Татьяна Алюшина

Мой слишком близкий друг

Ветер, словно расшалившийся ребенок, то едва, как-то игриво, веял, то обрушивался со всей силы; то внезапно затихал, то снова неожиданно резко дул, тревожа морскую поверхность, отвечавшую ему мелкими колкими волнами, и осыпал набережную и редких прохожих брызгами, больше похожими на туманную взвесь, оседавшую и поблескивавшую на предметах, как иней.

Я не чувствую ни сырости, ни холода и не разделяю детской жизнерадостности ветра, только безотчетно все поправляю и поправляю сдуваемую на глаза прядь волос, не догадываясь, что можно просто заправить ее под шапку. Вспоминать, думать, размышлять у меня получается плохо – отстраненно, без эмоций и желания что бы то ни было делать. Я вообще мало что чувствую и ощущаю. Уже давно.

Четыре месяца и двадцать два дня назад мой мир стал стерильно-бесчувственным. Все вокруг я вижу в серо-черном цвете, лишь немного окрашенном оттенками, словно сильно размытая водой акварель на листе бумаги, звуки слышу приглушенно, как через толстый слой ваты, ну а чувства и ощущения практически исчезли – ни запахов, ни вкуса, ни боли, ни страха и обиды. Ничего, словно я уже умерла и наблюдаю эту странную суетливую жизнь из какого-то другого измерения. А может, мне просто кажется, что я еще живу? Четыре месяца и двадцать два дня. Зачем-то я считаю дни – это единственное, что я делаю осознанно.

Ветер снова кинул мне на глаза прядь волос и обдал мелкими солеными брызгами, я откинула волосы и отыскала взглядом Митю, весело беседующего со знакомым рыбаком.

Мы во Франции, в Трувиле, на рыбном рынке. Очень раннее январское воскресное утро. Наверное, холодно – не знаю, мне безразлично, но люди кутаются в одежки, прячут носы в высоко поднятые воротники, поеживаются. А я забыла перчатки, вспомнила про них, когда обратила внимание на свои голые руки, и спрятала ладони в рукава пальто, чтобы Митя не заметил. Иначе он непременно побежит за перчатками и шарф еще какой-нибудь прихватит для тепла, и примется кутать меня, и испереживается весь, что недоглядел, и станет разговаривать со мной, как с душевнобольной, напоминая в десятимиллионный раз, что надо за собой следить…

А у меня все пусто внутри, вытравлено, мне ничего этого не надо, мне даже не стыдно, что моя душа полный банкрот и нечем, совсем нечем платить ни ему, ни кому бы то ни было иному за заботу, за беспокойство обо мне, за любовь… или нелюбовь.

Еще слишком рано, рынок пока закрыт для покупателей, но нас с Митей пустили – его тут многие знают, уважают, а кто-то из рыбаков даже считает себя его другом, как Марсель, с которым они сейчас оживленно разговаривают и смеются. Митя покупает у него устриц и какую-то рыбу и все оборачивается и смотрит на меня, как будто боится, что я могу исчезнуть, улыбается мне немного печально, ободряюще кивает.

Я отвернулась от его обеспокоенного взгляда и снова принялась смотреть на море. Так гораздо проще, уж оно-то от меня ничего не ждет – плещется себе острыми пиками небольших холодных волн, проживая таинственную и непростую жизнь.

Ветру надоело играть только с морем, набережной и людьми, не обращающими на него внимания, и он принялся за нависшие над горизонтом низкие темные тучи. Они нехотя, недовольно закопошились, подчиняясь этому проказнику, стали перемещаться громадными серыми телами, переваливаться с боку на бок, распадаясь на большие клочья. И вдруг посреди туч образовалась большая прореха, сквозь которую вырвалось на свободу молодое, раннее солнце, и розовато-оранжевые лучи ударили мне в глаза, заливая радостным светом мир вокруг.

Несколько мгновений я не могла дышать, оторопев от прорвавшейся сквозь серость моего бытия яркой, слепящей жизни. Глазам стало больно, по щекам потекли слезы, и я их чувствовала!

Господи, боже – я чувствую!

И тут же, испугавшись, что это мгновение прямо сейчас закончится, я сильно-пресильно зажмурилась, пытаясь задержать, ухватить, остановить его… И вдруг осознала, что у меня замерзли пальцы рук. Пугливо-медленно я открыла глаза… – солнце, посмеиваясь, так и палило мне в лицо оранжевым лучом! И я улыбнулась! По-настоящему! Честно, искренне! Подняла к глазам кисти рук и благоговейно рассматривала побелевшие от холода пальцы – я чувствовала, что замерзла! Понимаете – чувствовала!

Я развернулась к рынку… И на меня без предупреждения, как неожиданный удар, обрушились с невероятной силой и насыщенностью чувства, ощущения! Пронзительно кричали чайки, встававшие на крыло против ветра и зависавшие в небе, гортанно переговаривались торговцы-рыбаки, между делом посмеиваясь и отпуская сомнительные шуточки, переливался под лучами солнца колотый лед на лотках, поблескивали перламутровые чешуйки на рыбе, остро и пряно пахло морем и благородной рыбной свежестью.

И все это я чувствовала! Так невероятно, неправдоподобно сильно! После без малого пяти месяцев заточения в полном безразличии и бесчувствии, с такой ошеломляющей, на грани переносимости, силой, так мощно, яростно, бескомпромиссно на меня обрушилась жизнь!

И тут я натолкнулась на взгляд Мити! Его лицо, глаза выражали столь же сильные и мощные эмоции: откровенное потрясение, и неверие, и надежду, и огромную радость… Но еще в его взгляде была любовь!

Кажется, у меня текли слезы – не знаю, не важно. Я смотрела на него, улыбалась, и мне казалось, что ничего более потрясающего и прекрасного я никогда не проживала.

А Митя, не глядя, сунул изумленному Марселю пакеты с купленной рыбой и морепродуктами и уже спешил ко мне между рядами, оббегая людей, лотки, грузовые тележки, ящики с рыбой и льдом и ни на мгновение не отпуская моего взгляда.

Я Марта Галант. Никакой иностранщины, абсолютно русская барышня с обеих сторон – маминой и папиной до каких-то там замшелых колен предков.

Имечком наградила меня любящая мамулька, ну а фамилия, как водится, досталась от папеньки. Матушка моя, будучи молодой девицей с перебором романтизма, чувством социалистической справедливости и увлеченности, насмотревшись блокбастера тех времен под названием «Долгая дорога в дюнах», настояла, чтобы доченьку назвали именем главной героини. Основной аргумент:

– Пусть будет как Марта: такая же красивая, умная и заграничная, иностранная!

– Леночка, – осторожно возражал папа, – а ты хорошо помнишь, как эта твоя Марта настрадалась, на кой черт нашей дочке такая судьба? Говорят же бабки: нельзя ребенка ни в чью честь называть.

– Да ерунда это! Сказки! – возмущалась мама и настаивала: – Ты помнишь, какая она была в конце фильма? Прямо Европа! Дома в выходной, а одета, как на выход, накрашена и на каблуках. Вот пусть и моя доченька станет умницей, красавицей, европейкой и живет в таком большом доме, в котором надо ходить только при параде!

Папа решил не спорить – ну Марта так Марта, что уж теперь! Сыночку старшему тоже повезло с имечком: уперлась мамуля – будет Лев, такой же сильный, красивый, вожак… Вот и ходим мы с братцем – Лев и Марта Галант! Ну прямо цирковые акробаты или дрессировщики. Кстати, папуля, посмеиваясь, уверял меня с младенчества, что с таким именем-фамилией прямая дорога в артистки, особенно эстрадного жанра, писатели-поэты или, в самом крайнем случае, действительно в цирковые.

С фамилией же связана целая легенда, как утверждают, вполне правдивая, даже где-то в архивах старинных задокументированная.

Жил в деревне Зайцы известный на всю округу и далее, аж до самого Великого Новгорода, плотник Пантелей. Знатный был мастер, великий умелец, такие чудеса творил топором, что люди ахали. И носил он простую фамилию Кузьмин, впрочем, полдеревни были Кузьмины, как водится – родня дальняя да близкая.

А в те времена наладился царь Петр новый город возводить на болотах, у озера, значит, да и самое что чудное – флот строить, и отправил по всем селам и весям людей специальных сгонять на стройки те умельцев мастеровых да и простых мужиков на работы. Пантелея-то в первых рядах забрали, специально за ним в Зайцы посыльный прискакал, наслышанный о мастере известном. Уж как Фрося, жена его, убивалась, когда мужик родной со двора уходил, как на погибель провожала. Да и то сказать – а куда ж! Мерли да гибли, да хворей смертных набирались на тех болотах мужики что ни день! Страх господень!

Может, и Пантелея судьба страшная не обошла бы, когда б не случай один. Прознал как-то царь-батюшка про мастера-плотника знатного. Уж как прознал, то неведомо – кто-то из соратников доложился, не иначе, да только царь-то прямиком в плотницкие ряды да как гаркнет:

– А ну, где тут мастер этот известный?

И глазом как сверкнет!

Пантелея ратники за шиворот пред светлы очи царя-батюшки и притащили. А Пантелей-то, хоть и страшно ему, был не прост, виду-то не подал, что боязно, не стушевался, поклонился до земли царю Петру и чинно так отвечает:

– Я мастер.

– Ну покажи дела свои! – приказал царь-батюшка.

И так царю Петру работа Пантелея понравилась, что он его враз с собой забрал, вольную дал ему и семье его и отправил в страну чужеземную, называемую Голландией, учиться корабельному плотничеству да украшательству зодческому.

Страшно сказать, чего натерпелся Пантелей, по морю на корабле до той Голландии добираясь, чуть все нутро не вывернулось, пластом лежал, еле на землю выбрался. Но ничего, добрался.

Чудные эти иноземцы оказались, но мастеровые, все как один, к тому же хозяева знатные, крепкие, и все у них не как у нас. Язык их Пантелей так и не освоил, только слова какие-никакие, да мастерам говорить и не надо особо, они делами да уменьем разговаривают. Много интересного узнал Пантелей, а когда вернулся, сам царь его прямиком на работу отправил и семью разрешил привезти поближе.

А однажды привел царь с собой господина какого-то иностранного – в парике крученом, в камзоле расшитом с кружевами на рукавах. Царь-батюшка показывал ему дела свои, доки скорые, корабли строящиеся, так с осмотром они и добрались до Пантелея в его плотницком цеху. Иноземец рассматривал работу мастера и прицокивал да головой покачивал от удивления и восторга, все что-то лепетал не по-нашему, а приглядевшись к умельцу, так и ходившему в голландских одежках после приезда, понимающе заявил:

– А-а, Holland!

Царь-батюшка как рассмеется да как хлопнет иноземца по плечу, что тот только крякнул да присел слегка, покраснев с испугу, а Петр-то наш и говорит:

– У нас умельцы получше иных будут!

И толмач, что рядом с иностранцем-то крутился, ему перевел, что царь говорит, а иноземец аж глаза выпучил от удивления и переспрашивает:

– Not Holland?

– Нет, не Голланд, – довольно сквозь смех уверил царь-батюшка. – Наш, государства Российского талант! У нас своих мастеров уникальных много! Не Голланд!

С тех пор стали Пантелея окликать не по фамилии, а все Голланд и Голланд. Сначала для смеху и вспоминая у костра артельного за похлебкой горячей, как царь-батюшка над иноземцем шутил да как тот глаза выпучивал. А потом так и прилипло, как исподнее после бани. Кто, спросят, старшой ваш? А ему в ответ: Пантелей Голланд.

Так и повелось, а потом уж и писарь-дурак в реестре записал вместо фамилии Кузьмин – Галант: и Пантелея самого, и жену его Ефросинью, и семерых их деток. Навсегда и остались Галант, и никуда не денешься, в государевых бумагах прописаны.

Несколько поколений продолжали мастеровую плотницкую династию Пантелея, а потом заделались купцами, перебрались в Москву: и в Европах торговали, и в Отечественную войну двенадцатого года все мужчины Галант воевали, и войска снабжали мануфактурой и едой, и столицу после пожара восстанавливали. В революцию семнадцатого никто из семьи не эмигрировал, все в России остались по идейным убеждениям… в ней и полегли. Семья была большая, в каждом поколении не меньше пяти детей рождалось – всех извели, кого в Гражданскую расстреляли, кого в тридцатые.

Чудом уцелел только дед Семен Петрович Галант. Его как ребенка из семьи врагов народа отправили в специальный детский интернат, а затем в ремесленное училище, где Семена и застала война. Ему шестнадцать было, но большой, кряжистый в породу свою, он выглядел старше, вот и приписал себе в документах два года и ушел на фронт добровольцем. И прошел всю войну, до Берлина дошел. Раненый-перераненный, контуженый, но живой! А это главное!

Умер, к сожалению, мой прекрасный дедушка Семен семь лет назад, на восьмидесятом году жизни. Умер, как и мечтал, не лежал, не болел, обузой никому не был: бодрый, энергичный, невероятно юморной, саркастичный, мудрый – заснул и не проснулся. Вечная ему память!

Не знаю как кому, а мне имя и фамилия мои очень нравятся. Братцу моему так вообще с этим повезло: для журналиста броское имя – не последнее дело, и согласитесь, что Лев Галант звучит несколько экзотично: пойди разберись, что за Лев такой, а заинтересовавшись именем, глядишь, и статейку его прочитаешь. А не прочитаешь, так имя-фамилию точно запомнишь. Чем не начало славы?

Впрочем, я совсем о другом.

То, что произошло со мной, началось с моей замечательной квартирки. Хотя нет, гораздо раньше, с событий, которые и привели к тому, что я заимела собственную отдельную квартиру. Все глобальные перемены начались восемь лет назад с несчастья в нашей тогда еще небольшой семье.

Восемь лет назад мой папа Павел Семенович влюбился и ушел от нас к другой женщине. Мне было двадцать два года, моему брату Левке двадцать шесть, мы считались уже условно взрослыми, выращенными, воспитанными и вполне самостоятельными детьми, поэтому никак не могли повлиять на решение отца.

Отец у меня классный! И мама замечательная!

Но в жизни бывают всякие дела – и праведные и не очень, и справедливые и ровно наоборот. В тот момент это казалось нам с братом предательством, и мы с Левкой страшно переживали за маму и обвиняли отца, как и положено в нормальных семьях.

И произошло это событие для нас с Левкой неожиданно, как гром среди того самого ясного неба. Молодые и эгоистичные, мы с братцем, прямо скажем, были не очень внимательны к родителям и напряжения между ними или непоняток каких не замечали и знать не знали, что и как у них там происходило. А они втихаря от нас обсуждали проблему, принимали какие-то решения и отдалялись друг от друга. И ладно Левка – мужик и живет отдельно от нас, самостоятельной жизнью. Но как я могла проморгать назревающую беду? Чем таким важным занята была, что не видела, как осунулась и сникла мама, как посуровел отец и как делись куда-то смех, шутки и радость, всегда жившие с нами, а поселилось рядом холодное отчуждение между родителями. Не видела и не замечала, словно жила в другом измерении, и ругай не ругай себя, а однажды вечером…

Отец пропустил вперед Левку и зашел в квартиру следом за ним.

– Батя сказал, есть серьезный разговор, – объяснил Лев, целуя вышедшую им навстречу маму. – И подхватил меня у метро. Привет, сестрень! – Он сграбастал меня в объятия и чмокнул в нос.

– Привет, братень, – уцепила я его за оба уха и ответно чмокнула. – Всех противных гадов разоблачил?

– Еще не всех… – Левка поставил меня на пол. – Но динамика обнадеживающая.

– Читала я твою динамику, – похлопала я его снисходительно по плечу. – Слог хороший, шуму много, а результат где?

Лева у нас журналист с большими амбициями, планами и задумками, он мечтает стать известным телевизионным репортером, писать на злободневные темы: военные конфликты и всякое такое, что поопаснее и заковыристее. Ну вот такая у парня мечта-идея. Работает в крупной серьезной газете, а еще ведет свою интернет-газету и мотается по всей стране и за рубеж, правда, пока без стрельбы и горячих точек.

– Все, дети, потом поговорите, – остановила нас мама. – Руки моем и за стол, а то ужин остывает.

Вот там, за остывающим ужином, папа официально все и сообщил.

– Дети, – он замялся, кашлянул, но справился с собой, даже плечи распрямил, – Марта, Лева. Я встретил женщину, полюбил, и мы собираемся жить вместе. Вот так…

– Я что-то не понял, батя… – начал было совершенно ошарашенный Левка.

– А что тут понимать! Ваш отец полюбил другую женщину и собирается на ней жениться! – Мама резко поднялась, отошла к окну и прикрыла глаза рукой беззащитно-усталым жестом. – Что тут непонятного? Вы уже взрослые, Марта институт нынче окончила, на работу устроилась, ты, Лева, вообще мужик самостоятельный. Отец вас вырастил, на ноги поставил, теперь можно и о себе подумать.

– Как о себе? – тупил братец. – А о тебе кто будет думать?

– Я сама о себе подумаю, – твердо заявила мама, поворачиваясь к нам, решительная, словно и не было минуту назад жеста, так явно выдающего усталость.

– В жизни всякое бывает, – тихо оправдывался отец. – Так получилось.

– Что значит «так получилось»? – проснулся-встрепенулся в братце журналюга. – Тебя окрутила какая-то молодая девка, а мать, значит, можно обижать? Нас бросать, семью разрушать? Вот так просто?! Ты что, бать, не понимаешь, что ты лакомый кусок? Здоровый мужик, спортивный, подтянутый, молодой еще, тебе и полтинника нет, бизнес свой, пусть не олигарх, но обеспеченный!

– Лева, прекрати! – хлопнул ладонью по столу, обрывая пламенную речь брата, отец. – Ты ничего не знаешь ни об этой женщине, ни о наших отношениях и не смеешь о них судить! Тем более говорить о ней в таком тоне!

– А в каком тоне я должен говорить о женщине, которая разбивает нашу семью?! – навис над отцом Левка.

– Она здесь ни при чем! – тоже поднялся отец, оказавшись лицом к лицу с сыном. – Это только мое решение, Майя была против! Она настаивала, чтобы мы расстались и оставили все как есть! А я понимаю, что, как прежде, уже не будет!

– Ты предаешь мать, ты предаешь нас с Мартой! – проорал Левка. – Я даже представить не мог, что ты такая же дешевка, как все те возрастные мужики, которые сейчас пачками женятся на молодых сучках, только чтобы доказать свою мужскую состоятельность!

– Лева, прекрати!! – бросилась к сыну мама.

А отец влепил ему пощечину. Сильно так влепил. Весомо.

Левка потер щеку, побуравил взглядом отца, раздувая ноздри и поигрывая желваками, развернулся и вышел из кухни, и через пару мгновений хлопнула входная дверь, да так, что зазвенели хрустальные висюльки на люстре, и все вздрогнули.

Мы так и стояли втроем – папа, мама и я – в наступившей тишине, и я испытывала сильное душевное неудобство за себя, за Левку, дурака такого, за папу, испортившего нашу хорошую жизнь, за маму, которая почему-то не смогла удержать его в этой хорошей жизни.

– Сколько ей лет? – Я не успела осознать, зачем и о чем спрашиваю.

– Сорок два, – отстраненно ответил папа.

– На молодую девицу, по-моему, не катит, – отметила я очевидный факт и вышла из кухни.

Папа, собрав небольшую сумку на первое время, ушел тем же вечером из дома. Он пытался со мной поговорить, объяснить что-то, попрощаться, но я заперлась в своей комнате и разговаривать с ним отказалась. И мама ушла к себе, сославшись на головную боль.

В доме поселились тоска и несчастье.

Мама бродила вечерами по квартире или сидела часами на кухне над пустой чайной чашкой – потерянная, рассеянная, все думала о чем-то, не жаловалась, отказывалась обсуждать ситуацию или поступок отца.

Я на отца ужасно обижалась, плакала, жалела маму и себя и никак не могла поверить, что можно в один момент вот так все сломать.

Господи, мне было двадцать два, что я могла понимать о жизни: максималистка на всю голову – это черное, это белое, это правильно, это неправильно, и никаких иных вариантов! Девочка из благополучной семьи, которая ничего тяжелее пакета с продуктами не носила, и то от машины до квартиры, и у которой самым большим разочарованием в жизни был эпизод, когда школьная подруга наговорила всяких гадостей и небылиц мальчику, который нам обеим нравился. Честно сказать, подруга-то была и не подруга вовсе, и мальчик не так чтобы любовь до гроба, зато вот такой жизненный опыт.

Экзаменов и преподавателей я никогда не боялась, училась легко и с удовольствием, особо не перетруждаясь, все предметы давались мне легко и в школе, и в институте.

Разумеется, я не была настолько уж оторвана от действительности, подростковый период моей жизни пришелся на девяностые, и оставаться абсолютно не в теме того, что творится вокруг, не получилось бы ни у кого. Но родители и Левка меня оберегали, и я совсем была не в курсе, как отцу и дядь Мише, его другу и партнеру, доставался их бизнес. Это потом, намного позже, отец как-то поделился несколькими воспоминаниями о тех годах, так у меня волосы зашевелились от страха, когда я представила, что им пришлось пройти. А тогда у меня была своя девичья жизнь, и что там происходит у папы, я не задумывалась.

Даже когда однажды чем-то сильно озабоченная мама забрала меня прямо с урока физики, и мы уехали на чью-то дачу, где нас уже ждали папа с Левкой и бабушка с дедушкой Галант, с которыми в то время мы жили в их квартире. Мама объяснила, что у нас дома обнаружили какое-то отравляющее вещество, что-то непонятное, и пока будут дезинфицировать квартиру, мы поживем здесь. Прожили мы на даче десять не самых веселых дней. Во-первых, дом оказался летним, и в нем было постоянно холодно, приходилось обходиться без воды, потому что зима, трубы замерзли; во-вторых, почему-то нельзя было ни с кем связываться и никуда ездить, электричество периодически отключалось – телик не посмотришь, компа, разумеется, нет. Зато в доме обнаружилось очень много старых книг, целые шкафы на втором этаже, вот в них мне копаться оказалось интересно: и что-то читать, просматривать.

И только много лет спустя я узнала, что мы прятались от бандитов, которые шантажировали отца с дядь Мишей, и все было ужасно страшно, и их с папой могли убить. Или нас, их родных, могли убить. Но ситуация как-то разрешилась.

С папой все-таки мы встретилась и поговорили. Не могла я избегать его, да и разобраться мне хотелось и, может, обвинения высказать, а то они душили меня своей непроизнесенностью. А он даже не пытался оправдываться, объяснял, что полюбил по-настоящему и ничего не может с этим поделать, печалился, что так все получилось.

– Знаешь, дочь, – сказал он, грустно улыбнувшись, – я уверен, что если бы Лена и Майя познакомились без меня и при других обстоятельствах, они бы обязательно стали очень близкими подругами. По характеру они идеально подходят друг другу.

Мой папа знает, что говорит. Он не психолог, нет, он очень мудрый человек. И еще таких называют интуитами – он чувствует людей до всех их потаенных фобий, комплексов и страхов, чувствует, чего стоит человек и на что он способен. Папа работает коммерческим директором не такой уж маленькой фирмы, которую они создали с дядь Мишей, и именно эта папина способность видеть людей насквозь не один раз спасала им в самом прямом смысле жизнь. А вот от ухода из семьи не уберегла!

– А тебе она чем так идеально подошла? – не удержалась я от сарказма.

– Я надеюсь, вы с ней познакомитесь, – папа улыбнулся и погладил меня по голове, – и ты поймешь, что Майю невозможно не любить. Она как солнышко: светлый, жизнерадостный человек, великий оптимист.

– Прости, но пока я не могу думать о ней хорошо или даже нейтрально. Она виновата в том, что плохо всем нам: маме, Левке, мне, бабушкам обеим, даже тебе плохо, потому что ты мучаешься, и это видно.

Мне сложно было разговаривать с ним спокойно и ровно, но я хотя бы попыталась понять, услышать. А вот с братцем все обстояло сложнее. Левка уперся в жестком порицании отца, встал в позу, отказывался встречаться, разговаривать, сбрасывал звонки, когда папа пытался до него дозвониться, словом, выступление по большой обвинительной прокурорской программе.

Зато к нам с мамой брат зачастил в гости: чуть ли не каждый вечер приезжал, привозил всяческие вкусности, поднимал бодрый шум, заставлял нас накрывать на стол в большой комнате, балагурил не в меру, а в выходные повадился вывозить маму за город, на природу. В общем, всячески демонстрировал свое неожиданное мужское главенство в семье, защиту и опору своим женщинам и полную сыновью поддержку маме.

И так на протяжении трех месяцев. Все мои попытки остановить этот бодрый балаган и уговорить Левку прекратить лишний раз напоминать маме, что она осталась без мужа, не то что проваливались, а каждый раз заканчивались небольшим скандальцем.

Остановила Левкины демарши против отца мама. Очень жестко.

Как-то вечером, как стало уже привычно последнее время, мы втроем сидели за столом, пили чай, обсуждали что-то несущественное, как вдруг мама напомнила нам:

– Послезавтра у отца день рождения. Не забудьте его поздравить.

– Я не буду его поздравлять! – с нажимом заявил Левка. – Он нас предал и ужасно обидел тебя. Он ушел и отказался от нас! У нас его больше нет!

– Он ни от кого не отказывался, – усталым, тусклым голосом возразила мама. – Тем более от вас с Мартой.

– Мам, – старался сдерживаться Левка. – Я всегда уважал отца и знал, что батя у меня мужик, настоящий человек, личность, и то, как он относился к тебе, своей жене, и к нам с Мартышкой, было для меня примером и предметом гордости. Я и представить не мог, что он так легко и просто все это разрушит только потому, что бес в ребро и что ему страстей захотелось на старости лет…

– Хватит! – Мама так сильно хлопнула ладонью по столешнице, что звякнули чашки и несколько сушек вылетели из вазочки, в которой они были насыпаны горкой, и покатились по столу. – Ты мальчишка! Сопляк! Как ты смеешь судить отца?! Кто дал тебе право сидеть тут и рассуждать о предательстве?! Что ты об этом можешь знать?!

Левка покраснел, хотел что-то возразить, но мама сделала жест рукой, останавливающий порыв сына.

– Твои отношения с женщинами ограничиваются легкими, ничего не значащими встречами исключительно для секса! Что ты можешь знать о настоящей любви?! Твой отец не принес в дом грязь любовной интрижки, не обманывал жену и детей и не бегал тайком на сторону! У них с Майей не было любовной связи, они были вместе всего один раз, и отец сразу пришел и честно мне все рассказал и объяснил, что это настоящее чувство. Честно рассказал, понимаешь? – Мама села на свой стул, положила на стол руки и теперь уже ровным, спокойным тоном, глядя на Левку, продолжила словесную порку сына, а может, и обоих своих неразумных детей: – Я очень тебя люблю, сын, но сейчас готова ударить за глупость и оскорбление отца и меня вместе с ним.

– Я тебя не оскорблял! – Левка обалдел.

– Оскорблял! Никто в этой жизни не застрахован от любви и страсти. И если с любовью еще можно справиться, отказавшись от совместной жизни с любимым человеком в силу каких-то непреодолимых обстоятельств и сохранив это чувство в душе, то преодолеть страсть практически невозможно. И ты, мальчишка, ни разу не страдавший из-за любви, с ума не сходивший по женщине, не ревновавший, не терявший покой и сон от этого чувства, берешься судить об этом! А если бы не отец, а я влюбилась? Если бы я встретила мужчину и полюбила его так, что не мыслила бы без него жизни?

Мы с Левкой переглянулись, совершенно оторопев. Даже предположить такое не то что было невозможно, а невозможно в мировом масштабе.

– Что вы так смотрите? – усмехнулась невесело мама. – Я, так же как и отец, вырастила и поставила вас на ноги, вы теперь оба самостоятельные, в родительской опеке и присмотре не нуждаетесь. А я еще молодая женщина, вполне привлекательная, у меня хорошая работа, я уважаема коллективом и начальством, неплохо зарабатываю, по крайней мере, себя могу содержать и баловать. И я еще очень даже вызываю интерес у мужчин. С вашим отцом у нас были прекрасные отношения, но наша любовь с годами переросла в иную форму. Мы очень близкие и родные друг другу люди, больше чем друзья и любовники, гораздо больше, но для жизни этого мало, я это только после ухода Паши поняла и осмыслила. Все ходила, думала, вспоминала, размышляла и поняла, почему он полюбил другую женщину. И я, так же как он, могла встретить кого-то, полюбить и уйти к нему жить. И что, Левушка, ты сидел бы на том же месте, где и сейчас, и так же поливал бы грязью меня, как отца, и обвинял бы в предательстве? И говорил бы, что у тебя нет больше матери?

– Ма-а… – совершенно растерялся Левка.

– Что ма? Так и есть, сын. И еще скажу тебе, сынок, я не вверяла тебе полномочия моего адвоката, меня не надо защищать от отца. Да, это больно, когда от тебя уходят, и ты чувствуешь себя ненужной, брошенной, униженной как женщина, но ваш отец сделал все, чтобы не оскорбить и не обидеть меня. И я ему за это очень благодарна. Мы перезваниваемся и встречались несколько раз, беседовали, он решил оставить нам большую часть имущества, все так же финансирует нас с Мартой и собирается делать это и впредь.

– Прости, мам, – Левка покраснел.

– У отца прощения проси, – отмахнулась мама. – Он страшно переживает твою упертую обиду и нежелание общаться.

Я молчала все время, пока шла эта моральной порка, словно предназначенная не братцу, а мне, и чувствовала себя, прямо скажем, фиговато. Да потому что мама во всем права! О чем мы там с Левкой беремся судить?! Ни я, ни он никого еще не любили и с ума от любви не сходили, а туда же – папа не прав, папа бяка!

Левка созвонился с отцом в тот же вечер и сразу уехал встретиться с ним. А мы с мамой обнялись, как две подружки, допили привезенную Левкой бутылочку итальянского сухого вина, всплакнули, пошушукались, и я, чуть опьянев, передала мама те отцовские слова:

– Ма, ты знаешь, папа говорит, что если бы вы с этой Майей встретились при других обстоятельствах, то обязательно стали бы закадычными подружками.

– Все может быть, – пожала плечами мама. – Жизнь полна подобных импровизаций и такие порой кренделя выписывает, что никакому фантасту не снилось.

И что бы вы думали? Эти две жены – бывшая и ныне действующая – таки встретились при других обстоятельствах. Но чуть позже. Этому событию предшествовала гораздо более эпохальная встреча. Чудны дела твои, Господи! Воистину! Не поверите, но начались в нашей жизни такие импровизации, упомянутые мамой, и кренделя вместе с ними, обалдеть!

Дня через два после маминого морального отлупа своим глупым взрослым детям, собираясь утром на работу, я обнаружила в коридоре две большие сумки.

– Мам! – Я прошла в кухню, где она готовила завтрак. – Что за сумки в коридоре?

– Это я отцовские теплые вещи собрала, а то зима уж совсем, а он в чем ушел, в том и ходит. Мы созвонились, он после работы заедет и заберет. Ты приходи пораньше, поужинаем втроем.

– Я постараюсь, – не стала обещать я.

Пораньше прийти мне удалось. Я вошла в квартиру и замерла на пороге – первый раз с того момента, как отец ушел из дома, я услышала звонкий смех мамы. Я подумала: а не уйти ли по-тихому, чтобы не спугнуть ее радость? Так в сомнении – ни туда, ни назад – и толклась у двери, пока мама сама не вышла из кухни.

– О, Марточка! А я думаю, послышалось мне, что ли, что дверь хлопнула. – Она подошла ко мне, поцеловала, обняла.

Я смотрела на нее неверящим взглядом – такая она стала красивая, задорная, глаза горят! И я вдруг четко осознала, что она совсем еще молодая женщина, ей всего сорок шесть лет, на которые мамулька совершенно не выглядит, что она современная элегантная женщина! Неужели у них с папой?..

– Давай мой быстро руки и за стол, – светилась улыбкой мама.

Пока я мыла руки, сердце у меня стучало как подорванное в предчувствии чего-то сказочного, необычного: вот я войду сейчас в кухню, и мои родители, оба молодые, счастливые, объявят, что они снова вместе, а эти три месяца были просто глупостью, проверкой…

В кухне на отцовском месте сидел совершенно незнакомый мужик, который встал при моем появлении.

– Марта, знакомься, это Игорь Васильевич, – бодро и весело представила нас мама. – У отца затянулось серьезное заседание, и Игорь Васильевич вызвался забрать его вещи.

– И попал на изумительный ужин, – продолжил мужик, то ли изображая легкое смущение, то ли смущаясь искренне, что угодил не на свой праздник.

Что это за Игорь Васильевич такой, хотелось бы знать, а? Вообще дядька ничего себе – лет за сорок, крупный, пожалуй, только немного уступает Левке, а тот у нас в прадеда, медведь здоровый, да и папа мужчина далеко не маленький. Глаза у мужика вроде добрые, красавцем не назовешь, но интересный, харизматичный, можно сказать. Ну-ну, посмотрим!

А ничего, вы знаете! Этот Игорь Васильевич оказался классным собеседником, веселил нас с мамой за ужином замечательными историями, рассказывая их с таким юмором, так остро, ярко, красочно, с мимикой и жестами, что мы ухохатывались до слез, позабыв о времени. А когда совместный ужин был логически завершен, и мама вдруг вызвалась помочь в переносе сумок в качестве открывающего дверцы машины, я, заподозрив, что ей просто хочется поговорить с мужчиной наедине, порадовалась за нее, но и напряглась немного и как строгая, правильная дочь ждала ее возвращения.

Ждать пришлось не пять минут, подзадержалась маменька минут эдак на двадцать и была встречена мной с неким наездом:

– Мам, а он вообще откуда?

– Это допрос, что ли?

– Ну ты хотя бы знаешь, кто он такой? – убавила я праведности в тоне.

– Рекомендации отца тебе достаточно? – строго спросила она, так и не дав прямого ответа.

– Вполне, – отступила я, зная, что от нее в таком настроении ничего не добьешься.

А вот и нечего было наезжать! Она вон расцвела, так ей мужчина понравился, помолодела, похорошела, да и он, я же сама видела, очень ею заинтересовался, а доченька, видишь ли, взялась нравственность материнскую блюсти! И чего меня понесло? Все еще не привыкла за три месяца к новой жизненной реальности, а пора бы. Но ничего, дальнейшие события меня так к этой новой реальности адаптировали, только держись!

Через неделю я должна была ехать по работе на учебный семинар в пансионат в Подмосковье, с пятницы по понедельник. Ну что такое корпоративные семинары, думаю, многие знают: какой бы важной и трудной ни была тема обучения, рано или поздно народ разбивается на группки по интересам и начинает проводить выходные, гробя собственную печень, а заодно с ней и репутацию. Не люблю я все это, вот не люблю, и все!

Нет, может, я бы и ничего, и с большим удовольствием, если бы компания подобралась классная. Но тогдашняя работа не устраивала меня все больше и больше, не нравился коллектив и начальство и вообще все! Хотя, как говорит моя бабушка: «В жизни всякое надо пройти, чтобы было с чем сравнивать!» Последние месяца полтора я все чаще подумывала, что этой работы мне для дальнейшего житейского сравнения уже вполне достаточно и пора бы искать для себя что-то более подходящее и интересное. Поэтому когда в субботу вечером приглашения мужчин, уже хорошо подогретых коньячком, присоединиться к их веселой компании стали звучать все более навязчиво и откровенно, я забила на завтрашние занятия, решив, что вполне благополучно прочитаю все в Интернете, и, собрав вещички, пошла на электричку.

Да к черту! Можно подумать, им в Москве пить не дают, обязательно надо куда-то выехать, чтобы нажраться до скотского состояния, болеть несколько дней, еще неделю собирать сведения о том, что ты вытворял в пьяном виде, и, ужасаясь, смотреть на телефонах видео с собой в главной роли. Или я просто сама еще в такое не вляпывалась, поэтому и отворачиваюсь брезгливо правильной барышней?

Это я тогда по молодости, глупости и незнанию так выступала праведницей фиговой. Но знаете, бывает так: попадаешь в какую-нибудь компанию, не важно в какую – в школе, в институте, на работе, а люди там не твои, и все! Вот совершенно ты с ними не монтируешься, не вписываешься, хоть тресни! Словно вы на разных языках говорите и отторгаете друг друга, как чуждые элементы. Вот примерно такие отношения были у меня тогда с коллегами. Но не суть, я вообще не об этом.

А о том, что предпочла возвращение домой тесному корпоративному общению и учебе. Возвращалась я внезапно, заметьте, это самое важное в данной ситуации. А зачем мне кого-то предупреждать? Что такого суперважного-то? Ну вернулась и вернулась, я ж не на Аляску в экспедицию ездила, чтобы заранее радовать родных и близких скорой встречей. Правда?

Правда-то оно, конечно, правда, но есть нюансы, как в том анекдоте.

Про то, что теперь моя любимая мамочка стала женщиной свободной, читай: невестой, и имеет право на личную жизнь, не сильно внимательная и эгоистичная дочь предпочла не думать. Вот и ввалилась на ночь глядя, с порога проорав на всю квартиру:

– Мамуль, я вернулась!

А в ответ странная тишина. Странная, потому что мамулька моя так рано никогда спать не ложится, да и свет горит в кухне и в коридоре.

– Мам? – Я повесила пальто на вешалку, сняла сапоги и пошла на поиски ответов, которые привели меня первым делом в кухню, где я чуть прибалдела: ничего себе!

В кухне был накрыт явно торжественный, а может, даже романтический ужин на двоих, который успели отведать и оценить, но две свечи в высоких подсвечниках все еще догорали, позабытые.

– Марта, ты почему вернулась? – спросила мама у меня за спиной.

Я обернулась, посмотрела, как она подходит к столу, и все мои подозрения тут же переквалифицировались в уверенность: мама на ходу завязывала шелковый халатик и была в несколько растрепанном состоянии, раскрасневшаяся и смущенная.

– Мам, у тебя что, свидание? – решила пошутить я.

– Да, свидание.

– О-о! – стушевалась я, наконец осознав, что помешала ей самым противным в таких ситуациях образом, и поспешила все исправить: – Мамуль, ты извини, я сейчас к Левке поеду.

– Не надо вам, Марта, никуда ехать, – вошел в кухню Игорь Васильевич, полностью одетый и, как мне показалось, даже причесанный, и встал рядом с мамой. – Вы же у себя дома, после учебы. К тому же, раз вы вернулись, у вас там, наверное, что-то неприятное случилось. Вот и отдыхайте, а я поеду домой.

– Нет, нет, – заспешила я и начала пятиться к выходу. – Вы оставайтесь, вам пообщаться надо, а я к брату. Ты знаешь, мам, Митя приехал. А я его так давно не видела, интересно же, как он там живет, мы с Левкой договаривались завтра встретиться втроем, так встретимся сегодня…

– Марта, остановись! – прервала мое лепетание мама.

Я заткнулась, и в кухне повисла такая гнетущая тишина, что стало слышно, как потрескивают, сгорая, фитильки свечей. Мне было ужасно неудобно! Хоть провались на этом месте! Да нам всем было неловко, пока Игорь Васильевич не разрядил обстановку:

– Ну, в конце концов, тут есть чему и порадоваться.

– Чему? – осторожненько спросила я.

– Во-первых, нам с вашей мамой больше не надо скрывать наши отношения. А во-вторых, все скорее комично, чем трагично, вы все-таки не жена, внезапно вернувшаяся из командировки и застукавшая мужа за адюльтером.

– А вас так застукивали? – нагло спросила я.

– Не приходилось, – усмехнулся он. – А вам, Марта, родственники свиданий не портили?

– Пока нет.

– Значит, такие незабываемые впечатления у вас еще впереди.

– Чур меня, – махнула я на него рукой и почему-то совершенно расслабилась. – А давайте поедим чего-нибудь, а? Я ужасно голодная! А заодно и решим, кто все-таки куда пойдет и поедет. Лично я настаиваю на своей кандидатуре.

Свою точку зрения я отстояла и даже поспешила позвонить Левке, уведомить, что приеду к нему с ночевкой, а Игорь Васильевич настоял на том, что довезет меня на машине и проводит до самой двери квартиры. Разумеется, по дороге я попыталась выведать, что он там себе мыслит про их с мамой отношения. А как же! Надо же интересы мамули соблюсти и вообще к мужику присмотреться.

Но увы, Игорь Васильевич не дал мне такой возможности:

– Мне ваша мама, Марта, очень нравится, и я могу вас уверить, что никогда, ни при каких обстоятельствах ее не обижу, но все остальное касается только нас двоих. Уж извините, но обсуждать наши с Леной отношения я ни с кем не намерен. Крепитесь, Марта, надеюсь, что очень скоро мы разрешим все ваши тревоги и сомнения.

И только в понедельник вечером мы смогли откровенно поговорить с мамой. Потушили верхний свет, оставив бра и торшер, поставили на журнальный столик в гостиной чашки с чаем, мармелад и конфетки, устроились на диване, укрывшись одним пледом, и секретничали.

– Ма, ты влюбилась? – тихо, чтобы не потревожить наш теплый уют, спросила я.

– Думаю, что даже больше, чем влюбилась. – Она вздохнула мечтательно.

– Ни фига себе! А он?

– Он тоже.

И меня заворожило выражение ее лица – совсем девчоночье, какое-то просветленное, я такой ее никогда не видела, никогда!

– И что все это значит? Что будет? – выспрашивала я.

– Не знаю. – Она витала где-то далеко от меня. – Это так странно, Марта. Я сейчас так благодарна отцу, что он встретил свою Майю и ушел от нас. Не повстречай он эту женщину, так бы и продолжали жить и не знали бы, что есть другие люди, которым мы предназначены. И что можно быть по-новому счастливыми, влюбленными, молодыми! Так странно!

– Так вы с Игорем Васильевичем собираетесь жить вместе?

– Собираемся, – кивнула, улыбаясь, мама.

– А его семья? – поинтересовалась я.

– Он вдовец. Его жена умерла четыре года назад. Но у него двое сыновей, одному двадцать восемь, второму двадцать четыре, оба пока не женаты и живут с ним. Поэтому, скорее всего, жить мы будем у нас.

– А от чего умерла его жена? Болела?

– Можно сказать и так. За два года до смерти она сделала большой скачок по карьерной лестнице, стала чиновницей высокого ранга. А там одни мужчины и свои законы, своя корпоративная этика – почти каждодневные банкеты, застолья, выпивка: то начальство чествуют, то высоких покровителей и партнеров, то дни рождения и праздники. Да и работа нервная, интриги, подковерные игры, в любой момент могли подставить, подсидеть, уволить. Она начала пить и как-то быстро и тяжело пристрастилась. Да к тому же чувство исключительности и вседозволенности, присущее чиновникам этого уровня, поперло из нее безудержно. Однажды почему-то отпустила персонального водителя, села пьяная за руль, куда-то поехала и разбилась.

– Печально… – Я вспомнила, о чем хотела спросить. – А откуда папа знает этого Игоря Васильевича? Почему именно он за вещами приехал?

Мама посмотрела на меня загадочно и призналась:

– Игорь родной брат Майи.

– Что?! – подскочила я. – И ты так спокойно об этом говоришь?

– А почему я должна говорить об этом беспокойно? Что тебя так возмутило?

– Ну-у… – Я растерялась, поняв глупость своих прыжков и возмущений, и начала лепетать что-то невразумительное: – …все-таки из-за нее папа ушел из семьи, и ты так переживала…

– Ну а теперь не переживаю, – рассмеялась совсем молодо мамуля.

Через три дня Игорь Васильевич переехал к нам.

Левка отреагировал приблизительно так же, как я, – обалдел, возмутился, потом прикинул, что мать родная не ходит, а летает, и решил: а что плохого-то, вроде бы все счастливы, и отец с той женщиной, и мама с этим мужчиной. А главное – мужик хороший, достойный, и отец его хвалил.

И на следующий вечер мы засели у Левки дома втроем – я, братец и его единственный близкий друг Митя, приехавший на несколько дней из Европы, – и за распитием привезенного Митей французского красного сухого вина обсуждали перемены в нашей семье и все удивлялись: нет, ну бывает же так, а! Громче всех удивлялся Левка и все головой крутил, руками-лопатами разводил и бровки поднимал:

– Кому расскажи, не поверят!

Ну-ну, посмеялся кто-то там, наверху, над Левкиными эмоциями и послал братцу гораздо более закрученный жизненный сюжет – а чтоб не выпендривался!

Я быстро привыкла к присутствию в нашем доме Игоря Васильевича, хотя это и может показаться странным, ведь всего-то четыре месяца назад ушел отец, а на его месте появился какой-то мужчина, и теперь он сидит на его стуле за столом, на его месте на диване и чинит кран инструментами, которые с таким старанием и придирчивой разборчивостью покупал отец, и подвозит меня до работы, когда я опаздываю. Однако противоречия не возникало, во мне крепло ощущение, что я давным-давно знаю этого мужчину, и мне было с ним легко и просто, без напрягов и выкрутасов, да и занята я оказалась в тот момент плотно и с удовольствием собственной жизнью, вернее, той ее составляющей, что называется работой.

Тут надо пояснить, в чем дело.

А дело в том, что я окончила спецшколу с углубленным изучением языков, между прочим, с первого класса основной язык у меня был французский, английский на втором месте и испанский факультативно, его я знала хуже всего. Когда мне исполнилось четырнадцать лет, родители сделали мне изумительный подарок на день рождения – первый раз мы всей семьей выехали за границу, во Францию, где и обнаружилось, что я чувствую себя в этой стране как дома, а то и лучше. Семейка беспощадно эксплуатировала меня как переводчика с французского на русский и обратно и налаживания дружеских связей с местным населением. После Франции были горнолыжная Австрия, морская Италия и Испания, и поездка к друзьям родителей на Кипр, где они жили в совершенно потрясающем доме с видом на море, и Греция и так далее. Одним словом, к семнадцати годам я успела изрядно попутешествовать и чувствовала себя в Европе совершенно свободно, стала как бы человеком мира.

Для чего я это рассказываю? Не ради собственного снобизма или рисовки дешевой и не для того, чтобы покрасоваться и похвалиться достатком семьи и папиными возможностями, типа вот я какая цаца заграничной направленности. Просто когда встал вопрос о выборе профессии и вуза, моя любовь к путешествиям и знание языков сыграли не последнюю роль. Но все по порядку.

Я самая обыкновенная девушка, ничем не выдающаяся, таланты или способности о себе пока не заявляли, может, спят до поры, а может, их и нет вовсе.

То, что знаю языки, так сейчас большая часть моих ровесников владеют английским хотя бы на уровне пользователя компьютера и любителя MTV. Ну а мне еще и повезло немного – во-первых, у меня обнаружились врожденный слух и способность к языкам, которые, может, так и остались бы незамеченными, если бы не во-вторых – мои родители отдали меня в языковую спецшколу, до которой, между прочим, было довольно далеко добираться. Левка, например, учился в обычной школе рядом с домом, а мне приходилось на метро и автобусе ездить. Это мне так бабуля подсуропила, внук ее подруги как раз учился в этой школе, и эта подруга так расхваливала уровень преподавания и учителей, что бабуля настояла на моем поступлении именно в данную спецшколу.

По ее окончании я ломала голову: куда пойти учиться? А тут выяснилось, что именно в этот год Митя, Левкин друг да и близкий человек для всей нашей семьи, собрался поступать на заочное отделение в Академию туристического и гостиничного бизнеса и выдвинул предложение идти туда и мне.

– Давай рассуждать, – предложил он, когда мы втроем валялись на подмосковном пляже, наплававшись до посиневших губ. – Чем бы ты хотела заняться в жизни?

– Да фиг его знает! – отреагировала я громко.

– Давай тогда методом от противного, – предложил Митя.

– Давай, – выказала я усердную готовность и даже поменяла положение своего тельца с лежачего на сидячее, скрестив ноги в позе лотоса и всем своим видом выражая нетерпеливое желание разбираться каким угодно методом.

Митя последовал моему примеру и тоже сел, Левка проигнорировал коллектив – продолжал валяться, подставляя солнцу спину.

– Куда сейчас больше всего поступают? – начал Митя и сам себе ответил: – На юристов, экономистов, бухгалтеров и больше всего на менеджеров. Ты чувствуешь тягу к данным специальностям?

– Нет, – честно призналась я и отрицательно помотала головой.

– В принципе для девушки все эти специальности вполне даже приемлемы и очень неплохи, – рассуждал Митя. – Может, тебе на менеджера все-таки пойти? Такая обтекаемая необременительная профессия, а?

– Да не хочу я на менеджера, я об этом уже думала! У меня половина класса на менеджеров собрались! А я как представлю сидеть с бумажками: продажи, проценты, обзванивать клиентов, уговаривать – мне сразу тошно становится!

– Ладно, – кивнул Митя, соглашаясь. – Значит, это мы отметаем. Идти в иняз тебе ни за каким чертом не надо, а если захочешь переводчиком работать, спецкурсы пройдешь, лицензии получишь – и все дела. Слушай! А может, ты в актрисы какие хочешь или в певицы?

– Митя, ты о чем? – сильно подивилась я поступившему предложению. – Какая, на фиг, актриса и певица? Петь, если ты помнишь, я еще та мастачка!

– М-да… – Митя еле сдержал улыбку, вспомнив о моей «эстраде».

Слух у меня очень хороший, с младенчества, а вот голоса бог не дал, зато с лихвой отпустил старания и упертости во всем, за что бы я ни бралась. Лет в девять я не пойми с чего решила попробовать себя в песенном жанре – рыдала вся родня! Не с горя и не от радости – от хохота.

Девочка Марта выучила песню про большую и сильно несчастную любовь с драматическими поворотами сюжета типа «так не доставайся ты никому». Когда у нас по поводу какого-то праздника собрались гости, в том числе и Митя с его мамой тетей Надей, Марточка посреди застолья объявила, что сейчас исполнит песню. Родители порадовались: какая хорошая дочь, приготовила сюрприз, песенку выучила!

Ага! Я запела. Старалась изо всех сил: и жестами тему поддерживала, и лицо трагическое делала, но звуки издавала страшные – какой-то громкий вой с сипом. Взрослые героически продержались сколько могли, а потом просто повалились от смеха кто на стол, а кто и вообще со стула упал.

Кстати, я бисировала! Отсмеявшись, гости упросили меня повторить выступление и в дальнейшем меня неоднократно просили исполнить нечто трагическое. Это было для них настолько развлекательно – Петросян отдыхает.

– Ну ладно, театр с эстрадой и кино отпадают однозначно! – все-таки расхохотался Митя, Левка его поддержал. – Медицина, я так понимаю, тоже?

– Однозначно! – повторила я за ним и кивнула.

– Что-то мне подсказывает, что инженером и технарем ты вряд ли захочешь становиться?

– Не то чтобы не хочу, но не имею наклонностей в данной области. Ты же знаешь.

– Да уж, осведомлен… – Митя, видимо, вспомнил, сколько раз ему с Левкой приходилось ликвидировать последствия моих отношений с техникой. – Ну и что мы имеем в остатке?

– Да, что? – поддержала я насущность вопроса.

– История, – он принялся загибать пальцы, – литература и искусство?

– Интересно, конечно, но не так, чтобы стать профессией всей жизни, – скривила я показательно носик.

– А журналистика, вон как братец?

– Не-а… – Мне снова пришлось качать головой. – У меня повышенная тяга к справедливости, если мне какой козел начнет лабуду в микрофон говорить с умным видом, могу и по голове огреть тем же микрофоном. Да и вообще не понимаю, как можно лезть с вопросами или снимать, когда у людей трагедия или что-то страшное происходит. Это только братец может и принимает в этом участие.

– Тогда тебе прямая дорога туда, куда я поступаю, – вынес окончательный вердикт Митя. – Ты любишь путешествовать, чувствуешь себя в Европе свободно и комфортно, вот и займешься туризмом или гостиничным хозяйством.

– А вообще это идея, – оживился братец и даже перевернулся на спину. – А что, Мартышка, французский у тебя как родной, английский рабочий, в совершенстве, испанский, если надо, подтянешь. Будешь разъезжать по странам, выбирать отели и маршруты, путешествовать, это как раз для тебя.

Идея мне сразу понравилась! Вот сразу! Но я знала этих двоих слишком хорошо, чтобы вот так запросто поверить в чистоту их намерений.

– Так, а теперь колитесь, зачем вам понадобилось, чтобы я поступала в один институт с Митей? – потребовала я.

– Я всегда говорил, что она чересчур умная для девчонки и тем более для младшей сестры, – вздохнул Левка и без лишнего выпендрежа пояснил: – Понимаешь, Мартышка, Димыч, как только поступит и пройдет установочную сессию, сразу уедет в Италию учиться и работать. И ему нужен свой человек в академии – наладить контакт между ним и преподами, взять задание, лекции, передать его работы, списать, договориться, он же будет приезжать только на сессии, раз в полгода.

– И поэтому я должна туда поступать! – возмутилась я в воспитательных целях, ну и, конечно, порядка ради.

– Но мы же выяснили, что этот институт тебе подходит, – напомнил Митя.

– А тебе он зачем, если ты уезжаешь и учиться где-то еще собираешься? – спохватилась я не последним правильным вопросом.

– Хочу получить высшее образование по управлению профильными предприятиями, мне оно в дальнейшем очень понадобится, если я решу свое дело открывать, – спокойно пояснил он. – Мы с тобой на разных специальностях учиться будем: я на гостинично-ресторанном отделении, а ты на туристическом. Ну что, Мартышка, поможешь?

Ну конечно, я помогу! Он же мне как брат, почти как Левка. И когда это я им не помогала, даже в ущерб себе и с прямым попаданием в неловкие ситуации?

Вот таким образом я и поступила вместе с Митей в Московскую академию туристского и гостинично-ресторанного бизнеса при правительстве Москвы и завела тесные дружеские связи на его факультете.

Училась я легко, кажется, я уже упоминала об этом, тем более такая учеба – ни тебе математики, ни физики, а вполне интересные предметы. Довольно весело и насыщенно проводила я студенческие годы, но без фанатизма – в затяжных пьянках с потерей памяти участия не принимала. Да у нас и группа подобралась спокойная в этом плане: погулять, потусить, в клубешник сходить, дни рождения отметить – это да, но чтобы на несколько дней в глубокий штопор уходить – так никогда не бывало.

На пятом курсе я устроилась работать в небольшую туристическую фирмочку. Ничего так конторка была, симпатичная, и девчонки нормальные, веселые. Но перед самой защитой диплома фирмочка разорилась, и всем нам сделали ручкой без выходного пособия. Я окончила академию, получила диплом и буквально через неделю прошла несколько собеседований и устроилась в довольно крупную фирму, специализирующуюся на туризме по России. И как-то сразу у меня не сложились отношения с коллективом, не то чтобы до козней всяческих и попыток от меня избавиться, нет, но я совершенно с ними не стыковалась ни интересами, ни представлениями о проведении досуга, ни взглядами на жизнь. Люди они были неплохие, давно работали вместе, как говорится, спились и спелись. А я оказалась моложе всех, да к тому же начальство проигнорировало мое высшее образование по специальности и вместо нормальной работы с маршрутами и клиентами усадило меня за документацию.

Вот я и начала подыскивать иное место трудоустройства через Интернет, и уже прошла одно собеседование, разумеется, в большом секрете от начальства и коллектива. И именно в это время у мамы с Игорем Васильевичем случилась любовь с переселением.

Дня через три после переезда к нам Игорь Васильевич, выйдя на кухню, застал меня совмещающей завтрак с просмотром предлагаемых в сфере туризма вакансий.

– Что за срочность такая? – полюбопытствовал он, усаживаясь рядом и заглядывая в экран ноутбука.

Я объяснила ситуацию.

– У моего хорошего друга туристическая фирма, совместно с французами, они занимаются туризмом только по Европе и еще образовательными программами вместе с Министерством образования. Это, если знаешь, учеба школьников по обмену и образование для студентов довольно разнообразных форм, да много чего. Если интересно, я могу спросить, возьмет ли он тебя.

– Конечно, интересно! – Я только в ладоши не захлопала. – Еще как интересно!

– Ничего обещать не буду, – предупредил он меня. – К делам Александр относится серьезно, сам персонал набирает, и никакое протежирование не принимается в расчет. Поэтому я договорюсь о собеседовании, а уж дальше ты сама.

Я все-таки пару раз от восторга подпрыгнула и даже поцеловала Игоря Васильевича в щеку.

Александр Никитич мне очень понравился – подвижный, улыбчивый энергичный мужчина лет пятидесяти, из разряда живчиков, которых называют «ни секунды покоя». Но это внешний, фасадный вид, на самом деле директор являлся ушлым, тертым и, по всей видимости, весьма хватким бизнесменом.

Как бы между прочим он перешел на французский и в обманчиво легкой беседе порасспрашивал, в каких странах я уже побывала, как себя чувствовала там, что понравилось и не понравилось, где и кем работала раньше, и так же без предупреждения перешел с французского на английский.

Вышла я из его кабинета с устойчивым ощущением, что в незатейливой и, можно сказать, приятной беседе сдала КГБ все явки и пароли нелегальной группы, в которую, как только что выяснилось, входила.

Мне было велено подождать решения в приемной, и я устроилась в самом дальнем уголке, в небольшом кресле, в котором явно редко сидели.

Через полчаса Александр Никитич, выйдя из кабинета и на ходу отдавая какие-то распоряжения секретарше, заметил меня, робкой девицей поднявшуюся из кресла, и подивился:

– А ты чего здесь, Галант?

– Ну… – Я даже растерялась. – Жду, что вы решите.

– А я не сказал? – удивился он еще пуще. – Ах да, меня отвлекли, звонок важный был. Извини.

Я вроде как поняла и извинила, а сердце стучало как барабан – так я хотела здесь работать! Мне все-все понравилось: и старинное отреставрирование здание в центре Москвы, в котором располагалась фирма, и просторные широкие коридоры, и улыбчивые барышни, которые встречались на пути к кабинету, и строгая секретарша лет под шестьдесят, интеллигентная и элегантная, как близкая родня английской королевы, и сам Александр Никитич. Даже неуловимый аромат, витавший здесь, мне нравился. И уже казалось, что я попала на свое место, которое давно меня ждет.

– Ну и чего ты ждешь, Марта Павловна? Иди в кадры оформляйся.

– Вы меня берете?

– Разумеется, – усмехнулся он. – Я очень расчетливый господин, чтобы разбрасываться такими кадрами. Выйдешь на работу послезавтра, начальник отдела введет тебя в курс дела, а в понедельник полетишь в Прованс с Велиховой новый маршрут оформлять.

Представляете?! Нет, вы представляете: только вчера я перекладывала никому не нужные бумажки, записывала из одного тупого журнала в другой какие-то еще более тупые данные, набивала бесконечные столбцы цифр, а через четыре дня буду в Провансе оформлять новый маршрут?!

Это было так здорово, что, не удержавшись, я зашла в супермаркет, купила шампанского, вкусностей всяких вредных для талии и вечером собственноручно приготовила ужин и накрыла стол к приходу мамы и Игоря Васильевича. Я скакала от избытка эмоций, как мартышка, которой все детство меня так обидно обзывал брат родной. И благодарила Игоря Васильевича и маму за то, что она его так удачно встретила, а заодно и папу, и его Майю.

Вот там, во время ужина, проходившего в приятной радостной атмосфере, и выяснились некоторые факты, на которые я до сих пор не обращала внимания. Все-таки в молодости мы такие эгоисты безбашенные и эгоцентрики: кроме своей персоны и непосредственно ее касающихся событий мало обращаем внимания на других людей, на их жизнь и обстоятельства. Если это касается родных и близких, то лишний раз не поинтересуемся, как у них дела, – здоровы, тебя не достают лишний раз, значит, все у них в порядке.

А тут меня словно по голове тюкнули информацией, казалось бы, всем очевидной: папа с его Майей собираются пожениться и уже заявление подали и дату назначили. Но гораздо больше меня ошеломило известие, что и мама с Игорем Васильевичем планируют официально оформить отношения в ближайшее время, потому что они любят друг друга. Ни фига себе! Обалдеть! Это что, значит, мы с Левкой получаем отчима и, извините, мачеху! Но совсем в коллапс ввело меня следующее открытие – вместе с отчимом и мачехой мы заполучаем еще и сводных братьев с сестрой и большую чужую семью!

Ох-ре-неть!!

Оказывается, у меня теперь будут еще два старших брата со стороны Игоря Васильевича – Антон, которому сейчас двадцать восемь лет, и Иван, которому сейчас двадцать четыре. А также со стороны новой жены отца Майи – младшего брата Алексея, которому сейчас семнадцать лет, и сестру Марину двадцати лет!

И это еще не все! Мама собирается знакомиться с Майей и войти в их семейство новой невесткой. Нормально? По крайней мере весело!

Кстати, грядет праздник – день рождения мамы Игоря и Майи, который у них принято отмечать со всеми родственниками. И нас, маму, Левку и меня, ожидают на этом семейном мероприятии и даже именные пригласительные открытки для нас сделали.

На праздновании я присутствовать не смогла, улетела во Францию – внимание! – ра-бо-тать! А именно, совершать пробный проезд по предлагаемому туристам маршруту, то есть проживать в гостиницах, осматривать возможные экскурсии и достопримечательности, рестораны, развлекательную программу. Красота! Выяснилось, что я люблю себя в этой работе! Вам бы тоже понравилось, уверяю.

Правда, есть нюансы, а как же без них. Это вам не турецкие курорты, где менеджеры туристических фирм развлекаются, пьют-гуляют за счет фирмы, это Европа, где все умеют денежки и время считать и уважать, и весьма серьезная русская фирма, представителями которой и были мы с коллегой.

Наставницей моей в этой поездке была Света Велихова. Очень энергичная, профессиональная, знающая симпатичная женщина старше меня лет на пять. График нашей работы был столь плотным, что спать приходилось часов по пять: дороги, гостиницы, рестораны, переговоры, огромное количество деталей, которые обсуждались дотошно и методично, и снова дороги…

Мне нравилось! Мне очень нравилось!

По возвращении Александр Никитич похвалил нас со Светой, а меня предупредил, что у него имеются по поводу моей персоны интересные рабочие планы. Заинтриговал страшно, но объяснять отказался до того времени, пока они с партнерами не утвердят новое направление деятельности. А пока приказал засесть за книги и изучить-запомнить сведения о достопримечательностях одного из маршрутов. Для чего? А везти клиентов, купивших индивидуальный тур, по нескольким городам Франции в сопровождении представителя фирмы в качестве переводчика и организатора их отдыха, проживания и культурно-развлекательной программы. То есть меня.

И закрутилась моя новая работа, а я в ней. Вот и бывала дома только наездами да наскоками, поэтому анализом нового человека в семье не баловалась. Да и притираться нам с Игорем Васильевичем не пришлось, говорю же: мне сразу с ним удобно и уютно было, вот и не заметила, как привыкла.

Но это оказалось уже неактуально – вчерашний день, омытые камни! А вот то, что начало происходить дальше, вообще из области «так не бывает, не может быть, и все!». У меня уж точно сложилось впечатление, что я фантастическим образом попала в замысловатый фильм, с закрученным до трудной абстракции сюжетом, развивавшимся уж больно стремительно и без смены декораций.

Итак, мама таки познакомилась с новой папиной женой и ее семьей на дне рождения Вероники Владимировны, мамы Майи и Игоря. И, как и предполагал папа, эти две женщины мгновенно понравились друг другу и проговорили полвечера. Ну, предположим, бывает и так – делить им нечего, и, можно сказать, благодаря Майе мама встретила Игоря.

Но событие номер два – Левка тоже пришел на этот праздник, познакомился со всеми и, самое важное, сразу сдружился с сыновьями Игоря Васильевича Антоном и Иваном. Мало того, эти парни не просто приняли нашу маму, а относились к ней как к родному человеку. Выяснилось, что они с ней уже давно познакомились и встречались не раз. В общем, неохваченными оставались только мы с братом, но ничего, наверстали с лихвой.

И с детьми Майи, Мариной и Алексеем, мы тоже как-то сразу сдружились.

Братья Антон и Иван оказались классными парнями, оба окончили вузы и давно работали – Антон инженером на каком-то производстве, а Иван строителем, к тому же он был страстным спортсменом-альпинистом. Оба, не сговариваясь, приняли на себя роль моих старших братцев.

Я даже опечалилась – не знать мне такого счастья! Лучше бы флиртовали и заигрывали, мужики-то классные, интересные, а такого добра, как старший брат, у меня и так перебор. Вполне достаточно Левки и примыкающего к нему периодически Мити. Брат у меня прекрасный человек, сильная личность, к тому же ну очень хорош собой, девушки его обожают! Но характер!.. Мама дорогая!

Если его заклинило на занудство, то родные и близкие прячутся по углам – достанет всех и вся и будет настаивать, чтобы все делали только так, как он считает правильным. Довести может до белого каления и неконтролируемой ярости. Спасает только то, что его на такое пробивает не так уж часто. Но и в обыденной жизни Левка тоже, случается, бывает весьма трудным. А еще он обожает блюсти мою нравственность и душевную безопасность, как он это называет.

Он испортил мне жизнь в школе, напрочь исключив из нее первый девичий флирт, влюбленности и заигрывания мальчиков. Когда я училась в четвертом классе, в меня влюбился одноклассник и проявлял свои чувства, как и положено мальчикам того возраста: задирался, дергал за волосы, устраивал всякие проказы. Мне он тоже нравился, но, опять-таки, как и положено капризной девочке, почувствовавшей свою привлекательность и влияние на мужской пол, я жаловалась дома на его приставания и злые шутки. Родители посмеивались и уверяли, что это любовь, а Левка, зараза эдакая, принял все всерьез и приперся ко мне в класс вместе с верным Митей. Довольно развязные детки девяностых годов притихли, когда два здоровенных подростка ввалились в помещение, и Левка громко рявкнул:

– Ти-ха!

Однокласснички мои по местам шустрыми мошками расселись и ручки перед собой сложили как правильные детки, выражая на лицах полную готовность трепетно внимать. И Левка, обведя их суровым, пугающим взглядом, произнес краткую, но яркую речь-предупреждение о том, что если кто-то даже просто подумает доставить его сестре неудобство или неприятности, может уже начинать красочно представлять последствия своего общения лично с ним, ее братом. А Митя, тоже зараза еще та, во время выступления моего братца стоял в многозначительной позе – опираясь плечом о стену, скрестив ноги и руки, как ковбои в вестернах, – и гаденько, криво улыбался. Если учесть, что эти два ковбоя были весьма выдающейся комплекции – не по годам высокие, здоровые, да еще спортом занимались и мышцами поигрывали, – то становится очевидным, что впечатление они произвели сильное на неустойчивую детскую психику.

Ну как вы думаете, какой стала моя дальнейшая школьная жизнь? Объясню – стерильной! Дружила я только с девочками, мальчики меня стороной обходили и беседовали со мной исключительно об учебных и общественных делах, ни в кино, ни погулять никогда не зазывали. Правда, это не мешало им любить меня на расстоянии, что и спровоцировало известный инцидент, когда одна из моих условных подружек подставила меня, ревнуя к мальчику.

Студенческие годы братец мне тоже попытался было испортить. У меня случилось первое свидание с Лешкой Максимовым по всем правилам – кино, кафе, прогулка по вечерней Москве, провожание меня до подъезда и легкий, пока даже не эротический поцелуй. Вот на этом романтическом моменте и вмешался неугомонный Левка, принявшись выяснять, насколько серьезные намерения у молодого человека относительно его сестрицы, и так шуганул Лешку, что до конца института тот со мной практически не разговаривал.

Но братскую заботу я минимизировала и после этого случая молодых людей домой не приводила и от Левки скрывала, с кем и где я общаюсь. Таким образом мне удалось хоть как-то наладить личную жизнь. Правда, периодически брат устраивал мне допросы с пристрастием, но я не кололась и своих симпатий не выдавала.

Вот по этой причине я и принялась энергично отказываться от нежной заботы еще двух новообразовавшихся братцев, рассказала им о своих претензиях к брату родному и другу его верному Мите, но Антон с Иваном только посмеялись над повествованием и попечалились – ну извини, придется тебе смириться и с нашей опекой. Левка, зараза, как и положено всем вредным старшим братьям, инициативу такую поддержал за милую душу и проникся еще большей уважухой к парням.

Мы стали часто встречаться-общаться: то у нас зависали, то молодежной компанией у них дома, где теперь они жили одни, в выходные ездили на их дачу или в кино, я и Левка познакомились с их друзьями и компанией. В общем, родственно-дружеские отношения крепли день ото дня. И дети Майи, Марина и Алексей, довольно часто проводили с нами время в этой же большой компании.

Я моталась по командировкам и дома бывала наездами. Александр Никитич, наконец, озвучил планы, которые имел на мой счет, а именно: наша фирма взялась за новое молодежное направление. Для желающих глубже изучить язык, окунуться в языковую среду, а заодно подработать и приобрести новых знакомых и друзей в нескольких городах Европы были организованы специальные учебно-рабочие туры на три-четыре месяца. Мы находили работодателей, готовых принимать на временную работу молодых людей, заключали с ними договора, подбирали недорогое жилье рядом, а в некоторых случаях и строили сами дешевые временные коттеджи общежитского типа, но по всем европейским правилам и стандартам. Нанимали на работу преподавателей языка и истории страны. Вот такая интересная программа. Именно на это направление меня вместе с еще двумя сотрудниками и поставил Александр Никитич.

И укатила я на месяц принимать участие в организации и оформлении двух таких лагерей – один во Франции, второй в Швейцарии. Мне было так захватывающе интересно, не передать! Мы только приступили к организации, налаживанию, договора подписывали, а уже огромное количество заявок на проведение такого обучающего процесса посыпалось на фирму. В виде эксперимента наше руководство решило предложить нескольким клиентам принять непосредственное участие в строительстве этих коттеджей.

Про мою новую работу я могу рассказывать долго, до того это было мне интересно, радостно – каждый день новые открытия, знания, знакомства! Но, пожалуй, воздержусь. Я только хочу объяснить, что дома я появлялась крайне редко, на несколько дней, и эти несколько дней стали теперь у меня такими перенасыщенными общением и активным отдыхом, что порой я от них уставала больше, чем от работы.

Каждый раз меня встречал в аэропорту кто-то из многочисленной теперь родни и вез, как правило, на уже происходившее где-то мероприятие. Например, на дачу Игоря, ставшую любимым местом отдыха для всех. Тем более, как хвалились тот же Игорь и Антон, младший Иван, талантливый и неугомонный строитель, за последние два года из простой дачи сделал капитальный дом с пристройками, баней, а в моей маме вдруг неожиданно проявилась тяга к загородной жизни и огородничеству, и она могла часами копаться на клумбах и грядках, облагораживая участок. Вот меня и привозили, и на месте выяснялось, что народу понаехало уже не меньше десяти человек, и шашлык заряжен и банька под парами, и активные игры на воздухе ждут не дождутся участников.

То у кого-то из родни день рождения, и меня из аэропорта в ресторан привозят или в гости к имениннику, то поездки на катерах, то походы в торговые центры на целый день с кино и ресторанами, то на каток, то младший Иван везет на скалодром осваивать альпинистские горки. А один раз так вообще вывезли в деревню за двести километров от Москвы, где у двоюродной бабушки праздновали юбилей человек пятьдесят, не меньше. Кстати, там меня учили рыбачить, и я даже поймала не самую маленькую рыбу. При этом меня постоянно знакомили с какими-то новыми людьми, друзьями, приятелями, дальней родней.

Весело, кто спорит, и интересно, познавательно, энергичная жизнь, но я скоро стала побаиваться своих приездов домой. Мне как-то поспать, полениться все больше мечталось в законные выходные, книжку почитать, телик посмотреть, может, фильмец какой вприкуску с вкусностями вредными. Отдохнуть, знаете ли.

А вот Левка чувствовал себя в этом режиме просто замечательно, мало того, сам инициировал многие мероприятия активного отдыха, например поездку колонной машин по Золотому кольцу. И с новоявленными братцами и сестрицей он общался уже по-родственному, и сдружились они всерьез и по-взрослому, и Митя, когда приезжал в Москву, вливался в эту компашку, словно всегда был ее членом, любимым и родным.

Один более чем положительный момент для меня во всей этой истории имелся несомненно: вся родня – изначальная, давняя, и новая, свежеприобретенная, до троюродных родственников, а также их друзей и знакомых, – все стали моими клиентами и оформляли туры и поездки только через нашу фирму, за что меня поощрило начальство премиально.

Наступил летний сезон. Объяснять, думаю, не надо, как протекает этот временной отрезок года у работников туристической сферы. Я света белого не видела, похудела на пару килограммов и находилась в непроходящем состоянии приподнятого, радостного попискивания в душе от работы и своей новой жизни, так неожиданно прекрасной!

И как отрезвляющий ушат холодной воды на меня вылились новости – через неделю у мамы и Игоря свадьба! Мама говорила мне несколько раз, даже сама записала в мой ежедневник дату и время этого события, а я благополучно забыла! Но это бы ничего – за неделю я все успею: и подарок, и платье, и настроиться. Папину с Майей свадьбу мы так здорово и весело отгуляли в апреле, а сейчас еще лучше будет – начало июля.

Нет, это еще не упомянутый ушат воды – а вот сейчас он: Левка и дочь Майи, Марина, уже давно влюблены и собираются жениться в сентябре!! Я в шоке! У брата такие перемены в жизни, любовь, а я ничего не заметила, не обратила внимания, как они друг на друга смотрят, за ручки держатся. Нет, я видела, разумеется, но по своей тупости и перегруженности решила, что это братские отношения, и Левка, так же как и Антон с Иваном меня, взял Марину под братскую опеку. О-па! Свадьба! Не ждали? Если честно – нет! Но я рада за них.

Вы думаете, это все, что я пропустила? Правильно думаете, заработалась Марточка, так, глядишь, и суженого пропустишь! Еще одна новость, еще одна часть того же сериала под названием «Да вы шо?! Бывает же так!». Бывший муж Майи, с которым она развелась, когда встретила нашего папу, отец Марины и Алексея, познакомился на одном из семейных праздников (я уж и не упомню на каком!) с маминой двоюродной сестрой тетей Светой, ну и… Переехал к ней жить в город Долгопрудный под Москвой, и, уже традиционно до отвращения, они собираются жениться!

Столько сахара со сливками и патокой противопоказано категорически!! Для нервов и психики!

Через полтора года после папиного ухода из семьи все переженились, передружились, сплотились большим родственным коллективом, а Левка с Мариной уже ждали ребенка.

Тут надо рассказать про Майю Васильевну. О, это необыкновенная женщина! Энерджайзер! Она настолько энергична, оптимистична, что, если ты в самом плохом настроении и все у тебя фигово, минут через пять общения с ней ты начнешь улыбаться – и уже что-то бодро делаешь, салат режешь, посуду моешь, и все по собственному почину и с большой радостью. Вот так примерно она действует на людей. Маленькая, миниатюрная, шустрая, улыбчивая, очаровательная, великая придумщица и просто гениальный организатор и администратор. Как они могли не сдружиться с мамой? Без вариантов! Теперь они стали близкими подругами и все семейные сборища организуют вдвоем.

И вы знаете что удивительно – жить стало не просто веселее, но и намного легче, выяснилось, что большая дружная семья – это не просто тыл и защита, это еще решение массы проблем наиболее легким способом.

Это мне мама объяснила на примере:

– Если раньше, для того чтобы сделать ремонт, надо было сначала денег накопить, но самое главное, решиться терпеть неудобства, и затягивалось это на месяцы, до нервных срывов и скандалов, то сейчас я просто посоветуюсь с Иваном, он приедет, все рассчитает, прикинет, сколько денег понадобится, пришлет бригаду, а у меня и голова не болит. У нас теперь специалисты в таких разных областях, что спокойно можно зубы лечить, машины продавать-покупать, чинить всю технику, с блюстителями порядка, не приведи бог, общаться, строить, да что угодно! Скопом, любя друг друга, выживать намного легче, чем маленькой семьей и уж тем паче одному.

Для меня такая точка зрения стала открытием, как-то я не задумывалась о нашей новой жизни и вошедших в нее людях со столь практичной стороны.

Да, для полноты сусальной картинки необходимо упомянуть, что все наши бабушки и один дедушка передружились до глубокой привязанности. На тот момент мы имели в наличии наших с Левкой двух бабушек, дедушки, к сожалению, наши умерли, далее, родителей Майи и Игоря, слава богу, живых, маму бывшего мужа Майи, она же бабушка Маришки и Алексея, и еще одну их двоюродную бабушку. Итого, по бухгалтерии: пять бабушек и один дедушка! Это весьма важный факт, сыгравший значительную роль в том, что произошло далее.

А последовало вот что. Наш великий организатор и генератор идей Майя Васильевна на одном из больших родственных собраний выходного дня двинула идею – результат своих долгих обдумываний.

– Пора бы заняться квартирным вопросом, – звонко и бодро сообщила она и разъяснила, отвечая на посыпавшиеся со всех сторон вопросы: – Надо каждому из детей организовать отдельную квартиру! В первую очередь, Леве и Маришке, им рожать скоро. А то что получается: у детей куча родни, а они на съемной квартире живут. Антон вон не женится никак, имел бы свой угол, глядишь, и невесту уже нашел бы, да и Ивану пора о семье думать. И Марте обязательно нужна приличная квартира недалеко от работы. А то мотается ребенок, ей отдых полноценный требуется, место, где можно расслабиться, а дома у нее мама с Игорем молодожены. Ну и о Лешике надо подумать на будущее. Я считаю, что пора заняться этим вопросом вплотную и всерьез.

В общем и целом со столь сильным заявлением согласились все, особенно мы, именуемые на этом собрании детьми, будущим которых так озаботились старшие товарищи. До поздней ночи обсуждали, рассуждали, предлагали, прикидывали, выясняли, кто у нас в родне по недвижимости…

И началось великое переселение народов, затянувшееся на два года! По напрягам, закрученным риелторским схемам, неудобствам переселения, ипотечным программам и трудностям, сопровождавшим данный процесс, оно вполне смахивало на Моисея с его сорока годами таскания бедных евреев кругами по пустыне.

Так как от меня не требовалось в данной глобальной рокировке жилплощадями никакого участия, кроме периодического упаковывания своих вещей для перевозки на промежуточное пристанище, оценить весь масштаб проекта мне не довелось. Но наблюдая за реализацией некоторых его этапных пунктов, я вполне прониклась грандиозностью мероприятия.

Например. Я не зря акцентировала внимание на количестве пожилых родственников, именно это обстоятельство было учтено Майей Васильевной прежде всего.

– У нас старики, – делилась она расчетами на первом заседании родового совета, – наши родители живут вместе, а остальные четыре бабушки – отдельно, каждая в своей квартире. И что самое главное, им всем требуется уход и внимание: я говорю о постоянной помощнице по хозяйству, то есть домработнице, и желательно приходящем хотя бы пару раз в неделю, а лучше чаще, медицинском работнике. Поэтому предлагаю нашим старейшинам рассмотреть вопрос совместного проживания. То есть нам тогда можно будет нанимать не пять домработниц, а максимум двух, и медработников, сменяющих друг друга, тоже двоих. И важный момент! Можно купить дом за городом, где им будет всем удобно и для каждого найдется своя комната. Если они хотят оставаться в Москве, тогда либо две квартиры, либо одна большая, решать им. А у нас появляется пять квартир разной стоимости, с которыми можно начинать обмены-переезды.

Честно? Очень сложная задача! Вы когда-нибудь пытались поселить вместе хотя бы двоих стариков? Это полный трындец! Каждый из них привык жить по своим правилам и законам. У них вещи десятилетиями лежат на одних и тех же местах, у них у каждого свой распорядок дня, друзья-соседи, воспоминания и привычки. А еще поликлиники, собесы, ЖЭКи, отделения милиции, почты, магазины на привычных местах те же десятилетия находятся.

И даже если им неудобно все вышеперечисленное и они ворчат постоянно на то, где и как расположены эти учреждения и как тяжело до них добираться, старики любят их за возможность поворчать и вспомнить, что в их время все было гораздо удобнее придумано и сделано для людей. И хоть тресни, вы ничего им не докажете! Как бы тяжело ни было самим вести хозяйство, но это их хозяйство. А если съехаться с кем, то чье это станет хозяйство, а? А покапризничать на своей территории в полном своем праве, а? К тому же медики утверждают, что любые перемены в устоявшейся жизни стариков, тем более переезды с насиженных мест, крайне вредны для здоровья и психики пожилых людей.

Поэтому для меня остается совершеннейшей загадкой, как Майе с мамой удалось не просто уговорить наших бабушек съехаться, но и убедить их, что так им будет гораздо лучше жить, и вообще позитивно для здоровья. Я преклоняюсь в восхищении! Особенно если учесть характер нашей бабушки Анастасии Витальевны Галант, папиной мамы – о-о-о! Вы просто не в курсе! Она, разумеется, у нас любимая, родненькая бабулька, но командир еще тот! Вот в кого Левка характером, так это в нее! Уживаться с ней, мягко говоря, трудно. Но наши мамульки умудрились решить и эту проблему и перенаправить сложности характера бабушки Насти в продуктивное русло, а именно на праведную борьбу с правлением поселка, а также строгое слежение за исполнением законов, правил и постановлений существования кооперативно-дачных поселений и какую-то еще правовую лабудень того же порядка.

Ах да, я забыла упомянуть, что на закрытом совещании старейшин клана было решено помочь детям, пойти им навстречу и поселиться всем вместе. И пункт второй: выбрать местом своего проживания загородный дом, не дальше пятидесяти километров от Москвы, лучше ближе.

Ребята, рекомендую! Стало намного удобнее – теперь не надо навещать каждого из бабулек-дедулек по отдельности, вызывая у них легкие приступы ревности, а выказывать свою любовь и заботу всем одновременно, то есть скопом.

Дом им купили большой в приятном поселке, сплошь в величавых соснах, недалеко от Москвы, с расчетом, что и дети-внуки приезжать и останавливаться будут, да и помощницам по хозяйству где-то надо жить. В результате получился трехэтажный теремок с летними пристройками, с баней, летней кухней-беседкой, яблонями-вишнями, кустами ягод на двенадцати сотках. И встала эта «избушка» в о-очень приличные денежки, ну очень! Но деваться некуда – раз ввязались в драку, надо махаться! Родня поднапряглась, крякнула, скинулась, кредиты взяла и проблему решила. Иван со своей бригадой быстро, грамотно и тщательно сделал ремонт и улучшения, и через полгода после речи Майи Васильевны за личную жизнь детей семьи старички заселились в новое жилище.

И что удивительно, у них практически не возникало ссор, непонимания или недовольства друг другом, каждый нашел в этой новой жизни занятие по душе. Ну, про бабушку Настю я уже упомянула – у той священная борьба с чиновничьим беспределом на отдельно взятой территории поселка. Отец Майи и Игоря, Василий Федорович, обнаружил удовольствие в огородничестве, приобщив к нему и жену, Веронику Владимировну, наша вторая бабушка Василиса пристрастилась к долгим пешим прогулкам по окрестностям. Мама бывшего мужа Майи, бабушка Лида, полюбила вязать или читать, сидя на веранде в кресле-качалке и наблюдая за происходящим на участке, ну а двоюродная бабушка Лена страстно увлеклась заготовками разного рода, консервацией и кулинарией.

Вообще у старичков получилась весьма насыщенная жизнь, скажу я вам! Теперь у них прямо вечерний кинозал образовался – они всем «коллективом богадельни», как обозвала их новый статус баб Настя, смотрели новости и любимые передачи, сериалы и за чаем обсуждали, а также делились впечатлениями, кто и как провел день.

Итак, самый сложный и важный пункт глобального проекта Майи был реализован, можно сказать, самым наилучшим образом. И потяну-у-улась цепь переездов, обменов-покупок, временных жилищ из разряда: «перекантоваться с вещами».

Квартирку для меня купили, оформили и предоставили в пользование, когда уже каждый из «детей» имел отдельное жилье. Кроме Левки с Мариной и Степаном, их сынком, моим обожаемым племянником – они, естественно, жили вместе, теперь в трехкомнатной квартире в новостройке.

Вот таким несколько экстравагантным и, прямо скажем, неординарным образом у меня появилась квартира. Уникальная квартирка, сыгравшая важную роль в моей жизни и требующая отдельного рассказа.

Две задачи, поставленные Майей в подборе жилья для меня, были, несомненно, решены: во-первых, это была отдельная, моя личная жилплощадь; во-вторых, от моего дома до офиса ровно восемь минут быстрого шага.

Квартира находилась на третьем, последнем этаже старинного дома замысловатой планировки, который прошел капитальный ремонт лет десять назад. Когда меня торжественно ввели туда первый раз, с завязанными глазами, поставили в центре комнаты и сняли повязку, я испытала сразу несколько потрясающих чувств – узнавание и непонятное родство с этим пространством, радость и почему-то настороженность, словно что-то или кто-то тихо предупреждал о чем-то непонятном. Но это ощущение я, неосмотрительно и легкомысленно, отмела, сосредоточившись на радости и первом в моей жизни чувстве собственной территории.

Моей! Личной!

По ордеру квартира числилась как однокомнатная, но ее планировка была столь причудлива, что я бы назвала ее полуторной. Большая квадратная прихожая разветвлялась на два коридорных рукава – в конце правого находилась большая кухня, а вот левый делал поворот на девяносто градусов и упирался в ванную и санузел. Прямо из прихожей дверь вела в комнату метров тридцати с двумя высоченными окнами и нелогичным выступом в виде алькова, который и огибал левый коридор.

Кухня заслуживает особого описания. Метров пятнадцати с двумя окнами, выходящими на противоположную комнатным сторону, то есть во внутренний дворик между домами. Имелись в ней и вполне вместительная кладовочка, и вывод мусоропровода, и большой выступающий короб, закрывавший трубы, а вот между кладовкой и этим коробом образовалось пространство, которое трудно было задействовать: холодильник не поставишь – перегородишь вход в кладовку, ящик какой не приспособишь по той же причине.

Вот на этой загадке мы с Иваном и споткнулись, рассматривая план помещения, который мой новый братец взял в БТИ. Сдвинув головушки озадаченные, мы пытаясь понять, что здесь могло находиться.

– Да фигня, ничего здесь не было, просто такая корявая планировка! – высказалась я довольно решительно.

– Не скажи, тогда строили грамотно, на века, и особенно такие нестандартные здания, в них каждый сантиметр продумывали, – покачал головой Ваня и решительно заявил: – Надо посмотреть план всего здания.

– А у тебя есть? – я удивилась необычайно.

– А то! Я ж тебе бригаду на днях запулю ремонт делать, вот и подготовился, документацию взял, согласовал с БТИ и твоей управляющей компанией.

– Ванечка, ты гигант! – восхитилась я его сноровкой и продуманностью действий.

– Да, я такой.

Это у него юмор своеобразный. Но на самом деле Иван за время великого переселения народов показал себя таким умницей и профессионалом высшей марки, и терпеливым, спокойным, уравновешенным человеком, что я прониклась к нему еще большим уважением. В нашем шебутном клане такие мужчины на вес не просто золота, а на брильянтовый вес! Кто-то же должен оставаться спокойным и думающим в любой ситуации, особенно когда человек пятнадцать одновременно пытаются что-то решать и высказываться эмоционально. Это я, как вы поняли, про родню.

Пока я мысленно пела дифирамбы Ивану, он достал из портфеля большие листы и разложил на полу, за отсутствием мебели в квартире, присел перед ними на корточки и принялся изучать. Я последовала его примеру, но, честно сказать, просто пялилась в листок, ибо в этом ни фига не смыслила.

– И что? – с трепетом спросила я.

– Да ничего, – не самым довольным тоном ответил Ванечка. – Этот план составили и утвердили после большого капитального ремонта, и на нем все так, как мы видим. А старые чертежи если и есть, то где-то в архивах.

– Ну и бог с ними, – я искренне махнула рукой, поднимаясь с корточек. – Поставлю какой-нибудь узенький шкафчик, а дверь в кладовку сделаем раздвижной, и все дела.

– Это да, но интересно же! – Иван посмотрел на меня мальчишеским взглядом. – А давай проверим? Вдруг что интересное!

– Что, например?

– Ну не знаю… – уже завелся он идеей и объяснил: – Ты вот заметила, что в ванной окно было, во двор выходило, но его заложили?

– Не-ет, – растерялась я.

– А хочешь окошко в ванной? – прищурился хитро Ванечка.

– Спрашиваешь! Это же здорово, можно цветы поставить, да и вообще класс!

– Сделаем! Вот чую я, что и в кухне этот проем неспроста! Пошли проверим!

– Как? – семенила я за Ваней, заразившись его настроем.

– Потюкаем чем-нибудь тяжелым, послушаем.

За тяжелым Ивану пришлось сходить вниз, к машине, в которой он возил кой-какой инструмент, не сильно объемный, на всякий случай, которых в его теперь беспокойной строительной жизни происходило превеликое множество. А в квартире не было вообще ничего, ни одного предмета – чистый лист для творчества, вернее пустой короб.

Иван притащил молоток, небольшую дрель и принялся священнодействовать, ну а я, как и положено, ждала вердикта в приподнятом душевном состоянии. Он постучал по стене с разной интенсивностью, хмыкнул вполне даже довольно, крутанул головой, снова постучал и, повернувшись ко мне, предложил:

– Марта, давай так сделаем, я завтра с парочкой парней сюда заеду, ну а ты подъезжай попозже, я позвоню, когда будет чем тебя удивить.

Так и сделали, и на следующий день после звонка Ванечки я неслась к себе на квартирку в таком восторженном нетерпении, что и не передать, чуть каблуки и ноги не переломала, я ж теперь пешочком от офиса до своего дома.

И что бы вы думали? Есть какие-нибудь предположения? Ни за что не догадаетесь!

В большущей дыре, которую пробили в стене строители, что-то еле-еле виднелось. Не успев ужаснуться разрушению моей собственности, я сунула в брешь голову и обнаружила замысловатую кованую винтовую лестницу черного хода с обрезанными ступеньками вокруг столба.

– Это что такое? – восхищенно спросила я у Ивана.

– Лестница, – улыбался довольный Ванька. – Я у соседей поспрашивал, так оказалось, что черный ход сильно пострадал во время войны при бомбежке, тогда его и заложили, а после войны делали ремонт: срезали ступеньки и во всех квартирах перекрыли выходы из кухонь. Но это еще не все! Пошли!

И, взяв меня за руку, потащил за собой в пролом, провел по пыльнющей лестнице до самого верха, толкнул дверь, и мы оказались на крыше. Точнее на небольшой плоской площадке крыши метров в тридцать с высоким бордюром по краю. С левой стороны высился треугольник боковой стены нашего дома, а справа, метра на два, поднималась и переходила в плоскую крышу стена соседнего дома.

– О-фи-геть! Это просто класс, Ванька!! – Я подошла к бордюру, посмотрела на открывающуюся панораму и повторила экспрессивнее: – О-бал-деть! Ты видел, какая красота?!

– Видел… – Иван встал рядом с таким самодовольным видом, словно Америку открыл, впрочем, в масштабах моей жизни это было именно так, я даже расчувствовалась.

– Колумбушка ты мой, – чмокнула я его в щечку. – Представляешь, как здесь можно все здорово устроить?

– А мы и устроим, – пообещал Ванечка. – Этот участок крыши в официальных планах не фигурирует, так же как и черный ход, значит, разрешений никаких не требуется. Лестницу укрепим, крышу отремонтируем, обезопасим. Я уже посмотрел, тут грамотный водоотвод сделан, в общий сток, вот почему она сухая. Разобьем здесь садик и устроим место отдыха. И будешь ты, Марточка, на крыше кофеи распивать и принимать гостей приватных.

– Ванька, ты гений! – кинулась я ему на шею.

– Это точно! – солидно согласился он.

Квартирку мне сделали замечательную! А патио на крыше стало не просто изюминкой моего жилья, а излюбленным уголком для всей родни. Слава богу, что всем скопом они там поместиться не могли и приходили партиями. В том смысле, что новоселье мое затянулось на месяц. Во-первых, я много работала и часто уезжала, а во-вторых, народ тоже не по диванам сидел, а трудился серьезно и много. Вот и получилось, что, когда я была в Москве, практически каждый день кто-то собирался у меня в квартире на новоселье.

Знаете, отмечу один не самый благостный факт проживания в центре города: чтобы просто побыть наедине с собой, требуется предпринимать специальные действия вроде отключения телефонов и полного игнорирования звонков в дверь. Все друзья и родственники, оказавшись по каким-то делам в центре, считают обязательным зайти к тебе в гости. А что такого? Я же на пять минут, поболтать, чайку попить, типа, это я тебе так свое внимание и уважение выказываю. А нельзя его выказывать по телефону, а?

Через пару месяцев я так устала от гостей прошеных и непрошеных, что в полной мере прочувствовала ту здоровенную ложку дегтя в бочке благостной патоки в виде большой дружной семьи! Хотя бы временный покой и тишина стали вдруг неожиданной и недоступной роскошью.

Пришлось провести воспитательную беседу с родней, с молодежной ее ветвью, а также с многочисленными друзьями на тему моей, очень хотелось бы, личной жизни. Действия это не возымело особого, кое-кто из знакомых искренне обиделся, но на них-то как раз плевать с высокой колокольни, пусть обиженными и ходят, а вот родные и друзья дали твердое обещание без предварительного звонка и договоренности не приходить. И даже пытались соблюдать это правило, правда, частенько все происходило таким образом:

Три часа ночи, звонок телефона…

– Марточка, – нежненько так, пьяненько обратился ко мне Лешка, теперь уже студент крутого вуза, – я тут что-то накидался в клубешнике с друзьями, домой тащиться тяжело, сама понимаешь, давай я у тебя перекантуюсь до утра, а?

– Ты что, сильно пьяный? – со сна я сразу же дала сводному братцу большой повод для надежды.

– Ну так… Не то чтобы чуть-чуть…

– Ты где сейчас? – Это моя неубедительная попытка таки направить его домой.

– У тебя под дверью, – братец икнул и совсем загрустил интонацией. – Ты уж прости, Мартуля.

Чтоб вам всем пусто было! Ну вот что с ними делать? А ничего, как выяснил задолго до нас классик, принимать такими, какие есть. Я и принимала, а куда деваться, люблю ж их, стервецов.

Но через пару-тройку месяцев все как-то само собой вошло в нормальную колею. Бесконечное отмечание и переотмечание всех новоселий закончилось, парни в полной мере прочувствовали все плюсы самостоятельной жизни, и у них нашлись интересы поважнее – к себе домой девушек водить. У Антона появилась постоянная пассия, а Иван возобновил отношения с бывшей подругой, с которой они почему-то расстались три года назад. Там вообще какая-то романтическая история, но конец ее еще туманен и непонятен. Подождем – узнаем.

Я моталась в командировки, и из-за моего частого отсутствия пропала, не успев закрепиться рефлексом, привычка родных и друзей заваливаться ко мне в гости в любое время. И я, наконец, обрела долгожданное уединение. Правда, ненадолго…

Приблизительно через полгода моего проживания по новому адресу я отчетливо поняла, что стала пользоваться большим, я бы даже сказала, чрезмерным, вниманием мужчин. И, заметьте, далеко не все из них знали о моем богатом приданом в виде отдельной жилплощади, а некоторые и вовсе не интересовались этим моим статусом.

Не то чтобы раньше я не вызывала интереса у противоположного пола, как раз наоборот – вполне устойчивый и регулярный. Но в последнее время он стал, как бы это сказать, более интенсивным, более конкретным, что ли, или смелым. Пример: если раньше незнакомый мужчина, скажем, где-то в кафе мог улыбнуться приветливо, и я в ответ улыбалась ему легко, вроде как благодарно, то теперь, заинтересовавшись мной, мужчины стали обязательно подходить и пытаться познакомиться, при моем отказе настаивали, просили телефон и визитки вручали со своими координатами.

Я не красавица. И не обольщаюсь на эту тему. Но и уродливой или совсем неинтересной себя не считаю. Имею рост метр шестьдесят пять, хорошую стройную фигуру, которую стараюсь поддерживать нерегулярным, увы, плаванием и каждодневной утренней зарядкой. Вешу я мало, но не потому, что сижу на диетах, – у меня тонкие кости, и я не люблю сладкого, как Мюллер из известного шедевра. Еще в арсенале моих достоинств имеются темно-русые волосы, немного кудрявящиеся, симметричное, вполне ничего себе лицо с зелеными глазами. Симпатичная, привлекательная девушка, не более того. Нет, при желании, разумеется, достаточно серьезной раскраске и подходящем прикиде вполне могу стать и красавицей, и женщиной-вамп, и голливудской звездой, как любая современная барышня, владеющая умением грамотно накладывать макияж, имеющая вкус и разбирающаяся в моде.

В общем и целом, думаю, картина моей привлекательности ясна, но с некоторых пор у мужской части населения появилось активное желание непременно познакомиться со мной более близко. Сначала я просто отмечала эти случаи, потом стала запоминать эти странности, но когда они начали происходить практически ежедневно, особенно за границей, то эта тенденция меня насторожила, хотя по идее надо бы радоваться. И я невольно стала анализировать, когда это началось, и пыталась понять почему.

На первый вопрос мне удалось ответить быстро: припомнив, когда и при каких обстоятельствах произошла первая мужская попытка активно навязать знакомство и свою персону, я осознала, что это случилось через неделю после новоселья. Я с двумя приятельницами-коллегами обедала в кафе недалеко от работы, мы смеялись над чем-то, Валюха рассказала хохму про своих туристов, Инга припомнила анекдот в тему. И тут к нашему столику подошел мужчина. Импозантный, лет под сорок, стильно и дорого одет, явно из какого-то близлежащего офиса, которых в округе было не счесть. Ну так вот, он поздоровался, сделал полупоклон учтивости Валентине и Инге и прямым текстом обратился ко мне:

– Простите, девушка, я все время наблюдал за вами и понял, что не могу не подойти. Давайте познакомимся, меня зовут Николай, я работаю…

Он назвал фирму и должность, выдержав небольшую паузу для того, чтобы мы прониклись уровнем этой должности, и еще раз повторил предложение познакомиться ближе, встретиться, пообщаться, и визиточку протянул… А я уже знала, что нет. Как любая женщина, сосчитав за несколько секунд, мой это типаж или нет, нужно ли приблизиться, чтобы распознать его лучше, или совсем не твое, и до свидания! Политес я выдержала: представилась ему ответно, визиточку взяла, номер телефона давать отказалась, учтиво попрощалась. Потом старалась в это кафе лишний раз не ходить, благо подобного добра в центре более чем достаточно.

А буквально через неделю история повторилась, правда, теперь уже в офисе. Клиент, который купил тур и все оплатил у одного из менеджеров, подошел ко мне приблизительно с тем же текстом, что и предыдущий, – что-то про то, что не мог не подойти. Этот был более привлекательным, но не настолько, чтобы мне захотелось с ним знакомиться ближе.

И такое чрезмерное и странное мужское внимание имело тенденцию к возрастанию и устойчивому закреплению в моей жизни.

Тут становился актуальным вопрос номер два, на который я не могла найти ответа: почему это происходит и с чего вообще началось? Пришлось прибегнуть к верному средству: спросить у знатоков мужских загогулин в мозгу и в поведении в адрес женского пола – у братьев, разумеется, и их друзей. Большинство из них мямлили что-то про то, что я изменилась, стала более привлекательной, и всякую лабудень той же направленности. Более-менее удовлетворительный ответ дал – Антон.

Я специально позвала его в гости одного, без девушки. Мы устроились в патио в креслах за столиком у бордюра, окруженные разнообразными растениями в горшках и кадках, которые составляли садик, и посматривали на потрясающий вид на один из районов центра Москвы. Открыли бутылочку французского вина, немного сибаритствовали, и я пояснила суть моей не пойми чего: не то проблемы, хотя по большому счету разве повышенное внимание мужчин может считаться проблемой для нормальной женщины, не то недоумения.

– Ты действительно изменилась, – выслушав меня, принялся рассуждать Антон. – Незаметно, но ощутимо. Наверное – даже не наверное, а скорее всего – это связано с тем, что ты стала чувствовать себя по-другому, гораздо более уверенной. Вот ответь мне, что больше всего привлекает мужчин в женщинах?

– Красота, молодость, – не то спросила, не то утвердила я.

– Нет, – усмехнулся Антон. – В первую очередь мужчину привлекает в женщине то, что она уважает и любит себя. Ее уверенность в себе как в личности, как в женщине, а уж потом физические данные. Почему мужики так падки на стерв? Потому что такие женщины настолько сильно любят себя, что мужику приходится вступать в бой с ее эго, чтобы доказать, что он победитель, что он достоин ее любви. Мужчинам нужна борьба, это их суть, а самодостаточная женщина – это уже вызов сам по себе, потому что на уровне генов в нас живет знание того, что женщину надо приручить и подчинить. Ну а если приручать нечего, то это неинтересно даже с точки зрения сексуального желания.

– Так, уточни, – принялась дискутировать я. – То есть если женщина любит мужчину и во всем признает его главенство, то она мужчине неинтересна?

– Ну где-то так, – подтвердил Антон и даже головой несколько сочувственно покачал. – Но если быть точным, неинтересна та женщина, которая служит мужчине и любви. У него сразу исчезает потенциал, сексуальное влечение. Другое дело, если женщина и любит, и признает его главенство, и слушается его, но до определенных рамок, за которыми находится ее личное пространство, и она это пространство оберегает и никому не позволяет в него соваться. И при этом она остается сильной личностью, которая знает точно, что способна и сама не пропасть в жизни, и детей поднять, если понадобится. Проще говоря, она не боится потерять мужчину как источник ее благополучия.

– Так, и какое отношение это имеет ко мне? – любопытствовала я такому повороту нашей беседы.

– Да самое прямое, – заверил с энтузиазмом Антон. – Раньше ты была младшей доченькой, жила с родителями и не очень понимала, что впереди. А сейчас ты кто? Один из перспективных ведущих работников, пользуешься уважением у начальства и сама знаешь, что заслуженно пользуешься. Тебе нравится дело, которым ты занимаешься, и это с полной уверенностью можно назвать творчеством. Мало того, ты чувствуешь себя в других странах словно дома и теперь абсолютно твердо знаешь, что если потеряешь нынешнюю работу, то обязательно найдешь что-то новое, и даже интереснее, и, вполне возможно, где-то в Европе. К тому же ты имеешь свое жилье, личную территорию, что дает тебе чувство защищенности. Потом этот европейский лоск, можно сказать, французский, который незаметно для тебя самой стал частью твоей сущности. Все это вместе и составило ту привлекательность для мужчин, которая тебя так удивляет.

Мне показалось, что это вполне убедительные рассуждения. Я еще несколько дней повспоминала нашу с Антоном беседу и все больше склоняясь к тому, что он прав. Но что-то все же тихонько зудело, не понятое до конца, словно мысль какую-то упустила – вот она пришла, почти оформилась как понимание, но я отвлеклась на что-то, и мысль сбежала и не поймать. А еще я четко осознала, что повышенный успех у мужчин начался с момента моего переезда в эту квартиру. Но этим выводом я не поделилась ни с кем, понимая, что намек на мистичность может сильно озадачить моих родных.

Но лучше всех про мое неожиданное, даже несколько пугающее меня женское притяжение сказал Митя.

Весь прошлый год он работал в Москве над большим проектом, который с успехом реализовал, и был отмечен профессиональной прессой и известными личностями в этой области. Однажды, после какого-то там немыслимого по сложности и ответственности банкета, он позвонил, ближе к часу ночи, и поинтересовался совершенно замученным голосом:

– Марточка, примешь в гости еле живого мужика без плохих привычек? А то я домой, чувствую, не доеду.

– Ну, конечно, Митя! – обрадовалась я ему необычайно.

Я почему-то всегда ему радовалась как-то очень интенсивно, словно не видела годами и ужасно соскучилась. А ведь я с ним общалась гораздо чаще, чем все его друзья и родственники вместе взятые, встречаясь при любой возможности в Европе. То я к нему приезжала, то он ко мне, благо Шенген есть, из одной страны в другую можно добраться за час, а то и быстрее и без всяких границ и таможен.

– Давай, я тебя жду, – поторапливала я его. – Только кормить тебя мне, как всегда, нечем.

– Кормить тебя буду я, и тоже как всегда. У меня с собой куча невозможных вкусностей.

У него был голос человека, выжатого как лимон усталостью и преодолевающего это состояние. Митя таким и был, когда я его увидела, открыв дверь. Поэтому первым делом отправила его в душ, сунув в руки дежурный Левкин халат. И попыталась уложить его спать, но Митя отказался.

– Нет, Марта, я от переутомления и возбуждения не усну, только мучиться буду. Давай посидим в патио, вина выпьем, попробуешь мои шедевры. Или тебе спать надо?

– Спать всем надо, – ворчанием отозвалась я на хорошее предложение. – Но не у всех получается. К тому же мне завтра можно и задержаться, так что и в патио посидим, и вина выпьем, и вкусности попробуем, и ты мне расскажешь, как все у тебя прошло. Ты победил?

– Я победил, – улыбнулся он сквозь усталость. – Пошли отметим.

Митя – это отдельная вселенная, потрясающая личность, но о нем я расскажу чуть позже. А тогда мы наслаждались теплой сентябрьской ночью, пили потрясающее французское вино, закусывали великолепными блюдами высокой кухни и тихо, чтобы не спугнуть уют, накрывший нас обоих, разговаривали.

Митя рассказал про свой триумф, про достойную победу, про планы на будущее, а я поделилась своими делами-проблемами, отдельно заговорив о странном повышенном внимании мужчин ко мне. А он, глядя не на меня, а на огни города, на подсвеченные старинные здания, поделился своими мыслями:

– Ты всегда была интересной, даже девчонкой, но сейчас в тебе появилась некая женская манкость, тайна, это для мужика как выстрел стартового пистолета на самых главных в его жизни соревнованиях.

– И что, вот она где-то сидела тихонько, эта манкость, сидела и вдруг непонятно почему решила появиться? – не сильно поверила я.

– А знаешь почему? – Он мягко, загадочно улыбнулся.

– Да уж хотелось бы понять, что вообще происходит в моей жизни, – вредничала я.

– Один великий человек, мой учитель, как-то поделился со мной своей жизненной мудростью. «Человеческая жизнь очень проста, – сказал он, – ее основная задача – найти занятие, которое ты всю жизнь будешь делать со страстью. Не просто любить, а всегда заниматься им именно со страстью. И все. Это основной жизненный костяк любого человека, на который нарастет и все остальное – семья, дети, здоровье, долголетие, материальный достаток. Я не говорю о трудолюбии и усердии, без них не бывает ничего стоящего, но когда человек страстен в своем деле, эти качества характера становятся его неотъемлемой частью. И еще постоянное учение. Страстный мастер учится всю жизнь, до последнего вздоха, потому что ему интересно познавать тайны своего ремесла. И знаешь, что удивительно, такие люди становятся невероятно притягательными для других, интересными, потому что кажутся загадочными, словно только одни они знают какие-то непостижимые тайны. И в силу человеческой природы и любопытства людям хочется непременно выведать для себя эти секреты, а еще и потому, что познавший великую страсть в своем ремесле человек так же страстен и в любви, и в сексе, и в жизни, и в постижении и освоении новых дел и занятий».

– Красиво, – подпала я под очарование его голоса и неординарность высказывания. – Красиво и как-то очень цепляет. Но какое отношение это имеет ко мне?

– Прямое, – усмехнулся Митя. – Ты нашла свое дело и занимаешься им со всей страстью. Ты обрела уверенность в себе как в специалисте, но главное, ты поняла, в чем твое призвание. Тебе нравится путешествовать и возить людей, показывать им те места, которые ты полюбила, рассказывать их историю. Ты сама-то отдаешь себе отчет, что за то время, что ты работаешь в этой фирме, ты обросла огромным количеством исторических книг и даже фолиантов на трех языках, заметь, под которые Ивану пришлось сделать специальные шкафы? Ты проводишь в музеях и архивах нескольких стран много времени, выискивая новые и новые сведения. Тебе необычайно нравится находить малоизвестные факты о тех местах, куда ты возишь людей. Ты же сама мне говорила, что, после того как провела несколько экскурсий в одном замке, экскурсоводы попросили твои материалы и включили их в свои программы. Ты стала не просто специалистом по сопровождению индивидуальных туров, куратором образовательных студенческих программ, разработчиком новых маршрутов и идей, ты стала человеком, влюбленным в свое дело, страстным профи, человеком, которому невероятно интересно жить. И это не может не притягивать мужчин. Да и женщин тоже.

– Ну да, – даже немного растерялась я от такой хвалебной характеристики. – Мне очень нравится моя работа, но я как-то не думала о ней и о себе в таком ключе.

– И тем не менее это так. А в сочетании с твоей природной привлекательностью ты и получила ту убойную смесь, по причине которой мужиков тянет к тебе как загипнотизированных. Кстати, – он неожиданно заговорил недовольным тоном, – а куда братья твои смотрят? Они ситуацию как-то отслеживают?

– О-о-о! Не начинай! Слава богу, братцы своих девушек и жен охраняют. Я вполне справляюсь сама.

– Да знаешь, сколько идиотов вокруг? – завелся Митя. – Это везение, что пока что спокойные и вменяемые мужики к тебе подгребали, а если урод какой полезет!

– Так, Митя, все, – разозлилась мгновенно я. – Ты хоть представляешь, как меня достала ваша братская забота? У меня все в полном порядке, никто на меня не кидается, не пристает и обманывать-обижать не собирается. А если такое случится, я натравлю на него всех своих братцев. Хочешь, и тебя позову на разборки. Все, Митя, не бузи. Пошли спать, завтра всем на работу.

А через два дня после этого разговора я повезла во Францию группу из шести человек по индивидуальному маршруту в качестве организатора, экскурсовода и переводчика, само собой.

Трое более чем обеспеченных молодых людей со своими девушками собрались попутешествовать. А теперь рассказываю: на арендованной великолепной яхте по городам Французской Ривьеры – Марсель, Тулон, Антиб, Канн, Ницца и Монако, с машинами, забронированными в каждом из этих городов, чтобы осмотреть и объездить живописные окрестности. Это не все! Стояла середина теплого, бархатного сентября, море, солнце, гостиницы не меньше пяти звезд, обслуживание класса люкс, посещение частных владений, в том числе замков и виноградников известнейших людей. Вот такой маршрут разработали мы с коллегами специально для богатых людей, и, кстати, он пользуется большой популярностью. Представили?

Это не просто отдых – это мечта, эстетическое и культурное наслаждение, радость, наполненная солнцем, морем, потрясающими ароматами, изысканными вкусами и красотой! Романтическая сказка! Очень дорогостоящая романтическая сказка!

И люди умудрились превратить эту сказку в сплошной кошмар! Лично мне по большому барабану, что вы там делаете друг с другом и со своей жизнью, если это никоим образом не отражается на окружающих и не задевает ничьих интересов и пространства. Но такого полного бескультурья на уровне быдлячества я не встречала за все время своей работы! А, поверьте мне, случались в моей практике такие заморочки – только держись и успевай разруливать! Люди бывают… как бы помягче?.. разные и далеко не консерваторского образования и интеллигентности.

Началось все еще в аэропорту Марселя, где я встречала эту компанию.

Мужчины в возрасте немного за тридцать, все москвичи, два топ-менеджера солидных фирм, один хозяин собственного бизнеса. Накачанные, ухоженные, упакованные в дорогой прикид исключительно именных марок, симпатичные, вполне приятные молодые люди, носители прекрасного генофонда и мечта всех девушек России в возрасте от четырнадцати до семидесяти лет.

На этом положительные эмоции и впечатления заканчиваются, ибо… и с ними три девушки, их подруги! Из серии «Здравствуй, головняк!». Полный трындец! Настолько яркий, известный всем типаж, что заранее стало тоскливо, еще до того, как они открыли рты. Все новейшие и самые дорогостоящие достижения косметической, модной и пластической индустрии красовались, как на рождественских елках, на этих барышнях и видны были, уж поверьте, издалека! А брезгливо-надменное выражение капризных лиц – так вообще от трапа самолета!

Девочки богатых-пребогатых родителей, балуемые ими до ненормальности. С глубокой устойчивой уверенностью, что весь этот мир принадлежит им и еще сотне-другой людей, что побогаче их родителей, ну а все остальные должны их обслуживать, обслуживать и еще раз это же самое и стремиться угодить во всем. Я в этот список обслуги, разумеется, входила номером первым, что мне и поспешили продемонстрировать.

– Получите мой багаж, – мимоходом отдала мне приказ одна из мармулеток, сделав пренебрежительную отмашку ручкой.

– Это не входит в круг моих обязанностей, – уведомила я ее с дежурной улыбкой.

И все! Война была объявлена, и меня собирались растереть до атомов и распылить остатки в пространстве. Картина предстоящих долгих десяти дней со всей отчетливостью предстала перед моим внутренним взором. Я чуть не застонала от отчаяния и поспешила максимально вежливо и уважительно уведомить господ туристов, что именно входит в мои обязанности, и уверить, что их я буду выполнять самым тщательным образом. После чего вручила им карты нашего маршрута, а также подробное расписание и пригласила в микроавтобус, который доставит нас в порт, где ожидает отплытия яхта, зафрахтованная для их суперотдыха.

Вот как вам кажется, что в этих действиях сложного – получить багаж, выйти из здания аэропорта, пройти пятьдесят шагов до автобуса, спокойно доехать до порта? Вот и мне казалось, что ничего! А я вам скажу! Самомнение, снобизм и преувеличенное величие трех девиц не помещались ни в здании аэропорта, ни в микроавтобусе, да и в яхту с трудом входили!

Господи, ну почему наши русские нувориши такие тупые, бескультурные и ограниченные?! Особенно их молодые жены и дети, независимо от уровня образования, которое купили-оплатили им папики!

Нет, разумеется, не все, а их не самая большая часть, некий процент от новообразовавшегося класса русских бизнесменов разного уровня. Но поверьте, вот таких трех кукол в брильянтовой упаковке вполне достаточно, чтобы оставить о себе самое вонючее воспоминание! Кстати, опираясь на которое европейцы и судят о нас как о нации низшего уровня культуры, такта и ума.

Ладно, это я так – наболело! И вдогонку еще одно замечание.

Такого рода туры для состоятельных людей мы проводим уже не первый год по разным индивидуальным маршрутам. И, как правило, люди, отдыхающие таким образом, вполне приятные, интеллигентные, позитивные. С ними легко работалось, они искренне интересовались историей тех мест, которые посещали, по-настоящему наслаждались отдыхом и проводили его весело и активно. Разумеется, всем понятно, что в любой компании, даже самых близких друзей и родственников, возникает непонимание и случаются трения. В моей практике ни один тур без этого не обходился, и никогда эти моменты не заходили за рамки адекватности.

Но то, как вела себя эта компания, по большей части женская ее составляющая, находилось за гранью моего понимания!

Вернемся к моменту выхода из аэропорта, который происходил у нас через VIP-зал, ну а как иначе! Доставили их багаж, который галантно взялись переносить мужчины, и мы двинулись к выходу – девули впереди, за ними кавалеры с чемоданами и портпледами, ну и я, замыкающая процессию.

Я уже успела обратить внимание, что главным авторитетом в трио наших матрешек была та самая, что приказала мне багажик ее принести, и звали ее, разумеется, не Маша или Оленька, а Виолетта. И, по положенному статусу, эта атаманша вышагивала впереди с большой сумкой от Луи Виттон на сгибе локтя, с гордо поднятой головой.

Но тут случилась непредвиденная заминка – впереди Виолетты шел высокий стройный мужчина, у которого зазвонил сотовый, и он, отвечая на звонок, приостановился у дверей. Линкор «Виолетта», дав предупреждающий сигнальный рев «Что ты тут встал? Кто вообще сюда таких пускает?», обдав брезгливым до невозможности взглядом, отодвинула его локтем, сопроводив движение повторным ревом типа «Отвали», и проплыла мимо на выход. Мужчина несколько обалдел и проводил оторопевшим взглядом всю группу русских: двух девиц, тоже, замечу, не Машу и Катю, а Марианну и Ладу, не забывших также обдать мужика непонятного презрением с головы до ног, и троих мужчин, посмотревших на него несколько предупреждающе. Возле объекта задержалась только я.

– Я что-то ничего не понял, Марта. Что это было? – спросил потерпевший на чистейшем французском.

Я принялась извиняться, что-то пояснять в блеющем режиме овцы, чувствующей, что ее ведут на убой, и, окончательно запутавшись, решительно, прямым текстом донесла до слушателя характеристику этих туристок и весь тоскливый ужас, ожидавший меня впереди.

– Если станет совсем невыносимо, бросайте их к черту и приезжайте! Мы что-нибудь обязательно придумаем, – рассмеялся он, оценив мои мучения.

– Спасибо, Филипп, вы мой спаситель, – улыбалась я, не забывая при этом про работу. – Но, надеюсь, это маленькое неприятное происшествие не изменит вашего намерения принять нас?

– Нет, нет, приезжайте, как договорились, мне даже будет интересно, – развеселился он возникшей на пустом месте ситуации.

Мы дружески попрощались, и я заспешила к автобусу, совершенно ясно представляя, как встретят меня клиенты, уже разместившиеся в салоне.

– Вы совсем обалдели, что ли? – возмущенно наехала на меня Виолетта, подтверждая мою прозорливость. – Вы что себе позволяете? Почему мы вас ждем?

Я села на переднее сиденье возле водителя, сказала ему, что мы можем ехать, развернулась и с максимальным спокойствием, на которое еще была способна, объяснила:

– Видите ли, мне было необходимо принести извинения тому мужчине, которого вы оттолкнули на выходе.

– Да хоть избила, хоть машиной переехала, – отчитывала меня Виолетта. – Это не ваше дело, вы обязаны заниматься только нами, нашим удобством и комфортом! Какого черта мы должны ждать какую-то переводчицу, которой вздумалось извиняться перед каким-то идиотом!

– Этот идиот, как вы изволили его обозвать, один из самых богатых людей Франции, граф чуть ли не в двадцатом поколении. То есть это очень, очень старые деньги, и очень большие, – сказала я с расстановкой. Признаюсь, не без мстительной радости и удовольствия!

С этим же сладким чувством я наблюдала, как резко изменилось выражение лица скандалистки и ее товарок!

– И у нас с вами запланировано посещение его владений, – продолжила я свою отповедь. – Вернее, одного из владений, которое он разрешает посещать: родового замка и виноделен. Вина, которые выпускают его винодельни, известны во всем мире и имеют исключительно классификацию «крю», уверена, вы понимаете, что это значит, и не раз пробовали эти вина. – Я перечислила несколько известных марок и названий.

Народ внимал в полном потрясении, глядя на меня, как детсадовцы на воспитательницу, рассказывающую страшную сказку. А я немного и подбавила, отрываясь:

– Кстати, в данный момент он не женат и считается гораздо более завидным женихом, чем Прохоров, например.

– Но он не выглядел… – растерянно начала объяснять атаманша.

– Вы, как я понимаю, не первый раз в Европе и наверняка заметили, что состоятельные европейцы одеваются неброско. Особенно французские состоятельные люди. Здесь не принято кичиться богатством и выставлять достаток напоказ. Французы предпочитают очень дорогую, но не яркую одежду, и в общении это весьма культурные, приятные и вполне доброжелательные люди. Конечно, если вы сможете подойти к ним достаточно близко, чтобы пообщаться.

Может, я и выказала себя стервой, но надеюсь, бог простит, уж очень хотелось эту компанию хоть немного остудить, а то зашкаливало пафосом пустого места.

Надо отдать должное, Виолетта пришла в себя быстро, и остальные следом за ней. Да к тому же мы уже подъехали к месту швартовки нашей яхты, и, пока выгружались, здоровались с капитаном, встречавшим нас у трапа, все сделали вид, что инцидент забылся сам собой.

Кстати о яхте. В такие туры ездят разные группы, но не больше двенадцати человек, как правило, бывает, и с детьми, поэтому мы фрахтуем разные яхты и по классу, и по тоннажу, и посадочным местам в зависимости от пожеланий клиентов. Догадываетесь, какие пожелания были у этих? Именно.

Яхта была просто великолепная! Парусная красавица! Четыре шикарные двухместные каюты для пассажиров, несколько кают для экипажа, отдельная капитанская, кают-компания роскошная, выдержанная в красном дереве, с мебелью ручной работы известной фирмы, и все это добро оснащено суперсовременной техникой и оборудованием. Не подвела удобством и красотой и верхняя палуба для отдыха и загара, с палубным столом и скамьями возле него под навесом. На нижней палубе площадка для ныряния и также оборудованные места для отдыха и загара. Высший класс, одним словом!

Хозяином и капитаном этого шедевра кораблестроения являлся Виктор Славин. Да-да, наш русский господин с весьма интересной житейской историей, которую я обязательно расскажу чуть позже. Сейчас же важнее то, что он предпочел не информировать об этом туристов, объяснив мне такое решение довольно просто:

– Понимаете, Марта, у меня команда смешанная: и французы есть, и итальянцы, и испанец. Они привыкли считать меня французом, зовут капитаном Виктором на французский манер. До сих пор мы русских туристов на яхте не принимали, а я слишком хорошо знаю, какими могут быть русские на отдыхе. Документы и лицензии мои вы и ваши юристы проверили, удостоверились в их подлинности и наверняка заметили, что имя-фамилия указаны везде в двух вариантах прочтения – на русском и французском. Вот на французском и представлюсь вашим клиентам. А мое знание родного языка, мы, пожалуй, раскрывать не станем. Поверьте, я многого навидался и точно знаю, что этот маленький обман вполне может сыграть в нашу пользу, если клиенты окажутся людьми трудными или малоприятными.

Как в морскую гладь смотрел капитан Виктор, имя с ударением на последнем слоге, которое произносилось ну как Виктор Гюго, например, – клиенты нам с ним достались еще те! И натерпелись мы с ними по горло! А его маленькая уловка сыграла-таки очень полезную роль, еще какую! Но все по порядку.

Заселение на яхту, отплытие и торжественный фуршет с шампанским по этому случаю за накрытым на верхней палубе столом, чтобы пассажиры имели возможность наблюдать отплытие из марины, а также живописный берег, прошли спокойным образом. Капризный голос Виолетты, всегда на чуть истеричных тонах, ее непрекращающиеся требования и поучения я уже начала принимать как неизбежный фон этого тура, как воробьиное громкое чириканье, которое поначалу раздражает неимоверно, а потом как-то и привыкаешь за неизбежностью, поэтому к неприятностям уже не причисляла.

В общем, отплыли, слава тебе господи!

И без особых эксцессов, если не считать того, что девицы пару раз отчитали за что-то стюарта, но тому было по барабану, поскольку он ни черта не понимал. Настойчивые барышни повторили свои претензии на великолепном английском, но парень сделал вид, что не знает и этого языка, сразу уразумев, что за клиентки ему достались. И, отходя от стола, незаметно для остальных заговорщически мне подмигнул.

Первой остановкой нашего путешествия был, разумеется, Тулон. Кто его посетил, тот помнит потрясающе красивые места этого города, некогда важной стратегической крепости, необыкновенную историю этих мест, особенную атмосферу… Можно рассказывать часами, но лучше смотреть самим. Могу вас уверить, все вполне реально и доступно, есть масса способов сделать это в очень экономичном режиме.

Но я про экскурсионную составляющую, пожалуй, рассказывать не стану, а то могу увлечься, не остановишь. Я все больше о человеческих отношениях и поведении.

У нас была запланирована экскурсия по городу, поездка на машинах вдоль побережья с заездом на небольшой, но очень дорогой и известный курорт, возвращение в Тулон и вечером прогулка. Главное, что это гуляние пройдет без меня, их английского вполне хватало для полного взаимопонимания в любой сфере обслуживания.

Надо сказать, что распланировано все было очень плотно, и я все удивлялась, просматривая графики, когда они отдыхать-то намерены. Но оказалось, это я от неведения своего так хорошо о них думала – никто соблюдать утвержденную ими же программу не собирался. А когда я попыталась мягко напомнить, что есть договоренности с людьми, учреждениями, администрациями исторических мест, мне строго заметили, что всем заплатили положенные деньги, а придут клиенты или нет, это никого не касается.

Ну как бы и бог вам в помощь! Мне же легче, меньше в вашем малоприятном обществе находиться. Сегодняшнюю ночь мы все ночуем на яхте, а вот завтра на несколько дней остановимся в Каннах, и там для клиентов забронирована гостиница. Я же оставалась проживать на борту и очень надеялась хотя бы вечерами и ночами не видеть этих господ.

Экскурсию я все-таки провела и даже немного подивилась – слушали они внимательно, задавали много вопросов. Не ожидала, честное слово, как-то уже настроилась на негативное восприятие этих людей и ничего хорошего от них не ждала. А поди ж ты! Надо сказать, что к мужчинам я претензий особых не имела, а вот дамочки… Ну вы уже поняли.

И на этом моменте я неосмотрительно расслабилась! Потому что интерес девиц к историческим фактам и красотам местности быстренько угас, стоило им попасть в квартал бутиков. И все!

Меня они не отпускали из вредности – вам заплачено за день, вот и работайте. И не имеет значения, что никаких экскурсий не будет, переводите там, где вам скажут! В бутиках этого не требовалось – все продавщицы превосходно владели английским. После часа бесконечных примерок пришлось мне прибегнуть к хитрости и с большим подтекстом спросить:

– А что, вас не интересуют более известные именные марки?

– Вы про что спрашиваете? – надменно поинтересовалась Лада.

– Ну вы же планировали посетить курорт… – Я почти по слогам, как для идиотов, произнесла название городка. – А всем известно, что это курорт для очень богатых людей, ну и соответствующие магазины и рестораны…

Барышни сделали вид, что проигнорировали мое замечание, но почему-то быстро решили, что эту коллекцию они уже видели и что-то из нее покупали в Москве, и со скучающим видом направились на выход. Для кого-нибудь удивительно, что уже через полчаса мы ехали в сторону того самого курорта?

И вот там-то я осознала и поняла всю глубину моего попадалова!

Во-первых, идея брать машины напрокат, казавшаяся мне привлекательной во время разработки тура, оказалась совершенно провальной и опасной – они все пили! Причем пили постоянно! Я попыталась растолковать этим придуркам, что мы не в России, что их остановят и арестуют, и здесь никого не волнует, сколько денег у папы. Их просто посадят и такой штраф впаяют, что любимых родителей инфаркт хватит, мало того, вышлют на фиг из страны, занесут в черные списки, и шенгенской визы им больше не видать никогда. Понятное дело, мое пламенное выступление проигнорировали.

Во-вторых, они начали ругаться. Что послужило причиной, я не уловила – старалась как можно меньше слушать разговоры этих людей между собой, чтобы хоть немного уберечь свои нервы. Началась разборка между Марианной и ее парнем Олегом, но очень быстро втянулись и все остальные. Они кричали, матерились, обвиняя в чем-то друг друга и не обращая никакого внимания на окружающих.

А стоило бы! Заметив, что в нашу сторону спешно направляется администратор кафе в сопровождении двух охранников, я срочно вмешалась, применив элемент неожиданности.

– Тихо! – приказала я, подкрепив свой приказ ударом ладони по столу.

Они заткнулись все разом, но не от моего командирского тона, а от наглости какой-то прислуги. Виолетта уже глаза выпучила и собралась перейти к словесному уничтожению меня, но я не дала ей такой возможности, заговорив четко и зло:

– Сейчас вас выведет отсюда охрана и сдаст полиции, ни в коем случае не оказывайте сопротивления и не вступайте в спор…

– Какая охрана, ты что, охренела совсем?! – прокричала истерически Виолетта.

– А вы не в московском клубешнике тусите, где можно вести себя как угодно… – Вот так и стукнула бы чем-нибудь по башке крашеной! Но пришлось держать себя в руках и объяснять очевидные вещи. – Это не просто Европа, это один из самых дорогих курортов, на котором отдыхают люди такого уровня и статуса, что Европарламент всем составом им нервно и заискивающе улыбается! Здесь не то что ругаться запрещено, здесь разговаривать на повышенных тонах считается нарушением их прав и свобод. А вы только что нарушили права и свободы нескольких десятков этих людей. Вас просто тупо отдадут под суд, и всем глубоко до лампочки капиталы ваших папенек, вы оскорбили своим поведением этих людей. Я предупреждала вас, когда вы собрались посидеть именно в этом кафе, и объясняла правила поведения, принятые в этом отеле.

– Валера, они идут к нам, – плаксиво-испуганно пискнула Лада, заметив приближающихся охранников, и ухватилась двумя руками за бойфренда.

– Так что делать? – по-деловому спросил меня Андрей, парень Виолетты.

– Немедленно и искренне покаяться! – Я отдавала наставления, не сводя взгляда с приближающегося администратора «с войском». – Скажите, что увлеклись спором об искусстве импрессионистов, отстаивая преимущества Дега перед Моне. Забалтывайте их, я помогу. И не забудьте оставить большие чаевые, не дожидаясь счета. Может, и обойдется.

Договаривала я, практически шипя через растянутые в ослепительной улыбке губы, и принялась спасать своих трудных клиентов:

– Bohjour, Mohsieur!

Придерживаясь версии, что русские господа под большим впечатлением от истории и красоты этих мест вспомнили про великих художников… и бла-бла-бла в этом же ключе, не давая возможности грозному администратору опомниться. Русские господа на прекрасном английском вторили мне про свои культурные пристрастия, а тут и официант подсуетился и подсунул счет. Русские господа, извиняясь за доставленное неудобство, заплатили вдвойне…

Их отпустили, но сопроводили до выхода. Я мысленно перекрестилась, очень хорошо зная, чем могла закончиться глупая склока. Но, как оказалось, я поспешила расслабиться!

Как только мы вышли за территорию отеля, Марианна набросилась на Олега с упреками:

– Какого хрена ты вдвойне заплатил? Достаточно было хороших чаевых!

– Да заткнись ты, дура, из-за тебя все началось! – проорал он в ответ.

Комментарии излишни! Так они препирались до автостоянки. А когда я поняла, что все шестеро собираются загружаться в машины и ехать, глубоко имея в виду все мои предупреждения и полностью игнорируя то, что они хорошо так приняли на грудь французских вин, я окончательно с безысходной тоской осознала, в какую распоследнюю засаду попала.

И приняла сразу несколько решений!

Первым делом я отказалась с ними ехать, напомнив, что на сегодня мои обязанности по их сопровождению закончены, ну а если что – телефонируйте. А как только они отъехали, позвонила своему любимому директору.

– Александр Никитич, мы попали, – не поздоровавшись, сразу с трагического момента начала я и подробненько описала ситуацию, закончив утверждением: – Дальше будет еще хуже, эти люди краев не видят! Может произойти все что угодно!

– Ладно, ты не паникуй, – постарался успокоить меня Александр Никитич. – Я тебе подмогу вышлю. Сергей Николаевич все в отпуск рвался, вот и оправлю его завтра с семьей на Ривьеру в качестве поощрения за работу, пусть рядышком находится. Если что, за час-два до тебя доберется.

Сергей Николаевич – это начальник нашего юридического отдела. Я поблагодарила директора за такую поддержку, мы поговорили о мерах безопасности и распрощались.

А в качестве той самой меры безопасности я тут же купила миниатюрный диктофончик, очень чувствительный и с большим объемом памяти, теперь любое мое общение с клиентами стану записывать. Села на рейсовый автобус, вернулась в Тулон на яхту – и сразу напряглась. Клиентов еще не было! Господи, пронеси! Неужели все-таки вляпались?! Тогда мы попадаем в такие юридические проблемы!

Они появились часа через полтора, крайне раздраженные. Я даже говорить с ними не стала, просто позвонила в контору по прокату машин, узнала, что все авто вернули без повреждений, вознесла благодарственную молитву Господу и закрылась у себя в каюте. Пришлось слушать, как они, вяло переругиваясь, собираются-одеваются на ночной променад. Я бы с удовольствием надела наушники и послушала музычку вместо склочной мелочности их бесед, но работа есть работа, и клиенты могли обратиться ко мне в любой момент. Пришлось терпеть, пока компания не покинула яхту.

Заснуть никак не удавалось, хотя более подходящую обстановку для хорошего сна трудно придумать – шикарная яхта убаюкивающе покачивалась, приятная музыка доносилась с берега, а за день я так измоталась морально и физически, что глаза закрывались сами собой. Но стоило лечь, как сон сбежал куда-то от беспокойных мыслей, жужжавших в голове как назойливые мухи.

Я нервно крутилась с боку на бок, уговаривала себя заснуть, – фиг! С досады обругала сквозь зубы клиентов, обстоятельства и даже весь Лазурный Берег! Так с ворчанием и выбралась из постели, натянула шорты с майкой и пошла на палубу в надежде посидеть, посмотреть на звезды и как-то умиротвориться. Слава богу, господа туристы еще не вернулись.

На самом деле это было прекрасно – тихое море, бескрайнее небо в мириадах звезд, легкая музыка с берега! Я начинала тихо подремывать, чувствуя, что меня отпускает накопившееся за день напряжение.

– Не можете уснуть? – порвал паутинку дремы голос у меня за спиной.

Я развернулась к говорившему и по силуэту, темневшему на фоне тусклого света из рубки, поняла, что это капитан. Трудно было спутать с кем-то другим – он самый высокий и самый фактурный из всей команды.

– Сон нагуливаю, – призналась я.

– Понятно… – Он помолчал немного и вдруг предложил: – Хотите вина? Поможет расслабиться.

– Хорошая идея… – Прислушавшись к своим ощущениям, я двинулась еще дальше: – А знаете, я бы и поесть не отказалась. Как думаете, это нервы?

– Это нервы. – Он, усмехнувшись, уточнил: – И голод. Если я правильно понял, сегодня вы забыли поужинать.

Мне стало приятно и тепло от нежданной заботы, проявленной совершенно чужим человеком.

Мы проговорили с ним полночи, не потревоженные загулявшими клиентами, и таким кружевом беседы и позволенной откровенности опутывали, заколдовывали друг друга, что не заметили, как пролетело время.

Трудно придумать более романтическую обстановку, в которой могли оказаться два человека, и еще более трудно предположить, что эти люди могут не увлечься, если они с самого начала понравились друг другу. Тем более на войне! А чем дальше мы продвигались по Лазурному Берегу, тем все более устойчивым становилось ощущение, что рядом с этими господами из России я нахожусь на передовой.

Итак, о капитане. Виктор Славин, тридцати семи лет, уроженец города Санкт-Петербурга.

У него был весьма серьезный и прибыльный бизнес, семья, двое детей, мальчик и девочка, и полная гармония в жизни, пока однажды друзья не пригласили его на Лазурный Берег поучаствовать в качестве матроса в парусной регате.

И это событие перевернуло всю его жизнь.

Виктор не просто запал на парусный спорт, он отдался ему со всей возможной страстью и любовью. Будучи по образованию архитектором-строителем, с головой потонул в изучении кораблестроения малых судов, истории его развития, принимал участие во всех доступных ему соревнованиях.

Ну естественно, а как же, начались проблемы в бизнесе, задвинутом Виктором на второе место, еще большие проблемы в семье, получившей третье, непрестижное. Но никто: ни партнеры по бизнесу, ни сотрудники фирмы, ни жена, ни дети, ни друзья – не осознавали, что он уже стал другим человеком. В один момент Виктор все решил, как хирургическую операцию самому себе произвел, отрезав прошлую жизнь. И ни стенания, уговоры и угрозы жены, ни непонимание вчерашних партнеров и друзей, ни слезы родителей, ни растерянность детей – ничто не могло его остановить!

Он развелся с женой, оставив ей с детьми квартиру, дом в пригороде, дорогую машину и солидный счет в банке. Продал бизнес, оставив только один дом, который сдавал в аренду под офисные помещения, платя независимому юристу за то, чтобы тот следил за исполнением договоров и содержанием здания в порядке. И купил красавицу яхту! И небольшой домик недалеко от Сан-Ремо. И домик в Нормандии. Довольно много времени Виктор потратил на специальное обучение, получение и оформление официальных документов, дипломов, лицензий, бумаг, которые закрепляли за ним право управлять яхтой, совершать морские переходы вдоль берегов нескольких стран, перевозить пассажиров в частных и коммерческих целях. А также право совершать океанические переходы любой дальности.

– Я почувствовал себя настолько свободным человеком, – рассказывал он с ноткой солнечной радости и уверенности в полной правильности своей жизни, – что, не поверишь, даже стал выше ростом и раздался в плечах, я проверял. Это необыкновенное чувство – ощущение себя человеком мира, человеком, который сам решает и формирует свою жизнь. Особенно сильно это чувствуется в океане, в бескрайнем просторе.

– А твои дети как же? – приземлила я его восторженность своей рациональностью.

– Они каждое лето приезжают ко мне. В прошлом году мы планировали пройти с ними и моими друзьями от Гибралтарского пролива вдоль Испании, Франции и Италии до Сицилии. Потрясающей красоты маршрут, фантастический. Но выяснилось, что длительные морские переходы не для них, оба заболели, как только немного начало штормить, теперь ограничиваемся короткими переходами по спокойному морю.

– И что, ты с ними видишься только летом?

– Нет, почему же. Иногда и яхте требуется профилактический ремонт и она стоит на приколе, тогда дети приезжают ко мне, или я к ним в Питер. Яхта не ограничивает моих передвижений, я езжу куда хочу и когда хочу, поэтому мы с детьми регулярно проводим время вместе. Но зимой мы с друзьями, несколькими яхтами, чаще всего ходим вдоль Африки, этой зимой собрались в Южную Америку. А туристические круизы я беру редко, для собственного удовольствия, как правило, с интересными мне людьми. Ну и попутно почему бы не заработать. Тем более, как тебе известно, тарифы у меня далеко не маленькие.

– Тогда почему ты согласился на этот круиз, не зная туристов, которых берешь на борт, тем более что они русские? – мне стало очень интересно выяснить именно этот момент.

– Аренда моей яхты – весьма недешевое удовольствие, но ваша фирма предложила такую оплату, что трудно было устоять, да к тому же я подстраховался, внеся в договор специальные пункты. И даже с этими условиями твое начальство согласилось, потому что клиенты захотели именно мою яхту.

– Эта красавица того стоит, – похвалила я великолепное судно совершенно заслуженно.

– Спасибо, ей и мне нравится, когда ее хвалят. Ты еще не знаешь ее ходовых качеств и всех способностей! Она же океанического класса, то есть может совершать переходы хоть вокруг земного шара, хоть поперек.

– А ты еще не ходил вокруг-то?

– Мы с ней много где побывали. И мне еще очень многие маршруты интересны, города, страны, прежде чем думать о кругосветке. И знаешь, что самое замечательное? То, что я сам решаю, когда, куда и как долго мне ходить, на сколько времени задерживаться в местах, которые мне понравились, с кем общаться.

– Я поняла. Полная свобода действий.

– А еще полное отсутствие необходимости делать то, что тебе неприятно и напрягает. Я перестал суетиться, бояться и ждать, а просто взял и начал жить в свое удовольствие.

– Это все оттого, что бизнес не был твоим призванием, делом всей твоей жизни, – обдумав то, что он сказал, ответила я. – Я знаю много людей, для которых бизнес – это их творчество, их жизнь и страсть, и они не мыслят для себя иного занятия. Просто оказалось, что другое дело – радость всей твоей жизни.

Мы бы так и сидели под звездным небом, покачиваемые легким бризом, смакуя потрясающее вино и тихо разговаривая, но действительность бесцеремонно вторглась: на яхте появились наши с капитаном Виктором клиенты, причем в глубоком опьянении, которое достигается путем длительного смешивания алкогольных напитков разной степени крепости.

И началась у нас с командой ночь кошмаров! Бывают люди, которые, перебрав, тихо укладываются спать, никого не тревожа. Или немного пообнимаются с унитазом и туда же – спать. Или слегонца повыступают, без фанатизма – и в коечку.

Но не в нашем случае! Я бы чрезвычайно удивилась, если бы хоть один из этой компании не попытался побузить, такие люди по определению не могут вести себя тихо и мирно. У них иное жизненное кредо – пуп на ровной поверхности, фига человечеству, главный герой любого шоу, хоть с самим собой и с зеркалом!

Более-менее адекватными, по крайней мере еще что-то понимающими, показались мне Андрей и Олег, остальные четверо упились так, что на яхту их пришлось заносить по трапу матросам, а Лада совершила сей подвиг сама на четвереньках под развеселый хохот всей компании. И начался пьяный кураж!

Первым делом Виолетта потребовала продолжения банкета. Мы с капитаном и Андрей с Олегом пытались возражать, но результат призывов оказался нулевым – мы были матерно посланы с пожеланием навеки заткнуться. Виктор отдал приказ дежурному стюарду накрыть стол на верхней палубе – желание клиента… Хлопали пробки, девицы восторженно визжали, кто-то из них предложил купаться голыми, вся компания с небывалым энтузиазмом принялась раздеваться…

– Потонут же на хрен, – всерьез испугалась я.

– Да кто их пустит, – успокоил меня Виктор и предложил сочувственно: – Шла бы ты в каюту, Марта, мы тут с парнями сами за ними присмотрим.

– Не могу, ты же знаешь. Придется ждать, пока они угомонятся.

Ждать пришлось еще около часа, плотно занятого активной дурной деятельностью русских туристов. Плавать их не пустили, но у господ отдыхающих нашлись и другие дела: пить, выяснять отношения, пытаться драться, падать, вставать и снова падать, лазить на четвереньках с верхней палубы на нижнюю и обратно, облевать все туалеты и палубы, предпринимать попытки заниматься сексом где придется и с кем придется, матросам наши барышни тоже предлагали… Через час пирующие устали и начали засыпать где ни попадя, их разнесли по каютам, и я наконец смогла добраться до своей постели и рухнуть, уже совсем без сил.

Я проснулась с теплым ощущением чего-то радостного, счастливого и, еще не открыв глаза, поняла – это движение по волнам, которое жило во мне ярким, солнечным детским воспоминанием.

Родители повезли нас с Левкой на море, когда мне было, наверное, лет пять. Помню, как я впервые в жизни увидела это самое море, поднимавшееся на горизонте, как большая синяя туча с ровным краем, а по ней двигался маленький-маленький белый пароходик.

На следующий день, не выдержав моих стенаний «хочу на кораблик», родители повели нас в порт кататься на катере. Я находилась под таким ошеломляющим впечатлением, что даже разговаривать не могла. Перегнувшись через бортик, я неотрывно смотрела, как ломается кусками, похожими на теплый зеленый мармелад, вода и пенится сахарными бурунами от хода катера. И ощущение движения, ветра, солнца, мармеладной, надкушенной катером воды осталось во мне навсегда.

Выход из порта я проспала, что немудрено. По утвержденному расписанию это событие было запланировано на восемь утра, и именно во столько и состоялось, как и положено морским уставом.

Все мое прекрасное, сказочное настроение улетучилось пугливым туманчиком, стоило мне подняться на палубу, оценить блестящий порядок и чистоту, понять, сколько и как пришлось потрудиться матросам. Капитан поздоровался со мной сдержанным кивком и указующим жестом пригласил меня за стол, совершенно очевидно, для неприятного разговора.

Стол сервировали к завтраку пока только приборами, бокалами, большим керамическим расписным блюдом с фруктами в центре, бутылками с минеральной водой. Капитан галантно пропустил даму вперед, сел сам, напротив, предложил воды и налил, получив мой утвердительный кивок, поинтересовался, что я предпочту на завтрак, отдал распоряжение подошедшему стюарту, откинулся на спинку скамьи, отпил воды из бокала и приступил к «главному блюду».

– Марта, ты понимаешь, что то, что происходило ночью на моей яхте, недопустимо. Это мой дом, мое пространство, и никаким гостям не позволено вести себя здесь подобным образом, обгаживая все вокруг и нанося мне моральный и материальный ущерб. До сих пор туристы, побывавшие здесь, были людьми цивилизованными, уважающими себя, окружающих, чужую собственность и законы. Именно поэтому я никогда не брал русских, слишком хорошо зная, что среди них попадаются вот такие экземпляры, которые глубоко уверены, что если они заплатили за круиз, то купили всю яхту и экипаж вместе с капитаном.

Я четко понимала, к чему ведет вступительная часть его речи, но мне было ужасно неловко, словно это я устроила пьяное разгуляево. Я не могла смотреть на капитана и опустила взгляд на вилку, которую все время крутила в руках. А еще у меня возникло странное чувство, как у маленькой девочки, будто меня сейчас оставит одну с плохими, страшными людьми единственный человек, который мог защитить от них и дать им отпор. Хотелось плакать, но я продолжала крутить вилку…

– Если ты помнишь, подписывая договор с твоей фирмой, я настоял на внесении в него нескольких пунктов, специально оговаривающих подобные ситуации и дающих мне право в одностороннем порядке расторгнуть соглашение. Даже если ваши юристы не сочтут вчерашнее происшествие достаточным аргументом для расторжения договора, я могу сделать это и без их согласия и одобрения. Я человек далеко не бедный и вполне способен заплатить неустойку, предусмотренную договором. Мое душевное спокойствие, право не общаться с неприятными людьми и возможность не прогибаться ни под чьи интересы стоят гораздо больше.

– Я понимаю, – овцой осиротевшей проблеяла я и все-таки посмотрела на него. – И даже поддерживаю твое решение, но только зачем тогда мы вышли из порта?

– Потому что я причисляю себя к цивилизованным и ответственным людям. И пока я не предупредил официального представителя вашей фирмы в твоем лице о желании расторгнуть договор, я обязан продолжать его исполнять. А ты спала… – Он улыбнулся, мне показалось, с нежностью.

– Ну вот теперь предупредил, – расстроилась я совсем.

Что-то хотела сказать шутливое, легкое, поняла, что не получится, замялась, но меня спас стюарт, принесший завтрак и принявшийся расставлять тарелки и чашки на столе. Мы молчали, ждали, когда он отойдет, смотрели странно друг на друга, как будто собирались сказать что-то важное…

– Приятного аппетита… – Капитан Виктор отсалютовал кофейной чашечкой, отпил глоток, явно посмаковав удовольствие от напитка, поставил чашечку на блюдечко и неожиданно предложил: – Оставайся со мной.

– В каком смысле? – медленно задала я вопрос, попутно пытаясь осмыслить услышанное.

– Сегодня мы дойдем до Канн, высадим там пассажиров, и ты, так же как я, можешь отказаться от обязательств перед этими туристами в связи с их неприемлемым поведением. Если твое руководство посчитает это недостаточным аргументом или сами клиенты решат потребовать с вашей фирмы денежное возмещение, я могу заплатить и за тебя. Хотя, мне кажется, дирекция обязана тебе еще и доплатить за терпение.

– Подожди! – Мне пришлось даже головой потрясти от недоумения. – Ты предлагаешь мне похерить обязательства перед клиентами?

– Именно так… – Он с довольным видом приступил к вкушению творожной запеканки и легко так поинтересовался: – А почему нет? Ты не обязана терпеть этих людей, спасать их от тюрьмы и от них самих. Почувствуй себя свободной. Пойдем вдоль побережья до моего дома, там места красивейшие, проведешь оставшееся от неудачного тура время самым замечательным образом.

– С тобой? – уточнила я суть предложения.

– Со мной, – подтвердил он.

Я молчала, смотрела на него, борясь с таким отчаянным, таким назойливым соблазном согласиться на все, что он предлагает, и очертя голову ухнуть в эту лазурную морскую сказку! Плакать захотелось еще сильнее…

– Я не могу. – Слезным спазмом сдавило горло.

– Что именно не можешь? – уже все поняв, все-таки спросил он.

– Не могу послать подальше клиентов и свою работу, – отрапортовала я.

– Понятно, – порассматривав меня какое-то время, констатировал капитан Виктор.

А я заспешила что-то объяснять, продолжая плавать в тянущем чувстве неудобства, скованности и не пойми вообще чего – все неуютно, давит, трет-жмет неприятно!

– Раз ты разрываешь договор, мне срочно надо перекроить весь график тура, продумать иной трафик, может, срочно искать другую яхту, не знаю. Я хочу, чтобы ты понял, я делаю это не потому, что боюсь работу потерять или попасть на большие штрафные санкции, и уж тем паче не клиентов ради! Я не хочу подставлять фирму, директора да и себя тоже. Это здесь все европейски правильно, а там, в Москве, совершенно вонючий богатый папаша одной из девиц, еще более вонючий и еще более богатый папаша-депутат другой, покровитель одного из мужиков даже говорить не буду кто. Конечно, закрывать фирму они не станут, но крови попортят нам изрядно, и мне перепадет больше всех, как самому крайнему звену. Мой директор специально справки наводил, как только пообщался с этой Виолеттой, когда она пришла тур заказывать, кто за каждым из них стоит.

– Я понял, – остудил Виктор запал моей отповеди-пояснения и, сбивая меня со всех настроев, неожиданно сказал: – Ешь, все остынет. И не нервничай так.

– Хорошо. – Покивав, как болванчик, я принялась есть и неожиданно почувствовала, что сильно проголодалась. Я все улыбалась, неуверенно посматривая на капитана, на его задумчивое лицо.

– Ладно, – прервал затянувшуюся паузу Виктор. – Погожу пока разрывать договор, но при одном условии: ты объяснишь этим ребяткам, что еще одна попытка подобного поведения, и я сдам их в полицию без лишней моральной суеты. Ну а правила поведения на моей яхте, с которыми они, насколько мне известно, официально ознакомлены, я повторю им сам.

Я о-бал-де-ла! Чувство было такое, словно тот самый человек, единственный из всех возможных, спас меня и победил всех драконов.

– Но зачем тебе это? – недоумевала откровенно я при всей непомерной радости, разливающейся теплом в груди.

– Ну во-первых, ты не отказалась быть со мной, – усмехнулся он саркастически, – а во-вторых, думаю, этот контингент способен на любые гадости, особенно после того, как мы проведем с ними воспитательную беседу, кто-то же должен прикрывать тебе спину.

– Для этого мой директор выслал начальника нашего юридического отдела сюда, на Ривьеру, отдыхать с семьей и подстраховывать меня, – улыбалась я, как счастливая дурочка.

Ну разве он не рыцарь, а? Настоящий и получше, чем на коне каком-то, – на яхте!

– Это правильно, особенно при наличии трудно богатых пап и покровителей. Но и юриста может оказаться недостаточно. Поэтому останусь.

– Спасибо тебе, – от всей души поблагодарила я, заталкивая назад неожиданно навернувшиеся слезы.

– Сочтемся, – усмехнулся с явным намеком капитан Виктор.

Клиенты проснулись ближе к четырем дня и потянулись, еле передвигаясь, на палубу, порасселись вокруг стола, принялись гонять стюарда с разными требованиями. Он побегал-побегал, а потом перестал отзываться, вот тут-то господа русские туристы обратили внимание на меня, мирно лежавшую в шезлонге.

– Эй, как тебя там? – простонала капризно Виолетта. – Марта, кажется? Ну не важно. Пойди найди этого официанта чертова и скажи, что я жду мое шампанское.

Я подошла к компании, в которой отсутствовал только Валера, и четко, размеренно объяснила этим скотам их права и обязанности на территории страны Франции, и в особенности на территории частной яхты, где они находятся в данный момент. Сопроводила лекцию видеокартинками их поведения, записанными мною на телефон, а также рассказала о приезде полицейских, вызванных пассажирами других яхт, продемонстрировала протокол, который составили полицейские, но не подписали только благодаря капитану Виктору. На самом деле стражи порядка даже не поднимались на борт, капитан уладил все, спустившись к ним на пирс. Ну и припугнула тем, что пассажиры двух ближайших яхт написали официальные жалобы и отдали полицейским, и снова благодаря капитану полицейские обещали не давать жалобам хода до первого же повторного сигнала. Блеф чистой воды! Ничего такого не было, но мне мечталось, что до них дойдет хоть немного. Еще раз напомнила, что они не в России и что папа-депутат здесь не поможет в случае ареста.

– И еще, – закончила я воспитательный монолог, сильно подозревая его полную бесполезность. – Я позвонила графу Филиппу и поинтересовалась, готов ли он принять нас после недоразумения в аэропорту, он подтвердил, что соблюдет прежние договоренности. Я говорю это потому, что поездка в его владения запланирована на завтрашнее утро, и хотела бы предупредить, что, если вы будете в таком же состоянии, как сейчас, я отменю эту экскурсию. Всего доброго.

Что говорил и чем стращал этих господ капитан, не знаю, но вечер мы провели относительно спокойно, не считая капризных требований оклемавшихся девиц, которые гоняли стюардов по своим поручениям. Но тут уж никуда не денешься.

Оказалось, моя разъяснительная беседа имела последствия. Явные – компания все последующие дни при мне и капитане вела себя относительно ровно, без эксцессов. И скрытые – я стала объектом классовой ненависти Виолетты и ее подруг, тем объектом, который следует поставить на место, максимально унизить, уничтожить, стереть с лица земли.

Но по порядку. Все последующие дни программа тура выполнялась. Пусть частично, с большим напрягом, уговорами, но я проводила запланированные экскурсии, встречи, показы достопримечательностей, до которых снисходили клиенты.

Провокации посыпались на меня – изощренные, продуманные, имевшие целью обвинить меня в чем угодно: в непрофессионализме, в манкировании своими обязанностями, в приставании к парням и попытках их соблазнить. Приходилось быть максимально собранной, внимательной, постоянно держать включенным диктофон, не забывать и про видеосъемку, для которой Виктор дал мне миниатюрную видеокамеру сразу же, как мы пришвартовались в Каннах.

От необходимости выполнять свою работу и при этом ежесекундно помнить о бдительности, от морального и физического перенапряжения я почти на автопилоте добиралась в конце дня до яхты, падала замертво в кровать, успев только стянуть одежду, и вырубалась, словно теряла сознание.

Мы практически не виделись с Виктором, лишь изредка встречались за завтраком. Я рассказывала, какие каверзы вытворяли клиенты за день, как мне удавалось избегать расставленных ловушек, ела на бегу, он подбадривал, каждый раз предлагал послать их к черту и не мучить себя, я обещала подумать и убегала.

Несколько раз, как и планировалось, мы отходили на яхте в море, где клиенты ныряли, плавали, загорали, ловили рыбу, но недолго, это занятие им явно не понравилось. Через два дня мы отправились в Ниццу, где они планировали провести несколько дней, по пути заходя в порты нескольких красивейших и известных курортных городков, в одном с ночевкой в гостинице. После Ниццы нам предстояло суточное пребывание в Монако. После гости возвращались в Ниццу, а на следующий день вылетали в Москву.

Мне пока удавалось избегать всех подстав и провокаций этих людей, настолько изощренных, что чувствовался большой опыт в этом деле. Но ни чуда, ни моего наития, которое на самом деле словно подсказывало, где опасно, не хватило бы, если бы не Виктор и его моряки, которые старались мне помочь как могли.

Капитан не раз слышал, о чем беседуют господа отдыхающие, попивая винцо, развалившись в шезлонгах или сидя за столом, уверенные в том, что он не понимает по-русски. Они даже помахивали ему приветливо ручкой, когда он выходил на палубу из рубки, и без стеснения обсуждали и разрабатывали планы по завтрашнему моему изничтожению. Им это нравилось, они играли в увлекательную игру, чувствуя полную безнаказанность. И крайне удивлялись, почему до сих пор не удалась ни одна их подстава и провокация, и находились в абсолютной уверенности, что обязательно уконтрапупят меня, ничтожную.

А я измучилась ужасно, похудела, дерганая стала, по сто раз проверяла диктофон и видеокамеру, старалась не оставаться с ними наедине, только среди людей, каждый день созванивалась с Александром Никитичем. Он уговаривал потерпеть, обещал премию и отпуск.

– Да никаких денег не стоит мое мытарство, – чуть не кричала я на него, и мы замолкали надолго, оба понимая, что не подставлю я его, а он ничего не может сделать в этой ситуации. Молчали и нажимали кнопки отбоя.

На обратном пути из Монако в Ниццу клиенты обвинили меня в краже их драгоценностей и настояли, чтобы капитан Виктор вызвал полицию. Он вызвал стражей порядка, а я позвонила Сергею Николаевичу, и, когда мы подходили к причалу, нас уже ждали там все «приглашенные» лица. Прямо комитет по встрече!

Капитан предложил пройти в кают-компанию прибывшим полицейским, господам туристам, Сергею Николаевичу, мне и свободным от вахты членам экипажа, и предоставил возможность высказаться обвиняющей стороне. Выслушал показания, сидя в своем большом массивном кресле в расслабленной, нога на ногу, позе, и очень мирно поинтересовался у полицейских, что полагается за оговор по законам Франции, и перевел на английский ответ представителей власти.

– Какой оговор? – весьма эмоционально возмутилась предводительница этой банды, а чтоб доходчивее было всем, на великолепном английском языке – Вы проведите обыск в ее каюте, наверняка она там драгоценности спрятала!

– Уверен, что именно там мы их и найдем, – спокойненько заверил гостью капитан Виктор.

И тем же ровным голосом, не балуя слушателей эмоциями, пояснил господам русским туристам, как сильно устал от их малоприятного присутствия на своей яхте, и что сейчас он предоставит полицейским и юристу фирмы-нанимателя протокол, составленный полицейскими Тулона на господ русских туристов, а также заявление французских граждан о нарушении их права на отдых, нарушение общественного порядка и хулиганское поведение русских. Ну и, разумеется, предъявит записи с видеокамер, которые подтвердят, что госпожа Галант не подходила к их каютам, но покажут, кто именно входил в ее каюту, чтобы подбросить драгоценности и обвинить ее в воровстве.

– Какие видеокамеры? – резко спросил Андрей, явно занервничав.

– Как и положено, по введенным нормативам, при лицензии на коммерческие перевозки туристов, яхты оснащаются средствами видеонаблюдения именно для таких случаев, когда требуется разрешение возможных конфликтов, – почти скучающим голосом пояснил капитан. – Да, и звук там тоже записывается, думаю доказательств вашего оговора более чем достаточно. Кстати, еще в Москве, при оформлении тура, вы все подписали официальный документ о правилах безопасности и поведения на моем судне, в котором вас уведомляли о том, что ведется круглосуточная видеозапись. На этом все, господа. А сейчас думаю, вас арестуют и отвезут в участок.

– Я не поеду ни в какой участок! – запаниковала Виолетта.

– Не советую сопротивляться властям, – капитан едва не зевал, – это здесь считается одним из самых тяжелых преступлений.

– Да в чем дело, мы просто пошутили! – возмутилась Марианна визгливым от начинающейся паники голосом.

– Мне это не интересно. Я делал вам официальное предупреждение, вы его проигнорировали. Заявление я на вас напишу, и госпожа Галант, надеюсь, тоже. Вещи ваши перенесут на сохранение в спецкамеры гостиницы, где вы проживаете. На этом хотелось бы распрощаться.

– Вы совсем тут охренели?! – взревела Виолетта на русском и быстро перешла на английский язык, не утратив ни капли своего тупого снобизма. – Вы знаете, кто мой отец? Да он вас всех с дерьмом смешает!

– Оскорбление представителей власти при исполнении лишь добавит вам неприятностей, – продолжал скучать капитан Виктор, но все же утрудил себя разъяснениями: – Видите ли, мадам, не думаю, что ваш отец более влиятелен, чем президент Франции, это во-первых. А во-вторых, в отличие от России, во Франции независимые суды и судьи, они ужасно не любят, когда иностранцы нарушают закон в их стране и еще больше не любят, когда оскорбляют полицейских и пытаются надавить на судей высокими чинами другой страны. Особенно, подчеркну, когда это пытаются делать чиновники России. Уверяю вас, что получите вы самое строгое из возможных наказаний за такого рода нарушения, вплоть до тюремного срока, и ничье заступничество, даже президента России, вам не поможет, а ровно наоборот, сильно повредит.

– При чем здесь президент? – пролепетала Лада, которая, видимо, из всей речи капитана услышала только этот момент.

Капитан Виктор поднялся из кресла, таким образом демонстрируя, что, с его точки зрения, все выяснения закончены, но все же ответил:

– А вас, мадемуазель, мама не учила, что прежде чем тявкать на кого-то, следовало бы узнать, кто перед вами. Один раз вы уже полаяли на графа Филиппа, я не так добродушен, как он, – и, повернувшись к онемевшим и побелевшим от испуга клиентам, пояснил полицейским, но на английском языке, чтобы его слова поняли все: – Госпожа Галант является моим другом и гостем на яхте, поэтому считаю оскорбление, нанесенное ей, оскорблением и меня лично.

Дальше события разворачивались странно и невероятно стремительно, словно проматывали кинопленку, когда вроде бы смешно быстро-быстро, угловато все двигаются, но ничего не понятно. Одни полицейские – вот не поверите! – надевали наручники русским туристам, другие беседовали с Сергеем Николаевичем и капитаном, который передавал им обещанные документы, я стояла в стороне и кинозрителем наблюдала происходящее. Виолетта что-то громко требовала и вырывалась из рук удержавшего ее полицейского, Лада рыдала взахлеб, Марианна пыталась что-то объяснить молодому парню в форме, Олег успокаивал Ладу, Валера молча подчинялся, и только Андрей, перекрикивая общий гвалт, спрашивал:

– Что надо сделать, чтобы снять обвинения?! Сергей Николаевич, Марта, мы все компенсируем!! Я заплачу!! – удерживаемый полицейским, он все рвался в мою сторону, смотрел перепуганным взглядом и кричал, уговаривал: – Марта, простите!! Я заплачу, мы заплатим, я многое могу, хотите свою турфирму, обещаю!! Прекратите все это! Вы что, не понимаете, что с вашей фирмой и вами будет, если вы не остановите этот балаган!

Я отшатнулась от него, упершись спиной в стену, от его взгляда, полного решительности, надежды и потаенной ненависти, мне очень хотелось прокричать ему в ответ, что не я затеяла эту каверзу, чтобы ее останавливать, но я промолчала. Зачем?

Бесполезно. У этих людей разум настолько исковеркан, что работает всегда в одном режиме собственной сверхисключительности и вседозволенности. Мне противно лишний раз говорить о таких типажах. Пусть им кто другой воздает.

Розыскные мероприятия произвели. В моей каюте действительно нашли бархатный мешочек с драгоценностями, а видео подтвердило мою полную непричастность и явный умысел наших клиентов, теперь уже, слава тебе, господи, бывших! Их увели, экипаж разошелся по своим делам, на палубе возле трапа остались стоять мы втроем – капитан Виктор, я и Сергей Николаевич.

– Надо обсудить ситуацию, – сказал Сергей Николаевич по-русски и тяжело вздохнул, провожая взглядом уезжающие автомобили.

– Тогда за стол, – по-русски же ответил ему капитан. – Хорошего вина и достойной закуски. Устал я от этих господ.

– Марта, капитан, – приступил к своей работе Сергей Николаевич, не дожидаясь, пока стюарды накроют стол, – вы же понимаете, мы не можем позволить, чтобы их арестовывали и сажали. Ну, ладно вы, Виктор, но мы-то с Мартой Павловной живем и работаем в Москве. Разумеется, у нашего шефа связи не менее значимые и крутые, чем папаши этих мажоров, но неприятностей не оберемся. Да, что угодно устроят! Любую провокацию, да просто покалечить могут от тупой вседозволенности!

– Французские законы очень запутанные и сложные, – принялся объяснять капитан, – тут простым отсутствием заявления от пострадавшего дело не закроешь. Были вызваны полицейские, факт мошенничества установлен и составлен протокол, и так далее.

– И что возможно сделать? – опечалился сильно начальник юридического отдела.

– Даже если мы с Мартой Павловной не напишем заявления, придется сильно постараться снять с этих господ обвинения, да так, чтобы их не лишили шенгенской визы, то есть полностью замять дело. По мне бы, пусть посидят пару лет в тюрьме, да только ума и культуры им это вряд ли добавит, а у Марты действительно могут быть неприятности в России.

– И что вы можете посоветовать в такой ситуации? – с оживившейся надеждой спросил Сергей Николаевич.

А капитан Виктор предложил помощь своих французских юристов и предупредил, что клиентам не удастся избежать больших денежных штрафов государству Франция, Марте Павловне за моральный ущерб, ну и ему и его команде, как за моральный, так и за явный материальный ущерб. И еще: пусть посидят сегодняшнюю ночь во французском «обезьяннике».

Он передал диски с видеозаписями камер за все дни круиза, я отдала диктофон и записи, которые снимала сама, мы позвонили и поговорили с Александром Никитичем, обсудив проблему и перекладывая всю дальнейшую заботу об этих клиентах на его плечи и голову. А я уже «нагулялась» с ними и уведомила начальство, что прямо сейчас беру отпуск и жду денежных поступлений на мою карточку в виде обещанной премии – вахту свою, нелегкую, я, как он просил-умолял, отстояла! И, отодвинув тарелку и бокалы, прямо здесь и сейчас же написала заявление на отпуск и отдала его Сергею Николаевичу.

Все! Глубоко наплевать, что с ними там дальше будет, с этими пафосными мажорами. Но, как всем известно, кое-что очень плохо тонет, и позже я узнала от Александра Никитича, что они уладили эту проблему не без пользы для фирмы и меня в частности. Таки заплатили мне моральную неустойку плохо воспитавшие своих детей папики.

А мы с капитаном Виктором и его командой на следующее утро снялись со швартовки и уплыли в сторону итальянского Сан-Ремо!

Капитан Виктор спас меня, мой рыцарь, мой герой! Принц, приплывший из-за чужого моря на белой яхте и спасший прекрасную и беззащитную девушку от злодеев!

И я про-па-ла!!

Те две недели, которые мы курсировали вдоль итальянского и французского побережья с остановками в сказочно красивых местах, городах, я не смогу даже описать! Это невозможно!! Не хватит слов, чтобы передать те яростные, сумасшедшие по красоте, накалу и силе чувства-ощущения, что я переживала тогда! И невероятную, потрясающую страсть! Страсть, которая снесла мне мозг напрочь! Я плыла в ней, питалась ею, дышала ею, и все эти перенасыщенные чувства-переживания происходили в антураже, казалось, нереальной красоты пейзажей, потрясающе изысканной еды, эксклюзивных вин, моря, яхты и чувством бесконечной, безграничной свободы и счастья! Я просто с ума сходила по этому мужчине, по нашей близости, ошеломляющей, невероятной!

О да! Он научил меня премудростям и красотам настоящей страсти и бесшабашного, умопомрачительного секса! Не то чтобы я была совсем не в курсе и ничего не умела – у меня в прошлом имелось два непродолжительных романа, один в студенчестве, другой уже на этой работе, с неким ученым французом. Но сейчас те мои отношения и секс напоминали старшую группу детского сада и возню в песочнице, по сравнению с теми, что мне даровал метр, профессор интимных отношений, коим оказался капитан Виктор!

Я понятия не имела, что во мне жила совсем другая Марта, страстная до каких-то запредельных высот, хоть спички зажигай от меня – Кармен стыдливо отдыхает! Способная на любую бесшабашную выходку, такая раскованная, яркая, отчаянная!

А может, это я такая настоящая, а та Марта, что была до сих пор, – это просто куколка, из которой я должна была вылупиться?

И в таком состоянии я прожила полтора года! Я не помню эти полтора года! Честное слово! Это время пролетело как один день, как мгновение, наполненное потрясающим чувством ликования, насыщенное огненными красками страсти, оранжевыми тонами радости, изумрудными оттенками нежности!

Виктор предлагал мне бросить работу и путешествовать с ним, прочувствовать до конца это пьянящее ощущение свободы! Новая Марта рванулась на призыв, но старая куколка, еще привязанная ко мне невидимой паутиной, не пустила, нашептав, что не надо так зависеть от мужчины, это все испортит. Единственное, что я смогла сделать, это поговорить откровенно с Александром Никитичем и признаться, что могу в любой момент сорваться без всяких разрешений и заявлений… Он понял, попросил только: работай, сколько сможешь и как, не уходи.

А знаете, почему? Самое большое количество туров продавала я, причем самые дорогостоящие туры. Я излучала нечто непонятное мне самой, я не ходила – я парила от переполнявших меня чувств, влюбленная, я сияла, улыбалась постоянно и была готова в любой момент, бросив все, мчаться куда угодно за своей страстью. И, считывая эти флюиды, мужчины осаждали меня предложениями познакомиться по несколько раз в день.

А я умудрялась продавать им туры, могла пойти на обед, а из кафе вернуться в офис с мужчиной, который тут же покупал у меня тур. Если клиент заходил к нам в офис, он почему-то прямиком шел ко мне. И, если честно, то притягивала я не только мужчин, но и женщин. Так что начальство терпело мои бесконечные разъезды и старалось почаще отправлять в командировки, где я умудрялась совмещать работу и любовь.

Я моталась к Виктору постоянно, при любой возможности и невозможности. Он звал – я летела! Он покупал электронные авиабилеты для меня, отправлял мне на почту данные, и я летела и возвращалась, устраивала какие-то рабочие дела, снова срывалась, брала билет и улетала к нему! В разные города и страны, и на разные континенты, я моталась, как Вжик из известного мультика, и была счастлива этими перелетами в жарком, нетерпеливом ожидании, и безумствами встреч, и слезами расставаний!

Когда я слышала голос Виктора по телефону, у меня подкашивались ноги и горячей тяжестью наливалось все тело, он действовал на меня, как маг-чародей, словно заколдовывал любовью и страстью! И я, как тот кролик из «Дня радио»: «впала в эйфорию и выпала из гнезда».

Два раза он приезжал ко мне в Москву, и мы даже пытались выходить из дома и посещать культурные места типа театр и галерея и Пушкинский музей. Но каждый раз не доводили до конца плановые мероприятия, сбегая со второго акта или посреди рассматривания зала импрессионистов, и мчались домой, в койку, хохоча от счастья.

Я познакомила его с Митей, сразу, еще в те первые две недели. Митя как раз находился во Франции, и мы встретились втроем, и засиделись в ресторане, так мужчины увлеклись беседой и новым знакомством. Потом Митя не раз бывал у Виктора на яхте, и они вроде сдружились, по крайней мере, им всегда было о чем поговорить друг с другом и выяснилось, что у них много общих интересов.

На братьев моих Виктор произвел сильное впечатление. Сначала они приняли его настороженно, приглядывались, в какого это мужика так до одури влюбилась сестрица, но практически сразу, через несколько минут, попали под воздействие невероятной харизмы этого человека.

Виктор завораживал людей, не прилагая к этому никаких усилий, его внутренняя степень свободы, раскованности, умение радоваться и наслаждаться жизнью, уверенности в себе производила на людей завораживающее впечатление.

Это же тайная мечта всех мужчин! Разве вы не знали?

Не иметь тягостных, рутинных обязательств и иметь такую высокую степень свободы, когда ты можешь позволить себе делать только то, что ты хочешь, получать от жизни удовольствие, и при этом не утруждать себя зарабатыванием денег на эту свободу.

А разве вам этого не хотелось бы?

К тому же Виктор был потрясающе эрудированным человеком, повидавшим весь мир, переживавшим массу интересных, а порой и опасных приключений в своих путешествиях, знаком и дружен с многими интересными и известными людьми… И без каких-либо вариантов мои братцы прониклись пацанской глубокой уважухой и респектом к капитану Виктору.

А вот старшее поколение с ним не познакомилось, так получилось, но мне было все равно, я практически не виделась с семьей. Не то чтобы я про нее забыла, но семья, работа, друзья – все это стало не главным, на втором и третьем месте после наших с Виктором отношений и встреч, чем-то тусклым и бесцветным, на фоне невероятных красок моей влюбленности. Я настолько задвинула родных, что с некоторыми из них не виделась больше полугода, мне было некогда.

Совсем некогда! Вместе с Виктором мы прошли на яхте по всему Средиземноморью и греческим островам Эгейского моря, и я участвовала в одной из регат, и побывала в нескольких странах Африки и засыпала в его объятиях в хижине под близкий рев львиного прайда, и научилась кататься на горных лыжах в зимних Альпах, и освоила дайвинг и опускалась в море к загадочным остовам затонувших кораблей… Он познакомил меня с людьми настолько интересными и яркими, что общение с ними просто завораживало, а порой это были известные личности, Виктор увлек меня писателями, которых я до этих пор не знала, и я поразилась красоте их творчества. Я не успевала распаковывать свой небольшой удобный чемодан и даже отвела специальное место для него в квартире, где он лежал, недолго, в распахнутом, раззявленном виде. Я только меняла в нем вещи, вынимая то, что требовалось постирать, и упаковывая чистые и выглаженные. Хорошо, что у меня есть прекрасная домработница, которая справляется с моим хозяйством и без меня, а то бы все мои растения в патио погибли, померзли, дом развалился, а чистые вещи закончились. Мне было совершенно некогда заниматься бытовой, обыкновенной жизнью – я жила в страстях!

Полтора года в беспамятстве от любви, переполненная чувствами, ощущениями, впечатлениями, иной жизнью! В сказке! И это было прекрасно! Я парила, я точно знала, что такое счастье, какое оно на вкус, на запах и на цвет!

Меня выдернули из моего прекрасного мира жесткой костлявой рукой обыкновенной жизни, которая бывает и пугающе безжалостной – мама с Игорем попали в аварию!

Они ехали с дачи, когда на встречную полосу на большой скорости вылетел джип и, протаранив по касательной две машины впереди, врезался в них. В этот день я как раз вернулась из очередной поездки в Москву и только-только зашла домой, и почему-то милиционеры, которые теперь полиция, позвонили именно мне, единственной из всей семьи.

Я испугалась так, что пару минут не могла говорить, онемев от ужаса, а полицейский все спрашивал и спрашивал меня о чем-то, громко крича в трубку, а я словно окаменела, и в голове крутилась одна мысль – это из-за меня! Я про всех забыла, и была непозволительно счастлива, вот и случилась беда!

А потом потянулись самые страшные, бесконечные часы под дверью операционной, мы все ждали результата операций. Игорю досталось больше, он сидел за рулем, и удар пришелся в основном в его сторону, маме полегче, как объяснили нам врачи. А я не могла смотреть в глаза родным, мне казалось, что они все понимают и знают, что это из-за меня. И спрятала лицо в ладонях и так и сидела, осудив себя, пока меня не обнял Левка и не принялся успокаивать:

– Мартышка, ты чего? – покачивал он меня, обхватив за плечи своей лапищей. – Не нагнетай так, все обойдется, доктор же сказал, ничего смертельного, жить будут. А раз жить будут, уж на ноги мы их поставим.

– Левка, это из-за меня! – горячим шепотом призналась я в своем страшенном грехе. – Это потому, что я всех задвинула и с мамой почти не разговаривала, не встречалась, и потому, что я в безумном счастье была.

– Сдурела, что ли? – обалдел брат и встряхнул меня, как тряпичную куклу. – Что за бред, при чем здесь ты? А они что, по-твоему, не в безумном счастье вдвоем были? Еще каком, ты же знаешь! И что, получается, их наказали, что ли? Ты фигню-то не неси и не бредь с перепугу! Козел, что в них врезался, пьяный в дымину был, помощник депутата, между прочим, его уже там, на месте аварии, отмазывать принялись, оказалось, это не первая авария, в которой он пьяный в машины врезается. Вот так, а ты ерунду какую-то придумала.

– А если все-таки я? – с робкой надеждой, что он меня разуверит, уточнила я и совсем по-детски шмыгнула носом.

– Не ты, не ты, – успокоил меня старший брат и, поцеловав в макушку, прижал к себе и пожурил нежно: – Ну, что ты такое придумала, Мартышка.

И я ему поверила, и глубоко вздохнула со всхлипом, как ребенок малый после бурных слез, освобождаясь от морока, застлавшего разум, и так мне стало уютно и хорошо в его объятиях, теплой, пушистой лапкой, погладила по душе надежда, что все будет хорошо и мама с Игорем поправятся. Все-таки старший брат – это здорово, скажу я вам!

Но травмы у наших родных были сложные. Первый, самый тяжелый, их месяц вся семья по очереди дежурила возле них в больнице. А я старалась приходить чуть ли не каждый день, так напугалась за маму, когда увидела ее после операции, и, все еще чувствуя вину за то, что последние полтора года никого не замечала, кроме своего Виктора.

А тут еще и дела рабочие навалились, ну, раз уж я задержалась в Москве, то надо и документацию разгрести, до которой руки вечно не доходили.

– Марта, ехала бы ты к нему, а то совсем извелась, – усмехнулась мама, заметив мое рассеянное, задумчивое состояние.

– Вот вас выпишут, и поеду, – старательно улыбалась я ей.

– И зачем тебе ждать? У нас родни пол-Москвы, заботы хватает, желающие ухаживать за нами в очередь становятся, да еще и спорят. Ты же рвешься к своему Виктору, а уж больше месяца с нами тут сидишь. Езжай.

– Правда? – не смогла сдержать я радости прорвавшейся улыбкой и кинулась к маме обниматься, целоваться. – Мамуль, я по-быстрому! На недельку всего и назад!

– Да не спеши ты назад, если работа позволяет, – погладила по голове меня мама. – Все самое страшное давно позади, теперь только терапия, физкультура и восстановление. Мы бы и сами справились, да самим родственники не дадут, окружат заботой. Не переживай за нас, поезжай.

– Мамуль, я тебя очень люблю! – расчувствовалась я до слез.

– Я тебя тоже люблю, детка.

С Виктором мы созванивались каждый день, и я знала, где он сейчас находится – в Португалии, в Лиссабоне. И я, как любая женщина в страсти и влюбленности бесшабашной, взяла билет на ближайший рейс, решив сделать любимому такой сюрприз, перелетев вдоль всю Европу, оказаться рядом с ним!

Кстати. Билет на самолет купила совсем по смешной цене, а потому, что день в день, со снятой брони. Но это так, к слову, как профессионал, хочу лишний раз напомнить, что при желании даже по очень пафосной Европе можно путешествовать за весьма скромные деньги, сейчас это вполне реально, посмотрите Интернет, пообщайтесь с хорошими туроператорами, сами убедитесь.

Я проспала весь длинный перелет, ничего не слыша и не видя вокруг, измучившись за последнее время, разрываясь между мыслями о Викторе и холодным страхом за маму и – Игоря.

– О, мадемуазель? – удивился и почему-то смутился Жак, один из самых давних членов экипажа, увидев меня у трапа. – Как вы оказались здесь? Работа?

– Здравствуйте, Жак! – одарила я его сияющей, как солнце, счастливой улыбкой, поднимаясь на палубу и принимая его заботу в виде протянутой руки. – Нет, не работа. Неожиданно появилась возможность прилететь, вот я и воспользовалась ею.

– Мадемуазель, мой старый папа всегда говорил, что лучший сюрприз – это тот, о котором намекнули заранее, – печально улыбался мне Жак.

– У меня не получилось предупредить, у Виктора не отвечал телефон, а в самолете я свой телефон выключила, – я отчего-то вдруг сильно занервничала, и сердце забилось торопливо, словно побежало куда-то от непонятного предчувствия, и я спросила первое, что было самым важным: – С капитаном все в порядке?

– Не беспокойтесь, мадемуазель, с капитаном все в полном порядке, – заверил меня Жак.

Мы как раз вышли на корму яхты к зоне отдыха, и я уже видела голову Виктора, сидящего на скамье за столом, спиной ко мне. Он провел ладонью по волосам, отросшим и немного выгоревшим на солнце, жестом, от которого у меня всегда замирало сердце и становилось жарко где-то в солнечном сплетении. Я рванула вперед, позабыв обо всем на свете, обо всех своих непонятных страхах, о маме в больнице…

– Виктор! – я уже плыла, парила в счастье.

Он обернулся, удивленно приподнял одну бровь, увидев меня, но тут же улыбнулся, поднялся навстречу, и только сейчас я заметила, что за столом капитан был не один. На другой скамье, напротив Виктора, сидела красивая женщина. Даже не так, красота – она относительна, а эта женщина была манкой, эротичной, притягательной и органичной, как пантера, с повадками пантеры, с темными волосами, чуть раскосыми зелеными глазами, острыми скулами. Это была женщина высшей марки и прекрасно все про себя знала и понимала. Настоящая испанка, и даже тени сомнения в ее происхождении не возникало – одежда, манера держаться, жесты, гордый поворот головы, и нечто неуловимое, аура вокруг нее, утверждали: я испанка!

И, знаете, я сразу почувствовала, что у них с Виктором был секс. Не просто пустой, незначащий секс, а нечто большее!

– Марта! – тем не менее совершенно искренне обрадовался мне Виктор, подошел, обнял, поцеловал коротко в губы. – Как ты здесь?

Я смотрела на него во все глаза, видела эту его неподдельную радость от встречи со мной, чувствовала, как становится холодно внутри, и ничего не понимала.

– Я прилетела к тебе, – растерянно объясняла я, глядя прямо ему в глаза, – я звонила, но твой телефон был вне зоны или не отвечал.

– Устала? – и, приобняв рукой за плечи, он повел меня к столу. – Что хочешь: обед горячий, чаю, вина?

– Все перечисленное, – не прислушиваясь к своим желаниям, согласилась я, посмотрела на женщину и уже не могла оторвать от нее взгляда.

– Знакомься, это Антония, мой давний и близкий друг, – представил мне красавицу Виктор, без какого либо намека на смущение или неудобство ситуации, а меня представил ей. – Антония, это Марта.

– Я уже поняла, – обалденным, чуть низковатым голосом, произнесла женщина. – Та самая Марта, твоя большая страсть.

– А вы? – спросила я прямо, чего уж теперь.

– А я его бывшая страсть, – понимающе улыбнулась мне Антония.

Трудно было бы предположить нечто иное, перед такой пантерой и женщины не устоят, что уж говорить о мужчинах, тем более таких ценителях прекрасного, как Виктор.

– А сейчас вы?.. – я показала что-то на пальцах, изображая их вместе.

– А сейчас мы большие друзья, – ответила она, чуть усмехнувшись, – к сожалению, редко встречаемся, иногда занимаемся любовью.

– Понятно, – ответила я, погружаясь в некую болезненную прострацию.

– Как твоя мама и ее муж? – с искренней заботой спросил Виктор.

– Спасибо, – тусклым голосом поблагодарила я, – им гораздо лучше, идут на поправку.

– По-моему, вам надо поговорить, – произнесла своим волшебным голосом Антония и поднялась со скамейки. – А мне пора переодеться и привести себя в порядок.

– Что с тобой? – спросил, недоумевая, Виктор.

– У тебя другая женщина, – все тем же странным, даже мне самой странным голосом без эмоций и модуляций, ответила я, пожав плечами, и показала рукой вслед удаляющейся Антонии.

– У меня нет другой женщины. Антония действительно мой хороший друг, иногда мы с ней спим по старой памяти, – совершенно спокойно объяснял он.

– То есть ты изменяешь мне и не считаешь это чем-то неэтичным, предательством, например? – пыталась понять я.

– Марта, – заранее уставшим голосом начал объяснять Виктор, – мы же с тобой обсуждали, и не раз, что моя жизнь проходит в состоянии максимально возможной свободы.

– Да, но я была уверена, что ты говоришь о свободе от социума, а не о свободе в межличностных отношениях, – я пыталась его понять, честно! Но у меня не получалось. – Я была уверена, что у нас с тобой любовь.

– У нас любовь, Марта, – притянув к себе, обнял он меня одной рукой и поцеловал в висок. – У нас любовь и страсть, и это прекрасно, но это не значит, что мы стали принадлежать друг другу. Это не ограничивает наше общение и встречи с другими людьми. Я же много раз говорил тебе, что для меня тягостны любые ограничения личной свободы.

– Прости, значит, я не поняла тебя.

Мой мир рушился. Мой сказочный, великолепный, фантастически счастливый мир рушился, и мне было так больно, что больно было даже говорить! Но мне хотелось высказать, выпустить из себя тот комок боли, который застрял возле сердца и не давал дышать:

– Мне казалось, что если люди любят, то верность друг другу – это нормально и правильно, и это не ограничение твоей личной свободы, а любовь и уважение к близкому человеку, – проталкивала я слова через перехваченное спазмами боли горло. – Я была уверена, что у нас с тобой все именно так: любовь и уважение.

– Девочка, девочка, что ты себе надумала! – Виктор так ощутимо расстроился, что я даже посочувствовала ему. Капитан обхватил ладонями мое лицо, заглянул мне в глаза, пытаясь утешить, как мог, как умел: – У нас любовь и уважение, и прекрасные отношения без жестких рамок ограничений и обязательств, и именно это делает наши чувства такими прекрасными и легкими. Не придумывай себе трагедии там, где ее нет.

Я смотрела, смотрела ему в глаза и видела в них все, о чем он говорил – и любовь ко мне, и страсть, и радость от встречи, и желание быть вместе как можно больше и чаще… Но важнее всего была полная свобода, не ограниченная никакими условностями.

– Я так не могу, – шепотом призналась я и почувствовала, как очень горячая слеза вырвалась из глаза и потекла по щеке, прожигая кожу. – Может, я старомодна и завишу от устаревших ценностей, но я так не могу.

И зажмурилась, я больше не могла видеть его глаз, вдруг испугавшись, что сердце разорвется от его понимающего, печального и отпускающего взгляда.

– Закажи мне, пожалуйста, гостиницу и вызови такси, – попросила я, так и не открыв глаз.

Он ничего не ответил, не стал отговаривать меня, только поцеловал легким, очень нежным поцелуем в губы и ушел. А я откинула голову на подголовник скамьи и все повторяла про себя, как заклинание, в такт покачиванию яхты: «я справлюсь, я справлюсь, я справ…»

– Не глупите! – раздался у меня над головой завораживающий голос Антонии. – Зачем вам эта поза оскорбленной невинности? Мы старые любовники и друзья, мы доставили друг другу минуты радости, тем более что вас не было длительное время, и в этом нет никакой грязи и предательства. Понятие «измена» для людей ограниченных, человек не принадлежит никому, кроме себя самого. Виктор любит вас, и я еще никогда не видела, чтобы он испытывал такое сильное чувство к женщине, как к вам, а знаю я его очень давно.

– Может, именно потому, что я та самая невинность, в данный момент оскорбленная? – предположила я причину столь сильных чувств Виктора и поднялась с места. – Я пока отношусь к разряду людей ограниченных, для которых понятия уважения и верности многое значат. Спросите у своей испанской католической бабушки, она вам объяснит.

И я пошла к трапу, не дожидаясь Виктора, я просто больше не могла находиться здесь, где каждый сантиметр судна являлся свидетелем страсти, безграничного доверия мужчине, и моей глупой, глупой любви.

Мне так отчаянно мечталось сбежать, спрятаться в какой-нибудь закуточек и плакать, жалея себя и прощаясь с волшебной сказкой своей жизни. И совсем отчаянно хотелось, вот прямо сейчас, улететь домой – немедленно! И запереться там и неделю не выходить! Но, увы, билет до Москвы был только на завтрашний вечерний рейс! Значит, придется ночевать в этом чужом, незнакомом городе, который сейчас казался мне серым, унылым и мрачным.

Господи, ну как же так все ужасно получилось?!

Виктор забронировал и оплатил мне самую фешенебельную и дорогую гостиницу в городе, вызвал такси и поехал вместе со мной. И вместе со мной вошел в номер, прошелся по комнатам, придирчиво осмотрел обстановку. Потом приблизился, обнял меня и заговорил первый раз после нашего разговора на яхте.

– Не делай этого, – попросил он и попытался объяснить ситуацию так, как понимал и чувствовал сам. – Ничего страшного, что могло бы разлучить нас, не произошло, Марта. Я не ищу других женщин и не пытаюсь завести интрижку параллельно с нашими отношениями. Я с тобой. А то, что мои бывшие любовницы изредка навещают меня, так они стали моими хорошими друзьями, и в этом нет никакого предательства, девочка.

– Я понимаю, честно, – тихо, почти шепотом ответила я, разглядывая и запоминая навсегда его лицо. – Это твое мировоззрение и твоя жизнь, я понимаю. Но я так не могу. Прости.

Он смотрел на меня долго, разглядывал выражение моего лица, мои глаза, а потом медленно наклонил голову и очень нежно, коротко поцеловал меня в губы и отстранился.

И ушел. Совсем ушел. А я осталась одна.

Я доплелась до огромной кровати, упала на нее, свернулась калачиком, подтянула ноги к груди, обняла их руками и прижала к себе, уткнувшись подбородком в колени, и смотрела в пустоту. И, неожиданно для себя самой заплакала, тихо так, как измученный болезнью ребенок. Я плакала и плакала, прощаясь с самой прекрасной сказкой своей жизни.

И вдруг я очень четко поняла, словно услышала какой-то голос у себя в голове, что если я останусь в этой гостинице, в этом городе одна, ожидая возможности улететь, то могу совершенно реально сойти с ума от тоски, обиды и боли. Я так испугалась этой мысли, что резко села, и, спрыгнув с кровати, помчалась искать свою сумочку, а в ней телефон. Нервно ковыряясь внутри сумки, никак не могла достать смартфон, цеплявшийся за что-то, и, наконец, вытащила его, откинула сумку куда-то и набрала номер Мити.

Почему Мити? Не знаю, честное слово. Позвонить ему казалось так естественно и правильно, что не могло возникнуть никаких сомнений и вопросов. Наверное, где-то в подсознании, в подкорке, у меня укоренился рефлекс, что когда я в Европе, то Митя где-то тут же, рядом, и ему можно позвонить в любой момент, и встретиться, и он поможет, защитит, если потребуется.

– Да, – услышала я весьма недовольный и сонный голос Мити и еле удержалась, чтобы не зарыдать навзрыд.

– Митя, это я!

– Я уже понял, Марта, что это ты, у меня есть определитель, – ворчал Митька.

Точно ворчал! И у меня потеплело на душе, и снова захотелось поплакать громко, как плачут люди, когда их жалеет кто-то родной и близкий, жалеет и успокаивает, обещая, что все обязательно наладится. И мне показалось, что как-нибудь утихнет и это мое большое горе, и, не удержавшись, я все же заплакала, правда, старалась делать это потише, чтобы Митя не услышал. Но, конечно, он услышал, и, наверное, резко сел на кровати, потому что в трубке раздалось шуршание постельного белья. А потом друг строгим тоном спросил:

– Марта, ты что, там плачешь?

– Я тут плачу, – кивнула я, позабыв, что он не видит, и улыбнулась сквозь слезы его озабоченному тону.

– Ты где? – строго расспрашивал Митя.

– В Португалии, в Лиссабоне, в гостинице, – хлюпала я носом, жалуясь на жизнь, и заспешила: – Митя, а ты где? Во Франции?

– Почти, – после небольшой заминки ответил он.

– Митя, ты можешь ко мне прилететь, а? Я тут одна не могу совсем, а рейсы на Москву только завтра, и на них уже билетов нет! Или я давай к тебе прилечу, а то…

– Так, Марта, почему ты там одна и почему ты плачешь? – сурово спросил он.

– Я рассталась с Виктором, – пожаловалась я, и слезы полились по щекам маленькими ручейками.

– Он что-то натворил, обидел тебя? – как жесткий следователь из кино, допрашивал меня Митя.

– Нет, – всхлипнула я, признаваясь, – наверное, это я натворила. Не знаю.

– Так, Марта, – отдавал указания Митя, – постарайся сейчас успокоиться, посмотри телевизор, найди какую-нибудь комедию или мультики, закажи что-нибудь вкусное в номер и попробуй заснуть. И не плачь, а то заболеешь, ну хотя бы пока я не приеду, не плачь.

– Ты приедешь, да? – уже не обращала внимания на слезные реки я.

– Если ты перестанешь реветь, – выдвинул свои условия друг.

– Я перестану, перестану! – пообещала я хорошо себя вести, торопливо стирая ладонью слезы со щек.

Я выполнила все Митины указания – заказала разнообразие вкусностей в номер, собиралась шампанское попросить, отметить смерть моей любви, но передумала, точно зная, что от спиртного станет еще хуже.

Устроилась на большом уютном диване в гостиной, напротив телевизионной плазмы, укуталась пледом, хотя в номере было тепло, но меня знобило и тихо поколачивало изнутри, так, что укуталась, пощелкала пультом и нашла старую английскую комедию, и даже в какой-то момент стала следить за сюжетом и увлеклась. И заснула в один момент, и не помню как, вроде смотрела фильм, уплетала какой-то шедевр кулинарный – раз, и все исчезло.

Я проснулась от настойчивого стука в дверь номера и от мелодии вызова смартфона, происходивших одновременно. Из какофонии звуков я откликнулась только на один, сообразив, что нужно открыть, и, завернувшись в плед, как в тогу, поплелась к двери. Открыла и увидела Митю. Шагнула к нему, обняла двумя руками за талию, уронив плед на пол, и уткнулась лицом ему в грудь.

– Ты приехал, – выдохнула я облегченно.

– Прилетел, Мартуля, – погладил он меня по голове.

Он заказал плотный завтрак, бутылку вина и закуску к нему, и службу обслуживания номеров, чтобы они убрали наведенный мной беспорядок, и немного привел в порядок мою голову, выслушав мои слезные сбивчивые объяснения и жалобы на жизнь и судьбу.

Обессиленная от слез и заново прочувствованных во время рассказа непонимания, обиды и боли, я свернулась калачиком на диване, устроив свою голову на ногах сидевшего рядом Мити, ухватившись двумя руками за его пальцы, точно боялась, что он исчезнет. А он поглаживал меня, успокаивая, по голове другой рукой, и тихо объяснял то, что я не видела, не осознавала и не замечала до сих пор:

– Твои родители, а позже Левка и я, старались ограждать тебя от жестоких реалий жизни. Но, несмотря на это, а может, даже и вопреки, ты научилась разбираться в людях, в их комплексах и побудительных причинах их поведения, ты умеешь заранее просчитать возможные варианты развития событий и умеешь улаживать непростые ситуации. Ты такого навидалась в своей работе и справлялась с самыми сложными случаями и тяжелыми житейскими ситуациями, и выходила из них победительницей, прошла специальные психологические курсы и стала по-настоящему мудрой девочкой. Но в своей безумной влюбленности в Виктора ты видела в нем только самое лучшее, только глянец, и сама придумала его таким, каким хотела видеть. А Виктор очень неоднозначная фигура, он мощная, многогранная, сильная личность, и темных сторон и глубин в нем немерено. Ты хоть раз задумывалась, сколько стоит его яхта, ну, хоть приблизительно? А во что обходится тот образ жизни, который он ведет, а, Марта?

– Не задумывалась, мне Александр Никитич сказал, сколько такая яхта стоит, – продемонстрировала я свою не совсем и окончательно потерянную от любви разумность.

– Очень хорошо, – похвалил меня Митя, как детсадовца за прочтенный стишок, и тут же все испортил: – А дальше твоя мысль двинулась? Ты реально отдавала себе отчет, какого уровня и значимости бизнесменом вообще-то был Виктор, если, уйдя из бизнеса, обеспечил бывшую жену на всю оставшуюся жизнь и оставил весьма солидные средства своим детям, и имеет недвижимость в разных странах, и проводит жизнь в сибаритстве и в свое удовольствие, и заметь, богатую жизнь. Ты знаешь его историю?

Я знала. Отец Виктора был военным и погиб в Афганистане. Близкий друг отца, который служил вместе с ним и которому тот спас жизнь, дал клятву умирающему другу, что позаботится о его жене и сыне. Слово свое офицер сдержал, и семью погибшего друга не оставлял своей заботой и вниманием. Но вскоре этот друг занялся бизнесом и буквально за пару лет поднял свое дело на очень высокий уровень. А когда Виктору исполнилось восемнадцать лет, он сделал его своим партнером, обучил всему и доверял только ему.

А еще для полного закрепления этих отношений через год Виктор женился на дочери своего опекуна, правда, по любви женился, а не одного расчета ради. Один за одним у них родились дети-погодки. Виктор учился в институте, плотно занимался бизнесом, а тут еще и дети грудные, и все это происходило в середине девяностых!

Затем, когда Виктору было двадцать три года, его тестя, партнера и опекуна, убили. И весь этот груз лег только на его плечи. Ему пришлось и с рэкетом разбираться, и с попытками рейдерских захватов, и с милицией, и, самое трудное: не дать разрушить бизнес слетевшимся, как воронье на труп, конкурентам, уверенным, что мальчишка им не помеха.

Но они сильно ошиблись – бизнес свой Виктор отстоял, уж какими способами и средствами, мне неведомо, но подозреваю, что не самыми гуманными. Мало того, он уперся и за несколько лет поднял свое дело и фирму на такой высокий уровень, что к тридцати годам стал одним из самых крутых и значимых бизнесменов Питера. И именно тут и случилась с ним эта, перевернувшая всю его жизнь, регата.

– Ты представляешь на минуточку ту степень и тот груз ответственности, которые он тащил на себе? Те жесткие рамки, в которых жил и работал долгие годы? – продолжил свои пояснения Митя. – Ты знаешь, что несколько раз Виктора пытались убить. И вдруг эта регата. Он рассказывал о том потрясении, которое испытал от летящей по воде, накренившейся яхты, о том, как ты осознаешь и чувствуешь, что твоя рука управляет парусами и судном, и всем телом ощущаешь яхту, о соленых брызгах и о том потрясающем чувстве свободы, которое он испытал. Это было круче и сильнее любого наркотика, любого оргазма, любого испытанного когда-либо им чувства. А теперь подумай, какую надо иметь силу воли, чтобы отказаться от власти, своей значимости в мире бизнеса, от победных дел и заколачивания денег, бросить все и выбрать эту свободу. Поверь мне, это очень далеко от романтики и сантиментов. Виктор был жестким, циничным и расчетливым бизнесменом. Да, он выбрал для себя иную жизнь, не обремененную тяжелыми обязанностями, но не стал другим человеком.

– Но это неправда! – подскочила я, защищая любимого. – Он совсем другой! Он добрый и щедрый и очень внимательный и заботливый.

– А то! – согласился в преувеличенной степени Митя. – Никто и не спорит, и эти качества в нем есть, особенно для тебя. Но вот ответь мне, ты как думаешь, какого черта он согласился на этот ваш дурацкий тур? А?

– Ну как, заработать, он же занимается туризмом… – я почему-то сильно засомневалась в верности таких утверждений.

– Ты смеешься? – откровенно удивился Митя. – Нет, ты действительно полагаешь, что он так себе на жизнь зарабатывает? После полутора лет отношений с Виктором ты так ничего про него и не поняла?

– Митя, ты о чем сейчас пытаешься мне сказать?

– О том, что ты лучше всех осведомлена, что Виктор принимает заказы на проведение отдыха и досуга только каких-нибудь международных форумов или съездов политиков и бизнесменов самого высокого уровня, или круизов известных людей, и за ну очень серьезные деньги, а иногда и бесплатно, ради связей и знакомств. Так неужели ты ни разу не задумалась, почему он согласился тогда на тур для каких-то русских мажоров, настолько далеких от уровня тех людей, с которыми он работает? Он тебе не объяснил?

– Что он должен был мне объяснить? – разозлилась я всем эти намекам и искреннему Митиному удивлению.

– А то, что Виктор согласился на этот круиз только потому, что одна из этих девиц – дочь его бывшего конкурента, которого он подозревает в убийстве своего тестя и который доставил ему в свое время много неприятностей.

– За-ачем? – запнулась я от потрясения и неожиданности.

– Эти молодые люди, собираясь на отдых, шарились в Интернете и, когда увидели там яхту Виктора в разделе элитного отдыха для самой значимой публики мира, уперлись, что хотят именно ее. Твой начальник пытался объяснить им, что они к разряду таких людей не относятся, но раздухарившаяся компания выкатила такую цену, что пришлось ему звонить Виктору. Тот сразу отказался, но когда Александр Никитич, уговаривая, назвал фамилию папаши одной из девиц, Виктор обещал подумать. Он навел подробнейшие справки о всех шестерых и точно знал, что с таким психическим заболеванием, как устойчивая мания величия и презрения ко всем, они во что-нибудь обязательно вляпаются, а он еще и подтолкнет, и «поможет», чтобы по самые уши.

– Тогда почему он их отпустил с крючка, да еще и помог от суда и тюрьмы спасти? – мне стало так тошно и обидно, и не хотелось верить в то, что говорил друг.

– Думаю, что из-за тебя, – грустно улыбнулся мне Митя. – Что бы ты ни думала сейчас, но Виктор влюбился в тебя и прекрасно понимал, чем тот скандал грозит лично тебе и на что способен папаша той самой девицы. Но он не был бы Виктором, если бы и в такой ситуации не сделал бы бывшего конкурента. Его адвокаты заломили такую сумму за помощь при вызволении доченьки из-под французской Фемиды, что это вполне компенсировало моральные и материальные издержки, к тому же, как я понимаю, у Виктора остается право в любой момент завести дело на всех шестерых, и документы на этот случай имеются.

Боже мой! Получается, я совершенно не знала этого человека?! Или, как говорит Митя, знала и видела только глянец, только те черты характера, которые мне нравились? Я что, совсем отупела? И вдруг я совершенно отчетливо поняла – и наплевать, что жесткий, что расчетливый, что циничный, что многое не говорил мне и очаровывал, влюблял меня в себя, проявляясь только с самой выгодной стороны – плевать! Если бы пришел сейчас и сказал, что все понял, и только я ему нужна и никого больше… – все бросила и пошла бы с ним!

– Он не может, – тихо и печально сказал Митя, прочитав на моем лице мысли, и погладил меня по щеке ладонью, успокаивая. – Он другой, Марта. За эту свою свободу он заплатил очень дорого и не собирается в дальнейшем обременять себя лишними обязательствами. Он живет так, как нравится ему, и имеет на это полное право, ему интересно путешествовать, пробовать себя в разных видах спорта, жить в постоянных переездах, разные страны, континенты. Он любит себя, балует себя, ценит жизнь на всю мощь, во всех ее проявлениях, обожает женщин и умеет щедро дарить им и свою любовь, и ухаживания. Но не будет верен только одной женщине, это ограничение его свободы. Вы просто очень разные. Тебе важны доверие, преданность, тебе нужна семья и настоящие глубокие отношения, обязательства, дети, а ему уже этого ничего не надо. У Виктора есть он сам, его свобода, и он наслаждается такой жизнью. Может, когда-нибудь он вернется и к этим ценностям, но если это произойдет, то очень не скоро.

– Митя, почему ты такой умный? – спросила я, попытавшись улыбнуться, и заплакала.

Все правильно: влюбленная женщина – слепая женщина, иногда и осознанно слепая! Разумеется, я не клиническая идиотка, и масса вопросов и каких-то шероховатых нестыковок в том образе Виктора, что я возвела, как храм в себе, возникали в моем сознании, и не раз. Но какая, к черту, разница и какие сомнения, когда ты страстно, до одури влюблена, и мужчина отвечает тебе взаимностью, когда каждый день с ним, как большое приключение, когда он щедр, заботлив и дарит тебе целый новый мир, и сам является неиссякаемым источником новых открытий, знаний, постижений!

Черт возьми, это было прекрасно! Реализованная, невозможная сказка-мечта! Это стоило того! Эти полтора года стоили любой оплаты по счетам, любого разочарования и обиды, и слез и боли, и даже отчаяния! Они стоили гораздо большего!

Ни о чем не жалею! Ни секунды! Ни о встрече, ни о расставании! Ни о чем!

Состояние сверкающего, брызжущего морем, солнцем, окружающей красотой природы, счастья до восторга, до замирания не может длиться вечно. Оно становится обыденностью и теряет блеск новизны. И настает время для иного счастья – единения, глубокой истинной любви, взаимного уважения, родства душ, если вам сильно повезет.

Но это не наш с Виктором случай. Ну и что?

– Давай-ка, Мартуля, приводи себя в порядок, и пойдем гулять! – распорядился Митя, поднимая меня с дивана. – Ты же еще ни разу не была в Лиссабоне, а это потрясающе красивый город, тебе понравится, вот увидишь!

А я после нашего разговора чувствовала нечто непонятное, удивлявшее меня, как выздоровела после тяжелой болезни и высокой температуры, когда плавишься, обессиленный, в полусознательном состоянии. Слабость у меня не прошла и сейчас, но уже другая – чувствовалось, что я выздоравливаю, иду на поправку!

– Мить, спасибо тебе, ты меня вылечил, и, наверное, снова спас, – обняла я его и, вздохнув тяжко, прижалась к его груди.

– Всегда пожалуйста, Мартышка, – разворошил он мне волосы, потрепав ладонью по голове. – Иди, собирайся.

А потом мы гуляли по Лиссабону, я вдыхала этот особый морской воздух и чувствовала нечто непередаваемое – и глубокую нежную грусть и печаль, и нечто зарождающееся, еще робкое, еле понятное ощущение начала нового этапа жизни, неизвестного и оттого притягательного. Я даже улыбалась Митиным шуткам, и все вдыхала и вдыхала этот воздух новой жизни.

А яхты Виктора у причала не было. Он ушел в следующий, влекущий его порт, город, страну.

В который уже неисчислимый раз меня спасает Митя. Спасает от всего на свете и от себя самой в первую очередь. Он совершенно необыкновенный, потрясающий человек – Дмитрий Николаевич Рубцов.

Во мне закрепилось и живет ощущение, что Митя был в моей жизни всегда, хотя это не совсем так.

Митя со своей мамой тетей Надей переехали в наш дом, в квартиру к его бабушке, маминой маме, когда его родители развелись. Не знаю, насколько трудным и неприятным был этот развод для их семьи, но я никогда не слышала ни от Мити, ни от тети Нади или от его бабушки Веры Ивановны, чтобы они ругали или обвиняли в чем-то или принижали как-то Митиного отца. Но и подробностей о том, кто он, чем занимается и почему они вообще расстались, я тоже не слышала. Знаю только, что при разводе Мите с мамой досталась однокомнатная квартира, которую они сдавали в аренду и жили втроем в основном на эти деньги.

Знакомство Мити с Левкой произошло несколько экстравагантно – они подрались!

Левка всегда был мальчиком здоровым, не по годам крупным, сильным и весьма смекалистым, да еще и занимался спортом, борьбой. Естественно, что при таком наборе качеств, да еще большой задиристости и глупой смелости он был предводителем всего «дворянства» нашего и еще нескольких дворов. А тут такой новый хлопчик нарисовался, его ровесник, с большой заявкой на яркую индивидуальность и не уступавший ему ростом и статью, ни силушкой, ни смелостью и наглостью, и тоже занимавшийся какой-то борьбой.

Результат данного столкновения двух индивидуумов был предсказуем с самого начала – без драки не обойдется. Махач у пацанов получился долгим, злым и не выявил победителя, так как силы оказались равны, и закончился только потому, что оба сильно притомились и решили, что продолжат в следующий раз. «Перетерли», как это у них тогда называлось, то есть поговорили и решили, что раны надо обработать и привести хоть в какой-то порядок пострадавшую одежду и отправились к нам домой, так как наши родители в это время работали, а у Мити бабушка всегда дома.

Мне было девять лет, и я с огромным удовольствием поиграла во врача, обрабатывая последствия их драки, и «несколько» перестаралась, от души залив все ушибы и порезы перекисью и, как художественные холсты, разрисовав их зеленкой. Мальчишки, увлеченные беседой и знакомством, и не заметили мой творческий процесс, а когда обозрели его результаты, то принялись гоняться за мной по квартире, чтобы отлупить. Но я быстро бегала, была маленькой и умела прятаться в таких местах, куда не мог залезть большой Левка. Впрочем, мы быстро замирились, у нас в отсутствие родителей имелись куда более важные дела, не стоило впустую тратить время на ссоры.

А именно: в нашей семье имелось великое богатство по тем временам – новехонькие компьютер и видик! В общем-то, и тем и другим пользоваться нам в их отсутствие родители запрещали, но дальше запретов не шли и провода-шнуры не прятали, ограничивались применением всяких секретов, чтобы не включалось, типа пароля на компе и видаке, только не смешите наши тапки – мы спокойненько справлялись со всеми родительскими ухищрениями.

А вы помните, представляете, что тогда значил комп для мальчишек тринадцати лет?! Одним словом, когда пришли родители, они застали картину маслом – голые по пояс пацаны, все измазанные зеленкой, с синяками на уже заплывающих глазах, с рассеченными бровями и губами, со сбитыми костяшками пальцев, тоже в море зеленки, зависли в компьютерной игре, ни на что не реагируя, и милая дочурка, жующая яблоко и с увлечением и горящими от страху глазами смотрит строго-настрого запрещенный ужастик. Представили? Во-о-от, а мы пережили!

Паника в курятнике! Когда папа грозно рявкнул на всю квартиру, и мы втроем принялись беспорядочно бегать, сталкиваться, орать, пытаясь что-то объяснить и выключать запрещенные агрегаты, родители постояли-постояли, посмотрели-посмотрели на этот пожар в борделе и начали так хохотать, что согнулись пополам и даже прослезились от смеха!

Вот так мы и познакомились с Митей.

Они с Левкой стали самыми близкими друзьями, а тетя Надя подружилась с нашей мамой. Странно, но Митей Митю называла только я и его бабушка Вера, все остальные звали его Димой, а Левка Димычем. Мне всегда было так тепло и мягко от этого «Митя».

Когда я забралась на дерево, чтобы достать беспомощно мяукающего котенка, и, зацепившись шортами, повисла на ветке, Митька полез меня спасать. Только он удержал меня от позорного падения, готового уже вот-вот свершиться. Когда я во дворе заступилась за одного мальчика, и трое здоровых пацанов не из нашего района решили меня проучить и стали толкать меня друг к другу, как мячик, Митя, как раз вышедший из подъезда, увидев эту картину, метнулся к нам и навалял всем троим, хотя они были его старше. Конечно, при этом он и сам наполучал немало. Митя взял на себя вину перед моими родителями, когда я расколотила стекло в серванте и половину содержимого за этим стеклом. Он мыл вместе со мной кухню у себя дома, когда я решила испытать подаренный ему блендер и, насовав туда фруктов, включила, не закрыв крышкой. Во фруктовом пюре было абсолютно все, и девочка Марта в том числе. Он делал за меня математику, когда я очень его просила, он замазывал йодом мои коленки, когда я свалилась с велосипеда, он такое количество раз помогал и спасал меня от чего-то, по большей части от последствий моей собственной глупости, что я и сосчитать не смогу. Но при этом он дразнил меня Мартышкой, как и Левка, любил дергать за косички и был пренебрежителен ко мне, малышне.

Митя очень хорошо учился, и все были уверены, что он идет на золотую медаль и поступит не меньше, чем в МГУ, но он и тут всех удивил. Нет, удивил – слишком слабое определение того шока, который испытали взрослые. Закончив восьмой класс с отличием, в пятнадцать лет, Митя поступил в кулинарный техникум! Все были в шоке!

Нет, вы можете себе представить: большой, сильный, здоровый парень, спортсмен – черт его знает, не то каратист, не то дзюдоист, не то все это вместе взятое, но не суть – отличник, будущий медалист – и в техникум!!

– Да еще кулинарный! – возмущался Левка, пытаясь вразумить друга. – Это вообще полный отстой! Ты что, братан, курнул чего?

– Я хочу быть поваром, шеф-поваром, – улыбался и разъяснял Митя свой выбор. – А это образование можно получить только там.

Не то чтобы такое желание стало новостью, Митя давно и серьезно увлекался приготовлением всяческих вкусных блюд, в прошлом году, на день рождения тети Нади, он сам, один, наготовил всего и накрыл праздничный стол. Очень вкусно! Я от салатика оливье оторваться не могла, так восхитительно было! Все взрослые вообще в ауте находились от культурно-вкусового потрясения!

А началось это увлечение кулинарией с Митиной бабушки Веры. Вера Ивановна знатная кулинарка, и такие шедевры готовила, что язык можно было проглотить! Совершенно фантастические пироги, пирожки, кулебяки, всего не перечислишь! Но все свои рецепты она держала в голове, и однажды забыла какой-то ингредиент и ужасно переживала, что не может вспомнить, и так разнервничалась, что аж сердце прихватило.

Надо знать Митю, у него есть черта характера, всегда поражавшая меня: он очень умный и такой собранный и не суетливый в моменты, когда надо что-то придумать, понять – сообразит что-то там в голове, прикинет, как лучше сделать, посчитает и выдаст потрясающую идею, но самое главное: сделает! Вот он и решил – надо все рецепты бабушки записать подробно и хорошо бы подкрепить их фотографиями. А всем известно, что лучше всего вспоминается-запоминается во время самого процесса. Вот они вместе с бабушкой и принялись вдвоем готовить все ее фирменные блюда, несколько месяцев в паре работали. А мы объедались двумя семьями и балдели. Митя не только записал, но еще в совершенстве освоил готовку этих шедевров кулинарии. Он мне как-то рассказал про озарение, посетившее его:

– Как-то мы с бабулей делали пирог, я месил тесто, а она капусту тушила для начинки и что-то над ней шепотом приговаривала. Я спрашиваю: «Ба, ты чего там шепчешь?», а она загадочно так улыбается и объясняет: «Молитву нашептываю и прошу, чтобы вкусное да знатное вышло, и благодарю за добро, да нахваливаю. Так всегда добро да вкусно получится». И я вдруг понял, что кулинария – очень непростой, сложный, загадочный процесс, даже мистический, и что мне невероятно интересно его разгадать до мельчайших подробностей. А еще я осознал, что мне очень нравится этим заниматься. Молитву эту и слова заговаривающие я записал и теперь всегда повторяю.

Митя в техникуме, впрочем, иного и быть не могло, стал лучшим учеником, и испытывал на нас свои новые блюда. Мы все ходили на его презентации и конкурсы, в которых он участвовал, и уже никого не удивляла выбранная Митей профессия.

Когда он закончил учебу в техникуме, его забрали в армию. А вот Левка в армию не пошел, учился в университете, где была военная кафедра, и друзьям пришлось расстаться на два года. Мы провожали Митю всем скопом до военкомата, мне было четырнадцать, но даже на проводах Мити попробовать хотя бы шампанское не удалось, под бдительным оком братца и его дружка-призывника, и я дулась на них, и старательно это демонстрировала, а мама и тетя Надя плакали, а отец их успокаивал:

– Ну, что вы ревете, дурехи, у него ж самая лучшая служба будет: поваром! А поваров в армии любят, уважают и не обижают, да еще и место сытое!

Ну, а кем еще возьмут нашего Митю? Мы все посмеивались над этой его службой, и я писала ему письма, рассказывая про нашу жизнь, про новости общих знакомых, события в стране и в Москве, анекдоты и обязательно юморила на тему его службы «с поварешкой на посту». А он отвечал мне, правда, редко. Митя очень здорово писал, с большим и в то же время тонким юмором, рассказывал какие-то невероятные истории о сослуживцах и своих командирах и в ответ на мои замечания тоже посмеивался над своей поварской службой. И мне так нравилось получать от него письма и перечитывать их по нескольку раз, что я каждый день утром и вечером проверяла почтовый ящик.

Один раз он приехал в отпуск на неделю. И мне показалось, что он стал какой-то другой, что-то в нем изменилось. Но мне было пятнадцать, жизнь казалась прекрасной, я радовалась Мите и думать и рассуждать, что там в нем изменилось, мне не хотелось, и забылось быстро это впечатление от него тогдашнего. От его ставших глубокими и непроницаемыми глаз, от заострившихся скул, от странного непривычного прищура.

Он вернулся из армии и почти сразу, буквально через пару недель, устроился работать в один из крупных известных ресторанов, и одновременно начал вести переговоры с несколькими шеф-поварами в Европе, чтобы попасть к ним в ученики.

И только через год я случайно узнала – Левка проговорился, а я уж вытянула из него всю правду, это я умею, – что Митя служил в Чечне. И далеко не поваром. Он никому не сказал, только Левке, когда приезжал в отпуск, не хотел, чтобы родные и близкие пугались и переживали.

Просто он вот такой. Дмитрий Рубцов.

В девяносто девятом мы оба поступили учиться в Московскую академию туристского и гостинично-ресторанного бизнеса, я на очное отделение, Дмитрий на заочное, на разные факультеты.

Мите с мамой пришлось продать однокомнатную квартиру, которая кормила семью все эти годы, для того чтобы он смог уехать в Европу, жить там и учиться мастерству у известных поваров.

– Я настаиваю на продаже квартиры, – объясняла маме тетя Надя, когда они вдвоем пили чай у нас на кухне и разговаривали, а я, услышав, о чем речь, навострила ушки и подслушала, впрочем, они и не секретничали. – Дима, отказывается, переживает страшно, что мы бабулей нищенствовать станем, и жить нам не на что будет.

– Может, не спешить с продажей, Надь? – засомневалась мама. – Дима-то прав, на что вы жить будете, с твоей-то издевательской зарплатой, просто стыд какой-то для страны, что врачам такие копейки платят! Про пенсию Веры Ивановны я и не говорю даже!

– Лен, Димка мечтает стать настоящим шеф-поваром международного уровня и класса, высшей категории, а без учебы в Европе, у самых известных мэтров, да и в европейских кулинарных школах, это невозможно. Чтобы достичь того уровня профессионализма, к которому он стремится, надо так много учиться и зарабатывать себе имя, и участвовать в конкурсах различных и соревнованиях, и работать в самых престижных ресторанах мира. Оказывается, это каторжный труд и каторжная учеба, а я и не подозревала. Бедный мой Димка, тяжело ему придется.

– Надь, он же учится с нашей Мартой в Академии, может, этого достаточно? – осторожничала мама.

– Это немного другое образование, оно дает право открывать рестораны и работать управленцем в этой сфере, – и тягостно вздохнула. – Надо продавать квартиру, как ни жалко, а надо. Пусть учится, мечту свою осуществляет, а мы справимся как-нибудь. А там, глядишь, и Дима зарабатывать начнет.

Наверняка Митя переживал, что пришлось принять такое решение, но я тогда об этом особо не задумывалась, занята собой и своей учебой была, да и новые друзья, новая жизнь, когда там на чьи-то проблемы и дела внимание обращать. Митю принял на учебу в свой ресторан один из известных шеф-поваров Италии. Помню, как я напросилась на правах уже взрослой, студентка же все-таки, на проводы Мити, устроенные Левкой и их друзьями, в ночной клуб, где меня чуть не завернули охранники на входе, заподозрив в несовершеннолетии, а семнадцать мне исполнилось буквально неделю назад. Мужики умирали со смеху, я вся красная и надутая демонстрировала паспорт и ворчала на них, а Митька смеялся и утешал меня совсем неправильно:

– Мартышка, ну ты такая маленькая, тощенькая, тебя трудно заподозрить в столь серьезном возрасте.

Я злилась ужасно, а Митька, похохатывая, обнимал меня за плечи и продолжал «утешать», обещая, что вот выучится на классного шеф-повара, и обязательно меня откормит, и стану я пухленькой и серьезной, как гамбургская сосиска.

Думаю, что не одна я, но и Левка, и их с Митей друзья, и, по большому счету, старшее поколение не только не понимали, а и близко не представляли, как достается там Мите эта его учеба. В те времена, в моем понимании, да и в Левкином и его ровесников, казалось круто, что у тебя друг в Европе, в Италии живет и учится, и можно было несколько прихвастнуть этим фактом перед знакомыми. Но мы и представить себе не могли, через что пришлось пройти Мите, а он не делился такими подробностями и не рассказывал о своих трудностях. Приезжал два раза в год сдавать сессию в Академии, всегда улыбался, шутил, сыпал итальянскими словечками, угощал нас заморскими деликатесами, что-то постоянно готовил, рассказывал забавные истории про всякие случаи на кухне… и снова уезжал за своим счастьем и знаниями.

И только несколько лет спустя я узнала, как он жил тогда в этой Европе и через что пришлось ему пройти на тернистой дороге, гоняясь за своей мечтой.

Проработав первые полгода на фирме у Александра Никитича, я первый раз поехала одна, без коллег и наставников, во Францию, на разработку и проверку нового очень красивого и интересного горного маршрута, проходившего вдоль границы с Италией. И ужасно боялась сделать что-то не так и напортачить и так старалась, так старалась, что чуть не заболела от переживаний. Моя непосредственная начальница, выслушав мой очередной ежедневный доклад, похвалила, а потом и пожурила заботливо:

– Марта, не надо так переживать, вы себя загоните, не дай бог, заболеете. Будет еще и пробная поездка с туристами, где все обкатается, что вы так нервничаете. Вот что, завтра суббота, возьмите выходной, вы же сейчас в очень миленькой гостинице остановились, вокруг места красивые, интересные исторические. Выспитесь, погуляйте, расслабьтесь.

Пожелание начальства я восприняла как руководство к действию и первым делом позвонила Мите, который находился в это время в Италии, во Флоренции, где проходил годичную учебу в одном из самых известных итальянских кулинарных вузов: «The Shift institute», на дневном отделении. Митька так искренне и явно обрадовался, услышав мой голос по телефону, а узнав, что я предлагаю ему встретиться, воодушевился еще больше.

Он приехал ко мне на старенькой совсем, но крепенькой машине, которую взял у знакомого, в тот же день, уже под самую ночь пятницы. И так захватывающе прибыл, прямо как в старинных готических романах! Разразилась страшная гроза, как и полагается по сюжету таких романов: все сверкает, гремит, потоки воды, словно небо прорвало, так и кажется, что где-то неподалеку бродит сбежавший преступник, и неожиданно и пугающе в двери гостиницы кто-то громко стучит, а его боятся впускать: а вдруг это тот самый преступник ужасный, и обязательно какая-то дама падает в обморок и гаснет свет, и все визжат… Про грозу все один в один, преступника, правда, не было, но в двери Митьке пришлось долго звонить и стучать, его не пускали, потому что это старинная, не очень большая семейная гостиничка пользовалась устойчивой популярностью и все номера в ней были заняты. Пришлось промокшему Мите поселиться вместе со мной, на вторую кровать в моем двухместном номере. Начавшаяся в пятницу вечером сильнейшая гроза продолжалась всю ночь и превратилась к утру в затяжной сильный дождь, оказавшийся одним из проявлений разрушительного циклона, затопившего часть Европы и превратившегося в стихийное бедствие. На нас это отразилось непредсказуемым образом. Мы находились в горах, поэтому дома здесь не затапливало, но сильнейшим селевым потоком размыло и разбило несколько дорог. Мы оказались запертыми в этом месте на несколько дней.

Самое смешное, что Митю дело всей его жизни, его призвание и работа не отпустили и здесь. Утром, когда мы спустились из номера на первый этаж в ресторан, то застали совершенно расстроенных хозяев и официантов, которые пытались организовать сухой завтрак для всех постояльцев.

– Что случилось? – проявила я внимание к милым людям.

– Наш шеф-повар и два его помощника вчера днем уехали в низину, в другой город по своим делам, а вернуться не могут, размыло дороги, не пройти и не проехать, наш городок отрезан от мира, хорошо хоть связь еще есть и электричество, – принялся жаловаться хозяин. – Мы остались без поваров, и как кормить постояльцев, я не представляю. Жанетт, моя жена, неплохо готовит, но только для семьи, и никогда не готовила на столько человек, ума не приложу, что делать.

Зато у нас имелся специалист, знавший ответ на этот вопрос. Ясный перец, все четыре дня, что мы там сидели, Митька отрывался в своей кулинарии, припахав нескольких работников гостиницы, кого-то из постояльцев и меня в качестве поваренка на подсобные работы, ибо готовить я умею на уровне настолько примитивном, по сравнению с мэтром, что и стоять рядом недостойна.

Было здорово! Эти четыре дня я запомнила навсегда, одни из самых ярких воспоминаний моей жизни. Я не знаю, почему они стали столь значимыми и наполненными такими красивыми и сильными чувствами и закрепились в памяти и в душе такими подробными воспоминаниями.

Может, потому, что все же было страшновато – вода каскадными водопадами стекала по склонам и заливала этот город, и в любой момент мощнейший селевой поток мог сойти с гор, не разбирая дорог, прямо через этот живописный старинный городок и гостиницу, где мы застряли. И в телевизионных новостях показывали одну страшилку страшнее другой. И практически невозможно было выходить из гостиницы, а поварские будни оказались весьма тяжелым физическим трудом, и к концу дня все, кто работали на кухне, буквально валились с ног, ну, кроме нашего шеф-повара Дмитрия Рубцова.

Но каждый поздний вечер, проверив на стерильность кухню и всю кухонную утварь, наш повар-генерал быстро и ловко готовил нечто изысканное только для нас двоих. Мы брали с собой по бокалу прекрасного французского вина, поднимались в наш номер, устраивались удобно на диване-подоконнике у большого витражного окна, ставили рядом столик, открывали форточку, слушали мерную барабанную дробь дождя, далекое уханье и скрип подмытых деревьев, журчание водных потоков. Мы ели вкусненькие закусочки, запивали их превосходным вином и разговаривали очень тихими голосами, не пугая тишину и посетившую нас откровенность. Камерность обстановки и интимность наших разговоров, шепота откровений завораживала, обволакивала особым чувством, чем-то очень тонким и даже возвышенным.

Это был первый раз, когда мы встретились с Митей в Европе, и первый раз, когда мы искренне и честно рассказывали что-то о себе, и первый раз, когда я узнала о его жизни за границей, и первый раз, когда я по-настоящему осознала какой он, Дмитрий Рубцов, какая это необыкновенная личность. То есть я это знала на уровне интуиции всегда, но осознала только в те дни.

Митя приехал в Италию учиться у одного из самых известных шеф-поваров, попасть к которому ему помог бывший преподаватель из техникума, через какие-то там свои связи и каналы, не важно. Важен факт, что Дмитрий Рубцов прибыл в Италию наивный до обморожения! Не зная языка, владея только плохим английским, понятия не имея о правилах и законах европейской кулинарии, о том, как и что у них тут принято, и мало представляя, какие великие имена есть в этом искусстве, какие традиции, градации, звания, требования, мировые стандарты.

Он начинал свою учебу с самой черной и тяжеленной кухонной работы – они вместе с еще двумя учениками открывали ресторан рано утром, чтобы принять привозимые поставщиками продукты, перемыть, нарезать, настругать брусками и непонятными мне всякими фигами кучи овощей и фруктов, подготовить тонны каких-то других составляющих. Весь последующий день он носился по кухне, выполняя самую тяжелую работу, и они же втроем уходили последними из ресторана далеко за полночь, перемыв, отдраив до блеска, до стерильности все вокруг.

– Парни были моложе меня на несколько лет, Франку восемнадцать, а Грегору девятнадцать, и они тоже мечтали стать шеф-поварами, желательно с мировым именем, – приглушенным голосом рассказывал Митя, вглядываясь в темноту за окном, словно видел там свое прошлое. – В Италии очень дорогое жилье, и мы снимали самую маленькую, дешевую комнату на троих, возле чердака в старинном доме, совсем рядом с рестораном. И единственное, что было хорошего в этой комнатушке, так это современная душевая кабина, рассчитанная на таких крупных мальчиков, как я. Парням было тяжелее, чем мне, физически тяжелее, они даже не раздевались, падали на кровати и засыпали еще падая, а утром подскакивали и так и бежали на работу в той же одежде.

А Мите приходилось изучать не только азы и основы классических блюд, но и итальянский язык, и подтягивать английский, и перестраивать свое сознание на иную ментальность, на иной ритм жизни и работы. Первые полгода он не видел и не знал города, в котором жил – аэропорт, ресторан, комнатушка под крышей старинного здания – и все! Он не смотрел телевизор, не читал художественную литературу, не ходил гулять и не отдыхал – в свой единственный выходной Митя тренировался, повторял и заучивал полученные уроки, занимался накопившимися хозяйственными делами.

– Через полгода втянулся в такой ритм, да и многое уже умел делать на автомате, на рефлексах, а парни не выдержали, ушли. У нас же там муштра была похлеще любой армии, шеф гонял нас как сидоровых коз, за любой ляп наказание, за любой просчет или косяк наказание еще покруче. Муштра еще та! Пришлось мне одному комнату снимать, но к тому времени меня повысили, да и платить стали немного.

Через год он бегло говорил по-итальянски, многому научился, поднялся до первого помощника, нет, не мэтра и шефа, а помощника его помощника, тоже, знаете, должность! Он уже не упахивался до полного изнеможения и многое умел, и свой выходной день не тратил полностью на учебу и хозяйственные дела, утром справлялся с накопившейся бытовухой и все оставшееся время гулял по городу и его окрестностям.

– Только постоянно хотелось спать, – усмехнулся невесело Митя, – на сон приходилось часа по три-четыре, не больше. Но даже в выходной было жалко проводить время в кровати.

Он практически не потратил денег, полученных за продажу их квартиры, предназначавшихся ему на учебу. Нет, он оплатил то, что требовалось, но положил деньги в банк и предпочел расходовать на себя самый возможный минимум. Все боялся, вдруг что у мамы с бабушкой, а они там из-за него без денег остались.

– А куда и на что мне было тратить? Только на оплату аренды квартиры, но у меня зарплата, только немного добавлял из тех денег, – успокаивал он меня, когда я чуть не расплакалась, узнав, как он тогда жил. – Я занимался только учебой, и, по сути, жил в ресторане, уходил из него только спать, на три часа.

Через год Митя закончил эту учебу, вернулся в Москву, попытался найти себе интересное место, но почти сразу, месяца через полтора, ему подтвердили, что он прошел отборочный конкурс на учебу в Англии.

Мы с ним закончили Академию, и все эти годы он практически провел в Европе, работая и обучаясь у разных известных и не очень шеф-поваров, в разных странах. Но настоящая его суперучеба началась, когда Митя, получив диплом в Академии, уехал в Англию, в Лондон, и его взяли работать к одному из самых известных поваров мира – Ричарду Корригану, в его не менее известный лондонский ресторан «Lindsay Hause», получивший одну звезду Мишлен.

Я узнала, что, оказывается, мир ресторанного искусства и кулинарии ужасно сложен, что в нем есть разные уровни достижений, признаний, иерархий и непростая классификация, поэтому высокая кухня – не просто название или признание, это какие-то немыслимые требования международной классификации. Попасть на олимп этой тусовки ну очень сложно.

Эстеты и ценители знают, что самая высокая оценка ресторана – звезды Мишлена. Так называемый «Красный гид Мишлен» – это наиболее влиятельный из всех в мире ресторанный гид, ну, что-то типа журнала, в упрощенном пояснении. И выпускается этот гид аж с тысяча девятисотого года! Вы представляете, сколько крови он попортил рестораторам за эти сто с лишним лет! Ведь одно лишь упоминание ресторана в этом Красном гиде, даже без присвоения звезды, считается признанием мастерства его шеф-повара и серьезным поводом к коммерческому успеху.

Кстати, в России нет ни одного ресторана, которому бы присвоили Мишлен, и ни один из них там не упоминали. Правда, есть такая штука, называется Мировая оценочная система Zagat, у них свой гид, вот в него входят несколько московских ресторанов уровня Line dining. Ах, да это один из высших уровней, то есть по-нашему с большой претензией. Когда проводятся эти оценки, то учитывается такое огромное количество факторов, что и перечислять не стоит, но самым главным, разумеется, считается работа шеф-повара.

– Видишь ли, Мартуля, я хочу стать именно таким шеф-поваром с мировым именем, а для этого надо очень много учиться и еще больше работать, и работать у самых известных поваров, – делился со мной Митя своими мечтами и целями. – Я хочу открыть свой ресторан, под моим именем и логотипом, и сделать его известным, самого высокого уровня.

Он учился постоянно и работал, работал, работал, так много, как не может работать человек! Ну, может, но не все же время, не год за годом же, без отпусков и передыху!

После английского ресторана Корригана Митя поступил и вот учился во Флориде в этом кулинарном вузе, и собирался после учебы уехать во Францию и попробовать поступить на работу еще к одному известному шеф-повару в его всемирно известный ресторан, имеющий три звезды Мишлен, и еще учиться, и еще…

– Митька, – под большим впечатлением и немного испугавшись за него, шепотом спросила я, – а ты не надорвешься? Как бы тебе не нравилась твоя работа, нельзя же заниматься только ею, да еще так неистово, как ты.

– Ну, во-первых, я давно уже не занимаюсь ею так неистово, как вначале. У меня есть время на другие дела. Например, я сейчас учу французский язык, а еще пристрастился в выходные совершать познавательные прогулки, я открыл для себя, что есть такие специальные пешеходные экскурсии по городам и их окрестностям, и с удовольствием принимаю в них участие, даже специальным туристическим снаряжением обзавелся, уже несколько районов Италии обошел. Ну, а во-вторых, я очень люблю свое дело, и учиться мне нравится, для меня это творчество и удовольствие, хотя, разумеется, рутинной пахоты в нем хватает.

– Митя, а личная жизнь как же?

– Ну, она есть, в каком-то виде, – уклончиво и весьма туманно ответил он, а я не стала настаивать и лезть с расспросами, чтобы не спугнуть этот кокон тихой доверительности, окутавший нас.

Мы тогда говорили с ним часами, почти не спали, да и не хотелось, вспоминали прошлое, делились планами и идеями. Я восторженно рассказывала про свою новую работу, про классного начальника, про неординарность фирмы, про людей, работающих в ней.

И тогда я первый раз оценила Митино мастерство как специалиста – казалось, он двигается в танце и так легко и непринужденно ворочает большими сковородами и кастрюлями, и улыбается, и постоянно шутит, и что-то приговаривает, его руки мелькают с такой быстротой, что невозможно уловить ни одного отдельного движения. Он как дирижер руководил нашим непрофессиональным оркестром и умудрялся накормить семьдесят человек великолепными блюдами.

Мы часто встречались потом с ним и в Италии, пока Митя учился и работал там, и во Франции, когда он устроился в самый известный парижский ресторан Алана Дюкасса, и с огромной радостью общались и проводили вместе время. Но почему-то в моей душе и сердце запечатлелись, как музыка, как нечто очень интимное, те наши четыре дня, проведенные в отрезанной от мира гостинице. И наша работа на кухне, и какие-то хрустально-чистые и хрупкие тихие ночные откровения, и открытие друг друга с новых, неизвестных до сих пор сторон, и мое потрясение от его внутренней несуетливости и чувства правильности бытия.

Он доучился во Флоренции, чуть больше года работал в парижском ресторане Дюкасса, в который однажды пришел один из самых известных московских рестораторов, и именно для него готовил Митя, и тот, отведав его шедевров, захотел пообщаться с поваром, их приготовившим. А когда узнал, что Митя русский, да еще и москвич, они разговорились. Услышав об уровне Митиного образования, ресторатор сразу предложил ему дело. А именно: в качестве шеф-повара возглавить открытие с нуля нового ресторана. Ну, за о-о-чень приличную зарплату.

Митя вернулся в Москву и приступил к новому делу. Он сделал суперресторан, очень классный! Мы были с Левкой и Мариной на его открытии, просто обалдели. Мне даже страшно было есть ту красоту, которую нам представили на презентации, а то, что вот это совершенство сделал Митя, никак не укладывалось у Левки с Мариной в голове. Мне было проще, я его когда-то видела в деле, потому могу поверить в любой невероятный профессиональный подвиг Мити.

После статьи в журнале про открытие этого ресторана и про Митю в частности, а также после выхода «ресторанного рейтинга» известного информационно-аналитического агентства, где отметили этот ресторан и его шеф-повара, состоялся специальный торжественный банкет, посвященный этим высоким оценкам, и чествование Дмитрия Рубцова хозяином и высокой приглашенной публикой. Именно после этого триумфа Митя пришел ко мне. Еле живой от усталости победитель. И мы сидели в патио, рассуждая о моей неожиданно возникшей сверхпопулярности у мужчин.

Следующий год Митя часто приезжал в Европу договариваться о поставках продуктов в ресторан, встречался с друзьями-коллегами, которыми обзавелся здесь, и приглашал их принять участие в разных акциях и тематических днях, устраиваемых в его ресторане с целью известной – привлечь клиентов. Вот тогда я и познакомила его с Виктором. Виктор проникся уважением к Мите сразу. Ему, как ни странно, было весьма интересно узнать про ресторанный бизнес, и он подробно расспрашивал, вникал в детали, а Митя охотно объяснял, отвечая на его вопросы.

– Проще открыть несколько ресторанов в Европе, несмотря на все их кризисы, безработицы и проблемы, чем один ресторан в России, даже в Москве или Питере, – печалился Митя. – Во-первых, в Европе даже малообеспеченные слои населения посещают кафе и рестораны довольно регулярно, в России же большинство ее населения не может себе это позволить. Но это не самое страшное, тот процент населения, что приходится на так называемый средний класс и который составляет основную ресторанную клиентуру, вполне достаточен, чтобы рассчитывать на высокую посещаемость. Даже элитные рестораны высокой кухни сейчас не простаивают, а заполняются довольно прилично, особенно если вы проводите грамотную политику, не забываете о специальных мероприятиях и акциях, приглашаете известных поваров, то есть работаете на имидж. Гораздо страшнее то, что в России нет продуктов. Они есть, понятное дело, но то, что сейчас производят в стране, нельзя назвать натуральным продуктом. Это ужас какой-то, сплошные фосфаты, консерванты, заменители, красители. Мясо – антибиотики и гормоны роста, и отравленные корма.

– И что, в стране вообще нет достойных продуктов? – сильно удивился Виктор.

– Почему, есть, но, как правило, в небольших фермерских или частных хозяйствах, и еще в нескольких больших агрофирмах, но это капля в море. Я говорю о том, что наладить поставки из ближайших торговых производств невозможно, это уже не продукты, а их химические аналоги. И для того, чтобы держать планку высокой кухни, приходится существенно увеличивать затраты. А это значит высокие цены на выходе. В Европе контроль за качеством продуктов находится на самом высоком правительственном уровне, они прекрасно понимают, что это здоровье нации и ее будущее. Там невозможно торговать плохим, просроченным или испорченным продуктом, штрафы и ответственность таковы, что продавец может потерять абсолютно все, и свободу в том числе.

– И как ты выходишь из этой ситуации? – живо интересовался Виктор.

– Вот, налаживаю поставки рыбы и морепродуктов, вин, некоторых видов фруктов и овощей отсюда. Но все основные продукты закупаю в агрофирме «Хозяйство Власова». Это одна из редчайших агрофирм в стране, которая производит экологически чистые продукты. Причем все. Половина Рублевки у них закупается, и несколько московских ресторанов высокой кухни, и те, что попроще.

– Ты сам к ним ездил договора подписывать, видел это хозяйство? – любопытствовал Виктор.

– Да, – улыбнулся воспоминаниям Митя. – Эта фирма принадлежит одному хозяину, Игорю Власову, он поднял хозяйство с нуля, причем поднял на международный уровень. Вообще он у них там царь и бог. Властный, авторитарный, жесткий мужик, но колхознички на него не намолятся, как на отца родного. Зато его жена Дарья совершенно не обращает внимания на диктаторские замашки мужа и постоянно подшучивает над его «строгачом», как она это называет. Она обладает потрясающим тонким юмором, а еще у нее есть необыкновенный талант. Дарья делает вручную детские объемные книжки-сказки, произведения искусства, совершенно потрясающие. К тому же она владеет в совершенстве итальянским и, когда узнала, что я несколько лет провел в Италии, настояла, чтобы я пришел к ним в гости – поговорил с ней по-итальянски и познакомился с их семьей поближе. Вообще они очень красивая пара, такой хозяин генералиссимус и веселая, красивая и очень талантливая жена, которая умиротворяет этого мужика одним своим присутствием. Кстати, у ее мамы и отчима на побережье Италии есть вилла, я как-то был и там, когда договаривался о поставках недалеко от того города. И мне удалось подробно расспросить Игоря о его хозяйстве. Честно говоря, я был потрясен его историей и тем, как он поднял агрофирму на такой высочайший уровень, и строгий режим экологической чистоты, который они соблюдают в хозяйстве. Прочитать на их официальном сайте, он очень качественно сделан. Самое для меня в этом знакомстве важное, что их продукция действительно наивысшего качества и абсолютно натуральная. Дорого, разумеется, встает, но тут уж никуда не денешься.

Я еще многое узнала про те трудности и сложности, с которыми пришлось столкнуться Мите, про конкуренцию в ресторанном бизнесе, про недобросовестность, возможную только в нашей стране, на этом рынке услуг. Когда красиво и достойно начинают, а потом жадность и возможность сверхприбылей толкают некоторых рестораторов на закупки дешевых, некачественных продуктов.

Он проработал чуть больше года в этом ресторане, когда задумал приблизиться к своей мечте – открыть свой, личный ресторан. Дима получил самое главное – поддержку своего работодателя и ресторанного сообщества Москвы в целом, а это больше, чем деньги! Гораздо больше! Такая поддержка помогла ему найти нужное помещение в хорошем месте и официально-документальные дела спокойно решить. У него остались какие-то деньги на счете от продажи квартиры, после оплаты учебы во Флоренции и в других платных местах обучений и участий в конкурсах, да и Митя уже прилично зарабатывал и что-то откладывал на этот счет. Но, понятное дело, этих средств и близко не хватило бы, пришлось ему брать кредит.

Он так выкладывался над этим проектом, что мы его практически не видели. Хочешь встретиться с Митей? В ресторан. Но там он весь в деле – контролирует все, и строителей и рабочих, и слесарей и сантехников, и дизайнеров, и монтаж оборудования. А если хочешь не просто встретиться, а еще и поговорить, пообщаться – позже! После открытия ресторана.

Он это сделал! Похудел, осунулся, но на открытии у него горели глаза, весь он излучал победу и уставшее счастье! Открытие прошло на ура. А я и не сомневалась! Его отметили в периодических профессиональных журналах и пригласили сразу на два кулинарных шоу. А еще интервью с ним напечатали в «Гастрономе», в журнале «Шеф-Арт» вышла его небольшая статейка с рецептом. Дмитрий Рубцов становился популярным, пока в узких кругах специалистов Москвы, но это уже очень много!

И работал. Митя, как всегда, очень много работал.

А в Лиссабон ко мне он прилетел из Москвы, после того, как отстоял невероятно важный и значимый банкет, который заказала одна известная на всю страну, крутая и пафосная организация. Я разбудила его в два часа московской ночи своим звонком, а в пять с минутами утра он уже сидел в самолете в Лиссабон.

Я уже говорила: просто он такой. Дмитрий Рубцов.

Не ангел, если вам так показалось. Далеко не ангел.

Однажды я видела, как он командует на своей кухне, и это, скажу я вам, нечто! Он гоняет подчиненных, как прапорщик на плацу, он жесткий, строгий, требовательный и карающий и абсолютный авторитет. При этом вся команда выступает как один слаженный балет: Митя громко отдает команды, спрашивает о чем-то, ему так же громко и коротко отвечают, еще громче кричит его су-шеф, то есть ответственный за выпуск блюд всех цехов. И все это двигается в невероятном слаженном ритме и скорости, и если кто-то выпадает из этого ритма или лажает, то получает таких моральных тумаков, после которых впору завязывать с профессией.

– Митя, это дедовщина какая-то! – возмутилась я.

– Это очень тяжелая и трудная работа, – строго объяснял он мне, словно отчитывал одного их своих напортачивших подчиненных. – Тяжелая физически и морально, это постоянная ответственность. Главное в поварском искусстве такого уровня – это скорость и безупречность исполнения, только тогда можно наладить слаженную работу всех цехов и всей кухни. А для того, чтобы достичь этой скорости и безупречности, каждый член команды обязан владеть огромным количеством базовых знаний и навыков, закрепленных на уровне рефлексов. А если ты раздолбай, и у тебя кишка тонка и характера не хватает учиться и терпеть требования шеф-повара и учителя, то тебе не место в этой профессии, иди цветы выращивать. Каждый день повара находятся в режиме цейтнота, это одна из составляющих нашего дела, и надо обладать крепкими нервами и устойчивой психикой, чтобы выдерживать этот стресс и ритм. А научить человека этому и проверить его на устойчивость можно только в режиме жестокого прессинга. Если я буду их жалеть, они потом от лени и дозволенности клиентов потравят, а сам я в трубу вылечу и начну прятаться от кредиторов.

Хотя, как мне объяснил Митя, этот необходимый жесткий период пройдет, как только сформируется окончательно команда, притрется друг к другу и станет одним слаженным организмом, оркестром, а слабые звенья отпадут. Ничего себе политика! Какие подробности узнаешь о человеке, заглянув на его кухню.

– Мить, а почему ты не женился до сих пор, и девушки постоянной у тебя нет? – спросила я его, когда мы сидели в уютном лиссабонском кафе.

– Потому что я был нищий, никому не известный мальчик из России, ученик поваров, и мне не хватало часов в сутках, сил хватало только на учебу и чтобы доползти до кровати. На девушек тогда мой организм вряд ли бы отозвался, – усмехнулся он.

– Да ладно тебе, Митя, что ты мне голову морочишь, – пожурила я его, – у тебя была Юля еще до армии, и она тебя из нее ждала. Хорошая девчонка, я ее помню. А ты почему-то ее бросил, и она очень страдала и переживала, между прочим, а мы все так и не поняли, почему ты с ней расстался.

– Потому что она хотела замуж, а я хотел учиться и знал, что потрачу на это годы.

– И ты ей так спокойно это объяснил и попрощался? – выпытывала я у него подробности.

– Именно так, – кивнул, усмехнувшись, он. – Зато честно. Да и любви особой у нас с ней не было.

– Ну, хорошо, это дела давно минувших дней, – продолжила я выяснение, – но сейчас у тебя уже есть свое дело, и ты вполне обеспеченный мужчина, ты вон себе квартиру купил, считай, богач, тебе уже тридцать два года, а у тебя даже девушки постоянной нет. И не надо мне втирать, что не встретил и все такое, на тебя барышни гроздьями вешаются, виноградными кистями, а ты их используешь для легких непродолжительных и необременительных романчиков. А они в тебя влюбляются, между прочим.

– А может, я ходок по натуре? – двинул предположение, усмехаясь, Митька.

– Не знаю, но мне кажется, что нет! – задумчиво посмотрела на него я и пояснила свои выводы: – Ты очень предан своей семье, маме с бабушкой и очень предан своему призванию, мне кажется, что такие мужчины на гулящих котов как-то не похожи.

– Нет? – переспросил, усмехаясь, он.

– Нет! – уверила я.

– Ну, тогда, наверное, еще не пришло мое время для серьезных отношений.

Ну, не знаю, как там насчет времени, но с женщинами Митя поступал, я бы сказала, прямолинейно и жестко. Каждый раз, знакомясь с новой девушкой, начиная с ней встречаться, он первым делом сообщает даме, что не намерен жениться в ближайшее время и вряд ли у них с ней возможны серьезные отношения.

Ну, не сволочь ли, а? Здоровый, спортивный, очень привлекательный молодой мужик, к тому же вполне обеспеченный на данный момент, да еще и не женатый, объявляет девушкам, что он им не по зубам. Это же зеленый свет на старте соревнований! Ведь всем известно, что у женщин свои пунктики в голове, и большая часть из них готова вылечить импотента и перевоспитать гея, вернув его своей любовью к традиционалам! А уж постулат: я лучше всех твоих предыдущих и докажу тебе это, просто девиз их жизненного соревнования! Это до меня ты не мог жениться и вступать в серьезные отношения! А вот со мной… И влюблялись в него до одури, и просто трагедия, когда он с ними расставался. А ведь такие среди них классные девчонки были, и что его в них не устраивало?

Так, что не ангел, как я и говорила. Далеко не ангел!

Забегая вперед, сообщу, что через полгода известным международным критиком Рафаэлем Гарсия Сантосом ресторану Дмитрия Рубцова была присвоена престижная премия «Лавровый лист» за выдающуюся концепцию и гастрономию, и он получил девять баллов из десяти возможных. А еще раньше его ресторану был присвоен уровень Line dining и его включили в международный гид «Europes’ Top Restaurants».

Дмитрий Рубцов является членом Национальной гильдии России, членом Клуба шеф-поваров Москвы. Он принимал участие в самом престижном международном конкурсе «Золотой Бокюз» во Франции, а на соревнованиях Международного кремлевского кулинарного кубка занял первое место в одной из номинаций. И еще занял призовое место в Чемпионате России по поварскому искусству, проходящему в рамках международного салона «Мир ресторана». И несколько раз участвовал в кулинарном ток-шоу на телевидении Франции, между прочим, а рецепты его блюд и интервью с ним печатали в журналах.

Так что, хоть он и считает, что ему учиться предстоит всю жизнь, но классным и уже немного известным шеф-поваром Мите Рубцову удалось стать.

Мы вместе улетели из Лиссабона и, расставшись у подъезда моего дома, куда он меня подвез из аэропорта, не виделись пару месяцев – он по маковку в своем ресторанном деле, и к тому же почему-то решил открывать еще один ресторан под своей маркой в Питере, и мотался туда-сюда. Ну, а я, с тем же энтузиазмом, что и Митя, окунулась в свою работу – и загрузиться как можно плотнее, чтобы меньше думать о расставании со своей любовной сказкой, да и пора наверстывать задвинутую больше чем на полтора года карьеру.

А с Виктором мы встретились еще один раз.

Недели через две после моего возвращения из Португалии поздно вечером кто-то позвонил в дверь моей квартиры, чему я сильно подивилась – у нас в подъезде консьержка сидит и бдит за покоем жильцов и домофон имеется, да и не приходят ко мне гости дорогие и не очень без предварительного телефонного звонка.

Ну, гости-то, может, и не приходят без звонков и предупреждений, а Виктор всегда ходит там, где хочет, и так, как ему удобно.

– Привет, – сказал он так, будто мы расстались час назад, когда я открыла ему дверь и застыла от неожиданности и потрясения.

– П-привет, – пролепетала я нечто невразумительное.

– В дом-то пустишь? – усмехнулся моей растерянности он.

Я пустила и все смотрела на него обалдевшим взглядом и никак не могла поверить и осознать, что он здесь, в моей квартире, реальный.

– Я привез твои вещи, – выдвинул он весьма прозаическую причину своего появления.

Моих вещей у него на яхте действительно осталось много, часть тех, что он дарил мне сам или мы покупали вместе, часть моей добычи после самостоятельных посещений магазинов, но все они были дороги мне и памятны, и к тому же имели вполне реальную немалую стоимость и принадлежность к известным маркам. Получился целый большой чемодан, который Виктор вкатил следом за собой в квартиру.

– Спасибо, – поблагодарила я, кое-как собрав себя в кучу, и гостеприимно предложила: – Чай, кофе, вина?

А что я могла еще предложить? Любовь до гроба? Так он ее отверг, в том виде, в котором я ее предлагала и предполагала.

От чая, кофе и вина он тоже отказался, подошел ко мне, достал из кармана легкого пиджака длинную ювелирную коробочку и протянул мне.

– Мне хотелось, чтобы это было у тебя на память о нас, обо мне.

Я открыла и еле удержалась, чтобы не зажмуриться, – великолепный браслет из платины с бриллиантами и изумрудами, я даже напрягать мозг не стала, задумываясь, сколько может стоить эта красота необычайная!

– Я не могу это принять, – покачала я головой, но дала-таки легкую слабину, ну, не смогла захлопнуть крышку футлярчика, протягивая ему назад его открытым, разглядывая причудливый узор браслета. – Это очень дорогая вещь.

– И, надеюсь, послужит для тебя приятным напоминанием, – тихо и очень проникновенно сказал Виктор.

– Я и так никогда о тебе не забуду, – уверила я и посмотрела ему в глаза. – Разве можно забыть сказку, которую прожила с прекрасным королем и в которой была так счастлива?

– Ты ужасно романтична, Марта, до детскости романтична, – грустно улыбнулся он мне.

– Это плохо? – спросила я, почему-то расстроившись.

– С этим очень трудно жить, всякий норовит научить суровостям жизни, и, как правило, на практике. – Он, сжав мои пальцы, захлопнул футляр и придвинул ко мне. – Возьми, он твой, мне сделали этот браслет на заказ, он называется «Марта» и не может принадлежать никому, кроме тебя. Он на тебя похож.

Я расплакалась. Я не могла ничего с этим поделать – слезы сами собой текли из глаз.

Виктор остался, и мы всю ночь занимались любовью, практически не говоря ничего, только смотрели все время в глаза друг другу. И столько было в этой ночи нежности, печали и невостребованной любви, что горькими становились наши поцелуи от моих непроизвольных слез. А когда начало светать, Виктор, лежа на боку, подперев голову рукой, смотрел долго-долго на меня, а потом тихо сказал:

– Ты дорогой мне человек, и друг, помни об этом. Если тебе понадобится или просто захочется встретиться, приезжай, в любое время, я всегда буду рад тебе.

– Как Антонии? – спросила я.

– В любом качестве, – очень серьезно ответил он. – Я буду очень рад тебе и как близкому другу без секса и постели, но с удовольствием разделю и их с тобой, если ты захочешь.

Мне не было больно, я не жалела и не плакала душой, я уже перешагнула через ту тонкую незримую грань, что разделила мое счастливое страстное неведение и непонимание этого мужчины до конца, и мой нынешний выбор жизни без него.

Ничего не вернуть.

И даже если бы сейчас очертя голову я бросила все и уехала с ним, и мы попытались снова окунуться в ту страсть и любовь, что была у нас, ничего бы не получилось!

Нас уже разделила и развела осведомленность о несовместимости наших жизненных правил, принципов и приоритетов. И мы оба это понимали.

Я провожала его и шагнула за ним в коридор, когда он уже вышел за дверь моего дома, поднялась на цыпочки, поцеловала последним поцелуем в губы и прошептала:

– Благодарю тебя, – от всего своего девичьего сердца поблагодарила его я.

Не скажу, что мучилась разбитым сердцем и разочарованиями в мужчинах, нет, я как-то по-другому переживала расставание с Виктором. С одной стороны, я была по-настоящему благодарна ему за ту красивую историю влюбленности, что он так щедро подарил мне, а с другой – мне было тягостно обидно, что я оказалась одной из ряда его женщин, пусть и очень достойных, если судить по Антонии, но все же одна из нескольких.

Пытаясь забыть его и как-то двигаться дальше, я повстречалась с парочкой мужчин, не доводя этих знакомств до постели, но не получив никакого душевного удовольствия и успокоения, рассталась не жалея. Да и, правду сказать, мало кто мог выдержать конкуренцию с Виктором, вы ж понимаете.

И так я на это обстоятельство разозлилась, еще на себя саму за эти сопли и самоуничижение. В одно прекрасное утро, проснувшись, по уже укоренившейся во мне за это время привычке, грустно вспомнила Виктора, наорала на себя, всячески ругая за слабость, и дала клятвенное обещание немедленно начать новую жизнь!

Так. С чего начинают новую жизнь? Правильно – со смены имиджа.

На радикальные меры я не замахивалась, и делать из себя брюнетистую Кармен не собиралась, а вот остричь длинные волосы, добившись более короткой и более светлой прически – в самый раз! Долой удобную обувь, пусть и дорогую и известных модельеров – встаем на высоченный каблук и надеваем более сексуальные наряды. И давно пора получить права и сесть за руль! И кредит на машину взять, как все люди!

Новая жизнь, говорите? Так, ну, и где тут мужик поприличнее?

Оказалось – везде, только выбирай. Чем я и занялась. Смотр кандидатов в мои бойфренды устроила, правда, кандидаты об этом не были осведомлены. Я начала разговаривать более внимательно с теми мужчинами, что подходили ко мне знакомиться, соглашалась встретиться погулять, пообщаться, задавала много вопросов, слушала внимательно их рассказы о себе и о жизни – в общем, проводила жениховский мониторинг.

Понравился мне один деловой такой бизнесмен Василий Глухов. Я довольно долго держала его на расстоянии приличия – только ухаживания, совместные походы в театр, в кино, в рестораны, общение и выявление общих интересов. И как-то уже собралась красиво отдаться, но именно в этот момент его фарт закончился. Мы ужинали в ресторане, и по нашим интонациям и разговорам логично все шло к поездке ко мне домой, но тут Василию приспичило посетить туалет и по трагической неосторожности он оставил на столе сотовый! Мужики, будьте бдительны, не допускайте таких фатальных ошибок!

Телефончик зазвонил, на экранчике высветилось лаконичное: «жена», и я, грешная и злая, ответила на желание супруги Василия пообщаться с загульным мужем.

– Вась, ну сколько можно! С этим твоим проектом я тебя вообще не вижу! Объясни своему начальнику, что у тебя семья есть…

Дослушивать я не стала, нажала отбой, положила телефон на прежнее место, достала кошелек из сумки, сунула под край тарелки несколько купюр за себя и, не забывая о красивой походке, мирно ушла из ресторана, объясняться не стала, а на звонок несостоявшегося кавалера коротко отправила:

– К жене.

И посмеялась над ситуацией, над собой, рассказывая эту историю маме с Игорем, уже давно выздоровевшим, окрепшим и продолжавшим любить друг друга, по-моему, так и еще больше.

Видимо, у меня застряла где-то в подсознании обида, осевшая мыслью, что вроде как мне показали, будто я не настолько хороша и прекрасна, чтобы на мне жениться или желать провести со мной всю жизнь и считать единственной, что я неосознанно искала мужчин, готовых доказать мне обратное.

Ну, кто ищет, как известно… Через восемь месяцев после краха моей любви, расставания с Виктором и нескольких неудачных попыток вступить в серьезные отношения я познакомилась с Максимом Валеевым.

Красавцем мужчиной. Крупный, фактурный, он следил за своей фигурой и здоровьем, занимался регулярно в качалке, правильно питался, не курил, не злоупотреблял спиртным. Аж глаза слепило от красоты такой обихаживаемой! Мимо такого самца ни одна женщина не пройдет равнодушно, обязательно обернется и оценит, помимо фасада, еще и прекрасные ягодицы тыла.

Мы познакомились на свадьбе одной моей коллеги, можно сказать, подруги по работе. Свадьбу гуляли с размахом: расстарались родители молодых, народу собралось много, но не заметить такой выдающийся мужской экземпляр хоть среди какой толпы было практически невозможно.

Началось все с того, что я на него засмотрелась. Понятное дело, не я одна, а все женщины посматривали в сторону этого красавчика, кто украдкой, а кто и вполне прямолинейно, но он, в свою очередь, засмотрелся почему-то только на меня.

Приятно, надо сказать, внимание такого мужчины.

Сначала он просто смотрел и улыбался мне через стол, потом пригласил на танец, представился, а позже и вовсе пересел за стол рядом со мной и не отходил уже до самого конца мероприятия и проводил домой. На такси, разумеется, не снисходя до романтичной ночной прогулки.

И как-то настойчиво стал меня окучивать своим вниманием – звонил по нескольку раз в день, присылал забавные эсэмэски, встречал после работы. А получилось так, что я, сделав карьерный шаг вперед, заняв место начальника отдела, работала теперь в основном в Москве, не выезжая за границу. Так что уехать и побыть в разлуке с настойчивым ухажером, чтобы осмыслить такую атаку и собственные реакции на нее, не удавалось, и его ухаживающий напор возымел свои результаты – я не устояла! И через две недели после нашего знакомства мы оказались в моей кровати, где я и обнаружила, что он ко всем своим достоинствам еще и неплохой любовник, не сравнить, правда, кое с кем, но о том я вспоминать не стану.

И начавшийся с легких, несколько шутливых отношений роман как-то совсем быстро и незаметно для меня превратился в нечто серьезное. И вот уже мы постоянно встречаемся, проводим много времени вдвоем, часто вместе ночуем и какие-то планы наметками проговариваем. Вернее, проговаривает он, а я слушаю не самым внимательным образом. Пока…

Выяснилось, по мере общения и обмена информации о себе, что Макс не москвич, ну понятно: «Сами мы не местные…», снимает квартиру с еще двумя парнями из его города. Работает… какие могут быть предположения? Правильно, кем еще может работать такое фактурно-прекрасное тело – инструктором по фитнесу и тренером по бодибилдингу, закончив, ра-зу-ме-ет-ся, спортивный институт.

Не скажу, что влюбилась, но что-то я на него запала, и привыкать как-то стала к его постоянному присутствию рядом. И разнообразила свой досуг, начав чаще посещать вместе с Максом театры, модные выставки, светские мероприятия – трудно было удержаться от соблазна нарисоваться на людях под ручку с таким мужчиной, да в нарядах известных именных марок и бриллиантах, подаренных…, не станем вспоминать кем.

Теперь он почти всю неделю проводил у меня дома и познакомился с моими братцами. Братья мои разлюбезные особого восторга от знакомства с Максимом не выказали, ну, еще бы, мужскую конкуренцию никто не отменял, а с этим образчиком соперничать было труднехонько. Но Макс быстро нашел подход к моим родственничкам, и вот они уже увлеченно обсуждают системы тренировок и накачивания мышц и рассматривают какие-то схемы. Правда, Левка не сильно проникся к нему доверием.

– Мутный он какой-то, Марта, – сомневался брат родной.

– Просто он слишком красивый, и это мешает тебе быть объективным, – смеялась я его недовольству. – А еще тебя раздражает, что твоя Маришка на него постоянно смотрит. Не переживай, брателла, поначалу на него так все женщины реагируют, потом привыкают и перестают засматриваться, и у жены твоей пройдет.

Максим устроил мне романтический вечер, накрыв стол в патио, с шампанским, деликатесами, музыкой и свечами и признался мне в любви.

– Ты знаешь, – немного смущаясь, объяснялся он, – у меня было очень много женщин, чего скрывать. Порой мне кажется, что моя внешность – это мое проклятие, наказание неизвестно за что. Все видят только ее, и женщинам интересно только это, и еще какой я в постели, по большей части их не интересует моя личность. И вот я встретил тебя, и почему-то тебе интересен я сам, а не только мои внешние данные. Это может показаться странным, но я никогда никого не любил до встречи с тобой.

Ну, я так понемногу растекалась и таяла от приятных слов и признаний. На них он не остановился:

– Нам надо жить вместе. Хочу быть с тобой каждый день и ночь! – взяв меня за руку, проникновенно глядя в глаза, тихо признавался Максим, а я продолжала таять, как шоколад на солнце. – Оказалось, что я страшно скучаю без тебя и ревную. Ты необыкновенно сексуальная и эротичная, на тебя мужики облизываются, как на мед!

– А на тебя женщины, – напомнила я равную расстановку сил.

Он переехал ко мне жить через два месяца после нашего знакомства и сразу же сделал мне предложение, причем официальное, по всем правилам. А именно: когда я повезла его знакомить с семьей в Большой дом, как мы стали называть дом, где жили наши старики, и где собралась почти вся наша большая семья на юбилей Василия Федоровича, отца Майи и Игоря, которому исполнялось восемьдесят пять лет.

Событие праздновалось очень масштабно. Майя с мамой расстарались, как всегда, и были поздравления от официальных лиц Василия Федоровича, как ветерана войны, и выступления и представления от семьи, и Митя прислал доставкой из ресторана огромный торт и несколько подносов невероятно вкусных закусок, а вечером был салют.

Все очень продуманно и очень здорово получилось.

И именно там, за столом, Максим попросил слово, поднялся, поздравил юбиляра, долго и витиевато что-то говорил про нашу необыкновенную семью, и как он счастлив узнать таких людей, и еще что-то заковыристое. А в конце запутанной речи попросил у папы моей руки. В той же несколько напыщенной и показательной манере, видимо, немного захмелев. А мне стало неловко, но в общей канве праздника такое выступление прошло на ура и при большой поддержке празднующих, сгладив шероховатость неуместности выступления.

Папа серьезно ответствовал, что полностью доверяет выбору своей дочери, и как она решит, так и будет, после чего торжественно пригласил меня на танец, во время которого поделился своими сомнениями:

– Марточка, не нравится он мне, что-то есть в нем такое, темное, неприятное. Будь с ним осторожна, детка.

– Па, – весело рассмеялась я, – на Макса так реагируют все мужчины без исключения, поверь. Он им всем сразу и категорически не нравится, потому что слишком хорош по сравнению с ними. Явный лидер в конкурирующей борьбе. Но пообщавшись с ним, мужики находят общий язык и начинают дружить. Вон как Антон с Иваном, а Лешка теперь к нему тренироваться ходит с большим удовольствием.

– Мне конкурировать с ним поздно, да и без надобности, – усмехнулся папа, но тут же посерьезнел снова: – И все-таки, Марта, будь с ним внимательна, не кидайся в отношения и чувства с головой и без оглядки.

Я и не кидалась, на предложение руки и сердца ответила туманно, обозначив вроде бы свое согласие, но в состоянии размышления. Ну, слишком быстро как-то все развивается, я еще не чувствовала себя готовой к таким кардинальным переменам в жизни.

– Давай поживем вместе, посмотрим, как у нас получается. Может, разругаемся через месяц, – уклонилась я от очередного прямого ответа на вопрос о нашей свадьбе.

– Я просто очень боюсь тебя потерять или что тебя уведет кто-нибудь у меня, – обнимая и нежно целуя меня, объяснял Максим свою настойчивость.

А я пробовала новую совместную жизнь с мужчиной с осторожностью и старанием. И пока почему-то не торопилась закрепить это состояние официально. Почему? А бог знает. Хотя сам факт, что такой мужик рвется взять меня в жены, грел мою обиженную другим мужчиной душу. Но, кажется, мне вполне хватило реванша и самоудовлетворения одним настойчивым предложением выйти замуж, даже больше, чем самим фактом замужества. Я запуталась в причинах и непонимании самой себя и в своих попытках умничать и заниматься собственным психоанализом. И сбежала.

Попросила у Александра Никитича придумать мне командировку недельки на две, а то засиделась я в Москве. И начальник на следующий же день отправил меня по срочным делам фирмы во Францию.

Поработала я там ударно, разрулила возникшую неприятную ситуацию и отдохнула несколько дней, задвинув все проблемы и вопросы куда подальше.

А когда вернулась, застала у себя дома совершенно незнакомого мужика, практически голого, обернутого вокруг бедер моим полотенцем и не меньше меня ошарашенного.

– Вы не предупредили, что возвращаетесь сегодня, – высказался, почти пожурив, он.

– Что-о-о? – офигела я от такой наглости и принялась быстро звонить в ми… тьфу ты, в полицию

– О-о, не надо полиции! – перепугался блюститель хороших женских манер. – Я брат Макса, я здесь проездом, просто мы не знали, когда и во сколько вы приедете. Макс хотел подготовить торжественную встречу, он очень соскучился и ждал вас…

– Паспорт дайте! – потребовала я сурово, звонить не стала, но смартфон из руки не выпускала.

– Вот, – он пошарил в сумке, стоявшей в прихожей, и протянул мне паспорт, – только я не родной его брат, двоюродный, и фамилии у нас разные.

Звали его Олег, фамилии у них действительно были разные, но, судя по прописке, приехал этот брат из города Ростов-на-Дону, родного города Максима.

Держа паспорт в руке, я позвонила милому инструктору и, когда он ответил, вместо приветствия строго спросила:

– Кто это в моей квартире?

– Марта, ты приехала? – обрадовался он.

– И видимо, не я одна. Кто это?

Он повторил мне версию про брата, нежно пожурил за недоверие и попенял, что если бы мы поженились, то я уже бы познакомилась со всей его родней и с Олегом в том числе. Двоюродный брат отбыл часа через два, не дожидаясь возвращения Макса, сославшись на то, что у него поезд.

Мы посмеялись над комичностью ситуации, отметили мое возвращение буйным сексом, и мир в нашей начинающейся семье был восстановлен. Правда, эта история почему-то совсем не позабавила моих родных, а папенька даже изволили хмуриться, вновь напомнив мне об осторожности в отношениях с этим мужчиной. Я подозревала, что он вредничает, таким образом проявляя простую отцовскую ревность.

Максим все чаще и настойчивей стал требовать нашего бракосочетания, находя новые веские аргументы:

– Марта, я люблю тебя и хочу настоящую семью. Мне надоело пробовать жить, мне хочется просто жить счастливо, иметь свой дом, жену, детей. Неужели ты не понимаешь?

– Ну, хорошо, – согласилась я, – дом и детей – это очень хорошо, только свадьба пусть будет летом.

– Через полгода! – возмущался Макс. – Да на фига ждать так долго?

– А чтоб красивое платье было видно, и погулять можно было по травке, и вообще, люблю, когда тепло.

Чтобы сгладить недовольство любимого, я организовала и оплатила через свою фирму нашу романтическую поездку в Швейцарские Альпы на горнолыжный курорт на Новый год.

Дядечка он спортивный, кататься умеет и любит, и отрывался там на полную катушку спортивной радости и женского внимания. Я даже не ревновала. Почему? Не знаю.

У меня создалось впечатление, что я резко поглупела на тот период времени. Например, Макс часто задерживался на работе, порой и до ночи, объясняя это тем, что у него много частных уроков, которые расписаны на весь день. Уроков у него на самом деле было много, но у меня даже не возникло мысли не доверять ему. Я не ревновала и не подозревала его в измене, он был настолько искренен в своей любви ко мне, что у меня не возникало никаких сомнений. Вот ни на секундочку.

Макс очень часто уезжал домой, навестить родных, заботился о маме, но я даже не подумала предложить ему съездить туда с ним, познакомиться, в конце-то концов, мы уж несколько месяцев вместе, и я вроде его невеста, а с его мамой я даже по телефону не разговаривала никогда. Почему? Не знаю.

Я вообще не очень понимаю, что со мной тогда происходило. Может, подсознательно я боялась серьезных отношений, боялась влюбиться и снова разочароваться? А может, я боялась поверить в силу его любви чтобы снова не переживать боли?

Не знаю. Такая странная защитная реакция на жизнь или от жизни, но относилась я к Максу как-то несерьезно, поверхностно, хотя и сильно привязалась к нему и даже влюбилась и уже не представляла, как это можно жить одной.

Январь и февраль мне пришлось провести в командировках, о чем меня предупредили заранее на фирме. Ну а я предупредила Макса и родню.

Вечером перед моим первым из ожидаемой череды командировок, отъездом в Черногорию, заехали в гости мама с Игорем, мы посидели за чаем, весело болтали о чем-то незначительном, обсуждали красоты Черногории и недвижимость на ее побережье. Потом мужчины увлеклись разговором о спорте, а мы с мамой пошли собирать мой чемодан и болтать о девичьем.

– Ой, я совсем забыла! – спохватилась мама. – Я чего заехала-то. У нас с Майей тут появился классный ювелир, я на днях собираюсь отдать ему в чистку свое золото, давай я и твои драгоценности отнесу, ему абсолютно можно доверять, а ты, помню, жаловалась, что залила чем-то браслет Виктора.

– Да ерунда, я его отмыла потом.

– Ну, это же не профессиональная чистка. Давай, он же тебе сейчас не понадобится. И остальную свою ювелирку всю давай. Майе уже почистили, такая красота получается, как новые.

Да, с удовольствием, тем более что мне самой не надо ни о чем заморачиваться – отвезут, почистят и привезут лично в руки. Между прочим, давно требовалось этим озаботиться, да сами понимаете.

В небольшой перерыв между командировками Макс озадачил меня новой идеей – покупкой большей квартиры.

– Зачем? – недоумевала я.

– Твоя квартира прекрасна, Марточка, но семьей здесь жить невозможно, слишком мало места. Лучше мы сейчас этим займемся, подберем квартиру и сразу после свадьбы возьмем специальный кредит для молодоженов, льготный с меньшим процентом, а если сразу ребенка родить, то часть кредита списывается. Надо сейчас все узнать, подготовить, чтобы сразу сделать, будет нашим свадебным подарком друг для друга.

Вполне резонная мысль. Продуманная. С квартиркой моей ужасно жалко расставаться, однако новая жизнь требует новых перемен и решений.

В марте выяснилось, что я жду ребенка! Все! Назад дороги нет!

Макс радовался невероятно! Носил меня на руках, пылинки сдувал и в категорической форме заявил, что поженимся мы прямо сейчас, ребенок должен носить его фамилию и родиться в нормальной семье. Я была так ошарашена своим новым состоянием, что никак не могла его ни осознать, ни осмыслить до конца, ходила как во сне и только кивала – конечно, надо срочно пожениться, конечно, надо заняться обменом квартиры как можно скорее. «Конечно, дорогой, все будет так, как ты считаешь правильным».

Родня моя тоже пребывала в состоянии радостного восторга по поводу моего будущего материнства, тем более что совсем недавно родила девочку жена Антона, и все находились в умилении непроходящем. Как сказал папа: «Обновляется семейство внуками».

В ускоренном режиме свадьбу назначили на начало мая, Майя с мамой принялись за подготовку и организацию, но за неделю до свадьбы я побежала на звонок домашнего телефона, который забыла взять с собой в патио, подвернула ногу, спускаясь по лестнице, и очень неудачно упала и сильно ударилась. Хорошо, что у меня с собой в кармане был смартфон, я-то про него и забыла от боли, но он о себе напомнил сам. Звонил Митя, узнать, как там мои беременные дела, поболтать и пригласить нас с Максом к себе в ресторан на презентацию испанского повара.

– Митя, кажется, меня снова надо спасать, – не обрадовала я его.

Кое-как справляясь с болью, я добралась до входной двери и сумела ее открыть, дальнейшее я помню смутно. Как только я услышала голос Мити, сразу расслабилась, предоставив ему разгребать мои очередные проблемы, уверенная, что мне не надо теперь ни о чем думать, только терпеть, не стонать, не плакать и молиться, чтобы не потерять ребенка. Именно в тот момент я осознала, насколько сильно люблю это дитя и насколько сильно связана с ним.

Меня положили на сохранение и продержали в больнице больше месяца. Понятное дело, свадьбу пришлось отложить. Макс мрачнел с каждым днем, был постоянно чем-то озабочен, несколько раз уезжал в Ростов, но оставался так же внимателен и нежен со мной и очень переживал за ребенка.

Меня выписала из больницы, свадьбу назначили на конец августа. Больше всех по этому поводу переживали мама и Макс. Мама потому, что в августе у меня будет уже срок пять месяцев, и живот не спрячешь ни под каким платьем. А Макс, потому что мы можем не успеть к рождению ребенка поменять квартиру. Ну, казалось бы, и что? Я не очень понимала причины его чрезмерного волнения.

Он вообще последнее время стал какой-то нервный, дерганый, задерживался на работе каждый день допоздна, почти до ночи, приходил раздраженный, мрачный, на мои расспросы отвечал, что сильно перенервничал из-за меня и ребенка, и теперь постоянно боится, чтобы что-то не случилось с нами.

– Ты не волнуйся, – успокаивал он меня, – устаю просто, выматываюсь. Не хотел тебе говорить, но я взял еще несколько клиентов подзаработать перед свадьбой.

Ну, похвально, разве нет. Но на фига так уж упахиваться, что не можешь с женой будущей спать? Мы перестали заниматься сексом. Совсем. Аргумент мужчины: страх за здоровье малыша и за мое здоровье. А тут еще выяснилось, что ему не дали кредит на квартиру, потому что он иногородний и без московской прописки, который он решил почему-то взять до свадьбы.

– Черт! – нервничал Макс. – Придется оформлять кредит на тебя. Но выплачивать его и проценты буду я!

За две недели до свадьбы Макс уехал в Ростов, помочь в приготовлениях родственников к нашей свадьбе, что-то перевезти заранее, с кем-то о чем-то договариваться, я не вникала. Я вообще ни во что не вникала – всей организацией занимались наши таланты, мама с Майей, семейство они тоже активно задействовали, а меня оставили в покое. И правильно. Помощница из меня сейчас была никакая – я большую часть времени созерцала свой внутренний мир, связанный с ребенком. Изучала литературу по вопросу беременности, ходила на занятия для будущих мам, разговаривала с ребеночком и уже так сильно его любила и представляла, какой красивый он будет от такого-то папаши!

Днем на работе мне стало как-то несколько нехорошо, подташнивало, наверное, тортик, которым угощала коллектив одна из сотрудниц в честь своего дня рождения, был не совсем свежим. И вроде съела-то я чуть-чуть, чтобы не обидеть, а все остальные угощались за милую душу ничего, а мне вот не комильфо как-то, и на душе тревожно.

Одним словом, отправилась я домой, так вернее будет: отлежусь, уголь активированный приму, чаю зеленого попью, с мамулькой поболтаю по телефону.

Входная дверь оказалась незапертой на ключ. Я точно закрывала. Без вариантов.

И, вместо того чтобы как любой нормальный здравомыслящий человек не соваться в явно подозрительную ситуацию, а позвать соседей, что ли, позвонить и дождаться помощи, я, как в любом дурацком кино, пошла проверять, кто там у меня в квартире шарится! Осторожненько посмотрю. Идиотизм конкретный! Причем меня всегда это в фильмах раздражало – происходит что-то непонятное, тебе страшно, и ты одна, так нет чтобы помощи искать и не соваться – полезет же проверить, что там! Типа: а вдруг убийца и грабитель, а я не в курсе!

Но стоило возникнуть такой ситуации в жизни, и я как последняя… сама поперлась проверять наличие в моей квартире убийц и грабителей. На первый взгляд таковых не наблюдалось, но из спального алькова доносились непонятные звуки.

– Эй, кто там? – проблеяла я, стараясь придать твердость голосу и своим намерениям. – Я уже позвонила в полицию и консьержку предупредила, что ко мне воры забрались.

– Кому ты позвонила? – выскочил в прихожую взбешенный Максим.

– Фу, Макс, как ты меня напугал, – от облегчения у меня ослабли коленки, заколотилось сердце, и мурашки сбежали от головы вниз, в похолодевшие пальцы рук.

Я неуклюже, боком, опустилась на банкетку, стоявшую в прихожей.

– Кому ты позвонила? – повторил свой вопрос Макс злым, незнакомым мне голосом.

– Макс, что с тобой? – поразилась я перемене, произошедшей с ним. – Никому я не звонила, думала, воры залезли, вот и пугала.

– Хорошо, – сказал он отрывисто и быстро вернулся в альков.

– Макс, что случилось? – ничего не понимая, я тяжело поднялась и пошла за ним.

В алькове и комнате творился настоящий хаос – вещи из шкафов были разбросаны повсюду, содержимое туалетного столика, комода, ящиков было выворочено, как внутренности препарируемого тела, а Макс продолжал потрошить полки шкафа с моими вещами.

– О господи, что происходит?

– Очень хорошо, что ты пришла, – оторвался от своего занятия он. – Где твой браслет бриллиантовый?

– Что?

Я никогда не видела Макса таким! Он пугал меня до жути резкой разительной переменой – злое лицо с заострившимися скулами, пустые безразличные глаза, поддернутая, оскаленная, как у хищника, верхняя губа и раздувающиеся ноздри – от него просто разило агрессией и ненавистью. И тут я почувствовала такой животный страх и невероятную опасность, исходившую от него, что запаниковала всерьез!

– Я спросил, где твой браслет и остальные драгоценности? – повторил он предупреждающим тоном.

– Думаю, спрашивать, зачем он тебе, нет смысла, – пыталась хоть что-то понять я.

Мне было страшно, очень страшно, я бы отдала и этот браслет, и все на свете, только бы оказаться сейчас на десять минут в прошлом и никогда не входить в эту открытую дверь!

– Ну, почему, – снизошел палач до своей жертвы объяснением. – Носить я его не собираюсь, как ты понимаешь. У меня долги, большие долги, такие, за которые калечат, а могут и убить. Любимая, – издевательски обратился он и шагнул ко мне, – ты же не хочешь, чтобы меня покалечили или убили, правда? Отдай мне браслет, и все будет в порядке.

Я сделала шаг назад, пятясь от него, а в голове судорожно и бестолково носились мысли о возможности побега.

– Он у мамы, – призналась я, – и все драгоценности тоже.

Драгоценности мои давно уже почистили, но почему-то мама не торопилась мне их возвращать – то это мое падение и больница, то суета по приготовлению к свадьбе, всего не упомнишь, да и не выходила я последнее время в свет, чтобы вспомнить о них.

– Позвони маме, скажи, что сегодня у тебя посещение театра, и ты хочешь надеть браслет, договорись о встрече и забери, – пугающе мягким тоном, надвигаясь на меня, отдал он указание.

– Мамы с Игорем нет в Москве, они улетели в Прагу на неделю, – пролепетала я чистой воды вранье, придуманное в одну секунду.

Макс всегда мало интересовался моими родственниками и понятия не имел, что происходит в нашей семье, у кого и какие дела и новости, вполне обходясь тем, что рассказывала ему я или непосредственными встречами с моей родней.

Зачем я соврала? Понятия не имею! Не хотела так уж бояться, не хотела подчиняться этому незнакомому опасному Максу, не хотела отдавать браслет Виктора какому-то уроду? Я не знаю, честно!

– Твою мать!! – заорал он и стукнул себя кулаком по бедру от бессильной ярости и повторил: – Твою мать!

– Макс, – пыталась я разобраться хоть в чем-то и как-то успокоить его, – сколько ты должен? Давай подумаем вместе, как решить эту проблему. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

– Вместе? – зло прищурился он и сделал еще один шаг ко мне. – Ты, сука, все испортила, ты! Все тянула, тянула с этой гребаной свадьбой, небось папочка с братцем против были! Давно бы уже разобрался со всеми проблемами, если бы не ты! Потратил на тебя, кретинку, столько времени, поставил на тебя, думал, уж с этой я быстро отработаю!

– Что отработаешь? – еле протолкнула я слова через вмиг пересохшее горло.

– Дело отработаю, свое обычное дело! – усмехнулся издевательски он. – Ты что, на самом деле думала, что я влюбился в тебя? Да ты знаешь, какие бабы, известные и богатые, платят, только чтобы я с ними был? Ты идиотка полная, с тобой даже играть было неинтересно, решила, что я без памяти от тебя. Я эскорт-услугами занимаюсь и трахаю старух за бабло, за большое бабло. Только ни одна из них не хочет мне прописку сделать и квартиру купить, знают, что я тотчас же свалю. А тут невинность такая при хате крутой, папике упакованном и не замужем. Делиться надо, девочка, мои сексуальные услуги очень дорого стоят.

– И как бы ты поделил мою квартиру? – почему-то в один момент перестала бояться я.

Вот в момент отрезало, и все! Противно стало. До такой степени противно и гадко, что возникло ощущение, что я по канализации прогуливалась. А страх исчез, совсем.

– Черт, такой наивняк с крючка отпускаю, – искренне расстроился трахальщик престарелых дамочек. – Повезло тебе, детка, дела у меня в других местах срочные, некогда уже тобой заниматься. Спроси у своих родственников юристов, все просто, как пятак тертый. Ты бы взяла кредит, до свадьбы, а после нее, будучи уже мужем и женой, мы бы купили большую квартиру, и теперь она становится общей приобретенной собственностью и делится при разводе пополам. Запоминай на будущее, овца.

– А как же ребенок? – зачем-то хотела выяснить я все до конца.

– Какой ребенок? – рассмеялся он. – Нет, ты правда, вот даже сейчас думаешь, что мне нужен этот ублюдок? Нет, ну встречал я непуганых идиоток, но ты – это какая-то просто клиника! Никакого ребенка, ему бы отошла часть квартиры при разводе. Небольшое происшествие, неудачное падение, или выпила-съела что-то плохое по незнанию, я бы что-нибудь придумал. Ну, а теперь можешь делать с ним что хочешь, меня это не касается.

– Уходи! – потребовала я.

– Не так быстро, любимая, – ерничая, покрутил отрицательно головой он. – У кого есть ключи от квартиры твоей мамы? Мы сейчас съездим к ней домой и заберем браслетик и остальные драгоценности, и обещаю, больше ты меня не увидишь. Честное слово! – и он издевательски приложил «клятвенно» руку к сердцу.

– Нет! – жестко сказала я, развернулась и побежала к распахнутой выходной двери.

Он догнал меня у самого входа, схватил поперек живота сзади, развернулся вместе со мной и отшвырнул меня на пол. Я упала, стукнулась о банкетку коленом и животом. Он присел передо мной на корточки и рассматривал, как любопытную букашку.

– Ты же не хочешь, чтобы с ребенком что-то случилось? – поинтересовался он мерзким тоном.

– Это твой ребенок, ты ему навредишь?

– Обязательно, если ты будешь себя плохо вести, – пообещал он.

И я поняла, что он не шутит. «Какой актерский талант пропадает», – отстраненно и настолько нелогично в этой ситуации подумала я, разглядывая его лицо, склоненное надо мной.

– Видишь ли, – ровным, спокойным тоном принялась объяснять я ему, – когда тот человек, который мне его подарил, узнает, кто его украл и как меня обидел, все твои предыдущие проблемы покажутся тебе добрым детским утренником, а твои кредиторы любящими воспитателями. А уж если со мной что-то случится нехорошее, боюсь, пугаться ты будешь недолго. Я никогда не рассказывала тебе об этом человеке, прости, но ты не того масштаба господин, чтобы можно было тебе о нем рассказать. Но ты, как дорогая профессиональная проститутка, хорошо разбираешься в драгоценностях, и думаю, приблизительно представляешь стоимость этого браслета. А теперь представь уровень той личности, которая может себе позволить заказать изготовление такой вещи.

Он меня ударил. По лицу. Кулаком. Но не в полную силу, потому что зубы остались на месте. Но мне хватило – перед глазами полетели черные и золотистые круги, а из носа и рта полилась кровь.

– Митя с ним знаком, – вытерла я губы и нос и посмотрела на кровь на ладони. – И Левка, и мой папа, а тебе они не доверяли никогда. Если ты что-то со мной сделаешь, он тебя везде найдет. И они найдут.

Он поднялся с колен и стоял рядом и смотрел на меня, лежавшую на боку и вытирающую текущую по лицу кровь. И вдруг он ударил меня ногой в живот!

Я не ожидала. Совсем не ожидала! Только не ребенок!! Господи, только не ребенок!! И я заорала так, что мой крик разнесся по подъезду через открытую входную дверь, которую он почему-то забыл закрыть, когда поймал меня.

А он снова ударил, сильно, зло, и я свернулась калачиком и прикрыла живот руками, а он ударил третий раз.

– Кто так кричит? – раздался чей-то голос из-за двери.

Я заорала во всю мощь! Я орала о помощи и просила вызвать милицию, и еще что-то, и опомнилась, когда поняла, что меня уже никто не бьет, а вместо Макса передо мной на корточки присел сосед со второго этажа, почетный пенсионер и какой-то сильно заслуженный и богатый человек.

– Господи, Марта, что с вами случилось?

– Воры. Вызовите «Скорую»! – попросила я.

Было бы прекрасно на этом месте потерять сознание. Но даже этого малого спасения Господь мне не дал! И весь последовавший ад я была в сознании и все чувствовала! Меня скрутило страшной, разрывающей болью, я и кричать-то не могла, мне казалось, что в горле булькает и вскипает, пенясь, кровь и я сейчас ей захлебнусь. Наверное, в каком-то состоянии прострации или галлюцинации я все же находилась какое-то время, иначе почему мне казалось, что я вся в крови, в ней плаваю? Боль была чудовищной, и думалось, что еще немного, и закончится абсолютно все, навсегда, и это станет благом.

Я почти ничего не соображала, только чувствовала эту боль и это ожидание исхода, когда меня несли на носилках и засовывали в машину «Скорой помощи» и везли под оглушительный вой сирены. Мне что-то кололи, и боль немного отступила, притаилась.

Носилки со мной вытащили из машины, болезненно тряско прокатили через какие-то двери, переложили на другие носилки, кто-то, наклоняясь надо мной, задавал какие-то вопросы, и я что-то отвечала, задрали подол моей юбки до пояса, посмотрели, прикрыли обратно, что-то сказали и ушли. А меня на носилках оставили в коридоре. Ждать.

Я чувствовала, что по ногам течет что-то теплое, липкое и уже понимала, что происходит. Боль словно ждала, пока я останусь одна и с новой силой вгрызлась в меня, разрывая пополам, я захрипела, выгнулась дугой, чуть не упав с носилок. И в этот момент я поняла, что сейчас здесь умру, в коридоре, на этих носилках.

Умру вместе со своим ребенком. И я заорала из последних возможных сил.

И что-то сдвинулось в пространстве, кто-то прибежал ко мне и стал что-то громко отрывисто кричать, ругаться, меня куда-то повезли и что-то кололи прямо на бегу. Но довезти меня до родового кресла не успели – моя пятимесячная дочь родилась прямо на носилках. Мне не давали смотреть, специально загораживали спинами, но я смогла всего на мгновение увидеть ее совсем маленькое синюшное и еще живое тельце.

И только теперь Бог смилостивился, и я потеряла сознание.

Я осознала себя очень расплывчато, не ясно, открыла глаза и увидела склоненное ко мне обеспокоенное, осунувшееся и измученное лицо мамы.

– Доченька, как же ты нас напугала, – шепотом сказала она, погладила меня по щеке, и две большие крупные слезы скатились по ее щекам одна за другой.

– Ребенок… – попыталась сказать я, но получилось еле понятное сипение.

– Я знаю, родная, – торопливо вытерла слезы мама и попыталась улыбнуться, ободрить меня, – врач говорит, что у тебя еще, возможно, будут дети.

У меня не оказалось сил повернуть голову и посмотреть, где я и что происходит вокруг, да мне было и неинтересно, как издалека я слышала мамин голос, к которому присоединился еще один, незнакомый мне, и какой-то мужчина склонился надо мной, стал спрашивать про самочувствие, еще о чем-то. Но я не могла ответить, только сипела, тогда мне дали попить. И я поняла, что не различаю вкуса того, что пью.

Я проваливалась в забытье, приходила в себя ненадолго, видела родных, по очереди сидевших рядом с моей кроватью, и снова проваливалась в пустоту, а когда открывала глаза, то видела уже кого-то другого из родни, и каждый из них пытался разговаривать со мной преувеличенно бодро и оптимистично. Для меня это все не имело значения.

Течение времени я не улавливала, лишь поняла, что периоды провалов в темноту и бодрствования стали меняться, увеличиваясь большими отрезками сознательного состояния. Однажды, открыв глаза, я увидела папу и рядом с ним незнакомого мужчину.

– Доченька, это следователь, ему надо задать тебе несколько вопросов, – мягким голосом объяснил мне папа.

Довольно молодой мужик, приятной внешности, с глазами старика, видевшего нечто такое, что спалило его молодость, стараясь говорить как можно осторожней, принялся расспрашивать о подробностях нападения.

Я осознавала действительность и понимала все, что мне говорят и что происходит вокруг, но течение моих мыслей сильно замедлилось во времени, как рапид в кино, медленно прокручивающийся, и, что я обнаружила еще: исчезли чувства, ощущения и эмоции. Каждый раз после вопроса следователя я продолжительно молчала, он терпеливо ждал, сочувственно поглядывая, видимо, думал, что мне тяжело вспоминать о происшествии. Он ошибался, мне было безразлично, я ничего не чувствовала.

Постепенно из рассказов моих близких у меня в голове сложилась полная картина происшествия и его последствий.

Когда сосед со второго этажа, Алексей Ильич, услышав мой крик, стал подниматься по лестнице, Макс, сообразив, что если он запрется в квартире, то окажется в ловушке, быстро поднялся по лестнице к чердачной двери, и, когда сосед зашел в мою квартиру, спустился вниз и вышел из подъезда, мило попрощавшись с консьержкой. Другого пути, как только мимо нее, не имелось, разве что сигануть из окна на лестнице между вторым и третьим этажами. Но, во-первых, это очень высоко, а во-вторых, окно выходит на входную подъездную дверь, а там на удобной скамейке всегда кто-то сидит.

Алексей Ильич вызвал «Скорую» и полицию и сбегал вниз к консьержке, оповестил о происшествии и выяснил, что у нее имеется номер телефона моей мамы на всякий непредвиденный житейский случай, например, не приведи господи, вот такой. Мама с Игорем примчались, когда меня уже увезла «Скорая», но прибыла полиция, и им пришлось задержаться, пока проходил осмотр моей квартиры, составлялся протокол и всякие иные оперативные действия. Когда она увидела лужу моей крови в прихожей, моя бедная мамочка потеряла сознание, но она быстро пришла в себя, собралась и решительно начала помогать полицейским.

Игорь позвонил отцу и Майе, направив их в больницу ко мне, а сам он остался помогать маме. Но когда в процессе опроса свидетелей, то есть Алексея Ильича и консьержки, выяснилось, что кроме Макса никто этого сделать не мог, у Игоря Васильевича сорвало «стоп-краны» – он стал требовать, чтобы немедленно направили людей для задержания к Максу на работу и в места, где он бывает. А когда ему объяснили, что всему свое время и оперативники сами знают, кого и как ловить, он позвонил Мите, а потом и Левке.

Почему первому Мите? Потому что в нашей семье все знали, что у Димы два близких армейских друга, с которыми они служили в Чечне, один работает в милиции, то есть теперь в полиции, в «уголовке», а другой имеет туманное отношение к криминалу высокого уровня. Числились среди знакомых семьи и иные служители органов порядка, но в тот момент Игорь был уверен, что реально помочь может только Дмитрий.

– Дима, – без вступлений и лишних словесов четко объяснил ситуацию Игорь, когда Митя ответил на звонок, – Макс избил Марту, пытаясь ее обворовать, его надо найти.

– Марта? – односложно спросил Митя. Как говорил потом Игорь, он никогда не слышал такого голоса у давнего друга семьи, словно железо скручивали в узел.

– Ребенка потеряла, врачи борются за ее жизнь.

Митя нажал на отбой, не сказав больше ничего.

Несколько часов подряд врачи боролись за мою жизнь, кровотечение было очень сильным, но каким-то чудом им удалось сохранить мои органы и не вырезать все на фиг, спасая мою глупую жизнь, но возможность последующей беременности осталась под большим вопросом, скорее всего детей у меня больше не будет.

Когда мне это объяснили, я не почувствовала ничего, только поняла в тот момент, что не различаю цветов – медицинский костюм на говорившем враче виделся мне серым, с еле уловимым синеватым тоном. Я огляделась вокруг и поняла, что и все остальное имеет различные оттенки серо-белого цвета, еле-еле, почти намеком окрашенные в какие-то тона. Мне даже не показалось это странным. Уже несколько дней, как я обнаружила и приняла как должное, что слышу приглушенно, словно через слой ваты, вкуса еды и питья не различаю, почти не чувствую боли и запахов – ничего не чувствую, ни эмоций, ни чувств, ни ощущений. Стерильный бесчувственный, безразличный мир теперь составлял мою вселенную.

Я не просто жила внутри этой бесчувственности, я там еще медленно, тягуче думала и рассуждала, прекрасно, бесчувственно понимая, что это мне наказание такое дано за то, что не уберегла своего ребенка из-за своей глупой, тупой инфантильности. Что была слишком избалована благополучной жизнью и любящими родственниками и жила, как в упаковке, занятая только своей персоной.

Я была влюблена в Виктора, но хотела только брать все то лучшее, что он давал мне, не потрудившись понять этого человека, увидеть его всего, целого, в объеме, со всеми его трудностями, сложностями, заморочками и прошлым. А ведь мне казалось, что я его люблю, аж не могу! Значит, не так уж и любила или не способна была на настоящую любовь, на прощение и понимание?

Кого я точно не любила, так это Макса. Играла сама с собой в игру – вот какая я цаца замечательная, что меня без памяти любит и замуж зовет такой красавчик – смотрите все! Зацените! Реабилитация такая в собственных глазах. Он был неинтересен мне как личность, как человек и, по большому счету, вообще был до лампочки. Мне безразличны были его дела, родственники, заботы и проблемы. Он правильно меня избил – теперь-то уж точно он обратил на себя мое самое пристальное внимание!

Но ребенок! Дочь! Это не Макс ее убил, это я. Безразличием и невниманием к другим людям. Я виновата в гибели моего ребенка. Только я.

Этот вывод, до которого медленно, но верно дошло мое сознание, теперь крутился монотонной повторяющейся мыслью в моей голове. И я принимала его как должное, как и свою новую безжизненную жизнь. Это наказание такое, я понимаю.

Но доктора и родные считали это мое состояние чем-то иным, и давали ему всяческие названия и объяснения, и приводили каких-то специалистов, которые задавали мне кучу вопросов, проверяли какие-то мои реакции, делали выводы и что-то бесконечно рекомендовали родным.

Снова приходил тот же следователь, как мне объяснили, друг Мити из полиции, только он служил в другом районе, не в том отделении, которое занималось моим делом, но они с коллегами о чем-то там договорились между собой, и вот он второй раз приходит уточнить мелочи. Я помню все очень подробно и монотонно отвечаю на его вопросы.

Дежурили у меня все родственники, кроме бабушек, только Митя не приходил, а Левка был один раз. Мне рассказывали, что они с Левкой ищут Макса и куда-то уехали по его следам.

– Зачем? – спрашивала ровным серым голосом я. – Это ничего не изменит и никому не нужно.

Родные отводили глаза и не объясняли мне ничего. Мама бодрым тоном рассказывала, что Иван решил сделать у меня дома новый ремонт, все переделать, задумал что-то интересное, и патио обновить, а пока будет идти ремонт, я поживу у них с Игорем, когда выпишусь из больницы.

Однажды поздно вечером пришел Митя. Долго молча сидел на стуле совсем близко у моей койки, наклонившись вперед, опершись локтями о колени, сцепив ладони замком, до побелевших костяшек и рассматривал мое лицо. У него было уставшее лицо с тенями под глазами, твердо сжатые губы и странное выражение глаз.

Так мы и молчали. Он переживал какие-то сильные чувства, а я не чувствовала почти ничего, кроме слабой радости его видеть. Он так ничего и не сказал, только наклонился ко мне, поцеловал в лоб, в уголок губ, прижался щекой к моей щеке, не двигаясь какое-то время, оторвался, посмотрел внимательно, еще раз поцеловал в лоб и ушел.

А на следующий день пришел дежурить возле меня Левка и рассказал, что они нашли и задержали Макса. Митя и его друг, следователь Гриша, вычислили и нашли Максима и его компаньона по мошенническим делам Олега. Да, да, того самого, который ходил по моему дому в моем полотенце и представлялся двоюродным братом моего якобы жениха. Митя принимал непосредственное участие в задержании этих двоих. Впрочем, задержания как такового не происходило, обошлось без ОМОНа и всяческих «руки вверх» и «сдавайтесь», только с помощью коллег Гриши и Мити с Левкой. Макс с Олегом отсиживались на даче у одной из его клиенток-любовниц, которой он навешал лапши, мол, скрывается от дочки крутого папаши, решившей во что бы то ни стало Максима на себе женить. Через эту сердобольную любовницу его и нашли, и она же помогала при задержании, постучав условным сигналом в заднюю дверь дома.

Но Макс что-то заподозрил или увидел в окно какое-то движение на участке и открывать не торопился. Тогда Митя, отодвинув в сторону даму, с размаху выбил дверь, повезло, что не железную, и, не останавливаясь, даже не запнувшись на этой двери, тараном пронесся несколько шагов, схватил пытающегося сбежать Макса, развернул к себе лицом, взял его одной рукой за горло, припечатал к стене и стал спокойно душить.

– Я не представлял даже, что Димыч такой неистовый, – все еще удивляясь и чуть восхищаясь, рассказывал мне брат. – Он ничего не объяснял, не говорил, он смотрел ему в глаза страшным взглядом и душил, мы с мужиками еле его оттащили. А Гришка, друг его, только усмехается и говорит, зря оттащили, Димон всегда в разуме, он бы его не убил, но напугал бы до смерти, а вы такой воспитательный процесс испортили. Не зна-аю, – с большим сомнением протянул Левка, – я никогда Димыча таким не видел, я даже не знал, что он такой боец. Он же не спал почти все это время, разыскивая вместе с Гришкой этого козла. А знаешь, какая история жизни у этого Макса?

Оказалось, поучительная история.

Он родился в маленьком городишке под Ростовом-на-Дону, единственной достопримечательностью которого была большая железнодорожная развязка и депо. Соответственно, жизнь в городишке имела две составляющие – работу в депо и прием алкоголя внутрь после. В соответствии с этим графиком и жили родители Макса.

Напиваясь, отец частенько бил мать смертным боем, пытаясь выяснить, от кого она такого красавца сына родила, и правду сказать, ликом и статью мальчонка пошел не в отца, числящегося родным, далеко не в отца.

Когда Максиму было лет пять, его забрала к себе в село бабушка, мамина мама, побоялась, что прибьет зятек, упивавшийся уже до «белки», да и помогать по хозяйству кому-то надо. Там, в деревне, на молоке и натуральном продукте, да на природе и физическом труде парнишка так окреп, поднялся и расцвел, что превратился из заморыша забитого в красавца с журнальной фотографии. Повезла бабка его в Ростов-на-Дону после восьмого класса, который он окончил в селе, поступать в училище, к какому-нибудь делу пристроить, и остановились они у ее давней подруги, которая уж много лет как жила в городе, уехав к дочке.

Дочка подруги челночила, да на рынке вещами торговала и считалась богатой по тем временам, и обещалась помочь пристроить пацана учиться туда, где есть общежитие.

Помочь-то она помогла, слово сдержала, да только вернулась как-то бабушка из магазина и застала эту дочку со своим внуком в постели, а пацану только-только пятнадцать стукнуло. Бабка в крик, а девка эта говорит, не ори, мол, я заплачу, чтобы ты забыла, что видела. Бабка у Макса была тетка ушлая, сразу смекнула, какой кормушкой тут попахивает и какая перспектива перед ними с внуком открывается.

В результате переговоров Макс остался жить в доме у этой тетки на полном обеспечении, да еще ей в деревню регулярно деньги подбрасывала челночница на житье. Внучок расчетливостью да смекалистостью и полным отсутствием моральных тормозов от бабки родной не сильно отличался, и уже через пару месяцев перебрался на более богатый «пансион» к женщине постарше первой, но и гораздо богаче.

Так началась славная карьера мальчика Максима.

Он не брезговал никем и ничем, учебу в училище ему купили, работой иного рода, кроме постельного, он себя не обременял. Спал в основном с женщинами, но мог и с мужчинами, при выгоде хорошей. Одна из его женщин оказалась подарком, в том смысле, что научила очень многому – разбираться в моде, как одеваться, вести себя, разговаривать, разбираться в драгоценностях и дорогих винах, что читать, что смотреть, о чем и с кем говорить, и главное, как следить за своим телом. Одним словом, она огранила этот алмаз из грязи, сделав из него, сама того не понимая, первоклассную мужскую проститутку.

А он «отблагодарил». С ее идеи и легкой подачи Макс прокрутил схему женитьбы-развода, с разделом имущества и стал обладателем однокомнатной квартиры в Ростове. В которой установил видеозаписывающее оборудование, и первой, на ком откатал его работу, была та сама дама. Единственную скидку для нее, за то, что она его многому научила, он сделал – твердо пообещал, что шантаж она оплатит один раз, но дорого, все-таки муж у нее известный человек в городе.

Через пару лет у него уже была трехкомнатная квартира, «бумер», небольшая дачка и тоненький счет в банке. И все было бы хорошо, но он зарвался, замахнувшись на тех людей, которые оказались ему не то что не по зубам, а и смотреть-то на которых «прямой наводкой» не рекомендовалось.

Жена одного из авторитетов края, до такой степени богатая, что Макс не устоял, мечтая об эмиграции за границу с хорошеньким домиком и уже солидным счетом в банке. Сначала он довольствовался ее щедрыми подарками и тратами на него, но, когда показал ей видео, то по ее кривой усмешке понял, что попал он конкретно. Ей и говорить-то ничего не пришлось.

И, бросив все, сбежал в Москву, оставив в городе своего соратника Олега, помогавшего ему во многих аферах. А в Москве обломчик случился, тут таких красавчиков поле непаханое конкуренцией шуршит. Пришлось покупать себе дипломы, устраиваться на работу инструктором, да и дамочки в столице оказались ушлые и грамотные, платят проститутский гонорар и особо не расщедриваются. Есть два варианта – жениться на одинокой, старой и богатой, что вполне возможно, но есть масса нюансов – не факт, что ты останешься хоть с чем-то, если она решит с тобой развестись или помереть, а время, годы упустишь. И второй – найти дуру молодую и обеспеченную, с жилплощадью, жениться, оттяпать квартиру, как говорится, с чего-то надо начинать, потом и следующую можно подбирать, а параллельно работать со старухами.

Он нашел подходящий объект, одинокую девушку, с престижной работой и неплохой зарплатой, квартирой, машиной и вроде без родственников. Он уж и жениться наладился и рассчитал все, но тут выяснилось, что у нее есть непростой папаша, который вычислил его в три секунды, мало того, начал справки наводить, пришлось Максу спешно ретироваться. Поменять район проживания в Москве, место работы, но поздняк! Такая неудачка вышла – собравший о нем справки мужик навел на его местонахождение ту самую жену криминального авторитета, жаждавшую найти бывшего любовника, с вполне конкретной целью, далекой от любовных утех.

Словом, его отыскали, и пришлось Максу откупаться – отдать все компрометирующие записи, продать всю имеющуюся недвижимость в Ростове-на-Дону. Откупился, но остаться гол, как сокол, он тоже не мог, и они с компаньоном влезли в некую непростую аферу с целью обогатиться и кинуть на большие деньги не самых простых людей. А подсказала эту аферу и «помогла» ее осуществить та самая жена авторитета.

Молодец тетка – зачем калечить, кастрировать, убивать, еще накличешь на себя вопросы мужа, когда его же люди займутся исполнением, пусть мальчонку другие ищут и наказывают, чтобы неповадно было хамить взрослым тетенькам.

Ну, а дальше все известно. Уговаривая меня выйти за него замуж, он с Олегом занимался в Ростове той аферой. А когда «все пропало», и серьезные дяденьки приобрели серьезные претензии к мальчикам, надо было срочно сваливать, а денег уже нет, а дяденьки все ближе…

Меня не волновало, что будет с Максом, и вообще зачем его искали. У меня было свое черно-белое «кино», в котором я несла свое наказание за собственную вину.

Меня выписали из одной больницы и положили через несколько дней в другую, на обследование. Мама с Игорем забрали меня к себе пожить, пока я не поправлюсь полностью. Мама вышла на кухню, увидела, что я смотрю в окно, думаю о чем-то, а из порезанного пальца течет кровь на хлеб, который я резала к ужину, она кинулась останавливать кровь, бинтовать, попутно ругая меня, и все повторяла: «Как же так, Марта?» и плакала.

– Я не заметила, я не чувствую, – ответила я.

Тогда они поняли, что меня надо серьезно лечить и положили в клинику неврозов. Меня смотрела куча специалистов, проводили всякие обследования, ставили диагнозы, называя мое состояние разными определениями: посттравматический синдром, депрессия, психосоматическая реакция и еще какие-то синдромы под фамилиями, которые я не запомнила, и еще более запутанные диагнозы. Суть всех обследований свелась к тому, что надо принимать какие-то сильные препараты, посещать курс терапии у психиатра, и может быть, когда, правда, неизвестно, я выйду из этого состояния, но гарантий медицина не дает, ибо случай очень серьезный, редкий.

Я пролежала в клинике месяц и шесть дней. Уже прошло два месяца и двенадцать дней, как погиб мой ребенок. Я считала дни.

Врачи сочувственно объяснили моим родным, что меня нельзя оставлять без присмотра, потому что из-за низкой чувствительности я могу не заметить, как травмируюсь, не почувствовав, например, что обожглась, зажигая газовую конфорку, как порезалась, как в прошлый раз, или съесть что-то несъедобное или ядовитое.

Я стала обузой для своих родных. Я понимала это, но никаких эмоций этот факт во мне не вызывал. Родня решила поселить меня в Большом доме с нашими бабушками и дедушкой, они за мной приглядят, да две домработницы и медсестры.

Пришлось родным составить график, чтобы возить меня три раза в неделю на прием к психиатру. В первую же нашу встречу врач Борис Михайлович отменил мне прием всех антидепрессантов.

– Бесполезно, – объяснил он маме, – у Марты не депрессия, и эти препараты ей не помогут.

– А что поможет? – в близких слезах нервно спрашивала мама.

– Честно? – спрашивал он и вздыхал. – Не знаю, голубушка. Время может и помочь, а может и усугубить ситуацию, закрепив это состояние в подсознании. Я попробую сеанс гипноза, посмотрим реакции.

Реакции он посмотрел и помрачнел лицом, записывая что-то в историю моей болезни, а потом стал расспрашивать меня о детстве почему-то, о разводе родителей, о моей работе, на которой меня готовы были ждать сколько угодно, так Александр Никитич и сказал маме. Я отвечала на вопросы привычным монотонным голосом, слышавшимся мне самой внутри, как ровное гудение на одной ноте.

Я прошла у Бориса Михайловича три сеанса. Когда меня привез папа на четвертый, доктор не стал работать со мной, а попросил папу сразу зайти к нему.

– Павел Семенович, – заговорил Борис Михайлович тем тоном, которым обычно врачи выносят смертельный приговор, – наши встречи с Мартой бесполезны. В ее случае не работает ни одна обычная методика. Гипноз и электростимуляция вряд ли помогут. Потому что она не прячется в своем мире, она живет, полностью понимает и осознает происходящее, совершенно адекватна, это не психоз и не шизоидные проявления. Надо подождать, посмотреть, как будет протекать ее состояние. Единственное, что могу посоветовать, – полную смену обстановки. Вполне вероятно, что это может стать импульсом к возврату чувствительности. Есть ли места, где она любит больше всего бывать и где ей по-настоящему хорошо?

– Во Франции, – не задумываясь, ответил папа.

– Ну, – немного смутился доктор, – если у вас есть средства для того чтобы Марта могла довольно длительное время проживать там, и не одна, а с сопровождающим, то лучшей терапии и пожелать нельзя.

Средства имелись не только у папы, но и у меня самой, я ведь хорошо зарабатывала, а тратила не так уж много, ездила за рубеж за счет фирмы в командировки, машину так и не купила, а вещи приобретала дорогие, качественные, но не часто, шопоманией не страдала. Да и вся семья далеко не бедствовала, а мама с Майей так и вовсе нашли в этой рекомендации врача повод порадоваться:

– Ну вот, Марточка, ты нам всем дала повод пожить во Франции с тобой, хоть по недельке. А переводить ты нам будешь, а покажешь-расскажешь города, экскурсии проведешь?

– Да, – на все сразу ответила я.

Я любила Францию всю, были в другой, той жизни и более любимые места, и чуть менее, например, Париж, я любила как город, как исторический памятник, а вот жить в нем – нет. Очень любила все побережья страны, особенно южное, но именно туда родня решила меня не везти ни в коем случае, боясь, что воспоминания о Викторе только навредят «бедной девочке». Спорили, куда именно меня везти, каждый вспоминая мои рассказы о том или ином городе, местности, и, не придя ни к какому соглашению, обратились ко мне.

– Марта, я сейчас тебя спрошу, а ты быстро, не задумываясь, ответишь, – придумала тетя Майя такой ход и проверила: – Готова?

– Да, – подтвердила я, не вникая, о чем она просит.

– В каком городе во Франции ты бы хотела оказаться прямо сейчас?

– В Лионе, – медленно пропустив через себя вопрос, вспомнив несколько городов, подумав, ответила я.

В Лион со мной поехали папа с Майей на десять дней, потом они передавали вахту маме с Игорем, следующими были Антон с Леной, его женой, кто дальше, не запомнила, хотя график они мне огласили. Так же, как и маршрут моего передвижения по стране. В конце концов, Майя с мамой просто пошли к Александру Никитичу, руководствуясь тем, что он лучше всех знает, где и как мне лучше путешествовать, и втроем придумали маршрут для моего индивидуального тура, он же и помог все организовать. Вот такая ирония судьбы – теперь меня возят в индивидуальные туры. Я бы посмеялась в той прошлой жизни.

Мне действительно стало немного лучше. Я не знаю, но, наверное, от того, что приходилось переводить и доставать из памяти и рассказывать разные исторические данные и факты, и много говорить, но у меня стал быстрей проходить мыслительный процесс, и говорить я начала более живо с некими красками эмоций.

Мне хорошо было в этой стране, и города, в которых мы проживали, провоцировали память на приятные воспоминания, только я их ощущала как некое тепло и не более того, но это уже был прогресс, как сказал Борис Михайлович, давая консультацию маме по телефону и подбадривая, что идея с поездкой действительно удачна.

Как кому. Близился Новый год, и семейство привыкло отмечать его всем скопом, громко, шумно, с насыщенной развлекательной программой в Большом доме, со стариками. Я единственная, кто несколько раз не присутствовал на этом семейном большом сборе, проводя эти праздники то с одним мужчиной в Альпах, то с другим там же и с теми же горнолыжными развлечениями.

Майя с мамой совещались, как лучше поступить со мной – оставить во Франции с кем-то из родни, вон Иван с девушкой своей с удовольствием рвались отколоться от клана, или все же привезти домой на праздник, а вдруг в кругу семьи мне лучше станет.

Дилемма решилась самым неожиданным образом.

Рано утром в дверь нашего небольшого коттеджика, который мы снимали недалеко от Лиможа, настойчиво постучали. Тетя Света с Александром Федоровичем еще спали (это, если вы помните, моя двоюродная тетка и бывший муж Майи, теперь муж и жена), а я умывалась, делая это весьма сосредоточенно и осторожно, как долго наставляла и учила меня мама, чтобы ничего бесчувственного себе не повредить.

Стук повторился, и я, подумав, пошла открывать, не забыв осторожно положить мыло в мыльницу, вытерев руки полотенцем и посмотрев на себя в зеркало, проверяя, все ли вымыла. Я открыла дверь, и на какое-то малюсенькое мгновение внутри у меня, в сердце и уме, пробежала быстрым электрическим зарядом радость.

– Привет, Мартуля, – поздоровался Митя, шагнул через порог, обнял меня и прижал к себе.

– Привет, Митя, – глухо отозвалась я в его грудь.

Разбуженные стуком в дверь и нашими голосами, подтянулись из спальни тетя Света с мужем. Митька тут же развил бурную деятельность, отдав приказанье всем умываться и собираться за столом на завтрак, он принес с собой свежих продуктов и сейчас будет нас всех тут кормить… Шумел, много говорил, создал завихрения в пространстве вокруг себя, теть Света с дядь Сашей заразились его бодрым оптимизмом, тоже шумели, громко разговаривали, помогали накрыть стол. А я сидела за столом в самом безопасном месте в углу и смотрела, как Митя готовит.

– Попробуй вот это, – поднес к моим губам что-то на ложке.

Я попробовала, он смотрел, ожидая реакции. Дождался, но не той, что ожидал.

– Наверняка очень вкусно, – бесцветным голосом сказала я. – Митя, я не чувствую вкусов. Никаких.

Он сел, не глядя, на стул, стоявший рядом, не сводя с меня взгляда, совершенно потрясенный, так и держа позабытую ложку в руке.

– Совсем? – спросил он растерянно.

– Совсем, – мягко ответила вместо меня тетя Света, медленно вытащила из его руки ложку и, похлопав его по плечу, успокаивающим жестом предложила: – Давайте завтракать.

Они-то с дядь Сашей оценили Митину кулинарию, закатив глаза от восторга и долго восхваляя его талант, а он все смотрел на меня, изредка отвлекаясь на них, и в глазах его была боль. Моя боль, которую я не чувствовала.

– Не могли бы мы поговорить, – спросил он у тети Светы.

– Митя, – ответила вместо нее я, – ты не бойся, я не шизофреник, и у меня не клинический дебилизм, я просто ничего не чувствую, это что-то с психикой. Это не страшно, можешь говорить при мне.

Но он предпочел разговаривать с тетей Светой наедине. На следующий день тетя Света с дядь Сашей уехали, их вахта закончилась, а со мной остался Митя. Вечером мы сидели у камина, и он рассказывал, как оказался здесь.

– Я с Левкой постоянно на связи находился, узнавал про твое состояние. Он говорил, что у тебя странный диагноз, что-то сложное, а если просто объяснять, то потеря чувствительности, но я и не предполагал, как это на самом деле протекает. Я знал, что тебя повезли во Францию, и твои родные по очереди ездят к тебе, и тебе даже стало лучше… – он замолчал неожиданно, потер лоб пальцами бессильным жестом, вздохнул. – …Господи, Мартышка, если это лучше, то как же тогда было раньше?

– Мне же не больно, – объяснила я понятную только мне логику.

– Да. Не больно. Потеря чувствительности. Я понял, – рублено, с паузами после каждого слова, сказал он и вернулся к своему рассказу, уже нормальным тоном. – А позавчера разговариваю с Левой, и он говорит, что решили тебя на Новый год домой привезти, только доктор сомневается в правильности такого решения. Я в Белоруссии был, переговоры веду, присматриваюсь, думаю там ресторан открыть. Да я не об этом. Просто я из Минска позавчера только и прилетел в Москву. Ну, вот и подумал, а почему бы нам с тобой не провести Новый год вдвоем. Ты не против?

Я промолчала, не зная, как ответить на этот вопрос. На вопросы, апеллирующие к области чувств, мне было трудно отвечать, а как я выяснила за последние четыре месяца и двенадцать дней, большинство вопросов, да и вся наша жизнь в целом, связаны именно с чувствами.

– Мы поедем с тобой в Довиль, – не получив ответа, придал большей бодрости голосу Митя. – У моих друзей квартира в доме на побережье, они живут в ней в сезон, а на зиму уезжают. Я уже договорился, мы с тобой там поживем. Будем посещать Бальнеологический курорт, ты же про его историю мне сама как-то рассказывала. Помнишь?

– Помню, – на сей раз ответила я. – И про их известный ипподром рассказывала, и про историю «города для жен».

Так французы в шутку называют престижный и дорогой Довиль, город для богатых, а рядом, через речку, находится Трувиль, рыбацкий городок, его называют «городом для любовниц». Имея в виду, что, отправляясь на курорт, француз селится с женой в Довиле, а любовницу селит в Трувиле, намекая на разницу социальных статусов этих двух городов-соседей.

– Мы и на ипподром пойдем, и будем кататься на лошадях, и в водолечебницу походим…

– Митя, я же не болею, зачем мне в лечебницу?

– Да, ты не болеешь, – подтвердил он, словно себя в чем-то обвинял, – а в лечебницу для красоты, посетишь там все косметические процедуры.

Ему было трудно со мной. Вернее, с собой рядом со мной. Митя почему-то обвинял себя, и я слышала это по его интонациям, по его словам, и однажды задала прямой вопрос:

– Митя, ты считаешь себя чем-то виноватым в том, что случилось со мной?

– А разве не так? – тихо спросил он.

– Митя, мне трудно сейчас понимать намеки и недоговоренности, я не улавливаю нюансов чувств. Скажи прямо.

– Я не просчитал этого Макса до конца. Он мне не нравился с самого начала, я чувствовал, что он гнилой, но не попытался хотя бы навести справки о нем, предупредить тебя или что-то еще предпринять, и ты пострадала, – засунув руки в карманы брюк, очень жестким тоном сказал он, и на скулах заходили желваки.

– Митя, ты не можешь спасать меня каждый раз, когда я совершаю глупости, – как робот говорила я, мне трудно давались длинные фразы, приходилось выталкивать из себя слова, но я старалась. – Я сама во всем виновата, это я пустила его в свою жизнь и была к нему безразлична, как сейчас ко всему. Так же, как сейчас. Он мне был не нужен и не интересен. И поэтому погиб мой ребенок. Это я виновата и наказана. Так правильно.

– Нет. Так не правильно! – взял он меня за руки выше локтей и немного тряхнул. – Ты умная и даже мудрая девочка, ты умеешь разбираться в людях и правильно их оценивать. Но, когда мы находимся с кем-то в близких отношениях, нам бывает сложно полностью рассмотреть и узнать человека, мы подпадаем под очарование влюбленности и того, что каждый стремится в начале отношений показать себя с лучшей стороны, и мы часто бываем не способны оценить здраво человека, в которого влюблены. Но у тебя есть семья, братья, отец, я, наконец, и нам всем этот Макс был подозрителен и не нравился с самого начала, и дело вовсе не в его красоте писаной, так какого черта никто из нас не сделал самой элементарной вещи – не навел справки о нем и его жизни! Гришка бы за один день все разузнал, и не случилось бы никакой трагедии, мы бы просто разобрались с этим проститутом, и все!

– Митя, как ты не понимаешь, – объясняла я свою правоту, – это только моя вина, никакая влюбленность мне глаза не закрывала, я не любила Макса, и он был мне абсолютно не интересен. Это я не потрудилась даже узнать человека, с которым жила. Я пустила в свою жизнь чужого человека, не интересуясь, кто он такой, и поэтому погиб мой ребенок.

Митя резко притянул меня к себе, крепко обнял, прижался щекой к моей голове и сказал:

– Дурочка, – отодвинул голову, посмотрел сверху вниз на меня, поцеловал в висок и повторил: – Дурочка, что ты себе напридумывала.

– Это ты, Митя, себе напридумывал, – возразила я обычным серым тоном.

Квартира Митиных друзей, в которой мы поселились в Довиле, была просторной и удобной, с ультрасовременной кухней, приведшей Митю в хорошее расположение духа, а то он так и ходил мрачным после того нашего разговора. А я что-то почувствовала, слабый, но приятный импульс, когда раздвинула шторы на больших высоких окнах гостиной и увидела за ними море. И так и стояла, смотрела, пытаясь удержать или повторить эту слабую приятность, проскочившую быстрой, еле уловимой волной.

– Пойдем пройдемся? – предложил Митя, подойдя ко мне и обняв за плечи.

За несколько дней, проведенных нами в Довиле, у нас с Митей вошло в привычку гулять по пляжам, бродить по городу, заканчивая любую прогулку на новогодней ярмарке, где Митя покупал какие-то праздничные мелочи и безделушки и маленькую искусственную елочку купил. И какие-то продукты на рынке, расположенном недалеко от ярмарки, для торжественного стола, само собой устрицы, королевы этого региона и месяца декабря. Всем известно, что самые лучшие устрицы добывают в Нормандии, где мы и находимся, а самый лучший вкус они приобретают в декабре и январе.

А я не помню их вкуса, как не помню вкуса всех продуктов, но Митю это не останавливает, он все равно готовит что-то мудреное каждый день и утверждает, что разрабатывает новые рецепты, не боясь критики от клиентуры в моем лице.

Новый год мы отметили почти вдвоем, потому что больше часа мы разговаривали с моей родней по телефону, а потом к нам пришли поздравить соседи по дому и засиделись, потрясенные Митиной кулинарией, и превознося его талант.

Один раз, взяв машину напрокат, Митя отвез меня в Трувиль на воскресный рыбный рынок и познакомил с Марселем, которого знал еще с тех времен, когда учился и работал в ресторане в Довиле.

– Приходите в следующее воскресенье, Димьен, – пригласил Марсель. – Я специально для тебя и твоей мадемуазель наберу самые лучшие устрицы.

И вот наступило следующее воскресенье, и мы снова приехали на рынок. Митя, не заметив Марселя среди суетящихся торговцев, взяв с меня железное обещание, что я не сдвинусь с места и ничего не стану делать, и оставил ждать там, где не ходили люди, но ему было хорошо меня видно, и пошел искать Марселя…

А потом неожиданно и мощно мир взорвался внутри меня жизнью! Розово-оранжевое солнце, пробившись сквозь тучи, ударило в меня и пробило серый бетонный кокон, в котором я жила, и яркая, непереносимо прекрасная чувствительная жизнь засветила изнутри меня и засияла во все стороны!

Он бежал ко мне, перепрыгивая через ящики, оббегая людей, грузовые тележки, лотки, прилавки и не отпускал, не терял моего взгляда, и его глаза светились потрясением, неверием, огромной радостью и… любовью. А я смотрела на него, не разрывая наших взглядов, и яростно, неистово, как все, что я сейчас чувствовала, абсолютно ясно и четко, всем своим существом поняла, что это единственный мужчина, самый родной мой человек и самый близкий!

– Ты что-то почувствовала?! – подбежав, наконец, ко мне, обняв с ходу, прокричал – Митя.

– Все! – рассмеялась я, запрокинув голову от переполнявших настоящих, живых и таких сильных чувств. – Митя, я чувствую все!! Очень, очень сильно чувствую! Это солнце! Оно ударило мне в глаза, и случилось чудо!

– Чудо, – повторил он и засмеялся вместе со мной.

– Митя, – посмотрела я на него, переполненная и распространяющая вокруг себя радость, я это чувствовала, какое замечательное слово: чувствовала. – Митя, у меня замерзли руки!

И показала ему свои немного побелевшие от холода пальцы. Он тут же сжал их своими ладонями, принялся сильно растирать, так лучисто и радостно улыбаясь, словно слиток золота нашел.

– Никогда не думал, что стану так радоваться тому, что у тебя замерзли пальцы! – и он подышал на мои, сжатые его ладонями в кулачки, пальцы.

– Митя, – обрадовалась я еще одному настойчивому чувству и тут же поделилась с ним, – я хочу есть! Я ужасно голодная!

– Какое счастье! – очень серьезно вдруг сказал он, внимательно глядя мне в глаза.

– Димьен, – раздалось у него за спиной, – ты так бежал к своей мадемуазель, что распугал всех чаек в округе. Мадемуазель Марта выздоровела?

– Да! – звонко и радостно подтвердила я сей факт.

– Я очень рад, – улыбался добродушно Марсель и протянул Мите пакеты с покупками. – Это твоя рыба и устрицы, я положил тебе еще кальмара.

– Спасибо, – поблагодарил Митя рыбака, пожал ему руку и, обняв меня за талию свободной рукой, повел торопливо вперед. – Идем скорее, будем тебя кормить!

Мы ехали до нашего дома и всю дорогу хохотали – перевозбужденная, немного оглохшая от непривычной силы звуков, от яркости цвета и силы запахов, я громко смеялась и рассказывала, какие потрясающие чувства испытываю все разом, и они меня оглушают и слепят и так сильно хочется жить всеми этими чувствами!

Первым делом, войдя в квартиру, Митя потащил меня за руку в кухню, усадил на высокий стул за барной стойкой

– Сначала устрицы, утолить твой голод! – комментировал он, быстро доставая продукты из пакетов и лимон из холодильника. – А потом я приготовлю тебе рыбу.

– Здорово! – смеялась я.

Я не могла остановиться и все время смеялась – то совсем тихо, то неудержимо хохотала. Оказывается, это такая потрясающая штука – жизнь в чувствах и ощущениях!!

А Митя не переставал улыбаться и каждую минуту посматривать на меня, словно проверял, не привиделось ли ему мое выздоровление, не исчезло ли это чудо. Он сноровисто и быстро вскрыл несколько устриц, выложил их на большое блюдо, поставил его на барную стойку, разрезал лимон, достал устричные вилки, и, встав рядом со мной, сам взял первую устрицу, выдавил на нее лимонного сока, подцепил вилкой и отправил мне в рот…

Я зажмурила глаза и неспешно смаковала настоящий вкус, это невозможно описать и передать словами – почувствовать настоящий вкус еды, да еще и устрицы после почти пяти месяцев полного забытья…

– Еще одну, – шепотом сказал Митя, и я с готовностью открыла и рот и глаза.

– И ты ешь, – указала я ему на блюдо, забрала у него вилочку и взяла еще одну раковину себе. – Митя, это потрясающе! – закатывала я глаза, уплетая устрицы одну за другой.

– Подожди, я тебе еще сейчас рыбу приготовлю! – пообещал с большим энтузиазмом он.

Говоря это, Митя сделал некое движение корпусом, откладывая пустую раковину, мышцы на его руке под белой футболкой плавно перекатились, и я вдруг ясно увидела его всего, как никогда раньше не видела и не осознавала – поворот головы, мощную шею, мышцы торса, крепкие руки и длинные сильные пальцы! И отчетливо почувствовала такой родной и знакомый запах! Меня прошибло с головы до ног разрядом высоковольтного тока от этой моей и его сексуальности, что я вдруг почувствовала.

Я почему-то осторожно и медленно отложила в сторону устрицу, которую держала в руке, неотрывно глядя на Митю, а он как раз повернул голову, посмотрел на меня, удивленно приподнял одну бровь, не поняв сразу моего изменившегося настроения и выражения лица. Момент, когда я скакнула с высокого стула в его руки и сильные объятья, я не успела осознать, но поцелуй, в который попала, преодолев это небольшое расстояние, я ощутила до мелочей, каждой дробленой долей секунды.

Это был поцелуй всей моей жизни! Сладкий и горький до беспамятства!

Я не могла напиться этим поцелуем и, кажется, постанывала и готова была зарыдать от ликования и обиды одновременно. Обиды, что такой поцелуй происходит первый раз в моей жизни.

– Марта! – прервал это мое чудо, тяжело дыша, Митя и прижал мою голову к своей груди. – Девочка, надо остановиться, мне очень трудно сдерживаться.

– Митя, – отстранившись от его груди, я посмотрела ему в лицо и накрыла его губы ладонью. – Ничего не говори, я не могу сейчас без тебя, я, наверное, жить без тебя не могу вообще.

И он застонал, сдаваясь, и снова поцеловал меня и, не отрываясь от моих губ, подхватил на руки и понес в спальню. Момент раздевания я помню не очень отчетливо, помню только, что мы очень спешили, и мне казалось, что я сознание потеряю от возбуждения и того, что чувствовала к этому мужчине! И на самом деле почти потеряла свое чувственное сознание, испытав оргазм, как только он победно и сильно вошел в меня!

– Марточка! – Успокаивал меня Митя, покрывая быстрыми поцелуями, пока меня трясло всю в полуобморочном состоянии, остановившись, давая мне возможность пережить всю силу и красоту этого момента. А потом мы куда-то торопились, что-то шептали друг другу, и второй оргазм настиг меня одновременно с его вершиной, и от мощного чувственного потрясения я орала, не сдерживаясь, удивляясь самой себе. Первый раз в жизни я кричала во весь голос, занимаясь любовью.

Но ни поразмышлять над этим, ни перевести дух возможности не представилось. Мы не смогли оторваться друг от друга и, начав неспешно целоваться, благодаря друг друга поцелуями за пережитую потрясающую высоту и чувственность момента, не успели и заметить, как снова завелись, загорелись…

Лежа на боку, облокотившись на кровать и подперев голову рукой, Митя смотрел на меня, поглаживал мою руку и бедро, не прикрытые одеялом, и мы тихо разговаривали.

О, боже, боже! Когда он вот так говорит – совсем тихо, на грани шепота, я с ума схожу! Медленно, что усиливает значение и весомость каждого слова, и настолько доверительно и сексуально, что у меня каждый раз мурашки по спине бегут. По глупости и слепоте своей раньше я принимала свою реакцию на этот его голос за восторженную радость откровения между близкими друзьями и только теперь в полной мере осознала и оценила всю силу чувств, которую вызывал во мне этот мужчина.

– Митя, – призналась я так же тихо и интимно, – когда ты вот так говоришь, очень тихо, медленно, чувственно, я могу испытать оргазм только от твоего голоса, даже если ты будешь читать мне инструкцию по эксплуатации крана.

– А ты слышала свой голос, когда ты так говоришь? – улыбнулся он мне с большим сексуальным намеком. – Вот от него точно можно оргазм словить в самом неподходящем месте.

– Ты помнишь те четыре дня во время наводнения?

– Ну, еще бы, – усмехнулся Митя, почему-то несколько грустно. – Самые лучшие воспоминания в моей жизни. Этот непрекращающийся дождь, как музыкальное оформление наших ночных разговоров. И твой сексуальный до умопомрачения тихий голос, было такое ощущение, что он меня обволакивает всего, и как ты рассказывала о себе, о своей работе, у тебя лицо светилось.

– Митя! – возмутилась я и попыталась сесть, но он не дал, придержав меня рукой и снова поглаживая. – Это мои самые лучшие воспоминания про твой волшебный голос и про то, как ты искренне рассказывал о себе и о своей учебе, и про то, как он меня обволакивал.

– Значит, у нас очень похожие воспоминания, – своим чудным, тихим, возбуждающим голосом заявил Дмитрий Рубцов.

Он явно о чем-то задумался, замолчал, гладил меня по руке, по бедру, снова по руке и вдруг признался:

– Когда мне позвонил Игорь и сказал, что с тобой случилось, и я представил тебя, истекающую кровью, именно тогда, в этот момент я понял, как сильно люблю тебя, девочка. Давно люблю. Я не знаю, когда именно это чувство переросло из любви к тебе, как к младшей сестренке, к другу в любовь к женщине, но очень точно помню тот момент, когда понял, что хочу тебя, сильно хочу. Тебе исполнилось двадцать два, было лето. Помнишь, мы как-то ждали Левку, а он задерживался, и тогда мы вдвоем пошли на набережную гулять. И сидели в кафе, пили шампанское, и ты что-то весело рассказывала и так активно жестикулировала, что пролила шампанское себе на грудь и стала вытирать его салфеткой и звонко смеялась, а шелковая ткань платья обрисовала лифчик под ним, через который был виден розовый сосок. Я чуть с ума не сошел тогда. Мне даже сидеть было больно, так я тебя хотел, – и он посмотрел на меня, договаривая все недосказанное глазами.

– Знаешь, – решила признаться я ему, тоже тихим голосом не нарушая гармонии в музыке наших признаний, – я никогда никому, ни одному мужчине не признавалась в любви, даже Виктору. У меня не возникало желания и потребности произнести им эти слова. А теперь я точно знаю почему. Потому что давно, наверное, всю жизнь люблю только тебя. Я тебя люблю, Дмитрий Рубцов.

– Я люблю тебя, Марта Галант, – наклоняясь ко мне, прошептал Митя, очень нежно и коротко поцеловал в губы и вдруг откинулся назад на подушку и со всей серьезностью озабоченным голосом заявил: – Левку кондрашка хватит.

– При чем тут Левка? – не поняла я, подивившись такой резкой перемене.

– Да ты что? – снова перекатился на бок Митя. – Сестра друга – это табу! Особенно младшая сестра друга! Это категорически запрещенная девушка!

– Что за глупость, почему? – удивилась я такому заявлению странному.

– Потому что она ребенок, сестра, с детства. Потому что пацаны друг про друга много знают и многое прошли вместе. В том числе и девиц разных и ситуаций сексуальных, и то, что дозволено со всеми остальными девушками и женщинами, не дозволено с сестрами друзей!

– Чушь какая-то! – возмутилась я.

– Тебе не понять, – усмехнулся Митя. – Это такое мужское братство. И потом, я помню тебя маленькой, ты всегда была худенькой, миниатюрной, тебя вот и в клуб пускать не хотели, не выглядела ты на восемнадцать. Я тебе коленки йодом мазал и видел твою попку, когда ты с велика навернулась, и все детство твое рядом был, ты мне как сестренка младшая. Это инцест какой-то. Это запрещено, понимаешь? Мужские правила.

– А, по-моему, Левка только обрадуется, что мы вместе, – предположила я и вдруг перепугалась мысли, которая посетила меня незванно, даже села на кровати и прикрыла грудь одеялом: – Митя, а мы вместе?

– Иди ко мне, – протянув в мою сторону руку, позвал он меня.

Я послушно придвинулась, попадая в его объятия, он поцеловал меня в висок и переносицу, поправил у меня на спине одеяло, прикрывая повыше, погладил по голове и только тогда ответил:

– Мы всегда были вместе, разве ты не заметила?

– Митя, я ведь плохая спутница, я не смогла защитить собственного ребенка, – решила предупредить я.

И вдруг меня прорвало. Так неожиданно, так резко! Я заговорила, не замечая, что слезы текут по лицу, рассказывала. Как вернулась домой и зашла в эту проклятую открытую дверь… – все, до самого конца.

– Так что ты подумай, нужна ли я тебе такая, и глупая и виноватая, опустошенная воспоминаниями, – предупредила я Митю.

– Всякая нужна. Это мы с мужиками, братьями да папаней твоим, не сильно умные и сильно виноватые в этой ситуации.

Я не смогла ему ответить, заснула.

Мы провели незабываемую неделю в Довиле. Ходили в водолечебницу на всяческие процедуры, брали уроки по верховой езде на знаменитом Довильском ипподроме. Гуляли вдоль пляжей, придумывали всякие пикники на шезлонгах, укутанные в пледы с горячим глинтвейном и закусками, у самой кромки моря под громкие крики чаек и плеск волн, Митя баловал меня своими невероятными блюдами, а все оставшееся время мы не вылезали из кровати. Это были потрясающие семь дней! Мы обнаружили, что нам так многое нужно рассказать друг другу, поделиться своими воспоминаниями, историями, что у нас огромное количество одинаковых пристрастий и интересов.

Мы вступили в заговор с целью введения в неведение моих родных, только по прошествии этой самой потрясающей недели оповестив их о моем выздоровлении, сохранив эти семь дней только для себя. Поэтому по телефону с мамой и всеми, кто звонил и интересовался моим состоянием, разговаривал Митя, уверяя, что я иду на поправку и у меня заметный прогресс.

Ну, не соврал же! Ну, недоговорил, но не соврал.

А иначе случилось бы то, что случилось, когда они узнали правду – немедленно прилетай домой, или мы всем скопом прилетим к тебе, а это знаешь какие деньги!

Домой надо. Восстановиться на работе, войти в нормальную жизнь. И родные на самом деле заслуживают моей огромной благодарности и любви и душевного отдохновения от пережитой всем кланом трагедии.

Ночь перед отъездом мы не спали. Не могли тратить ее на сон, оторваться друг от друга были не в силах: то нежно, то страстно занимаясь любовью, то разговаривали тихими голосами, то целовались и не могли остановиться.

– Марта, мы показывать сразу твоим, что мы вместе, не будем, ладно, – с нотками извинения в тоне, огласил свой план Митя. – Сначала я должен поговорить с Левкой.

– В уголок, что ли, его отведешь? – посмеивалась я над его чрезмерной заботой о нервной системе моего братишки.

– Ты что, это так не делается, – слегка возмутился Митя, – надо сесть вдвоем за хорошим ужином и рюмочкой и по-мужски поговорить. Потом он попробует мне набить морду, а я дам ему разок до нее дотянуться, потом мы замиримся и допьем, что осталось, и поедем к тебе, где охмелевший Левка толкнет разрешающую речь.

– В том смысле, что благословит? – не прониклась я должным образом важностью оглашенной процедуры. – Мальчики, у вас какие-то очень странные правила жизни.

– А куда деваться, – горестно вздохнул Митя и полез целоваться.

В аэропорт встречать нас приехала целая толпа моей любимой родни. Меня сразу заграбастали в объятия, Митю обхватили чьи-то другие руки, нас передавали для обниманий и целований радостных из рук в руки по кругу, и в конце сумбурной, шумной и радостной встречи так и совсем разъединили. Я и слова Мите сказать не успела, как меня затолкали в чью-то машину и объявили, что все мы едем в Большой дом, где уже накрыты праздничные столы. А по приезде в поселок выяснилось, что Мити нет.

– Я его к дому подбросил, – объяснил радостный Левка. – Ему по дороге позвонил заместитель, что-то у них там в ресторане без Димыча кувырком пошло. Он же из-за тебя все дела задвинул, хотел помочь, а бизнес без присмотра, сама знаешь.

Я не знала, я бизнесом не занималась, но мне стало грустно и как-то совсем пусто без него, но пришлось улыбаться и общаться с любимой родней.

На следующий день меня, уже меньшей толпой – мама, Майя, Игорь, Иван и Левка с Мариной – торжественно ввели в мою переделанную новым ремонтом квартиру. Я впечатлилась. И расхваливала Ивана и всех участников ремонта. Квартира на самом деле преобразилась сильно. Теперь вместо алькова была сделана полноценная маленькая спальня за раздвижными дверьми, с большой кроватью и удобными функциональными встроенными шкафами, полностью изменена большая комната: другие цвета, другое расположение мебели, а значит, и движения в ней. Прихожую вообще не узнать, стала визуально еще больше, и кухню изменили. А патио сделали гораздо более серьезным, с раздвигающейся маркизой-навесом, добавилось высоких растений, и стол больше стал.

Да все здорово сделали. Я благодарила от души долго и проникновенно. Мы отметили французским вином и устрицами, привезенными нами с Митей, можно сказать, новоселье, и мне торжественно вручили ключи от нового замка. Мама порадовала, что они с Надей, Митиной мамой и Майей почистили все мои вещи в специальной чистке, навели полный идеальный порядок в них и в моей обуви, в документах.

Тоже здорово. Я провожала их всех, целовала, махала рукой, благодарила… и, закрыв за ними дверь, с неприятным холодком в сердце подумала, что мне предстоит здесь спать и как-то жить дальше.

Митя звонил каждый день. Но как-то сразу, с первых наших фраз, получилось так, что мы оба обходили стороной разговоры о нас, о том, что было во Франции, о планах, которые мы строили. Не говорили слов любви и не произнесли хоть намека на интимный подтекст или шутку. Я рассказывала о том, какой великий подарок сделали мне родные: ремонт в квартире, и о том, как встретили меня на фирме, и что со следующей недели я уже выхожу на работу, правда, пока не в качестве начальницы отдела. Мите пришлось срочно вылететь в Питер, и он делился трудностями и мелкими неприятностями, возникшими там в его ресторане, и что ему придется задержаться, чтобы подобрать нового повара. И мы замолкали, не зная, как прощаться, и я чувствовала обиду на него за эти нейтральные разговоры и непонятное молчание о самом главном, а он… не знаю, что он!

– Ну, пока! – говорила и нажимала отбой.

И еще долго смотрела на темный экран, недоумевая, что с нами происходит и почему все так вышло нелепо, странно и что он меня стесняется? Я его стесняюсь? Мы стесняемся наших чувств? Да что происходит-то?!

Но ничего не менялось. Я вышла на работу, вникала в новые дела, шла уже третья неделя после нашего возвращения, а у нас с Митей все тяжелее и нелепо происходили разговоры исключительно по телефону. Бред какой-то! Он вернулся из Питера и пробыл в Москве ровно сутки, в которые мы с ним так и не увиделись. Проговорили по телефону ни о чем больше часа, единственной ценной информацией всего разговора было сообщение, что он улетает в Минск на несколько дней.

Я совсем разозлилась, наворчала на Митю, сказала, что складывается впечатление, что он меня боится и не хочет со мной встретиться! И видимо, во Франции был какой-то другой Митя, который утверждал, что меня любит, первый раз за эти недели после нашего возвращения, произнеся по телефону слово «любовь», пусть и в таком ругательном контексте, и добавила, что где-то по пути в Москву их, этих Мить, подменили.

– Не подменили, – выслушав мою обвинительную речь, помолчав, ответил он. – Я вернусь, Марта, и мы все решим.

Что мы там должны решить? Непонятно. И, кажется, он действительно просто от меня скрывается.

Так прошла еще неделя, в странных каждодневных разговорах по телефону, не окрашенных даже нашими прошлыми легкими пикировками и шуточками. А на фоне тех изменений и событий, которые происходили в моей жизни, от этой непонятности в наших отношениях мне становилось совсем плохо.

Рано утром, еще не было и семи, в домофон позвонили. Я долго не могла оторваться от своего неприятного занятия – преклоняться перед его величеством унитазом, в который меня рвало. А домофон все звонил и звонил, кое-как прополоскав рот, я проковыляла в коридор и сняла трубку домофона.

– Марта, это я, – представился пропавший господин Рубцов. – Прости, что разбудил. Пустишь?

– Входи, – скорее простонала, чем ответила я.

Открыла замок входной двери и принялась ждать, когда он поднимется по лестнице. Ждать становилось все тревожнее, ибо новый позыв к рвоте требовал срочного возвращения к белому прохладному фарфоровому другу. Но я старалась дышать поглубже, уговаривая себя не поддаваться.

– Привет, – вошел Митя в прихожую и протянул мне большой букет алых роз.

– У-у-у, – застонала я, зажала рукой рот и понеслась в туалет.

– Господи, Марта, чем ты отравилась? – спустя полминуты у меня за спиной, в проеме распахнутой туалетной двери, оказался Митя.

– Тобой, – успела ответить я в перерыве между волнами дурноты.

Эта порция откровений унитазу прошла, и я откинулась на стену, вытянула ноги на полу и попросила:

– Принеси, пожалуйста, воды, там, на кухне, стоит стакан с мятой.

Митю сдуло в одну секунду, и вскоре он вернулся со стаканом, протянул его мне и присел на корточки напротив.

– Марта, надо «Скорую» вызвать, у тебя сильное отравление, – очень серьезным, почти командным тоном сказал он.

– У меня не отравление, у меня беременность, – пояснила я ситуацию и снова рванула к унитазу, успев простонать: – Уйди!

Он ушел, но вернулся почти сразу с мокрым полотенцем, принялся вытирать мне лицо, когда я снова откинулась, опершись спиной о стену, и протянул стакан с водой, и, придерживая мою голову, дал отпить из него, я пополоскала рот, выплюнула.

– Ты сейчас что сказала? – спросил несколько растерянно Митя.

– Я сказала, что у меня будет ребенок.

– Мой? – совсем обалдел он и переспросил: – Мой ребенок?

– Митя, ты что, офонарел, а от кого у меня может быть ребенок? – разозлилась я.

Ему стало плохо, он даже побледнел, уселся на пол, вытянул ноги, хлебнул из стакана, который так и держал в руке, посмотрел изумленно на него, потом перевел взгляд на меня, отставил стакан в сторону и одним движением, я и сообразить не успела, схватил меня и перетянул к себе на ноги. И обнял и прижал к груди:

– Прости, я не то хотел сказать, – принялся что-то объяснять невразумительное он. – Вернее, не так спросить! Это от неожиданности. Конечно, от кого у тебя могут быть дети? Ни от кого в мире, только от меня! О господи, то есть у меня, у нас будет ребенок? – Он принялся целовать мое лицо, гладить меня по голове, и вдруг радостно рассмеялся. – Левка нас убьет! Господи, какое счастье!

Митя поднялся вместе со мной в руках, понес меня в комнату и резко остановился, увидев постельное белье на сложенном, не расстеленном диване.

– У тебя гости?

– Нет, это я здесь сплю, – ответила я и попросила: – Не спрашивай.

– Хорошо, – пообещал он и осторожно положил меня на диван: – Как ты?

– Фигово, но это скоро пройдет, – отрапортовала я и спросила прямым текстом о том, что мучило меня все это время: – Митя, мы не виделись почти месяц, и за это время по телефону ни разу ты не произнес то, что говорил во Франции, и даже не намекнул о том, что у нас было, словно ничего и нет между нами. Что случилось, Митя, ты передумал?

Он вздохнул, скинул ботинки, растянулся рядом, практически уложив меня на бок на себя, придерживая одной рукой, пальцами другой нежно проведя по моей щеке.

– Я ждал, что ты скажешь о любви и намекнешь про то, как у нас все было и будет, и ужасно расстраивался, что ты обходишь эти темы. Я же не знаю, как и что надо говорить, когда любишь, как можно об этом просто говорить по телефону, и вспоминать о том, что было, может, ты бы не хотела, а я так ждал… Даже напился с горя, подумал, что ты вернулась в свою жизнь и поняла, что я в ней не нужен в ином качестве кроме друга…

– У нас не родится дебиловатый ребенок, а? – серьезно спросила я.

– Нет, – в тон мне ответил он, поцеловал меня коротко в губы и так же серьезно сказал: – Я тебя люблю и ужасно соскучился.

– Вот так и говори по телефону, запомнил! – усилив требование строгим движением указательного пальца, научила я и стала выбираться из его объятий. – Мне надо зубы почистить и умыться.

– А тебя больше не тошнит?

– Нет. И очень скоро, минут через десять, у меня проснется зверский аппетит. Уже проверено.

Митя резко сел на диване, весь сосредоточившись на какой-то посетившей его идее. Как боевой конь, радостно ржет в ожидании боя, заслышавший рев трубы, так и Дмитрий Рубцов при упоминании о предмете своего творчества готов был рваться вперед в ожидании возможности приготовить нечто новое.

– Так, надо срочно посмотреть в Инете, какие продукты и блюда полезны беременным женщинам, – уже был в новом направлении своей работы он.

– Я знаю, какие блюда полезны беременным женщинам, – ворчливо заявила я.

– Какие? – очень живо поинтересовался шеф-повар Рубцов.

– Те, которые им хочется, – объяснила я со знанием дела.

– А чего тебе хочется?

– Не знаю, – пожала я плечами и ушла в ванную под громкий хохот Мити.

Он не мог оставаться один и пришел следом за мной и стоял, опершись плечом о дверной проем и скрестив ноги – мой герой, мой король!

– Почему ты спишь на диване?

– Я не могу спать на кровати; когда я туда вхожу, сразу вспоминаю, какой видела эту спальню последний раз, – я посмотрела на Митю в зеркало, потом медленно повернулась к нему и закончила признание: – Я не могу жить в этой квартире, мне кажется, что она как-то действует на меня неправильно. Даже ремонт не помог, хотя Ванька так старался. Но мне мерещится везде напоминание о Максе и о том, что со мной случилось.

– Все, поехали! – оттолкнулся Митя от косяка и резко распрямился.

– Куда? – не поняла я и оглядела пижаму, в которую была одета.

– Домой поехали, потом все твои вещи заберем! – строго приказал Митя.

Когда мы ехали в машине, у Мити зазвонил телефон, и мой любимый брат уведомил своего друга Димыча, что сейчас приедет к нему по какому-то важному делу «перетереть», Митя что-то промычал, нажал отбой, повернулся и посмотрел на меня, и мы сказали вместе:

– Левка нас убьет! – и принялись безудержно, безумно хохотать.

Всем известны растиражированные истины, что большое видится на расстоянии, и «что имеем не храним, потерявши плачем», что «золота под носом не видишь».

Я не об этом хотела вам напомнить, хотя и об этом тоже. Ведь так часто мы на самом деле золота под носом не замечаем и проходим мимо своего счастья и удачи, только потому, что они привычные и знакомые и вроде всегда рядом, и не блестят так, как, мы уверены, должны блестеть далекие золотые горы.

Мы вот с Митей оказались глупыми, и потребовалась беда для того, чтобы мы стали откровенными в первую очередь с самими собой, чтобы поняли истинные чувства. И, даже найдя свою любовь, чего-то боялись, не умели о ней сказать и мучились ужасно, и ждали друг от друга этих самых слов признания, и боялись произнести их первыми. Хорошо хоть не больше месяца, так ведь можно было и потерять нечто важное и ценное – откровенность взаимную и доверие друг другу!

Конечно, все не просто в нашей жизни, но в ней есть очень простые вещи – говорите о своей любви родным и близким, это не те слова, которые могут истереться и стать обыденными. Каждый день говорите о любви, это же несложно, а ее в вашей жизни сразу прибавится. И еще: если случится что-то, не дай бог никому из нас, но жизнь есть жизнь, – вы всегда будете знать, что сказали родному человеку о любви, успели, и он о ней знал…

Content

Татьяна Алюшина
Мой слишком близкий друг