Анна Ольховская

Царство черной обезьяны

Часть первая

Глава 1

– Тоже мне принцесса выискалась! Гордая, как та лягушка с фирменной стрелой «Мейд ин Иван-царевич» в заднице!

– Баба Катя, так нельзя говорить, некрасиво.

– Ох, прости, Никочка, я не хотела. Но ведь на эту… гм, безобразницу, смотреть противно!

– Не противно, а смешно, тетя просто глупая очень.

– Глупая не глупая, а деньжищ загребает…

Так, ясно, Ника с Катериной опять вместе телевизор смотрят. Дочура моя, как всегда, проснулась раньше мамы с папой, но врываться в нашу спальню с индейскими воплями, как это бывало не так давно, не стала. Она ведь взрослая девочка уже, ей пару месяцев назад три года исполнилось, а в таком солидном возрасте и вести себя надо соответственно. Вот Ника и прокралась на кухню, во владения нашей домоправительницы Катерины, где с утра до вечера бухтит телевизор.

Вот и хорошо, ребенок занят, а значит, можно еще понежиться под теплым боком мужа. Тем более что он, бок, в последнее время очень редко бывает в полном моем распоряжении. Впрочем, как и в первое время, и в середине, и на протяжении всей нашей не такой уж долгой семейной жизни.

Между прочим, не мешало бы подсчитать, сколько всего дней мы с Лешкой провели вместе за пять лет. Три месяца? Пять? Полгода? Нет, полгода точно не получится, нам не дают побыть вдвоем обстоятельства. Обстоят между нами плотным частоколом, сквозь который так трудно прорваться друг к другу.

Конечно, главный кол в этом обстоятельном препятствии – Лешкина профессия, но если бы только она! Порой мне кажется, что против нас целый мир. Кому или чему мешает наша любовь – не знаю. Но с тех пор, как мы встретились, на нас один за другим валятся все мыслимые и немыслимые кошмары.

А ведь до встречи с Лешкой моя жизнь была серой, зато тихой, предсказуемой и спокойной. Работала в одном из областных центров средней полосы России журналистка на вольных хлебах Анна Лощинина (это я), имела в анамнезе неудачный брак без детей, однокомнатную квартиру и более-менее стабильный заработок. Ничего событийного в моей жизни не происходило, пока однажды, взятая на «слабо» моим приятелем Илюхой Рискиным, я не обнаружила вдруг в себе способности к рифмованию.

Вот честно скажу – это для меня, впрочем, как и для Илюхи, стало полной неожиданностью. А когда оказалось, что помимо стихов я могу еще и тексты песен писать, Рискин крайне оживился и занялся проталкиванием меня (за определенный процент, конечно) в родимый шоу-бизнес. Сама бы я ни за что не рискнула сунуться в эту банку с пауками, но Рискин на то и Рискин.

Именно благодаря Илюхе и произошло наше знакомство с Лешкой. С Алексеем Майоровым, небожителем российского шоу-бизнеса, мегапопулярным певцом.

Гримасы судьбы, ей-богу, но вдруг оказалось, что именно этот эпатажный, немыслимо далекий, закрытый для всех человек и есть моя вторая половинка. А я – его.

Но как же трудно мы шли друг к другу! Бешеная ненависть отвергнутой фанатки, месть, предательство, клевета, шантаж, похищения, убийства, попытка завладеть состоянием Майорова – казалось бы, что еще способен вывалить на наши головы неизвестный затейник?

А много чего. И даже гибель Лешки в прямом эфире, после которой я, если честно, не хотела жить. Не будь рядом нашей дочери, всякое могло бы произойти.

Но у нас на тот момент уже была дочь, Ника Алексеевна, ребенок-индиго, наделенный необъяснимыми, порой пугающими способностями.

Когда Лешка «погиб», сгорев без остатка во взорванном лимузине, когда все, даже я, смирились с его смертью, девочка знала, что отец жив. И держала его на грани бытия, не пуская в бездну. Причем делала это на расстоянии: Ника находилась в Москве, а обгоревший, не приходящий в сознание Лешка – на дальнем лесном хуторе, у старика-отшельника, знахаря и ведуна. Сказать об этом малышка не могла, ей тогда было всего десять месяцев. Но она спасла отца, вытащила его из мрака и привела к нему меня.

О необычных способностях дочери Алексея Майорова знали только самые близкие друзья, мы не хотели привлекать к себе дополнительного внимания, его, внимания, причем самого беспардонного, в нашей жизни и так было с избытком. Папарацци гроздьями висели здесь и там, фиксируя каждый шаг, ведь чудесное «воскресение» Алексея Майорова довольно долго было новостью номер один. А узнай они, что маленькая Ника Алексеевна – ребенок-индиго!..

К тому же мы были уверены, что наша малышка обязательно привлекла бы внимание разных малосимпатичных научных и околонаучных контор, не говоря уже о спецслужбах.

Впрочем, что касается спецслужб, во всяком случае российских, здесь мы могли не волноваться, ведь у нас был деда Сережа. Он же – генерал ФСБ Сергей Львович Левандовский, отец Лешкиного друга Артура. Они с Ириной Ильиничной, мамой Артура, стали для нашей дочки настоящими дедушкой и бабушкой, ведь с родными малышка встретиться не успела.

Зато деда Сережа и баба Ира просто утопили девочку в любви и заботе, и я не позавидую тому, кто посмеет обидеть их младшую внучку!

Старшей внучкой была Инга, дочь Артура и Алины, в детстве именуемая Кузнечиком. Сейчас эта тринадцатилетняя барышня на сие прозвище не отзывается, но более нежную и любящую сестричку надо еще поискать. И то, что Ника и Инга не являются родными по крови, никакого значения не имеет.

В общем, после возвращения Лешки из небытия мне казалось, что теперь-то, наконец, в нашей жизни все успокоится, ведь куда уж хуже? Что может быть страшнее пережитого?

Может, как оказалось. Необычные способности Ники не остались незамеченными. И привлекли они внимание того, кого я не могла представить в самом бредовом кошмаре.

Силой нашей дочери захотел завладеть бокор. Вот-вот, я тоже понятия не имела, кто это, пока не столкнулась с ним воочию.

Вуду. Согласитесь, разве можно представить, что эта религия, ставшая постоянным поставщиком сюжетов для голливудских триллеров, способна появиться в вашей реальности? Колдуны, зомби, восковые куколки, кровавые ритуалы – где мы и где все это?

А я скажу вам где. На Лазурном побережье Франции, в цивилизованном и гламурном Сан-Тропе, где Лешка решил купить виллу.

Именно там Паскаль Дюбуа, колдун из Гвинеи, последователь черной, кровавой стороны вуду, именуемый бокором, пытался забрать нашу дочь, чтобы сделать из нее свою помощницу и преемницу. И вот тогда-то я и узнала, что такое настоящая жуть.

Вы можете себя представить отдельно от тела? Причем видеть свое тело со стороны не лежащим, скажем, в больнице и не спящим, а вполне дееспособным. Оно ходит, говорит, дышит, а еще – выполняет ВСЕ приказы хозяина. Бокора.

Бред? Так не бывает? Я тоже так думала, пока не оказалась в корявой, сделанной вручную, магической бутылке, как тот джинн – в лампе. А в стоявшем рядом сосуде маялась в заточении душа моего мужа.

Ему пришлось гораздо хуже – в его тело бокор вселил часть себя, превратив Алексея Майорова в свое подобие.

Но мы все-таки смогли вырвать нашу дочь из лап колдуна, хотя произошло это в последний момент, когда бокор уже начал ритуал посвящения.

А потом справились и с самим колдуном, хотя это казалось почти невыполнимым. Если честно, я до сих пор не верю, что у нас получилось, слишком уж силен был Паскаль Дюбуа, бокор из Гвинеи. И если бы не помощь унганов – жрецов светлого вуду и мамбо – светлой жрицы, а также нашего приятеля, полевого агента ЦРУ Винсента Морено с напарниками, шансов у нас не было бы.

Ведь даже тогда, когда Морено с бойцами повязал бокора и его зомби, Дюбуа не сдался и хотел полностью перейти в тело моего мужа. Унганы и мамбо, как ни старались, помешать ему не могли. Пистолет Морено, приставленный к виску колдуна, тоже.

И вот тогда на помощь пришла Ника. У меня до сих пор мороз по коже, когда я вспоминаю эту картину: крохотная девчушка двух с половиной лет от роду, вытянувшись в струнку, стоит на алтаре, где корчится в судорогах тело ее отца. Вокруг девочки, постепенно разгораясь все сильнее, возникает сияние. Лицо Ники, ставшее вдруг взрослым и каким-то чужим. И перекошенная злобой физиономия колдуна, выхватывающего у остолбеневшего от шока Морено пистолет.

Он хотел убить мою дочь, этот подонок! Но у него ничего не вышло, я успела заслонить Нику собой. Получила, правда, пулю в грудь, но ничего, выжила.

А вот колдун – нет. Морено очень-очень разозлился на неспортивное поведение своего подопечного и свернул ненароком поганцу шею. Но до этого Ника успела выгнать из отца всю грязь, оставленную в нем бокором, и вернуть ее, грязь, первоисточнику. Так что переселиться Паскаль Дюбуа никуда не успел.

Честно скажу, я не люблю вспоминать об этом. И не столько из-за пережитого кошмара, сколько из-за дочери. Слишком уж чужой и непонятной была тогда моя роднуля. Я вижу наполненные каким-то мистическим почтением глаза унганов и мамбо, вконец обалдевшие лица Морено и его напарников. И – слепящий ореол вокруг дочери.

Нет, все, хватит. Что было, то было. И больше не вернется. Разве только в ночных кошмарах.

Я выкарабкалась, пусть и с трудом. Лешка снова прежний, вот только седины, которую приходится закрашивать любимцу публики, прибавилось. Виллу, на которой все происходило, он продал сразу же, да и вообще я как-то разлюбила с тех пор Лазурный Берег.

Но главное – Ника, Никуська, Никушонок сейчас ничем не отличается от других детишек. Разве что намного более развита, говорит очень чисто и хорошо, учится читать. Но никаких проявлений ментальной силы с тех пор больше не было. И слава богу, очень уж неуютно видеть в собственном ребенке какого-то мессию.

А еще Никусик ни единым словом, ни разу не упомянула о шторме, разыгравшемся больше полугода назад. Мы все не говорим об этом. Для друзей и знакомых была озвучена версия о свихнувшемся маньяке, похитившем нашу семью. Винсент Морено полностью подтвердил эту версию перед всеми, а в первую очередь – перед французской полицией. Его бойцы тоже обещали держать язык за зубами. Да и кто бы им поверил!

С Франсуа, сыном одного из унганов, сыгравшим весомую роль в нашем освобождении, и с мамбо Жаклин мы еще пару раз встречались там, во Франции, они навещали меня в клинике. И если с Франсуа, студентом Сорбонны, мы поддерживаем связь через Интернет и сейчас, то с Жаклин после возвращения в Москву не общались ни разу.

Потому что говорить жрица светлого вуду может только о Нике и о ее ментальной силе. Я вижу, что Жаклин спит и видит мою дочь своей ученицей. Нет уж, спасибо. Знать не хочу больше ничего о колдовстве, двадцать первый век за окном, на минуточку!

Вернулись мы в Москву в конце сентября, а с середины октября у Лешки начался грандиозный концертный тур, первый за последние два года, первый после «воскресения». Билеты были раскуплены за месяцы до начала гастролей, зрители соскучились по своему кумиру, и Лешка, хоть и не оправился полностью после пережитого шока, подвести своих поклонников не мог.

И уехал в турне. И мы не видели нашего папу до самого дня рождения Ники, до двадцать первого декабря. Зато и день рождения, и Новый год, и Рождество мы провели вместе. Новый год встречали за городом, на даче у Левандовских. Лешку пытались заманить на новогодние мероприятия запредельными гонорарами, но это все было абсолютно бесполезно. Мы ведь так соскучились друг по дружке!

В общем, папсик наш уехал, конечно, но только в середине января. И вернулся вчера, в День святого Валентина.

Глава 2

Спать больше не хотелось. Лежать без движения, уткнувшись носом в теплое плечо мужа, тоже. Належусь еще без него, без движения, когда Лешка опять уедет на гастроли. А сейчас следует быть настойчивой и категоричной, дабы супруг ни на секунду не усомнился в серьезности моих намерений.

Хватило одного легкого укуса за мочку уха. Лешка оказался не менее категоричен. И очень, очень целеустремлен.

В общем, во владения домоправительницы, то бишь на кухню, мы выбрались только через час.

Вот только ни Катерины, ни нашей дочери там уже не было. Дамы о чем-то спорили в комнате Ники. Вероятно, неутомимая оптимистка баба Катя не оставляет попыток приучить малышку к порядку. Ну-ну, удачи.

А нам давно пора заняться вплотную внушительной горкой аппетитнейших оладушек. У подножия горы толпились плошечки с медом, сметаной, клубничным вареньем и сгущенкой.

– Ну вот, – я беспомощно осмотрела вызывающий обильное слюноотделение стол, – и как с этим бороться?

– Легко! – Лешка, урча от удовольствия, поливал медом первый пяток оладий. – И, что характерно, непринужденно.

– Обжора, – проворчала я, усаживаясь напротив. – Не боишься, что скоро на сцену тебе придется выползать со специальной подпоркой для пуза?

– Не-а, – ухмыльнулся любимец публики. – Для чего я, по-твоему, танцоров держу?

– Для танцев? – робко предположила я.

– Умничка какая! – Злыдень восхищенно посмотрел на меня, не выпуская, впрочем, из рук вилку с очередным сдобным кусочком. – Сама смогла проследить цепочку «танцоры – танцы». Браво. Поражен. Снимаю шляпу. Но это еще не все!

– В смысле – еще что-то снимешь, кроме шляпы? Охальник, мы же не в спальне!

– В смысле – танцоры мои. Если я слегка располнею…

– Разжирею.

– Грубо.

– Особенно после одиннадцатой оладушки.

– Вот-вот. «Кушай, кумочка, десятый блиночек, разве ж я считаю!» В общем, мне в случае чего самому на сцену выходить не придется, меня вынесут танцоры.

– На носилках и с капельницей?

– В паланкине и с опахалами.

– Ага, и будут с энтузиазмом опахать тебя, причем на глазах у изумленной публики.

– Пап, а что такое опахать? – появившаяся в кухне Ника пристроилась на папины колени. – Поле по кругу на тракторе объехать?

– Типа того, – усмехнулся Лешка.

– Так ты что, собрался на тракторе песни петь? – недоверчиво посмотрела на него дочка. – Нет, ну люди, конечно, удивятся, тут мама права, но ведь не слышно ничего будет! И вообще – глупо как-то.

– Никочка! – А вот и наша баба Катя, решила лично проконтролировать процесс поглощения пищи ее подопечными, вдруг по ошибке салфетки вместо оладушек зажуют. – Так нельзя с папой разговаривать, папа глупости говорить не может!

Катерина, много лет проработавшая у Лешки, боготворила его, авторитет хозяина лишь однажды был подвергнут сомнению – когда в доме вместо меня появилась, пусть и ненадолго, другая женщина. Тогда Катерина ушла от Майорова, впервые за долгие годы работы.

И, конечно же, вернулась, когда наша семья воссоединилась. Баба Катя безумно любит нашу малышку, они с бабой Ирой Левандовской даже немного ревнуют друг дружку к Нике. Каждая считает, что девочка к сопернице относится лучше. Хотя какие еще соперницы – Ирина Ильинична и Катерина давно сделались добрыми подругами. Но Нику ревнуют.

А еще наши бабули сплотились на почве порицания безалаберных родителей, то есть нас с Лешкой. Разве ж так можно – говорить с ребенком на равных, подкалывать один другого в присутствии девочки! Авторитет родителей – вещь незыблемая, монументальная. Ребенок должен трепетать перед этой глыбой, а не общаться с отцом и матерью, как с приятелями!

Поэтому я старательно проглотила вместе с едой ехидный комментарий по поводу папиных глупостей. Не стоит расстраивать домоправительницу, а то вместо мяса по-королевски, запеченного в духовке, получим на обед паровые тефтели с несоленым рисом.

Вот только Ника предусмотрительностью матери не обладала, а своей пока не нарастила. Поэтому, хитренько улыбнувшись, уточнила:

– Значит, все, что говорит папа, – правильно?

– Конечно!

Осторожнее, Катерина, это же НАША дочь, и ген ехидства у девочки возведен в квадрат – папин умножен на мамин.

– А вот вчера я слышала, как папа сказал: «Курочка по зернышку клюет…»

– Правильно, деточка, – расплылась в умильной улыбке баба Катя, – это пословица такая есть, очень поучительная. Ты всю ее запомнила, да?

– Ага, – кивнула деточка, а Лешка начал потихоньку перемещаться к краю стола.

– Давай вместе закончим?

– Давай.

– «Да сыта бывает».

– «А весь двор засирает».

– Алексей, как вы могли, в присутствии ребенка!

– Спасибо, Катерина, все было очень вкусно.

И непогрешимый господин Майоров, втянув голову в плечи, выскользнул из пищеблока, словно таракан, удирающий от тапки. Понять его можно – «тапка», наливавшаяся свекольным румянцем гнева, габариты имела внушительные. Причем, как у всех истинных хохлушек, габариты эти были тугие и плотные, а не дряблые и рыхлые. И хотя до сих пор рукоприкладством домоправительница не занималась, но рисковать авторитетнейший авторитет Алексей Майоров не хотел. Полотенцеприкладство ведь пару раз случалось.

А вот мне спешить было некуда, к тому же я не допила еще свой кофе. Лешка свой тоже не допил, но он уволок любимую пол-литровую кружку с собой. Занял уже небось место за компьютером, предметом наших постоянных споров, и будет цедить напиток минут двадцать. Занудничать и всячески мешать я, конечно, буду, без этого никак, но пока пусть побродит по Интернету спокойно. На сайты своих фан-клубов заглянет, пару постов в блогах оставит. У людей радости на пару недель будет.

Я же послушаю и поучусь, как надо воспитывать ребенка. Главное, с комментариями не влезать, вдруг у Катерины что-то получится?

Несмотря на наши коллективные усилия, гора оладушек на блюде уменьшилась всего лишь наполовину. Ну, съедим мы до вечера еще несколько штук вприкуску, все равно придется часть выбросить. И справиться, причавкивая и пуская слюни на бороду, с остатками вкусностей некому.

Да при чем тут дворник Рахимзянов, не хватало еще его на объедки приглашать! Ну и что с того, что бородатый и чавкает? У нас другой персонаж в семье был, огромный, лохматый и бесконечно преданный. Наш пес Май.

Этот ирландский волкодав появился в моей жизни в один из самых страшных моментов, незадолго до появления на свет Ники. Наша малышка еще до рождения притягивала нездоровое внимание разных инфернальных личностей, и от одной из таких, маньяка-людоеда, меня и спас Май.

И с того момента всегда и везде был рядом. Более преданного, умного и храброго создания я не знаю.

Когда же родилась Ника… Я читала, что дети-индиго могут общаться с животными, рыбами и птицами, но читать – это одно. А вот видеть, как твоя новорожденная дочь, вцепившись ручками в косматую шерсть на изуродованной шрамами морде пса, смотрит ему в глаза и что-то гулькает, а зверь в ответ метет хвостом и поскуливает, – это совсем другое.

И у малышки с момента рождения появился надежный и верный друг. Пес не отходил от Ники ни на шаг, спал возле ее кроватки, сопровождал на прогулках коляску. Девочка и ходить-то училась, держась за шерсть гиганта. Связь между ребенком и зверем была такая же необъяснимая, как и другие способности Ники. Малышка могла управлять псом на расстоянии, внушая ему свои мысли. А Май чувствовал беду, надвигающуюся на любимого человечка, заранее.

И тогда, накануне нашего отлета во Францию, пес словно сошел с ума. Мы его с собой не брали, поскольку первые дни собирались жить не на вилле, а в отеле, где проживание с животными запрещено. Собакевича должны были привезти чуть позже Левандовские.

Поэтому неадекватное поведение Мая мы приняли за нежелание оставаться без нас. А это было нежелание отпускать нас. Даже не столько нас, сколько Нику. Пес впервые в жизни угрожающе рычал на всех, загораживая девочку. А когда мы все-таки сели в машину и уехали, вслед нам долго звучал тоскливый собачий вой. Словно по покойнику.

Левандовские, у которых остался пес, рассказали нам потом, что с того дня, как мы попали в лапы колдуна, Май окончательно обезумел. Он ничего не ел, только пил воду, с ненавистью смотрел на всех, даже на Кузнечика, стал агрессивен. Сергею Львовичу вместе с Артуром пришлось соорудить вольер на даче и перевезти туда волкодава.

Откуда пес в итоге и сбежал. Он вырыл подкоп под сеткой, дождался, пока откроются ворота, и – пропал.

И его нет до сих пор. Сергей Львович, чувствуя себя виноватым, задействовал все свои связи, пытаясь разыскать Мая, но увы… Хотя казалось бы – не болонка пропала и не карликовый пинчер, самую большую собаку в мире, принадлежащую к занесенной в Книгу рекордов Гиннесса породе, не заметить невозможно.

И в первые дни после побега пса замечали. Гигантского лохматого зверюгу, куда-то целеустремленно бегущего вдоль дороги, замечали проезжающие автомобилисты. Мая видели на трассе, ведущей к Москве, затем – в районе Кольцевой, а потом следы пса терялись. Где он, что с ним – не знаю. Но… Если бы он был жив, то пришел бы.

Я пыталась узнать у Ники, чувствует ли она Мая, но малышка говорить об этом отказывается. Она отводит в сторону мгновенно наливающиеся слезами глаза и начинает шмыгать носом.

А еще малышка часто рисует своего лохматого друга. Май и Ника вместе – вариации на эту тему.

Мы все скучаем по собакевичу. Очень. Даже Катерина, постоянно ворчавшая по поводу клочьев шерсти в квартире.

Сейчас шерсти нет. И следов больших грязных лап на полу нет. И плюшки доедать некому…

Глава 3

На сегодня было назначено рандеву с моим лечащим врачом. Не сказала бы, что посещение медицинских учреждений является моим любимым времяпровождением, я пока не достигла того возраста, когда сдача анализов превращается в привычный ритуал. Просто наши каникулы в Сан-Тропе оставили неизгладимый след не только в моей душе, но и на моем теле.

Потому что уродливый шрам, оставшийся после ранения в грудь, загладить довольно проблематично. Лешка постоянно работает над этим, но у него слишком чуткие руки и нежные губы. Тут, похоже, поможет только утюг. С отпаривателем.

Но сегодняшнее свидание с врачом вызвано вовсе не попыткой вернуть моей коже былую гладкость, для этих целей существуют пластические хирурги. Просто слишком уж вдумчиво и старательно поработал надо мной приснопамятный Паскаль Дюбуа. Само по себе ранение оказалось почти смертельным, но ведь были еще и переломы ребер, и внутренние повреждения, и сотрясение мозга. Конечно, лечили меня во Франции очень старательно (еще бы, за такие деньги-то!) и очень долго (про деньги помните?). Потом Лешка, сговорившись с Хали Салимом, мужем моей лучшей подруги Таньского, отправил нас с Никой в один из лучших пансионов Швейцарии, как раз на период своего первого гастрольного тура.

Хрустальный, звенящий от прозрачности горный воздух, веселый щебет дочери, великолепная кухня, тишина и покой – все это окончательно выгнало из меня последние следы болезни.

Так мне казалось. Ведь чувствовала я себя прекрасно, у меня ничего не болело, только иногда, чаще всего накануне перемены погоды, ныл и гундел шрам на груди. Но я на нытика внимания не обращала, наслаждаясь жизнью.

Да, понимаю, звучит немного пафосно, но надо, наверное, побывать за гранью реальности, вдоволь надышаться черным мраком зла, чтобы научиться ценить каждое мгновение.

Падает снег…

Банально и скучно?

Не знаю, возможно,

Но я

Не устаю удивляться

Искусству

Привычных секунд

Бытия.

И снежное кружево за окном, и запах пирога воскресным утром, и отпечаток подушки на розовой щечке разоспавшегося ребенка, и теплое дыхание мужа на моих ресницах, и его утренняя нежность, и его же вечерняя страсть – мое ежедневное счастье. Счастье спокойной, безмятежной жизни.

А мятежей мне не надо, всех революционно настроенных личностей хочется послать в анналы истории, причем поглубже.

Вот только здоровье, обиженное, видимо, моим невниманием к его персоне в последнее время, решило напомнить о себе. Причем в довольно грубой форме.

Первый раз это случилось сразу после празднования Нового года. Мы только-только вернулись с дачи Левандовских, Ника утопала в свою комнату, Катерина возилась на кухне, а мы с Лешкой, уютно устроившись на диване, смотрели очередную праздничную белиберду.

И вдруг – острая, пронзающая боль в груди. Причем не на месте раны, а прямо в сердце. Словно кто-то воткнул в меня нож. Я запнулась на полуслове и замерла, не в силах ни вдохнуть, ни пошевелиться. Сказать, что Лешка тогда испугался, – ничего не сказать. Помню его бледное до синевы лицо, дрожащие губы, переполненные страхом глаза. Он вызвал неотложку, та приехала довольно быстро, что для провалившейся в двухнедельный праздничный марафон Москвы является скорее исключением. Даже для платной медицинской помощи.

Но самое интересное, что к моменту приезда «Скорой» моя боль исчезла. Именно исчезла, точно так же, как и появилась, – мгновенно, словно нож вынули. Врачи, конечно, провели все предусмотренные манипуляции: сняли кардиограмму, измерили давление, пульс – отработали, в общем, стоимость вызова. Все оказалось в норме, хоть завтра в космос запускай. Ворчать, разумеется, никто не стал, но на физиономиях эскулапов, когда они сворачивали свою аппаратуру, довольно четко, словно их подержали над огнем, проступила надпись: «Совсем обнаглели, вызывают на каждый чих, да еще и в праздничный день! Звезды, понимаешь!»

Лешка до самого вечера обращался со мной, словно с фарфоровой вазой династии Мин, купленной на аукционе Сотбис за полмиллиона долларов. Пока не получил от вазы тапкой в лоб.

Но к моему (вернее, нашему общему) врачу муж меня все-таки загнал. Владилен Павлович, пожилой одышливый толстяк, был врачом от Бога. Прекрасный диагност, опытнейший специалист, обладающий прекрасной памятью, что позволяло ему помнить всю историю болезни каждого из своих пациентов. А еще, что немаловажно в нашем случае, доктор Горчаков умел хранить врачебную тайну. Работал он в одной из престижнейших клиник Москвы, и среди его подопечных было много важных персон. Я уверена, что папарацци не единожды пытались выведать у дражайшего Владилена Павловича что-нибудь интересненькое, желательно грязненькое. С таким же успехом можно было расспрашивать памятник работы Зураба Церетели.

В общем, нудный Майоров под угрозой срыва его гастролей заставил меня обратиться сразу после праздников к доктору Горчакову. Тот разволновался до чрезвычайности, ведь моя медкарта с недавних пор являла собой пособие для начинающего врача. Меня снова прогнали по кругу разнообразнейших обследований – все оказалось в норме. С меня было взято честное-пречестное слово явиться на очередное рандеву ровно через месяц, а если вдруг не дай бог что – звонить сразу ему, Владилену Павловичу.

После чего Лешка с относительно спокойным сердцем уехал.

А через пару дней после его отъезда случилось то самое не дай бог что. Правда, на этот раз боль прожгла живот. А если учесть, что произошло это в момент, когда я находилась за рулем автомобиля, последствия могли быть довольно печальными.

Но унылые последствия своего выхода на сцену так и не дождались. Я за последние полгода испытала столько боли, что раскаленный прут под солнечным сплетением скрутить меня в вопящий клубок не смог. Хотя и очень старался.

А еще трусливо себя повело мое сознание. Это истероидное свинство попыталось предательски сбежать!

Обломилось всем. Вцепившись в руль побелевшими от напряжения пальцами и тихонько поскуливая, я смогла кое-как перестроиться в крайний правый ряд и, включив аварийку, остановилась у обочины.

Буквально через три минуты, приветливо подмигивая проблесковыми маячками, прибыли доблестные сотрудники ГИБДД.

И опять та же петрушка с укропом – едва впереди меня притормозила машина рыцарей в сверкающих доспехах, как моя боль прошла. Хорошо хоть бледность после пережитого осталась, ребята прониклись и взяли с меня совсем чуть-чуть.

Конечно же, я помнила про врученное доктору Горчакову честное-пречестное слово, и я честно-пречестно собиралась ему позвонить. Но сначала бравые инспекторы голову задурили, потом оказалось, что я безбожно опаздываю на встречу с издателем (сборник моих стихов выходил очередным тиражом), а дальше – ну забыла я, забыла!

Да и что идти-то, все равно ничего не найдут. Думаю, это моя измочаленная нервная система развлекается. Не помню, как это правильно называется – пролонгированный стресс? Как-то так вроде. Когда последствия экстремальной ситуации аукаются гораздо позже.

В общем, к сегодняшнему дню мне аукалось еще два раза: снова в сердце и в голову. Лешке я ничего говорить не стала, Горчакову – тоже. Сегодня, во время приема, все и расскажу. Да, знаю, виновата, но не убьют ведь меня, правда? Главное, чтобы Владилен Павлович мужу не наябедничал, иначе мало мне не покажется.

– Никусь, – я поцеловала теплую макушку дочери, сбежавшей от нотаций бабы Кати к нам, в гостиную, – мне после обеда надо к врачу съездить, вы тут с папой не подеретесь без меня?

– Минуточку! – Лешка крутанулся на стуле, повернувшись к компьютеру спиной. – Я с тобой поеду!

– И я, и я! – запрыгала Ника.

– Пра-а-авильно, – усмехнулась я. – Так и ввалимся к дяде доктору всей толпой. Между прочим, посещение врача – дело конфиденциальное.

– Какое?

– Частное, – я пощекотала пузик любопытной мышки. – С глазу на глаз в смысле, то есть наедине.

– А почему тогда ты свои глаза добавляешь, когда меня к врачу ведешь? – хитренько улыбнулась малышка. – Я тоже хочу конфи… конфе… Папа, помоги!

– Конфиденциально.

– Вот, так хочу.

– А тебе так пока нельзя, ты еще несовершеннолетняя.

– И не буду никогда, – заявила Ника, сложив на груди ручки.

– Это еще почему?

– Потому что я зимой родилась, значит, я – совершенно зимняя. А вот ты, мама, совершенно летняя.

– А я?

– А папа – совершенно весенний.

– Да, я такой, – гордо напыжился Лешка. – Весенний, всегда юный и цветущий.

– Плесенью.

– Злая у нас мама и завистливая, правда, ребенок?

– Ага.

И Майоровы совершенно одинаково пригорюнились, подперев кулаками щеки.

– Алексис, – манерно прогундосила я, поднимаясь с дивана, – не забывайте, мон ами, что вы не являетесь самцом уховертки, поэтому некоторые травмы для вас могут иметь необратимые последствия. Не гневите даму, не рискуйте самым дорогим!

– Это ты о чем сейчас? – насторожился муж.

– Ваша вопиющая необразованность заставляет меня в очередной раз усомниться в правильности выбора отца моего ребенка. Впрочем, все не так страшно, интеллект ведь наследуется по материнской линии. Так что, Никуська, не волнуйся, твое развитие вне опасности. А сейчас пойдем собираться.

– Куда? К врачу?

– Нет, я же говорила, туда я пойду после обеда. А сейчас давай-ка навестим Ингу Левандовскую.

– А баба Ира и деда Сережа будут? – оживилась дочка.

– Конечно, сегодня же суббота.

– Ур-ра! Пап, ты поедешь?

– Конечно, вот только кое-что в Интернете уточню, – опасливо покосился на меня Майоров. – Предупрежден, значит – вооружен.

Через пять минут раздался изумленный возглас:

– Ни фига себе, зачем ему два!

Глава 4

На всякий случай я позвонила Левандовским, мало ли какие у них планы на эту субботу. Мы ведь не собирались сегодня к ним с визитом, это мой личный сиюминутный экспромт, вызванный желанием семейства Майоровых составить мне компанию при посещении врача.

А как я буду каяться в присутствии Лешки?! Мне же потом придется распрощаться со свободой волеизъявления, на смену ей припрется жесткий контроль, плавно переходящий в семейный террор. Передвигаться по городу в сопровождении Катерины мне почему-то не хочется.

Конечно же, нам были рады. Правда, Ирина Ильинична распереживалась, что не успеет соорудить «гостевой» стол, придется довольствоваться повседневным меню. Я, если честно, с удовольствием избежала бы единоборства и с повседневным меню Левандовских-старших, составленным, по-моему, с учетом рациона борцов сумо. Но, увы, это было нереально. Попытка сослаться на обильную кормежку подруги-соперницы Катерины только расстроит бабу Иру.

Сергея Львовича дома не оказалось, но он должен был скоро приехать. Зато все Левандовские-младшие – и Артур, и Алина, и Инга были на месте. Что тоже случалось достаточно редко, Артур, виолончелист с мировым именем, гастролировал не меньше Лешки.

Так что мой экспромт оказался весьма кстати – Артур и Лешка искренне обрадовались встрече, Инга моментально уволокла Нику в свою комнату, мы с Алиной попытались, конечно, сунуться во владения Ирины Ильиничны с предложением помощи, но были безжалостно изгнаны. Ну и ладно, пойдем шептаться в квартиру Артура и Алины.

Старшие и младшие представители семейства Левандовских жили в соседних квартирах, генерал позаботился об этом после трагедии, разыгравшейся несколько лет тому назад. Тогда Артур и Алина, поехавшие отдохнуть к морю, пропали. Их не было около года, родители уже почти смирились с тем, что внучку придется растить бабушке с дедушкой. И так сложилось, что вернуть ребят помогла я.

И теперь я смело могла рассчитывать на помощь подруги. Даже не на помощь, а на соучастие – надо было отвлечь внимание моего семейства на момент маминого бегства.

Но до этого пришлось выдержать массированную атаку на органы пищеварения. Причем тихо отсидеться, изредка поклевывая еду, рядом с Ириной Ильиничной не получается. Она немедленно расстраивается, сочтя такое поведение признаком недовольства ее стряпней.

Пришлось сдаться на милость победителя. А знаете, как после этого трудно передвигаться? А наклоняться, чтобы застегнуть сапог?! Это вообще на пределе человеческих возможностей.

Но ничего, главное – мое семейство тоже попало под удар, и, как менее стойкие личности, после обеда они отяжелели так, что Никуська уснула почти за столом, а Лешка смог лишь донести сначала дочь до кровати Инги, а потом себя – до дивана перед телевизором. Там уже полулежали объевшиеся Сергей Львович и Артур. Коварная Алина подкинула мужчинам какое-то ЧМо. В смысле – чемпионат мира. Кажется, по хоккею. Или бобслею? Я услышала только окончание «ей».

Нет, то, о чем вы подумали, исключается. Ведь Лешку даже теперь, когда поклонники узнали о его женитьбе и рождении дочери, все еще пытаются уличить хотя бы в бисексуальности, поэтому у него особенно негативное отношение к теме нетрадиционной ориентации. Ну не гееспособен он, господа!

Нашу машину я решила не брать, доберусь и на такси. Вызвала машину по телефону и тихонечко, по-английски, выскользнула за дверь.

Фу, не так, я что – слизень какой-нибудь, чтобы скользить? Нормально я вышла, стараясь лишь не сопеть громко и не топать.

В медицинском центре было, как всегда, тихо, спокойно, красиво. Никакой тебе суетливой очереди за талончиками, никакой грязи на полу, непременного последствия февральской слякоти в муниципальных лечебных учреждениях. Не говоря уже о гудящей толпе перед нужным кабинетом, состоящей из нескольких группировок: по талонам, по записи, по больничному и – «я только спросить!».

Специалисты здесь тоже подобраны отличные, что вовсе не является нормой для платной медицины. Хватает и в этой области «своих» человечков, пристроенных по знакомству, которых надо гнать поганой метлой.

Но конкретно этот медцентр дорожил своей репутацией, поэтому подбору кадров здесь уделялось особое внимание.

Впрочем, здесь все было продумано до мелочей: и интерьер, и форма сотрудников, и реклама, и организация обслуживания.

Нет, с рекламой как-то вышел казус. Откуда он, казус, вышел? Из рекламной листовки, которую я лично обхихикала, после чего все листовки исчезли.

На стойке рецепции здесь, как и в других подобных заведениях, лежит много полиграфической продукции: буклеты, листовки, календарики и так далее. И вот прихожу я как-то на очередное обследование и вижу красочную листовку, с которой на меня гордо таращится Наполеон Бонапарт. Бедняга, если бы он знал, ЧТО написано крупными буквами над его головой! «Самый известный случай геморроя!» Я, если честно, слегка обалдела – это чем же император-коротышка так досадил владельцу медцентра, что Наполеонушку геморроидальной шишкой обозвали? Взяла листовку, присмотрелась – а там мелкими буковками: «Во время известной битвы при Ватерлоо Наполеон страдал от сильнейшего обострения геморроя. Если бы он обратился в наш медицинский центр, ход истории мог быть совсем другим…»

М-да, любопытная трактовка событий. И почему в Голливуде до сих пор блокбастер на эту тему не сняли?

Естественно, что сей гениальный образчик рекламной продукции я прикарманила, а на приеме у Владилена Павловича мы вместе похихикали над ним. И, как я уже упоминала, на следующий день листовок на стойке уже не было.

Как и следовало ожидать, клизму я от доктора Горчакова получила трехведерную, после чего, ощущая необыкновенную легкость во всем теле, порхала из кабинета в кабинет, пытаясь вместе с Владиленом Павловичем обнаружить причину внезапных приступов.

Не получилось. Все суперсовременное медицинское оборудование нестройным хором утверждало одно и то же: «Тетка совершенно здорова».

– Да, голубушка…, – Владилен Павлович откинулся на спинку стула, сцепил руки на животе и запустил пальцевое веретено. Была у нашего доктора такая привычка – задумываясь, вертеть большими пальцами, причем с довольно приличной скоростью. Как их, пальцы, до сих не стошнило – не знаю. – Задали вы мне задачку. Так замечательно, а главное – довольно быстро поправиться после тяжелейшего ранения и травм, и вдруг такая ерундистика!

– А может, это все из-за стресса? – жалобно предположила я. – Нервишки шалят? Выпишите мне что-нибудь успокоительное, хорошо?

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, – проворчал доктор, не останавливая веретено. – С подобной послестрессовой симптоматикой я еще не сталкивался. Стресс если наносит удар, то удар этот конкретный: сердце – значит, ЭКГ покажет изменения, желудок – тоже можно поставить соответствующий диагноз, не говоря уже о головных болях. Но у вас все, тьфу-тьфу-тьфу, в очень хорошем – учитывая ваш анамнез, конечно, – состоянии. А вот плохо то, что вы не сдержали обещания и ни разу не обратились сразу после приступа.

– Все равно ничего бы не нашли, чего время зря тратить. Прошло – и ладно.

– Знаете, Анна, – Владилен Павлович нахмурился, – раз ваш лечащий врач настаивает на чем-то, то это вовсе не глупый каприз. Значит, в этом есть необходимость. Чувствую, придется мне все-таки связаться с Алексеем!

– Не надо! – я умоляюще посмотрела на доктора. Ресницами похлопать, что ли? Взлететь – не взлечу, рыжие близнецы врут, но умильности взгляду, возможно, добавлю. Хотя нет, вряд ли, будь у меня пергидрольные волосы до попы и накладные ногти в мелкий цветочек, тогда – да, сработало бы. – Пожалуйста, не надо ничего говорить Леше, я больше не буду!

– Детский сад! – усмехнулся Горчаков. – Ладно, на первый раз прощается. Но учтите – еще хоть раз нарушите обещание, и я ознакомлю уважаемого господина Майорова со всей историей вашей безалаберности.

– Нет-нет, я обязательно позвоню. Хотя не хотелось бы.

– Чего не хотелось бы – звонить? – Брови доктора поползли вверх.

– Не хотелось бы снова ощутить весьма, знаете ли, болезненный повод для звонка.

– А, в этом смысле! – Брови вернулись на место. – Это – да, это – конечно. Что же вам порекомендовать такое, дабы избежать повторного приступа? Давайте-ка попробуем вот эти таблеточки. Будете принимать один раз в день, утром, за полчаса до еды. И, как договаривались, ко мне – через месяц. А если вдруг…

– Обещаю! – Я взяла рецепт, выписанный Горчаковым, и направилась к двери. – До свидания через месяц.

– Надеюсь, – улыбнулся Владилен Павлович. – Привет семье.

Далеко привет нести не пришлось. Семья ждала меня у дверей медцентра. Вернее, там, на парковке, стояла наша машина, но рассчитывать, что «Порш Кайенн» сам приехал за любимой хозяйкой, не стоило. Сейчас небось ворчать начнут.

Небось не случился. Меня встретила угрюмая тишина, олицетворением которой были две мрачные фигуры со скрещенными на груди руками. Та, что побольше, сидела за рулем, поменьше – на переднем сиденье, хотя детское автомобильное кресло стояло на заднем.

– Лешка, ты что, Нику вез так?! – Я попыталась применить лучший метод защиты. – С ума сошел, да?! И как тебя только не остановили!

– Ника, – сурово проговорил Лешка, не поворачивая головы, – ты слышишь? Теперь ты понимаешь, почему я купил маме это?

– Да, – тяжело вздохнула девочка. – Понимаю. Она такая. Холодная и блестящая. И тонкая.

– Что же такое купил мне наш папочка? – Я устроилась на заднем сиденье. – Холодная, блестящая и тонкая? Как я? Хм, дайте подумать. Поняла! Изящное платиновое колье?

– Почти, – хмыкнул Майоров.

– И где оно?

– За детским креслом посмотри, там валяется.

– Валяется? Мое колье?

– Ага, – хихикнула Ника.

– Спасибо, родные, – проворчала я, вытаскивая рулон пищевой фольги польского производства с этикеткой «Супербаба».

– Пожалуйста! – хором ответили Майоровы.

Глава 5

Узнав, что у меня все в порядке со здоровьем (причем на слово Лешка мне не поверил, перезвонил-таки Горчакову за подтверждением), муженек мой решил оставшиеся до отъезда два дня провести с пользой, то есть заняться моим воспитанием.

Ника в кознях папашки участия не принимала, дочка у меня умная, взрослее некоторых, да к тому же и не злопамятная. Ну подумаешь – сбежала от них мама к врачу, было весело, конечно, но ведь много других развлечений, зачем же зацикливаться.

Видимо, гены злокозненности, унаследованные от Майорова, пока еще едва укоренились, но до буйного цветения еще далеко. А еще Никуська, несмотря, вернее – благодаря необычным способностям, позволяющим ей чувствовать боль близких людей, за три года своей жизни узнала слишком много боли. И, как бы дико это ни звучало, ужас происшедшего не стал для нее чем-то запредельным. Для девочки это была ее реальность.

А вот для Лешки – нет. И боязнь потерять меня или дочь стала его устойчивой фобией. Поэтому все, что касается нас с Никой, отныне главное в его жизни. Он должен знать, что происходит с самыми дорогими людьми, просто обязан, по-другому никак.

А тут я со своими фокусами!

Ох, если бы Лешка узнал, что со мной происходило в его отсутствие… Хорошо, что не узнал.

Но профилактическим воспитанием непослушной жены решил заняться. В чем это выражалось? В разложенных и развешанных повсюду разнообразнейших инструкциях и правилах поведения. Знаете, как учат иностранный язык, цепляя на всех предметах листочки с названиями? Вот и мой любезный супруг решил, что сможет таким образом превратить полевого хомяка в шиншиллу. Это не я, это он, свин такой, сказал. Нет, не свин. Если уж говорить о пушных зверьках, то Майоров – выхухоль.

А потом Лешка улетел. На целых две недели, в гастрольный тур по Дальнему Востоку. Но к Восьмому марта был обещан нам, ведь количество представительниц прекрасной половины человечества, которых следовало поздравить, в окружении господина Майорова было больше чем достаточно. Впрочем, достаточно – понятие весьма неопределенное, а потому – удобное.

Ника перед отъездом вручила папе вылепленного ею из пластилина забавного чудика. По версии автора, это был медвежонок, а звали его Бака.

– Как? – улыбнулся Лешка. – Бяка? Он что, вредина?

– Не-е-ет! – возмутилась юная скульпторша. – Он не бяка, он – Бака! Он хороший, ты его всегда с собой носи, а перед сном возле кровати ставь. Мишка будет тебе сказки рассказывать, песенки петь, и ты быстро уснешь.

– Доча, а давай мы папе инструкцию по эксплуатации данного пластилинового изделия напишем, наш папа по-другому информацию не воспринимает.… – Местью вот тут балуюсь, знаете ли.

– Давай! – И малышка направилась к своей комнате.

– Не надо, я на самолет опоздаю! – взмолился Лешка, показывая мне кулак. – Я все запомнил и даже сообразил, что для медведика нужна специальная коробочка, чтобы он не расплющился. Правильно?

– Ага!

– Тогда мне надо бежать, чтобы в аэропорту купить упаковку покрасивее. А кстати, – повернулся ко мне папа, – ты мне ничего не слепила?

– Я тебя слепила из того, что было, а потом что было, то и полюбила.

– Плагиат, но приятно! – мурлыкнул муж, занявшись филематологией.

Это, между прочим, научное название процесса поцелуя, а не то, что подумали особо невоспитанные и необразованные личности, вот.

Наш папа уехал, но у нас с дочкой было чем заняться. Хватит ребенку дома сидеть, скучно ей одной. Не будешь ведь без конца в гости мотаться, тем более что любимые друзья моей дочки, Лелька и Денька Салимы, живут не в Москве, а в Швейцарии. Да и не до гостей там сейчас, ведь у двойняшек скоро появится маленький братишка, Таньский, их мама, сейчас похожа на бочоночек с ножками.

А общения с детьми Нике не хватало все больше и больше.

Но, к сожалению, обычный детский сад нам не подходил, слишком уж опережала Ника в развитии своих сверстников. Определять ребенка к старшим детям рискованно, возраст ведь не является гарантией ума. Соблазн обидеть девчонку младше себя довольно велик, особенно у мальчишек, а эта конкретная девочка обиды терпеть не станет. И что она может сотворить с обидчиком – лучше не представлять.

Конечно, можно было бы отправить дочку в специальное заведение для детей-индиго, я больше чем уверена, что подобное давно организовано, ведь количество таких детей за последнее десятилетие резко возросло. Вот только существует такое заведение под крылышками соответствующих контор. Хотя нет, не под крылышками, слишком уж ненужные ассоциации вызывает это слово. Пусть будет под контролем соответствующих контор.

Короче, туда нам не очень хочется. И я попросила Сергея Львовича узнать координаты центров для особо одаренных детей, не имеющих никакого отношения ни к его месту службы, ни к их смежникам.

Генерал справился с заданием очень быстро, это же для Никусика!

В списке Левандовского оказалось пять адресов. Ехать туда сразу с ребенком, думаю, не стоит. Сначала я наведаюсь туда одна, поговорю с воспитателями, с руководством, познакомлюсь с детишками. И, в зависимости от результатов, выберу один или несколько подходящих, куда уже можно будет ехать с Никой.

В первую очередь я решила съездить по самому удаленному адресу. Центр для одаренных детей с многообещающим названием «Наше завтра» располагался на территории бывшего пионерского лагеря, в десяти минутах езды по Рижскому шоссе, в великолепном сосновом бору. Уже хорошо, место уединенное, на свежем воздухе. Посмотрим, как обстоят здесь дела с охраной.

А что, очень даже хорошо обстоят. И забор подходящий, высокий и надежный, и ворота внушают трепет и уважение. Осталось посмотреть, кто там у ворот изнутри – дряхлый дедушка с кремневым ружьем или крепкие парнишки из охранной фирмы.

Но сначала хочу обойти территорию снаружи, вдоль ограды. Как дама, в заборах кое-что понимающая (но-но, не подзаборная!), знаю, что тыльная сторона изгороди частенько страдает кариесом. Дырки есть, в смысле. Парадная часть – супер, монолит, танком не возьмешь, а стоит зайти с черного хода – добро пожаловать всем желающим!

Оставив машину возле ворот, я пошла налево. Ну так, для общего развития, я ведь от Лешки налево не хожу, а узнать, что там, в налеве, хочется.

Да ничего особенного. Забор стоял ровно, плечом к плечу, без единой щели. Погода сегодня была замечательная, довольно редкая для второй половины февраля: легкий морозец, солнце, снег в лесу, в отличие от городского, ослепительно белый. Похрустывает под ногами так вкусно, с территории центра веселые детские голоса доносятся, деревья слегка покачиваются. Пастораль, в общем, причем полная.

Внезапно в благолепие грязными сапожищами вломился трехэтажный мат. Затем – хриплый, сорванный собачий лай, перемежающийся рычанием.

– Ах ты… совсем о…ел?! Ты когда поймешь, кто тут хозяин, а?! Сколько можно тебя учить, кабысдох проклятый! Убил бы давно, так ты… деньжищ стоишь немереных! У, зверюга! Даже голод тебя не сломал! Ничего, хорошая дубина обломает! Н-на, получи!

Снова звуки ударов, мат, жалобный собачий вскрик и – плач-скулеж.

Это какая ж тварь здесь над животиной издевается?! Да еще рядом с местом, где находятся дети?! Куда смотрит руководство данного заведения?!

Избиение продолжалось, пес скулил все тише. Да он же убьет беднягу, сволочь!

Да, знаю, соваться одной в незнакомое место, туда, где непонятно кто и неизвестно, сколько этих непонятно кого, – по меньшей мере глупо.

Но ведь там мучают собаку! И не так уж я и беспомощна, у меня в рюкзаке дамский пистолет имеется. Штучка вроде игрушечная, но кусает больно, он ведь не газовый, а самый настоящий. Лешка мне его купил, а Сергей Львович разрешение оформил.

Звуки доносились из крайнего двора небольшой деревеньки, соседствовавшей с детским центром. Хорошо, что снег не очень глубокий, всего по щиколотку, бежать он не мешал. А еще хорошо, что я, собираясь за город, надела высокие ботинки на шнуровке и удобную куртку.

Переложив на всякий случай пистолет из сумки в карман куртки, я подбежала к металлической калитке с надписью: «Осторожно, злая собака!» – и запинала ни в чем не повинную калитку ногами:

– Немедленно откройте!

Глава 6

Особь, матерящаяся за забором, почему-то совсем не устыдилась присутствия посторонних. Отнюдь. Вернее, перенюдь – этажность матерной постройки превысила допустимую высоту, и, согласно сопромату (нет, это другой мат, хотя…), надо мной нависла угроза обрушения всей конструкции.

Почему надо мной? Да потому, что вдохновленный матерной музой тварец (от слова «тварь», а не «творить») изволил прервать свое занятие и отнести свою… себя, в общем, к калитке:

– Какого… барабанишь? По башке своей постучи, козел! Коза! – Это распахнувший калитку самец человекообразной обезьяны даму узрел. – Сдурела? Че надо?

Вступать с оппонентом в дискуссию я не сочла нужным, поскольку по оттенку эмоций и наполненности ощущениями это было все равно что вступить в кучу экскрементов.

Чмо, явившее себя моему алчущему прекрасного взору, полностью подтверждало теорию Ломброзо. Скотство и склонность к насилию были намалеваны на физиономии самца несмываемыми чернилами. Впрочем, в данном конкретном случае это могли быть и обычные, смываемые, мужичонка в принципе не заморачивался с помывкой. О чем мое обоняние, истерически взвизгнув, сообщило перед тем, как упасть в обморок.

Тощий, низкорослый, волосы растут от бровей, глазки затерялись внутри черепа, волосенки сальные и, по-моему, подозрительно шевелятся – не мужчина, а мечта.

Грозно – как ему казалось – набычившись, павиан в замызганной одежке попытался поставить наглую бабу на место, выискивая все новые и новые речевые обороты. Ха, напугал ежиху голым задом! Пупсик, все попытки поставить меня на место заканчивались потерей места именно пытавшимися.

Что, собственно, и произошло. Бесцеремонно оттолкнув шибздика, я, сожалея лишь об отсутствии подходящего помела, влетела во двор. Предупреждающая надпись на калитке вводила путников в заблуждение, здесь обитала не одна злая собака. По периметру двора тянулись добротные вольеры с очаровашками устрашающего вида. И устрашающих размеров. Питбули, ротвейлеры, кавказские и среднеазиатские овчарки, бульдоги, еще какие-то неизвестные мне мохнатые монстры радостно приветствовали меня оглушительным лаем и брызгами слюны. Некоторые особи восторженно грызли сетку вольера.

Посреди двора, на затоптанном и окровавленном снегу, лежала груда меха. Определить, какой породы был пес, не получилось, слипшаяся от крови шерсть и судорожно подергивавшиеся лапы – все, что я смогла разглядеть с первого взгляда. Но цепь, тянувшуюся от шеи животного к вкопанному в землю крепкому деревянному столбу, увидела.

От ярости мне на мгновение заложило уши. Исчезли все звуки: и сорванный лай, и злобные матюги копошившегося на снегу урода.

Значит, храбрые мы такие, да? Посадили животину на цепь и отважно ломаем ей кости дубиной. Ай, молодца!

Я ногой подкатила к себе окровавленное орудие экзекуции и вытащила из кармана мобильный телефон. Так, кнопка быстрого набора, ну, снимите же трубку!

– Алло, Сергей Львович, миленький, срочно пришлите кого-нибудь, мне нужна помощь!

– Ты где? – Деда Сережа мгновенно превратился в генерала Левандовского. Расспрашивать и вваливать он будет потом, когда вытащит меня из очередной передряги.

– За городом, помните адрес детского центра «Наше будущее» из того списка, что вы мне давали?

– Да.

– Рядом с ним – деревушка, крайний двор, найдете по собачьему лаю. Здесь, похоже, держат псов для подпольных собачьих боев.

– Понял. Сколько продержишься? – Никаких тебе «А что ты там делаешь? Как туда попала?». Генерал меня слишком хорошо знает, а уж моя способность находить неприятности там, где их по определению быть не должно, доставила Сергею Львовичу немало «приятных» минут.

– Не знаю.

– Пистолет с собой?

– Да.

– Жди, постараюсь побыстрее.

– Эй… Ты кому звонила? – слегка обалдевший от такой наглости шибздик хотел приблизиться, но опережавшие хозяина миазмы вони прочистили мое сознание лучше нашатырного спирта.

– Не подходи! – Хорошо, что я переложила пистолет в карман, мой малыш послушно лег в ладонь.

– Ой… напугала до….! – В ухмылке были продемонстрированы гнилые зубы. – Пукалку спрячь свою газовую, я от нее чихаю. Или это зажигалка? Ты че… борзая, да? Че те надо?

– Шоколада. – И пуля вонзилась в снег в трех миллиметрах от левой стоптанной кроссовки.

– …! – испуганно отпрыгнул павиан. – Да ты кто такая, в натуре? Тебя че, Гнутый прислал? Мужиков не осталось?

– Тут ты прав, с мужиками в стране напряженка. Выгнутого я не знаю, я пришла забрать собаку.

– Че?! – Рост плюгавчика позволял его челюсти без проблем достигнуть снега. Глазки, и до этого не сиявшие умом и сообразительностью, остекленели окончательно. – Какую, на…… собаку?

– Вот эту, – кивнула я на тщетно пытавшегося подняться пса.

– Он че, твой разве?

– Теперь будет мой, вы, сударь, с ним дурно обращались.

– Где? – Так, похоже, крохотный мозг аборигена завис от перегрузки.

– В Пицунде. Зачем пса бил, урод?

– А тебе, на… какая разница? – ощерился шибздоид. – Псина моя, что хочу, то и делаю. Он… достал уже! Все время сбежать норовит, кидается. Давно б его, на… пристрелил, но боец классный, рвет соперников за пару минут.

– Так что ж ты калечишь его, если боец, как ты говоришь, классный? – Надо тянуть время, одной справиться будет трудновато.

– А он… меня за руку цапнул, когда я ему жрачку давал. Вот и поучил малость.

– Да ты ж его чуть не убил!

– Так, пошла вон отсюдова! – Шибздик начал наглеть, сообразил, наверное, что я одна. – А то ща как выпущу своих малышиков, так… и пукалка не поможет! Всех не перестреляешь!

– Не выпустишь. – Я подняла пистолет и, поддерживая его двумя руками, направила ствол на… м-м-м, в паховую область, короче. – Не успеешь. Отстрелю колокольчики.

– К-какие к-колокольчики? – Ведь понял же, судя по внезапно развившемуся заиканию, чего переспрашивать.

– Те самые. Нужные. Или уже нет?

– Петька, вали эту суку! – завизжал вдруг поганец, глядя мне за спину.

Рефлекторное желание повернуться и посмотреть на заявленного в программе Петьку я безжалостно придавила ботинком. Тоже мне дурочку нашел! Я сейчас начну испуганно озираться, а он у меня пистолет заберет.

Но хриплое рычание и последовавший за ним тонкий, какой-то заячий крик изящно намекнули мне, что я была не права.

Не опуская пистолета, я слегка развернулась, чтобы видеть и плюгавца, и то, что происходило у меня за спиной.

Господи, да как же он смог-то!

На снегу, в паре метров от меня, корчился и выл от боли здоровенный детина. Рядом с ним валялось очень несимпатичное, толстое и сучковатое, полено, предназначавшееся, как я понимаю, для моей многострадальной головушки.

Но встречи полена с головой не произошло. Потому что на правой руке детины, намертво сжав челюсти, висел тот самый, только что лежавший полутрупом пес. Кровавый след, тянувшийся за ним, доказывал, что даже двигаться, не говоря уже о броске на здоровенного амбала, зверь был не в состоянии.

Но он бросился, превозмогая чудовищную боль, чтобы защитить чужую тетку.

Чужую?! Я всмотрелась, и… Руки заходили ходуном, кровь отхлынула от лица и накрыла захлебнувшееся сердце. Я перевела помертвевший взгляд на почему-то вдруг закрывшегося руками поганца и подняла пистолет повыше:

– Ты. Бил. Мою. Собаку.

Говорить с внезапно окаменевшим горлом очень трудно, слова гулко падали в пространство. В голове пульсировало одно желание – раздавить гниду.

Потому что на снегу, истекая кровью и не разжимая челюстей, лежал МОЙ пес. Пропавший полгода назад Май. Он смотрел на меня и плакал. Молча. То ли от радости, то ли от боли. Скулить, видимо, сил у зверя не было.

– Ты че, ты че, ты не это! – подвывая от страха, бормотал обсосок. – Не стреляй! Тебя же посадят!

Почему-то выражение моего лица ему крайне не нравилось. Категорически. Он начал пятиться, не отрывая от меня побелевших от ужаса глаз.

А я медленно надвигалась, продолжая ронять слова-камни:

– Ты. Украл. Моего. Пса. Ты. Его. Бил. Ты. Заставлял. Его. Убивать. Теперь. Я. Убью. Тебя.

– Не-е-ет! Не надо! Я не хочу!

Темная пелена поднималась все выше, с чавком заглатывая эмоции, разум и чувства. На поверхности осталось то, что не тонет. Например, желание убить.

Павиан прочитал это в моих глазах, упал на колени и завыл.

А я… Я внезапно словно увидела себя со стороны. И содрогнулась от омерзения. Посреди двора стояла зомби Паскаля Дюбуа: мертвое, неподвижное лицо, черные провалы глаз и – полыхающая мраком ненависть.

М-да, общение с бокором бесследно, как видно, не проходит. Бр-р-р, гадость какая! Я встряхнулась, и во все стороны полетели черные ошметки ментальной грязи.

Шибздоид, не почувствовав перемены в моем настроении, продолжал выть, уткнувшись носом в колени. Его свора, только что заходившаяся от лая, смолкла и с любопытством прислушивалась к хозяйскому дуэту (не забывайте о Пете).

Больше всего мне сейчас хотелось отшвырнуть пистолет и броситься к своему псу. Обнять его измученную морду, заглянуть в преданные глаза, убедиться, что с ним все будет в порядке. Но – нельзя. Пока нельзя.

Ну где же, где же кавалерия Левандовского?

Здесь. За забором послышался шум подъехавших машин, захлопали дверцы, и в так и не закрытую хозяином калитку ворвались добры молодцы в камуфляже.

Наконец-то! Я упала на колени перед окровавленным зверем и дрожащими пальцами осторожно провела по изуродованной шрамами голове:

– Май! Хороший мой, как же ты так?

Глава 7

За спиной послышался скрип снега, причем, если судить по некоторому привизгу несчастного снега, подошел кто-то массивный.

– Вы – Анна Лощинина?

Я оглянулась – надо мной навис шкаф. Двустворчатый он или одностворчатый, определить было сложно, камуфляж мешал. Но габариты больше подходили двустворчатому.

Говорить я не могла, мешал комок слез, скатившийся из глаз в горло. Поэтому только кивнула.

– Нас Сергей Львович прислал. С вами все в порядке?

Опять кивок. Но на собеседника я уже не смотрела, Май начал хрипеть, лапы его задергались.

Говорить я, может, и не могла, а вот орать, оказывается, очень даже могла. Записывай сейчас мою речь стенографистка, бедная дама, наверное, упала бы в обморок. Если, конечно, она была бы выпускницей Смольного или приверженцем изящной словесности. Потому что ни поведение мое, ни лексикон никак не соответствовали в данный момент образу благовоспитанной леди.

Зато парни генерала Левандовского меня прекрасно поняли и даже, по-моему, зауважали. И выполнили все, о чем я несколько эмоционально попросила.

Из пасти Мая вытащили гадость, то есть Петюню, пса осторожно переложили на принесенное из дома одеяло, вызвали скорую ветеринарную помощь, хозяев питомника приковали наручниками друг к дружке (перебинтовав предварительно здоровяку руку) и налили мне спирта «от нервов». Но когда увидели, как я чистейшим медицинским спиртом протираю раны собаки, больше не наливали.

Я сидела на одеяле, обнимая своего потеряшку, Май, тихонько постанывая, лизал мои руки, парни в камуфляже ржали над безымянным для меня шибздиком. Оказалось, что «герой» во время нашего рандеву обмочился, излив полноту впечатлений в портки. К присущему ему аромату добавилась новая пикантная нотка.

Командир спецподразделения вполголоса говорил с кем-то по телефону. Свора, поднявшая было гвалт при появлении посторонних на их территории, положила гвалт на место и лишь изредка порыкивала в вольерах.

Внезапно послышалось кваканье милицейской сирены. Трясшийся от холода (мокрые штаны в феврале оздоровлению не способствуют) шибздоид оживился:

– Ну все, козлы, вы попали! Ща с вами разберутся! Я заяву напишу, что вы с этой сучкой ворвались в мой дом, избили меня и моего напарника, издевались над нами! А эта… Ой-е!

– Язык укороти, клоп вонючий. – Ближе всех стоявший к паршивцу громила в камуфляже брезгливо вытер кулак, только что пропальпировавший брюхо «героя», о штанину.

Клоп, схватившись за живот, образцово-показательно упал на землю и, скорчившись, засучил ногами и заныл. Он что, в молодости в футбол играл?

– Всем стоять! – Ага, появились новые персонажи: пузатый красномордый капитан милиции и три милиционера с автоматами наперевес. Пузан, размахивая пистолетом, продолжал орать: – Бросить оружие! Руки за голову!

– Слышь, капитан, – лениво проговорил командир спецподразделения, – ты чего разорался? Смотри, горло застудишь, подчиненных строить не сможешь. Ты чего тут? Мимо проезжал? Или стукнул кто?

– Да как ты… – Пузан задохнулся от возмущения, красный цвет его мордени сменил оттенок, став багровым. – Я – капитан Жабков, начальник местного отделения милиции. Нам поступил сигнал о вооруженном нападении. Мои люди вооружены…

– ……и очень опасны! – насмешливо закончил командир. – Успокойся, капитан, это спецоперация ФСБ.

– Что? Как? Где? – Пузану вдруг стало нечем дышать, он рванул воротник мундира. – В-ваши документы.

– Это пожалуйста. – Красная книжечка раскрылась перед носом вспотевшего, несмотря на мороз, капитана. – Читай. Майор Янченко, Игорь Дмитриевич. Убедился?

– Да, но… Товарищ майор, почему я ничего не знаю о спецоперации?

– Меня другое интересует – почему начальник местной милиции ничего не знает об организации нелегальных собачьих боев на вверенной ему территории? И о питомнике бойцовых собак рядом с детским учреждением? Сколько ты с этого имеешь, капитан?

– Вы на что намекаете? – Теперь пузанчик переливался всеми оттенками фиолетового. Как бы не лопнул.

– Разберемся. Помоги пока паковать задержанных. Да пусть вон тот, мелкий, переоденется, а то всю машину загадит.

Они еще о чем-то говорили, но я больше не слушала. Май начал дрожать крупной дрожью, глаза его закатывались. Ну где же врач? Я сняла куртку и завернула в нее пса, поскольку одеяло уже промокло. И от снега, и от крови.

Снова шум машины. Врач?

Во двор вбежал Сергей Львович в распахнутой шинели. Увидев нас, он на мгновение замер, словно задохнулся, потом сипло уточнил:

– Неужели… Май?

– Да. – Ну вот, стоило увидеть близкого человека, как слезы снова пробились наружу и закапали на морду пса. Тот лишь судорожно вздохнул и лизнул мою ладонь.

– Как же ты его нашла, дочка? – Генерал присел на корточки и только сейчас заметил, чем укрыт пес. – Игорь, ты куда смотришь, а? Аннушка ведь замерзнет совсем!

– Сергей Львович, меня этот тип отвлек, – кивнул Янченко на съежившегося, надеясь остаться незамеченным, капитана Жабкова. – Это местный шериф. Подозрительно быстро прибыл, причем лично. Да еще и местный типчик почему-то обрадовался его появлению.

– Разберемся. Принесите пока какую-нибудь куртку потеплее.

Пока выполняли приказ генерала, во дворе появился наконец ветеринарный врач. И, едва взглянув на хрипящего пса, распорядился нести животное в машину. Коммерческие ветеринарные «скорые» сейчас оснащены не хуже, а порой и лучше «человеческих».

Разумеется, я поехала вместе с Маем. Наивные попытки врача и Сергея Львовича отговорить меня от этого я пропустила мимо ушей, и они, попытки, обреченно побрели мимо на фиг. Где этот легендарный фиг находится? А фиг его знает!

Я отдала Левандовскому ключи от своей машины, объяснила, где ее оставила, и устроилась рядом с вытянувшимся на носилках псом. Дальнейшая судьба шибздика и Петюни меня совершенно не интересовала. Безнаказанными они не останутся, и это главное.

Нет, главное сейчас – вытащить моего собакевича. Он должен жить, он ведь нашелся.

Или главное то, что я все-таки смогла победить мрак в своей душе?

Не знаю.

Я проторчала в ветеринарной клинике больше двух часов. Успели приехать Левандовские-младшие в полном составе. Они привезли мне смену одежды, поскольку вид мой слегка шокировал посетителей и нервировал пациентов. Правда, пациентов, скорее всего, нервировал не вид, а запах. Запах крови.

А еще Алина притащила пакет с пирожками и горячий бульон в термосе, надеясь меня накормить. Не знаю, чего уж там понарассказывал дома Сергей Львович, но друзья смотрели на меня чуть ли не с благоговением.

– Улечка, – так меня зовет только Инга, на это есть свои причины, – а как ты все-таки нашла Мая? Откуда ты узнала, что его украли эти гады?

– Случайно. – Я устало откинулась на спинку диванчика. – Честно. Просто услышала, что кто-то бьет собаку, вот и решила вмешаться.

– Да уж, – усмехнулся Артур, обняв меня за плечи, – вмешалась! Мужик от страха описался, и это у нее скромно именуется вмешательством. Ты что там натворила, а?

– Полемизировала на тему бездушия и человеческой жестокости. Аргументы мои, видимо, поганцу не очень понравились.

– Анечка, на тебя же смотреть больно, выпей хотя бы бульончика! – жалобно попросила Алина. – Ты промерзла насквозь, заболеешь еще. Леша нас тогда без соли съест!

– Не могу. Кусок в горло не лезет. Вы ничего пока Никуське не говорили?

– Улечка, не волнуйся, мы бабе Кате позвонили и предупредили, что у тебя сломалась машина, поэтому ты задерживаешься. Про Мая мы ничего не говорили, честно! Сама потом обрадуешь.

– Надеюсь. – Я судорожно сцепила ладони между коленями. – Очень надеюсь.

– Насчет машины не волнуйся. – Артур вытащил из кармана ключи. – Янченко пригнал ее в город и оставил в вашем подземном гараже.

– Спасибо. Доктор, ну что там?! – вскочила я, увидев вышедшего из операционной врача.

– Ваш пес поправится, – устало улыбнулся тот. – Хотя сейчас состояние его тяжелое, но самое страшное уже позади. Привези вы его на час позже, и спасти животное уже не удалось бы. Какой мерзавец сотворил с ним такое?

– Он свое получит, – сквозь зубы процедила я.

– Надеюсь. Собака вся в шрамах и рубцах, есть даже пулевое ранение, правда старое…

– Это другая история.

– А вот недавние шрамы появились, похоже, из-за участия в собачьих боях. Так?

– Да, мы сегодня вытащили пса оттуда. Его у нас украли.

– Еще бы, такой великолепный экземпляр! – Врач грустно покачал головой. – Но его серьезно избили сегодня, у парня перелом правой задней лапы, четырех ребер, рваная рана на голове, внутреннее кровотечение…

– Ма-а-ай! – Инга не выдержала и расплакалась. – Бедненький! Каким же гадом надо быть! Улечка, почему ты не пристрелила эту сволочь?

– Девочка моя! – побледневшая Алина прижала дочку к груди. – Что ты говоришь такое?! Убить человека?!

– Он не человек, мамочка, человек так не делает!

– Доктор, – я отвела врача в сторонку, чтобы не мешать воспитательному процессу, – вы тут такого наперечисляли, Май действительно справится?

– Теперь – да. Он перенес операцию, я, если честно, сомневался в этом. Но у вашего пса очень велико желание жить, он борется.

– Потому что знает, как мы все его любим. – Я шмыгнула носом. – А когда можно будет его забрать?

– Не раньше, чем через неделю.

– Так долго? Зачем?

– Ему нужен специальный уход, обеспечить который можно только в условиях клиники. Не волнуйтесь, мы позаботимся о вашем красавце самым лучшим образом. А сейчас вам лучше поехать домой отдохнуть. Иначе медицинская помощь понадобится уже вам.

– Но хоть взглянуть на Мая можно?

– Зачем? Он все равно еще под действием наркоза. Приезжайте лучше завтра.

Глава 8

Левандовские подкинули меня до дома. Не в смысле – положили на растянутое одеяло и подкинули вверх, а подвезли на своей машине. Несколько раз звонил Сергей Львович, надеясь затянуть меня к ним в гости, но я слишком вымоталась сегодня. Да и дочка почти весь день без меня, как-то она там? Благодаря своим способностям Никуська вполне могла почувствовать неладное. Она ведь тогда, после «смерти» Лешки, держала ментальную связь не только с отцом, но и со своим лохматым нянем, Маем. А мы с ней вообще, по-моему, неделимы.

Или это было раньше, пока девочка была слишком мала и нуждалась в энергии мамы? А теперь чем старше Ника становится, тем лучше учится управлять своими способностями и становится достаточно сильна, чтобы обойтись без подпитки?

Поживем – увидим. А пока надо придумать правдоподобное объяснение угвазданной кровью одежде. Я могу, конечно, пронести незаметно пакет с грязными вещами в свою комнату, а потом втихаря постирать их, но как сейчас объяснить Катерине, почему я вернулась домой в чужой одежде? Она ведь у нас зоркий сокол, у нее ни одна мелочь не останется незамеченной, а себя я, при всем желании, к мелочи отнести не могу.

Ладно, посмотрим по ситуации. Может, Катерине и стоит рассказать про Мая, но при условии, что она Лешке не проболтается о всех нюансах освобождения пса.

А вот кстати – почему сегодня мой драгоценный супруг ни разу не позвонил? Обычно, находясь на гастролях, Майоров на связи два-три раза в день. И если даже он звонил на домашний телефон, то мне – ни разу. Ну, свинидзе, погоди! Если до вечера не проявишься, мстя моя будет изощренной и коварной.

Я тихонечко открыла входную дверь своим ключом, сняла топотливые ботинки, надела мягкие тапочки и, проклиная предательски шебуршащий пакет с грязными вещами, на цыпочках направилась к спальне.

Ну вот, я же говорила – мышь не проскочит! А тут довольно упитанный хомяк в тапочках, громко сопя и шурша пакетом, ползет.

– Анна! – грохнуло за спиной, пакет, воспользовавшись моей секундной растерянностью, выпрыгнул из рук и, негодяйская скотина, вывернул содержимое на пол.

– Фу ты, Катерина, чего ж так орать-то? – Я попыталась заслонить собой неаппетитную кучу ветоши, но было поздно.

Куртка, считавшая себя, видимо, наиболее униженной и оскорбленной, мстительно распласталась на полу. А если учесть, что эта предательница изначально была приятного нежно-зеленого оттенка, бурые пятна засохшей крови смотрелись на куртке особенно устрашающе.

Возмущение на круглом краснощеком лице нашей домоправительницы было моментально изгнано искренним волнением. Катерина всплеснула могучими дланями и, сотрясая пол, бросилась ко мне:

– Аннушка, деточка, что случилось? Ты попала в аварию, да? А я еще удивилась, почему о сломанной машине мне сообщают Левандовские. Господи, кровищи-то сколько! – Губы бабы Кати задрожали, свекольный румянец отправился вслед за возмущением, и меня начали осторожно, но при этом весьма тщательно ощупывать. – Скажи честно, где болит? И вообще, почему ты здесь, а не в больнице?

– Катерина, – я невольно хихикнула – щекотно ведь, – тише говори, хорошо? А то Ника сейчас прибежит, испугается, увидев вещи.

– Не прибежит, – перешла на шепот домоправительница, – она спит еще.

– Как? Ведь уже почти шесть вечера!

– Да она сегодня весь день вялая какая-то, хнычет, капризничает. Вот я и уложила малышку сразу после обеда, она уснула мгновенно. И вообще, не уводи разговор в сторону. – За время произнесения этой тирады меня быстренько препроводили в спальню и аккуратно усадили на кровать. – Отвечай сейчас же, почему ты не в больнице?

– Я там была, почти три часа просидела. – Вижу, придется признаваться.

Иначе ведь и раздеть может, чтобы убедиться в отсутствии тяжелых травм и повреждений. Не то чтобы я стеснялась очень, но когда наша баба Катя входит в раж, ее подопечные, независимо от возраста и социального статуса, превращаются в неразумных младенцев. Может и памперсы попытаться надеть, прежде чем выйдет из своего ража.

– Просидела она! – Так, надо поторопиться, меня уже укладывают, подсовывая под спину три подушки. – Не сидеть надо было, а лечиться!

– Так я и ждала, пока Мая лечили.

– Какого еще Мая-шмая… Что?! – Кровать, выдержавшая в этой спальне многое, вскрикнула от неожиданности.

Потому что то многое, что выдерживала наша кровать, ни в какое сравнение не шло с обрушившимся на беднягу со всего размаха могучим седалищем. Наша баба Катя в свои шестьдесят лет – дама весьма ядреная и крепкая. Настоящая казачка, в общем. Причем хохлатая. Или хохловая? Из украинского казачества которая.

– Май? Наш песик нашелся? Так что, эта кровь – его?! – Южный темперамент, что тут скажешь. Вот и слезы хлынули полноводным потоком.

– Успокойся, теперь все будет хорошо. Он поправится. – И я вкратце рассказала о сегодняшнем происшествии.

И хорошо, что вкратце. А еще хорошо, что мои вещи Катерина сложила обратно в пакет.

Потому что послышался топот маленьких ножек, и в спальню вбежала разрумянившаяся после сна Ника:

– Мамсик! Ты где была так долго?

– Машину ремонтировала. – Я подхватила на руки теплое тельце, и мы устроили обнимашки. – Перепачкалась вот вся, пришлось просить тетю Алину дать мне свою одежду.

– А твоя где?

– Там, в мешке, – как можно небрежнее кивнула я.

Ника мельком глянула на пакет, который медленно удалялся из комнаты, прижатый к груди бабы Кати, снова потянулась ко мне, но вдруг замерла. Взгляд девочки стал сосредоточенным, она словно прислушивалась к чему-то. Потом спрыгнула с маминых коленей, подбежала к Катерине и требовательно протянула руки:

– Баба Катя, дай!

– Что тебе, детонька?

– Дай мешок!

– Зачем? Там грязные вещи, испачкаешься.

– Я хочу посмотреть!

– Ника! – Я встала с кровати и подошла к дочери. – Что еще за капризы? Нечего тебе там копаться, баба Катя права.

– Мамсик! – Малышка от нетерпения даже подпрыгивала, пытаясь дотянуться до высоко поднятого пакета. – Мне надо! Там… Там Май!

– Где Май? – Ну вот и попробуй утаить что-нибудь от ребенка-индиго. – В пакете?

– Нет! – Дочка начала злиться. – Я что, совсем глупая, да? Май в этот пакет не поместится, потому что он очень большой. Но… Мама, я не могу рассказать правильно, но он там! И… И ему больно сейчас! Дай, баба Катя-а-а-а!

Расплакалась. Лапыш мой родной, ты очень тоскуешь по своему мохнатому другу, я знаю! Я просто не хотела, чтобы ты видела нашего собакевича изуродованным и беспомощным. Надеялась вернуть здорового, веселого и крепкого пса, такого, каким он был раньше. Не получилось.

– Никусь, – я кивком попросила Катерину выйти и взяла на руки горько плакавшую малышку, – не плачь. Май нашелся, я нашла его сегодня.

– Правда? – Залитые слезами невозможные глаза дочери смотрели на меня с такой надеждой, что мне захотелось стукнуть себя чем-нибудь потяжелее. Нет чтобы сразу обрадовать ребенка, устроила тут спектакль. Жаба, вот ты кто.

– Да, солнышко, правда. Это случайно получилось.

– А где он был? И почему ты не привела его? И почему Маю больно сейчас? – Вопросы перемежались судорожными всхлипами.

– Понимаешь, заяц, его украли нехорошие люди. Они очень плохо обращались с Маем, били его, поэтому пришлось отвезти нашего пса в больницу для животных. Ему там сделали операцию, и теперь все будет хорошо. Врач обещал, что Май обязательно поправится.

– Честно?

– Честно-пречестно. Вот завтра пойдем навестить его, сама и увидишь.

– А ты меня возьмешь с собой, не обманешь? Ты ведь сказала, что испачкалась, когда машину чинила, а на самом деле…

Ника отвела взгляд и шмыгнула носом. Нет тебе, короче, веры, мамочка.

– Прости, малыш, я больше не буду тебя обманывать. Просто мне не хотелось тебя пугать, вот я и придумала про машину.

– Мамсик, – дочка прижалась щекой к моему плечу и тяжело вздохнула, – ты такая смешная. После того, что делал тот злой дядька, ты думала, что я испугаюсь?

Банда мурашек, топая, словно стадо бегемотов по кувшинкам, пробежала по спине. Ника впервые за полгода вспомнила о кошмаре, пережитом нами в Сан-Тропе. Я, если честно, очень надеялась на способность детей забывать все плохое, как страшный сон. Или считать пережитое страшным сном.

Не получилось. Девочка помнит все. Она просто не хочет говорить об этом.

– В общем, так, – я поцеловала мокрую от слез щечку дочери, – обещаю – больше ничего придумывать не буду. Только, чур – и ты все говори честно. Договорились?

– Да, – выдохнула Ника мне в шею.

– А сейчас мы пойдем с тобой умоемся, потом я переоденусь, и – ужинать. Мой нос подсказывает, что нас ждет что-то очень вкусное. А что говорит твой нос?

– Он не говорит, он сейчас занят, – хихикнула дочка.

– Чем это, интересно, занят твой нос?

– Насморком.

– Логично. Как любит говорить баба Катя?

– Можно и сапог на голову надеть, но логика должна быть.

– Вот именно.

И мы пошли умываться.

За ужином обсудили планы на завтра. Естественно, что планы кружили, словно пчелы над вареньем, над нашим лохматенцием. Прямо с утра мы с Никой собирались навестить Мая, заехав предварительно в зоомагазин за вкусной специальной косточкой. К больному ведь без гостинцев нельзя, правильно? Катерина решила отправиться на рынок, прикупить парной телятинки на нежнейшие тефтельки для своего любимца. В общем, на Мая неотвратимо надвигалась райская жизнь.

– Кстати, дорогие мои, – допивая чай, решила поинтересоваться я, – что сегодня рассказывал господин Майоров? Как там у него дела?

– Не знаю, – пожала плечами Катерина, – с утра он не звонил, а после обеда я телефон отключила, чтобы не мешал ребенку спать.

– Странно, – я взяла лежавший рядом мобильник и проверила дисплей – пропущенных вызовов не было, – и мне наш папа не звонил. Никусь, это безобразие! – я подмигнула дочке. – Отшлепаем его, когда вернется, да?

– Нет! – малышка вдруг отбросила надкусанный пирожок, слезла с диванчика и стремительно выбежала из кухни.

Глава 9

Сердце вдруг испуганно замерло, а потом понеслось заполошно, словно курица, удирающая от трактора. Что-то не так с Лешкой, там что-то случилось.

– Балуете вы с Алексеем Никочку. – Катерина наклонилась и подняла с пола обиженный пирожок. – Вот и результат: ребенок себя плохо ведет, едой разбрасывается. Отругать за такое надо, а мама сидит за столом как ни в чем не бывало. Неужели выбрасывать придется? Может, возьмете завтра с собой, угостите Мая?

Домоправительница продолжала бухтеж, но я не слушала. Схватила дремавший на столе мобильный телефон и, пытаясь набрать номер Лешки, направилась в гостиную. Пальцы вдруг превратились в переваренные сосиски, на нужные цифры попадать тупо отказывались. Пришлось воспользоваться быстрым набором.

На номер мужа вместо гудков я поставила одну из его песен, и теперь Лешка нежно и чувственно пел мне в ухо. Он пропел всю песню, но живого голоса в телефонной трубке я так и не услышала.

Из угла, гнусно подхихикивая и потирая потные лапки, наползала паника. Мягкой тапкой от нее не отбиться, пришлось задействовать диванную подушку. Запущенная меткой рукой (хотя нет, вру, в таком состоянии я уже не попаду белке в глаз, а вот от нее получить в глаз могу), подушка бухнулась прямо на маковку панике, раскатав злыдню в блинчик.

А я набрала номер Виктора, администратора и хорошего приятеля моего мужа. Здесь были обычные гудки, дрелью ввинчивающиеся в мозг. После восьмого гудка Виктор снял наконец трубку:

– Анечка, привет.

– Что с Лешкой?

– В смысле?

– Вот только давай без художественной самодеятельности, хорошо? Артист из тебя фиговый.

– Я, вообще-то, никакого отношения к фиговому дереву не имею, тут ты ошибаешься…

– Виктор!!!!

– Ладно, сдаюсь, – парень тяжело вздохнул. – Трудно с вами, Майоровыми, ни соврать, ни заболтать. А как ты узнала? Мне казалось, нам удалось избежать огласки.

– Если ты немедленно не расскажешь мне, что с моим мужем, – процедила я, едва сдерживаясь, – следующей твоей работой будет престижнейшее место евнуха в гареме. Я не шучу, учти.

– Понял, понял. Ты не волнуйся, сейчас уже все в порядке.

– Тогда почему Майоров трубку не берет, если все в порядке?

– Ну, почти в порядке. Врач ему убойную дозу успокоительного вкатил, Алексей сейчас спит.

– Врач?!

– Так, теперь по порядку. Только не перебивай, обещаешь?

– Да.

– Сейчас мы во Владивостоке, здесь у нас заявлено два концерта. Один сегодня, другой – завтра. Мы прилетели сегодня рано утром и, как обычно, сразу в гостиницу. До обеда у всех было свободное время, а на вторую половину дня запланирован саунд-чек. Алексей обычно отдыхает после перелета, поэтому я его не беспокоил. Но в час дня он не спустился в холл, где нас ждали организаторы, чтобы отвезти на обед в ресторан. Все давно собрались, а Майорова нет. Что, в принципе, на него не похоже, ты же знаешь – Алексей всегда пунктуален, опоздание для него неприемлемо. Я позвонил к нему в номер – трубку никто не взял. Набрал мобильный – та же ерунда. Мы с представителем принимающей стороны и администратором гостиницы поднялись в номер Майорова. Стучали в дверь минуты две – тишина. Тогда администратор отеля открыл дверь своим ключом. Алексей, он… – Виктор на мгновение запнулся, а я – я, как обычно в стрессовых ситуациях, превратилась в сконцентрированного киборга. Страх, растерянность, боль – все это обрушится на меня позже, а сейчас необходима ясность мыслей. – В общем, он лежал на полу, возле кровати, бледный до синевы, рука прижата к сердцу. Я, если честно, перепугался до смерти, слишком уж Алексей походил на неживого. Упал рядом с ним на колени, смотрю – дышит. Еле-еле, но дышит. Мы вызвали кардиологическую «Скорую», спасибо местным эскулапам, примчались быстро. Может, потому, что ехали к Майорову – не знаю. Да и неважно, главное – вовремя. Сразу сделали какой-то укол, синюшность постепенно ушла, Алексей задышал нормально, порозовел. Пока ему снимали ЭКГ, Майоров пришел в себя. И рассказал, что он уже собирался спускаться вниз, в холл, как вдруг в сердце словно раскаленный прут вогнали. Дикая, невыносимая боль – и темнота. Но самое удивительное, что кардиограмма оказалась хорошей, никаких серьезных изменений не обнаружили. Тогда Алексею предложили съездить на обследование в больницу. Разумеется, наш герой отказался. Он даже попытался бодро вскочить, чтобы показать – с ним все в порядке. Но тут же вновь схватился за сердце и рухнул на кровать. В этот раз сознания Алексей не терял, но было видно – ему очень больно. Врач со «Скорой» ничего не мог понять и настоял на немедленной госпитализации. Я поехал вместе с Алексеем, попросив организаторов отменить концерты, не сообщая подробностей в прессу. И опять ерунда какая-то – еще в машине Майорову стало гораздо лучше, и к моменту приезда в больницу он чувствовал себя вполне нормально. Осталась лишь легкая слабость. И знаешь, чего первым делом потребовал твой муженек?

– Догадываюсь, – просипела я, спазм в горле мешал говорить. – Не отменять концерт.

– Муж и жена – одна сатана, – проворчал Виктор. – Устроил мне шеф, короче, грандиозный разнос, позвонил организаторам и сказал, что все в силе, концерты состоятся, а затем, не обращая внимания на увещевания врачей приемного покоя, категорически отказался от госпитализации, написав расписку. Видела бы ты, как обрадовались организаторы! Пригнали к больнице лимузин, чуть ли не ковровую дорожку перед Майоровым расстелили. Еще бы – два аншлаговых концерта, все билеты давно раскуплены, и в случае отмены ребята влетели бы на неслабые бабки. Короче, этот упрямый осел отработал вечером, как всегда, на бис. Единственное, на чем мне удалось настоять, было присутствие бригады «Скорой» за кулисами. Так, на всякий случай. Случая, к счастью, не произошло, но вымотался сегодня босс страшно. В гримерку вернулся чуть живой. И от этого, наверное, очень дерганый. Коробочку все какую-то с собой таскает, заглядывает постоянно туда, улыбается, а через пару минут – срывается, кричит на всех. Явно на грани нервного срыва человек. Я и попросил врача дать Майорову что-нибудь успокоительное. Спит теперь твой ненаглядный сном младенца. А завтра, когда проснется, ввалит мне по полной программе. Мне же велено было ничего тебе не говорить, Алексей поэтому и сам сегодня не звонил, знал, что ты по голосу неладное заподозришь. А попробуй тебе не скажи, когда ты страшную участь обещаешь. Я в евнухи не хочу, я женщин люблю очень. Вот свалилась парочка на мою голову! И кто будет завтра крайним? Конечно, Виктор!

– Не бухти. – Я невольно улыбнулась, слушая причитания приятеля. – Судьба у тебя такая, смирись. Я, конечно, попытаюсь тебя завтра реабилитировать, но барин у тебя вредный очень.

– Ага, сатрап злобный. Слушай, – внезапно оживился Виктор, – в качестве моральной компенсации открой мне тайну – что в той коробочке, которую босс с собой повсюду таскает?

– Пепел его прежнего администратора.

– Я серьезно!

– Там пластилиновый мишка, которого Ника вылепила для папы перед его отъездом.

– Тогда понятно. Как там наша красавица?

– Лучше всех. И вот еще что – скажи Лешке, что у нас тут сюрприз для него имеется, но мы ему ничего не скажем, узнает, когда вернется. И так будет с каждым, кто семье сутками не звонит!

– Мстительная ты все-таки женщина, Анна Лощинина. Не зря я тебя боюсь.

– Правильно делаешь. Спать иди.

– Катерине привет передавай. Небось пирожки на ужин были?

– И не только.

– Совсем грустно. Ладно, пока, пошел рыдать от зависти.

– Успехов тебе.

Я нажала кнопку отбоя и только сейчас обратила внимание, что руки у меня трясутся, словно у запойного алкоглота. Понятно, отходняк начался, сдулся киборг. Страшного ничего не произошло, похоже, у Лешки те же проблемы, что и у меня. Тут Виктор прав – мы с Майоровым давно уже одно целое, даже болезни у нас теперь похожи. И на стресс мы, значит, реагируем одинаково.

Я открыла окно и впустила в комнату холодный и влажный февральский воздух, давно уже барабанивший в стекло.

Устало, замучилось сердце,

От страха сгорая, кричать,

У злого огня не согреться,

Уж лучше на снег – замерзать.

Стихи ворвались вместе с ветром, появившись совершенно неожиданно. Гнать их в форточку я не стала, пусть поживут.

Пока ловила за хвост неугомонные строчки и записывала их в блокнот, куда-то подевался тремор в руках. Теперь можно и ребеныша навестить, пора ее спать укладывать.

Возле двери в дочкину комнату топталась растерянная Катерина. Она дергала дверную ручку и возмущалась:

– Никочка, это что еще за фокусы? Ты зачем закрылась? Немедленно открой дверь!

– Баба Катя, уйди! – Судя по слабому прерывистому голосу, малышка только что плакала. – Я к маме хочу!

– Ну так открой дверь, и я отнесу тебя к маме.

– Нет! Не открою! Мама!

– Катерина, что у вас происходит? – Материнский инстинкт – штука доминирующая. Стоило мне понять, что моему ребенку плохо, и я уже была готова высадить плечом дурацкую деревяшку, ставшую между нами. – Замок заклинило?

– Ничего не заклинило, – обиженно засопела домоправительница. – Это дочурка ваша научилась с ним управляться. Закрылась вот в комнате и плачет. Что ты будешь делать!

– Ты иди к себе, я сама разберусь.

– Да как же, маленькая ведь плачет!

– Пожалуйста!

– Как скажете! – Ну вот, обиделась. Ничего, завтра помиримся.

– Бусинка моя родная, – я подошла поближе к двери, – это я. Пустишь маму?

Замок щелкнул, дверь медленно распахнулась. В проеме стояло маленькое олицетворение горя: мокрые от слез щеки, кудряшки прилипли к вспотевшему лбу, носик покраснел, глаза несчастные-пренесчастные.

Я наклонилась, подняла дочурку на руки и, прижав к себе дрожащее тельце, прошептала в маленькое розовое ухо:

– С папой все хорошо, слышишь? Он в порядке.

– Правда? – Ника, упершись ручками мне в грудь, внимательно всмотрелась в глаза. Потом губы малышки задрожали, глаза снова налились слезами. – Он не умер?

– Нет, глупенькая. – Да что с ней такое? – Папа спит, он очень устал сегодня.

– А я думала… Мамсик, мне так страшно!

Глава 10

Заснула Ника очень поздно, мы, обнявшись, пережили с ней безвременье – когда часы показывают сплошной ноль. Дочка, уткнувшись носом в мое плечо, тихонько сопела и всхлипывала. Я не расспрашивала малышку о пережитом сегодня, и так было видно – перенервничал ребенок здорово. К тому же пытаться что-то узнать у Ники, когда она этого не хочет, – бесполезная трата времени.

Наконец всхлипывания прекратились, а сопение стало равномерным и сонным. Я осторожно, боясь разбудить, переодела дочку в разрисованную медвежатами пижамку и уложила в постель. Веселые пижамные зверята напомнили мне о пластилиновом подарке для папы. Значит, Лешка повсюду таскает коробочку с дочкиным рукоделием? Бедный наш папсик, как же он тоскует по семье! Но и без сцены Майоров не может, это его жизнь, его смысл, его самореализация. Любовь зрителей – своеобразный энергетический наркотик, без которого Лешка перестанет быть собой.

А то, что мы с ним редко видимся, не позволяет нам надоесть друг другу. Каждый раз у нас как первый, и дело вовсе не в склерозе.

Утро началось замечательно, потому что будильником стал Лешкин звонок:

– Привет, зайцерыб! Прости, вчера не смог позвонить, какие-то проблемы со связью были, я…

– Алексей Викторович, – надеюсь, тон получился достаточно ледяным, всю ночь ведь пролежал в морозилке, – ваши попытки выглядят не менее жалко, чем три волосины, приклеенные к лысине и изображающие прическу.

– Это в смысле? Извольте объясниться! – мгновенно подхватил эстафетную палочку Майоров. – Ваши намеки, Анна Николаевна, подозрительно напоминают необоснованные инсинуации в мой адрес!

– Вот теперь мне все ясно.

– Что именно?

– Кто является автором прочитанного недавно объявления: «Кларнетист Карл познакомится с коралловедом Кларой для совместных клептоманиакальных утех». Вы, сэр, не только брехун, оказывается, но и маньяк!

– Нет, ну маньяк – понятно, – возмущенно завопил Майоров, – согласен, но брехун-то почему?!

– Потому что. А еще трепло, враль и лгун. Вот. Проблемы у него со связью, ага.

– Понятненько, – голос мужа позитива Виктору в ближайшем будущем не обещал. – Раскололся, гад, да? А ведь хотел ему рот зашить суровой ниткой, так нет же, разнюнился негодяй – есть он, видите ли, не сможет!

– А не фиг людям невыполнимые задания давать! Ты что, меня не знаешь? Виктор просто из двух зол выбрал меньшее.

– Это меня, что ли?

– Ага. Маленькое такое, пакостливое зло.

– Ну вот, муж тут чуть не помер, а добрая супруга его еще и добивает!

– Это мы тут с Никой чуть не померли, между прочим, малышка смогла уснуть только в первом часу ночи.

– Из-за меня? – папин голос дрогнул.

– Конечно. Ты же знаешь – дочка чувствует все, что происходит с тобой.

– Знаю. И, черт возьми, ненавижу эту ее способность! – Сколько же боли в твоем голосе, родной. – Неужели так будет всегда?!

– Не знаю, может…

– Мамсик! – Дверь распахнулась, и в спальню ворвался маленький тайфунчик в медвежатах. – Ты с папой разговариваешь, да?

– Да.

– Дай мне, дай мне! Я тоже хочу! – Я протянула дочке телефон, Ника запрыгнула в мою постель, забралась под одеяло и весело затараторила: – Папс, доброе утро! Ты сегодня выздоровел, да? Я знаю!.. Ага… Папчик, а как там Бака? Ты его не выбросил? Да? Слушай, я тебя спросить хочу, ты же сам песни поешь, так?.. А почему бывают такие дурацкие песни?.. Ну вот сейчас баба Катя слушала песню про какую-то Любовь Каксон. И чего про нее петь? Не знаешь такую песню?.. Ну как же – они там все время нудят, что эта тетенька, Любовь Каксон, стороной прошла. И что такого?.. Ходит тетя боком, в стороне, стесняется, наверное… Папуленций, ты чего хохочешь? Мам, – Ника с недоумением посмотрела на меня, – чего он смеется? Ой, и ты тоже!

– Я потом тебе расскажу. – Наш милый тайфунчик разогнал по углам все вчерашние страхи и проблемы. – Отпусти пока папу, ему пора. И нам тоже. Только, Никусь, – я перешла на шепот, – папе про Мая пока ни слова. Пусть сюрприз будет, хорошо?

Дочка хитренько улыбнулась и кивнула.

Оказалось, что, пока мы спали, а потом болтали с папой, Катерина успела съездить на рынок, купить, как и обещала, парной телятины и приготовить нам – котлетки, Маю – тефтельки без соли и специй.

Плотно позавтракав и плотно упаковавшись гостинцами для собакевича, мы с Никой спустились в подземный гараж. Джип, как и говорил Артур, стоял на месте, но после поездки за город его блестящие бока мрачно глядели на меня сквозь слой грязи и соли. Ладно, ладно, не надо на меня давить! Отвезу я тебя на мойку, обязательно отвезу, но позже. А сейчас спи дальше, мы поедем на «Тойоте». Золотисто-бежевый элегантный седан был моей личной машиной, Лешка на нее никогда не претендовал, он у нас любитель внедорожников. Я же, наоборот, джип беру крайне неохотно, куча комплексов разовьется, пока в него вскарабкаешься.

В ветеринарной клинике пришлось подождать около получаса, пока освободится лечащий врач Мая. Но Ника совершенно не скучала, наоборот, от избытка впечатлений глаза малышки сияли, щеки раскраснелись, она перебегала от одного лохматого пациента к другому, совершенно не обращая внимания на размеры и вид животных. Хозяева, поначалу испуганно закрывавшие своих, скажем так, немаленьких питомцев, опасаясь, что большой зверь травмирует девочку, вскоре с изумлением наблюдали за беседами Ники с кошками и собаками. Именно беседами, без всяких кавычек. Дочка подходила, например, к здоровенной, свирепо посверкивающей глазами среднеазиатской овчарке с загипсованной лапой, гладила ее огромную башку, что-то шептала в купированное ухо, и вот уже пес радостно метет хвостом, поскуливает и норовит лизнуть сквозь намордник маленького человечка. Кошки переставали дичиться, включали свои мурлыкалки и норовили боднуть Нику головой.

– Надо же! – всплеснула руками бабуля в мохеровом колпаке 1973 года выпуска, глядя, как ее вздорная, гавкучая болонка суетливо мельтешит возле малышки, выпрашивая ласку. – Моя Пышечка терпеть не может детей, рычит всегда, а тут – поди ж ты, сама ластится к вашей девочке! Чудеса! У вас очень славная малышка.

– Спасибо.

– Знаете, у меня такое чувство, что я вас уже где-то видела. Вот только не помню где.

– Да здесь, наверное. – Так, пора отсюда уходить, не хватало еще, чтобы нас узнали. – У нас здесь пес лечится.

– Нет, не здесь, – задумчиво протянула бабуля, вглядываясь то в меня, то в Нику все пристальнее.

Ой, пристанет сейчас! Скорее бы появился врач Мая!

Он что, телепат, что ли?

Дверь в конце коридора распахнулась, и до сидевших в ожидании приема людей и зверей донеслись скулеж и мяуканье тяжелых пациентов. Но вышедший доктор быстро закупорил страдающее пространство, чтобы не нервировать вновь прибывших.

Заметив меня, он кивнул, улыбнулся и приглашающе поманил рукой.

– Мам, это нас зовут? – Ника цепко ухватила меня за руку и потянула навстречу ветеринарному врачу. – Пойдем скорее, я хочу видеть Мая!

– Идем-идем, не тяни так, а то уронишь маму.

Мы прошли уже половину расстояния, дорожкой линолеума, протянувшегося между нами и доктором, когда за спиной раздался радостный вопль:

– Вспомнила!

Я вздрогнула и, не оборачиваясь, прибавила скорость. Только этого не хватало!

– Вы знаете, кто эта чудесная малышка? – голос бабули украсился частыми вкраплениями привизга. – Это же дочка Алексея Майорова! Да-да, я видела их фотографии в журнале! И ее, и матери ейной! Дамочка, постойте! Подождите!

– Ника, быстро! – Я подхватила дочку на руки и, пробегая мимо слегка обалдевшего ветеринара, скомандовала: – За мной! Дверь желательно запереть.

– В смысле? – притормозил врач, вряд ли он привык к подобным условиям бытия.

– Бабку в шапке видите?

– Которая с болонкой? Да, она почему-то бежит за вами. Это ваша знакомая?

– Доктор, заприте дверь, пожалуйста! – пришлось применить меры физического воздействия и втолкнуть ветеринара в клинический блок.

Да что ты будешь делать, а! Стоит, возмущенно сопит, очки с носа сдернул – на меня, судя по всему, сейчас опрокинут обличительную речь.

Пришлось и дальше заниматься самоуправством, благо, что ключ торчал в замке. Я повернула его – и буквально в следующее мгновение с той стороны забарабанили в дверь:

– Дамочка! Как вас! Жена Алексея Майорова! Я хочу спросить! Узнать! А правда, что…

Престарелая почитательница Лешкиного таланта продолжала кричать на дрожавшую под ее натиском дверь, а по физиономии ветврача медленно, но верно, словно бензиновая пленка по воде, начинало расползаться понимание:

– Во-о-от оно в чем дело! И часто с вами так?

– Бывает, – как можно непринужденнее пожала плечами я. Надеюсь, на нервный тик это не было похоже. – Прошу прощения за некоторые вольности, но, поверьте, если бы эта дама до нас добралась, отделаться от нее было бы тяжковато. Слышите, не угомонится никак?

– Да уж!.. – Очки вернулись на обжитую переносицу и добродушно сверкнули. – А это, если я правильно понимаю, маленькая хозяйка большого пса?

– Дядя доктор, – Нике явно надоело ждать, – идемте скорее к Маю! К нему ведь можно, да? Он ведь уже проснулся?

– Можно, – улыбнулся доктор. – Он вас с самого утра ждет. Удивительный пес! Дополз до разделительной сетки вольера, уткнулся в нее носом и смотрит, не отрываясь, на входную дверь. Терпеливо переносит все процедуры, уколы и перевязки, даже не рыкнул ни разу, а ему ведь очень больно.

– Так чего мы тут стоим? – Дочка от нетерпения бегала вокруг нас.

– Все-все, идем.

Собственно, идти почти и не понадобилось, вольеры с прооперированными собаками находились в левом крыле клинического блока, в правом жалобно мяукали кошки. Дверь же, над которой издевалась шапконосная бабуля, вела в небольшой холл, разделявший эти два крыла.

И мы пошли налево.

Глава 11

Вольер Мая располагался в самом дальнем углу обширного помещения. Наверное, потому, что это был самый большой вольер, оборудованный по собачьему VIP-классу. Во всяком случае, подстилка под псом по составу напоминала памперс – попка вашего малыша всегда сухая.

А наш «малыш» почувствовал нас издалека. Когда ветеринар открыл дверь, ведущую в собачье отделение, в уши мгновенно ввинтился громкий, восторженный, какой-то щенячий визг. Товарищи по несчастью тоже не молчали, но крик-плач Мая перекрывал все звуки.

– Слышите? – усмехнулся доктор. – Это он вас почуял. Молчал ведь все время.

– Май! – Ника рванулась было к вольеру, но я успела подхватить дочку на руки:

– Малыш, тут бегать нельзя, ты нервируешь больных животных.

– Мама права. – Эскулап поправил очки. – Шуметь и бегать здесь запрещено. Если честно, детей мы в это отделение вообще не пускаем, но для тебя решили сделать исключение. Ты нас не подведешь?

– Я буду слушаться, – пообещала дочка, – честно. Только… Мам, ну почем мы опять стоим? Май же плачет!

Пес действительно скулил все громче, к визгу добавились странные скребущие звуки.

– Идемте быстрее, – ветврач взял меня за локоть, – а то ваш мальчонка разнесет сейчас вольер. Слышите – это он лапой сетку порвать пытается.

– Маюшка, маленький, не плачь. – И мы заторопились к нашему найденышу.

Чем ближе мы подходили, тем плотнее становилось поле безумного восторга и бесконечного счастья. Лежавший, как и говорил ветеринар, возле самой сетки пес, больше похожий сейчас на древнеегипетскую мумию, скреб передней лапой разделяющую нас преграду, стремясь побыстрее дотянуться до любимых хозяев.

– Парень, не суетись, тебе по породе не положено, – шутливо ворчал доктор, открывая дверь вольера. – Мы сами к тебе войдем.

– Май! – Дочка ужом вывернулась из моих рук и бросилась к загипсованному другу. – Я так соскучилась! Где ты был?

Малышка присела перед псом на корточки и ласково прикоснулась к торчавшей из бинтового кокона мордуленции. Радостный визг перешел в нежное поскуливание, Май, дрожа от счастья, лизал маленькие ручки, не сводя восторженных глаз с лица девочки.

Наконец-то все уладилось! Наша семья опять вместе, в полном составе, самое страшное позади. А болезни? Ну что болезни – справимся. И с приступами нашими непонятными, и с травмами Мая – со всем справимся.

И вдруг…

– Осторожно! – завопил ветеринар и подхватил Нику на руки.

Дочка пару мгновений удивленно смотрела на окровавленную правую ладошку, а потом ее глаза переполнились обидой, болью и слезами, и малышка расплакалась. Нет, она не ревела громко и самозабвенно, малышка плакала тихо и горько. Очень горько.

А внизу, на подстилке, хрипло рычал зверь. Именно так – преданный пес, друг и нянька, внезапно превратился в свирепо скалившегося волкодава. Май по-прежнему не сводил глаз с Ники, но сейчас во взгляде пса не было и тени любви, только клокочущая ненависть.

Теперь я, кажется, поняла этимологию слова «ступор» – тупо таращиться. Именно этим я и занималась первые секунды, превратившись в произведение скульптора-авангардиста. Почему авангардиста? Потому что глаза мои разъехались в самые неожиданные места, уточнять, в какие именно, не стану.

А Май тем временем пытался подняться, захлебываясь рыком. Но сделать это, будучи закатанным в гипс, как в бетон, достаточно сложно. Но пес тянулся и тянулся к ноге доктора. Он не мог достать Нику, поднятую на недосягаемую для него высоту, и, обезумев от злобы, хотел вцепиться в любого.

Правда, гораздо ближе к гиганту стояла я, но на меня Май совершенно не обращал внимания. А и правильно, чего реагировать на чугунную болванку? Был бы пес здоров, он, вероятно, снизошел до поднятия лапы и орошения болванки, но сейчас искомая задняя лапа была плотно упакована в гипс.

– Мама, почему он так? – Жалобный голосок моего ребенка, плачущего не от боли, а от обиды, стал волшебным пенделем, выкинувшем меня из ступора.

Я выскочила из вольера следом за почти бежавшим ветеринаром:

– Доктор, с рукой что-нибудь серьезное? Он не прокусил кость?

– Кажется, ничего страшного, но следует осмотреть в операционной. – Эскулап озабоченно рассматривал окровавленную ладошку Ники.

– Почему в операционной? Швы накладывать надо?

– Не знаю, сейчас увидим. А в операционной – потому что там нужный свет, медикаменты и инструменты.

– Но лекарства ведь собачьи? – Да уж, моя способность задавать кретинские вопросы, вижу, никуда не исчезла. Жаль.

– Йод, зеленка и перекись водорода применимы ко всем. Людочка! – Из какого-то вольера вышла медсестра с капельницей в руках. – Запри, пожалуйста, вольер с ирландским волкодавом и будь осторожнее, с псом что-то неладное. Надо взять анализ на бешенство, причем срочно.

– Вениамин Сергеевич, так мы же еще вчера, перед операцией, взяли. – Девушка испуганно смотрела на руку моей дочери. – Это что же, пес ребенка укусил? А ведь такой спокойный был!

– Людочка, сделай, что я тебе сказал, и бегом в операционную, надо девочке рану обработать.

Бешенство? Май – бешеный? Этого не может быть! Хотя… Нет, не хотя. Совсем не хотя. Я потом разберусь, что тут к чему, сейчас главное – моя дочь.

Мне очень хотелось забрать ее у доктора, прижать к себе, утешить. Но пока нельзя. Господи, хоть бы ничего серьезного! Клыки волкодава легко могли раздробить нежную ручку.

Но не раздробили. Май лишь слегка прокусил кожу на ладошке. Словно в последний момент сдержал стальной захват челюстей.

Вот теперь меня затрясло. Когда доктор промыл перекисью водорода ранки и я увидела лишь небольшие дырочки на коже Ники. И представила, что осталось бы от руки, грызани волкодав в полную силу…

Кровь больше не шла. Врач наложил на ранки марлевую салфетку с какой-то мазью и аккуратно забинтовал, словно надел на ручку белую рукавичку.

На протяжении всей процедуры дочка сидела у меня на коленях. И ни разу не пискнула, хотя приятными врачебные манипуляции назвать сложно.

Ника, сгорбившись, словно старушка, смотрела в окно. И молчала. Лишь горько вздыхала.

– Умница! – Доктор, завязав аккуратный бантик, одобрительно погладил малышку по голове. – Впервые встречаю такую храбрую и терпеливую девочку. Другая орала бы мне прямо в ухо и руку вырывала, а ты – просто молодец!

– Дядя, – Ника перевела на него безжизненный взгляд, – почему Май меня укусил? Что я ему сделала? И почему он так страшно рычал? Ведь он радовался сначала, я знаю! А потом… потом… – Губы девочки задрожали, но она справилась, удержалась от нового плача. – Потом Май вдруг стал чужим! Он… он ненавидел меня! Мама! Почему?

Малышка обняла меня за шею и прижалась из всех сил, словно пыталась спрятаться в маму, как детеныш кенгуру.

Что я могла объяснить, когда сама не понимала ни-че-го. Молниеносное превращение сходящего с ума от радости пса в злобного монстра выбило меня из колеи. Или вбило в нее, в колею, по плечи. Торчу вот теперь в жирном черноземе, непонимающе на ветеринара таращусь.

А ветеринар тем временем пытается протереть в стеклышках своих очков дырку, остервенело полируя их краем халата. Вернее, голубой докторской пижамки. И моих непонимающих глаз в упор не замечает. Швырнуть в него глазами, что ли? Вот только не умею. Глазами швыряться. Стрелять иногда получается, но ситуация не та. Придется снова включить звук.

– Скажите, что случилось с Маем? Неужели он действительно бешеный?

– Если честно, я сам ничего не понимаю. – Очки вернулись на переносицу, но помочь владельцу сфокусировать взгляд не смогли.

Ветеринар смотрел куда угодно, только не в нашу сторону. Наверное, он очень жалел, что отправил Людочку обратно к хвостатым пациентам. Сейчас сделал бы вид, что у него к девушке неотложное дело. А пока вид делал его.

Но отвязаться от меня очень сложно, тем более когда дело касается моего ребенка и моего только что обретенного пса.

– Вы так и не ответили на мой вопрос – это бешенство?

– Не уверен. Воду пес пьет с удовольствием, агрессии до сих пор ни к кому не проявлял, вам обрадовался, это было видно. Может, девочка случайно причинила ему боль?

– Неужели бóльшую, чем вы во время перевязок?

– М-да, вы правы. Не знаю, что вам сказать. Честно.

– Подобное поведение может повториться?

– Знаете, если собака позволяет себе обидеть ребенка один раз, рецидив возможен.

– И что же нам делать?

– Пока будем лечить пса, наблюдать за ним. Посмотрим на его поведение после выздоровления. Но ребенка сюда приводить больше не стоит. Навещайте, если не передумали, сами, без девочки. Или и вы больше не придете?

– Приду. И буду ходить, пока не разберусь в причинах происшедшего. Если вариант бешенства исключается…

– Я этого не говорил! Мы сделаем еще один, более тщательный анализ, и только потом версию бешенства можно будет исключить.

– А могло повлиять на психику пса его участие в собачьих боях?

– Естественно! У людей крыша едет в условиях постоянной агрессии, что же говорить о животном! К тому же, как вы говорили, постоянно избиваемом животном! Вполне вероятны приступы неадекватного поведения. – Ветврач оживился, возможность объяснить поведение симпатичного ему пса вдохновила его. – И я очень рад, что вы не отказываетесь от него, несмотря на то что пес едва не покалечил вашу дочь.

– Если бы захотел – покалечил, но Май сумел сдержать себя. Слышишь, Никусь?

– Да, – равнодушно ответила девочка, ставшая вялой и апатичной. – Мама, я домой хочу.

Глава 12

Теперь надо придумать для Катерины подходящую версию происхождения Никиного ранения. Говорить ей, что это сделал Май, не стоило, прощения псу не будет. Домоправительница наша, как и большинство выросших в сельской местности людей, к животным относилась соответственно – как к домашней скотине. И понять, почему мы считаем гиганта членом семьи, искренне не могла. Да, она любила пса, баловала его вкусненьким, скучала, когда он пропал, но, узнай баба Катя, что Май посмел обидеть ее солнышко Никочку, скотину вон из дома! Да, конечно, она не имеет права распоряжаться, она ведь не хозяйка, но мы уважаем ее мнение, и лишние ссоры нам ни к чему.

Я же так не могла. К сожалению или к счастью – не знаю. Мой ребенок – главное в моей жизни, это аксиома, я любого порву в клочья за нее. И травмируй пес дочку всерьез – места в моей жизни для него не осталось бы. Но ведь он, несмотря на непонятный всплеск агрессии и ненависти, сумел сдержать себя!

Ладно, пусть выздоравливает, а потом попытаемся разобраться, что тут к чему. А пока в ближайшей перспективе – возвращение домой и грозная фигура бабы Кати на горизонте.

Я попросила ветврача вывести нас через служебный вход, встречаться с мохеровой дамой не хотелось. А то появится потом статья в какой-нибудь страдающей желтухой газетенке: «Жена Алексея Майорова жестоко избила несчастную старушку!»

Машина наша, к счастью, стояла ближе именно к служебному входу, так что отбытие прошло незамеченным.

А то, что меры предосторожности вовсе не были лишними, я поняла, выруливая со стоянки на проезжую часть. Несмотря на раритетный мохер, бабка оказалась вполне продвинутой. Или же кто-то из очереди, узнав от трындючей коробочки, что в ветеринарной клинике находится семья Алексея Майорова, решил подзаработать на этом. Во всяком случае, у входа в клинику уже маячила парочка папарацци.

Ну что ж, значит, ближайшие день-два я сюда приезжать не буду. Доктор предупрежден, для всех интересующихся мы сегодня забрали свою собаку и больше здесь не появимся. Думаю, терпения папарацци хватит в лучшем случае на день. Да и потом – подумаешь, новость! Так, новостишка.

Пристегнутая к детскому сиденью Ника грустным воробышком нахохлилась у меня за спиной.

– Малыш, – я посмотрела на дочку в зеркало заднего вида, – не расстраивайся ты так, все наладится, вот увидишь! Просто Маю все те месяцы, что он провел у злых людей, было очень плохо. Его били, заставляли драться с другими собаками. Понимаешь, это была сплошная боль и ненависть.

– Понимаю, – прошептала девочка. – Но ведь я его люблю! И он меня любит. Любил…

– Любит, Никусь, любит, не сомневайся! – Очень хотелось повернуться, чтобы посмотреть, не плачет ли опять ребенок, за спиной послышалось подозрительное сопение.

Но на дорогах Москвы (и не только) категорически не рекомендуется вертеться, сидя за рулем. А также красить ногти, ресницы, губы и прочие раскрашиваемые части тела. Количество телок в навороченных машинах приобретает катастрофические размеры. Именно телок – мне эти особи женского пола напоминают персонажей старого кукольного мультика «Буренка из Масленкина». Там все коровы были губасты, глазасты, си… гм, с большим выменем и роскошными длинными волосами. Правда, они не посещали весьма популярных нынче курсов стервологии и стервоведения. Вероятно, потому, что знали – изначально слово «стерва» означало павшую, то есть сдохшую лошадь. Падаль, короче. А становиться падалью раньше срока любая здравомыслящая корова не хочет. Но то корова, а тут – телки.

Почти всю дорогу до дома я старалась утешить дочку, отвлечь ее придумыванием версий для бабы Кати. Но развеселить ребенка так и не удалось, Ника апатично роняла тусклые «да» и «нет», пеплом рассыпавшиеся по салону автомобиля.

Но и разоблачать мамину историю не стала. А версия была проста и безыскусна, как ситцевая ночная рубашка местечкового пошива, – Ника неосторожно наступила на больную лапу ожидавшему приема псу. Вот ее и укусили.

Разумеется, мне была устроена грандиозная выволочка за недосмотр. За волосы меня, конечно, никто никуда не выволакивал, но недовольное ворчание стало основным звуковым фоном до самого вечера. Еще и Лешке наябедничала, когда он позвонил на домашний телефон. Хорошо хоть про Мая не проболталась.

Папа немедленно потребовал позвать маленькую страдалицу и попытался ее утешить. Но, поскольку Ника по-прежнему не была расположена к разговорам, к ответу призвали меня.

– Я что-то не понял.… – Боже мой, какие мы грозные. – С какого перепугу вы потащились в ветеринарную клинику?

– Хотели узнать у тамошних врачей, чем тебя лучше кормить, чтобы ты бойчее по сцене прыгал. Может, «Фрискисом» каким или «Педигри».

– Острота твоего юмора может сравниться только с каменным топором австралопитека, – съехидничал муж. – Ты мне зубы не заговаривай, колись немедленно – что вы там делали?

– Я тебе что, сухое полено, что ли, чтобы колоться?

– Хомяк, я ведь через три дня возвращаюсь, – мрачно напомнил Лешка. – И покажу всем, что к чему и кто есть кто.

– Мне уже начинать трепетать или погодить?

– Слушай, я серьезно! Какая-то псина чуть не отгрызла руку моей дочери!

– Прямо уж, отгрызла! Слушай больше Катерину, она и не то наболтает. Так, слегка кожу прокусила, Нике там же, на месте, рану перекисью обработали и повязку наложили.

– А почему доча странная какая-то, разговаривать не хочет?

– Испугалась очень. Она же привыкла, что все животные ее любят, а тут вдруг такое!

– Если ты думаешь, что тебе удалось увести меня в сторону, то вот тебе – я никуда не ушел и продолжаю стоять на своем – что вы делали в ветеринарной клинике?

– Ужас какой! – взвизгнула я. – Ты стоишь на своем?! И тебе не больно? О причинах столь кардинального увеличения размеров я даже спросить боюсь.

– Вот же злыдня, – загрустил муж. – Вместо того, чтобы предвкушать фейерверк неизведанных ощущений…

– Я тебе слониха, что ли?

– Вот не надо было этого вопроса задавать, знаешь ведь – я тебе врать не могу. Что? – переспросил Лешка куда-то в сторону. – Ага, иду. Все, зайцерыб, мне пора. Но учти, разговор не окончен, готовься к исповеди.

– Хорошо, батюшка. Сам-то как?

– Отлично. Словно и не было ничего.

– Вы сейчас где?

– Пока во Владике, вылетаем через пару часов в Хабаровск. А оттуда – домой, в Москву.

– Ждем тебя, папулька. Мы очень соскучились.

– Я люблю вас. – От его шепота сердце встрепенулось и понеслось прихорашиваться.

К счастью, мой лапеныш не умеет долго кукситься, ей ведь, несмотря на феноменальные способности, всего три с половиной года, и взрослая дурь, ох, простите – болезнь, гордо именуемая депрессией, до нее пока не доползла. Может, потому, что я вокруг дочери защитный ров любви выкопала?

Утром Ника, заговорщицки посматривая на меня, живописала (пишется именно слитно и с ударением на «са») бабе Кате леденящую кровь картину вчерашнего хоррора в ветеринарной клинике. Как большущая овчарка, хозяйкой которой была худая бабушка в смешной волосатой шапке (привет любительнице мохера и ее болонке), набросилась на нее, на Нику, и чуть не отгрызла ручку.

Домоправительница, заново переживая кошмар, ахала, охала, периодически нацеловывала бедненькую девочку, успевая при этом печь тоненькие кружевные блинчики. Которые бедненькая девочка, а также ее бестолковая мамочка просто обожали. Особенно с домашним клубничным вареньем. И черт с ней, с талией!

Мы с дочкой очень старались, честно уплетали вкуснятину за все имеющиеся в наличии щеки, но успеть за суперпрофи черпака и прихватки не могли – гора кружевной выпечки росла. Пришлось признать поражение, иначе встать из-за стола самостоятельно мы не смогли бы.

А так – встали. И даже с третьей космической скоростью (приблизительно пятьдесят сантиметров в минуту) помчались в гостиную, где стоял компьютер. Ника сегодня хотела пообщаться с маленькими Салимами, соскучилась по Лельке и Деньке. Да и я – по пузатенькому Таньскому.

Веб-камера работала превосходно, компьютер тоже не подкачал, так что наболтались мы всласть, даже глава семьи Хали поучаствовал.

Таньский и ее семья, ставшие невольными участниками жути в Сан-Тропе, тоже никогда не говорили об этом. И хотя именно благодаря помощи Хали, вызвавшего Винсента Морено, нам удалось уцелеть в адском смерче, вспоминать о пережитом не хотелось. Слишком уж инфернальным оно было.

Поэтому мы болтали только о хорошем. О прошедших праздниках, о грядущем прибавлении семейства Салимов, о том, куда поедем летом. Но что удивительно – Ника ни словом не упомянула о Мае, не поделилась радостной новостью. Обиделась, вижу, на пса всерьез. Ну ничего, посмотрим. Если Май останется зверем и его надломленную психику исправить не удастся, придется, конечно, подыскать собакевичу другое жилье. Может, в охрану куда-нибудь, главное, чтобы его больше не обижали.

Не успели мы закончить общение с Салимами, как позвонил Сергей Львович:

– Аннушка, что там у вас произошло? Ваша Катерина таких ужасов моей жене понарассказывала, что Ирина Ильинична сейчас сердечные капли из кружки пьет. Как такое могло случиться, ведь Никуша отлично ладит с животными?

– Ох, Сергей Львович, – я прикрыла дверь поплотнее и заговорила почти шепотом, – в том-то и дело, что все гораздо хуже.

– То есть? – переполошился генерал.

– Мамсик, я пойду к себе, поиграю, – подбежала ко мне дочка. – Деду Сереже привет.

– Будешь идти, проверь там, где баба Катя. Если где-то рядом, предупреди.

– Ага.

И ребенок ускакал.

А я рассказала Сергею Львовичу, что произошло вчера в ветеринарной клинике.

– Ничего не понимаю, – растерянно протянул он. – Май? Напал на Нику?! Быть этого не может!

– Еще как может. – Я тяжело вздохнула. – Мы Леше пока ничего о собаке не говорили – ни о том, что он нашелся, ни о том, что произошло в клинике. Так что имейте это в виду, если будете разговаривать с ним. Вот вернется – будем вместе думать.

– Договорились. Я тут пока по своим каналам справки наведу, со специалистами по собачьей дрессуре посоветуюсь. Надеюсь, что все поправимо.

– Я так не хочу снова терять Мая! – Вот свинство, разнюнилась-таки!

Глава 13

Начавшись хорошо, день, довольный собой и нами, радостно улыбался до самого вечера. Часов до десяти.

Ника, наигравшись за день, уснула сегодня, как и положено хорошим девочкам, около девяти. Но без маминой колыбельной не обошлось, дочка готова слушать мой не очень обширный репертуар снова и снова. Причем профессионал папа к этому таинству не допускается, что является одним из моих любимых гелиевых баллонов. Ну тех, знаете, которые подключают к вялой и скучной тряпочке, и та через пару секунд превращается в раздутый от важности и собственной значимости воздушный шарик.

Катерина смотрела в своей комнате очередной сериал, а я решила почитать перед сном что-нибудь увлекательно-веселое. Чтобы на одной странице было страшно, а на следующей уже смешно.

Эх, расслабляться, так уж по полной программе! А полная программа включает в себя принятие ванны с ароматическими маслами.

Но не сложилось, полную программу пришлось выключить. Воду-то я налила, даже масло туда добавила, свечки ароматические зажгла для достижения максимального эффекта. И баночки со всякими-разными кремами и масками на бортик ванной поставила. Редко я всем арсеналом пользуюсь, настоящим светским львицам так нельзя, следует себя холить и лелеять. А с другой стороны – где вы видели в саванне (а не в ванной) львицу с намазанной какой-нибудь маской мордой? Ее же антилопы засмеют! Поэтому светскими, на мой взгляд, могут быть лишь кошки, а учитывая пристрастие бомонда к тотальной депиляции – голые кошки, сфинксы. А на звание настоящего светского сфинкса я не претендую, лучше уж останусь простой львицей.

Когда я зажигала последнюю ароматическую свечу, в кармане халата завозился и завибрировал мобильник. Звук я, направляясь сюда, предусмотрительно отключила, чтобы не нарушить сонную тишину квартиры.

Интересно, кто это может быть в такое время? Номер высветился незнакомый, ошибся кто-то, наверное.

– Да, слушаю.

– Анна, добрый вечер, – мужской голос, вроде знакомый. – Ради бога, извините за столь поздний звонок! Это Вениамин Сергеевич, ветеринарный врач из клиники.

– Да, здравствуйте, я узнала вас. Что-то случилось с Маем? Неужели подтвердилось бешенство? – Я машинально присела на бортик ванной, сбросив при этом в воду дремавшие там баночки-скляночки.

– Нет-нет, с этим все в порядке, не волнуйтесь, вашей девочке уколы делать не придется. Тут другое… – Доктор запнулся, подбирая, видимо, слова.

– Вениамин Сергеевич, говорите как есть, не бойтесь.

– Ну ладно. Анна, ваш пес, похоже, умирает.

– Как?! – Телефон чуть не отправился за баночками-скляночками. – Вы же говорили, что он прекрасно справляется!

– Говорил, – ветеринар тяжело вздохнул, – потому что так оно и было. Но вчера, после вашего ухода, он продолжал рычать и огрызаться, и мне пришлось сделать ему успокоительный укол. Май заснул и проспал до сегодняшнего утра. А когда проснулся, начал выть.

– Скулить?

– Нет, именно выть, как по покойнику. Он переполошил все отделение, животные начали беспокоиться. Нам пришлось перевести его в отдельное помещение. Агрессии Май больше не проявлял, наоборот, стал вялым и безучастным, отказывался от еды и воды, лежал и смотрел, не отрываясь, на дверь. И плакал, – голос врача дрогнул. – Я, если честно, в своей практике с таким поведением собаки встречаюсь впервые. У него текли слезы, и Май снова и снова начинал выть. Людочка, моя помощница, хотела еще днем вам позвонить, не могла спокойно смотреть на это.

– Так надо было позвонить! – Я сама готова была плакать и выть.

– Да знаете, как-то неудобно было, физически же с псом ничего страшного не происходило. К тому же журналисты сегодня опять торчали возле клиники.

– К черту журналистов!

– В общем, я решил пока вас не беспокоить. Но около шести вечера ко мне прибежала перепуганная Людочка и сказала, что у пса начались судороги. Бедное животное словно странно корчилось, такого я прежде не видел. Возможно, это было обусловлено наличием гипса и повязок – не знаю. Из пасти пса шла пена, глаза закатились…

– Почему тогда не позвали? – Я едва удерживалась от оглушительного ора.

– Потому что приступ удалось быстро купировать, сердцебиение пришло в норму, дыхание тоже, мы сделали Маю поддерживающий укол, и он заснул. Но буквально полчаса назад приступ опять повторился, и на сей раз мы с ним не справились. Анна, пес очень плох, боюсь, он не дотянет до утра.

– Я еду.

– Позвоните мне, когда подъедете, я вас встречу. – Вениамин Сергеевич не стал меня отговаривать, значит, дело действительно плохо.

Чтобы не тратить время на поочередное тушение свечек, я посбрасывала их в воду, выдернула затычку из ванной и помчалась собираться. Сегодня искупались те, кто меньше всего рассчитывал на это: банки и свечки.

Я хотела предупредить Катерину, но домоправительница уже спала. Оставив на кухонном столе записку, я выбежала из квартиры.

В одиннадцатом часу вечера дороги Москвы с полным правом могут именоваться дорогами, а не караванными путями. По ним можно ехать, причем с приличной скоростью (намного превышающей скорость верблюда!).

Так что возле клиники я была уже через двадцать минут. А еще через пять – возле Мая.

Пса разместили в комнатушке площадью не больше пяти квадратных метров. Наверное, раньше это было подсобное помещение, хотя вполне возможно, что комнатка изначально была изолятором. Во всяком случае, небольшое окошко здесь было. В которое сейчас равнодушно заглядывала ночь.

А под окном, на подстилке, лежал, странно вытянувшись, мой пес…

– Он что, уже… – Я, недоговорив, беспомощно оглянулась на доктора.

Тот озабоченно наклонился над Маем, приподнял ему веко, прослушал сердце.

– Нет, дышит еще, но еле-еле. Странное окостенение мышц. Его словно свело судорогой и не отпускает.

– Так надо же что-то делать!

– Мы сделали все, что могли. Теперь остается только ждать.

– Чего? Смерти?!

– Анна, не надо на меня кричать. – Доктор снял очки и устало потер переносицу. – Я вообще должен сейчас находиться дома, в постели, мое дежурство давно закончилось. А я здесь, и вовсе не потому, что вы платите большие деньги, у нас, как вы знаете, все пациенты платные. Просто ваш пес мне симпатичен, и мне искренне его жаль.

– Извините. – Меня опять стянуло в узел сосредоточенности, оттого голос прозвучал сухо и безэмоционально. – И огромное вам спасибо за все. Помогите, пожалуйста, донести Мая до машины.

– Зачем?

– Если вы больше ничем не можете ему помочь, я попытаюсь найти помощь в другом месте.

– Да поймите вы! – рассердился доктор. – Современная медицина помочь вашему псу не в состоянии! Мы испробовали все, что можно! То, что происходит с Маем, не поддается диагностике!

– Вениамин Сергеевич, не обижайтесь, пожалуйста, я знаю – вы действительно переживаете за него.

Я ласково провела ладонью по сухому и горячему собачьему носу.

Ноздри Мая дернулись, затем мелкая дрожь лениво поднялась вверх, к закрытым векам, те тоже задрожали и с трудом, словно были выточены из камня, поднялись.

Взгляд пса, сначала мутный и несфокусированный, прошелся по комнате, слегка задержался на враче и наконец остановился на мне. И вспыхнул таким безумным счастьем, такой надеждой, что стянутый узел чуть было не исчез. А это сейчас совсем некстати, я шлепнусь рядом с Маем, обниму его лохматую башку и буду поливать ее слезами всю ночь. Вместо того чтобы реально помочь.

– Не волнуйся, малыш, я с тобой. – Произнося это, я всматривалась в сияющие собачьи глаза, стремясь передать Маю свои чувства. – Я тебя не брошу, не плачь.

Ответом мне было тонкое поскуливание. Но и только. Странное оцепенение не исчезло. Я повернулась к Вениамину Сергеевичу:

– Так вы мне поможете или мне тащить его самостоятельно?

– Помогу, конечно. Не знаю, куда и к кому вы его собираетесь везти, но в любом случае рядом с вами псу гораздо лучше, – проворчал ветврач. – Подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

Его не было минут пять. Все это время я сидела на корточках рядом с застывшим в чудовищной судороге собакевичем и гладила лохматую мордуленцию. Те, кто хоть раз переживал судорогу, скажем, в ноге, знает, какая это боль. И хорошо, что она кратковременна. А если судорога не проходит?

Нет, нельзя, нельзя распускаться, все потом. Знаю, псеныш, тебе сейчас очень больно. Но ты не рычишь, не скалишься, ты смотришь на меня с такой отчаянной надеждой, что держать узел все труднее. Скажи мне, почему же ты так поступил со своей любимицей? Почему?!!

Из коридора послышалось мерное поскрипывание, и в дверях появился Вениамин Сергеевич, толкавший впереди себя каталку. Она была поменьше и поуже человеческой, но лохматый гигант отлично на ней поместился.

Конечно, основная тяжесть легла на врача, я лишь поддерживала голову пса, помогая укладывать его на каталку.

По дороге к служебному входу доктор обстоятельно инструктировал меня, что предпринять в том или ином случае. А заодно вручил мне пакет с медикаментами.

Я подогнала машину поближе и открыла багажник. Хорошо, что сейчас я предпочла джип, в «Тойоте» Маю было бы болезненно-неудобно.

И хотя я выбрала черного монстра с тонированными стеклами только потому, что поздним вечером или ночью чувствую себя в нем более защищенной, он оказался полезным еще и по другой причине.

По причине умирающего пса, помочь которому, судя по всему, мог только один человек. Он уже спас Мая когда-то, случайно наткнувшись на смертельно раненного, истекающего кровью зверя. Столичные ветврачи, получившие такое же образование, как и милейший Вениамин Сергеевич, в недоумении разводили потом руками: после таких ранений пес выжить не мог.

А он выжил. И теперь я снова везу его туда, в Нижегородскую область, где в глухом лесу отшельником живет местный знахарь, вернувший когда-то с того света не только Мая, но и моего мужа.

Дед Тихон, помоги!

Глава 14

Пустынная ночная дорога позволяла гнать с максимально возможной скоростью. Для меня максимально возможной, джип мог и побыстрее. Но – конец февраля, трасса за городом очень сильно отличается от европейского автобана, к тому же по первой российской беде ездит очень много представителей второй беды. А защита от дурака в джипе не предусмотрена (если не считать таковой подушку безопасности).

Часа через два глаза начали слипаться от монотонности езды. Я остановилась на очередной заправке, долила полный бак бензина и проверила, как там Май. Изменений не было, ни в лучшую, ни в худшую сторону. Все то же окостенение мышц и еле заметное дыхание. И еще – пес не был в отключке, и это гнало меня дальше, не позволяя отдохнуть хотя бы часок. Сколько еще он сможет выдержать такую боль – не знаю. Организм у него, конечно, могучий, но предел выносливости есть у каждого.

Я купила у заспанного продавца бутылку сильногазированной минералки из холодильника. Ледяная шипучка злорадно выстрелила в зевающий от недосыпа мозг, послужив для него своеобразным шилом в нужное место. Мозг подпрыгнул, грязно выругался и, ворча что-то себе под нос, сгреб серое вещество в компактную кучу.

Для закрепления результата я протерла лицо снегом и сверилась с приобретенной здесь же картой Нижегородской губернии. До поворота на лесную дорогу, ведущую к хутору деда Тихона, оставалось с полчаса езды. Ну что ж, за это время я точно не засну, а потом путь-дорожка фронтовая обеспечит необходимый выброс адреналина, ночью я ведь к старику не ездила ни разу. Да и были у него вместе с Лешкой, Никой и Маем почти год назад, прошлой весной. Частых визитов знахарь не любит, несмотря на теплое отношение к нашей семье. Отшельник, что тут поделаешь!

А еще у него нет ни стационарного, ни мобильного телефона, не говоря уже о компьютере и Интернете. Так что предупредить старика о своем приезде я не могла, оставалось только надеяться, что он дома, а не ушел на охоту. Дед Тихон охотится в любое время года, у него даже сторожка есть в дальнем лесу, где он ночует в таких случаях.

И если он там… Ладно, не буду паниковать заранее, я вообще паниковать не буду. Дурное это дело, паника, напрочь отключающее способность мыслить адекватно.

– Ничего, псяк, – я погладила горячий нос, – потерпи, совсем чуть-чуть осталось. Ты же помнишь деда Тихона? Он помог тебе когда-то, поможет и теперь, ты только продержись, ладно?

Слабое поскуливание, переполненный мукой и благодарностью взгляд – на большее, к сожалению, бедняга способен не был.

Поправив дорожный плед, которым был укрыт пес, я пересела с заднего сиденья за руль и включила зажигание. Джип нетерпеливо заурчал, стремясь побыстрее продолжить путь. Ему так осточертел городской асфальт, он же внедорожник! Кочки ему подавай, ямы, буераки (а что это, кстати, буйные раки?) и заносы снежные.

Вот это все скоро и будет, чувствую. Чем чувствую? А на чем сижу, тем и того, ощущаю.

Теперь главное – не пропустить нужный поворот, три часа ночи, как-никак. Хотя какой там как – сплошной никак.

Который еще усугубился после съезда на лесную дорогу. Она, дорога, и при свете дня не выглядела особо гостеприимной, а уж ночью-то! Мощные фары моего джипа освещали совсем небольшой кусочек пространства, и то только впереди. За спиной же мрак смыкался с отвратительным чавком, словно какое-то огромное существо заглатывало нахальную машинешку, проталкивая ее по пищеводу дороги все дальше и дальше.

Полчаса вызывающей морскую болезнь езды, сорок минут, пятьдесят. Я не могла понять, где нахожусь, давно должна была уткнуться передним бампером в глухой высокий забор дедова хутора. А его, забора, все нет и нет.

Так, подруга, похоже, ты заблудилась, поздравляю. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь. Вот только людей-то вокруг и нет, сплошные деревья. Эй-эй, нечего хихикать ветками, я ведь родня вам – настоящее, неподдельное полено. Дубовое.

Я остановила машину, но двигатель глушить не стала. Во-первых, печка работает, во-вторых, фары горят, и выключать я ни то ни другое не собираюсь.

Лес обступил джип со всех сторон, казалось, что деревья надвигаются все ближе и ближе. А между ними что-то… что-то движется!

Мамочки, что это?! Кажется, я даже взвизгнула, не знаю, не зафиксировала. А вот стопоры в дверях зафиксировала, и теперь ко мне фиг ворвешься!

Если, конечно, не вмазать дубиной или лапой по стеклу.

И чего я стою, собственно? Немедленно уезжай, полено!

Друзья мои, я вам настоятельно не рекомендую пытаться рвануть вперед машину, подвывая от страха – заглохнете моментально.

Что, собственно, и произошло. И попытки реанимировать психанувший джип результатом похвастаться не могли. А вот бесполезностью очень даже могли.

Между тем грузное нечто с огромной лохматой башкой приближалось странной, какой-то скользящей походкой. Снежный человек, что ли? Присматриваться к лесному существу мне почему-то не хотелось. Мне бы сделаться сейчас маленькой такой шмакозявкой и заползти в укромную щелочку.

А вот не дождетесь! Я же львица, причем чрезвычайно отважная и где-то даже грозная. Мы, львицы, привыкли встречать опасность с гордо поднятой головой и холодным прищуром янтарных глаз. Вот.

Тогда почему, любезная львица, твои глазоньки плотно зажмурены, а голова непонятно каким образом оказалась под рулевым колесом? И как ты ухитрилась так скукожиться?

Снаружи послышался скрип снега, затем в окно тихонько постучали:

– Эй, девонька, ты что там делаешь? Обронила что, или как?

– Дедушка Тихон! – Оглушив радостным воплем коробку передач, я начала выкорчевываться из-под рулевого колеса.

Это оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Скрутиться с перепугу в дулю было намного проще. Но я справилась.

Это действительно был он, дед Тихон. Грузным он казался из-за самодельного тулупа, а за огромную лохматую башку я приняла старикову меховую шапку. Скользящая походка? Лыжи, без них в зимнем лесу никак.

Я открыла дверцу и буквально выпала из джипа, старик подхватил меня в последний момент.

– Осторожнее, Аннушка. И как ты решилась ехать сюда одна, да еще ночью?

– Беда у меня. – Я с удовольствием вдыхала запах трав и махорки, прижавшись к отвороту дедова тулупа. – Май умирает. Я привезла его к тебе.

– Во-о-он оно что! – посерьезнел знахарь. – Ну-ка, дай я на него гляну!

– Ага, сейчас. – Я торопливо выдернула ключи из замка зажигания и направилась к багажнику. – Дедушка, но ты-то откуда здесь взялся? Напугал меня до смерти.

– Тебя искал, девонька, я, как ты в лес въехала, почувствовал это, вот и пошел встречать.

Ну да, я и забыла, он же ведун, или, по-современному, экстрасенс.

– Май, посмотри, кто здесь. – Я открыла крышку багажника и включила захваченный из салона мощный фонарь. Веки пса дернулись, реагируя на свет. Слава богу, жив! – Ты справился, мальчик, ты выдержал! Теперь все будет хорошо! Дедушка… – Я обернулась к старику и подавилась следующей фразой.

Даже при свете фонаря было видно, как побледнел старик. Лицо его словно окаменело, в глазах застыли недоумение и страх.

– Кто… – сипло начал он, прокашлялся и продолжил: – Кто это сотворил?!

– Мая избили, я отвезла его в ветеринарную клинику, там его прооперировали, и вот…

– Да при чем тут операция какая-то? – нетерпеливо отмахнулся старик. – Порча на собаке, причем страшная, все вокруг него черно. Ты, девонька, не стой так близко, а то и на тебя перекинется.

– Порча? – настал и мой черед таращиться с недоумением. – Какая еще порча? Откуда, зачем? Это же собака, не человек!

– В том-то и дело, Аннушка, – дед Тихон, так и не приблизившись к Маю, направился к салону джипа, – что я пока и сам не понимаю, откуда и зачем. Никогда ничего такого не видывал. Поехали быстрее.

– Но ты даже не осмотрел Мая! – Я, едва сдерживая рвущуюся на волю обиду, села за руль. – Словно он заразный!

– Так и есть, девонька. – Старик, пристроив лыжи сзади, уселся рядом со мной. – Только зараза это другая, не простудная. Зло вокруг бедной животины наверчено, уж не знаю, как он жив до сих пор. Кто-то очень хочет его смерти. Ну, чего стоим, поехали! Я покажу дорогу.

Вцепившись в руль до побелевших костяшек пальцев, я молча следовала указаниям старика. Мысли, чувства, эмоции – все это замерзло и сосульками позванивало теперь в душе.

На сцену, как всегда в таких случаях, вышло подсознание вместе с инстинктом самосохранения. Им пришлось взять на себя доставку носителя, то есть меня, а также пассажиров носителя к месту назначения, без этой парочки я лично доехала бы до ближайшей сосны. Или ели.

До усадьбы деда Тихона мы добирались около пятнадцати минут. Пешком, напрямик, было бы, наверное, гораздо быстрее, но относительно проходимая для джипа дорога шла в обход.

Я подъехала к воротам и остановилась, равнодушно глядя в лобовое стекло. Старик, кряхтя, вылез из машины, зашел во двор и распахнул ворота, приглашая проехать внутрь.

Что я и сделала, заглушив двигатель у самого крыльца. Затем выволокла себя из салона и устало повернулась к подошедшему знахарю:

– Куда нам теперь?

– Ты можешь в дом зайти, отдохнуть с дороги, а я пока собакой займусь.

– Вы же не хотели! – Оттаивание началось, естественно, с закапавших глаз.

– С чего ты взяла? – удивленно поднял кустистые брови дед Тихон. – Я приближаться к нему не хотел, а помочь можно и на расстоянии, хотя и трудно, честно скажу. Странное на нем зло, чужое.

– А разве бывает зло свое?

– Бывает.

Глава 15

Разумеется, отдыхать я не пошла. Я же ночью сюда гнала не ради того, чтобы хорошенечко выспаться на свежем лесном воздухе. Вернее, в избе, до самой крыши наполненной искомым воздухом, потому что парить бесплотным духом не хочу. Ни в лесу, ни в городе, пробовала уже недавно, мне не понравилось.

И хотя в глаза какой-то жизнерадостный дебил насыпал по полстакана песка, а в голове стоял (или лежал?) монотонный гул, слова деда Тихона послужили великолепным энерджайзером – сна не было ни в одном глазу, впрочем, в обоих тоже. Да и где там было поместиться сну, когда все песком засыпано.

Дед Тихон попытался, конечно, еще раз отправить меня в дом, но я даже отвечать не стала. Старик тяжело вздохнул и укоризненно покачал головой:

– Ох, девонька, до чего ж ты упрямая! Ведь сейчас толку от тебя никакого не будет, ты уже свою задачу выполнила – привезла беднягу сюда. Шла бы в избу, поспала, так нет – еле стоит, под глазами круги огроменные, но уходить не хочет. А мне потом и ее лечи.

– Не надо меня лечить. – Насчет «еле стоит» знахарь прав, я могла удерживать себя в вертикальном положении только благодаря капоту джипа. – Мне бы присесть только. Можно в машину?

– Нельзя, Аннушка, зло на тебя перекинется, когда я его гнать буду. Погоди, я сейчас.

И старик направился в дом, вынес оттуда старый деревянный стул и большое ватное одеяло, поставил стул так, чтобы я находилась у него за спиной, затем помог мне сесть и заботливо укутал одеялом. Отошел на полшага, критически осмотрел получившуюся ватную гусеницу, удовлетворенно кивнул и с максимальной строгостью (даже брови сдвинул для усиления эффекта) сказал:

– Так, девонька, слушай меня внимательно. Сиди тихо, с места не вставай, ни слова не говори. Что бы ты ни увидела и ни услышала – ни звука, иначе все испортишь. Поняла?

Я молча кивнула.

– И не бойся ничего.

Ох, милый дедушка, если бы ты знал, ЧТО мне пришлось пережить не так давно, ты бы так не беспокоился.

Знахарь снова пошел в дом, на этот раз его не было минут семь. А когда он появился, я невольно ахнула. Вместо привычного, пропахшего травами и махоркой кряжистого старика из дома вышел старец. Именно так, лицо деда Тихона построжело, как-то вытянулось, превратившись в лик, на котором сияли огромные глаза, длинные седые волосы были зачесаны назад и перехвачены берестяным обручем. Одет он был, несмотря на пронизывающе-влажный февраль, только в белую полотняную длинную рубаху и белые же домотканые штаны. И босой.

Меня затрясло, когда он ступил голыми ногами с крыльца в снег. Но старец, казалось, не ощущал холода. Он подошел к джипу, открыл все дверцы и начал закреплять везде, где это было возможно, церковные свечки. А на спинку заднего сиденья поставил икону. Как он добился устойчивости, я со своего места разобрать не могла, но образ взирал теперь сверху на вытянувшегося пса.

Не знаю, наверное, дед Тихон нарушал какие-то церковные каноны, делая все это ради собаки, но для него, как и для меня, это была прежде всего страдающая душа. А в каком теле она находилась – не суть важно.

Теплых огоньков свечей загоралось все больше, я слышала, как дед Тихон, зажигая свечи, что-то говорит вполголоса. Скорее всего, он читал молитвы, но какие – разобрать я не могла.

Зато смогла увидеть, как по мере увеличения интенсивности церковного света вокруг Мая сгущалась, стекаясь изо всех углов, тьма. Она была живая, эта тьма, она шевелилась, колыхалась, бугрилась, выбрасывая щупальца в разные стороны, словно пыталась выбраться. Но сгустки мрака, коснувшись ареола церковных свечей, конвульсивно дергались и шлепались обратно. На Мая. Которого уже почти не было видно под слоем этой мерзости.

Липкая грязь потекла было туда, где не было ни свечей, ни икон – к открытой крышке багажника. Но там стоял старец. А в его поднятых над головой руках была еще одна икона, побольше, причем, судя по темным доскам, очень и очень старая, намоленная. Из нее, постепенно нарастая, начал струиться свет. Не такой, как я видела тогда, в Сан-Тропе, вокруг моей дочери, это было другое сияние, вызывающее ощущение отцовской заботы и защиты.

Знахарь заговорил, сначала тихо, потом все громче и громче. Понять его я не могла, это был церковнославянский язык, современному человеку известный плохо. Совсем не известный, если честно.

Но то, что концентрировалось сейчас вокруг Мая, похоже, все понимало, хотя, по словам старика, это было чужое зло. Корчилось оно, во всяком случае, как свое, словно слова знахаря прожигали его насквозь.

Но сдаваться тьма не собиралась. Май неожиданно дернулся раз, другой, а потом начал корчиться синхронно с мраком. И закричал, тонко и страшно.

И первым, и вторым, и всеми последующими моими желаниями было одно – сорваться с места и бежать на помощь. Кому? Им обоим.

Но я помнила слова деда Тихона и потому оставалась на месте, сжимая кулаки все сильнее, до боли. Пока не ощутила, что по ладоням потекло что-то горячее. Ну вот, испачкала кровью дедово одеяло. Ногти впились в кожу ладоней и проткнули ее насквозь. Зато я смогла сдержаться.

Хотя это было трудно, очень трудно. Мне казалось, что знахарь не справляется, что тьма сейчас заберет Мая, добьет его, очень уж жутко корежило пса. А крик становился все громче…

Но и старец говорил все громче, его голос звучал набатом, икона над головой сияла все сильнее, а рубаха, борода и волосы развевались так, словно оттуда, из джипа, дул ветер. Черный ветер.

И вдруг стало нестерпимо тихо. Так тихо, что в ушах запищал невесть откуда взявшийся комар.

Дед Тихон, устало пошатнувшись, опустил руки и прижал икону к груди.

А Май больше не кричал. И не корчился. Он брошенной грудой тряпья остался лежать на дне багажника.

– Он… Он умер? – Я медленно поднялась со стула.

Шагнуть вперед не было сил. Подойти, дабы убедиться, что все усилия оказались напрасными и зло забрало Мая? Не могу. Не пойду.

Знахарь же приблизился к джипу и склонился над псом.

Стоп. Приблизился?! Значит… Я всмотрелась внимательнее – гнилой черной слякоти вокруг Мая больше не было. Лишь теплый свет свечей освещал сейчас салон автомобиля.

– Ну, что стоишь, девонька? – повернулся ко мне дед Тихон. – Иди к своему страдальцу, он тебя ждет.

Словно подтверждая слова старика, из багажника раздалось слабое радостное повизгивание.

А поздним утром мы с дедом Тихоном пили душистый чай из самовара. С сухарями, сушками, брусничным вареньем и лесным душистым медом. И все было хорошо, просто замечательно. Я, правда, периодически хлюпала носом, поглядывая в закуток возле печки, откуда на меня смотрели обожающие глаза Мая. Но это обычное дело, узел-то развязался.

Пса дед Тихон решил оставить пока у себя, до полного его, пса, выздоровления. А когда Май поправится, мы приедем к нему всей семьей и посмотрим, как встретятся Ника и собакевич. В худшем случае пес останется жить здесь.

Но, думаю, нет – уверена, теперь все будет в порядке. Дикая выходка волкодава там, в клинике, была, скорее всего, связана с этой непонятно откуда взявшейся порчей. Кто сотворил такое с Маем, зачем это понадобилось – мы с дедом Тихоном так и не пришли к единому мнению. Да еще какое-то чужое зло! На мой вопрос старик ответил так:

– Знаешь, Аннушка, я ведь не впервые порчу-то изгоняю, насмотрелся уже на такое. Но подобная гадость местных злых людишек, кто бы они ни были, всегда одинакова. Слабовата она супротив черни, на несчастного пса насланной. Не нашей земли порожденье, вот что я тебе скажу, девонька, – задумчиво проговорил он, поглаживая окладистую бороду.

Или борода была обычной? Я ведь, если честно, слабо представляю, как выглядит настоящая окладистая борода. То ли она не должна помещаться в оклад иконы, то ли чем больше оклад (то есть заработок) у бородоносца, тем она, борода, и больше?

Дед Тихон снова был прежним, привычным стариком, сидевшим сейчас напротив меня за столом и смолившим козью ножку. Для рафинированных особ поясняю – в данном случае под козьей ножкой имеется в виду самостоятельно свернутая из листка бумаги папироска, набитая махоркой. А вовсе не настоящая нога, безжалостно отпиленная у козы.

Домой я отзвонилась сразу после того, как проснулась, там все было в порядке. Ника позавтракала и играла у себя в комнате, причем так увлеклась, что даже не пришла поговорить по телефону с мамой. Катерина хотела сходить за ней, но я запретила. Наоборот, очень хорошо, что ребенок занят, кукситься не будет. А я спокойно, не торопясь, доеду до дома.

Потом из аэропорта Владивостока позвонил Лешка, они летели в заключительный город гастрольного тура – Хабаровск. Естественно, что мужу о своих подвигах я рассказывать не стала, иначе крику было бы! Да и о Мае говорить еще рано. Вот вернется завтра – тогда и покаюсь.

Я поднялась из-за стола и подошла к лежавшему на теплой подстилке Маю.

– Ну что, девонька, уже поедешь? – улыбнулся старик. – Может, задержишься на денек?

– Не могу, завтра Леша возвращается, будем нашего папу с дочкой встречать. – Я гладила счастливую мордуленцию пса, нос был уже не горячий, а такой, каким должен быть: прохладный и в меру сопливый. – Не скучай, малыш, и выздоравливай поскорее. Дедушка, – повернулась я к знахарю, – не забудь связаться с нами сразу, как только он поправится.

– Не переживай, свяжусь. Езжай спокойно.

Я и поехала. И доехала на удивление хорошо, несмотря на то, что дневная трасса на Москву весьма существенно отличается от ночной. Да еще и погода решила подкинуть мне снежную метель. Но все это была такая ерунда по сравнению с бедой, которую удалось отвести.

Дома, не посвящая Катерину и Нику в подробности, я рассказала о своей поездке. И о том, что дед Тихон пообещал поставить Мая на лапы гораздо быстрее, чем это сделали бы московские врачи.

Катерина, конечно же, разохалась и устроила мне сеанс ворчанья и бухтенья, обзывая сумасшедшей и ненормальной (а разве это не одно и то же?). Это же надо – сорваться посреди ночи, чтобы отвезти собаку в лес! Да еще у черта на куличках! А если бы! А не дай бог!

Ника же не произнесла ни слова, только в конце рассказа крепко обняла меня за шею и поцеловала. Потом спрыгнула с маминых коленей, где сидела все это время, и ушла в свою комнату.

А я отправилась в спальню и прилегла на кровать. Голова слегка кружилась, надо бы поспать минут сто двадцать.

Внезапно с кухни раздался сильный грохот, словно обрушился потолок. Меня буквально снесло с кровати:

– Катерина, что у тебя там?

Тишина. Странно. Надо проверить, что там уронила наша домоправительница.

А наша домоправительница уронила себя. Катерина лежала, неловко подогнув руку, между столом и холодильником, на котором стоял работающий телевизор.

Да что же это такое, в самом-то деле! Что за напасть на нашу семью!

Я бросилась к Катерине, проверила пульс – вроде в норме. Дыхание тоже ровное. Похоже на обморок. Легонько похлопала ее по щекам, брызнула в лицо водой. Помогло, Катерина открыла глаза и попыталась встать.

– Не спеши, – я подложила ей под голову диванную подушку. – А то не дай бог опять в обморок хлопнешься. Ты как себя чувствуешь? Сердце как, голова? Что случилось?

– Аннушка, – губы домоправительницы задрожали, из глаз двумя мощными потоками хлынули слезы. – Горе-то какое у нас, го-о-оре!

– Ты о чем? – говорить почему-то вдруг стало очень трудно, губы словно замерзли.

– Самолет, на котором летел наш Лешенька, разбился! В новостях только что сказали!

– Нет, – прошептала я, отступая, – нет, этого не может быть! Я не верю!!!

– А ты поверь, – произнес за спиной странный, какой-то утробный голос. – Я все-таки достал его, теперь твоя очередь.

Воздух сгустился и стал тягучим, словно резиновым. Медленно, преодолевая его сопротивление, я повернулась.

В дверях кухни, криво усмехаясь, стояла Ника.

Часть вторая

Глава 16

Анна шла навстречу и приветливо махала рукой. Рядом с ней вприпрыжку скакала Ника, держась за другую мамину руку. Солнце вытряхивало простыни света у них за спиной, поэтому лиц видно не было.

– Анна! – От радости он сам едва не уподобился Нике и не побежал навстречу бодрым козликом, суетливо топая копытцами. – Вы откуда здесь? В гости приехали? А почему не предупредили, я бы встретил!

Захлебываясь словами, он бежал и бежал, но Анна и Ника почему-то не приближались. Хотя на месте тоже не стояли. Тревога назойливой мухой закружила вокруг, жужжа все громче.

Он остановился, с недоумением вглядываясь в знакомые силуэты. Что происходит?

– Анна! – Эй, парень, почему так жалобно? Ты мужик или где? – Не молчи, пожалуйста, не молчи! Ведь с тебя сняли заклятие, ты снова можешь говорить!

Но она ничего не ответила, лишь продолжала механически, словно зависший робот, махать рукой. А Ника засмеялась. Нет, не засмеялась – захихикала, злорадно и почему-то хриплым низким голосом.

Солнце у них за спиной тоже испугалось чего-то и спряталось за облаками. Сразу стало сумрачно, серо, уныло.

И он смог наконец разглядеть лица. И застыл на месте, не в силах пошевелиться.

Потому что к нему приближались Анна и… Монстр. Чудовище, издохшее несколько месяцев тому назад.

Рядом с женщиной, перед которой он преклонялся, весело подпрыгивало нечто, имеющее тело Ники, волосы Ники и лицо зла. Лицо Паскаля Дюбуа, бокора, черного колдуна вуду, которому свернули шею в присутствии нескольких свидетелей в мансарде роскошной виллы, расположенной в окрестностях Сан-Тропе.

– Нет! – крик разорвал легкие и вырвался наружу из всех пор тела. – Не-е-ет!

Франсуа сел в кровати и, задыхаясь, несколько секунд оглядывался по сторонам, словно боялся снова увидеть ЭТО. Сердце колотилось где-то в районе гортани, лицо было мокрым от пота, зубы выстукивали тарантеллу.

Никого. В комнате сладко дремала тишина, тусклый свет декабрьского утра лениво просачивался сквозь неплотно закрытые шторы, часы, подмигнув, выгнали на табло очередную комбинацию цифр: 10.17.

Сон. Это был всего лишь сон, обыкновенный ночной кошмарчик. Нечего было зависать с приятелями в клубе до двух ночи. Да еще эта приставучая Мадлен! «Франсуа, ты почему такой скучный? На, сделай затяжечку, расслабься, поймай кайф. Вернее, я его для тебя поймаю, хочешь?» Еле удалось отвязаться от девицы. Близкие друзья Франсуа знают, что он наркотиками не балуется, никогда и нигде, и предлагать ему их бесполезно. Но в больших компаниях, где собирается много полузнакомых людей, периодически появляется такая вот Мадлен, привлеченная несколько растаманской внешностью Франсуа. Почему-то им кажется, что черная кожа, дреды, широкие штаны и цветастая одежда просто обязывают их носителя находиться под постоянным кайфом.

И пил он вчера в основном пиво, пусть и немало. И не обжирался на ночь. Тогда из каких закоулков подсознания могла выползти подобная гнусь?

Ведь сейчас он, Франсуа Дювалье, студент Сорбонны, снова ведет нормальную студенческую жизнь, нагоняя пропущенное. Почти весь прошлый семестр ему пришлось провести бок о бок с бокором, став членом общества приверженцев темного вуду – Бизанго. И если кто-то думает, что это легко, пусть сам попробует прожить хотя бы месяц рядом с воняющей мраком личностью. Черная магия вуду, кровавые жертвоприношения, зомбирование несчастных – как он смог все это выдержать и не сойти с ума, Франсуа не понимал до сих пор. Если бы ему сейчас предложили пойти в услужение к очередному бокору, ответ был бы один – категорическое «НЕТ!».

Но тогда – тогда предложение отца, одного из сильнейших унганов (жрецов светлого вуду) Франции, показалось двадцатилетнему парню увлекательным приключением. Он вообразил себя кем-то вроде Джеймса Бонда, идиот несчастный!

Но откуда же он мог знать? Ведь вырос Франсуа в благополучной Европе, куда его родители эмигрировали с Гаити, убегая от тонтон-макутов Папы Дока, кровавого диктатора Гаити и лидера Бизанго, беспощадно истреблявших тех, кто остался верен светлому вуду.

Казалось бы, в гладко причесанной и цивилизованной Европе вуду должно было остаться домашней религией иммигрантов первого поколения, постепенно растворившись в доминирующем на континенте христианстве.

Но это только казалось. Выходцев из Гаити, Гвинеи, Дагомеи и других стран, где распространено вуду, в Европе становилось все больше, особенно много их было во Франции. И Пьер Дювалье, отец Франсуа, прошел обряд посвящения, принял азон и стал унганом именно здесь, во Франции.

Поэтому вуду не было для парня чем-то экзотическим. Папа Легба, Барон Суббота, Мать Земли Эрзули – все эти верховные лоа (духи) прекрасно уживались в сознании Франсуа рядом с Интернетом и современными технологиями. В Сорбонне он изучал различные религии, выбрав это основным направлением своего обучения.

Но членов Бизанго в Европе почти не было. До появления Паскаля Дюбуа почти не было. Приехавший из Гвинеи колдун вел себя поначалу тихо и незаметно, стараясь не привлекать к себе внимания. Он прекрасно понимал, что, узнай о нем раньше срока унганы и мамбо (жрицы светлого вуду), планам Дюбуа могут помешать. А планы у бокора были грандиозные: ни много ни мало – власть над миром. И пусть звучит это несерьезно, как-то по-киношному, но бокор мог добиться своего. С помощью маленькой Ники Майоровой, девочки, наделенной уникальными способностями.

Но о существовании ребенка бокор узнал гораздо позже, пока же он постепенно усиливал свое влияние, выполняя заказы сильных мира сего. Поначалу это были недосилки, потом – слабосильные, затем пришел черед полусилков, и, наконец, Дюбуа вышел на нужный уровень. Разумеется, выполнял он грязные заказы, связанные в основном с устранением мешающих людей. Они либо умирали совершенно естественной смертью, при всем желании не вызывающей подозрений, либо становились рабски послушными и выполняли все приказы заказчика.

Много зла вывалил бокор из своего бездонного мешка, но мешок на то и бездонный, чтобы запасы не иссякали.

И чем выше был статус заказчиков, тем большим влиянием пользовался колдун. И теперь остановить его унганы и мамбо не могли. Даже физически устранить не могли – бокор умел переселять часть своей души в сотворенных им зомби и всегда держал такой «загашник» на всякий случай. Случай физической смерти тела. Тогда оставшаяся часть души переселялась в «загашник», и колдун мог жить дальше. Подобным умением обладали лишь считаные единицы сильнейших колдунов, но среди унганов и мамбо Европы таких, увы, не было.

Зато могла стать маленькая девчушка, случайно встреченная одной из мамбо, Мамой Жаклин, в аэропорту Берлина. Сила, пульсировавшая вокруг и внутри малышки, потрясла молодую мамбо, но подойти тогда к девочке и ее маме Жаклин не решилась. До появления бокора оставалось еще несколько месяцев. Поэтому ни имени ребенка, ни страны, откуда она родом, узнать не удалось.

Девочку начали искать, когда поняли, что своими силами справиться с бокором не получается, нужен человек, равный по силе колдуну либо превосходящий его. Разумеется, о ребенке узнал Дюбуа и решил первым найти девочку. Вовсе не для того, чтобы убить, нет. Бокор хотел сделать из малышки свою самую верную и преданную помощницу, чтобы, объединив силы, стать абсолютно неуязвимым.

И, учитывая возможности колдуна, было немало шансов, что он найдет малышку первым. Тогда и было решено внедрить в его ближайшее окружение своего человека. Этим человеком предложили стать Франсуа Дювалье, сыну унгана и полному тезке Папы Дока, что не могло не привлечь внимания бокора.

И Франсуа согласился. И до сих пор иногда просыпается с рвущимся из груди криком, вот как сегодня. Но раньше ему снилось то, свидетелем и участником чего ему пришлось стать: кровь, крики жертв, живые бьющиеся сердца в руках бокора, пустые глаза зомби.

Правда, иногда снилось и хорошее: Анна, женщина, чья воля к жизни и всепобеждающая любовь потрясли когда-то парнишку. Что только не предпринимал бокор, чтобы сломать непокорную мать ребенка, заставить ее помогать ему. Но Анна выстояла. И благодаря ей буквально в последний момент была вырвана из лап тьмы Ника, веселая и очаровательная девчушка, внушавшая Франсуа благоговейный трепет. Он никогда не забудет, ЧТО творила малышка там, в мансарде.

И парню становилось по-настоящему страшно, когда он представлял, что могли сотворить с миром Паскаль Дюбуа и Ника Майорова, если бы замысел колдуна удался.

Наверное, именно поэтому Франсуа и сейчас по-настоящему страшно. Ведь монстр, приснившийся ему, являл собой этот противоестественный симбиоз девчушки и колдуна.

Отмахнуться, забыть ночной кошмар парень не мог. Он чувствовал, знал – что-то не так. Чего-то они не учли. Надо срочно связаться с отцом и написать электронное письмо Анне. Пусть лучше над ним потом посмеются, назовут паникером, пусть.

Хотя это вряд ли. Да, с момента гибели бокора прошло уже больше четырех месяцев, унганы и мамбо за это время отыскали и ликвидировали практически все убежища Дюбуа и фермы, где работали бессловесные зомби. Несчастных людей распределили по психиатрическим лечебницам, кто-то из них умер, лишенный «подпитки» от бокора. Многие высокопоставленные покровители колдуна потеряли не только должности, но и свободу.

И ни разу за эти месяцы не произошло ничего, что могло бы заставить усомниться в смерти колдуна. Все было тихо и спокойно, словно поверхность лесного озера.

Но вряд ли кто-то из участников тех событий станет смеяться, если появится хотя бы рябь на воде.

Глава 17

Но разговоры и письма вечером, сейчас надо бежать. Он опаздывал на лекцию профессора археологии Анри Ренье, которого студенты звали между собой Индианой. И не только за внешнее сходство с Харрисоном Фордом, но и за то, что профессор, как и герой Форда, по два-три месяца в году пропадал в различных экспедициях, разыскивая редкие артефакты. А потом, на лекциях, рассказывал о своих находках и приключениях так увлекательно, что студенты записывались на его курс толпами. Свободных мест в лекционном зале не было никогда, желающие послушать профессора Ренье стояли и сидели даже в проходах. Нет, не в задних, в боковых.

В первых же рядах, как правило, сидели девушки. На лекции душки Анри мадемуазели приходили при полном параде. Правда, представления о параде у всех было разным. Кто-то пускал в ход тяжелую артиллерию – вываливающиеся из декольте силиконовые бюсты, кто-то ограничивался кавалерией – тщательно прорисованными личиками, а самые продвинутые надеялись привлечь внимание профессора умными вопросами по существу.

Ведь подтянутый и энергичный Индиана в свои сорок два года оставался убежденным холостяком! И все попытки переубедить его заканчивались одинаково: «Малыш, я же тебя предупреждал, что жениться не собираюсь? Предупреждал. Тогда к чему эти разговоры? Кстати, тебе пора, а то на занятия опоздаешь». Но девушки, вообразив себя Сизифами, упорно устраивали на лекциях парад. Парад иллюзий.

Франсуа, как убежденный гетеросексуал, на руку и сердце профессора не претендовал, ему было просто очень интересно. Поэтому он и вылетел из дома, даже не позавтракав. Душ, скоростное одевание джинсов, байки и яркой куртки, шапку Франсуа не носил никогда, на его дреды налезал только растаманский берет, а эти цветастые вязаные мешки он не любил.

Уже подбегая к университету, он обнаружил, что забыл дома мобильный телефон. Дрыхнуть надо меньше, олух!

В актуальности этого замечания он снова убедился, ворвавшись в лекционный зал. Свободных мест, конечно же, уже не было. Даже на ступенях боковых проходов. Еще бы, ведь сегодня последняя перед рождественскими каникулами лекция профессора, в которой он обещал рассказать самое интересное, кульминацию, так сказать, своей недавней экспедиции в Африку.

Ну что же, придется импровизировать, стоять полтора часа у стены Франсуа не собирался.

Он спустился вниз, сопровождаемый возмущенными воплями оккупировавших ступени, и остановился возле сидевшей в первом ряду с краю грудастой блондинки, чья мини-юбка, съежившись от стыда за хозяйку, превратилась в набедренную повязку. Франсуа бухнул свой рюкзак на стол, заставив носительницу силиконовых имплантантов пятого размера отвлечься от беседы со своим клоном (блонд, пятый размер, вместо юбки – джинсы с о-о-чень заниженной талией, позволяющей всем желающим и не желающим узнать натуральный цвет волос девицы) и возмущенно промяукать:

– Ты что, совсем оба-а-алдел? Немедленно убери свой грязный рюкзачище!

– Подвиньтесь, мадемуазель, пожалуйста, я сяду, – вежливо попросил Франсуа.

– Еще чего! – фыркнула мадемуазель. – Я, между прочим, место заняла за сорок минут до начала лекции и тесниться не собираюсь. Пошел вон!

– Но куда, мадемуазель? Посмотрите, все занято, даже на ступенях. И на дальних рядах студенты сидят плотно, не то что здесь, впереди.

– И что? Постой возле стенки, там тебе самое место, с таким-то ужасом на голове. – Носик презрительно сморщился, липкие от алого блеска губки скривились. – Понаедут из колоний, цивилизованным людям шагу покоя нет!

– Так вы расистка? – Франсуа грустно посмотрел на девицу.

– Вовсе нет! – всполошилась блондинка. Обвинение в расизме в политкорректной Европе может очень сильно испортить репутацию. – Я просто не люблю нахалов! Убирайся! – И она сбросила со стола рюкзак нахала как раз в тот момент, когда в аудитории появился профессор.

Чего, собственно, и добивался Франсуа, затягивая спор с девицей. Он предусмотрительно открыл рюкзак, перед тем как ставить его на стол, и теперь почти все содержимое рассыпалось по полу: книги, тетради, листы реферата, ручки.

– Дювалье, что тут у вас? – Индиана удивленно поднял брови. Он обладал прекрасной памятью и знал имена и фамилии почти всех постоянных слушателей.

– Извините, профессор, – смущенно проговорил Франсуа, собирая имущество. – Это я виноват. Немного опоздал, все места были уже заняты, и я набрался наглости попросить мадемуазель подвинуться.

– И что мадемуазель? – Ренье в упор посмотрел на вспыхнувшую девицу.

– Вы же видите, – очень печальный вздох. – Если бы я знал, что мадмуазель не выносит чернокожих, я не посмел бы беспокоить ее.

– Неправда! – взвизгнула блондинка. – Я люблю чернокожих, очень люблю! Даже больше, чем белых!

Аудитория грохнула хохотом. Смеялись все, кроме виновницы торжества, ее подруги и пребывавшего в образе несчастного Пьеро хитреца. Он продолжал собирать книги и тетради, из последних сил сжимая губы, чтобы не выпустить на волю рвущийся из груди смех. Закончив, он поднял рюкзак и, ссутулившись, побрел к стене.

– Вы куда? – окликнул его профессор. – Садитесь, садитесь, мадемуазель подвинется, вы ее просто неправильно поняли. На самом деле она вас очень и очень любит! А рюкзак она уронила от смущения. Я прав? – повернулся он к восхитительно пунцовой блондинке.

– Да, – прошипела та, не поднимая глаз.

И нехотя передвинула то, что отчаялась прикрыть юбка, на полметра влево. Механизм был запущен, и попы разного калибра заелозили, упаковываясь на длинной скамье поплотнее.

– Спасибо, большое спасибо, – Франсуа, смеясь глазами, пылко прижал ладони к груди.

– Пожалуйста, – буркнула девица.

Жестокая месть в виде удара шпилькой по ноге все же случилась, но Франсуа, удобно устроившись в первом ряду, внимания на это не обратил. Он лишь убрал ноги подальше от обутых в опасные сапожки конечностей блондинки.

Полтора часа пролетели, как всегда бывало на лекциях Индианы, незаметно. Пожелав студентам веселого Рождества, профессор собрал бумаги в портфель и направился к выходу. Но был атакован кучкой самых настойчивых поклонниц.

А Франсуа решил сходить в ближайшее кафе, надо же, наконец, и позавтракать! Вернее, уже пообедать. До начала следующей лекции оставалось сорок пять минут, он вполне успевал успокоить недовольно бурчащий желудок.

Посетителей в кафешке было не очень много, до часа пик, когда у основной массы студентов будет большой перерыв в занятиях, было еще далеко.

Франсуа устроился за столиком у окна, сделал заказ и, дожидаясь, пока принесут луковый суп, вытащил из рюкзака реферат, чтобы еще раз просмотреть его перед занятиями.

– Похвально, юноша, похвально, – задребезжал над головой старческий тенорок. – Нечасто в наше скорбное время увидишь студиозуса, столь увлеченного науками. Даже во время принятия пищи он не в состоянии отказаться от пищи духовной! Браво!

Франсуа удивленно посмотрел на говорившего и рассмеялся:

– Профессор, да вы прирожденный актер! Я-то думал, что привлек внимание какого-то старого… кхм, человека, из тех, кто любит приставать с нравоучительными беседами к незнакомым людям.

– Вы позволите составить вам компанию? – улыбнулся Анри Ренье. – Здесь, конечно, много свободных столиков, но если я сяду за один из них, ко мне непременно подсядут вон те красотки, – он кивнул на трех девиц, только что впорхнувших в кафе. – А я хочу поесть спокойно.

– Садитесь, конечно, – улыбнулся Франсуа. – А почему вы думаете, что они не сядут сюда? Из-за меня?

– Нет, что вы. – Профессор подозвал официантку. – Просто здесь осталось два свободных места, а их трое.

– Значит, подсядут двое.

– Никогда! – Сделав заказ, Ренье откинулся на спинку стула, снисходительно глядя на своего студента. – Вы еще слишком молоды, Франсуа, и совсем не знаете женщин. Ни одна из них добровольно не уступит другой. Либо все трое, либо ни одной. Так что пообедаем спокойно.

Так и получилось. Профессор с разговорами не лез, на шушукавшихся за соседним столиком девиц внимания не обращал, он с удовольствием съел заказанные им блюда и, только получив чашечку кофе, обратился к допивавшему апельсиновый сок Франсуа:

– А ведь вы тоже можете смело причислить себя к актерской братии. Как вы сегодня сделали крошку Клотильду – блеск! Я вам мысленно аплодировал.

– Крошку Клотильду? – Цеплять на физиономию маску непонимания Франсуа не стал. – И она тоже?

– Увы мне! – нарочито покаянно развел руками профессор. – Каюсь, было дело. Но всего один раз.

– Что так? – Парню льстило, что кумир студентов и студенток, сам Индиана, вот так, запросто, как приятель, разговаривает с ним.

– Просто у Кло папа – большая шишка в каком-то министерстве, и крошка привыкла, что все ее капризы выполняются по щелчку пальцев. А я не люблю, когда у меня перед носом щелкают и кофе в постель требуют, что я ей популярно и объяснил. Так она на меня отца натравила! – насмешливо фыркнул Ренье. – Между нами, тот еще типчик! О таких говорят – чем выше обезьяна на дереве, тем лучше видна ее задница.

Франсуа расхохотался, тут же поперхнулся соком и закашлялся. А у профессора запиликал в кармане мобильник. Он вытащил стильный слайдер:

– Да, слушаю… Я в курсе… Что, так срочно?.. Ладно, иду.

Ренье раздраженно затолкал телефон обратно, едва не промахнувшись мимо кармана, и побарабанил пальцами по столу. Затем задумчиво посмотрел на собеседника:

– Франсуа, вы сейчас очень заняты?

– У меня лекция через десять минут.

– Чья?

– Мадам Сантини.

– Вы очень хотите туда пойти?

– Если честно – не очень, но мне надо отдать реферат.

– А если я отпрошу вас у мадам Сантини и отдам ваш реферат, вы выполните небольшое поручение?

– Конечно! – Еще бы он отказался – и со скучной лекции сбежать, и услугу самому Индиане оказать! – А что надо сделать?

– Понимаете, меня срочно вызывают, а я должен книгу забрать в букинистическом магазине. Если я ее в течение часа не заберу, книгу продадут, желающих – море, очень редкий экземпляр. Я записку напишу, что вы от меня, деньги дам. Съездите?

– Само собой!

– Пишите адрес.

Глава 18

Франсуа всегда считал, что букинистические и антикварные магазины располагаются в основном в центральной части города, где выгуливаются обладатели пузатеньких портмоне и табунятся туристы. Да и с безопасностью проблема там решена давно. Во всяком случае, толпы цветной молодежи, периодически громившие парижские предместья, до сверкающего и богатого центра не добрались ни разу. Кто ж им позволит!

Поэтому месторасположение букинистического магазина, в котором Анри Ренье отыскал библиографический раритет, вызвало у парня некоторое недоумение. Поскольку в этой части города Франсуа никогда не бывал, то и адрес, написанный профессором на салфетке, был ему совершенно не знаком. И вопросов тогда, в кафе, не возникло.

Зато когда он вышел на указанной станции из метро, вопросы не только возникли, они развозникались. А также разорались, развопились, разбуянились и еще много всяких «раз», причем не всегда литературных.

Потому что на Франсуа нагло вытаращился загаженными окнами типичный парижский Гарлем. Или Куинс. Не то чтобы парень чувствовал себя здесь белой вороной, нет – он-то как раз был вороной нужного цвета. Правда, Франсуа был чистым, и пахло от него хорошей туалетной водой, а не собственно туалетом, как от подпиравшей неподалеку стену смуглой особи неопределенного пола и возраста. А еще студент Сорбонны был в состоянии фокусировать взгляд и изъясняться вразумительно.

Несмотря на то что рабочий день едва перевалил за вторую половину, на улице было полно праздношатающихся оболтусов. Франсуа, хотя тоже не являлся коренным парижанином, относился к подобной публике… Нет, как раз он к подобной публике и не относился, поскольку не считал, что правительство страны, в которую он приехал когда-то вместе с родителями, ему чем-либо обязано. Например, сразу же, немедленно, устроить его на высокооплачиваемую должность, закрыв глаза на отсутствие образования, плохой французский и тотальную лень.

На грязную, тяжелую и низкооплачиваемую работу прибывшие в страну принцы и принцессы идти отказывались. Не царское это дело – мусор убирать и на стройке вкалывать. Лучше его, мусор, бросать, шатаясь по улицам. А еще нравится стены разрисовывать, увековечивая нетленный образ своих и чужих гениталий, а еще очень весело машины громить и поджигать.

И в этом районе расположен букинистический магазин?! Профессор явно что-то напутал, надо ему позвонить.

Франсуа, чтобы не рисковать понапрасну дорогим имуществом, вернулся в метро, стал поближе к дежурному на турникетах и собрался уже вытащить из рюкзака свой навороченный смартфон последней модели.

И снова ему захотелось стукнуть себя по голове чем-нибудь достаточно увесистым. Надо же было именно сегодня забыть мобильник!

Делать нечего, придется все-таки сходить по написанному на салфетке адресу. Чтобы хотя бы узнать, что там на самом деле находится, и сообщить об этом профессору. Пусть чувствует себя виноватым – послал студента в такую клоаку! А там, кто знает, может, и удастся подружиться с самим Индианой!

Франсуа подошел к дежурному и протянул ему салфетку:

– Прошу прощения, месье, вы не подскажете, как добраться до этого места?

Высоченный негр внушительных габаритов (а другой с желающими проехать бесплатно местными жителями и не справится), прочитав адрес, взглянул на Франсуа как-то странно. Но маршрут объяснил, причем довольно толково.

Идти было не так чтобы очень далеко, абориген, скорее всего, добрался бы гораздо быстрее, но в итоге Франсуа до искомого места все-таки дошел.

И с удивлением обнаружил вполне приличную тихую улочку, непонятно как попавшую в этот район. В самом ее начале сиял чисто вымытыми (!) витринами магазин. Оказавшийся не просто букинистическим, а антикварно-букинистическим, причем, если судить по вывеске и оформлению витрин, здесь торговали всем, что имело отношение к африканскому континенту.

Теперь понятно, почему профессора заинтересовала книга именно из этой лавки. Он же сейчас просто помешан на всем, что связано с его любимой Африкой.

Франсуа сунул салфетку в карман и подошел к резной деревянной двери, над которой слегка покачивался от ветра серебристый колокольчик. Почему-то вдруг стало страшно, сердце тревожно замерло. Захотелось развернуться и уйти. А профессору потом скажет, что не нашел, заблудился.

Нет, так нельзя. Что за истерика, в самом-то деле! Ты же прекрасно понимаешь, что после такого на дружбу с Индианой можешь не рассчитывать.

Он продолжал топтаться на пороге, уговаривая себя войти. Но голос разума был практически не слышен, его заглушал, разрывая связки от крика, внутренний голос, к которому парень обычно прислушивался: «Стой! Туда нельзя! Опасность! Уходи! Черт с ним, с профессором, уноси ноги, пока не поздно!»

И Франсуа уже готов был подчиниться психопату, лишь бы не слышать больше вызывающих головную боль воплей. Но в этот момент дверь магазина открылась, и оттуда выглянул сморщенный, похожий на чучело обезьяны старичок. Маленький, сухонький, белоснежный шлем коротко стриженных курчавых волос резко контрастирует с синевато-черным цветом кожи, на узких плечах мешком обвисла цветастая африканская одежда.

– Молодой человек, – проскрипел старичок, – вы что, хотите ограбить мой магазин?

– Нет. – От нелепости предположения Франсуа слегка растерялся.

– Тогда почему вы с мрачным лицом вот уже полчаса маячите у входа?

– Потому что мы с моим мрачным лицом сомневаемся, туда ли попали, а позвонить и уточнить не можем – телефон дома забыли.

Не говорить же правду этому забавному человечку. Тем более что сейчас внутренний голос заткнулся, и на душу наступили тишина и покой.

– А куда вы шли?

– В букинистический магазин, за книгой, меня профессор попросил приехать.

– Так вы от господина Ренье? – всплеснул морщинистыми лапками владелец магазина. – Он звонил уже два раза, волновался, куда вы делись. Что ж вы не зашли, не спросили, зачем мерзли здесь? Идемте, юноша, скорее внутрь, я угощу вас вкуснейшим чаем.

– Право, не стоит. – Франсуа, проклиная себя за излишнюю мнительность, вошел следом за владельцем в магазин. Он знал, что выглядит в глазах старичка законченным идиотом, поэтому хотел побыстрее покончить с поручением профессора и убраться отсюда.

– Нет-нет, даже и не думайте отказываться, – кудахтал между тем владелец магазина, – вы же совсем продрогли!

– Вовсе я…

– Молодой человек, – белые брови укоризненно нахмурились, – кто научил вас перечить старшим? Я думал, что студенты профессора Ренье лучше воспитаны. Или вам неприятно конкретно мое общество?

– Нет, что вы! Я просто не хотел вас утруждать. – Вот попал, а?

Придется все-таки пить чай с владельцем магазина, иначе тот наябедничает Индиане. Всю жизнь мечтал о такой завидной компании!

Старичок убежал куда-то в подсобное помещение, предоставив посетителю возможность оглядеться.

А посмотреть здесь было на что. Всевозможные шаманские прибамбасы, шкуры животных, ритуальные маски, засушенные обезьяньи головы и тушки летучих мышей – ассортимент, если честно, позитивного впечатления не производил. К тому же Франсуа разглядел несколько предметов, имеющих отношение к вуду, и, хотя в этом не было ничего странного, учитывая, что вуду родом из Африки, внутренний голос снова стал вести себя по-свински. Он раздобыл где-то коготь и теперь садистски-медленно проводил им по стеклу, заставляя волоски на теле Франсуа становиться дыбом. Хорошо, что дреды, как более устойчивые элементы, остались на месте, иначе хозяин афролавки, вернувшись, получил бы инфаркт, увидев чернокожую Медузу Горгону.

А вот и он, легок на помине. Тащит здоровенный, втиснутый в потертую кожу фолиант. Благоговейно положив книжищу на прилавок, старичок вопросительно посмотрел на Франсуа.

Тот пару мгновений лихорадочно соображал, чего от него хотят, пока не понял, что сегодня его день. День тормознутого осла.

Смущенно улыбнувшись, он полез во внутренний карман куртки и достал оттуда немного помятый конверт с деньгами, врученный профессором.

– Вот, возьмите.

– Благодарю вас, юноша. – Конверт перекочевал в цепкие пальцы старика и подвергся незамедлительному вскрытию и ревизии содержимого.

Удовлетворившись увиденным, хозяин магазина спрятал конверт под прилавок и направился к входной двери.

– Это событие надо отметить, и я не хочу, чтобы кто-то помешал нашей трапезе. – Дверной замок щелкнул, запираясь.

– Трапезе? – жалобно переспросил Франсуа. – Вы же упоминали только о чае! Я пообедал перед поездкой сюда.

– Не волнуйтесь, я не буду вас закармливать, но и пустой чай пить не позволю. Думаю, от засахаренных фруктов и мангового варенья вы не откажетесь?

– Не откажусь, – смирился с неизбежным парень.

И в самом деле, отчего не выпить чашку горячего чая? Тем более с манговым вареньем, которого он отродясь не пробовал. На улице сыро, промозглый декабрьский ветер пробирается под одежду, а до метро пока доберешься!

Старичок захлопотал, накрывая маленький инкрустированный столик, а Франсуа, сбросив куртку, еще раз прошелся по магазину, внимательно рассматривая выставленные на продажу раритеты. Первоначальное впечатление только усилилось.

– Кстати, юноша, как вас зовут? – выглянул из подсобки владелец. – А то как-то неудобно пить чай, не познакомившись.

– Франсуа.

– А я – Жак. Просто Жак.

– Очень приятно, месье Жак, рад знакомству.

– Нет, я ошибся, вы – очень воспитанный молодой человек, Франсуа. Ну, что же вы стоите? – Месье Жак поставил на столик поднос с двумя чашками, в которых тяжело колыхался темный напиток. – Садитесь, чай следует пить горячим.

– Спасибо. – Франсуа устроился за столиком и недоверчиво принюхался к слишком тягучей для чая жидкости. – А что это за чай? Странный какой-то.

– Это мой фирменный секрет, – хитренько улыбнулся старик и отпил из своей чашки. – Вы попробуйте.

И Франсуа попробовал. И ему понравилось, хотя на вкус напиток совсем не походил на чай. И варенье понравилось, и засахаренные фрукты.

А вот то, что он провалился в небытие, не допив чашку до конца, совсем не понравилось.

Глава 19

Черное небо тонет в бездонном океане мрака. Вместо воздуха – вязкая, тяжело колышущаяся масса. Дышать ею удается с трудом, она липнет к гортани, забивает легкие. Сердце, не получая достаточного количества кислорода, ускоряет бег. Но места в грудной клетке для такого бега катастрофически мало, и у сердца начинается приступ клаустрофобии. Оно в панике бьется о ребра, пытаясь вырваться на волю. Окружающий мрак оживляется, предвкушая свежую кровь. Утробно чавкая, он сжимается все плотнее, дышать все труднее, сердце уже почти там, в липких щупальцах ночи.

Надо убираться отсюда, срочно, но как? Как выбраться из этого тягучего плена?

Как угодно – соберись, сконцентрируйся, открой глаза, в конце концов! Тряпка, слюнтяй, слабак, блондинка!

Нелепость последнего эпитета на мгновение выбила Франсуа из чавкающей безысходности. И этого мгновения оказалось вполне достаточно для возвращения в реальность.

О чем ему немедленно сообщили стосковавшиеся по полноценному стукачеству субъективные ощущения. Спина заныла, что ей жестко и неудобно, желудок угрюмо сообщил, что тошнота, комом застывшая в горле, – это так, цветочки. Но скоро вполне могут созреть и ягодки, если, конечно, Франсуа ел сегодня ягодки. Голова, не желая отставать от остальных, устроила карусель и кружилась с дурным энтузиазмом.

Зрение пока молчало, поскольку тяжеленные веки подниматься не желали. А придется, голубушки. Ну-ка, дружненько, слаженно, раз-два, поднялись!

Кряхтенье, сопение, скрежет, сдержанно-аристократический мат – и процесс пошел. Вот появилась небольшая щелочка, вот она становится все шире, шире, и наконец обзор полностью открылся.

И как это понимать, мадам и месье? Галлюцинации продолжаются? Любопытный чаек у афростаричка.

А как иначе объяснить коробку от холодильника, в которой оказался Франсуа? Что значит – это не коробка? А что же это, по-вашему, комната? Тогда уж давайте называть вещи своими именами – камера.

Площадью два на три метра, на полу валяется грязный матрас, серые, кое-как оштукатуренные стены, свет еле протискивается сквозь крохотное зарешеченное окошко, расположенное где-то под потолком. И, как апофеоз гнусности, – смердящее ведро, стыдливо скорчившееся в углу.

И одно маленькое дополнение – сам Франсуа, доведший количество валявшихся на полу предметов до двух. Судя по всему, те, кто доставили его в данное отнюдь не богоугодное заведение, совершенно не заморачивались мироощущениями клиента и волочь его, хотя бы до матраса, не стали. Просто зашвырнули его внутрь и заперли дверь.

Теперь болели те части тела, на которые оно, тело, упало. Франсуа попытался резво, как это делал всегда, вскочить, но, взвыв, вернулся в исходное положение.

И начал подниматься медленно и осторожно, диагностируя в процессе подъема возможные повреждения. Возможные повреждения, растрогавшись от столь вежливого обращения, решили ограничиться ушибами и ссадинами. Что позволило Франсуа прицепить в качестве праздничной бутоньерки обнадеживающий вывод – специально его не били. Просто транспортировали его бессознательное тело, как мешок с… С чем-нибудь, скажем, не очень ценным и совсем не хрупким.

Уже хорошо, выбираться из места, вызывающего профессиональный интерес проктолога, будет легче. В смысле владения своим телом легче, а вот в смысле владения ситуацией… Просто мечта вышеупомянутого специалиста! Причем полная.

То, что его похитили, это понятно. И сделал это любезнейший владелец антикварного магазина. Но вот зачем? Ради чего это траченное молью чучело бабуина пошло на такой риск? Ведь его, Франсуа, будут искать, и профессор Ренье скажет, куда он отправил своего студента. Дежурный по станции подтвердит, что парень действительно спрашивал дорогу к афролавке. И старикашка будет иметь очень бледный вид, когда им займутся отец Франсуа и другие унганы.

Впрочем, старый поганец вряд ли мог предположить, ЧЕЙ сын забежал к нему с поручением от своего преподавателя. Поэтому и сделал то, что сделал.

А вот зачем трухлявый гриб это сделал, Франсуа думать не хотелось. Потому что в дверь колотился, напрашиваясь в гости, один-единственный вывод – антикварным магазином владеет псих. Маньяк-извращенец. Которому приглянулся появившийся в его магазине парнишка.

Для чего приглянулся? Лучше об этом не думать, все будет хорошо, отец с помощью Индианы обязательно найдет его. Магия вуду подскажет.

Франсуа зябко поежился. Не от страха, нет, просто в его камере не наблюдалось батарей центрального отопления. И камина с ярко пылавшим огнем почему-то тоже не было.

А вот сырость была. Объединившись с промозглым холодом, она пробиралась под одежду, заставляла стучать зубы, превращала руки и ноги в ледышки. Видимо, старая кочерыжка предпочитает иметь дело с хорошо охлажденным объектом, который не в состоянии сопротивляться.

Кактус тебе в анус, гад! Не дождешься!

Франсуа, с трудом, опираясь о стену, поднялся, с минуту постоял, растирая онемевшие руки и ноги, а потом приступил к выполнению плана Б – интенсивным физическим нагрузкам. Почему не был введен в действие план А? Потому, что его не было.

Поначалу дело шло туговато, мешали ушибы и ссадины. Но постепенно процесс пошел, кровь побежала быстрее, сердце заработало мерно и мощно, и холод, огрызаясь и ворча, убрался к скукожившемуся ведру, надеясь найти в нем союзника. Но нашел там то, что и должен был найти. Мерзкий парень, обошедшийся с ним, с холодом, так не по-товарищески, подгадил и здесь.

Франсуа увлеченно боксировал с воображаемым противником, когда решил явить себя реальный. В замке добротной стальной двери заскрежетал что-то нецензурное ключ. Вероятно, вошедший старикашка рассчитывал увидеть скорчившегося на матрасе, трясущегося и подвывающего от страха сломанного человека.

Но никак не раскрасневшегося, пружинисто подпрыгивающего парня, мимоходом поинтересовавшегося:

– Тебе чего, дед?

Владелец антикварного магазина, он же просто Жак, какое-то время рассматривал Франсуа с искренним удивлением, словно опытный энтомолог – неизвестный ему ранее вид жучка. Затем усмехнулся и проскрипел:

– Браво, юноша, браво. Вы неплохо держитесь.

– Довольно сомнительный комплимент, – парировал Франсуа, не прекращая тренировку, – если принять во внимание мой возраст. Это обычно таким трухлявым пням, как вы, месье, говорят, что они неплохо держатся. Вертикально.

– Ну вот, – нарочито огорченно всплеснул лапками просто Жак, – вы оскорбили пожилого человека, а я считал вас воспитанным молодым человеком, каких в наше время почти не осталось.

– Ага, и потому решили подлить этому раритету какой-то отравы, – криво усмехнулся парень, направившись к сморчку. – Наверное, решили добавить меня к своей коллекции редкостей?

– Не говорите ерунды, молодой человек, – поморщилось чучело, отступая на несколько шагов назад. Откуда-то сбоку выдвинулся здоровенный детина гармоничного со всеми присутствующими цвета кожи. – Вы что, решили, что я вас похитил для личного, так сказать, употребления? Чушь!

– А для чего тогда? – Очень хотелось набить деду, невзирая на его седины, морду, но приближаться к чернокожей глыбе на расстояние вытянутой руки Франсуа не рисковал. – Из любви к искусству?

– Не в вашем положении, молодой человек, пререкаться с кем бы то ни было, – внезапно окрысился владелец афролавки. – Хочу дать вам дружеский совет: ведите себя тихо и мирно, не вздумайте хамить ему.

– Кому? – мгновенно среагировал Франсуа.

– Скоро узнаете. Усвойте одно: вы – всего лишь средство, инструмент, так сказать, воздействия на ключевую фигуру.

– Я?! Какая еще фигура? Кто… – До него постепенно начало доходить, причем, доходя, озарение основательно прошлось по лицу, что тут же заметил старикашка.

– Вижу, вы сообразили, что к чему. Да, вас, хм, изолировали, дабы иметь возможность манипулировать вашим отцом, сделать из него покорного слугу.

– Ах ты, старый козел! – Франсуа, забыв обо всем, рванулся к гнусно ухмылявшемуся просто Жаку.

Но «обо всем» тут же напомнило о себе, причем довольно болезненно и унизительно. Зато сам гигант явно забавлялся, удерживая трепыхавшегося шмакодявку за длинные дреды.

– Абель, отведи его к хозяину. – Старикашке надоело разыгрывать из себя милейшего и безобиднейшего владельца антикварного магазина, крыса, прятавшаяся внутри его, окончательно выбралась наружу. – И оставайся там, мальчишка, как видишь, прыткий, может вызвать недовольство хозяина.

Терпеть боль оказалось гораздо проще, чем терпеть унижение. Злые слезы начинали закипать в уголках глаз, но освободиться не получалось. Если только…

Он перестал трепыхаться, отдышался и, стараясь, чтобы голос не дрожал, спокойно проговорил, ни на кого не глядя:

– Либо ваш урод отпустит меня, либо ему придется волочь меня по полу.

– Да с удовольствием! – гыгыкнул Абель, никак не отреагировав на «урода».

– Действительно, ультиматум получился очень грозным, – согласился с помощником просто Жак. – Тащи его.

И тот потащил. Вернее, попробовал. Но Франсуа стек на пол, словно его кости моментально растворились. И, закрыв глаза, тихо зашептал слова заклинания, позволяющего увеличить вес. Не зря ведь отец учил его, готовя себе замену. И пусть обучение началось совсем недавно, после успешно завершенной ликвидации бокора, но кое-что Франсуа усвоил.

И теперь применил в деле. Как ни странно, получилось. Только дико болела кожа головы, пока громила, свирепея все больше, пытался сдвинуть с места неподъемный студень.

– Ну, в чем дело? – заверещал крысяк. – Что ты его дергаешь, скальп снять хочешь? Господин четко приказал – не уродовать! Парня еще отцу предстоит показать, и вряд ли Пьер согласится сотрудничать, увидев обезображенного сына.

– Ничего не понимаю, – пропыхтел Абель, – этот мозгляк весит, кажется, целую тонну.

– Хорошо, Франсуа, ты добился своего, можешь идти сам, – проворчал старикашка. – Но не вздумай выкинуть еще какой-нибудь фокус!

Франсуа, мысленно улыбнувшись, поднялся с пола и молча направился вслед за злобно сопевшим громилой. Просто Жак шел последним, демонстративно держа на виду невесть откуда взявшийся пистолет.

Коридор, лестница, снова коридор. Франсуа даже не пытался запомнить маршрут, сосредоточившись на одной мысли: кто этот таинственный господин и чего он хочет от отца?

Глава 20

Франсуа так и не понял, на какой этаж они поднялись – на второй или на третий, потому что для этого надо было определиться с местоположением его камеры: подвал или цокольный этаж? Но в любом случае внизу, где-то на уровне плинтуса либо под ним.

Абель остановился у высокой двустворчатой двери, надменно сверкавшей золотой инкрустацией, и нерешительно оглянулся.

– Ну, чего встал? – Старикашка, увлекшись игрой «Ткни впереди идущего дулом пистолета в спину», врезался в сопящий гранитный монумент.

– Так пришли уже.

– Стучи.

– Лучше вы. – Это было даже забавно: гора, ведущая себя как мышь.

Абель съежился, втянул голову в плечи и жалобно проныл:

– Я же никогда к хозяину сам не обращался, только приказы его исполнял. А вдруг он разозлится? Ведь он вас за парнем посылал, вы и стучите.

– Ладно, – проворчал просто Жак, подходя к двери. – Присмотри пока за этим типом.

Он кашлянул и поднял руку, собираясь постучаться, но в этот момент из-за двери раздался голос:

– Да входите уже, сколько можно там топтаться?

Хриплый, надтреснутый, вроде незнакомый голос. Но почему тогда сердце Франсуа, икнув, забилось в угол грудной клетки, а мысли устроили экстренную эвакуацию, покидая голову, словно крысы – тонущий корабль. Франсуа успел заметить только надпись на майке последней убегающей мысли: «Этого не может быть!»

А потом в голове установилась вибрирующая, словно перетянутая струна, тишина.

Абель торопливо распахнул дверь и спрятался за ее створкой, затем последовал неожиданно сильный для такого трухлявого гриба тычок в спину, и Франсуа буквально влетел в большую, богато обставленную комнату.

Вот только богатство это не было аристократическим, оно не было даже европейским. Убранство комнаты поражало варварской, страшноватой красотой. Красотой на грани уродства.

Причем Франсуа не мог определить, чего было больше – красоты или уродства.

Дубовый паркет был почти полностью закрыт звериными шкурами, на стенах висели щиты, копья, ритуальные африканские маски, причем самые настоящие, неоднократно побывавшие в употреблении, так сказать. Жарко горел огонь в выложенном необработанным камнем камине. В меблировке тоже ощущалось дыхание Африки. Все предметы были выполнены из дорогих пород дерева, отделаны кожей и раскрашенными вручную тканями. И – много золота везде и во всем: в вышивке штор и гобеленов, в инкрустации мебели, на вазах и посуде.

Но больше всего золота украшало здоровенный трон, стоявший спинкой к двери. Именно трон, не кресло: монументальный и вычурно-роскошный.

На троне, скрытый высокой спинкой, кто-то сидел. Видны были только кисти рук, лежавшие на подлокотниках. На безымянном пальце правой руки огромным пауком сидел черный перстень.

Франсуа уже видел когда-то этот перстень, выточенный гвинейским мастером в единственном экземпляре. Так, во всяком случае, утверждал владелец этого перстня. И Франсуа сейчас больше всего хотел, чтобы тот ошибался. Ну пожалуйста, мастер из Гвинеи, что тебе стоило выточить два перстня!

– Узнал, гаденыш? – прошелестело со стороны камина. – Узнал, чувствую. Ну, здравствуй, Франсуа Дювалье.

Человек медленно, тяжело опираясь на подлокотники, поднялся во весь свой внушительный рост и повернулся к заледеневшему от невероятности происходящего парнишке.

Кровь трусливо отлила от лица, устремившись к пяткам. Сердце продолжало судорожно икать, зажмурившись и прикрыв голову ладошками. Франсуа захотелось снова стать маленьким мальчиком, которому не стыдно рыдать от ужаса и прятаться под стол.

Потому что перед ним стоял призрак. Вернее, зомби – живой мертвец. Похороненный несколько месяцев назад Паскаль Дюбуа собственной гнусной персоной.

Вот только глаза Дюбуа резко отличались от рыбьих, пустых глаз зомби. Они, глаза, были живыми, и в них по-прежнему клубился мрак. А еще у зомби нет чувств, нет эмоций. Чего нельзя было сказать о месье Дюбуа. Холодная улыбка, выползшая из змеиного гнезда, истекала ядовитым злорадством.

– Жак, проверь, не обгадился ли мальчишка.

– Вроде сухо, господин, – угодливо подхихикнул старикашка.

– Тогда усади его вон в то кресло, а то наша принцесса сейчас в обморок хлопнется.

– Иди, принцесса. – Хихиканье превратилось в мерзкий смешок. – Вон косичек сколько, а бантики твои где?

– Не пытайся острить, старая кочерыжка. – Голосовые связки, наконец, очнулись, и Франсуа смог говорить. Правда, звук получался пока сипловатым, но хотя бы не дрожал. – Все равно не получается, а вот язык портишь. Как же потом задницу хозяину лизать, вдруг травмируешь нежную кожицу?

– Ах ты тварь! – Крысяк собрался врезать наглецу рукояткой пистолета, но был остановлен повелительным окликом бокора.

– Жак! Держи себя в руках. И вообще, можешь идти, пусть зайдет Абель.

– Слушаюсь, господин, – прошипел старикашка, злобно поглядывая на удобно устроившегося в кресле парня. – А с тобой, юноша, мы потом поговорим.

– С каких это пор мы с вами на «ты»? – Франсуа все больше возвращался в реальность, выволакивая из закоулков попрятавшиеся мысли, чувства, эмоции. И напоминая им, кто тут, собственно, хозяин. Овладевал собой, в общем. – Я, видимо, что-то пропустил, задумавшись?

Крысяк, с трудом сдержавшись, вышел, запустив в комнату трясущегося от благоговения гиганта.

– Абель, станешь позади мальчишки и будешь следить за ним, – распорядился бокор. – Но сначала подойди сюда и разверни мое кресло, чтобы нам с юношей было удобнее общаться.

Вы можете представить Шварценеггера, порхающего на пуантах? Нет? А вот Франсуа посчастливилось увидеть что-то подобное. Абель, ростом и комплекцией если и не превосходивший железного Арни, то уж точно не уступавший губернатору Калифорнии, на цыпочках прошуршал к хозяину. Развернул монументальное сооружение буквально одним мизинцем, трепетно водрузил драгоценное хозяйское седалище на почетное место и грузным мотыльком-мутантом перелетел за спину Франсуа.

А тот, окончательно приняв невозможное, начал замечать упущенные из-за первоначального шока подробности. В частности, изможденность Паскаля Дюбуа, его худобу, дрожащие от слабости руки, осунувшееся лицо. Бокор выглядел больным, причем безнадежно больным. Но он был жив!

А ведь Франсуа был там, в мансарде, когда Винсент Морено свернул колдуну шею. Он был вместе с отцом, остальными унганами и мамбо Жаклин, когда те хоронили бокора. Хоронили по всем правилам вуду, выполняя нужные ритуалы, гарантирующие окончательную и бесповоротную смерть, как физическую, так и ментальную.

Они, в конце концов, сожгли тело!

А теперь это тело, пусть и изможденное, сидело на троне и пыталось поймать взгляд Франсуа, заглянуть ему в душу, взять ее, душу, в плен.

Этого не могло быть, но это было.

И бездонная ночь, дышавшая в глазах Паскаля Дюбуа, манила, затягивала, звала. Заставляла смотреть.

Но Франсуа держался. Уроки отца не прошли даром. Да и время, проведенное в услужении у бокора, закалило парня, нарастило душевную защиту. Он опустил голову и судорожно сжал кулаки.

– Абель! – окрик колдуна рассек воздух, словно удар хлыста. – Заставь его смотреть мне в глаза!

– Как, хозяин?

– Подними его голову и держи ее ровно. А ты, щенок, лучше не сопротивляйся, а то мой слуга ненароком свернет тебе шею. Это больно, очень больно, поверь.

Франсуа сопротивляться не стал, он просто зажмурился.

– Трус, – презрительно фыркнул Дюбуа. – Ты еще руками закройся.

– И закрылся бы, да только ваш громила от избытка дурного энтузиазма мне их, руки-то, и оторвет.

– Правильно мыслишь. Но не до конца. Мы ведь и насильно глаза открыть можем. Абель, возьми в секретере рулон скотча.

Слон снова стал на пуанты и упорхнул. На пару шагов. После чего закружился в смущенном па-де-де, страдальчески вздыхая и испуганно косясь на хозяина.

– Ну, что встал? – нетерпеливо гавкнул Дюбуа. – Я что-то непонятное сказал?

– Нет, то есть да. – Душераздирающий вздох и жалобное: – Хозяин, а что такое секретер?

– Тьфу ты, идиот! Секретер – вон тот небольшой шкафчик с откидной крышкой. Видишь?

– Да! – обрадовался трепетный слон.

– Надеюсь, что такое скотч, ты знаешь. И ножницы захвати.

– Зачем?

– Скотч резать, дубина! Что ж, Франсуа, готовься к неприятным ощущениям. Сейчас мой слуга насильно откроет твои веки и прилепит их скотчем к бровям, чтобы ты не смог закрыть глазки. А насколько Абель поворотлив и сообразителен, ты только что убедился. Абель, начинай.

– Не надо, – процедил Франсуа и, открыв глаза, прямо посмотрел на бокора.

Тьма, радостно колыхнувшись, набросилась, ломая волю, подчиняя разум. Она вгрызалась снова и снова, но свет внутри Франсуа легко справлялся с атаками ночи. И мрак неожиданно быстро отступил, обдав душу зловонием.

Настала очередь Франсуа насмешливо посмотреть на визави.

– И это все, на что ты способен? Ты же не бокор больше, ты его тень. Эхо. Пустой звук.

– Не радуйся раньше времени, щенок, – злобно прошипел Дюбуа. – Да, я, похоже, ослабел больше, чем предполагал. Или ты оказался сильнее, чем я думал. Папаша небось начал тебя натаскивать?

– Не твое дело.

– Не увлекайся, мальчик, ведь я возвращаюсь. Скоро я верну всю свою силу и тогда снова загляну в твои глаза. И ты мне поможешь.

– Заглянуть в глаза?

– Вернуть силу.

– И не подумаю.

– А тебе, дружок, думать и не надо. Ты – вещь, которая особенно дорога твоему отцу. Вот он-то, Пьер Дювалье, и станет моим пропуском в будущее.

Глава 21

– Даже не надейся! – мальчишеским фальцетом выкрикнул Франсуа и, смутившись, замолчал.

Получилось как-то совсем уж несерьезно, нужного впечатления добиться не удалось. Судя по снисходительной улыбке Дюбуа, всерьез парня бокор по-прежнему не воспринимал.

И Франсуа решил гордо и неприступно молчать, поливая холодным презрением сидящего перед ним кадавра. Или кто он там на самом деле? Брат-близнец?

А кстати – это все объясняет! Мысленно чертыхнувшись, Франсуа поспешно спрятал в запасники просиявшую физиономию и вернул на место маску… чего там? Скуки? А, вспомнил – холодного презрения. Ну что ты будешь делать с этой дурацкой мимикой, которая с кретинской исполнительностью моментально откликается на все мысли! Затерявшись в толпе последователей черного колдуна, Франсуа удавалось не привлекать к себе внимания, но сейчас, сидя лицом к лицу с бокором, парень понял – Джеймса Бонда из него не получится.

Ну и ладно, не очень и хотелось. Сейчас главное – разобраться, чего хочет этот мужик. И как он собирается отнять силу у одного из сильнейших унганов Европы, не обладая собственной? Шантажируя сыном? Глупости, отец легко решит эту проблему, стоит им с Франсуа оказаться в одном помещении. И тогда…

Парень с головой погрузился в отвлекающие размышления, на поверхность реальности даже пузыри не выбулькивались. Но кое-что все-таки всплыло. Фу, вовсе не это! Та самая злосчастная маска холодного презрения, вот что.

Неспешно плавая в размышлениях, Франсуа внимательно рассматривал все, даже самые причудливые, кораллы предположений и увлекся этим настолько, что на глухие звуки, доносившиеся с поверхности, внимания не обращал. Ну дудит там кто-то, и пусть себе дудит, тут вон какой любопытный коральчик вырисовался.

Но не обратить внимания на увесистый подзатыльник довольно сложно. Особенно когда ты при этом едва не утыкаешься носом в собственные колени.

– Проснулся? – невозмутимо поинтересовался сидевший на троне человек.

Как его теперь называть, Франсуа не знал. А не знаешь – спроси. Пусть не думает, что удалось обмануть. Да, поначалу ввел в заблуждение, слишком уж невероятное сходство, но он, Франсуа, вышел из этого заблуждения самостоятельно, без проводников. И скрывать этого не намерен.

– Кстати, месье, – парень откинулся в кресле и закинул ногу на ногу, – извините, что я вам «тыкал» в начале нашей беседы, просто я принял вас за другого. Редкий был урод, между нами говоря, хоть и ваш брат.

– Брат? – Брови визави подпрыгнули от неожиданности. – Какой еще брат?

– Близнец, разумеется, – снисходительно улыбнулся Франсуа. – Паскаль Дюбуа, мерзкий и отвратительный тип. Который, к счастью, умер, а труп его сожжен. Вы, вероятно, всегда завидовали силе и способностям своего брата, его власти над людьми, вот и решили занять его место. Но у вас магических способностей нет и никогда не было, и вы затеяли всю эту ерунду с моим похищением, надеясь использовать силу моего отца. Кстати, как ваше настоящее имя?

– Что он такое говорит, хозяин? – растерянно прогудел над головой здоровяк. – Кто умер? Вы?!

– Он, Абель, он. Ему свернули шею, как цыпленку.

– Ты дурак, да? – Это прозвучало так по-детски, что Франсуа не выдержал и расхохотался.

А к нему неожиданно присоединился сидевший в кресле напротив человек. И если парнишка отсмеялся довольно быстро, то хозяин дома хохотал все громче, до слез, до икоты. Он держался за живот, он взмахивал руками, он задыхался от смеха.

– Абель, – изнемогая, еле выговорил он, – дай воды!

Пуанты, воздух взвихрился, звяк посуды, шум льющейся воды, и вот уже высокий узкий стакан в руках рыдающего от смеха человека.

Тот, расплескав половину, выпил содержимое и наконец успокоился. Вытащил из кармана грязноватый носовой платок, трубно высморкался и посмотрел на озадаченного подобной реакцией на свои слова Франсуа.

– Ну, ты меня и насмешил! Давненько я так не веселился. Да тебе книги писать надо было, озолотился бы. Значит, я – брат-близнец Паскаля Дюбуа?

– Да, – кивнул Франсуа, судорожно сцепив ладони. – Кто же еще?

– И где я, по-твоему, жил все это время?

– Где угодно.

– Но не вместе с братом, верно, иначе ты бы меня видел.

– Допустим.

– Тогда откуда я знаю это?..

И он начал пересказывать события того дня, когда был убит бокор. И пересказывал в мельчайших подробностях, словно был там.

– …Не скрою, тогда я очень разозлился на девчонку, помешавшую моим замыслам и использовавшую против меня мою же силу! Не соображая, что делаю, я выхватил пистолет у этого болвана из ЦРУ и выстрелил в маленькую мерзавку, ставшую сильнее меня. Но ее безумная мамаша, спутавшая уже однажды все карты, и на этот раз сумела отвести от девчонки беду, приняв пулю на себя. Жаль только, что не сдохла, выкарабкалась, тварь живучая! Разве мог я представить, что мне, МНЕ, сможет помешать самая заурядная баба…

– Она не заурядная, – тихо проговорил Франсуа, – она особенная.

– Да уж, особенная! Эй, парень, а ты случайно не влюбился в эту старуху?

– Она не старуха. И я не влюбился, я преклоняюсь перед силой духа этой женщины.

– Преклоняйся сколько хочешь, это твое дело. Тем более что твоей даме теперь вряд ли что поможет. Но я отвлекся. Так вот, потом, если ты помнишь, меня убили. И это было, знаешь ли, очень неприятно. Вы почти добились своего, но, подчеркиваю, – почти! Упустили из виду кое-что важное. Внимательнее надо быть, если уж взялись бороться со мной. Помнишь, щенок, тот день?

Франсуа молча кивнул.

– Помнишь, как я заманил в ловушку унганов? И если бы не чертовы цэрэушники, с вами всеми было бы покончено.

– Ты уехал в город.

– Да, я уехал в город, сказав, что до вечера. И мыши, пища от энтузиазма, полезли в мышеловку.

– А ты незаметно вернулся.

– Нет, малыш, – ласково улыбнулся собеседник, – я не возвращался. Я остался в доме и терпеливо ждал, когда вы соберетесь вместе.

– Что значит – остался?! Ты же сам только что сказал, что уехал!

– И уехал, и остался. – Злорадное торжество мрачным огнем полыхало в глазах колдуна. – Видишь это? – Он поднял руку с черным перстнем. – Это – амулет силы. Он выточен из черепа сильнейшего бокора, когда-либо существовавшего в вуду. Амулет позволяет своему владельцу делать то, что кажется невозможным. Но работает он только в том случае, если предыдущий владелец добровольно, без принуждения, отдал его следующему. Я получил амулет от своего учителя и использовал его очень редко. Например, в тот день. Ведь все могло случиться, в том числе и ваша победа, хотя тогда это казалось мне невероятным. Но предусмотреть следовало все варианты. И тогда я разделился.

– Что?! – подскочил в кресле Франсуа.

– Разделился. Это очень сложное и опасное заклинание, без амулета силы о подобном лучше даже не задумываться. Но я уже разделялся два раза, была необходимость. Процесс хоть и очень болезненный, но, как видишь, весьма полезный. Правда, половины получаются неравноценными, одна – концентрирующая в себе всю силу, все навыки, а другая – просто тело, причем, как видишь, довольно хилое. Но обе половины – это я, и я видел и чувствовал все, что происходило там, в доме. В том числе и собственную смерть. Амулет я всегда оставлял у слабой половины, помогая ей продержаться до соединения с сильной. А сейчас воссоединяться мне не с кем, и я слабею. Поэтому пришлось ускорить события. Но я вернусь, и тогда каждый, кто был там и причастен к моей смерти, получит свое. – Дикая злоба исказила осунувшееся лицо бокора. – Вы сто раз пожалеете, что встали у меня на пути, вы умоетесь кровью! Когда я верну свою силу.

– Да откуда вернуть, ведь унганы и мамбо уничтожили ее вместе с тобой!

– Уничтожили, – бездна в глазах торжествующе колыхнулась, – но не всю.

– Всю! – попытался вскочить Франсуа, но был бесцеремонно воткнут обратно легким движением здоровенной лапищи. – Мой отец и остальные знают свое дело!

– Знают, знают, не суетись. Они действительно уничтожили все, что было во мне. Вернее, в сильной половине. Но остался мой, так сказать, тайный запасник. Носитель части моей силы.

– Нет, не остался! Все, что было в Алексее, Ника вытащила и вернула в тебя!

– Вытащила. – На крыше сложенного из ладоней домика притаился огромный черный паук-амулет, притягивающий к себе взгляд. – И вернула. Но то, что было в ней, оставила в себе.

– Что значит – в ней?! – Франсуа невольно оглянулся, ища поддержки, на возвышавшийся за спиной гранитный монумент. Но кого может поддержать монумент? Если только голубей, да и то постоянно жалеет об этом, обтекая.

– То и значит. В ней. В Нике. И я собираюсь ее из запасника достать, с помощью твоего отца, разумеется.

– Но… Но откуда? Как? Ведь тогда… Анна… Ты же не успел… – растерянно бормотал Франсуа, не в силах удержать рассыпающиеся через прореху рта горошины мыслей.

Они падали друг на друга, перемешивались, снова рассыпались, сталкивались, но складываться в целостную картину отказывались категорически.

Бокор еще какое-то время рассматривал ошалевшего парня, ожидая, видимо, более внятного комментария, и, не дождавшись, проговорил:

– Так, щенок, на сегодня, вижу, информации более чем достаточно. Судя по твоей физиономии, пошел перебор. Абель, отведи его, да не забудь покормить. Он нам нужен сильным и выносливым, чтобы не отключился раньше срока. Пьера мы пригласим в гости завтра утречком. Кстати, куда вы парня поселили?

– Ну, куда, – загудел здоровяк, за шиворот выволакивая Франсуа из кресла. – В подвал, конечно, в карцер.

– Это вы с Жаком, конечно, перестарались, он там ослабеет. Поселите его рядом с перистилем, чтобы далеко не таскать. И охраняйте круглосуточно, он пронырливый, может ускользнуть. И я разозлюсь. Ты же не хочешь, чтобы я разозлился, Абель? Видел, что за это бывает?

– Да, хозяин, – затрясся монумент, роняя камни. – Видел. Он не сбежит, клянусь.

– Ну, иди. И о еде не забудь.

Франсуа теперь знал, что чувствует кот, когда его волокут за шкирку. Оставалось только надеяться, что носом ни во что тыкать не станут.

Глава 22

Если честно, то болтаться нашкодившим котом в могучей руке Абеля оказалось даже удобно. Франсуа находился сейчас в таком ступоре, что соображать, в какой последовательности надо перебирать ногами, чтобы идти нормально и не падать, запутавшись в конечностях, он не мог.

А так – виси себе, пока тебя волокут в нужное место, медитируй, смотри себе в пуп. Впрочем, с пупом были проблемы – проще было смотреть в пуп Абеля. Но почему-то не хотелось, хотя огромное черное пузо с воронкой посередине не умещалось под тесным свитером гиганта и кокетливо приглашало помедитировать над ним.

Но усилия пуза оказались напрасными, зря оно подпрыгивало и сотрясалось, особенно когда Абель тащил парня вверх по лестнице.

Храм вуду – перистиль – в этом доме находился не в мансарде, как это было на вилле в Сан-Тропе, а в левом крыле большого и, судя по всему, то ли Г-, то ли П-образного дома. Вот в левой перекладине этого то ли Г, то ли П, на верхнем этаже, и был, наверное, обустроен перистиль.

Почему наверное? Да потому, что Франсуа сейчас приволокли не в собственно храм, а, если громила правильно выполнил распоряжение хозяина, в комнату рядом с храмом вуду.

Куда Абель и втолкнул свою апатичную ношу. Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и Франсуа остался один. Но не в одиночестве, за дверью послышался шум передвигаемой мебели, сопровождаемый сопением ожившего монумента. Вроде бы даже песок с камнями опять сыпался от натуги. Что там делал исполнительный слуга – заваливал вход мебелью или обустраивал себе караульное гнездо, – Франсуа не знал. И знать не хотел.

Он ничего не хотел знать, НИЧЕГО! Потому что оказалось, что та реальность, которую он знал, в которой жил и которую считал единственно возможной, вдруг исказилась до неузнаваемости. Словно вместо обычного зеркала Франсуа заглянул в кривое, и все, что было красивым, вдруг стало уродливым. Черное – белым.

Хотя нет, черное осталось черным. И цвет кожи здесь ни при чем. Зло в любой реальности, в любом измерении продолжает быть злом. С которым нужно и можно бороться, пусть даже оно кажется непобедимым.

Эта мысль, сначала слабая и хрупкая, словно едва проклюнувшийся росток, на удивление стойко сопротивлялась царившему в душе Франсуа хаосу. Она росла, крепла, врастала в душу все прочнее. И сумятица, наравне с паникой бывшая верной шавкой хаоса, поджав хвост, убралась вместе с подельницей в подворотню.

В голове прояснилось, мысли, объединившись вокруг занявшей почти все пространство главной, дисциплинированно расселись по своим местам. Больше никто не пытался, оттаптывая ноги и теряя пуговицы, вырваться вперед, они появлялись только тогда, когда их звали.

Франсуа, забытым поленом валявшийся на полу, медленно поднялся и решил ознакомиться с окрестностями. Окрестности оказались на редкость невоспитанными и знакомиться отказались, причем в довольно грубой форме – продемонстрировав спину. Вернее, глухую и слепую стену высоченной кирпичной ограды, возвышавшейся до самой крыши дома.

Так что понять, где находится это змеиное гнездо, не удалось. В городе оно или где-то в предместьях Парижа? Есть ли поблизости другое жилье, сколько людей находится в доме, есть ли охрана?

Ведь от этого будет зависеть план побега. А в том, что он отсюда рано или поздно сбежит, Франсуа не сомневался. Ведь он обязан предупредить Анну и Алексея, сказать, что ничего еще не кончилось и маленькой Нике по-прежнему угрожает смертельная опасность.

А еще он не хочет стать главной причиной этой опасности. Франсуа знал – ради него отец пойдет на все, дороже сына для Пьера не было никого и ничего.

Если верить Дюбуа, отца собирались похитить завтра. Значит, надо сбежать сегодня. Как? Для начала сесть и подумать. Спокойно подумать, без истерики и воплей. – Так не бывает! Бывает, как видишь.

Франсуа отошел от крохотного круглого окошка, которое не нуждалось в решетке, поскольку протиснуться в него могла только помойная кошка. Именно помойная, худая и облезлая. Жирная домашняя кошара там безнадежно застряла бы.

С карцером в подвале все было понятно – на то он и карцер, чтобы не отличаться переизбытком комфорта. Матраса и ведра для естественных и не очень нужд наказуемому больше чем достаточно. Но эта-то комнатуха для кого предназначена? Крохотная, размером ненамного превосходящая карцер, окошко-крошка, узкая, какая-то подростковая кровать, старый и явно расшатанный стул, забившийся под не менее пожилой стол, – вот, собственно, и все. Ни шкафа, ни полок, ни стеллажей, ни коврика на дощатом полу – ничего, что могло бы добавить комнате хоть сколько-то уюта.

Гостевой ее вряд ли можно назвать, если только для нелюбимых родственников из провинции. Или…

Если взять в расчет расположение комнатушки рядом с перистилем и ритуалы черного вуду, для которых человеческие жертвоприношения вовсе не редкость, все становится понятным. Ведь из карцера тащить обезумевшего от страха человека очень и очень неудобно, процесс может затянуться, и лоа рассердятся, не получив обещанно й жертвы.

Так, с этим разобрались. Не то чтобы Франсуа остался безразличен, поняв, кто, возможно, обитал до него в этой комнате. Но и клацать зубами от ужаса не стал. Во-первых, зубы жалко, а во-вторых, некогда вибрировать, выбираться надо отсюда. Унганы и мамбо Жаклин должны узнать, что змея оказалась двухголовой.

За дверью послышались голоса, среди которых узнаваемым был только голос Абеля. Разобрать, о чем шла речь, Франсуа не мог, звукоизоляция в доме была хорошей.

А и не надо было разбирать, все и так оказалось проще простого. Или гуще густого? Нет, скучнее скучного.

Просто пленнику принесли поесть, как и было велено хозяином. Франсуа, конечно, не ожидал, что принесут фуа-гра и телячье жаркое, но надеялся, что будет что-то более аппетитное, чем трудноопределимое месиво в глубокой миске. То ли каша, то ли рагу, то ли гуляш, нет, скорее всего, все это, вместе взятое. Из чужих тарелок с остатками еды. И куском хлеба сверху прикрытое. И ложкой проткнутое.

– На, – жизнерадостно осклабился Абель, – жри. Вку-у-усно.

– Не хочу, – пленник скорчил максимально противную рожу. – Сам жри свои свинячьи помои.

– Ты тут не это.… – На узком лбу залегла складка – вот и первая извилина в голове появилась. – Не выступай, короче. Хозяин велел тебе есть, значит, ешь. А то хуже будет.

– Кому? – презрительно сощурился Франсуа. – Тебе? Снимут штаны и настучат по попке?

Ну, давай же, мастодонт тупой, разозлись! Сколько можно тебя провоцировать?

– Ты, малявка гнилая! – О, уже лучше! – Жри давай, пока по шее не получил.

– Так жрать или давать? Вот насчет последнего обломись, я с парнями не сплю.

– А я, значит, сплю?! – Здоровяк набычился, глаза его моментально налились кровью, ему бы кольцо в ноздри – и можно на выставку племенных быков отправлять.

– Ну, не знаю, – пожал плечами вконец обнаглевший пленник, – мне же глазки строишь.

– Ах ты, макака сушеная! – взревел громила и, шумно сопя, ринулся на зарвавшегося зас…

На нехорошего человека, в общем.

Абель, наверное, рассчитывал снова вцепиться в такие удобные дреды парня и отвалтузить его вдумчиво и от души. Но в прошлый раз ему удалось застать Франсуа врасплох, да и слаб он был после чая старикашки.

А сейчас пленник был готов и ждал атаки. И очень удивил Абеля, понятия не имевшего о капоэйре. Здоровяк даже успел гыгыкнуть пару раз, когда пленник, видимо с перепугу, начал пританцовывать. Абель протянул лапищу к дредам глупой пляшущей обезьяны, но обезьяна вдруг гибко увернулась, изогнулась, и внезапно рифленая подошва тяжелого ботинка смачно впечаталась в подбородок громилы. Больно!

Абель как-то несолидно, по-поросячьи, взвизгнул, выронил миску с бурдой и прижал обе руки к ваве. Но бездушный мальчишка тут же добавил еще одну ваву – в ухо. И тоже ногой!

Здоровяк покачнулся, наступил ногой на шмякнувшуюся бурду, поскользнулся и с размаху врезался головой в деревянную спинку кровати. Спинка треснула, голова – нет. Но сознание из нее, из головы, на какое-то время сбежало. В самоволку.

Франсуа связал руки незадачливого охранника полотенцем, ноги – простыней, рот заткнул скомканной наволочкой и, с удовлетворением осмотрев дело рук и ног своих, занялся поисками ключей. Поиски оказались ленивыми и попытались прекратиться почти сразу, подкинув ключи в первый же обшаренный карман. Но вернуться с пивом на диван Франсуа поискам не дал, продолжая методично осматривать все карманы, имевшиеся на одежде Абеля. Ну неужели у пузана нет ничего похожего на оружие? Пистолет, хоть самый завалященький, нож, пусть даже складной. Кастет, в конце концов!

Ни-че-го. Из оружия у крошки Абеля были только кулаки.

Ну и ладно, на нет и суда нет. Франсуа выпрямился, пару раз прогнулся, разминая затекшую поясницу, и тихонько подошел к двери. Осторожно выглянул в коридор – пусто. Замечательно. Пока все идет как надо. Но расслабляться не стоит, он в самом начале пути.

Франсуа вышел из комнатушки, запер за собой дверь и с минуту постоял, соображая, куда лучше пойти.

Вниз, по лестнице – опасно. Почти стопроцентная вероятность, что наткнется на кого-либо из обитателей дома. Час еще не очень поздний, половина девятого. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что здесь рано ложатся спать. Насколько Франсуа помнил привычки бокора, тот спать ложился под утро. Ночь – любимое время суток этого нетопыря.

Если не вниз, тогда – вверх. На крышу. Сейчас темно, его вряд ли кто там заметит. А вот он сможет осмотреться и выбрать оптимальный маршрут побега.

Ну что же, на крышу – значит, на крышу.

Глава 23

Вот только как на нее, на крышу, выбраться? Франсуа бесшумно проскользнул вдоль стены к лестнице – ага, ступени вверх есть, значит, есть и шанс.

Снизу послышались голоса, пришлось в темпе начать обследование надменно выпятившейся родственницы стремянки. Обследование показало, что пациент будет жить, причем долго, если, конечно, по ступеням не будут ездить на танке. Лестница не скрипнула ни разу, она даже словно подкидывала парня, ускоряя его бег. И довела-таки до ручки. Ручки двери, ведущей, как надеялся беглец, на чердак.

Вот только дверь, естественно, оказалась заперта. Франсуа подергал ручку и вспомнил, что у него есть связка ключей.

Ключ подобрался с третьей попытки. Дверь, обиженно хныкнув, открылась, впустив беглеца на чердак.

Мансардой это помещение назвать было нельзя, слишком уж низко нависала над полом крыша. Но, как и во всем мире, всевозможный хлам складировался именно здесь, в чем Франсуа тут же убедился, причем весьма болезненно. Синяк теперь на ноге будет, причем здоровенный. И, учитывая общее количество повреждений на теле, парень смело может номинироваться на звание «Баклажан года».

Франсуа закрыл за собой дверь и пару минут постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Не привыкли, поскольку никаких окон на чердаке не оказалось. Если и были здесь какие-то вентиляционные отверстия, свет снаружи они не пропускали. Так, свет включить, что ли, вот и выключатель под левой рукой зазывно выгнул спину. Ага, и сразу можно песню какую-нибудь спеть, что-то из мюзикла «Кошки». Чтобы уж наверняка заметили его бегство.

Дожидаться до утра нельзя, отсутствие Абеля могут обнаружить в любой момент, и тогда обшарят весь дом, в том числе и чердак. Значит, надо пробираться на ощупь. Стоп, идиот, у тебя же в одном из карманов широченных брючат зажигалка должна быть. Если, конечно, тоже дома не оставил, как мобилу.

Франсуа обшарил все загашники и облегченно вздохнул – есть! Зачем он таскает ее с собой, если не курит? А на всякий случай.

И вот этот всякий-превсякий случай наступил. Да еще как наступил – здоровенной лапищей на голову.

Слабенький огонек зажигалки справился с освещением лишь ближайшей части огромного, развалившегося над всем домом, помещения. И Франсуа снова порадовался своей предусмотрительности – без огня он точно бы свернул себе если не шею, то ногу. Слишком уж хаотично был завален пол чердака. Какие-то ящики, коробки, доски, обломки мебели и прочий хлам полосой препятствий лежали перед беглецом.

А еще было совсем непонятно, куда двигаться дальше. Выхода на крышу не наблюдалось. Значит, надо пробираться дальше, возможно, искомый выход отыщется там.

Франсуа осмотрел нагромождения хлама, мысленно проложил оптимальный маршрут, запомнил его и закрыл зажигалку. Следовало беречь единственный источник света и не расходовать его понапрасну.

А теперь на четвереньки и – вперед. Почему на четвереньки? Да потому, что передвижение медленное, плавное, и в случае отклонения от маршрута соприкосновение с препятствием будет не столь болезненным – дреды на голове смягчат удар.

Смягчать-то они смягчали, вот только каждое такое столкновение, похоже, вытряхивало из головы часть заложенной там информации, и отклонений от маршрута становилось все больше. А тут еще не в меру развитая фантазия парня подкинула ему очаровательную картинку: растаман, с упорством маньяка бодающийся с хламом. Хлам визжит и пытается увернуться, но чернокожий любитель рэгги настойчив, он догоняет трусов и забадывает их на фиг.

Приступ истерического хохота опрокинул беглеца на пол и скрючил в бублик. Все силы парня уходили теперь на то, чтобы не ржать во весь голос. Он зажимал рот рукой и давился неудержимым хохотом, выдавливающим из глаз слезы. Хохотом на грани рыданий.

Потому что отчаяние, гнусно хихикая, подкрадывалось из мрака все ближе. Оно дышало в спину, заставляя волоски вдоль позвоночника вставать по стойке «смирно».

Франсуа начал молиться добрым духам вуду – Думбалле и Матери Земли Эрзули. Сквозь сотрясающие все тело приступы хохота он, едва дыша, проговаривал заклинания.

Получилось. Истерика уползла в темноту следом за отчаянием, подгоняя незадачливого напарника увесистыми плюхами.

Франсуа полежал еще несколько минут, успокаивая мечущееся в груди сердце и восстанавливая дыхание. Затем осторожно встал и зажег свой огонек в ночи.

Ну что же, все оказалось не так уж плохо, он почти не сбился с пути и добрался до намеченной точки, с которой можно было увидеть еще часть чердака. «Гы!» – радостно ухнуло откуда-то со стороны отчаяние. Выхода на крышу по-прежнему не наблюдалось.

– Заткнись, – вполголоса проворчал Франсуа, размышляя, что же делать теперь.

Бодаться с хламом дальше или придумать что-то еще? Бодаться, конечно, не хотелось, но что-то еще не придумывалось, оно пряталось в подпол. Вернее, в подсознание.

Утешало одно – снаружи не доносилось ни звука. Франсуа посветил на часы – ага, он тут копошится, оказывается, уже довольно долго, до полуночи оставалось двадцать минут. Очень хочется надеяться, что Абеля никто не хватится до самого утра. Если, конечно, не предусмотрена смена караула.

А впрочем… Может, и не надо, чтобы в доме все спали? Иначе совершенно бредовая идея, непонятно откуда залетевшая только что в голову парня, может привести к очень несимпатичному финалу. Для беглеца несимпатичному.

Потому что он решил ни много ни мало – поджечь дом. Вернее, чердак. А когда огонь обнаружат и примутся тушить, в суматохе сбежать. Должны ведь вызвать пожарных, у которых есть славные такие, длинные-предлинные лестницы.

Ага, и с какого перепугу они станут лестницы на пустую крышу тянуть? За котами? Ведь обитатели дома ниже тусуются.

Ладно, пусть не тянут, главное – пусть приедут вовремя, иначе поджигатель превратится в цыпленка гриль.

Несмотря на свой образцово-показательный идиотизм, идея нравилась Франсуа все больше и больше. А что? Подтащить хорошо горящий хлам поближе к чердачной двери, но так, чтобы не завалить ее полностью – открываться деревяшка должна. Самому спрятаться в противоположном конце чердака, предварительно освободив его от дерева и картона (там огонь не нужен, дым – тем более), и дождаться, пока пожар обнаружат.

Голос рассудка метался внутри, названивая во все колокола, он орал, он прыгал, он размахивал руками, пытаясь привлечь к себе внимание. Бесполезно, Франсуа его не слышал. Вернее, не хотел слышать.

Он был занят. Перетаскиванием всех этих коробок, ящиков, досок и прочего топлива. А если учесть, что этим приходилось заниматься в абсолютной темноте, да еще и по возможности бесшумно, – какой там рассудок! Кончай метаться и орать, помоги лучше. Груда у входной двери росла, приобретая угрожающие размеры. Так и до появления диких альпинистов недалеко.

Пожалуй, хватит, иначе, кроме альпинистов, Франсуа достанет и жар от костерка. Даже в самом дальнем углу чердака.

– Ты перестарался, парень, – хмыкнув, заявил ему внутренний голос.

Возможно. Но зачем сообщать об этом таким гнусным голосом? Почему голос этот чужой и в то же время до тошноты знакомый? И, наконец, почему он доносится откуда-то со стороны двери, а не изнутри, как и положено благовоспитанному внутреннему голосу?!

Вспыхнул свет, наотмашь хлестнув по глазам. Глаза немедленно заслезились, и Франсуа рефлекторно прикрыл их руками.

– Ну и зачем ты соорудил эту баррикаду? – насмешливо продолжил тот же голос. – Надеялся отсидеться тут, завалив вход? Да вроде нет, дверь свободно открывается. Тогда что же?

Франсуа наконец проморгался, вытер глаза и посмотрел туда, куда, если честно, смотреть не хотелось. Совсем.

Потому что по доброй воле любоваться самодовольной физиономией Паскаля Дюбуа могут только лизоблюды колдуна. А вот, кстати, и они.

Позади сидевшего в инвалидном кресле (интересно, его прямо в кресле сюда волокли, или один нес драгоценную хозяйскую тушу, а другой – кресло?) бокора столпились, похоже, все обитатели этого дома. Толпа, во всяком случае, собралась приличная, разглядеть всех Франсуа не мог, многие остались за дверью.

Среди тех, кто просочился следом за обожаемым господином на чердак, несостоявшийся беглец заметил мрачную физиономию Абеля. Подбородок громилы, и раньше не отличавшийся аристократичностью линий, сейчас распух и больше всего напоминал кочан капусты. Причем фиолетовой капусты, для гурманов. В его глазах даже самый большой оптимист не смог бы отыскать теплых чувств к Франсуа. Их совсем не было. Ни капельки. А то, что там было, парню очень не нравилось.

– Я все никак не мог понять, чем ты тут занимаешься. – Дюбуа с любопытством рассматривал груду хлама у двери. – Ради чего рисковал, топая и таская мебель? Стоп-стоп, неужели… Ты что, поджечь меня решил? Вот же идиот!

В этом Франсуа был с колдуном солидарен. Но озвучивать свою солидарность не счел нужным.

– Ты же первым задохнулся бы, щенок безмозглый! И весь мой план под удар поставил!

– Уже хорошо, – прошептал Франсуа.

– Что? Говори громче. А впрочем, неважно. Главное ты сделал – обеспечил наказание для этого болвана, – кивок в сторону съежившегося Абеля. – Я потому и не прекратил твои развлечения раньше. Мои слуги должны с максимальной ответственностью относиться к приказам хозяина, а он расслабился. И позволил тебе сбежать. Большой беды в этом, конечно, не было, деваться тебе в любом случае некуда, но сам факт заслуживает порицания. И теперь мы все пойдем отдыхать, а глупый Абель будет аккуратно расставлять по местам весь этот хлам. Причем делать это, в отличие от гаденыша, на самом деле бесшумно. Понял, Абель? В доме должно быть тихо!

– Да, хозяин, – кивнул гигант, с невыразимой нежностью глядя на виновника торжества.

– А ты, кретин, верни украденные у слуги ключи и отправляйся в карцер. Заслужил.

Глава 24

И снова гнилой вонючий матрас под головой. Именно под головой, потому что думал в основном тем местом, на котором сейчас сидел. Оно оказалось шустрее украшенной дредами тыквы и предложило свои услуги по выработке стратегии и тактики побега раньше.

А в результате… В результате сидит теперь на убогом матрасе одна большая задница. И мрачно таращится в стену.

Ну вот, опять на «хи-хи» пробило. Может, он неправильно профессию выбрал, не туда учиться пошел? Надо было на режиссера идти, тогда бы от дурацкого воображения был хоть какой-то толк. А так… Эй-эй, хватит ерунду транслировать, у меня два карих глаза, а не один!

Франсуа взглянул на любезно оставленные ему часы – уже два часа ночи. В его ситуации самым лучшим было бы лечь и уснуть, может, хотя бы утром голова подключится и выдаст что-то оригинальное и жизнеспособное.

Но сна не было. Нервное напряжение скрутило все мышцы в тугой узел, выдавливало из глаз предательские слезы.

Как же так? Он, считавший себя достаточно умным и предусмотрительным, во-первых, сам, как жертвенный козлик, прицокал копытцами на заклание, а во-вторых, сообразив, куда попал, не смог сбежать. И теперь…

Теперь надежда вяло помахивала крылышками над головой профессора Ренье. Что бы ему ни наплел владелец антикварной лавки, Индиана должен заподозрить неладное, обнаружив пропажу своего студента. И заявить в полицию. Или хотя бы позвонить отцу.

А может, Анри Ренье уже связался с ним? И отец предупрежден и насторожен? А еще лучше было бы, если бы он в поисках сына обратился к магии вуду! Светлые лоа обязательно поведали бы унгану, что Паскаль Дюбуа жив.

Надежда должна быть. Всегда. Потому что безнадежность является синонимом безысходности. А выход есть, его не может не быть!

Наверное, он все-таки уснул. Потому что вдруг обнаружилось, что он не сидит, а лежит, а в зарешеченное окно робко заглядывает позднее зимнее утро.

Предрождественское утро. Семья Дювалье хоть и не исповедовала христианство, но, столько лет прожив во Франции, не отмечать Рождество не могла. Это был, в первую очередь, семейный праздник, который особенно любили младшие сестренки Франсуа, Фло и Мари, появившиеся на свет уже здесь, в Париже.

И дома всегда была наряженная елка и груда подарков под ней. А почитание Матери Эрзули вовсе не мешало девочкам каждый год ждать Санта-Клауса. Франсуа, после поступления в университет живший отдельно, на Рождество всегда приходил в гости к родителям.

И сегодня собирался, подарки для толстушки Фло и вертлявой Мари давно завернуты в красивую бумагу и украшены бантиками. Мама, наверное, уже начинает нервничать, ведь сын со вчерашнего дня не выходит на связь, его телефон молчит. А Эжени Дювалье привыкла каждый день слышать голос сына, особенно после недавних ужасов.

И сейчас она снова и снова набирает номера Франсуа, и домашний, и мобильный. И пристает к мужу, а тот лишь шутливо отмахивается – что ты кудахчешь, женщина? Парень уже взрослый, небось у красотки какой-нибудь заночевал, вот его дома и нет. А мобильный? Ты же знаешь рассеянность нашего сына – где-то бросил и забыл.

Отец, пожалуйста, прислушайся к маме, прошу тебя!

Может, попытаться дотянуться до отца мысленно? Или хоть до кого-то из унганов? Или до мамбо?

Франсуа зажмурился и мысленно собрал свою силу в один светящийся шар, вернее, шарик, сил у него пока немного. Получалось, если честно, так себе, навыков почти не было. Зато было яростное, безумное желание предупредить своих о затаившемся зле.

И Франсуа отправил в пространство свой шарик, пульсирующий кровавой надписью: «Бокор жив!» Он представил себе лица отца, остальных унганов, мамбо Жаклин. Вы слышите меня?! Отзовитесь!!!

Слепящий взрыв в голове, на мгновение мелькнуло удивленное лицо мамбо, а потом навалилась тьма.

Из которой его вытряхнули довольно бесцеремонно – пинком под ребра.

– Ишь, дрыхнет, гаденыш! – Очередной пинок, более сильный. – Отдыхает, видите ли! Сволочь!

– Потише, Абель. – О, и просто Жак опять здесь. Или он живет в этом доме? – Ты же ему ребра сломаешь, а хозяин велел парня пока не уродовать.

– Так ведь я из-за этого… полночи по чердаку на цыпочках шарился, хлам по местам расставлял. Еще бы кто подсказал, где те места были! Пришлось самому соображать, а вдруг что не так сделал? Хозяин опять рассердится, и все из-за него! – Теперь досталось ноге. – Вставай!

– А ты, смотрю, храбрец, каких мало, – криво улыбнулся Франсуа, поднимаясь. – Как отважно сражаешься с лежащими противниками!

– Чего-о-о? – угрожающе протянул громила. – Жак, он что, меня трусом только что назвал?

– Не слышал, – старикашка злобно сверкнул глазками на Франсуа. – А ты, щенок, не нарывайся лишний раз, иначе я Абеля не удержу.

– Не волнуйся, заражена пиписка носорога, я и без тебя справлюсь. – Франсуа на всякий случай прислонился спиной к стене и в темпе прогнал все мышцы, готовясь к атаке здоровяка.

Но тот вдруг согнулся пополам от хохота, тыча в просто Жака пальцем и повторяя эпитет, которым старикашку только что наградил пленник. Понравилось, видимо.

А вот владельцу антикварной афролавки – не очень. Вернее, совсем не понравилось, если судить по перекосившейся физиономии. Он снова вытащил свой любимый аргумент и ткнул им в сторону Франсуа (пистолет, господа, пистолет, других аргументов в столь почтенном возрасте нет):

– Заткнись, паршивец! Скоро тебе будет не до смеха, особенно если твой отец начнет упрямиться. Его ведь, – мерзкий смешок, – придется как-то убеждать. И делать это будет вовсе не костолом Абель.

– Чего сразу костолом-то! Я ж ему пока ничего не сломал! – проворчал громила, держась на всякий случай подальше от верткого и прыгучего парня.

– Ну, чего встал? – Дуло пистолета качнулось в сторону выхода. – Марш наверх, там тебя уже заждались. И без фокусов, я не Абель.

– А че опять Абель! Кто же знал, что этот мозгляк так драться умеет! Да я бы…

Вконец разобидевшийся слонопотам, продолжая бухтеть, снова шел первым, показывая дорогу. Но держаться старался в паре метров от Франсуа. Мало ли что!

Сегодня пленника, похоже, вели не в ту комнату, где он вчера имел сомнительное удовольствие лицезреть бокора. Они шагали в совершенно противоположном направлении, и Франсуа начал догадываться в каком. А догадываться не хотелось, очень не хотелось. Хотелось ошибиться.

Не в этот раз. Его действительно привели в перистиль. В обустроенный в этом доме храм вуду, который до нервного ступора напоминал тот, на вилле в Сан-Тропе, где пролилось столько крови.

Такой же столб посреди просторного помещения, те же полки на стенах с предметами для колдовства. Точно такой же алтарь, как и там.

Только тогда, в день так и не состоявшейся смерти бокора, на алтаре лежал Алексей, отец Ники. А сейчас…

Сейчас на алтарь собрались положить его, Франсуа. С чем он был категорически не согласен, что и продемонстрировал в меру своих скромных возможностей.

Вы пробовали схватить рукой шарик ртути? Мало того, что невозможно, так еще и опасно! Даже участие в увлекательной кутерьме еще четверых слуг бокора ощутимых результатов не принесло.

Колдун, сидевший в инвалидном кресле, наблюдал за суетой с возрастающим раздражением. Оно, раздражение, распухало все больше и больше, пока не превысило предельно допустимые размеры и не взорвалось приступом злости.

– Довольно! – рявкнул Дюбуа. – Ослы! С мальчишкой справиться не могут!

– Но, хозяин, он все время уворачивается, да еще и пляшет! – пропыхтел один из подручных колдуна, отдуваясь. – Клоун какой-то!

– А ты, я вижу, полон сюрпризов, щенок, – холодно усмехнулся бокор. – Впрочем, я тоже. Отойдите от него все!

Дважды повторять не пришлось, слуг словно ветром сдуло. Хотя для того, чтобы сдуть пушинки весом под сто килограммов каждая, понадобился бы не простой ветерок, а торнадо высшей степени опасности.

Франсуа растерянно оглянулся по сторонам. Чего они так испугались, ведь Дюбуа сейчас абсолютно обессилен, он сам признался. Вся черная мощь осталась в основной, так сказать, части этой гидры, а в инвалидном кресле сидит жалкий обмылок. Даже первичных навыков, полученных от отца, парню хватило, чтобы противостоять вчера ментальному натиску бокора.

Так почему эти двухметровые детины жмутся сейчас за спиной своего хозяина?

Который медленно поднялся с кресла и, не оглядываясь, протянул руку назад. Неопрятная куча тряпья в углу зашевелилась и неожиданно оказалась человекообразным существом, пол которого сразу не определялся. Что-то очень старое, очень сморщенное и абсолютно лысое. А вот глаза… Глаза помощника (или помощницы) колдуна казались, нет, не казались – были двумя черными провалами в бездну.

– Иргали, – произнес колдун, – ты все подготовила?

Все-таки помощница.

– Да, господин, – прошелестела старуха, – возьмите.

И в черную лапищу бокора легла доверчиво смотревшая на людей белоснежная голубка. Пышный кружевной хвост, гладкие перышки, изящно выточенная головка – птичка привыкла к тому, что ее все любят и ею восхищаются. Поэтому спокойно сидела в руке Дюбуа, не предпринимая попыток улететь.

А зря. Потому что через несколько минут мерного речитатива, произносимого бокором, белоснежные перья окрасились алым, а изящная головка отлетела в сторону.

И Франсуа вдруг почувствовал, что двигаться он больше не может. Вообще. Он даже дышал с трудом.

– Иргали, закончи, – устало произнес колдун, усаживаясь обратно в кресло. – Заткни щенку рот, чтобы он не мешал мне беседовать с Пьером.

Лысая безобразная особь гадко хихикнула, подхватила истекающее кровью тельце птички и приблизилась к Франсуа.

Он знал, что будет дальше, видел не раз. Но ничего изменить уже не мог.

Глава 25

А вот кому полено! Чудесное полено черного дерева! Редчайший экземпляр – само ходит, ест и себя обслуживает. Правда, больше пока ни на что не способно, но ведь это пока! В руках настоящего мастера полено может превратиться в нового Пиноккио. Правда, деревяшке хотелось бы, чтобы его называли Франсуа, но это так, всего лишь каприз. Называйте как хотите, главное, помогите снова стать человеком!

Сколько он уже существует полурастением? Месяц? Два?

Франсуа не знал. Он потерял счет времени, особенно в первые дни, полные боли, ужаса и безысходности. Когда он был настоящим, полноценным растением, не способным даже пошевелиться. А то, что на алтарь его положили полностью обнаженным, добавляло ситуации еще и бездну унижения. И тотальной беспомощности.

Франсуа навсегда запомнил момент, когда в глазах его отца погас свет. Шок от появления живого и почти невредимого бокора, сменившийся яростью и гневом, затем – ужас, когда Пьер увидел распластанное на алтаре тело сына, над которым застыло безобразное лысое существо, державшее остро заточенный нож точно над сердцем жертвы.

– Выбирай, Пьер, – бокор с наслаждением наблюдал за страданиями своего врага, он просто купался в них, – жизнь твоего сына или жизнь той девчонки. Либо ты помогаешь мне вернуть силу, уничтожив маленькую дрянь, и тогда я отпускаю твоего мальчишку и обещаю уехать из Франции – места на земле предостаточно. Либо ты гордо отказываешься, и тогда я предоставлю тебе возможность насладиться мучениями твоего щенка. Иргали – черная мамбо, она, конечно, не имеет и десятой доли моего могущества, но зато обожает мучить таких молоденьких и красивых мальчиков, как твой сын. В свое время подобный ему очень обидел юную Иргали. И поверь, момента, когда черная мамбо вырежет его еще живое бьющееся сердце, мальчишка будет ждать с нетерпением. Правда, бедняга даже кричать не может, так что наблюдать за его мучениями в полной тишине будет еще забавнее. Верно, Иргали?

Сморщенная особь радостно ощерилась, явив миру полусгнившие зубы, и провела острием ножа от левого соска жертвы вниз, оставляя на коже кровоточащую полоску.

Это не было так уж больно, скорее страшно. Страшно смотреть, как меняется лицо отца. Шок, гнев, отчаяние, ярость – все это смешалось в горючую смесь, ослепительно вспыхнуло мучительной болью, несколько мгновений горело и наконец погасло. Оставив в глазах пепел. Серый пепел равнодушия.

– Я согласен, – даже голос Пьера изменился, в нем теперь шелестели сброшенные змеиные шкуры. – Отпусти его, я останусь вместо сына и сделаю все, что смогу.

– Э-э-э, нет, – укоризненно покачал головой колдун, – ты что, меня идиотом считаешь? Да твой щенок моментально побежит за помощью к остальным унганам.

– Не побежит. Ведь у тебя в руках буду я, и Франсуа вряд ли станет рисковать моей жизнью.

– Ты уверен? – насмешливо прищурился бокор. – Да ведь он влюблен в мать девчонки, Анну. И, поверь, сделает все, чтобы помочь ей. Ладно, хватит о всякой ерунде говорить. Сына твоего я никуда не отпущу, он останется здесь. Ты же будешь приезжать сюда по первому моему зову и делать все, что я прикажу. Дома скажешь, что Франсуа уехал на стажировку, скажем, в Канаду, и весь следующий семестр будет учиться там. Соответствующие звонки внимательного сына я обеспечу. В университете мой человек подтвердит эту версию. Да, малыш Франсуа, – повернулся бокор к лежавшему на алтаре парню, – твой профессор, пославший тебя за книгой, мой большой поклонник. Он обожает присутствовать при ритуалах черного вуду, а иногда и сам впадает в транс, впустив в себя лоа. Правда, в первый раз это было проделано с ним в принудительном порядке, но месье Анри понравилось, и теперь он – добровольный и преданнейший член общества Бизанго.

– Но хотя бы сними с моего сына заклятие неподвижности, – прошелестел Пьер.

– Сниму, – усмехнулся бокор, – но не полностью. Слишком уж он у тебя неугомонный, все время норовит сбежать. А мне лишняя головная боль ни к чему, постоянно следить за щенком некому. Поэтому до успешного завершения нашего с тобой общего дела мальчишка сможет ходить, есть, обслуживать себя, но и только. Разум его я отключу. Сам вернешь парня к нормальной жизни, когда получишь его обратно.

– А какая гарантия, что ты выполнишь свои обещания?

– Никакой, – пожал плечами колдун. – Могу и не выполнить. Но тогда одновременным исчезновением сильнейшего унгана и его сына заинтересуются твои, так сказать, соратники и начнут копать. А лишнее внимание мне не нужно. Да и надоело мне в Европе, тесно тут у вас, народа много, места мало, все друг у друга на виду. Американские континенты в этом смысле гораздо привлекательнее. Ох, чуть не забыл! Хотя, думаю, тебе не надо напоминать, что после того, как я вас отпущу, и ты, и твой щенок должны держать язык за зубами. Вряд ли остальные унганы и мамбо Жаклин поймут тебя, узнав, что ты сделал.

– Хорошо. Что ты от меня хочешь конкретно?

– Об этом поговорим в другом месте. – Дюбуа возбужденно потер руки и направил инвалидное кресло к выходу из перистиля, приказав черной мамбо: – Иргали, сделай, как договаривались.

– Но я хочу присутствовать, – остался на месте Пьер. – Я не доверяю старухе. Я и сам могу снять заклятие.

– Ну вот, – колдун прицокнул и покачал головой, – опять меня дураком считают. Чтобы я подпустил ТЕБЯ к мальчишке? Тебя, сильнейшего унгана? Нет уж, пусть Иргали делает свое дело, а мы пойдем, поговорим о нашем. И торчать здесь не надо, не волнуйся, увидишь скоро своего сыночка сам.

– Но…

– Пойдем, я сказал! – рявкнул бокор.

И отец, его гордый отец, который никому и никогда не позволял так с собой разговаривать, опустил плечи, ссутулился и покорно вышел вслед за Дюбуа. Все остальные тоже поспешили убраться из перистиля, оставаться с мерзкой старухой никто почему-то не хотел.

Франсуа тоже не хотел, очень, но его никто не спрашивал. И то, что происходило с ним, когда он остался наедине с Иргали, потом долго мучило его в ночных кошмарах.

Правда, ослепленная безраздельной властью над беспомощным молодым парнем старуха так увлеклась, что, похоже, перепутала заклинания. Во всяком случае, разум Франсуа остался с ним, на кнопку «выкл.» никто не нажал.

И, что удивительно, бокор этого не заметил! Может, потому, что первые дни парень действительно передвигался по дому сомнамбулой, натыкаясь на мебель и углы. Он совершенно не реагировал на пинки, тычки и оскорбления, щедро отвешиваемые пленнику Абелем со товарищи. Он покорно съедал то, что ему давали, выполнял грязную работу, которую на него радостно свалили слуги колдуна. И уходил спать в ту самую каморку рядом с перистилем, откуда сбежал не так давно. Или давно?

В общем, самое настоящее полено. Бревно. Чурбан. Называйте как хотите, суть от этого не меняется.

Но постепенно чувства и эмоции, сбежавшие от усердия милашки Иргали в анабиоз, начали просыпаться. И от этого стало только хуже. Потому что первой вернулась боль. Душевная боль. Которая становилась все сильнее и сильнее, вытаскивая из небытия нужные и ненужные чувства. Ненужные, типа уныния, безнадежности и отчаяния, Франсуа торопливо отправлял обратно, в болото забвения. Они упрямо выползали снова и снова, оставляя в душе грязные следы, но на помощь хозяину пришли освобожденные и отчищенные до блеска злость, смелость, сообразительность, хитрость и, конечно же, любовь и сострадание. К погасшему и сильно сдавшему отцу, почти каждый день появлявшемуся в доме бокора. К Анне и маленькой Нике, на которых надвигалось беспощадное зло. Что происходило в перистиле, когда там уединялись бокор и унган, Франсуа не знал.

Но перемены в состоянии Дюбуа заметил, и они, перемены, парню категорически не нравились. Бокор больше не пользовался инвалидной коляской, он пусть и медленно, но передвигался по дому сам. А еще колдун расцветал, если это слово вообще применимо к здоровенному негру. Морщины разглаживались, изможденное прежде лицо округлилось, ночь в глазах становилась все непрогляднее.

А торжество на физиономии – все отвратительнее.

И остановить колдуна было некому. Разум Франсуа хоть и проснулся, но власти над телом не получил. Все пробудившиеся чувства и эмоции столпились в душе, не имея возможности выплеснуться наружу. Тело и душа существовали порознь.

Пока порознь. Но Франсуа не сдавался. Проснувшись, снова возвращаться в небытие он не хотел. И, пока был жив он, жила и надежда. Надежда спасти Нику.

Самым сложным для парня сейчас было не выдать себя. Достаточно было всего лишь раз посмотреть колдуну в глаза – и тот все понял бы. И исправил ошибку Иргали.

Поэтому Франсуа продолжал послушным поленом перемещаться по дому, выполняя все, что ему прикажут, и тупо таращась в пол. Труднее всего было, когда его приводили на встречу с отцом, дабы Пьер убедился, что условия сделки соблюдены, сын жив и физически здоров. Пусть Франсуа и не мог говорить, но он мог обнять отца, посмотреть ему в глаза, передать всю свою любовь, поддержать. Мог – и не мог.

И стоял тупым бревном, опустив глаза.

Он хотел поначалу попробовать связаться с отцом мысленно, но побоялся выдать себя этим. Оставалось одно – отчаянно взывать к светлым лоа, прося помощи. Вы же можете вселяться в находящихся в трансе людей, так войдите в меня! Хоть кто-нибудь! Да, для этого необходимо соблюдение определенных ритуалов, но если нет возможности их провести, неужели вы будете спокойно сидеть там, у себя, и наблюдать, как торжествует зло?

Светлые духи не отзывались. Но, может, они все-таки слышали его? Франсуа очень хотелось верить, что лоа не бездействуют, что они помогают. И это именно они сделали так, что однажды утром в каморку пленника вошел Дюбуа и, швырнув на кровать вещи, приказал:

– Приведи себя в порядок и одевайся. Мы летим в Москву. Пора заканчивать.

Часть третья

Глава 26

В левом виске запульсировал взбесившийся нерв. Он скручивался в тугой узел, пытаясь прорвать кожу, он причинял невыносимую боль и визжал так, что я на какое-то время оглохла. И, наверное, обезумела.

Нет, присоединяться к впавшему в амок нерву и самкой Кинг-Конга начинать крушить все вокруг я не собиралась. Я просто перестала соображать и тупо таращилась на причитающую домоправительницу.

И на холодно улыбавшуюся дочь.

Катерина обессиленно опустилась на кухонный диванчик. Ее лицо залито слезами и искажено страшной мукой. Она что-то кричит, раскачиваясь и прижимая ладони к щекам.

Что кричит, почему, зачем – не понимаю. Не слышу. Не хочу слышать.

Ника подошла ко мне почти вплотную и, задрав голову, внимательно всматривалась в мое лицо. И холодная улыбка сменилась торжествующе-победной. Она что-то проговорила, обращаясь ко мне, но ответной реакции не дождалась.

Малышка раздраженно топнула ножкой, сжала кулачки и заорала.

Теперь на кухне кричали дуэтом. И чего это они?

Господи, больно-то как! Я судорожно сжала ладонями виски, пытаясь унять корчившийся в конвульсиях нерв. Стало только хуже, меня буквально швырнуло на пол.

Сколько я там пролежала в позе зародыша, не знаю. Может, минуту, а может – час. Из бездонного болота боли меня вытянул монотонный звук, сопровождавшийся вибрацией в боку. Сначала тихий, доносившийся словно издалека, из другой, немыслимо счастливой жизни, он становился все громче, хлестал меня по щекам, тормошил бок, возвращал из ниоткуда.

Но… но с этого телефона мне некому звонить, ведь самолет, в котором летел владелец телефона, он же… разбился?!

Я трясущимися руками вытащила из кармана халата подпрыгивающий от нетерпения телефон и, боясь поверить в невозможное, посмотрела на экранчик аппарата.

Не бойтесь, верьте в невозможное!

Я нажала кнопку ответа, и пространство вокруг заискрилось, наполнившись родным, ЖИВЫМ, громко орущим голосом мужа:

– Ты слышишь меня, родная, слышишь?! Почему ты молчишь?! Не молчи! Я жив, жив, не плачь!

– С чего ты взял, что я плачу? – прошептала я. – Я не плачу, я умерла. Знаешь, было очень больно, но зато теперь я могу с тобой разговаривать.

– Зайцерыб, прекрати немедленно!!! Я лично умирать не собираюсь и тебе не дам.

– Но ведь в новостях сказали… – Я подволокла замусоленную тряпичную куклу «Аннушка» к стене и попыталась более-менее устойчиво усадить ее, не позволяя заваливаться на бок.

– Да, самолет, в котором мы должны были лететь, действительно разбился, но нас там не было. Улетел только наш багаж.

– Господи, Лешка! – Вот теперь я плачу, невыразимое облегчение выплеснулось потоком слез.

– Вернусь – в церковь пойду, – тихо проговорил муж. – Ведь мы уже прошли регистрацию, сдали багаж и направлялись на паспортный контроль. Как вдруг выяснилось, что организаторы концертного тура что-то напутали и наш концерт в Хабаровске должен состояться завтра, а сегодня нас ждут на закрытом мероприятии главы краевой администрации. Я, разумеется, возмутился и ехать на этот корпоративчик отказался, тем более что все концертные костюмы вместе с багажом уже грузили в самолет. Но перепуганные до обморока организаторы так запаниковали, что мне стало их жалко. Ведь после подобного ляпа ребят попросят из концертного бизнеса с черной меткой. В общем, пришлось согласиться, команда моя тоже особо не возражала, и мы остались, – Лешкин голос дрогнул, – в аэропорту и в жизни.

– Ненавижу! – проскрипел над ухом все тот же утробный голос. – Сколько же можно вас убивать? Я ведь не смогу сделать нового Баку, девчонка мне не позволит! А может, он и не понадобится, я уже достаточно силен, чтобы лично нанести вам визит.

– Кто это говорит там? – растерянно произнес Лешка.

– Ника.… – Я с ужасом смотрела на чудовищно искаженное личико дочери.

– Не может быть, это ведь не ее голос! Кто там у вас? – голос мужа неожиданно напрягся. – Мне кажется, я уже слышал этот голос.

– Анечка! – До Катерины, похоже, только сейчас начал доходить смысл происходящего. Она сжала в руках кухонное полотенце, которым вытирала слезы, и с недоверчивой мольбой посмотрела на меня. – Ты с кем разговариваешь?

– С Лешей, – через силу улыбнулась я, стараясь не смотреть на чужой злобный оскал, уродовавший родную дочкину мордашку. – Он жив, он не сел в тот самолет.

– Лешенька! – полувскрик-полурыдание. – Мальчик мой! Живой!

– Дай Катерине трубочку, – сдавленно проговорил муж.

– Поговори с ним сама, – я протянула телефон домоправительнице.

Баба Катя, расплываясь в счастливой улыбке, выхватила у меня аппаратик и зачастила взахлеб, охая, ахая и шумно сморкаясь все в то же многострадальное полотенце.

А я… Я протянула руку к стоявшей напротив девочке с чужим лицом и дотронулась до бледной щечки.

– Солнышко мое родное, держись! Что бы ни случилось – мама с тобой. Во всем и всегда. Вместе мы справимся, вот увидишь. Иди ко мне!

– Нет! – прохрипела Ника, дернувшись от моего прикосновения, как от удара током. – Не лезь! Ты уже помешала однажды! Когда же ты сдохнешь! Ненавижу! Сдохни! Сдохни!

– Ника! – Катерина ошарашенно смотрела на сотрясавшуюся все сильнее и сильнее малышку. – Что ты говоришь такое? Опомнись!

– Заткнись, старая дура! – Голос девочки все меньше напоминал человеческий, превращаясь в звериный рык.

– Да как же это? – Бедная баба Катя с ужасом попятилась от выгибавшейся дугой Ники. Телефон, из которого рвался Лешкин крик, упал на паркет. – Да что же это? Аннушка, что с нашей девочкой? Она словно дьяволом одержима!

Ох, милая Катерина, боюсь, ты чудовищно права.

Я подняла телефон:

– Лешка, возвращайся, срочно! Мне кажется, ничего еще не кончилось.

– О чем ты? – выдохнул муж.

– Это Дюбуа.

– Нет!!! Он же умер!

– Приезжай. – Я нажала кнопку отбоя.

И схватила, прижала к груди бьющееся в судорогах тельце дочери. Ника рычала, хрипела, вырываясь изо всех сил, голова ее запрокинулась, глаза закатились, сердечко билось все быстрее и быстрее. Справляться одновременно и с ней, и с подступающим к горлу удушающим страхом за ее жизнь становилось все труднее.

Как вдруг… Откуда в квартире дождь? Почему он льется, вернее, вылился только на Нику?

– Это крещенская водичка. – Над нами возвышалась Катерина с пустой банкой в руке. – Мы с Василием моим на Крещение полдня у церкви ждали, чтобы воду освятить. Видишь, пригодилась, Никусе полегчало.

Действительно, судороги, сотрясавшие тело малышки, резко пошли на убыль, стиснутые кулачки расправились, обезображенное злобной гримасой лицо разгладилось. Дочка обмякла у меня на руках и, похоже, потеряла сознание.

Крещенская вода стекала по лицу, по волосам, по груди малышки, смывая черное зло.

– Аннушка, давай ее мне. – Катерина поставила банку на стол и наклонилась к нам. – Отнесу бедняжечку в комнату, пусть отдохнет, поспит. Это ж она, девочка наша, так из-за отца перепугалась. Так и с ума сойти недолго! Ужас какой! Ну, давай, а то ведь не встанешь с ней с пола.

– Встану, баба Катя. – Я устало откинулась на стену и закрыла глаза. – Сейчас только в себя приду, отдохну и встану.

– Да зачем же…

– Катерина! – Сил на уговоры и убеждения не осталось, пришлось добавить в голос чайную ложку жесткости. – Нику я тебе не дам, иди лучше в ее комнату и приготовь постель.

Баба Катя у нас молодец, чувствует моменты, когда спорить со мной бесполезно, себе дороже. Она тяжело вздохнула и молча направилась к детской.

А я еще минуты три отгоняла от себя рой таких ненужных сейчас панических мыслей, бестолково хлопавших крыльями истерики и громко вопивших: «Не может быть! Как?! Откуда?! Почему?! До каких пор?! Колдун ведь умер! Так не бывает!»

И еще много чего в том же духе. Пошли все вон, с вами разберемся позже, сейчас главное – Ника.

Я прижалась губами к фарфоровому лобику дочки, нежно провела рукой по мокрым вьющимся прядям. Идем, малыш, я уложу тебя в постель и посижу рядом.

Ты не бойся, все будет хорошо. Вот увидишь. Я не знаю точно, что именно с тобой произошло, откуда взялась тень черного колдуна, накрывшая тебя с такой силой. Но мы с папой разберемся, что тут к чему.

Я медленно поднялась, прижимая родное тельце к груди. Дочка была бледной, под глазами залегли темные круги, но дышала она ровно. Сердечко тоже успокоилось.

Глава 27

В спальне Ники хлопотала Катерина. Она расстелила постель, задернула плотные шторы и на момент нашего появления с невиданным энтузиазмом формировала у подушки талию. Подушка страдальчески охала и все больше надувала пузо.

– Вот, теперь мяконько, – засуетилась домоправительница, увидев нас, – клади нашу рыбоньку.

– А почему шепотом? – Я собралась было положить дочку на уютную постель, но вовремя спохватилась: – Катерина, ты на подушку полотенце какое-нибудь положи, что ли, у Ники ведь совершенно мокрые волосы. Да и переодеть, наверное, не мешало бы. Хотя нет, переодевать не надо, достаточно полотенца под голову.

– Это почему же переодевать не надо? – Продолжая шептать, баба Катя вытащила из шкафа пушистое розовое полотенце, сложила его вчетверо и аккуратно пристроила на подушку. – У дитюшечки грудка совсем мокрая, простудится еще!

– Во-первых, не простудится, – я осторожно положила дочку на кровать и присела рядом, – а во-вторых, прекрати шептать. Ника не спит, она в обмороке.

– Так что ж мы сидим тут, разговоры разговариваем! – всплеснула руками домоправительница. – Надо же врача вызвать, срочно! Маленькая так перенервничала из-за отца, чуть родимчик не хватил! Хорошо, что у меня крещенская водица под рукой оказалась! Дома-то у меня ее много, а сюда, вам, я всего одну баночку-то и принесла. Видишь, и пригодилась. Крещенская вода, она от всех болезней помогает, а уж от испуга – наилучшее средство! Так ты что врачу не звонишь-то?

– Успокойся, никуда звонить не надо, я сама справлюсь. – Я выжала из полностью измотанной души последние капельки силы и практически на голом, стыдливо хихикающем энтузиазме выволокла на физиономию успокаивающую улыбку. – Ты иди, приляг, отдохни. Мы все переволновались сегодня, а впереди еще столько мороки! Городской телефон отключи, пожалуйста, а то будет без конца звонить, это ведь очередная сенсация грядет – чудесное спасение Алексея Майорова! Готовься к атакам журналистов и репортеров. Помнишь, как это было не так давно?

– Помню, – тяжело вздохнула домоправительница. – Проходу ж не давали, паразиты! Ох, ладно, пойду-ка я корвалолу приму да Василию, мужу, позвоню и успокою. Анечка, ты уверена, что врач нашей девчуше не нужен?

– Уверена. – Ну иди же, Катерина, иди, у меня запаса улыбкодержательных сил осталось ровно на семь секунд.

– Ну и ладно, ну и хорошо, отдыхайте. – И баба Катя, погладив Нику по мокрым кудряшкам, направилась к выходу.

– Только шторы прежде открой, пожалуйста, пусти к нам солнышко. Успеем еще в темноте насидеться.

По-весеннему яркое, почти забытое за долгую зиму солнце вбежало в комнату и хлопотливо осветило все углы, проверяя, не спряталась ли там от него тень.

Милое, наивное солнышко, та тень, что пряталась все это время в детской, тебе, к сожалению, неподвластна. Ты ничего с ней не сможешь сделать, ничего. И я теперь не знаю, сможет ли хоть кто-то справиться с дыханием бездны, вернувшимся из, как казалось, окончательного и несомненного небытия.

Потому что я, до судорог не желая этого, была абсолютно уверена – со мной говорила не Ника, со мной говорил Паскаль Дюбуа, черный бокор, убитый в присутствии множества свидетелей и похороненный с соблюдением всех ритуалов вуду. Полностью исключающих, как уверяли унганы и мамбо, вселение души колдуна в чужое тело.

И Франсуа мне писал по Инету, что у них все спокойно, никаких намеков на возобновление деятельности общества черной магии вуду – Бизанго, главой которого был Паскаль Дюбуа.

А вот, кстати, от Франсуа уже больше двух месяцев ни слуху ни духу. Он даже с Рождеством и Новым годом нас не поздравил. Я, конечно же, обиделась и тоже прекратила писать. Решила, что парнишке просто надоело, увлекла студенческая жизнь. А потом и забыла, если честно, об этом, началась вся эта ерундистика с внезапными приступами боли.

Которые я никак не связывала с вуду, с втыканием, например, иголок в восковые куколки…

Ника шевельнулась и тихонько всхлипнула. Потом еще раз. И еще, уже сильнее. Дочка, не открывая глаз, свернулась клубочком и горько, навзрыд, заплакала.

Я наклонилась над малышкой и нежно провела рукой по уже подсохшим кудряшкам:

– Не плачь, одуванчик мой родной, все будет хорошо.

Дочка дернулась, словно я прикоснулась не рукой, а оголенным проводом, на мгновение замерла, а потом медленно повернулась ко мне:

– Мама?

– А кого ты ожидала увидеть, кокосик? – Я потянулась поцеловать измученное личико, но дочка отстранилась.

– Не надо, не трогай меня!

– Почему?

– Я плохая, плохая! – Недетское страдание плеснулось в глазах. – Я делала больно тебе, папе, Маю! Я убила Мая! Я сегодня убила папу!!! Я не хотела, я плакала, я сопротивлялась, но он становился все сильнее! Он запирал меня в подвал и делал страшное! А потом говорил, что, если я кому-нибудь расскажу об этом, все будут думать, что это я делала страшное! Папа, папочка!

Малышку затрясло, зрачки расширились, залив радужку чернотой, тело выгнулось дугой, словно изнутри рвалось что-то жуткое, чужое.

Я прижала к себе дочь, не позволяя мраку снова завладеть ребенком, я прижалась щекой к мокрому от слез личику и шептала снова и снова, прямо в розовое ушко:

– Папа жив, ты слышишь?! Папа жив! Он едет домой! Все хорошо!

Пусть не сразу, но смысл моих слов начал доходить до Ники. Взгляд снова стал обычным, тьма убралась из глаз моей дочери, сменившись робким рассветом.

– Папа… – Тяжелый, прерывистый вздох. – Он правда жив? Самолет не разбился?

– Нет, солнышко, папа и его музыканты просто не сели в тот самолет.

– Тот самолет, который все-таки разбился? – Дочкин подбородок опять задрожал. – Так все-таки самолет разбился сегодня, да? И погибло много людей?

– Тише, тише, успокойся, – я начала тихонько покачивать-баюкать малышку. – Так, увы, иногда случается. И потом, мы же еще не знаем подробностей. Может, катастрофа была несерьезная, и летчик спас самолет.

– Не спас! Мама, ты не понимаешь! Это все я! Вернее, он, бака!

– Медвежонок? – усмехнулась я, убирая со лба дочки мешающую прядь волос.

– Это не просто медвежонок, это бака! Злой дух! Он сделал и поселил туда злого! И злой убивал папу! А потом попал на самолет и сломал его! Нет, нет, мамочка, нет! Не пускай его! Он снова тащит меня в подвал! Мамочка, помешай ему!

Последние слова Ника прокричала так пронзительно и жалобно, что в комнату ворвалась перепуганная Катерина.

– Что тут у вас, Аннушка? Почему детонька так кричит? Господи, да что с ней такое?! – Она с ужасом смотрела на меняющееся лицо девочки.

А там снова проявлялся он. Бокор. Мерзье из Сан-Тропе. Размышлять и анализировать не было ни времени, ни желания, следовало спасать дочь.

– Катерина, – я прижала к себе отбивающегося ребенка так, чтобы не было видно лица малышки, – у тебя еще осталась крещенская вода?

– Я ж говорила, здесь – нет, а дома есть.

– Привези, пожалуйста, и побыстрее. Возьми такси, деньги я отдам.

– Да зачем же такси! – Катерина не стала кудахтать и выяснять – зачем, почему. Надо, значит, надо. – Я Василию позвоню, он и привезет, у нас же машина есть, забыла? Алексей подарил.

– Хорошо, звони. А пока он будет ехать, собери, пожалуйста, наши с Никой вещи, мы уезжаем.

– Далеко?

– Я потом тебе скажу.

– А надолго?

– Дней на десять, может, больше. Пока не знаю. Возьми большую сумку.

– А…

– Катерина, звони!

– Ага, – кивнула домоправительница и утопала выполнять поручения.

А я осталась наедине с дочкой. Или уже не с ней? Невнятное бурчание, раздававшееся со стороны прижатого к моему плечу лица ребенка, идентифицировать было сложно.

Но, судя по тому, что малышка, выворачиваясь из моих рук, стремилась причинить мне боль, Ника снова сидела в подвале.

Что это означало, я догадывалась. И о причинах происходящего тоже. Объяснение могло быть только одно.

Тогда, в Сан-Тропе, мы с Лешкой смогли прервать ритуал инициации Ники, и бокору не удалось посвятить нашу дочь тьме. Но обряд был прерван резко, можно сказать – обрублен, и часть мрака вполне могла остаться в Нике, затаившись до поры до времени.

И, учитывая способность Дюбуа вселять ошметки своей гнилой души в других людей (как это было с Лешкой), этой частью мрака мог стать вирус злобного бокора.

Почему вирус колдуна не помешал Нике противостоять в тот день собственно колдуну? Не знаю. Наверное, был слишком слаб, а моя дочь сильна.

А потом что-то или кто-то активизировал спрятавшуюся гадость, и тьма постепенно, исподволь, начала набирать силу.

И овладевать ничего не подозревающей малышкой. Пока не победила окончательно, предварительно запугав и запутав кроху.

Вернее, это она, бездна, думает, что победила. Нет уж, гнусь болотная, даже не надейся! Я обломала тебя один раз, справлюсь и теперь.

Главное, ты вылезла, явила себя свету. Но забыла, похоже, что света боятся не только твои порождения – вампиры.

Света боится вся мерзость, слепленная из грязи мрака. Главное, чтобы свет был уверенным и сильным. И его было много, очень много. Нашего с Лешкой сейчас может не хватить.

Но я теперь знаю, кто нам поможет.

Глава 28

Сопротивление девочки постепенно начало угасать, бубнеж мне в плечо тоже прекратился. И я решилась снова заглянуть в лицо моей дочери. Может, она справилась? Пусть крещенская вода уже и испарилась, исчезла с тела и волос ребенка, но ведь есть я и моя любовь, мое тепло. Неужели этого недостаточно?!

Увы… Не с этим чудовищем. В глазах ребенка опять царила ночь, безжалостно вытеснив с радужки остальные цвета. Родное личико исказила насмешливая ухмылка:

– Ну что, тварь, убедилась, что со мной справиться тебе не по зубам? Убить меня ты теперь не сможешь, я же твое солнышко! – передразнил мои интонации Дюбуа. Он явно наслаждался властью надо мной и моей малышкой. – Но ты не переживай, я очень скоро сам покину это чахлое тельце, мое временное прибежище. Мне надоел ваш дурацкий язык и опротивели ваши кретинские физиономии. К тому же девчонка упряма, как ослица, смириться со своей участью не желает и все время сопротивляется, мешая мне уничтожить вас. Ну ничего, скоро вы в полной мере ощутите, что значит встать на моем пути. Вы едва не погубили меня, разрушили все, что я выстраивал несколько лет, причинили мне боль. Думаете, приятно, когда тебе ломают шею?! Приятно ощущать себя беспомощным обрубком?! – На нежной детской мордашке появился жуткий звериный оскал. – Я вас раздавлю, как тараканов. Всех. Но на легкую смерть не надейтесь, сначала вы будете наблюдать за мучениями своей паршивки. Я заберу у нее не только свою силу, но и все, чем наделили всесильные лоа саму девчонку. Я выпью ее до капельки, я заберу ее душу, а потом позволю вам похоронить то, что останется. И займусь вами. Знаете, что доставляет мне максимальное наслаждение? Наблюдать за вашей беспомощностью. Раньше я не мог ощутить это в полной мере, был еще недостаточно силен, чтобы открыться. Но теперь вам от меня никуда не деться, я смотрю на мир глазами вашей дочурки, и куда бы вы ни попытались спрятаться, я найду вас везде. Смиритесь и ждите, тогда, возможно, ваша смерть будет не очень мучительной. Ой, что это я! – Дюбуа хихикнул, прикрыв лицо ладошками, и этот жест, такой знакомый, вывернул мое сердце наизнанку. – Я не буду вас убивать. Вернее, сначала вы умрете, но ненадолго. Мне нужные новые зомби, прислуги у меня сейчас маловато. Да и деньги твоего мужа пригодятся. Хотелось бы, конечно, сохранить ваши души, чтобы каждый день пить душевные муки, но повторять недавние ошибки не стану. Ой, а еще…

– Заткнись, – сквозь зубы процедила я. – Надоел.

– Ай-яй-яй, разве можно так с ребенком разговаривать? – издевался монстр. – Мамсик, поцелуй Никусика, чмок-чмок-чмок, – ко мне потянулись сложенные трубочкой губы.

– Никусь, – я, не обращая внимания на Дюбуа, вгляделась в бездонную черноту дочкиных глаз, – я знаю, ты видишь меня. Не плачь, родная, и не бойся ничего. Мы прогоним этого урода, я тебе обещаю.

– «Я тебе обещаю»! – передразнил меня колдун. – Зачем же обманывать ребенка, врать нехорошо. Ты бы лучше велела ей не упрямиться и прекратить мне мешать. Тогда ей будет не так больно.

– Ника, не слушай его. Успокойся и постарайся собрать все свои силы. Слышишь? Забирай у этого гада все, что сможешь, и жди подходящего момента. Не реагируй на ерунду и не поддавайся на провокации. Освободиться самостоятельно не пытайся, запрись там и сиди. Ты поймешь, почувствуешь, когда понадобится твоя помощь. Доверься маме и папе, мы справились с этим уродом однажды, справимся и на этот раз…

– Ох, а особенно ваш папа справлялся! – хмыкнул монстр. – Сидел тихонько в бутылке и не отсвечивал.

– Ну да, ну да, – покивала я. – Не отсвечивал.

– Ладно, хватит болтать, я жрать хочу. – Девочка попыталась вывернуться из моих рук, но я держала крепко. – Ой, мамсик, ну что же ты так давишь ребенка! Мне больно! А-а-а, больно!

На демонстративные рыдания немедленно прискакала озабоченная Катерина:

– Что случилось опять? Почему дитюшечка так плачет?

– Баба Катя! – прохныкала девочка. – Я кушать хочу, а мама меня не пускает!

– Так идемте же, идемте на кухню, у меня куриная лапшичка готова, вку-у-усная. Аннушка, Василий скоро будет, он…

– Катерина! – не очень вежливо прервала я чересчур говорливую домоправительницу. – Ты, пожалуйста, поставь еду на сервировочный столик и прикати его сюда. Я здесь Нику покормлю, она еще не совсем оправилась от пережитого.

– Не хочу здесь, не буду! – снова начала брыкаться девочка.

Вот умничка, месье Дюбуа, помогаешь мне своим дурацким поведением. Моя дочь никогда не позволяла себе ничего подобного.

– Видишь, – тяжело вздохнула я, – что происходит? Никак малышка в себя не придет.

– Ох, вот беда-то! – Катерина сочувственно посмотрела на визжавшую девочку. – Ну ничего, сейчас мой Вася водички привезет, мы Никушечку напоим, она и успокоится.

– Пошла ты в жопу со своей водичкой! – злобно сверкнула глазами «Никушечка». – Не смей меня больше обливать!

– Иди, Катерина, иди, подготовь столик. Да и с собой нам упакуй чего-нибудь, но немного. Там нас накормят.

– Да где там-то? Далеко ты собралась?

– Мы куда-то едем? – насторожилась девочка. – Я не хочу, не поеду!

– Катерина, поторопись, пожалуйста, хочется выехать засветло. – Я старалась не обращать внимания на беснующегося в теле моей малышки монстра, хотя это было довольно сложно – девочка норовила вцепиться ногтями в мое лицо.

Домоправительница, похоже, окончательно запуталась. Происходящее вываливалось из привычной для нее картины жизни, словно перебродившее тесто из кастрюли. Оно выпирало, вытекало, раздувалось. И Катерине оставалось одно – выполнять мои распоряжения, не пытаясь разобраться, что тут к чему.

Она торопливо вышла из детской и забренчала посудой на кухне.

А я приступила к осуществлению намеченного плана. Пусть он и был импровизационным, спонтанным, ведь на тащательную проработку деталей времени не было. Я чувствовала – беда уже совсем близко, практически на пороге нашего дома.

Трель дверного звонка застала меня врасплох. Я вздрогнула и испуганно оглянулась – неужели поздно? Неужели мои мысли материализовались и беда действительно стоит на пороге? И кто олицетворяет собой эту беду?

Дюбуа тоже прекратил визжать и царапаться. Девочка замерла и прислушалась. Мы с ней вздохнули почти одновременно, только она – разочарованно, а я – облегченно.

Это прибыл Василий, муж нашей домоправительницы, со стратегическим запасом крещенской воды.

Я осторожно ссадила девочку с коленей и поднялась. Малышка сжалась в комочек, обхватила руками колени и враждебно посмотрела на меня сквозь спутанные кудряшки:

– Только не вздумай меня снова поливать этой водой! Помогает она ненадолго, я всего лишь становлюсь чуточку слабее, позволяя твоей девчонке выползти наружу. Но выгнать меня окончательно тебе не удастся. А вот дочура твоя пострадает. Думаешь, ей легко?

– Не думаю. – Я подошла к шкафу, вынула из него крепкую льняную простынь и разложила ее на кровати рядом с девочкой. – Я знаю. Никусь, помни, я с тобой, лапка моя родная.

– Сюси-пуси, – презрительно скривился Дюбуа. – Как трогательно! Эй, ты что делаешь? Нет, не смей! А-а-а! Баба Катя, помоги!

Возле двери в детскую затопали тяжелые шаги, похоже, на помощь бросился Василий. Но домоправительница перехватила мужа и увела его на кухню, вполголоса выдавая свою версию происходящего.

А я продолжала туго пеленать отчаянно сопротивлявшуюся малышку. Душка Дюбуа, вселяясь в тело моей дочери, ты не учел одного – физических размеров этого тела. Или ты надеялся, что я не стану применять силу по отношению к своему ребенку? Бить, конечно, не стану, а вот насчет насилия ты просчитался, урод.

Через пять минут на кровати лежала и грязно ругалась тщательно упакованная гусеничка. Так, теперь можно ее оставить без присмотра, девочка не в состоянии пошевелить даже пальцем.

Я вышла из детской и плотно прикрыла дверь, чтобы приглушить истерические вопли Дюбуа. Василия в квартире уже не наблюдалось. Во всяком случае, в обозримом пространстве. На кухне тоже.

Там наблюдалась только заплаканная Катерина. Она сидела на диванчике и продолжала терзать засопливленное еще утром полотенце.

– Что же это, Аннушка? – подняла на меня покрасневшие от слез глаза домоправительница. – Что с нашей девочкой?

– Баба Катя, милая, – я присела рядом и обняла поникшие плечи, – не плачь. Все будет хорошо, вот увидишь. Но для того, чтобы помочь Нике, я должна увезти ее отсюда. Куда – сказать не могу. Об этом никто не должен знать, понимаешь? Ты не обижайся, так надо. Мы вернемся, как только малышка поправится. Леше я сама все объясню. Он должен сегодня ночью либо завтра утром прилететь.

– Так и подождали бы отца, что ж срываться-то так!

– Нельзя, баба Катя, никак нельзя. Поверь, в нашей ситуации промедление действительно смерти подобно.

– Господи! – Домоправительница стиснула в руках полотенце и побледнела. – Так это… Это что – Никочка может умереть?

– Не хотелось бы тебя пугать, но ты должна знать правду. – Я прижалась щекой к теплому плечу. – Все очень и очень серьезно.

– Так что же мы сидим тут, как две квашни! – подхватилась Катерина. – Накорми девочку и поезжай, я вещи ваши уже собрала, и ссобойку тоже.

– Сейчас накормлю. – Я осмотрела накрытый сервировочный столик, на котором жались друг к другу тарелки с янтарным куриным супом-лапшой и тефтельками с картофельным пюре. – А сок где?

– Какой именно налить?

– Давай клюквенный морс. И, пока я буду кормить Нику, вот, возьми деньги, сбегай, пожалуйста, в магазин и купи пачку памперсов для соответствующего возраста.

– Памперсов?! – Удивление вполне объяснимое, Ника с восьми месяцев категорически отказывалась надевать подгузники. – Но…

– Не спрашивай ничего, пожалуйста, а сходи и купи. Ладно?

Катерина взяла деньги и пошла одеваться. А я, убедившись, что она не видит, вытащила из аптечки баночку со снотворным, внимательно прочитала дозировку, отломила половинку таблетки, растолкла ее и добавила в морс.

И вкатила сервировочный столик в детскую.

– Наконец-то! – заорал Дюбуа, извиваясь. – А я тебе всю постель замочил, будешь знать, как связывать.

– Вот теперь и лежи в луже, пока я тебя кормить буду.

– Не надо кормить, я сам, – проворчала гусеница.

– А буянить больше не будешь?

– Нет.

– Договорились.

Я распеленала девочку и придвинула к кровати столик:

– Ешь.

Похоже, колдун и на самом деле проголодался, потому что посуда опустела в считаные минуты. И, самое главное, до капли был выпит сок.

Глава 29

– И что теперь? – Малышка брезгливо сморщила носик. – Так и будем нюхать запах подворотни?

– Ты – да, – усмехнулась я, направляясь со столиком к выходу. – Кто обгадился, тот и нюхает. А если не нравится – иди в ванную, я тебя вымою и переодену в чистое.

– Только побыстрее, – проворчала девочка и, широко расставляя ноги в мокрых колготках, поковыляла в ванную.

Конечно, побыстрее, ты же заснешь скоро, а сонное тело мыть не хочется, еще взбодрится от воды.

Поэтому я бросила неубранный столик в кухне и бегом направилась вслед за дочерью, чтобы установить мировой рекорд по отмыванию ребенка. Я даже голову малышке помыла, там, куда мы едем, с купанием дела обстоят неважнецки.

Дочка не сопротивлялась, видимо, начинало действовать снотворное. А когда я завернула ее в большое пушистое полотенце, снотворное победило окончательно и, установив знамя победителя на закрытых веках, отправилось праздновать успех. В бар под названием «Веселый пузырь». Не знаете? Это же международная сеть баров, как закусочные «Макдоналдс». Только в разных странах бары, в отличие от владений Рональда Макдоналда, называются по-разному. В Украине, к примеру, – «Сикава бурбалка».

Я с горечью смотрела на разгладившееся во сне родное личико. Печать Дюбуа исчезла, в закрытых глазах больше не булькал торжествующий мрак, и так хотелось поверить, что я только что проснулась после безумного ночного кошмара.

Но, к сожалению, просыпаться пока рано, кошмар продолжается. И времени на плач Николавны с подвываниями и причитаниями по теме нет. Надо действовать, причем в темпе. Хотя действие снотворного должно, по идее, продлиться до завтрашнего утра, но кто сейчас верит идеям! Только члены партии ВКП(б) с 1937 года.

Я вышла с уютно сопящим свертком из ванной и обнаружила застывшего у двери суслика-мутанта с зажатой в передних лапках пачкой памперсов. Катерина замерла сторожевым столбиком, нет – столбом, на лице домоправительницы фундаментально обустраивалось терпеливое ожидание. Баба Катя готовилась не задавать лишних вопросов. Я же говорила – она у нас очень умная и понятливая бабушка. А еще добрая. И заботливая. И нас любит, а Нику – больше жизни. И…

Все, хватит, а то в носу предательски защипало. Нельзя пока расслабляться, рано.

– Баба Катя, – прошептала я, – ты не волнуйся, все будет хорошо, вот увидишь. И не такое переживали.

– А почему теперь ты шепчешь?

– Ника после купания уснула, ослабела, наверное, очень.

– И чего ты затеялась дите перед дорогой купать? Да еще и голову мыть? Куда вы теперь, ведь простудится Никуша! – Суслик давно отмер и суетился теперь вокруг нас, не выпуская, впрочем, из лапок пачку памперсов.

– Не простудится, я ее потеплее одену, да и в машине тепло.

– Может, все же скажешь, куда едешь, а? – с надеждой посмотрела на меня домоправительница. – Я ж изведусь тут без вас!

– Не надо изводиться. – Я дотянулась до румяной тугой щеки и от души чмокнула ее. – Ты лучше готовься Лешу встречать, он ночью либо рано утром объявится. Передай ему, пожалуйста, что я обязательно ему позвоню, как только доберусь до места. Сам пусть не звонит, я ведь за рулем буду, да и Нику разбудит.

– Господи! – Памперсы взлетели вместе с попытавшимися всплеснуться руками. – Это куда ж ты собралась, если ночью еще ехать будешь?! Сейчас ведь только половина четвертого!

– Нет, ну ночью я надеюсь уже быть на месте, это я так, оговорилась. Короче, хватит болтать, помоги лучше собрать Нику. Кстати, теперь поняла, зачем были нужны памперсы?

– А откуда ты знала, что ребенок заснет? – Да уж, дурой бабу Катю не назовешь.

– Я же сказала – хватит болтать! – изящно ушла я от ответа.

Да, не буду скромничать, дипломатичность – одна из моих сильных сторон. Или коньков. Если только горбунков.

Как-то так вдруг получилось, что меня ловко оттерли могучим плечом от процесса сбора Ники в дорогу. Спорить и, сопя, пытаться, в свою очередь, сдвинуть с места все девяносто пять плотных хохлушковых килограммов я не стала. Во-первых, весовые категории разные, это все равно что поединок Кости Цзю с Николаем Валуевым, а во-вторых, мне тоже надо было переодеться. И прихватить с собой то, что Катерина по незнанию вряд ли положила в сумку. А может, и положила, надо проверить.

Нет, конечно. Последние дни февраля, в окно уже заглядывает сырой и влажный март, в Москве давным-давно вместо полноценного снега липкая слякоть, и, разумеется, теплые высокие снегоходы, сверху затягивающиеся шнурком, убраны в гардеробную. И мои, и Лешкины, и Никины.

Я вытащила еще одну большую сумку и сложила туда все, что может понадобиться на заснеженном лесном хуторе.

Да, мы едем к деду Тихону. Он смог справиться с порчей, наведенной бокором на Мая, справится, я верю, и с самим бокором.

Теперь я понимала, что произошло тогда в ветеринарной клинике. Май, безумно обрадовавшийся появлению любимой малышки, не сумел правильно среагировать, когда почувствовал затаившееся внутри Ники зло. Он действовал инстинктивно, по-звериному: видишь врага – убей его первым. Пес, участвовавший в собачьих боях, так привык. Но Май, преданный и любящий Май, в последний момент сдержал зверя внутри себя, и его гигантские клыки не причинили малышке ощутимого вреда.

А потом пес едва не умер от горя. И не только от горя. Бокор мгновенно сообразил, что обмануть пса ему не удастся, и поэтому Май представлял для колдуна реальную угрозу. И Дюбуа сделал все возможное, чтобы Май не дожил до следующего утра. Как он это делал – не знаю. И не хочу знать.

Э-э-э нет, дорогуша. Отважно, по-страусиному, засунуть голову в песок и попытаться там, в песке, отсидеться, я тебе не позволю. Хочешь не хочешь, а придется пойти в комнату Ники и в темпе обыскать ее, чтобы уничтожить малейшие следы деятельности бокора. В доме должно быть чисто.

Я взглянула на часы. Ого, уже четыре, через пару часов начнет темнеть. Ну что ж, обыском детской придется заняться нашему папе, а нам пора ехать.

В комнату заглянула Катерина:

– Аннушка, я собрала нашу красавицу, комбинезон и ботиночки уже надевать?

– Памперс не забыла? – Я подхватила сумки и направилась к выходу.

– Нет, конечно. А остальные брать будешь или хватит одного?

– Конечно, возьму. Дай сюда пачку, я пока отнесу вещи в машину и включу там печку, чтобы прогреть салон. А когда вернусь, можно будет надевать и комбинезон, и ботиночки. Иди пока к Нике.

Домоправительница вернулась в детскую, а я проверила рюкзачок. Так, телефон, зарядное к нему, паспорт, водительское удостоверение, кошелек – все на месте. Ключи от джипа? В ключнице у входной двери. Можно идти.

Ох ты, чуть не забыла!

Я тихонько подошла к двери детской и приоткрыла ее:

– Катерина, а где крещенская вода?

– Там, в кухне, на подоконнике, в бутылках из-под минеральной воды «Святой источник». Бери все.

– А себе вы оставили?

– Не волнуйся, оставили.

– Не обманываешь?

– Господь с тобой, Аннушка, зачем же мне обманывать? Оставили пол-литровую баночку, нам с Васей хватит.

– Спасибо тебе, баб Катя.

– Иди уж! – нарочито строго прошептала домоправительница, ходившая по комнате со спящей любимицей на руках.

Пошла уж. Бутылок с водой оказалось три. Сложила их в пакет и с сомнением пересчитала количество получившихся мест багажа и сравнила с количеством имеющихся в наличии рук. Не совпадало. Ну и ладно, когда вернусь за дочкой, тогда и возьму пакет с водой, Катерина все равно лично потащит Нику в машину. Главное, поставить воду у входной двери, чтобы не забыть.

Я мельком глянула на себя в зеркало, висевшее на стене в холле. Плотные джинсы, свитер с высоким горлом, удобные ботинки, легкая и теплая куртка с капюшоном – экипировка, по-моему, вполне подходящая для поездки в лес. Шапку, шарф и перчатки я сложила в сумку, в машине они не нужны.

Рюкзачок – за спину, сумки – в руки, ключ от машины… Нет, не в зубы, в карман. Дверь запирать не буду, все равно скоро вернусь.

Я спустилась на лифте в подземный паркинг, разбудила дремавший джип, включила зажигание и печку. Затем сложила сумки в багажник, рюкзак пока пусть побудет со мной, потом оставлю на переднем сиденье.

Разложила заднее сиденье, чтобы Нике было удобнее спать, и вернулась в квартиру, оставив бодро урчащий джип греть салон.

И никто его не угонит, наш паркинг тщательно охраняется, и охрана на выезде знает в лицо всех владельцев. А уж наши с Лешкой лица – и подавно.

А потом мы с Катериной аккуратно, стараясь не разбудить Нику, натянули на нее комбинезон и ботинки. Баба Катя, правда, намеревалась запихнуть ребенка в теплый меховой конверт – «Когда спишь, нужно больше тепла!» – но мне удалось отбиться, ограничившись легким утепленным комбинезончиком. Да и тот в машине расстегну, печка там работает прекрасно.

Как я и ожидала, нести малышку до машины мне не доверили, пришлось довольствоваться бутылками с водой.

Старательный джип не только хорошенечко прогрел салон, но и основательно провонял все вокруг выхлопными газами, так что прощание было недолгим.

Всего-навсего восемнадцать поцелуев в бледные щечки Ники и контрольный, в лоб, мне.

А потом чихающая Катерина поспешила сесть в лифт, а я – за руль.

Ну, с Богом!

Глава 30

И снова я за рулем джипа, и снова за окном зимняя слякоть города сменяется заснеженностью полей. А я, сосредоточившись на скользкой дороге, стараюсь не думать о происходящем, не мучиться, пытаясь понять – как, почему, а главное – сколько же можно?!

Этот вопрос у меня в постоянном использовании, никак не удается засунуть его на самую дальнюю полку шкафа, щедро обсыпав нафталином.

Ну, предположим, не нафталином, это средство нынче перешло в гордые ряды раритетов, обсыпать пришлось бы другой химией с отдушкой по выбору. Да я, может, ради такого случая вообще на мешочки с лавандой разорилась бы, лишь бы не вытаскивать этот изношенный вопрос.

А ты и не вытаскивай. Давно пора свыкнуться с застегнутой на все пуговицы чопорно-надменной мыслью: «Не ваше дело, милочка. Там, наверху, виднее».

За спиной застонала во сне Ника. Она пробормотала что-то невразумительное, похныкала немного, повернулась на бочок и снова засопела глубоко и ровно.

Ничего, бусинка, ничего. Мы справимся. И выбрасывать в окно засопливленные бумажные платочки на радость едущим следом машинам я не собираюсь. Да, ты слишком мала для того количества испытаний, что шмякаются одно за другим на твои хрупкие плечики. Но ведь и твой дар, твои способности – они уникальны. И заставляют, похоже, чавкающую бездну беспокоиться все больше и больше. Она, бездна, пыталась в свое время помешать твоему появлению на свет, а когда не получилось и ты все-таки пришла к нам, на тебя была объявлена настоящая охота. Снова и снова разнообразнейшие гнусы и уроды протягивали к тебе свои лапы. И где теперь эти гнусы и уроды? «Одних уж нет, а те далече».

Сложная у тебя будет жизнь, доча, сложная, но яркая. И светлая. Слышишь, бездна? Ника никогда не будет принадлежать тебе, никогда!

Я взглянула на топливный датчик и зашипела от злости. Была бы наверху крышка, как у чайника, непременно бы забренчала по глупой тыкве, исключительно из жалости именуемой головой.

Бензин был почти на нуле, стрелка угрюмо лежала на этом бублике. Красная лампочка пока не горела, но веселье могло начаться в любой момент. И что потом? Мерзнуть на трассе, голосуя проезжающим машинам? А у остановившихся водил с приветливо-заискивающей улыбкой просить поделиться бензинчиком?

Ну что ты будешь делать, а? Блондинка, она и есть блондинка. «Эй, эй! – немедленно возмутились волосы. – Во-первых, не такая уж ты и блондинка, твой ольховый оттенок называется русым, а во-вторых, если кому-то не нравится, то этот кто-то снова будет ходить седым, вот!»

Было дело. Я довольно долго сияла совершенно седой шевелюрой, мой цвет волос умер вместе с Лешкой. Вернее, когда я увидела в прямом эфире, как взрывается лимузин, в котором ехал мой муж. И самое противное, что мои вреднючие волосы категорически отказывались держать на себе краску. Все, даже самые известные, бренды исчезали после первого же мытья. Все специалисты, к которым я обращалась, делали один и тот же потрясающий своей глубиной вывод: «Ну дык эта… Так не бывает, потому что не должно быть! Идите, женщина, и не придумывайте ничего. Волосы не седеют в момент и прекрасно окрашиваются. Это знают все. Вот».

Ага. Не бывает. А мне приходилось на светские тусовки, которые мы с Лешкой пусть редко, но посещали, повязывать на голову декоративный шарф.

Но самое главное «Так не бывает!» произошло после событий в Сан-Тропе. Я вдруг обнаружила, что отрастающие волосы у корня снова потемнели! На радостях я сделала себе экстремально короткую стрижку, и плевать, что была похожа на новобранца, зато избавилась наконец от осточертевшей седины! Конечно, со временем она вернется, но, надеюсь, возрастная, в отличие от шоковой, будет сговорчивее и с краской подружится.

Сейчас моя прическа уже не такая экстравагантная, волосы отросли, но о косе до пояса речи не идет. Собственно, речь о ней, о косе, у меня в последний раз шла в третьем классе. И звучала она так: «Отрежьте мне наконец эти крысиные хвостики!»

Я вытащила из бардачка карту автомобильных дорог и прикинула, сколько еще ехать до ближайшей заправки. Ох, хоть бы дотянуть! В общем, не очень и далеко, будь у меня моя «Тойота», дотянула бы без проблем, но ведь джип – тип прожорливый, бензин заглатывает, как футбольные болельщики – пиво.

Ну ничего, деваться все равно некуда, надо ехать и надеяться на лучшее. Правда, одной надежды мало, не мешало бы выбрать оптимальный режим езды и не перегазовывать. Хорошо хоть на трассе расход бензина меньше, чем в городе.

Дотянула! Правда, сигнальная лампочка, требующая прикупить пару ящиков пива… фу ты, бензина, и не ящиков, а галлонов, к концу пути вела себя совсем уж разнузданно, только что не верещала от возмущения.

Я с удовольствием заткнула заправочным пистолетом рот обжоре, залив его бензином по самые гланды. Наполнять канистру не стала. До места назначения осталось совсем немного, максимум час езды, и дышать парами бензина спящему ребенку не было нужды.

Когда я добралась до поворота на лесную дорогу, было уже совсем темно. А в лесу – очень темно. Но недавно я тут уже продиралась сквозь ночь и дорогу запомнила.

Надеюсь, что запомнила. Ведь тогда я заблудилась немного, и меня вывел дед Тихон. Может, и сейчас лесной отшельник почувствует наше приближение? Ведь тот, кто притаился сейчас в теле моей дочери, не может остаться незамеченным старым знахарем.

Похоже, и не остался. Уже через пятнадцать минут медленной и осторожной езды по снежной колее в свете мощных фар появился грузный силуэт.

Дед Тихон стоял посреди дороги и, заслонив глаза от бьющего в лицо света ладонью, ждал, пока я заглушу двигатель и выйду из машины. Сам он не приблизился и на шаг.

Приблизилась к нему я. И, рассмотрев выражение глаз старика, невольно отшатнулась.

На бледном, суровом лице ведуна полыхали два озера лютой ненависти. Дед Тихон смотрел не на меня, он, не отрываясь, испепелял взглядом темнеющую за фарами громаду джипа.

– Дедушка, я…

– Ты кого привезла, дочка? – Старик говорил тихо, очень тихо, но мне казалось, что он кричит – столько гнева было в его голосе. – Как ты посмела притащить сюда ЭТО?! Что он вообще делает в твоей машине? Или ты теперь дружбу с такими водишь?

– Да выслушайте же меня! – Чудовищность обвинения, объединившись с такой неожиданной для меня реакцией человека, от которого я ждала помощи и поддержки, разбили, словно яичную скорлупу, мою старательно наращенную броню мужества и непоколебимости.

Горло перехватило, в носу защипало, ноги повели себя совсем уж по-свински и объявили забастовку, вынудив меня шлепнуться прямо на снег и позорно разреветься, сопровождая этот кошмар весьма вразумительными комментариями:

– Я так надеялась… думала… я одна не справлюсь… Ника… он убьет… а вы… такое… он проснется… Ника…

Имя моей дочери подействовало, похоже, на старика вразумляюще. Он вздрогнул, перестал пытаться расплавить взглядом джип, наклонился и, подняв меня за плечи, хорошенечко встряхнул:

– Прекрати хныкать! Немедленно объясни, при чем тут Ника? Кто ее убьет? И где она?

– Да в машине же! – заорала я, вытирая рукавом куртки мокрые щеки.

– Как – в машине?! – на мгновение опешил знахарь. – Там же…

– Да. Там колдун, африканский колдун черного вуду, вернее, его душа. И он вселился в мою дочь, победив и поработив ее. Теперь понятно?! – Я трепыхнулась, пытаясь вырваться из не по возрасту крепких рук старика. – Мне пришлось дать ребенку снотворное, чтобы колдун не знал, куда я еду и зачем. Вполне возможно, что скоро он явится сам, чтобы забрать свою душу и силу Ники. Хотя я не понимаю, как это возможно, ведь его физическое тело мертво и похоронено.

– Постой, Аннушка, погоди, не части. – Дед Тихон прижал меня к своему пахнущему травами и махоркой тулупу и ласково погладил по спине. – Успокойся, девонька, и прости меня, дурака старого, что так на тебя набросился. Я ведь только одно видел и чувствовал: огромную черную воронку зла, повисшую над твоей машиной. Никогда ни с чем подобным мне сталкиваться не приходилось, больно уж силен этот твой вуду-шмуду. Это ведь он порчу на пса навел, да?

– Он, – кивнула я и шмыгнула носом. – Май сразу почувствовал его присутствие внутри Ники, вот колдун и решил собаку уничтожить. А еще он чуть не убил сегодня Лешку, и из-за него погибло много людей…

– Тш-ш-ш, погоди. – Ведун приподнял мое лицо и ласково, но твердо произнес: – Давай так. Ты мне все расскажешь очень и очень подробно, но потом. А сейчас нам надо придумать, что делать с девочкой. Ника хоть иногда дает о себе знать?

– Сегодня Катерина на малышку крещенской воды плеснула, и колдун на время убрался. Только тогда Никуська и смогла со мной поговорить…

– Ну-ну, не плачь. – Теплая шершавая ладонь вытерла предательские слезы. – Раз эта погань боится крещенской водицы, мы с ним справимся. Тут надо покумекать, что да как, с кондачка не получится. Но главное – как быть с горемыкой нашей?

– А Май поправился?

– Да, он парень крепкий, как только порчу с него сняли, пес сразу на поправку пошел. Бегать, конечно, пока не может, но ковыляет по двору довольно резво. Он, кстати, ЭТО, – кивнул знахарь на джип, – первым почувствовал. Спал ведь уже и вдруг – подхватился, уши топориком, рычал поначалу, а потом – в лай и к двери. А там уж и мне дышать тяжко стало, чую – зло идет, страшное, непонятное. А это!.. – Он горестно махнул рукой. – Как думаешь, Ника еще долго проспит?

– Надеюсь, до утра. И, если Май уже может ходить, он и будет сторожем. Наш собакевич вреда малышке не причинит, но и колдуну воли не даст.

– А и верно. Ну что ж, поехали тогда, будем обустраиваться.

Глава 31

Еще подъезжая к лесному хутору, я услышала Мая. Радостное повизгивание сменялось хриплым, клокочущим рыком, переходящим в злобный лай.

– Слышишь? – кивнул дед Тихон в сторону ворот. – Это он тебя почуял, так теперь не знает, куда кидаться. То ли тебя приветствовать, то ли зло не пускать. Ладно, я пошел ворота открывать.

– Погоди, – придержала я старика за локоть. – Давай я сначала схожу, поговорю с псом, а то он Нику раньше времени разбудит. Ишь, бухает, как в набат бьет.

– А так оно и есть, дочка. – Знахарь тяжело вздохнул и оглянулся назад, где, разметавшись, спала моя малышка. – Май зверюга умный, он чует – беда пришла-приехала, самим не справиться, надо народ собирать. Да не простой народ, ведающий. Ох, нет, – дед Тихон сунул ладонь под тулуп и помассировал левую сторону груди, – не могу я здесь больше оставаться. Воронка эта чертова все силы вытягивает, дышать не дает, дурноту насылает. Ты иди пока, с Маем побалакай, а я в дом пойду, комнату для гостя незваного готовить. Ты, дочка, не обижайся, это я не про Нику говорю.

– Я знаю, дедушка. – Очень хотелось опять расстроенно хлюпнуть носом, но я призвала потерявший всякую совесть сопливец угомониться.

Потом устроим образцово-показательные рыдания, а сейчас делом надо заниматься. Конкретно сейчас – выпасть наконец из машины и угомонить пса.

Чем ближе я подходила к монументальным воротам, вытаскивающим из пыльного чердака памяти слова «староверческий скит», тем меньше становилось в голосе Мая ярости и больше – сумасшедшей радости. Мы ведь с беднягой и пообщаться толком после того, как он нашелся, не смогли. Он все время норовил умереть.

Зато теперь явно не собирался. Стоило мне отворить вырезанную в воротах калитку и войти во двор, как меня тут же впечатали спиной в забор. И хорошо, что высоченный, сложенный из крепких бревен забор оказался в непосредственной близости от моей спины, иначе пришлось бы мне впечатываться тыльной частью в сугроб. А потом ее, озвученную часть, сушить возле печки.

Потому что Май очень и очень соскучился. И истосковался. И уже почти отчаялся вернуть себе прежнюю, счастливую, полную любви и преданности жизнь. Он думал, что умер и попал в собачий ад. А еще… А еще…

Пес захлебывался от избытка эмоций, он вылизывал мне щеки, поскуливая от счастья, он пританцовывал вокруг, пытаясь скрутиться в радостный лохматый бублик, но боль в переломанных ребрах мешала.

И, если учесть размеры этого сгустка позитива, меньше чем через две минуты я была так же изваляна в снегу, как если бы меня усадили в сугроб.

Но! Драгоценная тыльная часть осталась сухой. А значит, тратить время на переодевание не придется.

– Ишь, раздухарился, – шутливо проворчал дед Тихон, направляясь в дом. – А кто намедни, когда я предложил перебраться в уличную будку, захромал на все четыре лапы? И где теперь те больные лапы? Май, в будку пойдешь!

Но даже столь мрачная перспектива не заставила пса вспомнить, что он ранен. А может, хитрец чувствовал, что старик шутит. Во всяком случае, угомонился собакевич лишь после того, как окончательно выбился из сил. Правда, учитывая его состояние, произошло это довольно скоро.

Зверь обвалился на лохматое седалище и, вывалив исходящий паром язычище чуть не до снега, продолжал искриться счастьем, но в строю остались только глаза и хвост. Глаза сияли, хвост подметал снег, все были при деле.

Я отлипла наконец от забора и невольно оглянулась, ища свой отпечаток в дереве. Наверное, если бы забор был из пластилина, с вмятинами хоть что-то, да сложилось бы, а так – бревна остались нетронутыми.

– Май!.. – Для того, чтобы заглянуть сидящему ирландскому волкодаву в глаза, мне лично сильно наклоняться не надо. Так, слегонца. – Псеныш мой хороший, я тоже очень рада тебя видеть. Но у нас беда, с Никой беда, понимаешь? – Уши встали топориком, голова слегка наклонилась, кустистые брови нахмурились. А радость в глазах постепенно сменилась настороженностью. – Помнишь, как ты недавно укусил Нику? – Уши прижались, в глазах плеснулась боль. А потом верхняя губа приподнялась, обнажив внушительные клыки. – Теперь я знаю, почему ты это сделал. Ты почуял ЕГО, да? – Глухое рычание. – Так вот, он все еще там, внутри нашей девочки. Мало того, он стал сильнее, чем был тогда, и окончательно победил Нику. – Рычание стало громче, глаза сверкнули красным. Почему-то вспомнилось растерзанное тело маньяка Мирчо. – Нет, Маюшка, так нельзя, так мы от него не избавимся. Ведь это по-прежнему Никуся, наша родная малышка, она мучается там, внутри, ей очень плохо, очень больно. – Красный огонек погас, сменившись мукой, зверь переступил передними лапами и жалобно заскулил. – И мы приехали к тебе и дедушке Тихону за помощью. Да, Май, твоя помощь Нике тоже понадобится. Сейчас она спит там, в машине. – Лохматая башка снова наклонилась, на этот раз удивленно. – Да, понимаю, ты ее не чувствуешь, но ведь я говорила – злой человек полностью забрал у нас Нику. И ты сейчас веди себя тихо, не кричи и не рычи, чтобы раньше времени его не разбудить. Вон, видишь, дед Тихон возвращается. Сейчас он ворота откроет, чтобы я могла машину во двор загнать, а потом мы Нику в дом понесем. Ты же должен вести себя очень тихо, пойдешь вместе с нами и будешь Нику охранять. Но на этот раз охранять не ее от кого-либо, а всех нас от нее. Вернее, от него. Я либо дед Тихон все время будем стараться находиться рядом с малышкой, но если вдруг нам придется оставить ее одну, мы оставим ее на тебя. И, Маюшка, – я обхватила руками здоровенную башку и заглянула в самую глубину умных глаз, – не позволяй Нике в наше отсутствие даже шевелиться. Она должна сидеть или лежать совершенно неподвижно.

– Погоди, дочка, – усмехнулся приблизившийся знахарь, – ты совсем уж из дитяти чурку не делай. Пусть ходит, говорит, бегает, но…… – Тут старик повернул к себе голову пса и строго закончил: – Только в пределах той комнаты, где она будет жить. Из комнаты девочку не выпускать, понял? – Тихое ворчание, похожее на утвердительное. – Вот и хорошо. А теперь отойди в сторонку, я ворота открою.

Пес послушно отошел к забору, а я вернулась в машину и села за руль. Ника по-прежнему спала, и очень крепко. Надеюсь, с дозировкой снотворного я не перестаралась.

Запарковав джип в дальнем углу двора, я вышла и открыла заднюю дверцу, намереваясь взять дочку на руки, но дед Тихон мягко оттеснил меня в сторону:

– Дай-ка я, мне сподручней будет.

– Ничего, она не тяжелая, – попробовала я поерепениться. Или покочевряжиться?

– Цыц! Тут я хозяин! – Старик, конечно, улыбался, но его глаза, сосредоточенно-серьезные, выдавали совсем нешуточное напряжение. – Давай, дочка, договоримся. С этой минуты ты будешь у меня, так сказать, на подхвате. Делать только то, что я скажу, никаких «я сама, я хочу». Я твой шальной характер немного изучил, ты поперед делаешь, а потом думаешь. А нынче так не получится, уж больно беда велика. Заруби себе на носу: залетит какая идея в твою голову – не кидайся ее сразу выполнять, со мной сначала посоветуйся, поняла?

– Поняла, поняла, – проворчала я, отходя в сторону. – И все равно ничего на носу рубить не буду, а то ненароком отрублю себе нос, а Лешка подумает, что он от дурной болезни отгнил. А я…

– Вот же болботуха, – прокряхтел старик, склоняясь над Никой. – Знамо дело, язык без костей.

– Ага, а у вас в языке хребет имеется, – нервная словесная диарея продолжалась.

Я боялась, что не заткнусь еще долго, но грозное: «Цыть, я сказал!» – оказалось очень даже эффективной затычкой.

Знахарь осторожно поднял Нику, прижал кроху к груди и жалостливо покачал головой, глядя на осунувшееся личико.

– Бедолажка ты моя маленькая! Вижу, трудненько тебе пришлось, совсем колдун окаянный тебя измотал. Ну да ничего, мы ему, супостату, спуску теперь не дадим! Я комнату, где вы жить будете, святой водицей окропил, свечи церковные зажег, окна и двери молитвами запечатал. Никакая нечисть отныне и сюда не проникнет, и отсюда не выйдет. Ну, пойдем в дом.

И он медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, направился к крыльцу.

За ним тащила сумки я, замыкал шествие ощетинившийся, натянутый, словно струна, Май.

Пес не отрываясь смотрел на спящую девочку, но злобного красного свечения в его глазах больше не было.

Там светилась только бесконечная, жертвенная преданность. И любовь.

Глава 32

Мы поднялись на высокое крыльцо, я, положив сумки, забежала вперед и открыла перед стариком дверь, ведущую в дом. Дверь нехотя скрипнула, но в дом отвела. И знахаря с Никой, и меня, и Мая. А потом, посчитав, видимо, что и так перетрудилась, категорически отказалась закрываться самостоятельно, оставив Щель Сквозняковишну.

Пришлось опять мне заниматься вредным бабьем. Это отвлекло меня буквально на пару секунд, но их деду и Маю хватило, чтобы исчезнуть в пузе дома.

Потому что жилище знахаря вовсе не было убогой покосившейся избушкой. Дед Тихон в свое время обустроил свой лесной хутор весьма основательно. Про забор из бревен я уже упоминала? Так вот, внутренние, так сказать, дворовые постройки забору ничуть не уступали. И сарай для сена, и теплый коровник, в котором шумно вздыхала рыжая Марфута, бесперебойно поставлявшая хозяину вкуснющее молоко, и даже убежище местного бомонда – курятник, – все это было сложено из ровненьких, умело обтесанных бревен. Но это были так, безделушки-шкатулочки, по сравнению с домом. Мне всегда, когда я приезжала к деду Тихону в гости, казалось, что именно здесь, в этом доме-тереме, Александр Роу снимал свои сказки.

Высокое крыльцо, резные перила, ажурные наличники на окнах, задорный петушок-флюгер на крыше – видно было, что знахарь любит, холит и лелеет свой дом. А дом любит своего хозяина. Во всяком случае, здесь всегда было тепло, душевно и уютно.

А еще здесь было много комнат. Я, если честно, толком и не знала, сколько именно, потому что с обзорной экскурсией по дому не шарилась.

И куда мне теперь идти? Я села в самой большой комнате на стоявшую у стены лавку, пристроила рядом свой багаж и решила подождать, пока меня хватятся. Впрочем, нет, я не хочу, чтобы меня хватали, лучше так – подожду, пока старик не обнаружит мое неприбытие к месту назначения.

Обнаружил. Только, похоже, не старик, а пес.

Послышалось цоканье когтей по доскам пола, в комнату вбежал Май, схватил зубами одну из привалившихся к моим ногам сумок и поволок заикающуюся от испуга торбу в глубь дома.

Я суетливо вскочила и, не забыв прихватить остаток багажа, бросилась следом за путеводным хвостом.

Без которого я, если честно, точно заблудилась бы. Потому что Май повел меня в мансарду дома, где я никогда раньше не была. Даже не предполагала, что здесь, под крышей, есть жилые комнаты. Лестница, ведущая туда, стратегически притаилась в самой дальней части дома. Чтобы найти ее, надо было миновать комнату самого деда Тихона, а сюда я без хозяина никогда не заходила.

Узкая и скрипучая лестница явно не привыкла, чтобы ее топтали так часто, поэтому тряслась и жалобно охала.

Почти как я, взбираясь с тяжеленной сумкой по ее деревянным ребрам. Путеводный хвост давно исчез вместе со своим хозяином, но теперь я не заблужусь. Это если бы тут были три сосны, тогда – да, тогда точно заблудилась бы, я дама бывалая, а в двух комнатах, одна из которых проходная, блудить сложно. Да и не хочется. Блудить.

Еще карабкаясь следом за Маем по лестнице, я уговаривала заистерившее было сердце успокоиться. Да, опять мансарда, но ведь это совсем другая мансарда, не такая, как в Сан-Тропе. Вряд ли в доме православного деда Тихона следует искать храм вуду – перистиль. Просто это место – наиболее защищенное от непрошеных гостей. Да и незаметно сбежать отсюда довольно сложно, каким бы сильным колдуном ты ни был. Надо было тщательнее подбирать тело носителя, урод, маленькая девочка мало что может сделать.

Так что, господа параллели, аналогии и сравнения, собрались кучненько и – вон отсюда! Мешаете только, шантрапа истеричная.

Я, пыхтя и сопя, как паровоз, показанный братьями Люмьер, прибыла наконец на место. Так на конец или на место? А, неважно. В комнату, в общем.

Одну из двух, разместившихся в мансарде. Эта была довольно просторной, пусть и не перегруженной меблировкой, но все необходимое здесь было: широкая кровать с металлическими шишечками в изголовье (такая же была у моей кубанской бабушки), старинный деревянный шифоньер, массивный стол и чинно расположившиеся вдоль стены стулья. На полу лежали домотканые дорожки, стол накрывала чистая, хоть и пожелтевшая от возраста скатерть. Высокая перина, горка подушек на кровати, с любопытством выглядывавших из-под кружевной накидки, господи, я словно вернулась на тридцать лет назад! Родители отвезли меня на лето к бабушке, на Кубань, сейчас утро, бабуля убежала на базар, чтобы побаловать внучку спелой черешней, а я только проснулась. И впереди чудесный летний день, наполненный солнцем, купанием в речке, смехом и радостью.

Если бы! Давно уж нет на этом свете моей бабули, Анны Ивановны, да и с купанием в речке в конце февраля в наших широтах как-то не очень.

Но самое главное – с солнцем, светом и радостью в ближайшей перспективе пока туговато.

Я поставила сумку на один из стульев, туда же отправила куртку, ботинки, с которых моментально натекла грязноватая лужица, засунула под стул и, стараясь идти по пестренькой уютной дорожке, направилась в сторону полуоткрытой двери, откуда доносился приглушенный голос старика. Судя по определенному ритму речи, знахарь читал либо молитву, либо заговор.

Я на цыпочках подошла к двери и осторожно заглянула внутрь.

Эта комнатка была раза в два меньше проходной, славная такая спаленка. Кровать с непременными шишечками, только поуже, коврик с оленем на стене, пестротканый половичок у кровати, деревянная ширма в углу – вот, собственно, и вся обстановка. А больше и не надо.

Ника, в свитерке и колготках, крепко спала на кровати. Похоже, процесс стаскивания комбинезона и ботиночек ее совсем не побеспокоил. Малышка лежала на спине, раскинув ручки в стороны, кольца волос прилипли к вспотевшему лобику, губы шевелились во сне, глазные яблоки под закрытыми веками метались туда-сюда, словно два загнанных зверька. Грудь вздымалась высоко и часто, дыхание стало хриплым, ей словно снился кошмар.

Вернее, он жил в ней, этот кошмар, он ей не приснился. И кошмар был явно обеспокоен.

Интересно, чем именно? Иконами, строго взиравшими на ребенка со стен? Пламенем многочисленных свечей, которые старик продолжал зажигать и расставлять вокруг кровати, не прерывая речитатива? Или всем этим вместе?

Я молча стояла в дверях, боясь помешать знахарю. Май, привалившись боком ко мне, сидел рядом. Брошенная им сумка приходила в себя неподалеку.

Прошло еще минут десять. Наконец дед Тихон, прилепив к полу последнюю свечу, замолчал, выпрямился и несколько мгновений всматривался в бледное лицо ребенка. Потом перекрестил малышку и направился к выходу.

Остановившись возле нас, он наклонился к Маю:

– Ты оставайся здесь и охраняй. Если девочка проснется, никуда ее не выпускай. Она, конечно, сама выйти не должна, но мало ли что. Понял?

Пес поднялся, ткнулся носом сначала в мою руку, потом в ладонь старика, вошел в комнату и улегся у входа, заняв собой почти все свободное пространство. Потом оглянулся на нас и удивленно поднял лохматые брови: «Вы все еще здесь?»

Дед Тихон усмехнулся и, взяв меня за предплечье, вывел из спаленки. Затем плотно прикрыл дверь и устало опустился на один из стульев.

– Ну, вот пока и все, дочка. Теперь можешь отдохнуть, тебе надо выспаться. Вон зеленая какая! Если еще и тебя лечить придется, я точно не справлюсь.

– Не придется. – Я села рядом и уткнулась носом в такое надежное плечо. – Вы ведь нам поможете, да? Выгоните из Ники эту тварь?

– Я постараюсь, девонька. – Твердая шершавая ладонь легонько погладила меня по голове, цепляя мозолями пряди волос. – Тут вот какая закавыка получилась. Была бы Никушка обычным ребенком, я бы чертяку отправил к его бабушке довольно быстро. Но то, что завладело девочкой, подчинило себе и ее силу, все ее способности. И как теперь справиться со всем этим, не причинив вреда малышке, я пока не знаю.

– Не знаете? – Слезы опять забулькали в горле, вот привязались! – Но… как же…

– Я сказал – пока не знаю. Поживете здесь, я за девочкой понаблюдаю, покумекаю. Алексей-то приедет?

– Обязательно! Он просто сейчас далеко, во Владивостоке, но он прилетит ночью или утром. Я ему позвоню и скажу, где мы.

– Только ты это, дочка, повнимательнее будь, когда звонить станешь.

– В смысле? Вы что имеете в виду?

– Понимаешь, само по себе то, что вселилось в девочку, с Никушей ни за что не справилось бы, больно уж сильна малышка. Этому колдуну кто-то помогает, кто-то очень сильный. И этот кто-то постоянно воздействует на ребенка, поддерживая мысленную связь. А сейчас эта связь прервана. Светелка Никушина надежно защищена от любого зла, идущего извне. И зло, сидящее в девочке, наружу выбраться не может. Заметила, как его корежить начало?

Я молча кивнула.

– Ну вот. И тот, кто на дите снаружи влиял, сейчас уже ищет, мечется. Где он, кто он – нам пока неведомо, а вот он все о вас знает. Да ты и сама это прекрасно понимаешь, иначе не сорвалась бы с места перепуганной птицей, не дождавшись мужа. Потому и говорю – будь внимательнее, когда утром звонить Алексею станешь.

– Так вы думаете, что Лешку… что его могут ждать?!

– Могут, дочка, если они или он были рядом с вами. – Старик тяжело вздохнул и успокаивающе похлопал меня по колену: – А ежели он был далеко… Где, говоришь, ты с этим колдуном встретилась?

– Во Франции.

– О! Ежели лапы грязные из Франции тянутся, то пока они там прочухаются, Алексей уже давно здесь будет.

– Нет уж, я лучше ему сейчас позвоню и скажу, чтобы из аэропорта сразу сюда ехал! – Я выкопала из рюкзачка мобильный телефон и набрала Лешкин номер.

Вежливый женский голос сообщил, что мой муж временно недоступен. Дослушивать рекомендацию позвонить позже я не стала, сбросила вызов и начала набирать эсэмэс.

– Что, не получается? – Старик внимательно следил, как я трясущимися пальцами тыкаю буквы по макушке.

– Он сейчас, наверное, в самолете, телефон отключен. Я ему текстовое сообщение пошлю, чтобы, как приземлится, сразу мне позвонил.

– Ну, ты тут пиши, но недолго, спать пора. И я пойду, отдохну. Ежели что понадобится – зови.

Глава 33

Сон не шел. Сколько я его ни уговаривала, сколько ни подманивала вкусными обещаниями, зловредный Дрема лишь угрюмо сопел где-то в районе спаленки и пришлепать ко мне, чтобы лечь пушистым облаком на веки, отказывался категорически.

Ему, видите ли, мешало все: и дикое нервное напряжение этого длинного дня, и страх, точивший душу, словно червяк – яблоко, и даже слишком мягкая перина.

Цаца, в общем, капризная. Невозможность принять душ его, сон, оказывается, напрягает, и весьма. А меня, можно подумать, нет! Но знаешь, дорогуша, ожидать от лесного хутора удобств пятизвездочного отеля может только такой дебил, как ты. Вот.

Провокация удалась, на «дебила» сон немедленно обиделся и решил отомстить, наслав кошмар. Но ведь для того, чтобы кошмар наслать, к объекту мести надо приблизиться, верно? Что недотепа и сделал, стараясь двигаться бесшумно.

Едва ощутив прикосновение разобиженного пушистика к своим векам, я с облегчением отключилась. С кошмаром мститель просчитался, кошмара мне и наяву хватает, меня уже трудно чем-либо напугать еще больше.

Поэтому отключилась я качественно, даже из сети штепсель выдернула. А что может транслировать обесточенный телевизор? Правильно, темный экран.

Это, собственно, я и видела – ничего. Закрыла глаза – открыла глаза. Утром. От воплей, сопровождаемых глухим рычанием.

Ясно, Паскаль наш, понимаете ли, Дюбуа проснуться изволил. И, слышу, гневается, аж визжит.

Я, позевывая и потягиваясь, выкопала в сумке спортивный костюм, свежие носки, неспешно оделась, причесалась и только потом направилась к эпицентру шума.

Свечи, разумеется, давно погасли. Но даже их оплывшие огарки были, судя по всему, непреодолимым препятствием для колдуна. А может, этим препятствием являлся Май, поднявшийся во весь свой внушительный рост. Ирландский волкодав и так занесен в Книгу рекордов Гиннесса, как самый большой представитель собачьего племени, а наш песик был гигантом и среди сородичей. Когда же Маюшка сердился и, как сейчас, вздыбливал шерсть на загривке, зрелище, я вам скажу, не для слабонервных.

– Ты куда меня привезла, гадина?! – заверещал колдун, увидев меня. – И откуда взялся этот зверь? Он же сдох, я убил его!

– Ты тоже когда-то сдох, тебя убили, и что? – Я прислонилась плечом к дверному косяку и, стараясь выглядеть холодной и безразличной, рассматривала дочь. – И прекрати наконец визжать, ты нервируешь Мая. А он хоть и обожает Нику, но, как ты правильно заметил, зверь. Который прекрасно чувствует, кто желал и желает его смерти. Поэтому едва сдерживается. А твои визги для его чуткого слуха слишком болезненны. Или тебе рот скотчем заклеить?

Стоявшая на кровати девочка с ненавистью посмотрела на клокотавшего рыком Мая, потом на меня, шмыгнула носом и мрачно пробурчала:

– Не надо скотча.

– Так-то лучше. А насчет «куда привезла» – туда, куда надо, привезла. Здесь Мая от твоей гнили избавили, здесь и тебя из Ники выгоним. Думаю, ты уже ощутил некоторый, гм, дискомфорт. – И я обвела взглядом строгие лики, взиравшие с икон.

– Что? – На лице малышки появилась презрительная ухмылка. – Эти картинки? Да плевал я на них! Они – ничто по сравнению с силой лоа! А дискомфорт я действительно ощущаю, вот из-за этой штуки, – маленький пальчик указал на раздувшийся, явно не один раз побывавший в употреблении памперс. – Это унизительно, сними его немедленно!

– «Унизительно»! – Настал и мой черед дразниться. – Залез в тело маленького ребенка – терпи теперь все прилагающиеся к этому бонусы. И выбирай: либо новый памперс, либо горшок, который будет стоять вон за той ширмой, чтобы моя малышка не мучилась еще и от стыда. Ну, так как?

– Горшок, – мрачно сверкнула глазами девочка. – Фу, гадость какая! Скорее бы уже выйти из этого полудохлого тельца!

– В этом желании я с тобой абсолютно солидарна! – усмехнулась я и повернулась, чтобы выйти.

– Эй, ты куда? Не оставляй меня наедине с этим зверем!

– Привыкай. Тебе с ним частенько придется оставаться наедине, он – твой сторож. А я иду воды нагреть, чтобы вымыть Никину попку.

– А зачем ее греть? Отнеси меня в ванную и вымой.

– Вот ванны здесь как раз и нет. Банька – есть, но хозяин ее раз в неделю топит. А так – набрал воды из колодца, нагрел и помылся.

– В какую же дыру ты меня отвезла? И кто такой этот таинственный хозяин, который смог спасти пса? – В глазах ребенка мелькнул страх. Или мне это только показалось?

– Скоро узнаешь. Май, помнишь наш уговор?

Пес, не отрывая глаз от девочки, вильнул хвостом.

– Вот и молодец. Жди здесь, я сейчас.

– Подожди! – в голосе малышки зазвучали жалобные нотки. – Возьми меня с собой! Я буду слушаться.

– Нет. Запомни – из этой комнаты сама сможет выйти только Ника. Без тебя. Ты понял?

– Идиотка! – завизжал колдун, но угрожающий рык заставил его сменить тональность и перейти на свистящий, похожий на змеиное шипение, шепот: – Неужели ты еще не поняла – чем больше ты сопротивляешься, тем хуже придется твоей дочери и тебе с мужем. Я зол, очень зол. И когда я приду…

– Ага, придешь, – усмехнулась я и вышла из комнаты, бросив на ходу последний камень: – Ты прислушайся хорошенечко – ты же здесь один. Абсолютно один.

Ответа не последовало. В астрал, видимо, пошел, сообщников искать. Ну иди, иди. Дед Тихон свое дело знает. Таких сильных знахарей-ведунов, как он, не так уж много на Руси.

В смысле – на постсоветском пространстве.

Я спустилась по скрипучей лестнице и постучала в дверь, ведущую в комнату хозяина дома. Тихо. Ну конечно, старик давно уже поднялся, по хозяйству хлопочет.

Или хлопает, как правильно? Нет, все-таки хлопочет. Хлопать по хозяйству – как-то слишком уж фривольно получается, прямо деревенское эротик-шоу.

Я вошла в вотчину деда Тихона и осмотрелась. Неужели старик действительно спит в проходной комнате, места ведь в доме-тереме предостаточно! Охота ему, чтобы через его спальню туда-сюда шастали.

Видимо, охота. Никаких укромных комнатушек не обнаружилось, это действительно была спальня старика. Правда, его кровать пряталась за занавеской, но и все. Пройти мимо хозяина ночью, не разбудив его, довольно сложно, половицы, ведущие к выходу, как нарочно, охали и скрипели на все лады.

А может, так и было задумано? Для чего, вернее – для кого обустроены те две комнаты наверху?

В доме старика не было. Дышала жаром хорошо натопленная печь, на столе в большой комнате – буду звать ее гостиной – стояли тарелки, накрытые чистым льняным полотенцем, и кувшин с молоком. Привет от Марфуты.

Но завтрак – это потом. Сначала пробежка к одинокой будке на заднем дворе. Ох ты, а куртку-то свою я наверху оставила! Тупизна пернатая. А на ногах что? Правильно, тапочки. Диагноз подтвердился.

Причем окончательно и бесповоротно, когда я, впрыгнув в дедовы валенки и набросив на плечи его же полушубок, выпала на крыльцо и вспомнила, что Лешке-то я так и не позвонила! И от него звонка почему-то нет.

Полезла в карман джинсов за телефоном, и именно в этот момент диагноз подтвердился окончательно и бесповоротно. Потому что джинсы с телефоном остались наверху, в этом спортивном костюме карманов не было.

Ладно, сейчас быстренько сбегаю, с ветром поздороваюсь, и – звонить Лешке. А, надо же еще воду поставить греться. Но с этим, надеюсь, дед Тихон справится.

Насчет «быстренько сбегать» я, конечно, погорячилась, сделать это в огромных валенках мог только чемпион по бегу в мешках санатория «Ивушка». Но к ветру я сходила.

А на обратном пути обнаружила и хозяина лесного хутора, выходившего из курятника с наполненной яйцами миской. Ожидаемых проклятий вслед похитителю детей не неслось, в мире гламура и бомонда излишек малышни не приветствуется.

– Доброе утро, дочка! – улыбнулся дед Тихон, глядя, как я ковыляю в его валенках и полушубке.

А что, вполне достойное пугало получилось, в обозримом пространстве ни одной вороны не видно. Попадали, наверное, все. От смеха.

– Доброе утро!

– Как там Ника? Проснулась?

– Проснулась, буянит, – отрапортовала я, приблизившись. – Давайте помогу яйца нести.

– Да как-то сам всю жизнь справлялся, – усмехнулся старик. – Ты себя донеси лучше, не упади. Что, моя одежа приглянулась?

– Свою наверху забыла, вот и пришлось вашей воспользоваться.

– Ну, идем в дом, пора нам с колдуном познакомиться. – И дед Тихон направился к крыльцу.

– Только сначала надо воды нагреть. – Я потащила валенки, тулуп и себя следом.

– Зачем?

– Малышка описалась ночью, спала крепко. Ее надо вымыть. Но вы не волнуйтесь, постель сухая, Ника в памперсе была. Я специально надела, знала, что такое возможно.

– Надо – значит, вымоем.

– Ой, я сама, не надо смущать Нику, она ведь уже большая. С нее и так переживаний хватит.

– Ладно, только ты быстрее, завтрак стынет.

– Быстрее, боюсь, не получится, воду ведь еще нагреть надо.

– А вон, полведра горячей есть. – Старик подошел к печке и поднял белое эмалированное ведро. – Хватит?

– Хватит! – Я освободилась наконец от войлочных вериг и облегченно летала теперь по комнате.

Нет, не на помеле, в тапочках.

– Ты поднимайся наверх, а я следом пойду, только корыто в чулане найду. Только воду не хватай, я сам отнесу. – И дед Тихон направился к озвученному помещению.

– Еще чего! – проворчала я. – Не хватай! Да тут совсем немного, уж как-нибудь справлюсь.

И, подхватив приветственно булькнувшее ведро, потащила его в нашу с дочкой обитель.

– Вот же неслух какой. – Знахарь довольно быстро нашел корыто и топал теперь следом. – Дай понесу.

– Во-первых, не «какой», а «какая», – просопела я, поднимаясь по лестнице. – А во-вторых, не дам. Вы лучше скажите, почему у вас так странно расположен проход к этим комнатам наверху? Только через вашу спальню?

– Потому что так надо. Светелка верхняя как раз и обустроена для горемык, бесом одержимых. В округе знают, что я могу бесов изгонять, вот и привозят иногда.

– Понятно.

Глава 34

Вот и наше временное пристанище-прилежище. Я поставила ведро возле массивного стола в своей комнате и только сейчас обратила внимание на тишину, порхавшую вокруг нас.

Тишина обрадовалась вниманию и захлопала крыльями еще бесшумнее, выделывая при этом фигуры высшего пилотажа. Она что, надеется к «Русским витязям» пробиться? Так там с тишиной как-то не очень.

– Ты ж говорила, что Ника уже проснулась? – Дед Тихон с недоумением посмотрел на меня.

– Проснулась.

– Так чего тихо так? Я думал, тут крики да вопли, а тут – благодать.

– Ну, его в определенном смысле можно и благодатью звать, – усмехнулась я.

– Кого – его?

– Мая. Это он порядок на палубе навел. А то поначалу, когда Ника только проснулась, здесь такой визг стоял! Но мы с песиком товарищу все популярно объяснили, и, как видишь, он понял.

– Погоди-ка.… – Старик поставил корыто на пол, прислонив его к стене, и внимательно всмотрелся в плотно закрытую дверь спаленки. – Ты смотри, действует!

– Что, что? – закурлыкала я, заполошно метнувшись к знахарю. – Что действует?

– Изоляция на эту нежить действует. Я ж говорил тебе – поначалу над твоей малышкой словно воронка черная висела, вверх уходила основной частью. А нынче воронки нет, да и дышать мне легче стало.

– Неужели… – Я прижала ладонь к задрожавшим губам, сдерживая рвущийся на волю победный вопль.

– Нет, девонька, – лицо ведуна снова стало сосредоточенно серьезным, – ты не радуйся раньше времени. Колдун этот по-прежнему там, и он по-прежнему очень силен. Из светелки словно туман черный тянется, я слышу, как нежить поганая злобой сочится да яростью. Связь с помощничками я прервал, вот колдун и бесится.

– Ну-ка, – из комнаты послышался искаженный до неузнаваемости голос Ники, – иди сюда, покажись, герой.

– Я тебе не девка на выданье, чтобы показываться, тварь иноземная. – Старик еще больше построжел лицом, перекрестился и, вдохнув полную грудь воздуха, распахнул дверь.

И отшатнулся. Но через пару мгновений справился с собой и вошел в комнату. Я, как репей на хвосте у волка, не отставала.

После реакции ведуна я ожидала увидеть на кровати жуткое существо, похожее на героиню фильма «Экзорцист». Но там сидела, подтянув коленки к подбородку и враждебно сверкая глазами сквозь спутанные кудряшки, моя Ника. Вернее, Ника последних суток, с бездной в глазах.

Но дед Тихон-то еще с этой бездной не сталкивался, он видел малышку только спящей. А сейчас колдун бодрствовал. Или борзел? Во всяком случае, даже я теперь могла ощущать искрящийся злобой сгусток мрака вокруг девочки.

Запертая внутри этой комнатушки, не имеющая выхода на волю ночь сгущалась, ее концентрация давно превысила все предельно допустимые значения, став чем-то совсем уж запредельным.

Май, все это время, похоже, не двигавшийся с места, при виде нас облегченно плюхнулся на попу. Я погладила обезображенную шрамами голову:

– Спасибо, малыш, ты отлично справился. Отдохни.

– И лучше не здесь, – кивнул знахарь, не отводя взгляда от глаз Ники. – Он едва оправился, а ему придется и дальше сторожить эту нежить. Иди, Май, погуляй во дворе, а потом я тебя покормлю.

Пес радостно вскочил и вопросительно посмотрел на меня.

– Иди-иди, – я потрепала лохматые уши, – проветрись.

Дважды повторять не пришлось, через пять секунд когти зверя цокали по ступеням лестницы.

А в комнате продолжалось молчаливое противостояние. Впрочем, стояли только мы с ведуном, Ника сидела. Но молчали все.

А напряжение все нарастало, и я поняла, что борьба началась. Дюбуа сейчас проверяет возможности соперника. И, похоже, результаты проверки поганцу совсем не по душе. Фу ты, опять ерунду несу – откуда у него душа!

Я отбросила липкую ерунду, не желаю носить всякую гадость, и прерывисто вздохнула, обнаружив вдруг, что все это время стояла, затаив дыхание. И вроде тихо вздохнула, а прозвучало это в пульсирующей тишине так, словно паровоз пар выпустил.

Девочка вздрогнула и недовольно скривилась:

– Хватит сопеть, где, наконец, вода? Мне надоело сидеть в хлюпающем мешке, вымой меня и переодень! А потом есть буду, я проголодался! Я гостей жду, поэтому еды надо побольше. Слышал, старый хрыч? – Взгляд ребенка вернулся к знахарю, по-прежнему не произнесшему ни слова. – Пока я мыться буду, иди приготовь чего-нибудь. Или ты хочешь посмотреть на маленькую голенькую девочку?

– Тьфу, нехристь! – Деда Тихона аж передернуло от отвращения. – И откуда ты выполз, тать ночной? Зачем к слабому дитяти привязался? Или сил только на нее и хватает?

– Не придуривайся, старик, – криво усмехнулась девочка. – Ты прекрасно знаешь, что это не простой ребенок. И раз уж мне не удалось сделать ее своей преемницей, я заберу силу девчонки себе.

– Да кому себе?! – не выдержала я. – Ты же сдох там, в Сан-Тропе! И тело твое уничтожено! Или у тебя парочка зомби на такой случай всегда в запасе есть? И ты надеешься в эту пустую болванку, вернее, в болвана перебраться?

– Может быть, – хитренько улыбнулась девочка. – Может быть.

– Не может быть! – я окончательно пошла вразнос. – Слышишь?! Твои консервы тебя теперь не найдут, они тебя потеряли. Неужели ты сам этого не чувствуешь? Тебе никогда не выбраться отсюда!

– Что ж, – равнодушно пожал плечами Дюбуа, – не выбраться, значит, не выбраться. Поживу в гостях у дедули. А вы с ним будете меня обслуживать. В данный конкретный момент ты лично будешь мыть мне задницу.

– Я с удовольствием вымою попку моей малышки, – сквозь стиснутые зубы проговорила я, втаскивая в спаленку корыто и ведро. – А наш добрый хозяин тем временем подготовится надрать задницу тебе лично.

– Конечно-конечно, – с готовностью покивала головой девочка. – Иди, дедушка, готовься. И, главное, верь, что эти твои картинки, – кивок в сторону икон, – меня остановят.

– Так что ж ты здесь торчишь тогда? – усмехнулся ведун. – Ежели эти, как ты говоришь, картинки тебя остановить не могут, так иди погуляй.

– И пойду! – Девочка вскочила на ноги. – Меня ваш зверь не пускал, а вовсе не это!

– Посторонись-ка, Аннушка, – старик положил широкую ладонь на мое плечо. – Пусть детонька погуляет.

Детонька резво спрыгнула с кровати и потопала к дверям. Но, дойдя до границы, обозначенной огарками свечей, резко остановилась и схватилась за голову. Затем побледнела (хотя казалось – куда уж больше!) и упала на колени.

Я рванулась было на помощь своему ребенку, но знахарь удержал меня за плечо:

– Нельзя.

– Нике плохо, больно!

– Сейчас плохо и больно нежити, что внутри маленькой затаилась, а Нике-то как раз гораздо лучше. Ты не бойся, телу ее ничего не угрожает.

– Я ей угрожаю, я! – завизжал Дюбуа, держась за голову и раскачиваясь. – Я сейчас разобью девчонкину башку об угол кровати!

– А я тебя свяжу, – скучным голосом ответил знахарь. – Ну, как дела? Что гулять-то не идешь?

– Этого не может быть! – прохрипел бокор, отползая обратно к кровати. – Мои лоа сильнее!

– Сильнее, слабее…… – Дед Тихон повернулся, чтобы уйти. – Не о том ты сейчас говоришь. Пойми – никакие твои помощнички сюда не проникнут и тебя не найдут. Отстань ты от девчонки подобру-поздорову, а? Тебе же лучше будет.

– Это мы еще посмотрим, кому лучше, а кому хуже будет, – проворчал Дюбуа вслед старику и повернулся ко мне: – Мамуля, а где же наш дорогой папуля? Я так по нему соскучилась!

– Хватит кривляться, обезьяна! – Сердце на мгновение замерло – я ведь так и не позвонила Лешке!

– Фу, как некрасиво! – Точеный носик смешно сморщился. – Вы что имеете в виду, мадам, неужели мою первозданную, так сказать, внешность? Да вы расистка, мадам!

– Мадам реалистка.… – Я поставила корыто между кроватью и рядом свечей, вылила туда почти остывшую воду и подтянула к себе малышку. – И мадам знает, что еще пять минут пустопорожних препирательств, и кое-кто будет отмокать в холодной воде. Ну-ка, раздевайся!

– Раздень меня, мамочка, я сама не умею!

– Гамадрил хренов, – пробурчала я, стягивая с дочки отяжелевший памперс. – Не вздумай сопротивляться и мешать мне, понял?

– Не волнуйся, – хмыкнула девочка и полезла в корыто, – мне найдется чем заняться.

– Вот и отлично, – как можно беспечнее ответила я и тщательно намылила мочалку.

Хотя о беспечности и речи не шло, сплошная опечность и даже перепечность. Малышка действительно сидела тихо и мне не мешала. Но меня нервировали закрытые глаза и шевелящиеся губы ребенка, очень нервировали. Мне почему-то казалось, что Ника вовсе не стишок вспоминает.

Внезапно я поняла, что мне в этой комнатушке очень тесно и некомфортно. И чего я сюда корыто приперла! В моей спальне на столе было бы гораздо удобнее мыть ребенка. Да еще эти свечки дурацкие на полу! Старик, видно, совсем свихнулся, свечи на пол ставит! Он что, другого места не нашел, пень трухлявый?

Я ополоснула дочку из кувшина с чистой водой, завернула ее в большое полотенце и, отодвинув в сторону корыто, повернулась, чтобы отнести малышку в свою комнату. В душе словно взорвался перезрелый гриб-дождевик, оставив после себя темное облако спор. Спор злобы и раздражения. Это же надо додуматься – гостей в такую конуру загнать! А еще лекарем себя мнит, гнилушка! Я шагнула к двери, но внезапно в уши ввинтился пронзительный и чистый, словно осколок льда, крик: «Мама! Не слушай его, мама!»

И вонючие грязные споры зла вдруг куда-то исчезли, в голове и в душе посветлело, и я с удивлением обнаружила, что уже почти вынесла малышку за обозначенные ведуном пределы.

Почти. Но не вынесла.

– Спасибо, доча, – прошептала я в родное ушко. – Ты у меня умница.

– Дура она у тебя! – завизжал Дюбуа, пытаясь выпутаться из полотенца. – Вечно лезет, когда не просят! Не угомонится никак, дрянь!

Я усадила трепыхающийся комок на кровать.

– Сам угомонись. И учти – больше со мной такой фокус не пройдет, я быстро учусь. Посиди пока здесь, я за чистыми вещами схожу.

Не дожидаясь ответа, я подняла корыто с водой и вынесла его в свою комнату. Потом вылью в помойное ведро.

Так, сейчас быстренько одену малышку, и пора наконец отругать Лешку – чего он не звонит до сих пор?

За спиной скрипнула половица.

Глава 35

– Май, ты уже нагулялся? – Я, не оборачиваясь, продолжала копошиться в сумке.

Тишина. Не то чтобы я ожидала ответа: «Да, нагулялся, пора приступить к обязанностям». Но массивному зверю сложно передвигаться по дому бесшумно, если он, конечно, не бегемот. Вот тот – да, тот умеет, необычайно грациозное животное, у которого даже ноги плоские для того, чтобы удобнее было перепархивать с кувшинки на кувшинку.

Я медленно повернулась и немедленно захотела изобразить тургеневскую барышню. Нашла время для актерских этюдов? А если очень хочется побледнеть, томно взмахнуть руками и сбежать в уютный и совершенно безответственный обморок, послав к Едрене Фене все проблемы. Пусть она, Феня, и разбирается.

Но гражданочке Едрене давно уже осточертело заниматься чужими проблемами, поэтому она сменила имя с фамилией, став Даздрапермой Свинцицкой, и пишет теперь так любимые народом книги-инструктажи: «Как выйти замуж за олигарха, чтобы он ничего не знал об этом», «Сделай сам: сто прелестных вещиц из застиранных трусов», «Как избавиться от трупа за сорок восемь минут» – и так далее.

Поэтому с проблемами придется разбираться самостоятельно.

А проблема была большой, я бы даже сказала – гигантской. Хотя физически – всего лишь голопопая малышка трех лет от роду.

По лестнице, стараясь ступать тихо, кралась завернувшаяся в полотенце Ника. Как она смогла выйти?! Как?

Я ведь видела – граница держит колдуна! Или он разыграл перед нами спектакль?

Вся эта глубоко замороженная мысленная смесь брюссельской капустой перекатывалась у меня в голове, пока я с изяществом вышеупомянутого бегемота перепархивала со ступеньки на ступеньку.

Малышка, услышав за спиной стук да гром, поняла, что это вовсе не лягушонка в коробчонке приехала, а мамуля ее бегство обнаружила. И, больше не таясь, быстро зашлепала босыми ножками вниз.

– Ника, осторожно, упадешь!

– Отличная мысль, – пропыхтел Дюбуа, – сейчас попробую… Пусти, сука, пусти! Что б ты оглохла и ослепла, гадина! Но ничего, я теперь найду эту дыру и разберусь с каждым из вас!

Он ведь по уже сложившейся традиции не только визжал, он еще и пребольно щипался, а теперь и норовил укусить. Вы пробовали в темпе тащить вверх по лестнице брыкучую и щиплючую кусаку? Нет? И не пробуйте.

Влетев в комнату, я обнаружила причину побега. Моя работа. И жалкий лепет оправдания насчет пребывания по самую маковку в гипнотическом трансе к рассмотрению не принимается.

Когда я, булькая злобой в адрес хозяина дома, намеревалась вынести дочку из тесной спаленки, я отодвинула ногой корыто. А оно, в свою вредительскую очередь, свалило несколько закрепленных ведуном свечей.

В общем, благодаря бестолковой мне препятствие для колдуна было устранено. Чем Дюбуа немедленно и воспользовался.

И, между прочим, все еще не оставлял надежды повторить попытку, продолжая причинять мне боль. Мое лицо украсилось несколькими кровоточащими царапинами.

За дверью послышался дружный топот, и крохотная комнатка опять оказалась плотно набитой содержимым. Первым влетел искрящийся яростью Май. Шерсть на загривке пса вздыбилась, глаза опять пылали, клыки… Зубки нашего малыша вполне можно демонстрировать крупным планом в триллерах про монстров.

Увидев собачку, девочка моментально угомонилась и испуганно забилась в угол кровати. Я набросила на голышку одеяло и повернулась к вошедшему следом за Маем знахарю.

– Он сумел сбежать. – Виноватое шмыганье носом ситуацию исправить никак не могло.

– Это я уже понял. – Дед Тихон осмотрел мизансцену и, обнаружив упавшие свечи, укоризненно покачал головой: – Ну как же ты так, Аннушка!

– Я хотела бы сказать – нечаянно, – два шмыга и хлюп, – но это не будет правдой.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне больше нельзя оставаться с колдуном наедине. Он чуть было не заставил меня вынести его из комнаты. Понимаете, я в течение пяти минут буквально возненавидела вас! И, если бы не Ника, окончательно стала бы марионеткой этого урода. Но, как видите, кое-что ему удалось.

– Во-о-от оно как, значит, – задумчиво протянул старик, рассматривая злобно посверкивающую глазами девочку. – Недооценил я тебя, получается. Ну да ничего, учтем. На пса небось тоже морок наводить пытался, да?

Угрюмое молчание, прислонившись к мрачному сопению, нехотя подтвердило догадку ведуна.

– И, как вижу, с ним у тебя ничего не вышло, только еще больше животину разозлил. То-то же. А со слабой женщиной, матерью занятого тобой ребенка, почти получилось. Вот только сам ребенок тебе всю малину и порушил.

Соваться с возмущенным воплем «Я не слабая!» сейчас не следовало. Оскандалилась – стой и молчи. А еще лучше – одень наконец ребенка.

Старик тем временем убрал корыто, поставил на место свечи, снова зажег их все и тихо заговорил, восстанавливая, как я понимаю, статус-кво.

Май сторожевой копной сел у двери, а я вернулась в свою комнату за отобранными вещами. И за телефоном.

Который кретински-радостно сообщил мне, что в данный момент он – бесполезный кусок пластика. Связи не было.

Вот же гадство! Ночью ведь была! Да, понимаю, лес, глушь и все такое, но, во-первых, не такая уж и глушь, а во-вторых, раньше мы отсюда дозванивались без проблем.

Видимо, придется съездить туда, где есть бесперебойная мобильная связь. К трассе, например.

Я вернулась в комнатку с вещами Ники. Знахарь все еще работал. Он стоял, подняв лицо к иконам, глаза его были полузакрыты, губы шевелились, а пальцы протянутых к девочке рук вибрировали от напряжения.

И я вдруг увидела, нет – почувствовала, как от этих пальцев тянутся тоненькие лучики света, сплетаясь с потоками, льющимися из икон, и превращаясь в ажурное световое полотно.

Это полотно становилось все плотнее и опускалось все ниже и ниже. Казалось, еще немного, еще пара секунд – и оно опустится на мою дочь, закутает ее исстрадавшуюся душу, прогонит зло.

Но зло прогоняться явно не собиралось. И это я тоже увидела. Увидела сгущающийся вокруг Ники мрак, который по мере приближения света становился все темнее. А бездна в глазах ребенка – все беспощаднее.

– Не надейся, старый хрыч, – прошипел Дюбуа, – я никуда не уйду. Наоборот, я скоро приду за своей силой и за силой девчонки. Я нашел себя. Готовься. И прекрати этот цирк.

Но ведун не отвечал, он словно не слышал бульканья тьмы. А может, и на самом деле не слышал.

Ведовство продолжалось еще несколько минут, потом старик три раза перекрестился и открыл наконец глаза.

– Ну что, дочка, – он устало повернулся ко мне, – одевай ее, да будем завтракать. А потом мне надо кое-куда сходить.

– Надолго? – Я с некоторой опаской приблизилась к победно ухмылявшейся девочке.

– Как получится. Но ты не бойся, я заговор вокруг него усилил, он теперь ни на кого воздействия оказывать не сможет. Да и Май не позволит, верно?

Пес утробно клокотнул и оскалился. Впечатляет.

– Еду для Ники я сейчас принесу, покормишь ее здесь, а потом спускайся вниз, вместе позавтракаем и побалакаем.

– Я в туалет хочу! – Малышка брыкнула ногой, на которую я в этот момент натягивала колготки.

– Сейчас закончу и горшок принесу.

– Не хочу на горшок, хочу нормальный сортир!

– В моем, как ты говоришь, сортире ты, деточка, утонешь, – усмехнулся старик и вышел из спаленки.

– Так что выбирай – либо горшок, либо снова памперс, – закончила я фразу.

И процесс одевания тоже.

– Ладно, тащи свой дурацкий горшок, – проворчала девочка. – Очень уж противно с мокрой задницей ходить.

То ли знахарь действительно усилил защиту, то ли колдун опасался Мая, но попыток превратить меня в послушную марионетку больше не было. Процесс кормления принесенной стариком кашей прошел достаточно оперативно, поесть месье Дюбуа любил, причем гораздо больше Ники.

Закончив, я собрала посуду и спустилась вниз, оставив девочку наедине с лохматым охранником. Мобильный телефон прихватила с собой.

Старик, увидев меня, вытащил из печки чугунок с пшенной кашей и поставил его на стол.

– Садись, дочка, надо и нам подкрепиться да решить, что дальше делать будем. Каша упрела в печи, вкусная, я сейчас маслица добавлю – никакие ваши городские мюсли-шмюсли и в сравнение не идут.

– А я эти опилки, которые мюсли, терпеть не могу. – Я поставила грязную посуду на лавку возле печи и села за стол, с удовольствием наблюдая, как старик раскладывает по тарелкам янтарно-желтую, вкусно пыхавшую паром кашу. – Наша Катерина нам тоже каши разные на завтрак варит. Но, конечно, электродуховка и русская печь – это две большие разницы.

Позавтракали мы молча и поэтому быстро. Вместо кофе я выдула кружку парного молока и почувствовала, что теперь горы сверну. Или лес выкорчую. Или… Или… Посуду помою, вот!

Нет, с посудой я погорячилась, лучше уж лес валить. Вернее, из него, из леса, валить, чтобы с Лешкой поговорить. А то он там, наверное, уже по потолку бегает, человека-паука изображает.

– Спасибо за вкусный завтрак. – Я отставила кружку и поднялась из-за стола. – Мне пора.

– Ну-ка, сядь, торопыга, – проворчал знахарь, невесело усмехнувшись. – Далеко собралась? Ты же слышала – мне уйти надо, что, Нику одну оставим?

– Почему одну, она же с Маем. Да я ненадолго, к трассе смотаюсь на джипе и обратно.

– Зачем?

– Леше позвонить. Здесь почему-то связь пропала. Ночью была, а сейчас нет.

– Погода портится, – кивнул старик в сторону окна. – Метель скоро начнется, вот и барахлит связь. Ладно, съезди, только быстро, а то заблудишься еще в метель. Видимость будет очень плохая, так что поторопись.

– А вы как же? Пешком, в метель?

– Мне не впервой, к тому же я тут каждое деревце знаю, вслепую дойду.

– А кстати, вы-то далеко?

– За помощью. Одному мне твой колдун не под силу.

Глава 36

Не знаю, где там старик рассмотрел приближающуюся непогоду? По-моему, погода ничем не отличалась от вчерашней – серенькая мглистость.

И сырость, температура депрессивно стекала к нулю. Я зябко поежилась, все-таки в плотных джинсах гораздо комфортнее в такую погоду. Спортивный костюм со мной согласился и немедленно надулся. Нет, не в том смысле, не воздухом, это же не спасательный плотик. Костюм обиделся на то, что его, предназначенного для ношения в тепленьких фитнес-центрах, наперли и выперли в зимнюю гнусь.

И, мстительный паршивец, греть мою филейную часть решительно отказался, а она, между прочим, мерзла больше остальных частей и частичек, скрытых под курткой. А уж когда я, забывшись, плюхнулась на выстывшее за ночь сиденье джипа, настал звездный час спортивного костюма! Вернее, штанов – попа мгновенно окоченела и задорно позванивала, пока я включала печку на полную мощность.

Из дома вышел дед Тихон, экипированный, в отличие от меня, по погоде. Он сходил в сараюшку, вынес оттуда лыжи и, оставив их на снегу, повернулся ко мне:

– Я сейчас ворота открою, а закрывать не буду. Когда вернешься, тогда и закроешь. Ты ведь ненадолго?

– Нет, я буду на телефон смотреть. Как только связь появится, так и остановлюсь.

– Ты лучше на дорогу смотри, не то остановишься у ближайшего дерева, – проворчал старик, направляясь к воротам. – Я к вечеру буду.

– К вечеру?! – Я с трудом удержалась от желания выскочить из джипа и вцепиться в полу дедова полушубка. – А как же… Как же мы с Никой? Ведь колдун…

– Ты не бойся, дочка. Постарайся пока не оставаться с Никой наедине, без Мая, да и вообще, поменьше находись рядом.

– Но как же моя малышка?

– Она сейчас все равно не сможет с тобой говорить. Нежить хоть и слабее стала без подпитки, но все равно сильна. А я постараюсь побыстрее вернуться с помощью, боюсь, колдун все-таки успел дать о себе знать.

– Ну и что? Он же все равно понятия не имеет, где находится. Или вы думаете, помощники будут его пеленговать, как работающий передатчик? Тем более что контакт был недолгим!

Если честно, я не столько знахаря, сколько себя убеждала-успокаивала.

– Не знаю, девонька. – Дед Тихон, открыв ворота, вернулся к брошенным лыжам и, кряхтя, склонился над ними. – Что он может, чего не может – не знаю. У нас тут зло привычное, нашенское, а тут – чужое все, непонятное. Но, как видишь, и африканская нежить водицы крещенской да икон намоленных боится. Свет – он повсюду свет, какому бы богу ты ни молился. Так что отправим мы этого беса к хозяину его рогатому.

– Хотелось бы побыстрее.

– Ладно, поезжай, да сама не задерживайся. Обедать соберетесь – в печке чугунок с картошкой, в сенях капустки квашеной возьми, грибков соленых.

Я взяла телефон в левую руку и тронула джип с места. При свете дня колея, оставленная ночью, заблудиться не даст. Да и совсем уж медленно тащиться не надо, никаких ям и колдобин на пути, насколько я помнила, не было.

Поэтому ехала я довольно быстро, и периодическая проверка связи мне совершенно не мешала.

Вот только связь возвращаться не спешила, пришлось доплюхать практически до самой трассы, прежде чем в окошечке мобильного телефона появился долгожданный значок оператора.

Я немедленно остановила машину и набрала Лешкин номер. Один гудок, два, три… Почему он не берет трубку? Семь, восемь, девять… гудки становились все громче, превращаясь в оглушающий звон. Пока не взорвались сбросом.

«Абонент не отвечает», – язвительно сообщил телефон, в очередной раз поражаясь ослиному упрямству хозяйки. Ты что, сама не слышишь?

Интересно, и куда господин Майоров телефон забросил? Никаких других объяснений я к себе близко не подпускала, хотя они безобразной толпой тусовались вокруг джипа, прилипая гнусными физиономиями к стеклу. А ну, кыш, уроды! Пошли вон!

Я раз пять набирала родной номер, пока монотонное завывание гудков не просверлило сквозную дыру в моей голове. В которую, сопя и толкаясь, немедленно полезли непонятно каким образом проникшие в салон жуткие мысли и кошмарные предположения.

Зажимать уши и вопить «Ла-ла-ла!», чтобы заглушить бедлам, я не стала. Вернее, не успела, телефон замурлыкал долгожданную мелодию. Ну вот, явился наконец! Объяснение насчет заброшенного телефона горделиво влезло на стул и приготовилось читать стишок. Я торопливо нажала кнопку ответа:

– Лешка, ну где же ты был?

– Там же, где и сейчас, – ответил совершенно незнакомый мужской голос. Обычный такой, спокойный и безмятежный. – У нас. Он немножко занят и не может разговаривать.

– Кто это? – Если мой собеседник ожидал истерического кудахтанья, оправдывать его ожидания я не собиралась. Я вообще дама не очень послушная, а сейчас – тем более. – А, знаю. Ты спер мобильник и обнаглел настолько, что решил ответить на вызов.

– Забавно, – хмыкнул незнакомец. – Впервые встречаю подобный экземпляр. Но в одном ты права – я решил ответить на вызов. На вызов, который ты посмела бросить мне, вмешавшись в мой бизнес.

– Сударь, да вы бредите, – сухо констатировала я, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда и куда я еще успела вляпаться. – Мне даром не нужен ничей бизнес, у меня и так все в порядке.

– Ну еще бы, – хмыкнул собеседник, – при таком-то муже! Вот и сидела бы дома, а не шлялась по окрестностям. Собачку она пожалела! А кто теперь пожалеет твоего звездуна? Мои парни очень разозлились и, пока я успел их остановить, слегка подпортили ему табло, да и с зубами проблемы.

– Слушай, хватит выеживаться, говори – кто ты и что тебе надо? – процедила я, с трудом удерживаясь от желания высказать собеседнику все, что я думаю о тех, кто смеет задевать моих близких. А также со вкусом описать их родословную и ближайшие перспективы. К сожалению, пока нельзя. Пока.

– Я – хозяин заведения, которое на днях разгромили по твоей вине. И хотя та точка была не единственной, но потеря для моего бизнеса довольно ощутимая, поскольку там были собраны лучшие бойцы. Я давно бы уже вернул всех, занимайся этим делом родная милиция, но по твоей милости дело на контроле у типа из ФСБ, и мои люди ничего сделать не могут.

– Понятно. – Я с шумом втянула воздух, стараясь успокоиться и не дать голосу задрожать. – Организатор подпольных собачьих боев собственной гнусной персоной.

– Не хами, дамочка, – голос собеседника похолодел. – Не забывай – у нас твой муж. Я, когда узнал, чья жена та дура, что влезла в мои дела, немного успокоился. Есть кому возместить мне материальный ущерб. А может, и моральный, посмотрим. Я хотел, правда, девчонку вашу позаимствовать, так проще, но ты ее куда-то увезла. Мой человечек видел, как вы садились в машину, но проследить за вами не смог. Я решил, что вы скоро вернетесь, и оставил несколько ребят караулить у вашего дома. Вас не было, и я позвонил на ваш домашний номер. Ответила какая-то курица, сказала, что хозяйка уехала на несколько дней. Я уже собирался снимать ребят с точки, но тут они сообщили, что из подъехавшего такси выбежал Алексей Майоров собственной персоной, один, без охраны и сопровождения, и направился к дому. Сама понимаешь, этот шанс я не упустил. И теперь твой звездун, правда слегка подпорченный, у меня в гостях. Подвал, конечно, мало похож на номер люкс, но ничего, потерпит.

– Чего ты хочешь?

– Неужели не понятно? – искренне удивился собеседник. – Денег, конечно. Я тебе – мужа, ты мне – полмиллиона баксов. По-моему, вполне равноценный обмен. И не вздумай звонить своему дедушке из ФСБ, ясно? Он, конечно, может выяснить, кому ты наступила на любимую мозоль, но ничего доказать не сумеет. Этот телефон – твоего мужа, наш разговор ты вряд ли успела записать, а со всем остальным мои адвокаты справятся. Я же тем временем буду медленно отрезать от твоего мужа кусочки. Установить местонахождение Алексея Майорова твой генерал не сможет, это я тебе гарантирую.

– Слушай, я сейчас очень далеко от города, у меня проблемы с ребенком…

– Меня это не интересует.

– Допустим, я найду деньги. Конечно, не наличные…

– Э нет, так не пойдет!

– Я понимаю, что ты привык к чемоданам с наликом, но это невозможно! К тому же, если ты такой крутой бизнесмен, у тебя не может не быть счетов на каких-нибудь Каймановых островах.

– Предположим.

– Так, может, хватит заниматься ерундой? Да и обмен осуществить будет гораздо проще, ты привозишь в указанное мной место Алексея и ноутбук, я в твоем присутствии перевожу деньги с нашего общего счета на указанный тобой, ты убеждаешься в поступлении денег и убираешься туда, откуда пришел, оставив нас в покое. Я не думаю, что тебе нужны лишние проблемы, убивать нас ты не будешь. Потому что в этом случае тебе не избежать встречи с тем самым генералом ФСБ, я приму соответствующие меры, гарантирующие доставку ему нужной информации в случае нашей смерти. – Я импровизировала на ходу, соображать в подобном смертельном цейтноте очень трудно. И… у них Лешка.

– Что ж.… – Собеседник какое-то время молчал, переваривая услышанное. Наконец, если судить по утробной отрыжке, переварил и продолжил: – А ты умная баба, не ожидал. Только зачем в таком случае нам ты? Мы заставим твоего муженька перевести нужную сумму, и чики-пуки. Правильно?

– Неправильно.… – Только бы не сорваться! – После некоторых событий Алексей устроил все так, что снять крупную сумму со счета мы можем только вместе. Ни он, ни я в одиночку распоряжаться деньгами не можем.

– Не врешь? – Мафиози задумался. – Хотя в этом есть смысл. Ладно. Где будем меняться?

– Там, где я сейчас нахожусь. Это лесной хутор неподалеку от… – Я назвала ближайший городишко, а также, в расчете на дебилов, ближайшую деревню, где все знали деда Тихона.

– Хутор? Это хорошо, место действительно уединенное. Стоп! Ты что меня, совсем за лоха держишь? Что мешает тебе пригласить ребятишек твоего генерала? В лесу спрятаться очень легко! О, я понял. Есть ведь та курица, что по телефону отвечала. Сейчас мои ребятки быстро сгоняют к вам домой и пригласят бабаньку в гости. Она и будет моей гарантией того, что ФСБ участия в нашем деле принимать не будет. Или тебе плевать на прислугу?

– Не суди по себе. – Ну вот, еще и Катерину подставила! Что же делать? С одной стороны – бандиты, похитившие Лешку, с другой – мерзкий Дюбуа. Как же мне столкнуть их лбами? Ведь это максимально эффективное решение двух проблем. Вернее, они либо ослабят друг друга, либо одна из проблем решит другую.

Глава 37

– Ну, что замолчала?

– Думаю вот, как же мне тебя убедить, что генерала звать я не буду.

– Чего убеждать, ваша прислуга будет гарантией.

– Понимаешь, у Катерины слабое сердце…. – Враки, конечно, но надо же попробовать! – Она может не выдержать твоего «приглашения в гости». Давай так договоримся. Ты ведь не один в бизнесе, верно? И ко мне поедете явно не всем коллективом. Если я обману тебя и сдам ФСБ, нам с Лешкой придется скрываться уже от твоих друзей, так же, как в случае твоего неспортивного поведения тебе придется прятаться от генерала. И о гастролях Алексею Майорову можно будет забыть. Оно нам надо? А вот отданные тебе полмиллиона долларов восстанавливать надо, верно? Поэтому и твоя, и наша спокойная жизнь в будущем зависит от джентльменского поведения, и твоего, и моего.

Собеседник молчал. А я пока пыталась разжать сведенный судорогой кулак, потому что из-под ногтей, впившихся в ладонь, сочилась кровь. Но боли я не чувствовала, нервное напряжение было лучшей анестезией. Ну давай же, гад такой, решайся! Да, моя версия напоминает сшитую нерадивой участницей кружка «Веселая тряпка» куклу – шита белыми нитками, и изо всех дыр лезут куски синтепона. Но времени на произведение искусства с тщательно прорисованным личиком нет. Ты, главное, явись сюда вместе с Лешкой, а мы с дедом Тихоном что-нибудь придумаем. Вызывать же Левандовского я и на самом деле не собиралась. Из-за Дюбуа. С бандитами справиться проще, там достаточно грубой силы. А вот с черным колдуном вуду так не получится. Может, я и перестраховываюсь, не знаю, но подставлять всю семью Левандовских под удар бездны не хочу. Достаточно, что на ее краю балансирует моя семья.

– Хорошо, к вечеру будем. Как подъедем – позвоню, – буркнул наконец бандюган и отключился.

Теперь можно попробовать дышать. Если получится.

Мотор тихо урчал, печка была на бэк-вокале, ребята пели привычно и слаженно. И только я нарушала ритм автомобильной жизни, потому что даже дышать равномерно все еще не могла. Из груди рвались судорожные всхлипы, прорывавшиеся лишь тогда, когда от недостатка кислорода в глазах начинало темнеть.

На переднем сиденье уныло таял снеговичок, еще недавно имевший вполне человеческий облик. Ручки у него, у снеговичка, были, ножки тоже наблюдались, да и голова присутствовала. А сейчас все это оплыло в бесформенный сугроб.

Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!!! Сколько можно, господи?!! Сколько?!!

Заткнись. Хватит. Иначе растечешься бесполезной лужицей протоплазмы, а лужа помочь никому не в состоянии. Не забывай – вечером явятся братки за своими деньгами, а ты даже не знаешь, где сейчас помощники Дюбуа, с которыми ты собираешься столкнуть отечественную мафию. А значит, надо срочно возвращаться и принять соответствующие меры. Какие? Колдун должен привести сюда свою камарилью.

Вот только сформирую сейчас из кучи талого снега ручки, ножки и, главное, голову. А то она у меня в первую очередь тупо упала в ступор, не перенеся дикого напряжения.

Но оплывший сугроб возвращаться в первозданное состояние не желал, ведь существование бессмысленной кучи гораздо безоблачнее. Стекаешь себе потихоньку.

В общем, дух позорно проигрывал плоти. Вот ведь свинство какое! Хоть бы помог кто, заглянул, к примеру, в окошко джипа, ржать начал, пальцем тыкать. Мне нужен волшебный пендель! Или хотя бы простой, но поувесистее.

И пендель не замедлил явиться. В виде вибрирующей трели телефонного звонка. Так, надо все-таки напрячься и срочно превратить протоплазменные ложноножки-ручки-голову в настоящие, чтобы было чем взять трубку и к чему поднести.

Телефон пел, я пыхтела. К счастью, тот, кто мне звонил, оказался настойчивым и дождался возобновления моей умственной и физической активности.

Я наконец смогла подгрести к себе отброшенный телефон, который, обидевшись, забился под педаль газа. Согласитесь, орудовать псевдоподиями в таком неудобном месте довольно проблематично. Но в итоге я справилась.

– Да, слушаю.

– Это снова я, – «обрадовал» мафиозный босс. – Решил, на всякий случай, дать тебе с муженьком поговорить, чтобы не думала, что я блефую. Говори. Я кому сказал! – Звук удара, от которого сердце на мгновение умерло. – Не молчи!

– Лешка! – закричала я. – Не бойся за нас! Мы у деда Тихона! Все будет хорошо, ты слышишь?

– Да, – с трудом выговорил родной голос. – Зачем? Зачем ты рискуешь собой и Никой? Неужели не понимаешь – эти сволочи не оставляют свидетелей…

И снова – убивающий сердце звук удара, а потом – грохот падения.

– Эй! – заорала я в трубку. – Немедленно прекрати! Мне не нужен изуродованный труп, мне нужен живой и максимально здоровый в сложившейся ситуации муж!

– Ладно, – проворчал псячий мафиози. – Меньше бы языком трепал – здоровее был бы. Уведите его! Надеюсь, ты умнее и понимаешь, что мне, как и тебе, невыгодно нарушать наш договор.

– Да, конечно. Жду вас вечером.

– Нет, вечером не получится, у меня тут дела еще кое-какие есть. Мы приедем завтра утром. – И он снова отключился, не заморачиваясь вежливым «всего хорошего».

Я тоже хочу! Отключиться. И пусть проблемы, как синяки, постепенно исчезнут сами.

Но, к сожалению, это были не синяки, а кровавые раны, которые требовали хирургического вмешательства. А у хирурга должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова. Или это у чекиста? А у хирурга должны быть твердые, без тремора руки? Но ведь не грязные же! Ладно, неважно, главное – суть: холодная и ясная голова.

А как этого добиться, если там, в голове, опять визг и какофония? Причем фонит кака неслабо.

Скорее всего, существуют и другие, более изящные и продуманные методы остудить голову, но с соображением у меня сейчас не очень. Поэтому действовала просто и незатейливо: вылезла из джипа и воткнула голову в ближайший сугроб.

На мое счастье (а дуракам, как вы знаете, везет), сугроб состоял только из снега, никаких сюрпризов в виде валуна, пня или замерзших медвежьих фекалий внутри не было.

Между прочим, помогло. Оказалось, что охлажденный мозг соображает гораздо лучше кипящего.

Если несколько минут назад я жалела, что вокруг никого нет, но теперь мое одиночество меня вполне устраивало. Как бы вы отреагировали, увидев торчащую из сугроба нижнюю половину человека? Ой, не надо про вызов врача и немедленный порыв помочь бедняге! Вытащили бы мобильник и сфотографировали либо сняли на видео эту необычную инсталляцию.

А так я могла охлаждать соображалку до нужной кондиции, не опасаясь попасть на You Tube.

О том, что нужная кондиция достигнута, мне дзынькнули нос и уши. Прямо как в микроволновке!

Я вынула себя из сугроба и осторожно прикоснулась к сигнализаторам. Ага, на месте, не отломились, как сосульки. А что приобрели пикантный фиолетовый оттенок, так это даже хорошо. Люблю буйство красок!

Зато буйства мыслей не люблю. И они, мысли, сейчас сидели по местам, съежившись и клацая зубами от холода. Орать, визжать, хлопать крыльями и сталкиваться лбами им резко расхотелось.

Вот и славно, появляться будете, когда позову.

Я вернулась за руль своего вездехода, включила зажигание и развернула джип, чтобы ехать обратно. Там же ворота настежь, еще забредет кто ненужный, а собака в доме. И вообще, надо Марфуту проведать, корове ведь скучно и одиноко…

Так, голубушка, хватит филонить! Тоже мне хлопотуха нашлась! Ты еще попробуй к корове с подойником сунуться, мигом копытом в лоб получишь. Все, что угодно, готова делать, лишь бы не думать о происходящем.

А происходящее, между прочим, происходит все быстрее. И сильнее. И страшнее. И времени на рефлексию нет. Его, времени, тебе выделили жалкую горсточку. До завтрашнего утра, меньше суток. Иначе…

К чертям собачьим всякие иначе!

Надо действовать, понятно?

Вечером должен вернуться дед Тихон с помощью. Значит, с подельниками колдуна будет кому справиться. И пора сообщить им местонахождение их цели. Пусть явятся и разберутся с бандитами отечественного, так сказать, производства. Надеюсь, после их «беседы» справиться и с теми, и с другими будет проще. И бокора удастся наконец уничтожить. Интересно, а где находится его смерть? В яйце, как у Кощея Бессмертного? И если да, то в каком именно? Что оборвать-то, чтобы он подох окончательно?

Надеюсь, скоро узнаю.

Глава 38

Я оставила джип на вытоптанном им месте и, позванивая мгновенно застывшими в спортивных брючатах коленками, помчалась сквозь усиливающуюся метель к воротам.

Дед Тихон должен не на хуторе сидеть, а наш гидрометеоцентр возглавлять. Точно ведь предсказал. Пока я ехала обратно, пробные одиночные выстрелы снега превратились в ураганный огонь.

Мне с трудом удалось закрыть ворота. Во-первых, мешал сильный ветер, а во-вторых, за каких-то пятнадцать минут у раскрытых створок намело вполне приличные сугробики, которые активно мешали створкам закрыться.

Но я справилась. И, задвинув засов, устало привалилась спиной к надежным и прочным бревнам.

Но надолго приваливаться не стоило, иначе кое-что грозило отвалиться. К тому же метель усиливалась, а вот видимость катастрофически ухудшалась. Нет, заблудиться внутри двора, конечно, сложно, но побродить кругами, натыкаясь на все, что угодно, кроме крыльца дома, очень даже можно. Это я умею. Топографический идиотизм называется.

Поэтому расстояние от ворот до дома я преодолела с рекордной скоростью и облегченно нырнула в теплое пузо дома.

Понятия не имею, как устроен у деда Тихона обогрев, но у него зимой всегда очень и очень тепло. Гораздо теплее, чем в большинстве осчастливленных центральным отоплением городских квартирах. И, раз он мне перед уходом никаких ценных указаний по поводу дров или чего там еще не оставил, значит, мне до вечера можно не беспокоиться.

А вот о том, чтобы сменить намокшие от снега штаны, побеспокоиться следовало, очень уж некомфортно. Так, куртку – на вешалку возле печки, пусть сохнет, мокрые портки туда же, мужчин в доме пока нет, можно и в нижнем белье наверх допрыгать.

Отсыревшие ботинки пристроились у подбрюшья печи, и я, стащив носки, с удовольствием сунула ноги в уютные нагретые тапочки. Теперь можно и в опочивальню.

Наверху было подозрительно тихо – ни возмущенных воплей колдуна, ни рычания Мая. Надеюсь, они все еще там?

Глупо, наверное, но врываться в комнату дочери без штанов мне не хотелось. Наверное, потому, что глазами Ники на меня смотрел Дюбуа? А у него в свое время разные желания в отношении меня появлялись.

Я быстренько натянула джинсы, сухие носки и только потом распахнула дверь спаленки.

Все оказались на месте. У входа вытянулся во всю длину Май, при моем появлении исполнивший барабанное соло хвостом. Ники на кровати не было, но за ширмой слышались возня и позвякивание. Все ясно, могучий бокор на горшке пребывать изволит.

– Явилась? – послышался недовольный голос. – Ну, и где шлялась? Оставила ребенка наедине со зверюгой и ушла! А если бы он твою доченьку порвал?

– Порвать – не порвал бы, – я присела на корточки и потрепала лохматые уши пса, а напугал, вижу, до у… Сильно, в общем, напугал, да? Туалетной бумаги хватит?

– Невероятно смешно, просто рыдаю от смеха. – Подтягивая на ходу колготки, девочка вышла из укромного уголка и остановилась возле самой границы, образованной свечами. – Мне тут скучно. Хочу гулять.

– Хоти себе на здоровье, – пожала плечами я, поднимаясь. – Ты же слышал – пока ты не оставишь мою дочь в покое, отсюда тебе не выйти.

Малышка, заложив руки за спину, внимательно разглядывала меня снизу вверх. Ничего более жуткого и омерзительного в моей жизни еще не было: милое, родное личико дочери, на котором медленно проявляется похотливое выражение.

– Жаль все-таки, – гнусная ухмылка превратила детскую рожицу в нечто совсем уж инфернальное, – что я не трахнул тебя тогда, в Сан-Тропе. А ведь мог!

– Раньше сдох, – процедила я, не позволяя себе отвести глаз, хотя это было все труднее и труднее.

– Как видишь, не до конца. А вот довести до конца то, что собирался сделать там, прежде чем убить тебя, я готов.

– Не доведешь.

– Почему?

– Не до чего будет доводить.

– В смысле?

– В смысле – нечем.

– А-а-а, ты об этом! Ну что же, я люблю, когда женщина сопротивляется.

Все, не могу больше! Это за пределами добра и зла, за пределами разума!

Я молча развернулась и вышла из комнаты. А в спину контрольным выстрелом ударил звонкий колокольчик дочкиного смеха.

Солнечного, радостного, заливистого…

Сил едва хватило на то, чтобы плотно закрыть дверь и добрести до кровати. Да, я не стойкая революционерка Клара Цеткин, и даже не Роза Люксембург. И у меня иногда случаются приступы буржуйской слабости. После которых глаза превращаются в щелочки, а нос распухает до неприличных размеров.

Но зато я умею плакать очень тихо. А когда плакать тихо стало получаться все труднее, я выбежала из комнаты и ссыпалась по лестнице вниз.

За окном выла вьюга, перед окном – я. И у меня, замечу без ложной скромности, получалось гораздо лучше, вьюга ведь не умеет причитать и ругаться. А я умею.

В общем, нарыдавшись до икоты и окончательно утратив сходство с паспортом, я почувствовала невероятное облегчение. Вместе со слезами ушли страх, горечь, обида, непонимание, жалость к себе и прочие расслабляющие штучки. А то, что осталось, закалилось и стало еще прочнее.

Теперь я справлюсь.

Чужой голос

Унес эхо – забывай.

Немой холод

Сковал лето – уезжай.

Постой, время,

Возьми тени – забирай.

Следы боли

Песком света – засыпай.

Песка нет, но есть снег. И его становилось все больше, он засыпал серость и слякоть, накрывая их чистым белоснежным покрывалом. И прекращаться явно не собирался, за окном продолжалась вьюжная карусель.

Поистерить, что ли, пометаться по комнате, сшибая дедову меблировку? Ведь знахарь, моя единственная надежда, теперь вряд ли вернется, как обещал, вечером, слишком уж метет. И если он не появится до появления банды…

Ничего, придумаю что-нибудь.

Так, пора покормить ребенка. Я отодвинула заслонку печи и вытащила все еще теплый чугунок с картошкой. Положила в глубокую керамическую миску несколько рассыпчатых клубней, полила их пахучим домашним маслицем, в другую тарелку аппетитной горкой легла празднично украшенная клюквой хрусткая квашеная капустка. Вилку брать не буду, обойдемся ложкой.

Полотенце – на плечо, миски – в руки, внушительную краюху хлеба для Мая… Гм, а куда ее пристроить, в зубы, что ли?

Пристройкой украсилась тарелка с капустой. Ничего, несколько хлебных крошек вкус не испортят.

Теперь вдох-выдох, тщательно застегнуть защитный противоколдуновый скафандр и можно идти.

Мое новое изобретение – мысленный противоколдуновый скафандр – очень напоминал костюм противорадиационной защиты, даже гермошлем имелся. Пусть неуклюже, зато надежно, ментальная радиация в моем случае в разы превышала предельно допустимые значения.

Помогло. Колдун, увидев меня, оживился, спрыгнул с кровати, на которой сидел, и ляпнул очередную мерзость. Но мерзость до меня не долетела, коровьей лепешкой ляпнувшись на пол. Ляпов становилось все больше, но пробить мою защиту Дюбуа не смог.

Я, абсолютно не реагируя на вонь бокора, вручила пайку нетерпеливо переминавшему лапами Маю, молча поставила еду для Ники на край кровати, развернулась и вышла.

Дюбуа что-то орал мне вслед, но что – не знаю. И знать не хочу. Приличным дамам общаться со столь невоспитанными типами не рекомендуется. Пойду лучше на носовых платочках монограммы вышивать.

Ах да, совсем забыла – платочков подходящих, из тончайшего батиста, у деда Тихона нет, а на портянках монограммы вышивать в Смольном не учили.

Придется заполнить время до вечера чем-нибудь другим. Для начала сама поем, потом пошуршу по дому, поищу что-либо стреляющее. Нет, рогатка и трубочка для плевков жеваной бумагой не подойдут, пусть даже и не пытаются приблизиться. Необходимо, причем жизненно необходимо, оружие посерьезнее. Дед Тихон все-таки охотник, у него должны быть ружья и патроны. И хотя нас с ружьем друг другу не представили, с пистолетом я ближе знакома, но, думаю, разберусь, что к чему.

Да, знаю, без хозяина шарить по дому нехорошо, а кому сейчас хорошо-то? Думаю, дед Тихон сердиться не будет.

К семи часам вечера на столе были разложены результаты обыска: три ружья разного вида и размера, одно из них было даже с оптическим прицелом; пять коробок с патронами нужного, надеюсь, калибра. Так, кажется, называется соответствие объема талии патрона диаметру дырочки? Ой, вот только умничать не надо, сама знаю, что у ружья не дырочка, а дуло. Но мне это слово не нравится, я туда дуть не собираюсь. «Ствол», кстати, тоже звучит не гламурно.

Впрочем, весь этот арсенал сидел пока на скамейке запасных, поскольку я, повизгивая от радости, вертела в руках тяжеленький «ПМ». Обойма была полнехонька, парень – тщательно смазан и полностью готов к труду и обороне.

Не знаю, откуда у старика пистолет Макарова, мне все равно, главное – он есть. И с ним я дружу.

Зачем мне вообще оружие? Глупый вопрос, учитывая жизненные приоритеты завтрашних гостей. Я почему-то сильно сомневалась в том, что псячий мафиози является действительным членом клуба джентльменов. Больше чем уверена, что он собирается, во-первых, заставить меня перевести на его счет не полмиллиона долларов, а все наши деньги, во-вторых – переписать на него наше имущество, думаю, и нотариус завтра будет в группе сопровождения. А поскольку все это в мои планы не входит, они, мои планы, ограничиваются прибытием сюда одновременно обеих банд – и криминальной, и магической. Предсказать, как станут разворачиваться события, я не могу. Может, сразу хлопнутся уродливым ковром, а может, будут садистски медленно разворачиваться змеиной дорожкой. Но оружие мне понадобится, думаю, при любом варианте.

Я посмотрела на часы, потом – за окно. Ни там ни там ничего хорошего не наблюдалось. Четверть восьмого, метет по-прежнему. Попытка приоткрыть входную дверь и высунуть наружу нос закончилась предсказуемо – снежным щелбаном в этот самый нос. Рассмотреть ничего не удалось. И никого – тоже. Я одна.

Глава 39

Ну что ж, не в первый раз. Пора приступать к плану А.

Я быстренько приготовила на маленькой двухконфорочной электроплитке, имевшейся в хозяйстве старика, омлет (поскольку мое знакомство с русской печью ограничивается русскими же сказками), подогрела стакан молока и отправилась наверх. На этот раз без ментального скафандра.

Ника лежала на кровати и, закинув руки за голову, рассматривала потолок. При моем появлении оживились оба: и Май, и колдун.

Пес вскочил и, жалобно поскуливая, выразительно смотрел в сторону выхода. А Дюбуа угрюмо проворчал:

– Ты бы хоть горшок вынесла, мамаша называется. Там скоро через верх польется.

– Хорошо, – кивнула я, – на вот, поужинай, а я пока уберу здесь. И Мая выгуляю. Веди себя хорошо, через границу прорваться не пытайся, не причиняй моей малышке лишнюю боль. Договорились?

– Ладно, – равнодушно кивнула девочка, но я успела заметить гадючиный хвостик радости, промелькнувший в глазах. – Можешь не спешить, я все равно после ужина спать лягу.

Благолепие-то какое! Послушная дочь, ласковая мама – хочется от умиления трубно высморкаться в портянку без монограммы за неимением батистового платка.

Я, забрав пустую посуду, поставила на освободившееся место тарелки с едой, затем сходила за ширму, где меня дожидался обиженный невниманием горшок. И, конечно же, исключительно из-за моей неуклюжести не смогла удержать в руках и посуду, и мини-сортир. О том, что именно уронить, я даже не задумывалась.

На пол отправились тарелки. Прости, дед Тихон, я тебе потом целый сервиз куплю.

Тарелки упали правильно, сбив в полете две свечи. Я, конечно же, «не заметила» этого, собрала осколки и, свистнув Мая, вышла из комнаты.

Внизу я выбросила разбитые тарелки в мусорное ведро и открыла входную дверь, которую пес нетерпеливо скреб лапой. Метель попыталась сбить Мая с ног, но, разглядев, что перед ней отнюдь не болонка, трусливо отступила.

Ага, теперь и мне можно предпринять вылазку наружу, к одинокому деревянному строению за домом. Туда надо и мне, и горшку.

Перед выходом пощупала спортивные штаны, сохшие возле печки. Штаны, жеманно поежившись, сообщили, что готовы приступить к своим обязанностям. Отлично, будет во что переодеться, когда вернусь.

Предусмотрительность оказалась вовсе не лишней, джинсы мгновенно украсились снежной шубкой, которая после возвращения в дом начала таять. Конечно, можно было надеть вместо моей легкой куртки длинный дедов тулуп, который надежно укрыл бы меня от метели, поскольку заканчивался аккурат возле пяток. Но, во-первых, тулуп и начинался выше моих ушей, и я в нем чувствовала себя черепахой в чужом панцире, а во-вторых, попробуйте делать свои дела в будке с дыркой, нарядившись подобным образом! Мигом панцирь извозюкаете. Вот деду сюрприз будет!

В общем, копошились мы с Маем по своим делам не меньше часа. Ведь после прогулки под снегом надо было просохнуть не только мне, но и псу, верно?

Май, вернувшись со двора, ломанулся было наверх, но я его не пустила.

– Ты куда собрался? – нарочито громко поинтересовалась я. – Ты же еще не ел. Иди сюда, на, покушай.

Пес остановился и вопросительно посмотрел на меня, приподняв левое ухо. Я подмигнула и поманила его рукой, проорав:

– Ты не волнуйся, он никуда не денется.

Май прислушался к происходящему в доме и глухо зарычал. Пришлось вести его к печке почти насильно.

Усадив упирающегося и продолжающего рычать пса поближе к теплу, я наклонилась и зашептала:

– Маюшка, я знаю, что злой выбрался из комнаты. Но поверь, так надо. Иначе будет плохо Лешке, понимаешь?

Услышав имя хозяина, Май прекратил рычать и, тяжело вздохнув, лизнул мою руку.

Он все понимал. И, при всем моем уважении к академику Павлову, объект для исследований был в свое время выбран ученым неправильно. Инстинктами чаще живут люди, а не собаки.

Мы с Маем посидели возле печки еще с полчасика. Если на время забыть, что происходит, сидеть нам очень нравилось. Уютный полумрак, создаваемый вкусно потрескивающим огнем, в доме тихо и тепло, завывания вьюги за окном делают посиделки еще уютнее. Настоящая зимняя сказка.

Вот только сказка эта была страшной. Очень страшной. Братья Гримм съели бы от зависти сюртуки друг друга.

– Как думаешь, приятель, – я ласково погладила лохматую мордуленцию, лежавшую на моих коленях с блаженно полузакрытыми глазами, – нам уже можно наверх?

Лениво открылся сначала правый глаз, затем левый, зевая и потягиваясь, ушло сожаление, сменившись нетерпеливым энтузиазмом.

Май вскочил и, легонько прихватив зубами мою руку, потянул за собой.

– Да иду уже, иду, – проворчала я, поднимаясь. – Пусти, я должна дверь входную запереть.

Так, окна и двери проверены, никто, кроме хозяина, в дом не проникнет. Ну что ж, пора, хватит оттягивать.

Я медленно, громко топая, поднималась по лестнице, за мной недовольно сопел Май.

Усилия наши даром не пропали, они пропали вполне результативно. Наверху было тихо и спокойно, Ника, как и положено послушному ребенку, лежала в кровати на боку, подложив под щеку сложенные ладошки. Глаза закрыты, лицо – старательно спящее.

Актерская бездарность Дюбуа на этот раз желания закидать его колбасными шкурками и гнилыми помидорами не вызвала. Во-первых, достанется моей малышке, а во-вторых, именно она, бездарность, подтвердила – все получилось.

Бокор связался со своей камарильей, наше местонахождение установлено, вудуистские Чип и Дейл спешат на помощь.

– Вот видишь, Май, – прошептала я, – Ника поела и спать легла, она же маленькая девочка, у нее режим. А Дюбуа приходится подчиняться. Да и граница, дедом Тихоном обозначенная, работает. Слушай, а может, не стоит тебе здесь всю ночь торчать, а? Он все равно сквозь границу не пройдет, чего зря воздух тратить, его тут и так мало. Ты ж вон у меня какой зверюга здоровый, вы тут задохнетесь к утру. Целый день ведь только через открытую дверь проветривается. Так, сейчас проверю, если комната снаружи запирается, ты будешь спать внизу, возле печки, как любишь.

За время моей речи лицо девочки становилось все «безмятежнее», а ушки, казалось, сейчас зашевелятся от напряженного подслушивания.

Зато Май, судя по угрюмому выражению глаз, особого восторга от моего плана не испытывал. Даже заманчивая перспектива провести ночь на облюбованном пятачке у печки парня явно не прельщала. На морде пса читалось: «Хозяйка, ты что, совсем с ума сошла?!»

Я проверила дверь спаленки и с облегчением обнаружила не замеченный раньше засов. Аккуратный, даже изящный, но вполне надежный. Если вспомнить, для кого изначально предназначены эти комнаты, отсутствие сквозного, так сказать, замка, вполне оправданно.

– Посмотри, Май.… – А громко шипеть, ой, шептать, оказывается, довольно утомительно. Начинает болеть горло и раздваиваться язык. – Какой надежный засов. Твой подопечный самостоятельно отсюда ни за что не выберется. Так что иди спокойно вниз, отдыхай. И я спать лягу.

Тяжелый собачий вздох, укоризненный взгляд – и пес медленно побрел к лестнице, периодически оглядываясь. А вдруг хозяйка передумает?

Не передумаю, Маюшка. Я должна быть абсолютно уверена, что проблем у помощников бокора с прибытием сюда не будет. Поэтому и назвала сейчас имя ведуна, поэтому и оставляю Дюбуа возможность поддерживать связь со своими. И очень, очень надеюсь, что иконы не позволят черной силе проникнуть снаружи и подпитать силы колдуна. Он должен слабеть, должен! А моя девочка, наоборот, набираться сил.

Которые совсем скоро, думаю, уже завтра, нам понадобятся.

Я задвинула засов и пару мгновений постояла, прислонившись лбом к двери. Господи, сколько это продолжается? Месяц? Год? ДВА ДНЯ. Эхо зла, отразившись от небытия, пришло в нашу семью два дня назад. И пусть зло подтачивало нас все эти месяцы, но мы не знали и были счастливы. Всего два дня назад…

А сейчас – и дочь, и муж находятся в плену, малышка в ментальном у колдуна, Лешка в подвале у бандитов. А я – одна. Против всех.

Все, хватит. Не вздумай разнюниться! Ложись лучше спать, завтра трудный день.

Очень трудный.

Отсутствие джакузи ускорило мое отбытие в постель. Приготовившись к очередному подманиванию капризного сна, я закуталась в одеяло, выкопала в подушках уютное лежбище и…

Глава 40

Проснулась от яростного, бешеного лая пса и победных воплей, несущихся из спаленки. Похоже, прибыли гости. Интересно, кто именно? А знахарь? Он успел, привел помощь, за которой ходил?

Я вскочила с кровати и, торопливо натягивая чистые джинсы и свитер, прислушалась к звукам дома. Перечень остался прежним: лай пса и вопли колдуна. Ничего, что могло бы успокоить – знакомого голоса, звука шагов, – не было. Значит, не вернулся. Не успел.

Ну что ж, попробуем продержаться до возвращения основных сил нашей армии.

Услышав мои шаги, колдун заорал:

– Ну что, крыса, попалась? Я же говорил – от меня не спрячешься! Думаю, старый хрыч это понял и сбежал! Я сразу почувствовал, когда он убрался из дома. Хотя он, между прочим, мог мне основательно подгадить. Да и подгадил, но теперь это уже неважно, все кончено! Для тебя кончено! А для меня только начинается!

– Заткнись, – процедила я, приблизившись к двери, – побереги горло моей дочери, а то потом лечить придется.

– Ты что, не поняла? – С той стороны забарабанили маленькие кулачки. – Для вашей семейки «потом» уже не будет! Открывай! Тогда умрешь легко!

– Пошел бы ты,… – я с шумом втянула воздух и закончила: – Помолился, что ли. Перед смертью.

– Открой! – Так, теперь, похоже, в дверь бьют пяткой.

Ничего, пусть посражается с деревом, оно крепкое. А мне пора вниз.

Внизу было шумно. Очень шумно. Лаял до хрипа Май, что-то орали снаружи. А еще – в окна врывался яркий, праздничный, по-настоящему весенний солнечный свет. Метель кончилась. Любопытствовать – а кто ж к нам приехал? – мне почему-то не хотелось. Ну вот ничуточки. Но, если судить по относительно цивилизованному поведению прибывших, это были дружки бокора. Наши братки давно бы уже окно высадили.

В общем, бросаться к окну и прилипать к стеклу носом я не стала. Еще и потому, что прилипать нечем – нос у меня абсолютно сухой.

Я подошла к печке, взяла свои прогретые ботинки, надела их и, не спеша, начала зашнуровывать.

Май, мельком глянув на меня, продолжал бесноваться у двери. Внезапно он замер, прислушался и метнулся к окну. А через мгновение поток солнечного света был осквернен появлением нежити. Словечко деда Тихона как нельзя лучше подходило этой омерзительной твари.

В окно на меня, глумливо ухмыляясь, таращился Паскаль Дюбуа. Спираль зла сделала очередной виток, и все вернулось. Только на еще более страшный уровень. Осознать увиденное я не могла, сознание икнуло и упало в обморок. Видеть оживший труп оно не желало, не говоря уже о попытке осмыслить. Это было слишком даже для моей закаленной психики.

Правда, ухмылка колдуна довольно быстро полиняла, когда ему навстречу рванулась, брызжа слюной, оскаленная морда гигантского зверя. Дюбуа отшатнулся и, глядя поверх головы пса, выразительно указал пальцем на дверь. Я ответила ему ясным, не замутненным сознанием взглядом Буратино. Страшный черный дяденька, похожий на Карабаса-Барабаса без бороды, тебе чего?

Тогда колдун жестом пригласил Буратино к окну. Да, знаю, там то самое Поле Чудес, которое в стране дураков. Но у меня нет пяти сольдо, отстаньте от меня!

Внезапно со двора донеслись какие-то крики, причем, как мне показалось, щедро приправленные добротным русским матом. Сознание решило приоткрыть левый глаз. Потом – правый. А потом соизволило вернуться к выполнению своих непосредственных обязанностей.

И Буратино снова превратился из полена в тетку с проблесками сознания. И пусть проблески были пока не очень интенсивными, так, вялые всплески, но они были! И один из всплесков напомнил мне алгоритм действий, необходимых для отнесения собственного громоздкого тела к окну. Да, не пушинка! У меня ботинки тяжелые.

Но у нас с ботинками получилось. Возможно, исключительно благодаря тому, что я успела завязать шнурки.

Эх, сюда бы ведро попкорна и удобное кресло, и происходящее за стеклом можно было бы считать голливудским триллером. Вернее, хотелось бы. Триллер имел место, а место имело меня. В прямом смысле, поскольку я принадлежала этому месту не меньше участников разворачивающегося за окном действа. И отсидеться с ведром попкорна вряд ли получится, тут необходимо ведро патронов.

Очередной пинок от сознания, и я сбегала к столу за пистолетом. Пусть будет под рукой, похоже, он может понадобиться.

Потому что в широко распахнутые ворота, трамбуя колесами снег, вкатывался танк. Вернее, «Хаммер», но ведь от танка он отличается только отсутствием дула и гусениц, габариты те же.

И это было, видимо, торжественное прибытие самого босса, поскольку во дворе уже тусовались пять человек специфической наружности, чьи головы и шеи имели один размер. Причем головы иногда уступали. Оружия в их верхних конечностях пока не было, но не имеющие ничего общего с человеческим телосложением наросты под куртками недвусмысленно намекали, что парни пришли отнюдь не на бал старшеклассниц.

Братки с удивлением разглядывали сбившихся в плотную кучку граждан весьма экзотической наружности. Для глухого лесного заснеженного хутора экзотической, поскольку ни одного представителя европеоидной расы в кучке не было. Особенно выделялся скрюченный от холода парнишка с дредами. Я присмотрелась…

Франсуа?! Ты-то что тут делаешь?

Но «сюрпризы» на этом не кончились. Рядом с моим когда-то верным помощником, лицо которого поразило меня неподвижностью, стоял его отец, один из сильнейших унганов, Пьер Дювалье. Его лицо тоже не радовало разнообразием эмоций. Кажется, теперь я понимаю, как колдун смог подчинить себе мою дочь. Ему помогли. Но почему?

Не будь идиоткой. Пьер Дювалье оказался прежде всего отцом, а потом уже унганом. И не мне его судить.

Остальные составляющие экзотической кучки мне представлены не были: здоровенный детина, невозмутимо разглядывавший братков, и замотанное в шаль, как немцы под Сталинградом, сморщенное существо непонятного пола.

Чуть впереди, показывая, кто тут главный, стоял черный бокор Паскаль Дюбуа, живой и, судя по отъевшейся физиономии, абсолютно здоровый.

Если бы сейчас во двор влетел, придерживая сползающие от избытка энтузиазма портки, излучающий позитив Дима Билан и сообщил всем, что он точно знает – невозможное возможно, я пристрелила бы его первой. Да простят меня его фанаты.

Потому что в данной (отнюдь не Богом) ситуации невозможное не должно было становиться возможным. Никогда. Если человека убивают, то это обычно навсегда. И если его хоронят, соблюдая все положенные ритуалы вуду, то…

Угомонись. И принимай реальность такой, какая она есть. Да, перевернутая, да, жуткая, а еще – смертельно опасная. Но, несмотря ни на что, безнадежной я ее не назову, потому что надежда должна оставаться рядом всегда. По-другому никак.

«Хаммер» остановился неподалеку от черно-белой композиции, передняя дверца открылась, и оттуда неторопливо выбрался коренастый мужичок самого простецкого вида. Лысоватенький такой, нос картошкой, морщинистая физиономия – бухгалтер завода металлоконструкций, но никак не мафиозный босс.

Если бы не глаза. Даже наблюдая за ним из-за стекла, я смогла увидеть, нет – почувствовать равнодушную жестокость акулы.

Тем временем открылась задняя дверца, и из джипа вылез клон тех братков, что уже топтались во дворе. А следом…

Я судорожно сжала пистолет, потом втянула воздух, закрыла глаза и мысленно пересчитала ребра «бухгалтеру». В моем случае у него их было десять. И только потом смогла снова посмотреть в окно, не опасаясь влезть поперед бокора в пекло.

Потому что очень хотелось, до зуда в руках, начать палить во всех бандитов без разбора. Ведь это кто-то из них превратил моего Лешку в едва державшегося на ногах, изуродованного до неузнаваемости персонажа кровавого кинобоевика. Похоже, били моего мужа долго и вдумчиво. Зная его длинный язык, не сомневаюсь, что господин Майоров еще и провоцировал тупых бычар. Он, если не может ответить на удар физически, очень больно бьет словом, а чувство самосохранения в этот момент нервно курит в углу.

Впрочем, не мне его осуждать. Сама такая же.

– О, Алекс! – обрадовался Дюбуа. – Ты приехал навестить женушку и привез с собой группу поддержки? Глупо. Ты же знаешь, справиться со мной с помощью физической силы невозможно! Ты не забыл, что меня уже один раз убил такой же костолом?

Лешка, рассмотрев, КТО к нему обращается, невольно отшатнулся. А «бухгалтер» заорал:

– Эй-эй, что за дела? Говорите по-русски! Кто это вообще? И где эта чертова баба?! Так, вижу, меня тут кто-то за лоха держит.

Бычара, стоявший рядом с Лешкой, хакнув, без размаха впечатал кулак в живот моего мужа. Тот скорчился и медленно упал на снег.

Больше не могу! Пистолет, нетерпеливо подрагивавший в руках, ласточкой взлетел вверх, я прицелилась…

Но выстрелить не успела.

– Любопытно, – прогудел бокор, мельком глянув в окно. – Я вижу, что не совсем правильно истолковал твое появление, Алекс. Что бы ни делали здесь эти люди, они мне мешают.

– Прекрати болтать на английском, черная обезьяна! – Ох ты, какие образованные псячьи мафиози пошли, с английским знакомы! – И вали отсюда подобру-поздорову, я с иностранцами, конечно, связываться не люблю, но, если что, – лес большой. Эй, Анька, ты где? Неужели кинула, сучка?

Я, спрятав пистолет, постучала по стеклу. Бандюга оглянулся по сторонам, увидел меня и ухмыльнулся:

– Ага, тут она. Ну что ж, извини, что пришлось твоего муженька приголубить, надо было раньше появиться. Выходи!

Я покачала головой и показала пальцем на невозмутимого Дюбуа.

– Че, эти макаки мешают?

Я кивнула.

– Ты права, свидетели нам ни к чему. А кто это и что им надо?

Я пожала плечами.

– Хотя это не важно. Что бы тут ни понадобилось этим уродцам, придется попросить их убраться. Надеюсь, ума у них хватит. Хотя откуда у них ум!

В этот момент бокор наклонился к Франсуа и что-то вполголоса ему сказал. А потом вытолкнул вперед.

Ну да, парнишка ведь неплохо владеет русским.

Глава 41

– Мой господин желает, – монотонно заговорил Франсуа, – чтобы вы убрались отсюда как можно быстрее.

– Это кто тут у нас господин? – хохотнул псячий мафиози. – Вот эта жирная обезьяна?

Франсуа невозмутимо перевел его ответ. Хотелось бы сказать, что бокор побагровел от злости, но цвет его лица исключает этот оттенок из обихода. Однако то, что услышанное ему, мягко сказать, не понравилось, было понятно. Лицо его застыло, глаза превратились в узкие щелочки, он выпрямился во весь свой внушительный рост и что-то процедил, перейдя на более привычный французский.

– Мой господин хочет, чтобы вы немедленно извинились. Тогда он позволит вам уйти живыми.

– Что?!! – «Бухгалтер» даже растерялся от подобной наглости безоружного негра. – Он позволит?!

– Лучше уходите, месье, – не меняя интонации, посоветовал Франсуа. – Мой господин очень разозлился. А то, что мы находимся в другой стране, его не остановит, поверьте.

– Так, все, мне надоело. Хвощ, Слон, Корень! – заорал босс своим быкам. – Уберите их!

– Куда, шеф? – оживились те, вытаскивая из-под курток коротконосые автоматы.

– Пока отведите за ограду, свяжите и бросьте в вашу машину. Потом разберемся.

Все это Франсуа вполголоса переводил бокору. Тот что-то коротко приказал замотанному существу, потом повернулся к бывшему унгану и зашептался с ним. Пьер молча кивнул.

– Эй, толмач! – загоготал один из братков. – Скажи своим макакам, чтобы подняли лапы вверх и топали вон туда, – здоровенная лапища махнула в сторону ворот. – А если ваш главный урод будет возникать, придется вас немножечко обидеть. – И он многозначительно качнул стволом автомата.

Но Франсуа ничего переводить не стал, он тяжело вздохнул и отошел в сторону, оставив пространство между выстроившимися в одну линию колдунами и бандитами свободным. Здоровяк тоже торопливо ретировался.

– Какого… здесь творится?! – рявкнул псячий мафиози, толкая попятившихся бойцов в спины. – Что вы тут топчетесь, как стадо баранов? Я что… приказал? Или вы… безоружных негров испугались?!

– Шеф, – один из быков как-то странно повел шеей, словно ему давил ворот свитера, – тут полный…! Мы не можем поднять оружие! Мы рук поднять не можем! Мы…

Он дернулся, выпучил глаза и застыл, словно в игре «Замри!».

Создавалось ощущение, что от тихо шепчущих колдунов идет, набирая силу, ментальная волна, постепенно поглощая всех, кто попадется на пути. И те, кто уже попался, превращались в ракушки – внутри плотно закрытых створок вяло шевелится что-то живое, не делая попыток выбраться наружу.

Вот из рук братков выпали автоматы, потому что у ракушек рук не бывает. Вот застыл с перекошенной в крике физиономией босс…

Я забарабанила по стеклу:

– Лешка, беги! Уходи скорее! Ты же понимаешь, что происходит!

Но на меня никто не обратил внимания, кроме вконец издергавшегося Мая, которому я приказала сидеть тихо, как только во дворе появились его мучители. Пес просто клокотал бешеной ненавистью, но послушно сидел рядом.

Вскоре все мои, увы, соотечественники превратились в мидий. Среди черных ракушек была одна светлая, моя, родная… Ничего, Лешик, потерпи, я быстренько справлюсь с бокором, а потом освободим и тебя. Как это будет? Не знаю. Но будет обязательно.

Дюбуа открыл глаза и удовлетворенно ухмыльнулся. Затем на мгновение прислушался, подозвал к себе здоровяка и что-то сказал, указывая в сторону куриного шале. Громила кивнул и потопал туда. Как только он вошел в сарайчик, поднялся дикий гвалт, сопровождаемый невнятными возгласами помощника бокора.

Наконец он вышел из сарайки, неся в руках небольшую беленькую курочку. Видно было, что поимка далась негру нелегко, одежда здоровяка приобрела пикантную дизайнерскую раскраску. В нанесении рисунка были использованы перья, опилки и куриные каки. Пардон – гуано.

Громила передал отчаянно трепыхавшуюся курочку сморщенному существу, оно подняло птицу над головой и, глядя только на Лешку, снова что-то забормотало. А потом выхватило откуда-то из кучи тряпья нож и…

Я отвернулась. На белом снегу кровь смотрится особенно ярко.

А гнусная тварь приблизилась к моему мужу и закружила вокруг него, продолжая бормотать. Тем временем здоровяк принялся обходить бандитов, собирая оружие.

При этом он легонько толкал того, к кому подходил, и человек падал на снег, словно манекен. Интересно, и как долго Дюбуа собирается держать их в таком состоянии? Пока не замерзнут?

Я с тоской всмотрелась в сказочно красивый, закутанный в белоснежную шаль лес. И что увидеть хотела? Дед Тихон ведь не летает, а над забором видны только пушистые макушки деревьев. А значит, я все еще одна. Ну что ж, будем исходить из этого.

Но как же хотелось исходить, выбегать, выпрыгивать из чего-то более оптимистичного и позитивного!

Зато теперь я могла смело запинать в угол вконец изгрызшие меня сомнения насчет привлечения к решению проблемы генерала Левандовского. А ведь точили они меня с усердием шашеля весь вчерашний вечер! Как ты смеешь рисковать жизнью мужа и дочери, рассчитывая только на свои силы! Позвони Сергею Львовичу немедленно!

И, если бы не отсутствие связи и метель, я могла и не выдержать. Потому что я, конечно, очень и очень сильная женщина, просто могучая колхозница из всемирно известной скульптуры Веры Мухиной, но, господи, как же хочется помощи и поддержки!

Ничего, остается ведь еще дед Тихон. Когда-то же он появится, правда?

Дюбуа что-то сказал зябнувшему здоровяку, тот кивнул и подошел к Лешке. Затем, буднично покопавшись в карманах, вытащил из внутреннего внушительную штуковину, из которой, весело сверкнув на солнце, выскочило еще более внушительное лезвие.

Получившийся нож размерами больше всего напоминал мачете для рубки сахарного тростника и, если честно, из-за этого казался бутафорским. Но в том, что он настоящий, я убедилась в следующую секунду, когда лезвие легонько прогулялось по шее моего мужа, оставив там кровавую полосу. Лешка даже не дернулся, оставаясь статуей.

– Нет! – Я рывком распахнула окно. – Не надо! Не смей! Май, тихо, замолчи!

Пес, хрипло рыча, снова послушно сел, но видно было, что этот напряженный комок мышц готов в любое мгновение сорваться с места.

А бокор снова подошел вплотную к окну и, уже без улыбки, какое-то время молча сверлил меня взглядом. Или пытался подчинить? Не знаю. Но тяжелая, удушливая, давящая волна, выплескивавшаяся из его глаз, не смогла поглотить меня.

Слишком уж я рассвирепела. Сначала моего мужа мучили доморощенные бандюги, а теперь еще и иностранцы развлечься решили?!

И все попытки воздействия теперь с шипением откатывались от меня, словно штормовые волны от гранитной набережной.

Вернее, ледяной. От ярости я превратилась в лед, внутри все замерзло. Потом обычно бывает больно, дико больно, кто обмораживал руки или ноги, знает – оттаивать невыносимо. Но зато сейчас я была неуязвима. Ментально неуязвима. И, самое главное, соображала кристально ясно.

Сломав очередное сверло зла, бокор усмехнулся:

– А ты, я вижу, стала еще сильнее. Но это не имеет значения. Выходи и выноси девчонку. Иначе станешь свидетелем увлекательнейшего зрелища, главным героем которого будет твой муж. Умирать он будет долго, очень долго. И очень болезненно. Ну, что стоишь? Иди за девчонкой. Я знаю, что она здесь, в доме, но не чувствую, где именно. Как ты этого добилась – не знаю. К тому же это сейчас не очень важно, ведь я все равно нашел вас.

Я молчала и не двигалась с места.

– Понятно. – Дюбуа отвернулся от окна и что-то приказал уродливому созданию, убившему птицу.

Французский язык я почти не знаю, в отличие от английского, поэтому из всего сказанного колдуном поняла только то, что особь зовут Иргали. И, кажется, это женская особь.

Иргали опустилась на корточки и принялась рыться в объемистой сумке, стоявшей возле нее. Здоровяк тем временем подтащил покорно шагавшего Лешку на середину двора, туда, где остался чистый и незатоптанный снег.

И на нем зазмеились черные веве – ритуальные рисунки вуду. Иргали, что-то бормоча, безобразной вороной кружила вокруг Лешки, пропуская меж пальцев тонкую струйку угольно-черного порошка. Все правильно, черная мамбо использует черный порошок, мамбо Жаклин рисовала белым.

Только где она сейчас, Жаклин?

Лед внутри становился все прочнее, он проник и в сердце.

А сольное выступление Иргали продолжалось. Вот она закончила плести черную паутину и подошла к Лешке. Вот к ней приблизился здоровяк и стал с другой стороны. Куртка моего мужа полетела в снег, джемпер и рубашка отправились следом, полуобнаженного Лешку укладывают прямо на снег, уродливая тварь, наслаждаясь каждой секундой своей безраздельной власти над красивым сильным мужчиной, занесла над жертвой ритуальный нож…

И к черному цвету на снегу добавился красный. Гнилостно красный.

Потому что даже кровь медленно заваливающейся назад черной мамбо имела оттенок гнилого помидора.

Я вовсе не изображала сейчас крутого шерифа с Дикого Запада, просто держать пистолет вытянутыми руками, поддерживая правую левой, мне гораздо удобнее. Широко расставленные ноги добавляют устойчивости. Так меня учил стрелять генерал Левандовский. И неплохо, между прочим, учил.

Иргали еще несколько мгновений сучила ногами, прижимая руки к ране на груди, потом дернулась и застыла кучей окровавленного тряпья.

– Отойди от него, – процедила я, переводя ствол пистолета на здоровяка.

Тот послушно отошел, но Лешка не делал попыток встать.

– Почему он не двигается? – Говорить, имея в арсенале заледеневшие связки, было довольно трудно, тембр получался каким-то скрипучим.

– Потому что не может, – криво усмехнулся Дюбуа. – На нем заклятие неподвижности. Он может делать только то, что ему прикажут.

– Кто прикажет?

– Тот, кто наложил заклятие. Вернее, та – Иргали. А ты ее только что пристрелила.

– Ты! – Я ткнула стволом пистолета в апатичного Франсуа. – Подними Алексея и одень его.

– Бесполезно, – хмыкнул бокор, – эта чурка с глазами подчиняется только мне. Он в последнее время мало что у нас соображает. Эй, ты куда?

– Стоять! – Пуля взвихрила снег под ногами дернувшегося было по направлению к парню Дюбуа.

Колдун замер, с ненавистью глядя на Франсуа, довольно живо для чурки с глазами выполнявшего мой приказ.

– Ты все равно не сможешь помешать мне, – прохрипел бокор. – Патроны у тебя когда-нибудь закончатся, а убивать меня ты не станешь. Ведь, во-первых, я все равно останусь жить, причем в твоей девчонке, а во-вторых, некому будет снять заклятие с твоего мужа.

– Почему некому, – пожал плечами Франсуа, поддерживая Лешку под локоть, – отец снимет.

– Вот это вряд ли. – Колдун повернулся к стоявшему неподвижно бывшему унгану. – После того, что натворил твой папаша, обратной дороги у него нет. Он помог мне вернуть силы и подчинить себе девчонку, благодаря Пьеру я снова стал прежним. Да ваши унганы первыми будут желать смерти предателю.

– Ну зачем же так жестоко! – послышался грудной женский голос, и во двор вошла Жаклин.

Жрица светлого вуду. В сопровождении тех самых унганов, которые помогали нам там, в Сан-Тропе.

– Абель! – заорал Дюбуа. – Убей Пьера!

– Май! – Я тоже орать умею.

Гигант, все это время стрелой взведенного арбалета вибрировавший от ярости у моих ног, выпрыгнув в окно, выстрелил в сторону менее поворотливого помощника колдуна. И в следующее мгновение Абель, воя от страха и боли в прокушенной руке, рухнул на снег под тяжестью зверя.

– Только не убивай!

Пес, обеими лапами стоявший на груди верзилы, укоризненно глянул на меня и, склонившись к самому лицу врага, всего лишь продемонстрировал клыки.

И на белом снегу появился желтый цвет. Богатая, однако, сегодня, палитра.

А Дюбуа ошеломленно наблюдал за тем, как его недавний помощник, радостно улыбаясь, идет навстречу вновь прибывшим.

В следующую секунду лицо его исказилось от дикой злобы, он взревел, одним махом впрыгнув в окно, бросился на меня. И вдруг выяснилось, что я тоже слегка обалдела от столь кардинальной смены декораций и, расслабившись, опустила ствол пистолета.

Но отбросить его подальше, когда бокор придавил мне шею своей лапищей, я успела.

А потом шею пронзила острая боль, воздух стал болезненно твердым и застрял в горле, перед глазами поплыли красные круги, и я ушла в ночь.

Глава 42

Возвращение было ужасным. И не только физически, хотя жутко болела шея и почему-то руки. Собственно, слово «почему-то» здесь не совсем уместно, разрезанные вдоль вен руки и должны болеть. К тому же из них продолжала сочиться кровь.

Это было плохо, очень плохо, но не ужасно.

Обморочным, запредельным ужасом веяло от другого.

Стол, за которым мы с дедом Тихоном завтракали накануне, был сдвинут на середину комнаты. На нем сидела полностью раздетая Ника, тельце ребенка покрывал причудливый орнамент, нарисованный еще не успевшей высохнуть кровью. Судя по слабости и головокружению – моей кровью.

Залитые мраком глаза девочки равнодушно наблюдали за медленно раздевавшимся бокором. А рядом с ней, на краю стола, стояла большая кружка, из которой я пила молоко. И мне почему-то казалось, что сейчас в ней находилось вовсе не молоко.

Окна оказались занавешены простынями, и там, за окном, было подозрительно тихо. Нет, приглушенные голоса я слышала, а еще – хриплое рычание Мая. Но и все. Никто прорваться в дом и помешать колдуну не пытался. Что происходит?

– Очухалась все-таки, – ухмыльнулся Дюбуа, заметив, что я открыла глаза. – А я думал, что ты сдохла. И очень жалел об этом. Серьезно.

– Неужели? – прошелестела я, пытаясь подняться.

Но тело почему-то оказалось невероятно тяжелым. Вот теперь это был гранит, не лед, лед полегче будет.

– Не дергайся. – Бокор стащил с себя рубашку и, окунув палец в содержимое кружки, принялся наносить подобный Никиному орнамент на свою тушу. Да, это было не молоко. – А то опять отрубишься, а я хочу, чтобы ты все видела. Тогда ритуал слияния пройдет еще эффективнее. Что, помощи ждешь? – заметил он мой направленный в сторону двери взгляд. – Не дождешься. Дверь и окна надежно заперты, прорываться силой они не станут, вы же у меня в заложниках. Они там пока решают, что делать, а это именно то, что мне сейчас нужно, – время. То, что Пьер оказался не очень послушным, мне уже не помешает, свое дело он сделал. А как именно происходит ритуал слияния, ни унганы, ни мамбо не знают, иначе бы поспешили. Но это старый, почти забытый обряд черного вуду, известный лишь единицам сильнейших бокоров. В том числе и мне. Поверь, тебе понравится, очень понравится. А уж как понравится мне! – Дюбуа глумливо хихикнул и, закончив раскрашивать кровью верхнюю часть туловища, принялся стаскивать штаны.

Что?!! Только не это!!! Моя малышка, моя родная девочка… И этот хряк собирается…

В обескровленном состоянии следить за выражением лица довольно сложно, и бокор торжествующе оскалился:

– Вижу, ты все поняла. Да, слияние осуществляется именно так, в кульминационный, так сказать, момент. Теперь ты понимаешь, почему я рад, что часть меня оказалась в этой чудной нежной девчушке, – голос его стал сиплым, глаза закапали маслом, – а не в каком-нибудь старом пне. Когда я закончу, твоя дочь вряд ли протянет долго, у нее совсем не будет сил, у бедняжки! – Отвратительный смех гиены. – Зато со мной уже не сможет справиться никто и ничто. И пара ружьишек, так любезно приготовленных тобой, мне очень пригодится. Потом я сложу тела в этом доме, подожгу его и отправлюсь…

– Править миром, – криво усмехнулась я. – Как же, как же, слыхали уже.

– Да, – легко согласился Дюбуа, – править миром. Присоединив к моей мощи силу твоей дочери, я смогу все, абсолютно все! Так, не хватило все-таки, – он провел пальцем по дну кружки. – Ладно возьму то, что на пол натекло, мне немного осталось.

И ко мне направилась огромная голая черная туша, почти полностью покрытая моей кровью. Очень хорошо, просто замечательно, это именно то, чего я сейчас страстно желала.

Самоуверенный урод, не обращая на меня ни малейшего внимания, присел рядом на корточки и окунул палец в лужицу натекшей крови.

Добро пожаловать в ад! Я, все это время выволакивавшая из самых дальних уголков измученного тела остатки сил, слепила сгусток ослепляющей ненависти и использовала его для последнего броска.

Зубы мои сомкнулись на шее колдуна как раз в районе сонной артерии. Дюбуа заорал от неожиданности и отшвырнул меня в сторону, словно тряпичную куклу.

Но было поздно. Из огромной рваной раны на шее толчками била густая, почти черная кровь.

– Ты что наделала, тварь! – прохрипел бокор, пытаясь зажать дыру, через которую выходила его жизнь. – Я же теперь навсегда останусь в твоей дочери!

– Нет! – раздался со стороны стола звонкий голосок. – Не останешься!

И Ника, спрыгнув на пол, направилась к бокору.

– Останусь, маленькая, останусь, – ощерился Дюбуа. – Очень хорошо, что ты подошла поближе, мне будет легче перейти в тебя.

– Ника! – В ушах звенело все сильнее, а вокруг становилось все темнее. – Уходи отсюда, беги на улицу, там тебе помогут!

Девочка не ответила, она не отрываясь смотрела в глаза колдуна. И в ее собственных глазах больше не властвовала ночь.

Дюбуа начал что-то шептать, продолжая водить пальцем по моей крови, к которой сейчас добавилось немало его собственной. И внезапно я увидела, как пространство вокруг бокора исчезло, превратившись в пульсирующую мраком бездну. Оттуда к моей дочери потянулись длинные липкие щупальца, вот они достигли лица малышки, вот проникли в глаза…

Ника вздрогнула и тоненько вскрикнула. А потом послышалось жалобное:

– Мама!

И этого было достаточно для того, чтобы я забыла о всякой ерунде, в частности о том, что я умираю.

Нет уж, сначала я должна остановить колдуна, не пустить его душу в моего измученного ребенка. А мерзкий остаток черного зла, засевший в Нике, словно осколок кривого зеркала троллей – в Кае, извлекут, я надеюсь, унганы и мамбо Жаклин.

Я поднялась и, шатаясь, направилась к резному шкафчику, висевшему на стене. Быстрее, быстрее, ты что, не видишь, что происходит?!

А происходило то, чего я боялась больше всего, черная дыра почти полностью поглотила мою дочь. Видно было, что Ника сопротивляется, сопротивляется изо всех сил, но мрак побеждал.

Продержись, солнышко, еще немного, я сейчас, мама уже рядом!

Самым сложным почему-то оказалось открыть туго завинченную крышечку пластиковой бутылки, пальцы меня совершенно не слушались. Зарычав от злости, я вцепилась в дурацкую крышечку зубами, и та, перепугавшись, поддалась.

Сверкающая, хрустально чистая струя крещенской воды обрушилась на торжествующий мрак. И черная дыра разлетелась в клочья, взорванная диким, нечеловеческим воем.

Это выл Дюбуа, корчась под ударами обозленной неудачей бездны. Она возвращалась обратно, теряя куски гнилой плоти.

А на голову и плечи моей малышки продолжала течь живая вода, смывая кровавую паутину, уничтожая следы зла. Того, что тянулось извне. И возвращалась теперь в это извне, заставляя бокора выть все громче.

С последней каплей, вытекшей из бутылки, вытекли и остатки моих сил. Единственное, что мне удалось напоследок, – упасть немного в стороне от дочери. Не хватало еще придавить ребенка!

Вот теперь можно и умереть.

Но мне не дали. На пол с грохотом обрушилась входная дверь, и комната наполнилась светом.

Нет, не солнечным, тот остался лежать дорожкой у порога.

Ослепительное сияние исходило от сухонького седого старичка, вошедшего в дом следом за дедом Тихоном. Наверное, мои чувства обострились после пережитого, потому что вбежавшие первыми Лешка и Франсуа, которые, видимо, и выбили дверь, вовсе не щурились и не прикрывали глаза руками. Похоже, сияние видела только я.

А вот то, что увидел мой муж, ему, судя по смертельно побледневшему лицу, совсем не понравилось. Он пошатнулся, глядя на угвазданное моей кровью помещение, затем глаза его сузились, и он рванулся к продолжавшему выть бокору.

– Стой! – властно приказал старичок. Нет, не старичок – старец. – Не подходи к ним!

– Но он…

– Он уже умирает. И нам надо успеть. Пригласи своих знакомых. Тихон, а ты займись женщиной, она уходит.

– Что?!! – Лешка, повернувшийся было к выходу, рванулся ко мне. – Нет, нет, нет!!!!

– Делай, что старец Никодим говорит, – гаркнул знахарь, склоняясь надо мной, – и быстро, если хочешь спасти дочь. Не волнуйся, я помогу Аннушке.

– Быстрее! – старец склонился над хрипящим колдуном. – У нас почти нет времени!

Я слабо понимала, что происходит, зрение работало фрагментарно. Дед Тихон, туго перетянув мои руки полотенцем, положил ладони мне на голову и что-то шептал. Мягкое, ласковое тепло шло от его рук, не позволяя мне уйти, и фиксируемые фрагменты происходящего становились все длиннее.

Вот в комнате появились унганы и мамбо Жаклин. Пьер что-то говорит сыну, тот переводит Лешке, муж берет на руки дочь и собирается завернуть ее в свою куртку, но Пьер отрицательно качает головой.

Новый фрагмент. Дюбуа перетащили ближе к окну, с которого убрали простынь, колдун лежит на спине, унганы держат его за руки, а старец, крестообразно поливая бокора крещенской водой, проговаривает какой-то текст, похожий на библейский. Мамбо Жаклин в это время тщательно смывает с Ники кровавый орнамент водой из другой бутылки, шепча что-то свое. Лешка придерживает малышку за плечики, видно, что девочка еле стоит.

Потом я на какое-то время отключилась, погрузившись в вязкое тепло. Но это было такое живое, такое светлое тепло.

Из которого меня выдернул пронзительный крик. И это кричал не Дюбуа, это кричала Ника.

Я дернулась, пытаясь вскочить, но широкие ладони знахаря удержали меня на месте:

– Тише, девонька, тише. Тебе нельзя двигаться. Да и туда тебе нельзя, помешаешь только.

А там происходило что-то совсем уж необъяснимое. Я совершенно четко видела, как над распростертым на полу телом колдуна поднимается его черный призрачный силуэт. Но точно такой же силуэт сформировался и над Никой! Два жутких близнеца тянулись друг к другу, но одного «держали» унганы, а Никиного – мамбо Жаклин. Она справлялась одна, видимо, потому, что Дюбуа, сидевший в моей дочери, вовсе не рвался туда, к своему умирающему телу, наоборот, он пытался притянуть к себе свою мерзкую половину.

А между беснующимися нежитями стоял старец Никодим. Просто стоял, опустив голову и закрыв глаза. Но вряд ли кто-то из присутствующих в комнате мог предположить, что дедушка решил вздремнуть, слишком уж сосредоточенное лицо было у старца. И слишком уж пульсировал напряжением воздух вокруг него.

И это напряжение нарастало, оно становилось все сильнее, воздух сгущался и сиял все ярче. А Никин Дюбуа выл голосом моей дочери все пронзительнее.

Пока крик не оборвался на самой высокой ноте. И в этот момент старец Никодим выпрямился, глаза его широко распахнулись, и он сделал молниеносное, едва уловимое взглядом движение руками. Словно сдернул что-то с Ники и швырнул это что-то в бокора.

И что-то, с мерзким чавкающим звуком влепившись в свою половину, стало с ней единым целым.

В следующее мгновение вокруг издыхающего колдуна образовался круг сил света: унганы, мамбо и старец Никодим, обступив корчившееся на полу тело, обрушили на эту гниль весь гнев, который накопился в их душах.

И злобный червь, взвизгнув, вернулся в тело колдуна.

Весь. Полностью. Навсегда.

Эпилог

Компьютер весело блямкнул, сообщая мне о полученном письме. Ну-ка, посмотрим, кто это? Может, Таньский рожать собралась, начало апреля все-таки, ей вроде и пора уже.

Письмо было от Франсуа. Парень на протяжении всех четырех недель, прошедших после возвращения домой, бомбардировал меня письмами, в мелочах описывая все, что происходило с ним и его отцом долгие месяцы в плену у Дюбуа. Наверное, он пытался оправдать действия Пьера и его соратников, убедить меня, что по-другому справиться с бокором было нельзя.

Но я, наверное, никогда не смогу понять и простить их. Столько боли, столько запредельной жути, а еще – гибель людей, летевших в том несчастном самолете. А еще – Ника, разучившаяся улыбаться. И не произнесшая с того дня ни одного слова.

Когда колдун похитил Франсуа, сделав из него заложника, парень сумел сообщить об этом Жаклин, прежде чем его попытались превратить в овощ. Мамбо, узнав, что похороненный ими с соблюдением всех ритуалов вуду бокор жив, верить в это отказалась. Она начала искать Франсуа, чтобы расспросить его, но парень действительно исчез. Тогда Жаклин позвонила Пьеру, и поведение унгана насторожило жрицу светлого вуду. Он отвечал сухо и односложно, версия же о том, что сын накануне Рождества вдруг неожиданно куда-то уехал, не выдерживала никакой критики. Мать Франсуа была очень встревожена, невнятные объяснения мужа успокоить ее не могли.

Тогда Жаклин собрала остальных унганов и пригласила Пьера на встречу. Где и сообщила ему, что его сын смог сообщить о происходящем. Пьер, до предела вымотанный вынужденным сотрудничеством с врагом, не выдержал и все рассказал.

Услышанное потрясло жрецов светлого вуду до глубины души, они даже не подозревали, что такое возможно. А еще они поняли, что обязаны сделать все возможное и невозможное для окончательного уничтожения бокора. Тотального. Включающего все разбросанные по свету «запасники» Дюбуа, точное количество которых не знал никто.

Не знаю, вполне возможно, что решение, принятое тогда унганами и мамбо, было единственно правильным, но слишком уж жестоким. Для моей семьи жестоким.

Ведь для того, чтобы избавить мир от нешуточной угрозы, которую представлял собой колдун подобной мощи, было решено пожертвовать моей семьей! И, в первую очередь, моей дочерью.

Конечно, жрецы светлого вуду не собирались бросать нас на произвол судьбы в лице Дюбуа, они всего лишь хотели собрать все части бокора в одном месте, а потом ударить единым фронтом. И вариант, когда колдун «собирается» в моей дочери, их устраивал меньше всего. Но, если бы так случилось, и унганы, и мамбо Жаклин уничтожили бы Нику, не сомневаясь ни секунды. Что жизнь одной маленькой девочки по сравнению с той угрозой, которую нес людям почти бессмертный бокор!

В общем, было решено, что Пьер будет делать все, что прикажет ему Дюбуа, не проявляя никакой самодеятельности и не пытаясь предупредить нас и помочь Нике. За время работы на бокора он должен был убедиться, что других «запасников», кроме моей малышки, у колдуна нет.

Единственное, что мог позволить себе унган, – слегка ослабить заклятие, наложенное на сына, надеясь, что дальше Франсуа справится сам. А в остальном он был послушной марионеткой Дюбуа, выполняя все его приказы. Восстанавливая силы бокора, порабощая Нику, медленно убивая нас с Лешкой…

Зачем Дюбуа понадобилось убирать нас? А чтобы не помешали в самый неподходящий момент, как это уже было однажды.

В комнате дочери мы потом нашли куколок вуду, изображающих меня, Лешку и Мая. И куколки эти были безжалостно истыканы иголками… Особенно досталось изображению пса, на нем практически не было живого места. Я до сих пор не понимаю, как бедное животное дотянуло до момента вмешательства деда Тихона. Ведь, судя по изуродованной куколке, Дюбуа очень старался побыстрее уничтожить слишком чуткого пса. Колдун самым банальным образом боялся гиганта, ведь воздействовать на пса ментально у него явно не получилось, раз Май куснул Нику. И оставалось одно – физическое устранение угрозы. Я не знаю, как происходило колдовство вуду с участием моей дочери, и, если честно, знать не хочу. Это все в прошлом.

Конечно же, Ника сопротивлялась, и, не будь внутри ее черного следа колдуна, никто и ничто не заставило бы малышку творить такое. Но объединенные усилия Пьера, Иргали и быстро восстанавливающегося Дюбуа сделали свое дело.

И наступил момент, когда бокор понял – пора. И он, и его гниль в малышке полностью готовы для слияния, оттягивать дальше не имело смысла.

Захватив с собой группу поддержки, Дюбуа отправился в Москву. А следующим самолетом вылетели унганы и мамбо Жаклин, поддерживавшая по мобильному телефону постоянную связь с Пьером.

Можете себе представить ярость бокора, когда он, выйдя из самолета в Шереметьево, вдруг обнаружил, что связь, которую он постоянно поддерживал со своей частью, исчезла!

Он помчался к нам домой, адрес был ему известен. Но Катерина, оставшаяся в квартире дожидаться возвращения Лешки и новостей от нас, естественно, никого не пустила и сведений о хозяевах раздавать всем желающим не собиралась. А ведший с ней переговоры по домофону Франсуа не особо и старался разузнать подробности. Пришлось Дюбуа с группой поддержки искать гостиницу для ночлега.

И с каждым часом бесплодного ожидания бокор психовал все больше. Франсуа рассказывал, что колдун собрался уже обустраивать перистиль, чтобы начать наши поиски при помощи вуду (интересно, как к этому отнеслась бы служба безопасности отеля?), но в этот момент Ника «вышла на связь» в первый раз, утром. И приблизительно направление поиска было задано. А потом Дюбуа задержала метель.

Что же касается псячьей мафии, то здесь, увы, все было до отвращения банально. Я, забирая Мая, ликвидировала один из основных питомников, в котором содержались лучшие бойцы, приносившие максимальный доход. Поэтому босс и обиделся на поганую бабу, причинившую ему довольно ощутимый ущерб. А других методов возмещения ущерба, чем предпринятые ими, эти типы не знают.

Бедный мой Лешка лечился после бандитских методов убеждения почти две недели. Особенно его напрягало посещение стоматологов, до этого мой муж гордился полным комплектом собственных зубов, а теперь пришлось восстанавливать выбитые.

Но это было потом. А тогда, на лесном хуторе, когда Дюбуа уволок меня в дом и забаррикадировался изнутри, унганы и мамбо растерялись. Что предпринять, не знал никто. Решили для начала снять с Лешки заклятие неподвижности, но быстро пожалели об этом, потому что мой муж, оглохнув и ослепнув от ненависти, молча рвался в дом, где, как он чувствовал, с его семьей происходило что-то жуткое.

Удерживать его приходилось силой, как, впрочем, и обезумевшего Мая.

В общем, неизвестно, чем бы все в итоге закончилось, не появись во дворе дед Тихон и тот, за кем ходил хозяин лесного хутора.

Старец Никодим. Волхв. Настоящий. Я и предположить не могла, что в начале двадцать первого века они еще существуют. Библейские маги, пришедшие приветствовать младенца Иисуса, – вот и все, что ассоциировалось у меня с этим словом.

Но ведь и черного колдовства вуду в начале двадцать первого века быть не должно, а оно есть. А значит, для равновесия должны существовать и те, кто может противостоять силам зла.

И, как оказалось, они существуют. У нас, на Руси – волхвы. Белые маги. Живущие отшельниками в глухих местах. И появляющиеся в миру только тогда, когда возникает серьезная угроза со стороны бездны.

Не знаю, совпадение ли это, или Вселенная специально свела меня с человеком, хорошо знакомым с одним из волхвов.

И помощь, несмотря на довольно большое расстояние и разбушевавшуюся непогоду, все-таки успела, пусть и в последний момент.

А потом старец Никодим и дед Тихон куда-то увезли тело колдуна, чья гнилая душа навсегда покинула этот мир. И на этот раз я абсолютно уверена – больше Дюбуа не вернется. Гнить ему вечно под землей, или куда там еще отправляются черные души? Волхв свое дело знал.

Франсуа мне писал потом, что и унганы, и мамбо Жаклин были настолько потрясены силой волхва, что побоялись приставать к нему с расспросами. Хотя очень хотелось. А еще хотелось попытаться узнать, где он живет, чтобы не потерять с ним связь. Но старец Никодим больше на хутор не вернулся.

Если бы унганы и мамбо знали о существовании волхва раньше, они не стали бы искать когда-то Нику, для того чтобы справиться с бокором. Так, во всяком случае, мне написал Франсуа. Но… Мы с Никой, на свое несчастье, повстречались когда-то в аэропорту Берлина с Жаклин, с этого все и началось. Я помню момент встречи, меня тогда несколько обеспокоило пристальное внимание красивой мулатки, которая не отрываясь смотрела на десятимесячную Нику. Но потом мы ушли на посадку, и я забыла о минутном беспокойстве. Которое превратилось в итоге в многомесячную жуть. И если бы не волхв…

А я даже не смогла поблагодарить старца Никодима, ведь именно он, как я потом узнала, вытащил меня оттуда, куда я с упорством, достойным лучшего применения, пытаюсь попасть. Да, я по гороскопу кошка, а у кошки, как известно, девять жизней, но нельзя же их расходовать так беспечно!

Потом уже мной занялась официальная, так сказать, медицина, восстановив потерянный запас крови.

После моей выписки из больницы Катерина устроила грандиозное застолье, празднуя чудесное спасение Алексея Майорова. Самым сложным оказалось придумать подходящую версию происшедшего для друзей, но мы справились. И в этом нам помогли совершенно ошалевшие от происшедшего с ними псячьи мафиози. Их, надежно связанных, погрузили, словно дрова, в «Хаммер», после чего Пьер и Жаклин сняли и с них заклятье. А Лешка позвонил-таки Левандовскому.

К моменту прибытия генерала и его ребят унганы, мамбо и Франсуа уже уехали. А дед Тихон как раз вернулся, он и подтвердил, что кровавую разборку учинили именно псячьи мафиози, пытаясь выбить из нас деньги. Как нам удалось их связать, учитывая явный перевес сил противника? А Май на что? Да сами не сплоховали.

Собственно, Сергей Львович, увидев, как бандиты изуродовали Лешку, а потом, войдя в дом и обнаружив там едва живую меня, оч-ч-чень разозлился на нехороших мальчиков. И слушать их дурацкие бредни насчет каких-то негров-колдунов не стал. Какие, к такой-то матери, негры в глухом русском лесу, да еще зимой?! Придумали бы что-то более правдоподобное, уроды! Чуть не угробили всю семью Майоровых из-за жадности, скоты эдакие!

В общем, меня увозила вызванная «Скорая», а псячьих мафиози – «воронок». И, насколько я знаю, генерал Левандовский раскатал бандитов в блинчики, никакие связи парнишонкам не пригодились. А то, что отвечать они будут и за выходки Дюбуа, я считаю вполне справедливым. Так им и надо, вот.

Продольные шрамы на руках пока приходится прятать под одеждой, но, надеюсь, они скоро исчезнут. Или нет?

Главное сейчас – Ника. Ни разу ни словом, ни намеком мы с Лешкой не напоминали дочери о пережитом. Наоборот, мы всячески старались отвлечь и развлечь малышку, но она по-прежнему молчала. И не улыбалась. И плакала по ночам.

Отвечать на очередное письмо Франсуа я не стала, нет настроения. В доме тихо, Лешка повел гулять Мая, Катерина ушла на рынок, а Ника сидит в своей комнате.

Или не сидит? За спиной послышался легкий топоток, а в следующее мгновение ко мне на колени взобралась дочура. Маленькие ладошки погладили меня по щекам, вытирая слезы, Ника улыбнулась и, наклонившись, прошептала мне на ухо:

– Мамсик, не плачь! Я люблю тебя!

Content

Анна Ольховская
Царство черной обезьяны

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть третья

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Эпилог