обреченной любви.

— Я плакала не из-за этого, — сказала Марджи. — Я плакала потому, что Родольфо и все остальные были в другом углу комнаты, когда умирала Мими. Я плакала потому, что Мими умирала в одиночестве… наверное, и я так умру.

— О, перестань… — сказала я.

— Позволь мне хоть ненадолго проникнуться жалостью к себе, пожалуйста…

Именно эти слова она тогда произнесла. И это были ее последние слова, обращенные ко мне. Она действительно умерла в одиночестве — потому что я вышла покурить.

— Или потому что медсестра выгнала тебя из палаты, — сказал отец, когда я позвонила ему в то утро, вся в слезах.

— Если бы я вернулась через пять минут…

— Она была бы еще под воздействием морфия и все равно не поняла бы, что ты рядом. Так что, прошу тебя, прекрати. Тебе и так досталось в последнее время.

Отец был первым, кто позвонил мне тогда, после шоу Хосе Джулиа, и поздравил с победой.

— Благодаря твоему другу Билли этот человек уничтожен и ты отмщена.

Не услышав энтузиазма в моем голосе, он сказал:

— Я понимаю, твои мысли сейчас заняты только Лиззи.

— Угадал.

— И конечно, ты не будешь счастлива, пока не найдется Лиззи. Разве может быть по-другому?

Как же он чувствовал меня. Каждый раз, начиная разговор, он прощупывал мое настроение и мог безошибочно определить, что у меня на душе, нужен ли мне совет или просто благодарный слушатель, которому я могла бы поплакаться. Ему первому я сообщила о смерти Марджи. Вот и сегодня вечером, получив новости из Бостона о трупе из реки Чарльз, я позвонила отцу сразу после разговора с Дэном.

— Это тяжелая новость, — сказала я, пытаясь подготовить отца к тому, что последует дальше. Когда я рассказала ему о звонке детектива Лиари, он произнес:

— Я не хочу выказывать нелепого оптимизма, но колье еще нельзя считать убедительным доказательством того, что…

— Отец, что ты на самом деле думаешь?

Молчание. Потом:

— Плохо дело.

— Да, я тоже так подумала.

— Может, будет лучше, если ты поедешь туда без особой надежды.

— Именно так я и настраиваюсь.

— Я мог бы поехать с тобой, если тебе нужна поддержка.

— Детектив позвонил и Дэну, он тоже едет. Даже предложил мне поехать вместе. Я сказала «нет».

— Я тебя понимаю.

— Но ты не считаешь, что я поступила правильно?

— Разве я это сказал? — мягко произнес он.

— Нет, я просто пыталась прочитать между строк.

— Ты имеешь полное право злиться на него. Так же как и сомневаться в своей правоте.

— Теперь ты читаешь между строк.

— Точно. Слушай свое сердце, когда увидишься с ним завтра. Если он предложит ланч, а ты по-прежнему будешь зла на него, откажись от приглашения.

— Он может и не предложить ланч.

— Тоже верно. Ладно, давай сменим тему: как продвигаются твои сборы в Париж?

— Вылетаю в ночь на двадцать шестое, но у меня заказан билет на промежуточный рейс из Берлингтона в Бостон в четыре пополудни, так что я успею навестить тебя.

— Полгода в Париже. Завидую.

— А я в ужасе. Впервые в жизни поселиться в большом городе — это рискованный шаг для такой провинциалки, как я.

— Слава богу, в твоей жизни закончилась охота на ведьм. Потому что тебе предстоит совершить самый тяжкий грех в понимании американцев: поехать во Францию.

Я рассмеялась. И мы снова погрузились в молчание. Наконец отец сказал:

— Ханна, я знаю, это прозвучит жестоко, но тебе надо быть завтра готовой к худшему…

— Я готова.

На самом деле я была совсем не готова к этому, хотя мысли о смерти Лиззи зловещим призраком преследовали меня все последние месяцы. Да разве можно подготовиться к потере собственного ребенка?

Когда мне стало ясно, что заснуть уже не удастся, я сняла телефонную трубку и позвонила в бостонский отель «Оникс». Дежурный администратор ответил, что есть свободный номер, и да, он предупредит ночного портье, что я приеду около двух часов ночи. Я закинула в сумку кое-какие вещи, заперла дом, села в машину и двинулась на юг.

В машине я настроилась на волну общественного радио Мэна. Как раз закончился информационный выпуск, и заработала ночная радиостанция классической музыки. Мне невольно вспомнилось прошлое лето, когда я с замиранием сердца ловила каждый выпуск новостей, со страхом ожидая услышать собственное имя. С таким же ужасом я покидала свой дом, опасаясь, что он снова пострадает от рук вандалов.

ВЫ ПОБЕЛИЛИ… Я УЕХАЛА.

На следующий день после выхода в эфир шоу Хосе Джулиа я вернулась в Мэн и обнаружила, что граффити, которым по моей просьбе разрисовал дверь Брендан Форман, затерто. Если точнее, входная дверь была полностью перекрашена и сияла идеальной белизной. К двери был прикреплен самоклеющийся листок:

Я же говорил вам, что следующий заказ будет за счет заведения… Брендан.

В тот же день в мою дверь постучали. Когда я открыла, на пороге стоял мистер Эймс, хозяин супермаркета из Фалмута. В руках он держал большую корзину, упакованную в цветной целлофан. Он заискивающе улыбался:

— Миссис Бакэн… мэм… примите этот скромный дар в качестве извинения за мою недавнюю грубость. Я надеюсь, вы не откажете… и я также хочу вам сказать, что мы очень ждем вас в нашем магазине как самого дорогого и уважаемого покупателя.

С этими словами он вручил мне корзину, набитую гастрономическими изысками: здесь были и печенье, и устрицы, баночки с экзотическими соусами и мармеладами. Нервно поклонившись, он направился к своей машине.

И все-таки прошло месяца три, прежде чем я снова зашла в его магазин, но стоило мне переступить порог, как он приветствовал меня так, будто я была вчера… будто ничего и не случилось.

Собственно, именно так почти все горожане решили обыграть мое возвращение в общину. Вежливые приветствия на улице. Милые улыбки в супермаркете. Чего-то еще понемногу. Когда я вернулась на работу, чтобы преподавать в летней школе, мои коллеги ограничились лишь дежурным «Рады снова видеть тебя», хотя двое все-таки отвели меня в сторонку и возмутились тем, как позорно со мной обошлись. А когда начался осенний семестр, и я пришла в свой класс, то не встретила никакого голливудского восторга, никто не завизжал и не запрыгал от радости, что отмщенная учительница снова в школе. Напротив, дети, как ни в чем не бывало, переговаривались друг с другом и на мое появление не отреагировали. Я подошла к столу, открыла свой портфель, выложила бумаги и привлекла их внимание, произнеся (довольно громким голосом, чтобы перекричать несмолкающий гул):

— Что ж, надеюсь, вы хорошо отдохнули летом. Итак, начнем…

Моими учениками по-прежнему правила апатия. Обычное дело… но навевало тоску.

Но каждый раз, когда кто-нибудь нервно здоровался со мной в центре Портленда — или как та женщина, что подошла ко мне в спортзале и прошептала: «Я хочу, чтобы вы знали, что многие вам очень сочувствуют, вы так жестоко пострадали», — это лишь усиливало боль и злость, которые я до сих пор испытывала по отношению к Дэну. Что и говорить, после разоблачения Джадсона и его лжи он мог бы позвонить или прислать письмо со словами…

С какими словами?

Я сожалею, что ушел от тебя… особенно теперь, когда я знаю, что ты говорила правду?

Или:

Я знаю, что уйти от тебя к твоей подруге было предательством?

Что мы могли сказать друг другу?

Я вырулила на федеральную автостраду и постаралась выкинуть Дэна из головы, сделав погромче радио. За последний год я так часто моталась из Портленда в Бостон, что, казалось, знала каждый поворот, каждую трещинку на асфальте, каждый придорожный билборд. К половине второго ночи я добралась до отеля. Ночной портье заселил меня в номер, забрал ключи от машины, сказав, что сам поставит ее в гараж. Поднявшись в комнату, я попыталась заснуть. Не получилось. Я бродила по телевизионным каналам, я читала, я слушала джаз по радио, я старалась занять себя чем-то, только бы не думать о Лиззи. Все напрасно.

Но около семи утра усталость все-таки сломила меня, и на несколько часов я провалилась в сон.

Проснулась я от настойчивого телефонного звонка. «Доброе утро, вы просили разбудить…» Было пол-одиннадцатого утра, и после некоторого сонного замешательства до меня вдруг дошло: сегодня мне предстоит узнать, что Лиззи мертва.

Я быстро приняла душ, оделась и в четверть двенадцатого уже была в машине.

Трафик до Бруклина был ужасный и стоил мне опоздания на десять минут. Правда, Лиари я позвонила, пока стояла в пробке на Коммонвелт-авеню, и предупредила, что задержусь.

Когда я зашла в его кабинет, Дэн уже сидел напротив детектива. Он встал при моем появлении, протянул мне руку. Я коротко пожала ее, заметив, что Лиари наблюдает за нами. Мне стало интересно, какие выводы он сделал из этого формального рукопожатия, — не убедился ли лишний раз в том, что даже тридцать лет брака можно перечеркнуть в одно мгновение?

Я села на соседний стул. Лиари предложил кофе. Мы оба отказались.

— Хорошо, — сказал он. — Судмедэксперт на этой неделе завален работой, все из-за страшного пожара во Фрэмингеме, вы, наверное, читали. Но он все-таки сказал, что, поскольку тело находилось в воде более семи месяцев, они, вероятно, смогут идентифицировать его только по образцам ДНК, взятым из костей…

Я бросила взгляд на Дэна. Он сидел, опустив голову, уставившись в пол.

— В сложившихся обстоятельствах, — продолжил Лиари, я бы настоятельно рекомендовал вам не смотреть на тело… хотя это ваше право. Просто я сам видел, что от него осталось. Если бы я был на месте родителей, для меня это зрелище было бы в высшей степени болезненным. Но в то же время я официально уполномочен сообщить вам о том, что, если вы настаиваете, осмотр тела будет организован.

Я посмотрела на Дэна. На этот раз он встретился со мной взглядом и слегка покачал головой, прежде чем снова отвернулся.

— Мы не будем настаивать на осмотре, — сказала я Лиари.

— Думаю, это мудрое решение. Тогда…

Он потянулся к большому пакету, что лежал на столе, и достал оттуда два пластиковых пакета на молнии. Он открыл тот, что побольше, и извлек выцветший кусок джинсовой ткани.

— Это единственный фрагмент одежды, который нашли на теле. Я знаю, возможно, это нелепо — показывать вам кусок старой джинсовой ткани, но…

— Она носила джинсы, — сказал Дэн.

— Все носят джинсы, — сказала я.

— Выходит, в этом предмете одежды нет ничего, что вызвало бы какие-то ассоциации? — спросил Лиари.

Мы оба покачали головами. Тогда он полез в другой пакет, поменьше. Разложив на столе лист белой бумаги, он открыл пакет и высыпал на бумагу его содержимое.

— Это крестик, который был найден на теле. — Он приподнял маленький элегантный бриллиантовый крестик на серебряной цепочке. Меня как будто током ударило. Это был тот самый крестик, который Лиззи купила себе год назад.

— На крестике фирменный знак «Тиффани», — сказал Лиари. — Мы связались с магазином «Тиффани», здесь, в «Копли-Плаза». Они продают такие украшения.

— Лиззи там покупала, — тихо произнесла я.

— Ты уверена? — спросил Дэн.

— Она рассказывала мне, что ходила в «Копли-Плаза» покупать его.

О чем я не стала рассказывать, так это о том, как Лиззи призналась мне, что купила крестик, когда «была в миноре, грустила — дай, думаю, побалую себя ювелирной безделицей за 2600 долларов, чтобы прогнать тоску».

«Я уверена, что это красивый крестик», — сказала я тогда.

«Ты не находишь, что это печально, когда сама себе покупаешь украшения?»

«Да нет, Лиззи».

«Когда ты сама это делала, мам?»

Я не знала, что ответить, и она приняла мое молчание за ответ.

«Видишь, я права», — сказала Лиззи.

— Так вот, — продолжил детектив Лиари, — по нашему запросу в «Тиффани» подняли бухгалтерскую отчетность, и выяснилось, что по кредитной карте Лиззи было оплачено такое же ожерелье. Конечно, она могла купить его кому-то в подарок, поэтому мы и не торопимся с выводами…

— Она носила ожерелье постоянно, — сказала я. — Она любила его.

Долгое молчание.

— Что ж, это очень полезная информация, — сказал Лиари. — А пока мне нечего вам сообщить, до результатов анализа ДНК. Больше нам опереться не на что. Мне очень жаль, что пришлось вытащить вас обоих сюда, но нам было необходимо знать, ее ли это украшение.

Он поднялся, давая понять, что беседа окончена.

— Мы свяжемся с вами, как только получим окончательный результат.

Мы вышли из здания вместе. День был холодный, серый, безрадостный. Мы не проронили ни слова, пока не отошли на почтительное расстояние от полицейского участка. Я посмотрела на Дэна и увидела, что его лицо залито слезами.

— Она мертва, да? — прошептал он.

— Думаю, да.

Его лицо исказилось, и я видела, что он держится из последних сил. Я взяла его за руку и держала, пока он пытался прийти в себя. Когда он почувствовал, что снова может говорить, он сказал:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что держала мою руку.

Мое сердце пропустило удар. Он посмотрел вверх, на серое небо, потом бросил взгляд на часы.

— Я должен возвращаться в Портленд, — сказал он.

— Понимаю.

— Мне пришлось перенести операцию на вечер, чтобы я смог выбраться сюда.

— Хорошо, что ты приехал.

Еще один пропущенный удар.

— Ханна…

Он попытался поднять на меня глаза, но не смог.

— Я скучаю по тебе, — сказал он.

Я не ответила.

— Я скучаю и…

— Разве ты не счастлив в своей новой жизни? — спросила я.

Еще удар.

— Нет. Совсем не счастлив.

— Мне жаль.

— Означает ли это…

— Что?

— Я скучаю по тебе.

— Ты это уже говорил.

— Возможно ли, чтобы мы поговорили об этом? — спросил он.

— Поговорили о чем?

— О возможности…

— Нет никакой возможности…

— Я ошибся. Я так ошибся, черт возьми.

— Понимаю.

— И теперь я вижу, что…

Он потянулся к моей руке, но я вовремя убрала ее.

— Ты выгнал меня, как наемного работника, — произнесла я спокойным голосом. — Ты не хотел поверить мне, хотя я и умоляла тебя. Ты оставил меня ради моей подруги. И даже после того, как я была публично отмщена, ты ни разу не позвонил…

— Я хотел позвонить…

— Хотел, но не позвонил.

— Мне было стыдно и…

— И ты до сих пор не можешь заставить себя это сделать.

— Мне следовало позвонить. Теперь я знаю.

Сердце снова замерло.

Он сказал:

— Пожалуйста… давай попытаемся встретиться и просто поговорить.

— Не думаю, что это нужно, Дэн.

— Я ни о чем не прошу…

— Знаешь, в первые пару недель после твоего ухода, если бы ты позвонил мне и сказал: «Я совершил чудовищную ошибку, я хочу вернуться домой», я сделала бы страшную глупость, приняв тебя обратно. Потому что ты не только перечеркнул тридцать четыре года нашей жизни. Ты просто вышвырнул их на помойку, и ты бросил меня в ту минуту, когда я больше всего нуждалась в тебе. А сейчас… — Я пожала плечами. И добавила: — А сейчас я уезжаю в Париж.

— Ты… что?

— Сразу после Рождества. Я взяла в школе полугодовой творческий отпуск. И еду в Париж.

— И что ты там будешь делать?

— Просто буду в Париже.

Я видела, что он пытается осмыслить мои слова.

— И что заставило тебя принять такое решение?

Я могла бы дать ему подробный ответ на этот вопрос. Рассказать, как однажды утром, недель пять назад, я вошла в свой класс, оглядела море унылых лиц и подумала: я хочу сменить обстановку. Через два часа я сидела в кабинете Карла Эндрюса, объясняя ему без прикрас, что мне необходимо отвлечься от преподавательской работы, хотя бы на предстоящую зиму и весну. Еще год назад Эндрюс сказал бы, что об этом не может быть и речи. Но сидевшее в нем чувство вины — в сочетании с тем, что (как он доверительно признался мне однажды) школьный совет с огромным облегчением воспринял мой отказ от судебного иска в связи с незаконным увольнением, — не позволило ему отказать мне в моей просьбе.

— Учитывая, что вам пришлось пережить в последнее время, думаю, это очень разумная идея. На следующей неделе соберется школьный совет, и я подниму этот вопрос. Смею вас заверить, что они не только одобрят его, но еще и будут настаивать на творческом отпуске с полной оплатой.

На следующей неделе Эндрюс выполнил свое обещание. И я начала рыскать в Интернете в поисках жилья, сдаваемого в краткосрочную аренду в одном из центральных парижских округов.

На выручку пришел мой старый добрый друг в лице «Нью-йоркского книжного обозрения», и после нескольких телефонных звонков и фотографий квартиры, присланных по электронной почте ее владельцем (профессором французского языка в Колумбийском университете), я дала согласие на полугодовую аренду маленькой, но отлично оборудованной студии прямо возле Сорбонны. Я могла въезжать уже 27 декабря.

— Почему я решила ехать в Париж? — продолжила я мысль Дэна. — Все очень просто. Я всегда хотела там жить. Вот теперь исполню свою мечту.

— Но до Рождества еще есть время, — сказал он. — Мы могли бы встретиться, пообедать вместе…

— Дэн… нет.

Он опустил голову и ничего не сказал. После паузы он произнес:

— Я должен ехать.

— Хорошо.

— Как только у Лиари будут результаты анализа ДНК…

— Тогда и поговорим.

Дэн слегка кивнул. Потом коротко сжал мою руку и произнес всего одно слово: «Удачи», после чего направился к своей машине.

Лиари позвонил через четыре дня. У него были странные новости.

— Я только что узнал, что ДНК образца, взятого из костей трупа, не соответствует ДНК волос с расчески Лиззи, изъятой в ее квартире. И это означает, что дело по-прежнему открыто.

— Выходит, она все-таки жива?

— Теоретически, да. Судмедэксперт, тем не менее, подчеркнул, что долгое пребывание в соленой воде может разрушить большую часть ДНК в теле, так что нельзя утверждать, что это не труп Лиззи. В то же время в стране ежегодно пропадает без вести более двухсот тысяч человек. И хотя ни одна из пропавших в Бостоне не соответствует типу женщины, способной купить бриллиантовое украшение от «Тиффани», кто может с уверенностью сказать, что это не жительница другого штата, которая приехала в Бостон и бросилась здесь в реку? Когда речь идет о человеческой мотивации, я уже давно усвоил, что все возможно. И никогда не знаешь, что на уме у другого человека. Чужая душа потемки.

— Это что же получается: она жива и в то же время мертва?

— Как я уже сказал: все возможно, и все покрыто мраком.

Я ожидала звонка Дэна — Лиари сказал, что сам свяжется с ним и сообщит новость. Но мой бывший муж так и не позвонил. Точно так же он не предпринял никаких попыток увидеться со мной до праздников, разве что прислал формальную рождественскую открытку: «Доктор Дэниел Бакэн желает Вам и Вашей семье мирного Рождества и чудесного Нового года», — а ниже было приписано его рукой: «Надеюсь, ты замечательно проведешь время в Париже… Всего наилучшего…»

Перед самым отъездом, когда я уже готовилась закрыть дом и отправиться в Берлингтон, а оттуда в Париж, пришло еще одно официальное сообщение от Дэна: «С 1 января 2004 года доктор Дэниел Бакэн будет проживать по адресу…»

Далее был указан адрес квартиры в кондоминиуме на береговой линии Портленда.

Джефф позвонил двадцать третьего декабря сказать, что его отец проведет рождественские каникулы с ними.

— Думаю, ты знаешь, что он расстался с Алисой?

— Я не слышала, но, судя по сообщению о перемене адреса…

— Я все пытался убедить его позвонить тебе, но он говорит, что знает, какой будет твой ответ. Так что…

— Если он хочет позвонить мне, он может это сделать, — сказала я.

— Правда? — оживился Джефф.

— Я лишь сказала, что он может позвонить. Не более того.

— А если он захочет позвонить тебе в Париж?..

— Я отвечу.

— Это же здорово, мам. Когда ты вернешься в Штаты, мы обязательно пригласим тебя. Обещаю…

Я промолчала.

— И я буду по-прежнему убеждать себя в том, что Лиззи жива. Потому что, пока остается надежда…

— Остается неопределенность, — сказала я. — Все возможно, и все покрыто мраком.

Неопределенность и в самом деле управляет многими нашими поступками, не так ли? Дэн говорит Джеффу, что хочет мне позвонить. Я обещаю ответить на его звонок, но проходит несколько дней — и тишина. Возможность открыта — возможность закрыта. Мне интересно, что сейчас на уме у Дэна. Хочет ли он вернуть меня? Боится ли позвонить? Опасается отказа? Или он до сих пор испытывает такое сильное чувство вины, что ему стыдно смотреть мне в глаза? А может, он решил попытаться какое-то время пожить один? Или тоже мучается догадками, что у меня на душе?

Беда в том, что я и сама не знаю, как вести себя в этой ситуации. Все смешалось: любовь, ненависть, злость, предательство, отчаяние, ярость, справедливый гнев, неуверенность в себе, самобичевание, жалость к себе, эгоизм, высокомерие, оптимизм, тоска… и сомнения, сомнения, сомнения… и снова сомнения.

Но что плохого в сомнениях? Разве можно видеть мир только в черно-белых красках, тем более что в итоге человеческие взаимоотношения оказываются глубоко серыми? Самые близкие нам люди вдруг совершают нелепые поступки. Мы, в свою очередь, отвечаем такой же непредсказуемостью. Потому что не только не понимаем других, мы не понимаем самих себя.

Сила моя в совершенном бессилии.

Отец повторил эти слова, доливая мой бокал. Была рождественская ночь, и на столе еще стояли остатки роскошных блюд, которые приготовила Эдит. Накануне днем мы провели полчаса у мамы. Я держала ее руку и говорила, что завтра уезжаю в Париж — у нее, конечно, сохранились потрясающие воспоминания об этом городе, где она училась живописи после войны, — и я пообещала ей, что обязательно найду то маленькое кафе на рю Монж, о котором она рассказывала…

Она все так же безучастно смотрела на меня. Я закончила свой бессмысленный монолог. Встала и нежно поцеловала ее в голову, потом повернулась к отцу и сказала:

— Она умрет, пока меня не будет.

— Ты считаешь, это так уж плохо?

Я знала ответ на этот вопрос, но не стала произносить его вслух.

Мы вернулись домой. Обменялись подарками. Выпили шампанского, а деликатесы Эдит запивали красным вином. Потом придвинули кресла к камину и пили бренди за игрой, в которой отец всегда побеждал, — называлась она «Цитаты», и в ней каждый игрок должен был поставить в тупик соперника… впрочем, совсем не обязательно вникать во все хитрости и сложности этой запутанной игры, которую придумал мой отец.

Сила моя в совершенном бессилии.

— Ну, угадывай, — сказал отец.

— Похоже на Шекспира, — предположила я.

— Нет, это из Библии, — сказала Эдит.

— Десять баллов, — воскликнул отец. — И получишь еще десять, если угадаешь, из какой это книги.

— «Послания к коринфянам», — парировала Эдит.

— Верно.

— Ты меня пугаешь, — сказала я Эдит.

— Приму это как комплимент.

— Твоя очередь, Эдит.

Она хитро улыбнулась и начала цитировать:

— Oft fühl ich jetzt und je tiefer ich einsehe, das Schichal und Gemüt Namen eines Begriffes sind.

Я громко рассмеялась и сказала:

— Разве это по правилам — цитировать по-немецки?

— Разумеется, я собиралась сопроводить это переводом, — пояснила она, смакуя мартини. — Так что слушайте: «Я часто чувствую и еще более глубоко осознаю, что судьба и характер имеют единую основу».

— Новалис, — ответила я. — Также известный как немецкий поэт Фридрих фон Гарденберг.

— Браво, — оценила Эдит.

— Двадцать баллов, — сказал отец, — и получишь еще десять, если сможешь дать укороченную американизированную версию этой цитаты.

— Это проще простого, — сказала я. — Характер — это судьба.

Зазвонил телефон. Поскольку я сидела ближе, то ответила на звонок.

— Здравствуйте и счастливого Рождества, — произнесла я в трубку.

— Могу я поговорить с профессором Лэтамом?

У меня участился пульс. Трубка задрожала в руке.

— Лиззи? — прошептала я.

Молчание. Мой отец вскочил с кресла, замер в изумлении.

— Лиззи? — повторила я.

Тишина. И вдруг:

— Мама?

— О боже, Лиззи. Это ты.

— Да, это я.

— Где… где…

Мне отчаянно не хватало слов.

— Мама…

— Где ты, Лиззи?

— В Канаде.

— Где в Канаде?

— На западе. В Ванкувере. Я здесь уже… несколько месяцев, наверное.

— С тобой все в порядке?

— Да, более или менее. Нашла работу. Официанткой, не бог весть что, но хватает платить за жилье. У меня маленькая комнатка. Уже есть пара друзей. В общем… все нормально.

Судя по голосу, все было не совсем нормально, но и не так уж плохо. И как бы мне ни хотелось сейчас разрыдаться — крикнуть: «Ты хоть знаешь, что я пережила, думая, что тебя нет в живых?», — внутренний голос посоветовал быть осторожной со словами и эмоциями.

— Так ты из Бостона уехала в Канаду? — спросила я.

— Не сразу. Какое-то время моталась по Западу, потом добралась сюда. Конечно, мне нельзя здесь работать — я ведь нелегалка, — но мне удалось выправить фальшивый канадский паспорт. И теперь я живу под другим именем — Кэндис Беннет. Я уже так привыкла к нему, что и сама о себе думаю как о Кэндис Беннет.

— Красивое имя.

— Нормальное. Но послушай, я звоню деду, потому что дома никого, а на автоответчике твое сообщение, что ты уехала в Париж…

— Так и есть. Я улетаю завтра. На полгода.

— Круто. Отец едет с тобой?

— Нет, твой отец остается.

— О, да? А почему?

— Это трудно объяснить сейчас. Но… ты, наверное, не в курсе, что многие разыскивали тебя?

— Ты имеешь в виду себя и отца…

— Я имею в виду полицию. Когда ты исчезла, все подумали… что с тобой что-то случилось. Все газеты об этом писали.

— Я не читаю газет. И телевизора у меня нет. Как и компьютера. Я даже радио почти не слушаю. Но теперь у меня в комнате маленький стерео, и тут поблизости есть местечко, где можно покупать старые компакт-диски за пару баксов, так что я слушаю музыку… и читаю. В Ванкувере потрясающие букинистические лавочки. И их навалом.

— Я так рада слышать твой голос, Лиззи. Это так…

Я начала всхлипывать.

— Мам, не надо слез.

— Это… это от радости, Лиззи. И если ты хочешь, я завтра же приеду в Ванкувер…

— Нет, не хочу, — отрезала она. — Я пока не готова… я не…

Она вдруг замолчала.

— Лиззи, все нормально. Не бери в голову. Я просто подумала…

— Ты неправильно подумала. Мне все еще… стыдно. И если ты скажешь мне, что стыдиться нечего, я вешаю трубку…

— Я ничего не собираюсь говорить.

— Вот и хорошо, — сказала она, хотя в ее голосе все еще проскальзывали возбужденные нотки. — Но когда ты вернешься из Парижа… посмотрим, что со мной будет к тому времени. Мой здешний доктор… в общем, когда меня подобрали спящей на земле в Ист Ванкувере… кстати, там я и купила фальшивый паспорт — в Ист Ванкувере можно достать что угодно… так вот, когда меня привезли в приют для бездомных, социальный работник уговорил меня обратиться к психиатру, и тот диагностировал у меня что-то вроде биполярного расстройства. В общем, он прописал мне кучу лекарств. И пока я их принимаю, у меня все нормально. Я стараюсь не нарушать режим, так что все стабильно. Я могу работать официанткой, и мне в голову не лезут мысли о том, чтобы броситься под поезд метро… хотя в Ванкувере и нет метро. Но я справляюсь.

— Это замечательно, — сказала я, в ужасе думая о том, что любое неосторожное слово может заставить ее бросить трубку.

— Это не замечательно, мам. Это полное дерьмо. Я ненавижу свою жизнь. Ненавижу свое бегство. Я ненавижу… себя. Но… я пытаюсь как-то существовать. Так что…

— Есть какой-то телефон, по которому я могла бы позвонить тебе в будущем?

— Я не хочу давать тебе свой телефон, понятно?

— Как скажешь, Лиззи.

Ее тон несколько смягчился.

— Лучше ты дай мне номер своего телефона в Париже, если есть. Я ничего не обещаю, но…

— Если у тебя вдруг появится желание, звони в любое время, и я тебе сразу же перезвоню.

— Но это означает, что я должна дать тебе свой телефон. Никто не должен его знать. Никто. Даже мои друзья. У них есть мой сотовый, но не этот. Потому что это только мой телефон, понятно? Понима… — Она вдруг осеклась. И добавила: — О, черт, ты будешь слушать меня? У, меня ум за разум заходит… я так…

— У тебя все хорошо, Лиззи. И на свете есть много людей, которые тебя любят.

— Да, хорошо… Слушай, мне пора идти. Передавай всем привет, ладно?

— Ты запишешь мой парижский телефон?

— Думаю, да.

Я продиктовала ей номер. Потом спросила:

— Что ты сейчас будешь делать?

— Пойду на работу.

— В Рождество?

— Мы открыты. И у меня смена. Так что… счастливого Рождества, мам. И постарайся не слишком волноваться за меня.

Щелчок. Связь оборвалась. Я застыла как вкопанная с трубкой в руке, потом перевела взгляд на отца. Какое-то время мы оба молчали, каждый по-своему справляясь с шоком. Эдит подошла ко мне и взяла у меня трубку. Потом она набрала четыре цифры, схватила со столика карандаш и листок бумаги и что-то записала.

Она подняла листок и показала нам:

— Код региона 604 — значит, она звонила из Ванкувера. И если вы хотите, чтобы я проверила, действительно ли это ее телефон…

— Она может испугаться, если мы сразу перезвоним, — сказала я.

— Если набрать *67 перед номером, — объяснила Эдит, — у нее не определится входящий звонок. К тому же, если она поднимет трубку, мой голос она все равно не узнает, я буду говорить с сильным немецким акцентом. Ну, как?..

Она набрала номер. Я слышала длинные гудки в трубке. Они все тянулись и тянулись. И вдруг…

— Это автоответчик, — сказала Эдит, передавая мне трубку.

Я приложила ее к уху:

— Здравствуйте. Вы позвонили Кэндис Беннет. Оставьте ваше имя и номер телефона, и я вам перезвоню.

Я повесила трубку, не дожидаясь звукового сигнала. Потом посмотрела на отца и кивнула, подтверждая, что это голос Лиззи. Отец закрыл лицо руками и заплакал.

В ту ночь мы выпили почти всю бутылку бренди. Не дожидаясь, пока у меня начнет заплетаться язык, я позвонила Дэну и сообщила ему последние новости.

— Ты абсолютно уверена? — спросил он.

— Абсолютно.

Пауза. Я слышала, что Дэн с трудом сдерживает слезы.

— Спасибо тебе, — произнес он наконец. — Я так тебе благодарен.

— Все возможно, и все покрыто мраком.

— Что такое?

— Так, просто полюбившаяся цитата.

— Я позвоню тебе в Париж, можно?

— Звони, — сказала я.

Когда отец и Эдит ушли спать, я вышла на крыльцо и долго стояла, глядя на падающий снег, совсем не чувствуя холода. Я была пьяна, возбуждена и в то же время выжата как лимон. Я все пыталась представить, как Лиззи месяцами ночевала на улице, и с ужасом думала об ее нынешнем психическом состоянии.

Я не могу уехать, — говорила я себе.

Но чего ты добьешься, оставшись здесь?

Дело не в этом. Я просто не могу уехать.

Уезжай.

Но это эгоистично.

Уезжай.

Я переваривала самые разные аргументы, пыталась найти убедительные доводы в пользу того, чтобы остаться. Но внутренний голос был настойчив, неумолим, словно никак не хотел, чтобы я в очередной раз отговорила себя от этой поездки.

Уезжай.

Утром я позвонила детективу Лиари. Он спокойно воспринял новости, сказав:

— Здорово, когда дело хорошо заканчивается, потому что это бывает так редко.

Он сказал, что им придется привлечь полицию Ванкувера, чтобы восстановить настоящую личность Лиззи. Но поскольку теперь он знал, в каком нестабильном психическом состоянии она находится, обещал предупредить своих коллег, чтобы они не приближались к ней и провели операцию максимально скрытно.

— Понимаешь, — сказал он, — как только просочится слух, что Лиззи найдена, ее начнут атаковать журналисты…

— Можно как-то избежать этого?

— Я поговорю со своим боссом. С учетом вероятности того, что она снова может исчезнуть, если в ее жизнь вторгнутся масс-медиа, он наверняка придумает какой-нибудь обходной маневр, чтобы пресса ничего не пронюхала.

— Вы уже проделывали такое раньше?

— Нет, но это не значит, что нельзя это проделать сейчас.

По дороге в аэропорт я рассказала отцу о разговоре с Лиари и поделилась своими страхами, не случится ли у Лиззи обострение, если вдруг однажды утром она выйдет из дома и встретит на пороге толпы репортеров.

— Детектив же сказал тебе, что все уладит, — ответил отец. — Значит, уладит.

— Но…

— Никаких но. Я знаю, что ты пытаешься сделать, но тебе этого никто не позволит. В этот раз уж точно.

— Но…

— Лиззи жива. Точка. Конец истории. Ты изначально не могла влиять на ход событий… так будет и дальше. Ты не можешь заставить других жить по твоим правилам, Ханна. Ты можешь только быть рядом, когда они в этом нуждаются. И если ты будешь нужна ей, она сама тебя найдет, как сделала это прошлой ночью. Поэтому ты летишь в Париж.

Когда мы прибыли в аэропорт, я зарегистрировала свой багаж до аэропорта Шарля де Голля. Служащий вручил мне два посадочных талона и сообщил, что в аэропорту Логана рейс «Эр Франс» отправляется через гейт-номер…

Я пропустила это мимо ушей. Мои мысли были заняты совсем другим.

Отец проводил меня до кордона безопасности. Я вдруг почувствовала себя тринадцатилетней девчонкой, которую отправляют на чужбину.

— Мне страшно, — сказала я.

Он обнял меня. И сказал:

— Сила моя в совершенном бессилии. А теперь иди, садись в свой самолет. И позвони мне завтра, как прилетишь.

Спустя двадцать минут я уже была в небе над Вермонтом. Короткая пересадка в Бостоне, и я снова в облаках.

Самолет был почти пустым. В моем распоряжении оказался целый ряд кресел. Я вытянулась и проспала весь перелет над Атлантикой.

И вдруг наступило утро. Самолет круто накренился. Стюардесса осторожно потрясла меня за плечо и попросила сесть. Мы шли на посадку.

Я зажмурилась, когда шасси коснулись земли. Глаза я открыла, только когда самолет полностью остановился. Я встала, достала свою сумку и пальто с багажной полки и следом за остальными пассажирами покинула салон.

Офицер полиции был примерно моего возраста, и ему явно не доставляло удовольствия сидеть в будке ранним декабрьским утром.

— Паспорт, — буркнул он.

Я протянула паспорт.

— Как долго пробудете? — спросил он по-английски с сильным акцентом.

Я ответила не задумываясь, воспользовавшись своими знаниями французского, который оттачивала в последние несколько месяцев.

— Jе ne sais pas. — Я не знаю.

Он уставился на меня, удивленный ответом по-французски. И продолжил на родном языке:

— Quoi, vous n’avez аисипе idee de combien de temps vous allez rester en France? (Вы что же, даже не знаете, сколько времени пробудете во Франции?)

— On verra, — ответила я. — Посмотрим.

Я видела, что он изучает мое лицо, раздумывая, стоит ли попросить предъявить обратный билет, дорожные чеки, кредитные карты или другие доказательства платежеспособности. А может, он решил, что я прикидываюсь дурочкой. Или увидел меня такой, какая я есть, — женщина средних лет, которая в столь ранний час выглядит заспанной и немного растерянной. Спроси он: «А зачем вы вообще сюда приехали?», я бы по-честному ответила: «Знаете, именно этот вопрос мучил меня все последние пятьдесят лет. У вас есть на него ответ?»

Но он не задал этого вопроса. Он просто сказал:

— Generalement, nous preferons les reponses precises. (Обычно мы предпочитаем точные ответы.)

Я ответила:

— N’est-ce pas notre cas a tous? (Разве это относится не ко всем?)

Он адресовал мне самое жалкое подобие улыбки, потом потянулся за печатью и шлепнул ее в мой паспорт.

— D’accord, — сказал он. (Договорились.)

Забрав свой паспорт, я отошла от окошка и шагнула во Францию.

Благодарности

Есть писатели, которые никогда и никому ничего не показывают, пока работают над романом, а есть такие, кто доводит своих близких до крайнего исступления, зачитывая вслух каждый параграф, как только он появляется на странице. Хотя я и надеюсь, что не принадлежу к последней категории маниакально одержимых, мне все-таки не выдержать долгого погружения в одинокое творчество, не получая глотка свежего воздуха в виде откликов из внешнего мира. И в случае с «Испытанием правдой» это был Джеймс Макдональд Локхарт, который стоически читал первый и второй вариант этой книги, главу за главой, по мере того как они выходили из-под пера. Его умные советы и поддержка спасали меня, когда я страдал от сомнений и отчаяния, этих побочных продуктов моего ремесла. Я перед ним в неоплатном долгу.

Джеймс работает с Энтони Харвудом, моим литературным агентом и другом, на протяжении последних двенадцати лет. Он остается лучшим профессиональным союзником, о котором только может мечтать романист, не говоря уже о том, что это исключительно порядочный человек. И еще мне очень повезло с моим дотошным редактором, Сью Фристоун, которая, как я уже не раз отмечал, часто говорит мне в лицо гадости, а за спиной только нежности (хотя, конечно, будем откровенны, наоборот — куда приятнее). Более того, она владеет самым эффективным орудием в редакторской артиллерии: первоклассным детектором чуши. Мои романы претерпели грандиозные изменения в лучшую сторону при ее жестком и бескомпромиссном наставничестве.

Нойлин Доулинг из Дублина и Кристи Макинтош из Банфа остаются моими самыми преданными читателями, и я очень благодарен им за то, что они не поленились прочитать черновики романа. Последние три десятка лет Фред Хейнс, этот dude extraordinaire (классный чувак — англ. сленг), остается самой замечательной константой нашего быстро меняющегося мира. Ему досталось править второй вариант этой книги, и он дал мне кучу ценных советов (что неудивительно).

И наконец, я бы хотел сказать очень большое спасибо той, кто вот уже двадцать два года проходит как соучастница моих бытовых преступлений, — это несравненная (поверьте!) Грейс Карли, — и нашим двум, таким же необыкновенным, детям, Максу и Амелии. Однажды, несколько месяцев назад, когда был закончен первый черновик рукописи, Макс постучал в дверь моего кабинета и спросил: «Что, еще не готово?»

Теперь готово.

Д. К.

Лондон, июнь 2005 года

Примечания

1

Перевод М. А. Зенкевича. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Томас Пейн (1737–1809) — англо-американский писатель, философ, публицист, прозванный «крестным отцом США».

3

Чоут Розмари Холл — элитная школа в Валлингфорде, штат Коннектикут.

4

Виллем де Кунинг (1904–1997) — художник и скульптор, один из лидеров абстрактного экспрессионизма; Джаспер Джонс (род. 1930) — американский художник, виднейший представитель поп-арта; Роберт Раушенберг (1925–2008) — американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма; Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

5

Колледж Вассара — престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени в городе Покипси, штат Нью-Йорк.

6

«Мирник» — саркастическое прозвище пацифистов, распространенное в 1960−1970-е гг.

7

Сидней Пуатье — американский темнокожий актер, сыгравший в фильме «Учителю с любовью» (1967).

8

«Лига плюща» — объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США; «Семь сестер» — ассоциация семи старейших и наиболее престижных (в прошлом — женских) колледжей на востоке страны.

9

Семейная жизнь (фр.).

10

И. Ф. Стоун (1907–1989) — Исидор Файнстайн, выходец из семьи Российских евреев-иммигрантов, в конце 1930-х гг. сменил имя на И. Ф. Стоун и прославил его в левой журналистике. Снискал широкую популярность как активный критик американскою правительства.

11

Филли — популярное прозвище города Филадельфия.

12

«Саран-рап» — целлофановая пленка для хранения продуктов.

13

Харриет Хиллиард и ее муж Оззи Нельсон, а также два их сына считались идеальной семьей в Америке 1950-х.

14

Лиззи Борден (1860–1927) стала известной благодаря знаменитому делу об убийстве отца и мачехи, в котором ее обвиняли.

15

Вольнодумец.

16

Буквенная система оценок в американских учебных заведениях: А+, А, А — «отлично»; В+; В, В — «хорошо».

17

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия, общественный деятель.

18

Grand Funk Railroad — американская хард-рок-группа, образованная в 1969 году и известная как «самая громкая в мире».

19

Джордж Стенли Макговерн (род. 1922) — американский политический деятель, сенатор (1963–1981), видный деятель антивоенного и либерального движения в США.

20

Роджер Вилко — герой компьютерной игры, космический уборщик, Герой-спаситель планет и Вселенной.

21

Имеется в виду телешоу «Рокки и его друзья»; Буллуинкл — мультипликационный лось.

22

Нееврейки (идиш, презр.).

23

Id — бессознательная часть психики, совокупность инстинктивных влечений; Yid — еврей, жид.

24

Резидентура — в США последипломная больничная подготовка врачей, предусматривающая специализацию в течение одного года интерном и в течение 3–5 лет резидентом.

25

Горацио Хорнблауэр — вымышленный персонаж, офицер Королевского британского флота в период наполеоновских войн, созданный писателем С. Форестером, впоследствии герой фильма и телесериала.

26

Туше! (фр.) — во время спора: замечание поразило оппонента.

27

Большая буржуазия (фр.).

28

«Грейхаунд» — национальная автобусная компания, обслуживающая пассажирские междугородные и трансконтинентальные маршруты. На эмблеме компании изображена бегущая борзая.

29

Эмма Гольдман — знаменитая североамериканская анархистка первой половины XX века.

30

Сонни Листон (1932–1970) — американский боксер-профессионал.

31

Тетушка Джемайма — вымышленный персонаж, рабски покорная негритянка, «женский вариант» дяди Тома.

32

Дороти Паркер (1983–1967) — американская писательница и поэт еврейского происхождения, известна своим едким юмором, остротами и проницательностью в отношении пороков городской жизни XX века.

33

Все для приготовления ригатони (сорт крупных макарон) с сальсичча (подобие шпикачек).

34

Magna cum laude — диплом с отличием.

35

Цитата из поэмы «Потерянный рай» Джона Милтона (1608–1674), английского поэта, мыслителя.

36

Мечта (фр.).

37

Слова Бланш в пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание»».

38

Эбби Хоффман (1936–1989) — американский левый активист, основатель международной партии молодежи.

39

«Метеорологи», «Уэзермены» — подпольная организация, сформированная в 1969 году членами экстремистской фракции организации «Студенты за демократическое общество». Название организации взято из песни Б. Дилана: «Не нужен метеоролог, чтобы определить, в какую сторону дует ветер».

40

Организация «Студенты за демократическое общество».

41

О’Хара — международный аэропорт в Чикаго, Ла Гардиа — аэропорт Нью-Йорка.

42

Знаменитая композиция Скотта Джоплина (1868–1917), американского композитора и пианиста.

43

Американская граница (фр.).

44

Счастливого возвращения! (фр.).

45

Национальное общественное радио США.

46

Роман Джейн Остин.

47

Предмет особой ненависти и отвращения (фр.).

48

Ньютон Лерой «Ньют» Гингрич (род. 1943) — американский политик, бывший спикер палаты представителей Конгресса США.

49

«Л. Л. Бин» — компания по производству повседневной спортивной одежды, спортивного и походного инвентаря, основанная в 1913 году. Правление и главный магазин находятся в г. Фрипорте, штат Мэн.

50

Шекерский стиль интерьера получил свое название от шекеров, членов религиозного общественного течения. Основополагающий принцип — «красота в практичности».

51

Любовь с первого взгляда (фр.).

52

Американская медицинская ассоциация.

53

Наоми Кляйн (род. 1970) — канадская журналистка, писательница и социолог, одна из лидеров альтерглобализма.

54

Не правда ли? (фр.).

55

Перевод Георгия Яропольского.

56

Округ Парижа (фр.).

57

Имеется в виду Первая поправка к Конституции США, гарантирующая гражданские свободы, в том числе свободу слова и печати.

58

Бостонские брамины — аристократы, получившие образование в Гарварде.

59

Добрый вечер (фр.).

60

Общество Джона Берча — праворадикальная организация, основанная в 1958 году массачусетским бизнесменом Р. Уэлчем с целью борьбы с коммунизмом и его влиянием на американцев.

61

Раш Лимбо (род. 1951) — американский консервативный общественный деятель, ведущий разговорного радиошоу.

62

Полианна — героиня одноименной детской книги Э. Портер, неисправимая оптимистка. Имя Полианна стало нарицательным — символом ничем не оправданного оптимизма.

63

Моя вина (лат.)

64

«Расёмон» — фильм Акиры Куросавы (1950), классическое исследование человеческой природы и относительности истины и правды.

65

На месте преступления (лат.).

66

Имеется в виду стакан пива вслед за виски.

67

Энн Коултер (род. 1961) — американский юрист, консерватор, социальный и политический комментатор; колумнистка; Дэвид Брукс (род. 1961) — журналист газеты «Нью-Йорк тайме»; Уильям Кристол (род. 1952) — американский неоконсервативный политический аналитик и комментатор.

68

Имеется в виду Эмилиано Сапата (1879–1919) — деятель мексиканской революции 1910–1917 гг.

69

Громкое дело (фр.).

70

«Пейтон-плейс» — роман Г. Метэйлис, в течение нескольких лет был бестселлером. Семейная сага, действие которой разворачивается в маленьком «идиллическом» городке Новой Англии. В 1964–1969 гг. лег в основу «мыльной оперы».

71

Имеются в виду бейсбольные команды: «Бостон ред сокс» — «Бостонские красные носки»; «Нью-Йорк метс» — «Нью-йоркские горожане» — и ежегодный чемпионат США по бейсболу 1986 года.

72

Роман Томаса Пинчона, американского писателя, одного из основателей «школы черного юмора», ведущего представителя постмодернистской литературы второй половины XX века.

Content

Дуглас Кеннеди
Испытание правдой

Часть первая 1966–1973

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая 2003 год

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Благодарности

Примечания