Александр Соловьев

Знаковые люди

До них

мир был...

совсем другим

Великие произведения искусства и хитроумные политические комбинации, выдающиеся изобретения и эпохальные социальные потрясения, циничные аферы и монументальные проекты – все имеет свою цену. Об этом рассказывает одна из самых популярных рубрик журнала «Коммерсантъ ДЕНЬГИ» – STORY, которая предлагает читателю увлекательные истории о людях, событиях и явлениях. Для первого тома «Библиотеки Коммерсантъ» мы отобрали статьи о тех, кто в разное время повелевал умами, вкусами и душами миллионов. Среди знаковых персонажей – художники и провидцы, финансисты и авантюристы, бандиты и вожди. Наши герои очень разные, и жили они в разное время, но всех их объединяет одно – без них мир был бы совсем другим.

1 story. Александр Беленький. ДЕНЬГИ № 9 (163) от 18.03.1998

Микеланджело. Великий скупой итальянского возрождения

Миф о том, что талант, чтобы творить, должен голодать, очень молод. Скорее всего, он родился в конце XIX века, в эпоху импрессионистов. Почти все они в молодости были бедны как церковные крысы и создали даже какой-то культ бедности. Художники итальянского Возрождения ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПОГОЛОДАТЬ ВСТРЕТИЛИ БЫ БЕЗ ДОЛЖНОГО ПОНИМАНИЯ. Они были богаты. Очень богаты. Как, например, Микеланьоло ди Лодовико ди Лионардо ди Буонаррото Симони, или просто Микеланджело.

Далеко не самый великий представитель эпохи Возрождения, скульптор Джованни да Болонья (Джамболонья), всю жизнь жаловавшийся на бедность, построил себе часовню-усыпальницу, за которую отдал 175 килограммов золота (точнее, 50 тыс. дукатов – золотых монет очень высокой пробы, каждая из которых весила около 3,5 г). После смерти Микеланджело в его доме – в мешках, узлах, шкатулках и коробках – нашли 80 тыс. дукатов. Иными словами, «золотой запас» титана Возрождения составлял около 280 килограммов. Кроме того, Микеланджело вложил огромные деньги в недвижимость во Флоренции, откуда он был родом, в Риме, где он жил несколько десятков лет, и в других итальянских городах, куда его забрасывала судьба.

Столбовой буржуй

Во Флоренции, где 6 марта 1475 года родился Микеланджело, в то время фактически правили представители семейства Медичи, которые, судя по фамилии, когда-то были аптекарями. Из «столбовых буржуев» происходил и Микеланджело. Он знал свою родословную до XII века и очень гордился ею. Поэтому, когда в 1549 году Микеланджело прослышал, что его племянник мечтает о дворянстве, он написал родственнику: «Это значит не уважать себя. Всем известно, что мы принадлежим к старой флорентийской буржуазии и можем посоревноваться в знатности с кем угодно». Действительно, в 1520 году граф Алессандро Каносса, представитель одного из самых знатных дворянских родов Италии, сообщил Микеланджело, что обнаружил в своем семейном архиве документы, свидетельствующие об их родстве. Граф почел это за великую честь. Впоследствии сведения, добытые Каноссой, не подтвердились, хотя некоторые биографы Микеланджело говорят о них как о доказанном факте.

Впрочем, не так уж и важно, был ли Микеланджело только потомственным купцом или еще и дворянином. Важно то, что он никогда не терялся, когда речь заходила о деньгах. Он умел торговаться так, что ему позавидовал бы любой нынешний продавец апельсинов на рынке.

Как-то флорентийский купец Анджело Дони заказал Микеланджело тондо с изображением Святого Семейства. Художник сделал работу за несколько дней и отправил картину заказчику с посыльным, приложив доверенность с просьбой выдать курьеру 70 дукатов. Прижимистый купчик передал посыльному 40 дукатов, заявив, что большего такая безделица не стоит. Микеландже-ло отправил курьера обратно, известив Дони, что картина подорожала до 100 дукатов. Если же Анджело не хочет расставаться с такими деньгами, то может вернуть картину. Дони, еще не понимая, с кем связался, решил, что Микеланджело удовлетворит первоначальная сумма, и вручил посыльному 70 дукатов. Художник еще раз увеличил цену – до 140 дукатов. Зная, что работы Микеланджело быстро растут в цене, и поняв бесперспективность дальнейшего торга, Дони заплатил требуемую сумму.

Несговорчивый исполнитель

Микеланджело умел не только выбить из заказчика деньги, но еще и делал работу так, как считал нужным. Он никогда и ничего не менял в своих произведениях по требованию работодателя. Вот один характерный пример.

Узнав, что Пьетро Содерини, глава Флорентийской республики, собирается передать кому-то из скульпторов огромный кусок мрамора, многие годы лежавший во дворе собора Санта Мария дель Фьоре, Микеланджело предложил отдать мрамор ему. Другие кандидаты к тому времени уже сошли с дистанции. К примеру, Леонардо да Винчи забраковал каменную глыбу, едва взглянув на нее. Микеланджело, утверждавший, что видит статую в любом куске мрамора – от него просто нужно отсечь все лишнее, взялся за бесформенный блок.

Когда огромный кусок мрамора начал превращаться в статую Давида, Содерини, поначалу не слишком рассчитывавший на успешный исход работы, стал проявлять к ней чрезвычайное внимание. Осмотрев готовую скульптуру, он нашел, что нос Давида несколько широковат – не худо бы сделать его потоньше. Микеланджело согласился, взял резец и начал прямо на глазах заказчика усердно исполнять его пожелание. Содерини видел, как из-под резца скульптора сыплется мраморная пыль. Но это были отходы, которые Микеланджело незаметно взял с площадки, – от носа Давида скульптор не отколол ни кусочка. Когда спектакль окончился, Микеланджело спросил, нравится ли заказчику результат. «Теперь хорошо», – ответил Содерини и заплатил скульптору 400 дукатов.

Дальновидный конкурент

За работу, которую во всей Италии смог выполнить только Микел-анджело и на которую ушло три года, этого было явно мало. Может, он разучился торговаться? Может, Содерини превосходил художника в коммерческой хватке? Ничего подобного. Микеланджело обладал не только удивительной способностью разглядеть в бесформенной каменной глыбе будущий шедевр, но и гениальным чутьем на то, когда можно пожертвовать гонораром ради будущей славы, а значит, и прибыли. Так оно и случилось: создав Давида, он возвысился над всеми скульпторами своей эпохи так же, как его гигантское, 5,5-метровое, творение – над людьми.

Единственным человеком мира искусства, чья слава превосходила известность самого Микеланджело, был Леонардо да Винчи. Возможно, Микеланджело так и остался бы в тени Леонардо, но однажды Содерини решил устроить между двумя художниками соревнование, попросив их расписать по одной стене в большом зале Флорентийского совета. Сейчас уже невозможно ответить на вопрос, чья работа оказалась более совершенной. Обе они утрачены. А вот в отношении финансов успех был на стороне Леонардо – ему заплатили 10 тыс. дукатов, в то время как Микеланджело – только 3 тыс.

Но Микеланджело внакладе не остался. И дело даже не в том, что полученный в результате состязания с Леонардо гонорар в десятки раз превысил вознаграждение за Давида. А в том, что 52-летний Леонардо к тому времени уже написал свою «Тайную вечерю» и был признан величайшим живописцем Италии. У Микеланджело же, которому тогда не исполнилось и тридцати и который недолюбливал живопись, отдавая предпочтение скульптуре, крупных живописных работ еще не было. Соперничество с Леонардо прославило его и показало, что он не только величайший скульптор, но, возможно, и величайший живописец. Теперь Микеланджело мог торговаться даже с римским папой.

Папский угодник

Редкий художник не мечтает получить госзаказ. Чиновники, как правило, не блещут вкусом, но умеют скрывать этот недостаток, выкладывая за заказ огромную сумму и тем показывая, как высоко они ценят искусство. Это прекрасно знают нынешние творцы, это хорошо знали и во времена Возрождения. Микеланджело прекрасно понимал, из каких человеческих слабостей можно извлечь прибыль. К тому же он оставался прежде всего скульптором, а не живописцем. Аскульптуры стоили дороже живописных полотен, и платить за них могли далеко не многие. Поэтому, покорив Флоренцию, Микеланджело решил покорить Ватикан. И это ему удалось.

Все папы «эпохи Микеланджело» – Юлий II, Климент VII, Павел III – известны только тем, что пользовались его услугами. Всегда небрежно одетый, перемазанный красками и осыпанный мраморной крошкой, он мрачно смотрел на очередного первосвященника и упорно отстаивал свои интересы – размер вознаграждения, содержание работ, сроки их выполнения. И даже позволял себе ссориться с ними. Когда Эрнст Неизвестный говорит: «Хрущева будут вспоминать потому, что я с ним поссорился», это звучит забавно. Скажи что-то подобное Микеланджело, это было бы чистой правдой – папа Юлий II вошел в историю тем, что дважды ссорился с художником.

Вступив на престол, Юлий сразу же призвал Микеланджело и поручил ему работу над своей гробницей, пообещав 10 тыс. дукатов. Однако вскоре, решив, что строительство гробницы при жизни – дурной знак, папа от этой затеи отказался. Зато не отказался Микеланджело, уже подготовивший все необходимые материалы. Он настаивал на продолжении работ. После очередного визита упорного художника папа приказал выгнать его. Остыл Юлий довольно быстро, но Микеланджело был уже во Флоренции. Папа посылал ему письма с просьбой вернуться, а городским властям – с требованием обеспечить приезд художника. Так продолжалось, пока в посланиях не замаячила военная угроза. Городской голова тотчас вызвал Микеланджело и заявил: «Ты сыграл с папой такую шутку, которой не позволил бы себе и французский король. Мы не намерены воевать из-за тебя с Юлием, поэтому изволь-ка вернуться в Рим». Микеланджело вернулся.

Прибыв к папе, он извинился, но так, что было понятно: виноват в ссоре Юлий, а не Микеланджело. Папа сделал вид, что не заметил этого, и заказал художнику новую работу – роспись потолка и части стен Сикстинской капеллы площадью около 600 квадратных метров. И пока Микеланджело выполнял этот титанический труд, папа чуть не ежедневно приходил и торопил его. Однажды Юлий в очередной раз спросил: «Когда окончишь?» Услышав в ответ: «Когда смогу», папа рассвирепел, набросился на Микеланджело и стал наносить ему удары посохом. Юлий часто использовал такой метод внушения, и даже кардиналы безропотно сносили побои. Но Микеланджело вновь стал собираться в дорогу. Однако не успел он упаковать первый дорожный сундук, как на пороге появился посланник папы с извинениями и 500 дукатами.

Микеланджело остался в Риме и закончил роспись Сикстинской капеллы. За работу он получил 15 тыс. дукатов. Впрочем, это официальные сведения. Скорее всего, было заплачено больше – когда дело касалось Микеланджело, Юлий II не скупился. Не скупились и его преемники.

Маниакальный риэлтер

Не ограничиваясь платой за живописные, скульптурные и архитектурные работы, папы награждали Микеланджело придворными должностями, пребывание в которых сводилось исключительно к регулярному получению денег. Они предоставляли в распоряжение художника и другие источники доходов, например право взимать плату с паромных переправ через реки. Кроме того, Микеланджело сам вел активные торговые операции, в основном сделки с недвижимостью. Италию тогда раздирали бесконечные междоусобные войны, поэтому цены на недвижимость постоянно менялись, и часто представлялась возможность, купив что-то за бесценок, продать со значительной прибылью. Достоверно известно, что в 1505, 1506, 1512, 1517, 1518, 1519 и 1520 годах и практически во все последующие годы Микеланджело покупал участки земли. Сохранился один документ, датированный 1534 годом, из которого следует, что к тому времени художник владел шестью домами и семью поместьями во Флоренции, Сеттиньяно, Ровеццано, Сан-Стефано-де-Поццолатико, Страделло и других городах, не говоря уже о собственности в Риме.

В этих бесконечных покупках было что-то маниакальное. Говорят, Микеланджело, которого многие боялись, сам был подвержен приступам отчаянного, неконтролируемого страха. Возможно, покупая недвижимость, он хотел застраховаться от бедности, а потому практически не пользовался своим богатством. Он довольствовался самым малым. За это его неоднократно упрекал отец, беспокоившийся, что из-за своей скромности Микеланджело не будет пользоваться уважением.

При этом Микеланджело постоянно помогал родственникам, которые при любом удобном случае вымогали у него деньги. Своим бездарным братьям он купил земли и мастерские, племяннице преподнес в приданое поместье. Он делал дорогие подарки друзьям и слугам. Например, двух «Рабов», уже при его жизни стоивших целое состояние, Микеланджело подарил другу Роберто Строцци. Слуге Антонио он подарил скульптуру «Оплакивание Христа», слуге Урбино – 2 тыс. скудо, ученику Мини – картину «Леда, ласкаемая лебедем». Его дарам не было конца. Последний подарок он преподнес папе.

Ватиканский спонсор

Еще перед первым побегом из Рима Микеланджело поссорился не только с Юлием II, но и с архитектором Браманте. Это произошло из-за того, что Браманте забрал сто резных колонн из церкви Сан– Лоренцо, чтобы использовать их как сырье для своей постройки. Такое отношение к памятникам, особенно недавнего прошлого, для эпохи Возрождения было обычным. К примеру, для того, чтобы Микеланджело расписал плафон и стены Сикстинской капеллы, Юлий II распорядился сбить фрески художников XV века. И это далеко не единственный пример. Но Сан-Лоренцо была любимой церковью Микеланджело, и художника возмутил поступок Браманте.

Затем Браманте было поручено строительство собора Святого Петра. Этот архитектор был действительно гением, одним из крупнейших зодчих в истории человечества, но воровал, как прораб со стройки. Микеланджело пытался обратить на это внимание папы, за что Браманте, как говорили, собирался подослать к художнику наемных убийц. Впрочем, Браманте умер раньше Микеланджело. И Микеланджело, в отличие от других архитекторов, сменявших друг друга на строительстве собора после смерти гениального и жуликоватого зодчего, продолжил строить храм по плану Браманте. «Тот, кто отходит от плана Браманте, отходит от истины», – заявил Микеланджело, приняв стройку, и остался верен этому принципу до самой смерти – 18 февраля 1564 года.

Строительство собора Святого Петра стало его последним крупным делом. За него Микеланджело не взял ни гроша.

2 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 42 (397) от 29.10.2002

Мартин Лютер. Великая октябрьская реформация

«Есть три узды, овладев которыми можно повести человечество к свету либо ко тьме. Первая из них – СИЛА, вторая – ДЕНЬГИ, третья – СЛОВО ГОСПОДНЕ» (Роман Злотников. «Вечный. Восставший из пепла»). Вложив в уста одного из персонажей весьма увлекательной «космической оперы» эти слова, автор вряд ли имел в виду нашего героя. Но к его жизни это изречение вполне применимо, ибо сейчас речь пойдет и о силе – силе духа, и о деньгах, и о слове Господнем. Утром 31 октября 1517 года жителей немецкого города Виттенберга разбудил стук молотков на замковой площади. Два монаха прибивали к воротам церкви объявление о предстоящем богословском диспуте и 95 тезисов, которые предлагал для дискуссии ученым-схоластам один из монахов – местный пастор Мартин Лютер. Считается, что С ЭТОГО СОБЫТИЯ И НАЧАЛАСЬ РЕФОРМАЦИЯ, повлекшая за собой множество событий, включая рождение современного капитализма и его специфической протестантской этики. Свою атаку на папский Рим буревестник буржуазной революции начал с обвинений в незаконной коммерческой деятельности.

Монах рабоче-крестьянских корней

Будущий вождь Реформации родился 10 ноября 1483 года в городе Эйслебене. Отец Лютера был зажиточным бюргером, за счет труда, упорства и бережливости выбившимся из безземельных крестьян сначала в горные забойщики, а затем в элитную прослойку горных мастеров, имевших свою долю в шахтах и плавильнях. Умирая, отец оставил сыновьям 1250 гульденов, на которые в то время можно было купить поместье с пахотными землями, лугами и лесом. И Мартин на всю жизнь сохранил крестьянскую основательность и упорство, выносливость рабочего и хитрость и хватку городского буржуа.

Начальное образование Лютер получил в церковноприходской школе, где его обучили чтению, письму, счету, а также пению и началам латыни. Но кроме того, школа, сильно смахивавшая на казарму («баня, где доводили до пота и страха», по воспоминаниям Лютера), научила его хитрить, держать язык за зубами, а если и совершать недозволенные поступки, то только после тщательного учета последствий. Осмотрительность помогла ему в дальнейшем.

Отец неожиданно поверил в высокое предназначение сына и в мечтах видел его в кресле бургомистра, а то и в княжеской или имперской канцелярии (что давало надежду даже на дворянский титул). Поэтому он решил дать ему приличное образование, надеясь на удачный возврат вложенных денег. Чтобы инвестировать в будущее сына максимально эффективно, Ганс Лютер навел справки и выяснил, что лучшим считается университет в Эрфурте. Туда он и отправил Мартина.

В университете Лютер не особенно блистал – по результатам бакалаврских экзаменов он занял 30-е место среди 57 студентов. После защиты магистерской диссертации отец сделал ему дорогой подарок – печатный экземпляр Кодекса гражданского права Юстиниана, дав понять, что видит его законником. Однако к юриспруденции Мартин был равнодушен. К тому же летом 1505 года произошло событие, резко изменившее жизнь молодого человека. Возвращаясь из университета, Мартин попал в ужасную грозу и, напуганный чуть не убившей его молнией, дал обет принять постриг, если останется жив.

Сказано – сделано (данному слову Лютер не изменял). Отец пришел в бешенство: мало того, что пропали вложенные в сына деньги, так теперь и внуков не дождешься – какие дети у монаха, давшего обет безбрачия! Но Мартин, за которым история сохранила его непримиримое «На том стою и не могу иначе», не уступил. Простившись с университетом, он поступил в местный августинский монастырь.

Спустя два года Лютер вернулся в alma mater – теперь уже в сане священника – для изучения науки, соответствовавшей его новому положению, – теологии. В ней он действительно преуспел.

Знания и способности молодого богослова были замечены. В 1508 году Лютер получил лестное предложение занять место настоятеля городской церкви в Виттенберге и одновременно читать лекции в открытом в городе университете. Затем последовали путешествие в Рим, защита докторской диссертации и назначение августинским викарием (то есть наместником епископа – почти епископом, только без епархии). В Виттенберге его авторитет еще больше вырос после того, как в 1516 году в город пришла чума.

Лютер, отвергнув предложение покинуть город на время эпидемии, остался со своими прихожанами. А затем наступил переломный 1517 год. Лютер достиг возраста Христа и был готов совершить главный поступок в своей жизни. Однако к открытому бунту против вскормившей его матери-церкви привели события случайные.

Еще во время обучения молодой человек постоянно встречал в трудах отцов церкви суждения, вызывавшие у него желание поспорить. Но Лютер давил в себе сомнение – образованный богослов прекрасно понимал, кто искушает его, строит козни и сбивает с пути истинного. Однако священные книги – одно, а конкретная политика папы и суждения церковных авторитетов – все-таки нечто другое. И тут привыкший самостоятельно мыслить виттенбергский викарий не собирался молчать.

Он уже пришел к осознанию того, что станет сердцевиной развитой им реформаторской идеологии. Главное для истинного христианина – личная вера, а не слепое доверие авторитету. Только личная вера дает надежду на вечное спасение, а не жизнь по указке церковных авторитетов, не исполнение предписанных ритуалов, не упование на спасительную силу священных реликвий и тем более не отпущение грехов, которое можно купить за деньги.

Предоплата за грехи

Каплей, переполнившей терпение монаха-правдолюбца, стала торговля индульгенциями, развернувшаяся зимой 1517 года в германских землях. Ими бойко торговали папский субкомиссар и по совместительству бранденбургский инквизитор Иоганн Тецель и секретарь крупного торгового дома Фуггеров. Формально деньги собирали на строительство собора Святого Петра. Но на сей раз Рим решил не довольствоваться частными пожертвованиями, а наладить, как сейчас говорят, образцовый fundrising. О размахе торговли Лютер мог судить по тому, как уменьшилось число приходящих на исповедь. Зачем открывать свои тайны священнику, когда отпущение грехов можно просто купить? Развитие товарно-денежных отношений в Западной Европе не могло не затронуть крупнейшего хозяйствующего субъекта – церковь. Началось все с продажи светским лицам церковных должностей. Затем последовали ссуды под грабительские проценты, прямое участие в доходных операциях купцов (папские наместники не брезговали иметь дело и с иноверцами), взятие под контроль банков и торговых фирм. А потом Ватикан перешел к розничной торговле индульгенциями.

Практика избавления от мук чистилища за особые отличия перед церковью, в том числе и за пожертвования, существовала со времен крестовых походов. Однако то были исключительные случаи – решения об индульгенции принимались высшими церковными органами и были адресными. Но уже в конце XIV века получила распространение упрощенная процедура. Так, грехи отпускали не только паломникам, посетившим Рим, но и тем, кто вместо этого внес денежный или имущественный взнос, собираемый папскими экспедиторами.

Оставалось сделать последний шаг для упорядочения товарно-денежных отношений в этой деликатной сфере – установить цены на новый товар и наладить выпуск соответствующих ценных бумаг. Это было сделано в 1470-х годах при папе Сиксте IV. Тогда и началась свободная продажа особых грамот с номиналом, в которых было указано, какие именно прегрешения отпускаются обладателю сего «векселя».

Тарифы на услуги можно было узнать в любом приходе. Убийство аббата или другого священника тянуло на 7-10 «у. е.» (тогда счет шел на гроссы – так назывались серебряные монеты), святотатство – на 9, убийство отца или матери – на 5 и т. д. Происхождение денег, уплаченных за индульгенцию, церковь не интересовало. Кроме того, возник «кредит» – индульгенции можно было покупать на отпущение еще не совершенных грехов, а также для умерших родственников и близких с целью уменьшить их адские муки.

Торговали индульгенциями обычно монахи-доминиканцы, но в доле были и князья, бравшие отступные за право продаж на их землях, и ростовщики, ссужавшие деньги на организацию «торговых точек» и рекламу. Известен пример, когда архиепископ Альбрехт фон Гогенцоллерн просто занял у банкиров Фуггеров сумму, равную той, что должен был выручить от продажи индульгенций и отослать в Рим, а затем выколачивал эти деньги у мирян – разумеется, с учетом процентов. А тот же Тецель, точно следуя законам рынка варьировал цену в соответствии со спросом, устраивал воскресные распродажи, давал оптовые скидки – в общем, вел себя как настоящий коммерсант.

Богопродавцы вызывали глухой ропот во всех сословиях – даже самый забитый прихожанин хоть раз, да слыхал на проповеди притчу о Христе, изгнавшем торговцев из храма. А кроме того, циничное и откровенное предложение церкви решать вопросы вечного спасения с помощью звонкой монеты рождало смутное подозрение, что и вся деятельность курии на протяжении веков была просто грандиозной аферой и надувательством. И наконец, продажа индульгенций подрывала едва ли не самый привлекательный в глазах неимущих тезис христианской веры о том, что неравенство существует только на земле и что богатому попасть в рай – что верблюду пролезть в игольное ушко.

В широких слоях общества росло убеждение, что их «кидают» и делают это не первый век. Надо было только облечь это подозрение в правильно сформулированные обвинения, и сделать это должен был тот, кто изрядно поднаторел в церковной терминологии. Как сказал Маркс, «революция началась в мозгу монаха». И этим монахом стал Мартин Лютер.

Лавина сорвалась

Как и других верующих, его возмущала откровенная коммерциализация религии. Однако ученый богослов увидел в ней нечто более страшное, чем профанация религиозных таинств. Он обнаружил глубокую червоточину, поразившую весь церковный организм. Лютер усомнился в присвоенном Римом праве решать вопрос о греховности человека, в праве освобождать его от греха, сведя это к обезличенной торговой операции. Однако взрывоопасные лютеровские тезисы не заходили так далеко. Лютер еще был не готов к объявлению войны самому Святому престолу, и поэтому его тезисы, вопреки расхожему заблуждению, не были ни воинственными, ни кощунственными или оскорбительными по отношению к учению церкви. Лютер хотел корректного ученого спора – причем не только с собратьями по церковному цеху, но и со светскими властями, потому и отослал копии тезисов нескольким архиепископам и князьям.

Но как лавину в горах может сорвать просто громкий крик – лишь бы погода соответствовала, так и вежливое приглашение на диспут оказалось сродни взрыву бомбы. Отцы церкви проигнорировали тезисы Лютера, зато новость о них на удивление быстро распространилась в тех слоях общества, на которые вызвавший бурю реформатор никак не рассчитывал: среди немецких князей, мелкопоместного рыцарства, бюргерства и даже неграмотных крестьян, которым суть тезисов доходчиво объясняли грамотные горожане. Разумеется, в богословские тонкости эта новая и стремительно ширившаяся «группа поддержки» Лютера не вникала. Но она быстро уловила в ученых словесах то, что ей было нужно. Итак, церковь не имеет права брать деньги за отпущение грехов – и раньше не имела, неправедно присваивая и церковные десятины, и оброки, и земли, и крепостных. Такие мысли вели далеко, а семя попало на подготовленную почву.

Уже к декабрю 1517 года идеи виттенбергского священника овладели массами, притом значительными. В годы, когда самым быстрым средством передвижения была лошадь, скорость распространения лютеровской ереси следует считать рекордной. Во всяком случае, первый сигнал о том, что Лютера услышали, подал, как полагается, рынок – торговец индульгенциями Тецель заметил, что его бизнес начал пробуксовывать! Задетый за живое, папский представитель быстро сочинил два контртезиса против 95 лютеровских. И уже в марте следующего года в прославленном Гейдельбергском университете началась словесная коррида, по-ученому называемая диспутом. Сравнение с корридой не случайно: если Тецель, зная о незримой поддержке папы, чувствовал себя вольготно, Лютеру посягательство, пусть и косвенное, на авторитет Святого престола могло грозить вызовом на суд инквизиции.

Для опасений имелись веские основания. Летом, когда диспут еще не закончился, папа поручил указанному судебному органу начать расследование слов и деяний баламута из Виттенберга. А 5 августа глава светской власти император Священной Римской империи Максимилиан I официально объявил доктора Мартина Лютера еретиком, коему надлежало смиренно явиться в Рим и ответить на выдвинутые против него обвинения. Как и положено благонамеренному христианину, Лютер подчинился, однако до Рима не добрался. В Аугсбурге он встретился с кардиналом Кайетаном, который пытался уговорить вольнодумца покаяться, вернуться в лоно матери-церкви и вообще не возникать. Эта встреча решающим образом подействовала на Лютера, но совсем не так, как надеялись в Риме. С помощью друзей Лютер ночью бежал из Аугсбурга и вернулся в Виттенберг, где отдал себя под покровительство курфюрста Саксонии Фридриха III.

Это было верное и тщательно продуманное решение – дала себя знать выучка в церковной школе и известном своим строгим уставом университете. Лютер понимал, что идти в одиночку на бой с папой – значит стать одним из бесчисленных мучеников совести. У него же были другие планы – бороться за истину, отстаивать ее публично и в конечном счете трансформировать прогнившую церковь. Для этого как минимум нужно было остаться живым, а кроме того – иметь доступ к СМИ, какими бы примитивными они ни были. Поэтому он тонко воспользовался тем, что Германия тогда представляла собой лоскутный ковер из множества княжеств, а у многих влиятельных князей имелись свои счеты с алчной курией. Одним из них был курфюрст Фридрих, прозванный Мудрым (а еще Саксонским Лисом).

Еретик в законе

Так началась многолетняя «борьба за Лютера». Масла в огонь подлила папская булла 1518 года, в которой Лев X освящал торговлю индульгенциями. Лютер почувствовал, что над его головой занесен меч, и стал готовиться к изгнанию из Саксонии или того хуже – к выдаче инквизиции. Но у курфюрста были другие планы, и Лютер не только избежал самого худшего, но и продолжил диспуты, которые привлекали внимание все более широких кругов образованной Европы – и необразованной, которая питалась устными пересказами.

А с 1520 года Лютер еще и расписался не на шутку. Теперь, после серии прославивших его публичных диспутов автору не нужно было думать о пиаре. Все сочинения нарушителя спокойствия из Виттенберга разлетались из типографий как горячие пирожки в базарный день.

Между тем папа инициировал новое разбирательство дела Лютера инквизицией, после чего отлучил еретика от церкви. В ответ Лютер опубликовал открытое Письмо к христианскому дворянству немецкой нации и получил предложение покровительства и защиты от сотни с лишним крупных феодалов, которые мало что смыслили в церковной схоластике, но зато имели зуб на папских наместников и виды на богатые церковные земли. А студенты его alma mater в Эрфурте принародно порвали папскую буллу и выкинули обрывки в фонтан. Университетское начальство сделало вид, что не заметило инцидента.

Все это походило уже на открытый бунт. В аналогичной ситуации спустя два века возмущенному Людовику XVI один из придворных вежливо возразит: «Нет, ваше величество, это революция».

К концу года сочинения Лютера горели в Кельне и других крупных немецких городах. Однако лавину уже было не остановить.

Неукротимый еретик написал открытое письмо папе, в котором назвал его Антихристом, а в канун 1521 года сжег у городской стены папские буллы.

Война была объявлена, и Рим потребовал у саксонского курфюрста выдачи еретика. Отказать значило навлечь те же обвинения на свою голову. Однако мудрый Фридрих постановил, что Лютер, к тому времени превратившийся в едва ли не главного ньюсмейкера Европы, не может быть заключен в тюрьму или выдан Риму без предоставления права открыто и публично ответить своим обвинителям в рамках свободной дискуссии. С этим согласился император Карл V, приказавший Лютеру предстать перед имперским рейхстагом в Вормсе, где он выслушает его в присутствии германской политической элиты и решит дело по справедливости. Лютеру гарантировали в Вормсе личную неприкосновенность.

Он прибыл в Вормс 15 апреля 1521 года, приветствуемый толпами восторженных последователей. В гарантии императора тогда мало кто верил (чешского реформатора Яна Гуса сожгли, наплевав на гарантии), в том числе и сам Лютер. Однако он не испугался, что сделало его в глазах соотечественников героем, если не святым.

Ответ Лютера на требование церкви покаяться слышала вся Европа: «Если я не буду убежден свидетельствами Писания и ясными доводами разума, ибо я не верю ни папе, ни соборам, поскольку очевидно, что зачастую они ошибались и противоречили сами себе... я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести. На том стою и не могу иначе. Помоги мне Бог!»

Дальнейшее, как говорится, история.

После того как император поддержал Рим, Лютер, решив не искушать судьбу, тайно покинул Вормс.

С помощью Фридриха Саксонского он разыграл свое похищение бандитами, а сам почти год отсиживался в надежном укрытии – замке Вартбург. За это время император объявил Лютера вне закона на всей территории империи, а вскоре в Брюсселе взошли на костер первые последователи лютеровской ереси.

Но джинн уже вырвался из бутылки.

Спустя два года Лютер, слава которого неслась впереди него, свободно разъезжал по Германии, проповедовал, издавал книги, не обращая внимания на запреты и указы. Он успел перевести Библию на немецкий, создать основы новой, протестантской церкви и стать свидетелем крестьянского восстания, во главе которого стоял его последователь, теолог из Виттенберга Томас Мюнцер. Лютер дожил даже до того дня, когда протестантам была предоставлена свобода проводить богослужения на немецком, чему он немало способствовал.

Когда 17 февраля 1546 года он умер на родине, в Эйслебене, в Риме это известие было встречено ликованием. Однако к тому времени вся Саксония уже была протестантской. И Мартина Лютера похоронили в Виттенберге не как еретика, а как почетного гражданина города в крипте той самой церкви, на дверях которой он когда-то вывесил свои 95 тезисов, взорвавших мир.

3 story. Кирилл Новиков. ДЕНЬГИ № 22 (578) от 05.06.2006

Игнатий Лойола. Рыцарь печального ордена

Основатель самого крупного на сегодня ордена Католической церкви (в 2003 «пехотинцев Папы Римского» насчитывалось более 20 тыс.) создал самую могущественную в Европе организацию практически из ничего. Ее члены прославились как МАСТЕРА ИНТРИГ И ЗАГОВОРОВ, но двигало им вовсе не желание выстроить первую эффективную спецслужбу. Игнатий Лойола мечтал ВСЕГО ЛИШЬ СТАТЬ СВЯТЫМ. Суровая аскеза и изобретательное выкачивание денег из спонсоров, мистические переживания и бюрократический учет духовного опыта паствы, подчеркнутое самоуничижение и практически неограниченная власть – все эти противоречия прекрасно уживались и в самом Лойоле, и в его ордене. Начиная, Лойола имел в своем распоряжении лишь силу собственного духа и искреннюю, доходящую до фанатизма веру – в том числе веру в свое ВЫСШЕЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ. И эта вера себя полностью оправдала. К чести первого иезуита нужно сказать, что он никогда не рекомендовал другим того, чего не испытал сам. Даже «усмирение плоти» и жестокие страдания, сопровождающие подобное усмирение, Лойола опробовал сначала на себе, а уж потом создал из собственного опыта комплекс упражнений для неофитов.

Инвалид войны

Будущий основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола родился в 1491 году в Баскони (Страна Басков), на севере Испании, и получил по-дворянски длинное и звучное имя – Иньиго Лопес де Рекальде де Онас-и-де Лойола. Иньиго был тринадцатым ребенком в семье, так что рассчитывать на крупное наследство ему не приходилось. Однако род его считался одним из самых древних в Баскони, а потому для молодого Лойолы были открыты все пути, будь то карьера священника или военного. Отец выбрал для юноши путь придворного и устроил его в услужение к королевскому казначею дону Хуану Веласкесу. Будущий святой Римской католической церкви не отличался тогда примерным поведением и в 1515 году даже предстал перед судом за участие в неких «серьезных и вероломных преступлениях». Однако протекция дона Хуана была сильнее любых обвинений, и молодой человек отделался легким испугом. К церковной жизни дона Иньиго и вовсе не тянуло, и, по признанию соратника, написавшего его биографию, «до 26 лет он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу». Словом, как и полагалось дворянину, Лойола был гулякой и забиякой, да к тому же еще и неучем, поскольку не знал ни слова по латыни и читал только рыцарские романы, переведенные на испанский язык. Романы эти кружили впечатлительному дону голову, и он с удовольствием предавался мечтам о ратных подвигах и служении даме сердца. Впрочем, его непомерная амбициозность давала о себе знать уже тогда – в качестве дамы сердца он выбрал себе столь знатную особу, что не смел назвать ее имени даже на склоне лет своему биографу.

Со смертью дона Хуана в 1517 году придворная карьера дона Иньиго не закончилась, его взял к себе на службу вице-король Наварры, недавно присоединенной к Испании провинции, находившейся неподалеку от родных мест Лойолы. Тут-то молодому идальго и представился случай стяжать рыцарскую славу.

В 1521 году в Наварру вторглись французы, и Лойола оказался в осажденной цитадели Памплоны. Комендант крепости не сомневался, что город придется сдать, а потому, чтобы не допустить кровопролития, направил к противнику парламентеров. На беду в составе делегации оказался еще не понюхавший как следует пороха молодой Лойола, который из рыцарских побуждений сорвал переговоры и, похоже, так взбесил французов, что те предприняли штурм.

Атаке предшествовала мощная артподготовка, которая и поставила крест на военной карьере Лойолы: ядро перебило ему правую ногу, а левую перебил обломок крепостной стены. Поскольку кроме дона Иньиго сражаться никто не хотел, крепость поспешно капитулировала, после чего настала очередь французов проявить благородство. Дону-герою была оказана посильная медицинская помощь, а затем его доставили в родовой замок Лойола.

Врачи, вероятно, были уверены, что раненый не выживет. Из-за плохо выполненной фиксации правая нога срослась неправильно, и врачи ее вновь сломали, чтобы состыковать кости как следует. В результате Лойола едва не умер, а выкарабкавшись, с ужасом обнаружил, что правая нога короче левой, а над коленом выпирает кость. Изуродованная конечность не вязалась с образом рыцаря, и дон Иньиго распорядился удалить нарост, что снова чуть было не стоило ему жизни. Лишнее отпилили, но нога от этого длиннее не стала, и несостоявшийся рыцарь погрузился в меланхолию.

Больной требовал рыцарских романов, но в замке было только две книги – жития святых и краткий пересказ Евангелий, они и стали предметом пристального изучения. Со временем воображение Лойолы стало оперировать новыми образами, он все чаще мечтал не о пирах и охотах, а «о том, чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые». Безграничное честолюбие идальго приобрело новую сюжетную линию – он мечтал о том, чтобы измучиться сильнее святых мучеников и в самоотречении оставить позади самых известных аскетов.

Вскоре воображение больного так распалилось, что он стал грезить наяву, более того, разнообразные видения не покидали его до конца жизни. Когда же в одну из бессонных ночей перед ним возник образ Мадонны с младенцем Иисусом, у Лойолы окончательно развеялись сомнения в своей высокой миссии. Теперь он жил только одной идеей – прийти в Иерусалим и обратить турок в христианство. Никого из домашних дон Иньиго в свой замысел не посвятил – после ранения он стал очень скрытным. Худо-бедно поправившись, Лойола с головой отдался святой жизни, и остановить его уже ничто не могло.

Баскский экстремист

Проштудировав во время болезни две книги, Лойола пришел к выводу, что настоящий святой всегда поступает наперекор здравому смыслу, и начал свою подвижническую жизнь с подвигов в стиле Дон Кихота. Будущий миссионер по дороге в Иерусалим пустился в богословский спор с неким мавром, утверждавшим, что Пречистая Дева могла зачать непорочно, но по понятным причинам не могла остаться девственницей в ходе родов. Лойола не нашел веских аргументов против и так разволновался, что мавр предпочел убраться от него подальше. Сам же дон Иньиго разрывался между желаниями смирить гнев и убить мавра. В итоге паломник позволил принять решение своему мулу – тот не пошел вслед за ретировавшимся попутчиком и мавр остался жив. В другой раз Лойола, дабы окончательно превратиться в праведного странника, отдал свою дворянскую одежду нищему. Вскоре, правда, выяснилось, что нищего арестовали, заподозрив в том, что он эту одежду украл.

Путь Иньиго, который теперь уже не величал себя доном, лежал в Барселону, откуда он намеревался плыть в Италию и дальше – в Святую землю. Однако в Барселоне свирепствовала чума, и Лойола на год задержался в городке Манресе, где окончательно потерял облик благородного дона – он превратился в юродивого, живущего подаянием. К тому времени Лойола успел привыкнуть к видениям, которые после многодневных постов и молитв имели место чуть ли не каждый день. Паломнику неоднократно являлось «белое тело», в котором он безошибочно узнавал Христа, а также нечто, напоминавшее змею с множеством глаз, в чем он опознал Сатану. А как-то утром Иньиго даже лицезрел Пресвятую Троицу «в виде фигуры из трех клавиш», после чего в умилении рыдал до обеда. Иногда же видения были более приземленными. Так, Лойола полностью отказался от мяса, но однажды, когда он проснулся, перед его глазами возникло отчетливое видение какого-то мясного блюда и, не желая противиться божьей воле, визионер покончил с вегетарианством.

Иньиго неустанно усмирял свою плоть – регулярно занимался самобичеванием, перестал стричь ногти и расчесывать волосы, ходил босиком и т. д., но искомое блаженство все не наступало. Бывшего рыцаря терзали грехи юности. Он многократно исповедовался, но отпущенные грехи каждый раз воскресали в памяти и он вновь впадал в отчаянье. Однажды он даже объявил Создателю, что будет голодать до тех пор, пока не получит от него полного и окончательного прощения. Подвижник голодал неделю, пока священник не велел ему начать принимать пищу.

Наконец в 1523 году он все же отплыл в Палестину, как обычно сопроводив это действиями, достойными пера Сервантеса. Так, накопленные попрошайничеством деньги Лойола оставил на лавке в порту и долго размышлял, стоит ли брать на корабль сухари или же положиться в вопросах питания на Божью милость. Ну а во время плаванья Иньиго так допек команду своими нравоучениями, что матросы уже подумывали высадить его на каком-нибудь пустынном берегу.

И вот в августе 1523 года Лойола ступил на Святую землю, где его встретила новая череда видений и откровений. Подвижник, похоже, полностью утратил способность к осмысленному поведению. В Иерусалиме, например, Иньиго стремился попасть на Елеонскую гору, где на камне остались отпечатки ног Иисуса, и пробрался туда, отдав турецким стражникам в качестве платы нож. Лойола помолился на горе, получил причитавшиеся ему видения и отправился в обратный путь, когда вдруг осознал, что не разобрал, где на камне отпечаталась левая нога, а где – правая. Пришлось отдать стражникам еще и ножницы, чтобы снова осмотреть священный камень.

Когда все святыни Иерусалима были обойдены, Лойола решил наконец приступить к реализации мечты об обращении «турок», большинство из которых составляли все-таки арабы, в католическую веру. И тут впервые после того, как ему угодило в ногу французское ядро, Лойола столкнулся с жестокой реальностью. Представитель ордена монахов-францисканцев, ведавший делами паломников, категорически запретил ему проповедовать. Францисканец поставил Иньиго на вид, что, во-первых, тот не говорит ни по-турецки, ни по-арабски, во-вторых, не может связно излагать свои мысли даже на испанском, и в-третьих, не имеет никакого понятия о католическом богословии, а следовательно, неминуемо впадет в ересь. Чтобы избежать неприятностей, связанных с деятельностью непредсказуемого паломника, францисканец депортировал Лойолу в Европу на одном корабле с другими беспокойными элементами, и на том самодеятельному крестовому походу испанского дворянина пришел конец.

Эта неудача стала для Лойолы настоящим потрясением – он, свято веривший, что Господь накормит его в пути без всяких сухарей и сделает так, чтобы «турки» поняли кастильский диалект, неожиданно столкнулся с сопротивлением католической церкви, которой как раз и собирался послужить. Лойола понял, что нельзя рассчитывать на одни лишь чудеса и стоит попробовать реализовать свою миссионерскую идею земными средствами. Так родился новый Лойола – расчетливый, сдержанный и недоверчивый, готовый притворяться, унижаться и ждать.

Люди в черном

В 1525 году, вернувшись после долгих приключений и испытаний в Испанию, Лойола твердо решил выучиться на теолога и поступил учеником в обычную школу, где дети зубрили латынь. Теперь «бедный паломник Иньиго», как он сам себя называл в ту пору, думал о хлебе насущном значительно больше, чем раньше. Отныне, где бы Лойола ни находился, он пытался найти себе богатых спонсоров, прежде всего из числа знатных дам. Первыми спонсорами подвижника стали две весьма обеспеченные сеньоры – Изабелла Розелли и Агнесса Пасквали, и в дальнейшем Лойола всегда знал, где взять денег.

Отучившись год в барселонской школе, Лойола отправился в университет Алькалы, где обратился к серьезным наукам. Здесь великовозрастный студент также налаживал связи с местными влиятельными лицами, а еще начал сколачивать группу последователей. На первых порах в кружок Лойолы вошли три студента, которые стали почитать его духовным учителем. Несмотря на крохотные размеры своей организации, Лойола придумал для нее униформу. Его последователи носили остроконечные колпаки, длинные серые одеяния, подпоясывались веревкой и отказались от обуви. Вскоре в Алькале заговорили о странных молодых людях и их харизматическом учителе. Ученики Лойолы жили подаянием, выступали на площадях с горячими проповедями и собирали милостыню, которую им с удовольствием подавали знатные горожане, в особенности богатые вдовы и старые девы.

Желая того или нет, Лойола вторгся в сферу интересов монашеских орденов, которые сами существовали за счет пожертвований и не желали ни с кем делиться. К тому же в ту пору в Европе бушевала Реформация, грозившая устоям католической церкви, а Лойола и его босоногие последователи сильно походили на представителей какой-то секты. В результате Лойола был задержан церковными властями Алькалы и допрошен местным викарием. Перед самозваным проповедником возникла перспектива оказаться в руках святой инквизиции, и, смекнув, в чем дело, Лойола быстро согласился выполнить все требования викария. Отныне ему и его ученикам запрещалось носить необычную одежду, а проповедовать они могли только по окончании обучения.

Таким образом, мечты идальго очередной раз не выдержали столкновения с реальностью, но Лойола уже становился крепким политическим бойцом и не собирался так просто сдаваться.

В 1527 году он увез своих последователей в Саламанку, где тоже был университет, и история повторилась почти в точности. Церковь опять взяла кружок Лойолы на карандаш, и опять последовал арест. Ситуация усугубилась тем, что Лойола, постоянно искавший спонсоров, слишком хорошо разагитировал двух знатных вдовствующих сеньор – мать и дочь, которые решили по его примеру переодеться нищенками и жить святой жизнью. Женщины сбежали из дома, и Лойолу держали в тюрьме, пока они после месяца скитаний не вернулись домой.

Вновь над Лойолой нависла грозная тень инквизиции, и вновь ему удалось отделаться обещанием не проповедовать до получения диплома. Теперь Лойоле стало ясно, что в Испании ему делать нечего, и он перебрался в Сорбонну, чтобы вербовать спонсоров и учеников там.

Поскольку Парижский университет был в те времена чуть ли не самым либеральным местом в Европе, инквизиции можно было больше не бояться и Лойола развернулся по полной. Теперь он искал не слабовольных маргиналов, а умных, волевых, талантливых студентов и преподавателей. Самое удивительное, что к нему тянулись как раз такие люди. Дело в том, что к тому времени Лойола не только научился контролировать свою психику, но и сумел упорядочить и осмыслить свой духовный опыт. Видения были строго классифицированы и описаны, а подвиги аскезы подверглись бюрократическому учету. Другими словами, Лойола, испытавший на себе многое из того, чему подвергались святые из книг, сумел превратить свой опыт в систему упражнений, имеющую ближайший аналог разве что в йогических практиках.

«Духовные упражнения», составленные Лойолой, действительно обладали серьезной силой воздействия. Практикующему предлагалось пройти четыре ступени, условно названные «неделями». На первой ступени ученику, подвергающему себя разного рода лишениям, надлежало думать о своих грехах, воображать свой труп, изъеденный червями, представлять адские муки и т. п. На прочих ступенях требовалось мысленно рисовать евангельские сюжеты, например на третьей – мученичество Христа, а на четвертой – его воскресение и вознесение. Так под руководством Лойолы люди получали уникальный психический опыт, который обычно оказывался самым ярким переживанием за все уже прожитые ими годы, и, дойдя до видений и измененных состояний сознания, становились верными последователями своего учителя.

Самым трудным было убедить человека начать заниматься по методу Лойолы, и тут новоявленный католический гуру шел на любые ухищрения. Яркий пример – история с влиятельным преподавателем Франсуа Ксавье. Для начала стареющий студент, имевший богатых спонсоров, открыл профессору кредит, но этого оказалось мало. Однажды Ксавье начал упрашивать «бедного паломника» сыграть партию на бильярде. Лойола, скрепя сердце, согласился – при условии, что проигравший будет месяц подчиняться победителю. Бывший придворный обыграл профессора, Ксавье прошел тренинг Лойолы, после чего до конца своих дней оставался ревностным приверженцем его идей.

Через несколько лет жизни в Париже Лойола собрал вокруг себя кружок из шести учеников, которые загорелись идеей стать «духовными рыцарями» и обратить к католичеству нехристианские народы Востока. У последователей Лойолы вновь появилась униформа – на сей раз это были длинные черные одеяния и очень широкие черные шляпы. И вот настал долгожданный день. 15 августа 1534 года группа подвижников собралась в подземной часовне, где, по преданию, был обезглавлен Дионисий Ареопагит (святой Дени), и под статуей святого, держащего голову в руках торжественно поклялась жить в целомудрии, бедности и послушании, а также бороться за божье дело. Так Лойола наконец стал во главе организации, которую, по его мнению, ждало большое будущее. Будущий святой оказался здесь совершенно прав.

Орден для генерала

Хотя группа Лойолы была хорошо спаяна внутренней дисциплиной, а ее члены, кроме разве что самого Лойолы, имели отличную богословскую подготовку, приступать к проповедям без позволения церкви было нельзя. Сам Лойола, называвший себя теперь не Иньиго, а Игнатием, не хотел повторять старые ошибки и послал двоих своих учеников к папе с тем, чтобы тот присвоил ему и его соратникам духовное звание и разрешил миссионерство. К удивлению многих папа Павел III пошел обществу навстречу. Дело в том, что католичество в те годы переживало серьезный кризис и папский престол не критиковал только ленивый. И вот впервые за долгие годы перед папой предстали на редкость образованные и обходительные люди, готовые, не щадя живота своего и не требуя никаких наград, служить во благо пошатнувшегося папского авторитета. Павел III разрешил энтузиастам отправиться в Палестину, но начавшаяся война между Венецией и Турцией расстроила планы миссионеров – мечта Лойолы, казалось, вновь перешла в разряд недостижимого.

Спасительная мысль пришла Игнатию в 1537 году, когда общество уже изрядно разрослось, а перспективы попасть в Палестину стали совершенно призрачными. Лойола сделал гениальный ход, выбивший почву из-под ног у всех его возможных противников, – предложил услуги своей организации самому римскому папе, отдав себя и всех своих сторонников в его полное распоряжение. Павел III был рад нежданной помощи и благословил создание «Иисусовой фаланги», хотя и не слишком верил в успех этого предприятия.

Между тем политическая борьба вокруг новой организации только начиналась. Конкурирующие монашеские ордена августинцев и доминиканцев натравили на Лойолу инквизицию, заявив, что он и его последователи являются хорошо законспирированными лютеранами. Обвинение было тяжким, но недоказуемым, и в 1538 году Лойола был оправдан по всем статьям. Теперь удар нанес сам будущий святой. Его организация взялась бороться с проституцией в Риме. Поскольку Вечный город кишел продажными девицами разных сортов, задача казалась невыполнимой, но Лойола блестяще с нею справился. Деньги теперь уже многочисленных спонсоров (как всегда, в основном богатых дам) были направлены на строительство «Обители святой Марфы» – приюта для уличных женщин, желающих сменить профессию. По улицам папской столицы стали ходить пышные процессии с крестами и хоругвями – за самим Лойолой следовали раскаявшиеся путаны, облаченные в красивые белые одежды и с венками на головах. Процессии останавливались возле домов крупных благотворителей и воздавали почести щедрым хозяевам. Проституток на улицах стало заметно меньше, папская курия могла рапортовать, что порок побежден, а авторитет Лойолы вырос как в народе, так и среди богатых спонсоров.

Но сокрушены противники были в 1539 году, когда Павлу III был показан проект устава будущего ордена духовных рыцарей. «Да это же перст божий!» – воскликнул папа, ознакомившись с документом. 27 сентября 1540 года устав был утвержден и миру явилось «Общество Иисуса» с членами-иезуитами и главой-генералом. Естественно, генералом стал Игнатий Лойола.

Устав Общества пленил Павла III сразу несколькими пунктами. Прежде всего, в нем говорилось, что иезуиты «обязываются верно повиноваться нашему святому отцу – папе и всем преемникам его». Во-вторых, новый орден ставил перед собой уникальные цели и был намерен достигать их уникальными методами. «Общество Иисуса» не было традиционным монашеским орденом, члены которого ведут созерцательную жизнь в монастырях. Иезуиты вообще не становились монахами – это были священники или даже миряне, принявшие монашеские обеты, а также обет повиновения римскому понтифику.

Главной задачей иезуитов провозглашалось воспитание юношества. Орден должен был создать собственные учебные заведения, а также кафедры при университетах Европы, где молодежь воспитывалась бы в католическом духе. Второй своей задачей иезуиты считали миссионерство: каждого члена ордена обязывали быть готовым в любой момент отправиться проповедовать в любую точку мира и нести там службу до поступления новых распоряжений. Наконец, иезуиты намеревались бороться с ересью и всеми силами укреплять политическое влияние пап. Для этого в их арсенале были особые приемы. Прежде всего, иезуиты могли становиться духовниками знатных и влиятельных лиц, не исключая коронованных особ, что давало возможность влиять на ситуацию на самом высоком уровне. Но даже оставшись без доступа к сильным мира сего, иезуит мог быть полезен папе, поскольку был обязан наблюдать за общественным мнением, следить за развитием событий в тех городах и странах, куда его направит приказ генерала, и обо всем докладывать наверх.

Павел III быстро оценил открывающиеся перспективы и осыпал общество такими привилегиями, о которых ни один орден не смел и мечтать. Так, иезуитам было разрешено проповедовать, учить и отпускать грехи, где им только вздумается, а также освобождать от наказаний, наложенных церковью. Иезуиты сполна воспользовались богатыми возможностями и сделали все для переманивания чужих прихожан. Наказания за грехи иезуиты назначали менее обременительные, нежели другие священники, и паства потянулась исповедоваться к «воинам Иисуса».

Под жестким руководством Лойолы орден стал быстро набирать силу, и через несколько лет отцы-иезуиты уже учили молодежь во всех крупных европейских университетах, исповедовали представителей самых знатных фамилий и обращали в католичество жителей самых отдаленных стран. Упомянутый Франсуа Ксавье, например, приняв имя Франциск Ксаверий, успешно проповедовал в Индии, Китае, Индонезии и Японии. Таким образом, иезуиты стали поставлять римскому престолу хорошо подготовленные кадры для занятия церковных должностей, заметно усилили политическое влияние Рима в европейских делах и несли католичество народам, которые раньше знали о христианстве только понаслышке.

Сам же Лойола, дорвавшись наконец до неограниченной власти, пользовался ею со свойственной ему фантазией. К примеру, одного иезуита, славившегося своей ученостью, он определил работать на своей кухне, а другого, происходившего из знатного рода, отправил эту кухню подметать. В организации, которая быстро пустила корни почти во всех странах Европы, Лойола навел железный порядок: так, между различными службами, учреждениями и представительствами общества была налажена регулярная корреспонденция, причем нижестоящие функционеры были обязаны периодически писать доклады о своих начальниках. Естественно, все нити управления стремительно растущей структурой были в руках Игнатия Лойолы.

К концу жизни первого генерала орден купался не только в привилегиях, но и в деньгах. По уставу сами иезуиты не должны были владеть имуществом, зато имели право пользоваться им «к вящей славе Господней» иезуитские учреждения. Приобреталось оно любыми средствами. Так, один высокопоставленный иезуит сагитировал впавшего в маразм венецианского богача завещать ордену все имущество на сумму около 40 тыс. дукатов. Наследники, однако, оспорили завещание маразматика, и венецианский суд был готов удовлетворить их иск, но эмиссары Лойолы подкупили любовницу венецианского дожа, а дож устроил так, что деньги отошли «воинам Иисуса».

Игнатий Лойола был единоличным хозяином самой могущественной организации Европы, которую создал своими руками почти из ничего, до 1556 года, когда почувствовал, что силы покидают его.

31 июля 1556 года Лойола скончался, но созданная им структура продолжала работать как часы. После смерти своего первого генерала иезуиты достигли неимоверного могущества: по их велению основывались города (например, бразильский Сан-Паулу), короли восходили на трон благодаря их поддержке (как, например, польский король Стефан Баторий).

Естественно, чем больше у иезуитов было явных побед, тем больше им приписывалось тайных интриг, которыми они, разумеется, не пренебрегали. Однако успехи иезуитов оказались слишком впечатляющими: в XVIII веке орден был запрещен почти во всех странах Европы, поскольку монархи более не желали терпеть на своей территории чужую агентуру. В 1773 году орден и вовсе был ликвидирован, но в 1814 году, когда после падения Наполеона наступила католическая реакция, «Общество Иисуса» воскресло и прекрасно приспособилось к новым реалиям.

Выжило оно и в ХХ веке, успев провозгласить, что его главной целью является защита мировой справедливости и прав человека. Не менее живучими, чем сам орден, оказались принципы, на которых он был построен, – все спецслужбы мира и все хотя бы мало-мальски серьезные и амбициозные тайные общества до сих пор воспроизводят ноу-хау Игнатия Лойолы, включая основательную промывку мозгов неофитов и жесткую дисциплину.

Сам же Лойола продолжал восхождение по карьерной лестнице даже после смерти. В 1609 году католическая церковь признала его блаженным, а в 1622 году исполнилась мечта его жизни – Игнатий Лойола был причислен к лику святых. А сейчас, по некоторым данным, иезуиты хотят, чтобы их отца и основателя возвели в равноапостольный ранг. Так что честолюбие этого человека прогибает мир и через сотни лет после его смерти.

4 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 24 (379) от 26.06.2002

Ришелье. Кардинальный кардинал

Власть над душами, власть ЦЕРКОВНАЯ МОЖЕТ БЫТЬ ТАКЖЕ ВЛАСТЬЮ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ – что и продемонстрировал в полном объеме знаменитый кардинал Ришелье. О нем знают все, кто хоть раз в жизни открывал «Трех мушкетеров». Враг д'Артаньяна и его друзей ушел из жизни, ненавидимый всеми сословиями и даже королем с папой, при том что власть первого сделал абсолютной, а власть второго укрепил «зачистками» доморощенных протестантов-гугенотов. Сегодня во Франции Ришелье – весьма уважаемый политик, хотя относятся к нему по-разному: подобно всем авторитарным реформаторам, некоронованный КОРОЛЬ СТРОИЛ ДЛЯ СТРАНЫ СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ, НЕ ОСОБЕННО ЗАБОТЯСЬ О НАСТОЯЩЕМ. А все дело в том, что кардинал Ришелье пренебрежительно относился к экономике, считая ее наукой больше умозрительной, пригодной для теоретических рассуждений, но никак не для практического применения.

Под крылом «семьи»

Родился будущий кардинал, герцог и первый министр 9 сентября 1585 года в обедневшей дворянской семье и звался тогда еще не Ришелье, а Арманом-Жаном дю Плесси. В его жилах текла кровь законников: отец был главным прево (высшим судебным чиновником) при Генрихе III, а мать происходила из адвокатской семьи. С детства болезненный мальчик более общался с книгами, нежели со сверстниками, мечтая тем не менее о военной карьере. Но в большей степени – о богатстве: когда Арману-Жану было пять лет, отец умер, оставив многочисленному семейству одни долги.

Окончив Наваррский колледж в Париже, юноша стал готовиться к поступлению в королевскую гвардию. Однако судьба распорядилась иначе.

В ту пору единственным мало-мальски надежным источником дохода для семейства дю Плесси оставалась фамильная должность епископов Люсонских, дарованная Генрихом III. Епархия располагалась неподалеку от порта Ля Рошели, сыгравшего немалую роль в карьере будущего кардинала Ришелье. После того как средний брат, которому прочили епархию, отказался от нее и ушел в монастырь, семья настояла, чтобы на кормушку сел младший, Арман-Жан. Однако ему шел всего лишь 21-й год – в столь несолидном возрасте в духовный сан тогда не посвящали. Пришлось соискателю отправиться в Рим – выпрашивать папское разрешение.

Там будущий великий интриган провел первую в жизни интригу: сначала скрыл от папы свой истинный возраст, а затем ему же и покаялся. Хваткость и мудрость не по годам произвели впечатление на главу Ватикана, и тот благословил новоиспеченного Люсонского епископа, принявшего фамилию Ришелье. Вопреки ожиданиям епархия ему досталась хилая, основательно разоренная за годы религиозных войн, однако молодой честолюбец в полной мере воспользовался новой должностью на другом поприще: сан епископа открыл для него дорогу ко двору.

Царствовавший тогда король Генрих IV, сам будучи натурой яркой и сильной, открыто благоволил таким же личностям, а не безликим придворным лизоблюдам. Он заметил образованного, умного и красноречивого провинциального священника и приблизил его к себе, называя не иначе, как «мой епископ». Чем вызвал понятную ревность других искателей фортуны: в результате их интриг стремительно начавшаяся придворная карьера Ришелье в одночасье и закончилась. Ему пришлось несолоно хлебавши вернуться в свою епархию и ждать лучших времен.

Впрочем, впадать в уныние он не собирался. Епископ Люсонский активно занялся самообразованием (дочитавшись до того, что потом всю жизнь мучился от головных болей) и реформами – пока на уровне епархии. Кроме того, ему пришлось неоднократно выступать посредником в конфликтах между центральной властью и региональными: после убийства Генриха IV католиком-фанатиком и установления регентства королевы-матери Марии Медичи страна погрузилась в хаос и междоусобицу. Наведение порядка в монастырском хозяйстве и дипломатический талант Ришелье не прошли незамеченными: в 1614 году местное духовенство выбрало его своим представителем в Генеральных штатах. По-современному говоря – сенатором.

Традиция сбора Генеральных штатов, совещательного органа при короле с представительством трех сословий (духовного, дворянского и буржуазного), шла со времен средневековья. Короли редко и неохотно снисходили до выслушивания мнения своих подданных (следующие Генеральные штаты, к примеру, собрались только 175 лет спустя), и Ришелье не упустил редкого шанса вновь сделать карьеру при дворе.

На красноречивого, умного и жесткого политика, при этом умевшего найти компромисс, обратил внимание молодой Людовик XIII. Однако в отличие от своего отца новый король Франции был человеком слабохарактерным и недалеким, чего не скажешь о его матери Марии Медичи и ее окружении. В ту пору страной фактически правила придворная «семья», в которую входили как родовитые аристократы, так и выскочки-фавориты королевы-матери. Семья была внутренне расколота, и королеве нужен был умный, хитрый и в меру циничный помощник. С ее помощью Ришелье быстро продвинули на стратегически важное место: он стал духовником молодой супруги короля, австрийской принцессы Анны, после чего автоматически был введен в королевский совет – тогдашнее французское правительство.

На этом этапе карьеры начинающий политик совершил свой первый значительный просчет: поставил не на ту лошадку. Ришелье решил заручиться поддержкой еще и всесильного фаворита королевы-матери – маршала Д'Анкра. Однако этот выбивший себе маршальский жезл итальянский авантюрист Кончино Кончини был типичным временщиком и рассматривал государственную казну как личный кошелек. Что в итоге стоило ему жизни: в 1617 году придворные-заговорщики закололи ненавистного «итальяшку» в покоях Лувра. После чего начали планомерно отодвигать от властной кормушки сторонников фаворита, среди которых был и Ришелье. Его выпроводили сначала в Люсон, а затем отправили еще дальше – в Авиньон, где незадачливый царедворец нашел успокоение в сочинении литературных и богословских книг.

Равноудаленные феодалы

Впрочем, и это затворничество вышло недолгим. В отсутствие Ришелье слабостью и безволием короля воспользовались его ближайшие родственники – принцы крови, поднявшие фактически бунт против монарха. Партию дворцовой оппозиции возглавила мстительная Мария Медичи, жаждавшая крови за убитого любовника. Чтобы умиротворить матушку, демонстративно покинувшую Париж и присоединившуюся к мятежникам, королю вновь пришлось прибегнуть к дипломатическому таланту Ришелье. Тот смог достичь перемирия, и вернувшаяся в столицу королева-мать настояла на том, чтобы ее сын сделал опального епископа кардиналом.

В сентябре 1622 года Ришелье сменил бело-золотую митру на красную кардинальскую шапку. Теперь перед новоиспеченным главой французского духовенства впервые реально замаячила заветная цель – пост первого министра. Не прошло и двух лет, как мечта Ришелье сбылась: король сделал его вторым человеком в государстве.

При слабом монархе он получил фактически полную и неограниченную власть над страной. В отличие от многих правителей, Ришелье воспользовался этой властью в первую очередь в интересах государства, а уж затем – в собственных. Брал из монарших рук и деньги, и земли, и титулы. Но всегда главным в жизни для Ришелье оставалась власть, ей он подчинил свой темперамент, характер, личные вкусы и пристрастия.

Первоочередной опасностью для страны (и для себя лично) Ришелье закономерно посчитал погрязший в интригах двор. Первые шаги нового фактического правителя королевства по укреплению власти правителя легитимного – короля – вызвали резкое противодействие со стороны знати. Среди врагов Ришелье оказались ближайшие родственники короля: брат Гастон Орлеанский, супруга Анна Австрийская и даже Мария Медичи, успевшая пожалеть о том, что возвела наверх не ручного фаворита, а сильного политика-государственника. Да и сам король тяготился чисто декоративными функциями, оставленными ему первым министром, и втайне желал его падения. Ришелье же видел государственную власть исключительно единоличной (формально – королевской, а по сути – своей собственной) и для укрепления ее вертикали начал решительно удалять всех претендентов: кого в ссылку, а кого и на тот свет.

Второй способ был надежнее, однако для казни приближенных короля, тем более его родственников, требовалось доказать их участие в заговорах против него – или хотя бы убедить его в наличии таких заговоров. Поэтому Ришелье за свое 18-летнее правление раскрыл их больше, чем все его предшественники.

В это легко поверить, если принять во внимание, какого небывалого расцвета достигли при кардинале сыск, доносительство, шпионаж, фабрикация судебных дел, провокации и т. п. Особенно отличился на этом поприще глава секретной службы Ришелье – его ближайший советник, монах ордена капуцинов отец Жозеф.

Ему мы обязаны устойчивыми словосочетаниями «серый кардинал» (самого Ришелье прозвали «красным кардиналом») и «черный кабинет» (так назывались специальные секретные покои в Лувре, где перлюстрировалась почта). А самому первому министру – не менее знаменитым афоризмом: «Дайте мне шесть строк, написанных рукой самого честного человека, и я отыщу в них повод отправить автора на виселицу».

Первым плеяду знатных заговорщиков, взошедших на плаху, открыл несчастный граф де Шале, которому солдат-доброволец (штатного палача похитили друзья осужденного) смог отрубить голову лишь с десятого удара. А закончил кровавый список жертв любимец короля маркиз де Сен-Мар, заговор которого, реальный или мнимый, бдительный первый министр раскрыл за несколько недель до собственной кончины.

Кроме придворной знати, Ришелье жестоко подавлял провинциальную дворянскую вольницу, разгулявшуюся по стране еще в годы регентства. Именно при нем начали планомерно разрушать укрепленные замки феодалов. В провинциях были учреждены должности полномочных представителей короля – интендантов, наделенных судебно-полицейской, финансовой и отчасти военной властью. Высшим городским судебным властям (парламентам) запрещалось подвергать сомнению конституционность королевского законодательства. Наконец, как помнят читатели Дюма, Ришелье решительно запретил дуэли, считая, что дворянство должно отдавать жизни за короля на полях сражений, а не в бессмысленных стычках по пустяковым поводам.

Контртеррористическая операция в Ля Рошели

Не менее успешно Ришелье подавил другой источник угрозы своим планам по укреплению королевской власти – гугенотов. По Нантскому эдикту 1598 года, с помощью которого Генрих IV задумал положить конец религиозным войнам во Франции, протестантскому меньшинству даровались определенные политические и религиозные свободы (полная свобода совести и ограниченная – богослужений). Кроме того, под властью гугенотов находилось немалое число городов и крепостей, в том числе главный оплот на западе страны – почти родная экс-епископу крепость Ля Рошель.

Существование этих почти независимых государств в государстве, особенно в то время, когда Франция вела постоянные войны с соседями, представляло собой прямой вызов «архитектору французского абсолютизма».

Ришелье этот вызов принял.

Он дождался подходящего повода – нападения на французские порты английской эскадры, во время которого нападавшим помогала «пятая колонна» из Ля Рошели, – и к январю 1628 года лично возглавил осаду мятежной крепости.

Спустя десять месяцев, потеряв только от голодной смерти почти 15 тыс. горожан, гугеноты капитулировали. Добившись нужного результата, прагматичный Ришелье не стал додавливать побежденных: подписанный в следующем году мирный договор сохранял за протестантами все права и свободы, поименованные в Нантском эдикте, за исключением права иметь крепости.

Для того чтобы удерживаться у власти, нет средства лучше, чем война – победоносная ив то же время перманентная. Эту парадоксальную истину прожженный политик Ришелье усвоил быстро, поэтому сразу после падения Ля Рошели он двинул французские войска за границы страны – в северную Италию, где находился один из театров военных действий бушевавшей тогда на континенте Тридцатилетней войны.

Это была одна из самых кровопролитных и разорительных европейских войн, в которой габсбургскому блоку (католическим германским князьям во главе с императором Священной Римской империи) противостоял союз германских же князей-протестантов и примкнувших к ним вольных городов. Первых поддерживали две родовые ветви Габсбургов – королевские дома Испании и Австрии, а также Польша; на стороне протестантов выступали Швеция и Дания при поддержке Англии и России.

Франции приходилось лавировать меж двух огней: с одной стороны, она боялась усиления Габсбургов, а с другой – не хотела открыто вставать на сторону протестантов, имея под боком кровоточащую гугенотскую проблему.

Для Ришелье решающим аргументом всегда была политическая целесообразность, кардинал часто повторял, что «различие религиозных верований может вызвать раскол на том свете, но только не на этом». Главную опасность первый министр католического королевства видел в католической же Испании, поэтому сначала поддерживал протестантских государей деньгами, а затем, хоть и с запозданием, вверг свою страну в военные действия на стороне тех же протестантов.

В ходе ее однополчане д'Артаньяна и его друзей-мушкетеров основательно разорили Германию (о чем и сегодня свидетельствуют руины взорванных ими укрепленных замков по обоим берегам Рейна), нанесли ряд чувствительных поражений испанцам и в конечном итоге склонили чашу весов в пользу антигабсбургской коалиции. Вместе с тем война сильно подорвала экономику и самой Франции, а кроме того, рассорила Людовика с Ватиканом. Вопрос стоял даже об отлучении от церкви короля-вероотступника. Еще до окончания войны папа Урбан II, услышав о смерти ненавистного французского кардинала, в сердцах изрек: «Если Бог есть – надеюсь, Ришелье за все ответит. А если Бога нет – значит, Ришелье повезло».

До последних дней кардиналу приходилось вести войну на два фронта. Происпанская группировка при французском дворе, которую кардинал обозвал «партией святош», была чрезвычайно сильна, ее возглавляли принц Гастон Орлеанский и королева-мать, которая теперь относилась к своему протеже с неприкрытой ненавистью. Однако Ришелье удалось победить и в этой внутренней войне: король, стремясь выйти из зависимости от своей властолюбивой матушки, отказался отправить Ришелье в отставку. После чего Мария Медичи и принц Орлеанский в знак протеста покинули Францию, найдя приют в Голландии, которой тогда правили Габсбурги.

Управляемая автократия

За те 18 лет, когда Францией при живом короле почти безраздельно правил его первый министр, Ришелье удалось провести многие политические, административные и военные реформы. И ни одной экономической.

В актив первому министру можно записать первую кодификацию французских законов (так называемый кодекс Мишо), уже упоминавшееся укрепление вертикали власти (подавление дворянской вольницы, провинциальной и религиозной самостийности), реорганизацию почтовой службы, создание мощного флота. Кроме того, Ришелье обновил и расширил знаменитый Сорбоннский университет и приложил руку к созданию первой во Франции (возможно, и в мире) еженедельной газеты.

Что касается разработанных им проектов оздоровления национальной экономики, то им не суждено было осуществиться по двум, как минимум, причинам. Первой стали бесконечные войны, в которые сам же Ришелье ввергал Францию: они вызывали необходимость займов, что, в свою очередь, вело к росту налогов, а те с неизбежностью – к мятежам и крестьянским восстаниям. Бунты Ришелье жестоко подавлял, однако подавить вызывавшие их экономические причины был не в силах.

Вторая причина крылась в относительной экономической безграмотности первого министра. В целом он был весьма начитан, в том числе и в экономике, однако никогда не воспринимал ее всерьез, считая лишь служанкой политики. Ришелье объявлял войны, не задумываясь о снабжении армии, ратовал за независимость рынка – и в то же время не допускал и мысли о том, что эта сфера общественной жизни окажется вне власти короля. Кардинал дал толчок колониальной экспансии Франции, стремился к расширению внешней торговли – и сам же всячески мешал ей то мелочным контролем, то протекционистскими мерами. При этом первый министр королевства не погнушался лично возглавить ряд международных торговых компаний, мотивируя это, разумеется, исключительно интересами государства.

Главное же препятствие его экономическим планам состояло в том, что целью жизни Ришелье сделал укрепление королевской власти, а абсолютизм, централизация и тотальный контроль плохо уживаются со свободной экономикой.

Одесский «дюк»

Как бы то ни было, фамилия Ришелье навечно вписана в историю Франции. А также в историю города, расположенного весьма далеко от родины кардинала.

Когда в конце 1642 года 57-летний правитель Франции почувствовал, что дни его сочтены (сказалось нервное истощение, к которому прибавился гнойный плеврит), он попросил о последней встрече с королем. Напомнив монарху, что он оставляет ему страну укрепившейся, а врагов – поверженными и униженными, Ришелье заклинал не оставить монаршим покровительством его племянника-наследника, а также назначить первым министром королевства кардинала Мазарини.

Обе просьбы король выполнил. О второй Франция затем горько пожалела, зато первая неожиданным образом отразилась на русской истории. Потому что один из потомков кардинала, внук маршала Франции Арман Эмманюэль дю Плесси, герцог де Ришелье, носивший также титул графа де Шинон, в 19 лет стал первым камергером двора, служил в драгунском и гусарском полках, а когда случилась революция, бежал от якобинского террора в Россию. Где превратился в Эммануила Осиповича де Ришелье и сделал неплохую карьеру: в 1805 году царь назначил его генерал-губернатором Новороссии.

По окончании эмиграции герцог вернулся во Францию и даже входил в состав двух кабинетов. Однако большей славы он добился на своей второй родине. И сегодня главная улица Одессы – города, обязанного ему своим расцветом, – носит его имя. А на вершине знаменитой Потемкинской лестницы стоит он сам: бронзовый почетный одессит герцог де Ришелье, которого все в городе называют запросто – «дюк».

5 story. Алексей Алексеев, Дмитрий Кондратьев. ДЕНЬГИ № 45 (153) от 03.12.1997

Александр Меншиков. Первый вор второй столицы

Если наш следующий герой не может сравниться с господином Арманом-Жаном дю Плесси де Ришелье знатностью происхождения, то масштабом личности, всевластностью и мастерством интриги – вполне примеров тому, КАК ПАСТУШКА ИЛИ СВИНОПАС СТАНОВИЛИСЬ ЕСЛИ НЕ МОНАРХАМИ, ТО ФАКТИЧЕСКИМИ ПРАВИТЕЛЯМИ ГОСУДАРСТВ, в мировой истории немало. Есть они и в истории российской, пожалуй, самая яркая из них – ИСТОРИЯ СЫНА ПРИДВОРНОГО КОНЮХА Александра Даниловича Меншикова – «счастья баловня безродного, полудержавного властелина», фаворита Петра I и Екатерины I, регента при малолетнем императоре Петре II, без пяти минут члена российской императорской фамилии. И самого богатого человека начала XVIII века.

В связи с поговоркой «Из грязи – в князи» в российской истории прежде всего вспоминаются имена дочери литовского крестьянина Марты Скавронской и сына придворного конюха Александра Меншикова. Первая стала российской императрицей Екатериной Алексеевной, второй – светлейшим князем и одним из самых влиятельных чиновников петровской эпохи. Настолько влиятельным, что ему сходили с рук и такие мелкие проказы, как чеканка общегосударственных монет с собственным вензелем, и такие крупные государственные преступления, как взяточничество и казнокрадство.

Размеры хищений Меншикова были настолько велики, что о его личном состоянии ходили самые невероятные слухи и легенды. О его злоупотреблениях знали все. Даже царь Петр. Получив очередное сообщение о «подвигах» Данилыча, в стороне от чужих глаз, чаще всего в токарной мастерской, государь прохаживался тростью по спине своего фаворита, произнося при этом всяческие поучительные сентенции. Например: «Не забывай, кто ты был и из чего сделал я тебя тем, каков ты теперь». Отведя душу, царь прощал своего «либстер камарата» и «бест фринта» (что в переводе с ломаного немецкого означает «любимый товарищ» и «лучший друг»). Тем же вечером они могли пировать бок о бок до тех пор, пока уступавший Петру в способности выпить Меншиков не падал в беспамятстве под стол. Причина столь снисходительного отношения императора к Меншикову – дружба, которая даже неизвестно когда и как началась. Версий много. Вот лишь одна из них.

В конце XVIII века в России торговали все. Крестьяне, солдаты, ремесленники, служивые люди, дворяне. Алексашка Меншиков, сын придворного конюха Данилы, тоже торговал. Он бегал по московским улочкам с наполненным пирогами лотком, а когда возвращался домой, слушал рассказы бывалых стрельцов об атаках и осадах, о военных походах и боевых удачах и, как многие подростки, мечтал стать военным.

И такая возможность ему вскоре представилась. Чаще всего Алексашка вертелся в Кремле, много шутил, весьма убедительно зазывал, озорничал. Проказы разбитного продавца забавляли и Петра, наблюдавшего за ним из кремлевского дворца.

Однажды юный офеня то ли метко подшутил, то ли обсчитал какого-то стрельца, за что чуть не лишился ушей. Наблюдавший эту сцену Петр послал сказать стрельцу, чтобы он перестал обижать бедного мальчика, а также просил привести к нему озорника.

Остроумие и находчивость Алексашки понравились царю, который велел записать его в бомбардиры Преображенского потешного полка, а заодно назначил своим денщиком. Случилось это в 1686 году, когда Петру исполнилось 14 лет, а Алексашке – 13.

Это, конечно, исторический анекдот, поскольку никаких документов о начале карьеры Меншикова нет (первое письменное упоминание о нем относится лишь к 1694 году). Однако о многих чертах характера, а главное, о деловой хватке будущего царского фаворита он повествует весьма правдиво.

Интересант

За военными играми в Преображенском последовали настоящие, не игрушечные войны – Азовские походы, затем Северная кампания, где и проявились таланты Меншикова. Причем как в непосредственных боевых операциях (к примеру, под Полтавой он командовал левым флангом, который и решил исход баталии), так и в благоустройстве тылов.

В 1703 году, став губернатором Ижорской земли (территория нынешней Ленинградской области), Меншиков занялся строительством Петербурга, Шлиссельбурга, Кронштадта и Петергофа. А поскольку тогдашние законы не запрещали государственным чиновникам заниматься бизнесом, или, как говорили в начале XVIII века, быть интересантами, Меншиков весьма активно приступил к созданию всевозможных предприятий, которые могли обеспечить растущие на глазах города строительным материалом и провиантом.

Он владел кирпичными, лесопильными, стекольными, соляными, рыбными, винокуренными промыслами. Небольшой доход Данилычу приносил пай в товариществе по ловле моржей в Белом море. Меншиков стоял у истоков создания хорошо известной шелковой мануфактуры, появившейся после того, как в 1717 году Петр побывал во Франции и очень полюбил тамошние шелковые изделия. Прознав про царское увлечение, вице-канцлер барон Шафиров, тайный советник граф Толстой и поспевавший везде Меншиков решили удовлетворить прихоть Петра и основали шелковую мануфактуру в России. В качестве подъемных они получили крупное пособие из казны, а также удостоились некоторых привилегий, в частности права беспошлинного ввоза шелковых товаров из-за границы. Дело, однако, не заладилось, и вскоре основатели мануфактуры продали ее за 20 тыс. рублей, с лихвой компенсировав все свои предыдущие издержки на создание предприятия.

Хорошим подспорьем для обеспечения провиантом городов, строительством которых руководил Меншиков, стали поместья Данилыча. Первое – деревню Лукино в Московском уезде, населенную 115 душами мужского пола, – в 1700 году пожаловал своему «бест фринту» Петр за заслуги перед отечеством. В следующем году Меншиков удостоился еще двух вотчин. К тому же он сам прикупил три деревеньки и за одну из них, самую маленькую, уплатил 3 тыс. рублей. Впоследствии список вотчин Меншикова неуклонно расширялся: только в 1710—1717 годах, по неполным данным, он потратил на покупку имений 200 тыс. рублей.

Вор в законе

Однажды, слушая в Сенате доклад о хищениях высших должностных лиц государства, Петр вышел из себя и сгоряча тотчас велел обнародовать именной указ, гласивший, что если кто украдет из казны хотя бы даже на веревку, будет на ней же повешен. На что генерал-прокурор Ягужинский заметил: «Разве вы, ваше величество, хотите остаться без подданных? Мы все воруем, только один больше и приметнее, чем другой». Петр рассмеялся и указа не издал.

В противном случае первым, кого следовало отправить на виселицу, стал бы Меншиков, воровавший чаще и больше других. Он почти никогда не упускал возможности «подзаработать» и сэкономить. Даже по мелочам. Существует, к примеру, любопытный документ 1702 года, где говорится, что из денег, отпущенных на содержание царя, по приказу Меншикова для Петра было куплено два парика стоимостью 10 рублей, а для самого царского казначея – восемь на 62 рубля. Или такой случай. Как-то раз после очередной пьяной оргии в компании царя Меншиков обнаружил, что потерял орден, и объявил о награде нашедшему – 200 рублей. Заплатил 190.

О многих «подвигах» своего фаворита Петр знал. Так, в 1711 году, прознав о мелких хищениях Данилыча на территории Польши, Петр написал «либстер камарату»: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». Меншиков внял поучению царя буквально и стал воровать по-крупному, предварительно загладив все бывшие грешки подарком – фрегатом «Самсон», купленным за границей и преподнесенным Петру на именины (годом раньше Меншиков одарил Петра деньгами – 100 тыс. рублей).

Теперь Меншиков, когда-то стеснявшийся брать большие взятки и даже один раз отказавшийся от 10 тыс. рублей, принялся работать по-крупному. Одним из наиболее прибыльных дел стали подряды на поставку провианта в казну по завышенным ценам. Первый подряд – на поставку казне 20 тыс. четвертей хлеба на 40 тыс. рублей – Меншиков взял в 1710 году. При себестоимости 34 600 рублей прибыль составила 15,6 %. Эта жила сулила огромные доходы, и ее разработке Меншиков решил придать свойственный своему характеру размах. На 1712 год он заключил уже два подряда, причем один из них через подставных лиц. По первому подряду прибыль составила 60,3, по второму – 63,7 %. При этом максимум, что позволяли себе другие чиновники, также занимавшиеся подрядами, – 30 % прибыли.

Дело дошло до создания следственной комиссии по делу о подрядах Меншикова. Она оценила нанесенный его действиями ущерб в 144 788 рублей. Затем всплыли истории с прямым казнокрадством и взяточничеством, которые вместе с подрядными деньгами следственная комиссия оценила в 1 163 026 рублей (при этом все государственные расходы тогда составляли около 5 млн). Иными словами, Меншиков мог без труда оплатить как минимум четверть расходной части российского государственного бюджета. Таким образом, следственная комиссия почти официально признала тот факт, что светлейший князь Меншиков является богатейшим человеком российского государства.

На самом деле его хищения, скорее всего, были еще более крупными. Поскольку многие сделки (и уж, конечно, кражи и взятки) вообще не оформлялись документами, некоторые суммы стали известны следственной комиссии лишь со слов самого Меншикова. А наговаривать на себя светлейший князь не любил. Более того, он предъявил казне контрпретензии. В одной из челобитных царю он писал (точнее, под его диктовку писал секретарь, поскольку Меншиков, видимо, так и не научился грамоте – нет ни одного документа, написанного его рукой), что «никакого моего вашей казне похищения не явилось», поскольку тратил личные деньги на приобретение предметов, необходимых государству. К примеру, однажды на 27 338 рублей из собственных средств купил палатки и на 20 979 рублей – провиант для полков, расквартированных за границей. Вспомнил Меншиков и совсем маленькие суммы. Покупку гобоев на пехотный полк – 40 рублей. Оплату услуг лиц, изловивших беглых солдат, а также за ремонт ружей – в сумме еще 167 рублей. Правда, в той же челобитной Меншиков признавался, что казенные средства на личные надобности тратил тоже. При этом внакладе никогда не оставался – из казны брал неизмеримо больше, чем отдавал. Прочитав это, Петр все же решил, что начет надо погасить. Меншиков, весь в поисках новых источников дохода, принимает любой совет, если его реализация сулит даже незначительные барыши. В Москве он скупает лавки, харчевни, погреба, торговые места с тем, чтобы заработать на сдаче их в аренду мелким торговцам и промысловикам. Посылает своих торговых агентов в самые отдаленные уголки России и за границу, дабы наладить выгодные связи.

И часть долга он погасил. В 1719 году Меншиков написал Петру: «С меня взято деньгами, пенькою и протчими материалами 615 608 рублей». К тому же светлейший князь лучше других знал, когда нужно поднести царственному другу челобитную. Результат – списание части задолженности Меншикова казне по велению Петра.

Но самое удивительное, что, даже находясь под следствием и делая чистосердечные признания в том, что распоряжался казенным сундуком с такой же непринужденностью, как и собственным карманом, Меншиков продолжал воровать. В 1718 году Петру пришла в голову очередная идея – построить канал длиной 100 верст, чтобы суда могли проходить из Волхова в Неву минуя Ладожское озеро. Руководителем стройки был назначен Меншиков. Но после того, как на строительстве погибли от голода несколько тысяч рабочих, выделенные из казны 2 млн рублей пропали бесследно, а канал при этом не был прорыт до конца, царь отстранил Меншикова от этого дела.

И опять без последствий, если не считать традиционного внушения в токарной мастерской и нового увеличения начета.

Регент

Однажды Петр сказал своей жене Екатерине: «Меншиков в беззаконии зачат, во гресех родила его мать, и в плутовстве скончает живот свой. Если не исправится, быть ему без головы». Предсказание царя частично исполнилось, но Петр до этого не дожил. После его смерти Екатерина Алексеевна, возведенная на престол при самом непосредственном участии Данилыча, простила все его прежние долги казне и пожаловала город Батурин, о чем Меншиков просил еще Петра. Но теперь Меншикова интересовало уже не столько богатство, сколько власть. И наиболее прямой путь к этой цели – породнение с императорской фамилией. Его-то и избрал светлейший князь.

Для начала он составил свое генеалогическое древо, где появились предки, которые якобы «прибыли на Русь из Варяг вместе с Рюриком». Следующий шаг – изготовление пробной партии общегосударственных монет достоинством 10 копеек, известных как «меншиковы гривенники». Интересны они прежде всего вензелем, который составлен из литер «I» (императрица) и «Е» (Екатерина). Как и во многих вензелях, обе литеры повторены в зеркальном отражении – это делалось для придания знаку симметричности. Сюда же включен дополнительный элемент – греческая буква «гамма», не имеющая никакой видимой связи с другими литерами и нарушающая все каноны монетной чеканки (на русских монетах XVIII—XIX веков встречается 47 различных вензелей, и ни один из них не содержит элемента, который не являлся бы составной частью литеры или цифры, входящих в вензель императора или императрицы). Тем не менее буква «гамма» несет огромную смысловую нагрузку. Вместе с нижними частями двух литер «I» она образует букву «М», которая по начертанию в точности соответствует той, что помещена на решетках балюстрады дворца Меншикова на Васильевском острове в Санкт-Петербурге. Кстати, там «М» была объединена с буквой «Р» (Петр).

Но общегосударственная монета – не решетка, поэтому правительство Екатерины отклонило проект выпуска гривенников в обращение. Это не смутило светлейшего князя, и в конце 1726 года он приступил к непосредственной реализации своего плана.

План же его состоял в том, чтобы возвести на престол малолетнего Петра – внука Петра I, сына царевича Алексея – и выдать за него старшую дочь Марию. Еще в 1718 году Меншиков первым поставил свою подпись под смертным приговором Алексею, а в 1725 году воспрепятствовал вступлению его сына на престол, так что проект выглядел просто безумием. К тому же на российский трон могли претендовать и другие кандидаты, к примеру дочери Петра I Анна и Елизавета, которые вполне могли обеспечить фавориту своего отца спокойную жизнь. Но Данилыч решил пойти ва-банк и убедил Екатерину подписать завещание о передаче престола именно Петру. Меншикову при этом отводилась роль регента при малолетнем императоре, которому тогда исполнилось только одиннадцать лет.

23 мая 1727 года, через две с половиной недели после смерти Екатерины, состоялась помолвка Петра II и Марии Александровны, которой исполнилось шестнадцать.

Меншиков ликовал. На двор нареченной невесты императора было выделено 34 тыс. рублей в год, ее имя поминалось в церквах по всей Руси. Сам Меншиков присвоил себе звание генералиссимуса. У всесильного фаворита хватало наглости даже на то, чтобы отбирать подаренные императору деньги, утверждая, что тот по молодости еще не способен распоряжаться крупными суммами.

Вкладчик

Казалось, Меншиков на гребне славы, но внезапно он заболел и слег. Выздоровел светлейший довольно быстро. Но еще быстрее действовали его недруги, которые в очередной раз обвинили генералиссимуса в хищениях из казны, рассказали Петру II историю появления смертного приговора царевичу Алексею и убедили малолетнего императора подписать указ о домашнем аресте Меншикова, а затем и о ссылке с лишением имущества, чинов и наград. Вместе с ним в ссылку отправлялось и его семейство. На сборы им были отведены сутки. И, как свидетельствуют летописцы, к концу этих суток обжитые, пышно обставленные роскошной мебелью, украшенные дорогими коврами и картинами покои дворца Меншикова в Санкт-Петербурге выглядели как после погрома.

Слуги в величайшей сумятице выполняли распоряжения, противоречащие одно другому, – укладывали одни предметы, чтобы тут же заменить их другими. Отменную мебель, дорогие ковры, картины, изделия из хрусталя и походные шатры пришлось оставить. Среди хрустальной посуды, упакованной в 15 ящиков и брошенной в столице, насчитывалось 1800 водочных стаканов, 2000 рюмок, 4500 пивных бокалов, бутылки, кружки. Пришлось оставить и пирожный лоток, с которого началась карьера Меншикова и который он хранил в одном из чуланов своего роскошного дворца.

Но и то, что было решено прихватить с собой, едва разместилось на телегах огромного обоза: в кареты, коляски и колымаги были уложены подголовники, спешно сбитые ящики, узлы, баулы и баульчики, сундуки и сундучки. Для перевозки всего этого добра было выделено 100 подвод, часть которых оплатила казна, часть – сам Меншиков.

10 сентября 1727 года обоз двинулся в путь. Его сопровождала пестрая свита, свидетельствовавшая о намерении Меншикова сохранить ив ссылке блеск своего двора. Среди 133 человек, выехавших из Петербурга, находились пажи, гайдуки, лакеи, повара, портные, певчие, сапожники, гофмейстер и даже два карлы. Здесь же были драгуны – своего рода княжеские гвардейцы. В дороге прислуга увеличилась еще на 15 человек.

Но тут последовал новый удар. По императорскому повелению с пальца Марьи Александровны Меншиковой было снято обручальное кольцо, а в церквах перестало звучать ее имя. Кроме того, были сильно уменьшены пожитки ссыльной семьи. Но самую большую неприятность доставил Меншиковым забытый историей офицер Мельгунов, командовавший охраной. Он написал письмо, в котором попросил о повышении звания и прибавлении числа подчиненных для усиления охраны. В столице решили, что легче сослать Меншикова куда-нибудь подальше, чем расходовать средства на его охрану, и определили местом ссылки глухой сибирский городок Березов (ныне Березово Ханты-Мансийского автономного округа), где Меншиков и провел остаток жизни.

А следственная комиссия тем временем усиленно занималась подсчетом имущества, конфискованного у богатейшего человека начала XVIII века. По ее оценкам, стоимость только изъятых денег и драгоценностей составила около 400 тыс. рублей. И сюда еще не были включены вотчины Меншикова в России и за границей. В общей сложности они могли бы составить средней руки немецкое княжество. Были еще вклады в иностранных банках, где и в ту далекую пору предпочитали держать деньги богатые люди. Правда, выбора у них особо не было – своих банков в России тогда не существовало.

6 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 2 (357) от 23.01.2002

Адам Смит. Экономика от Адама

В конце 1776 года в Англии была издана книга шотландского экономиста и философа Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», с которой, можно сказать, И НАЧАЛАСЬ НАУКА ПОЛИТЭКОНОМИЯ – автор представил ее как систему, в которой действуют объективные законы, поддающиеся анализу. Именно благодаря этому труду ИДЕЯ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА ГОСУДАРСТВА В ЭКОНОМИКУ ОВЛАДЕЛА УМАМИ – достаточно вспомнить Евгения Онегина, который «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Первый философ, соединивший экономику и политику, он дал в руки потомкам до сих пор действующий инструмент для эффективной экономической деятельности.

Таможенные обстоятельства

Адам Смит появился на свет 5 июня 1723 года в шотландском городе Керколди. Его отец в последние годы жизни служил контролером на таможне, что ив те далекие времена считалось делом во всех отношениях денежным. Однако он умер за считанные месяцы до рождения сына, и благосостояние семейства Смитов рухнуло. Будущий экономист и философ с раннего детства научился ценить каждый пенни и на себе познал, что такое социальная несправедливость.

Сын таможенника Смита проявил недюжинные способности к изучению наук. В возрасте 16 лет Адам покинул отчий дом и отправился в Глазго – поступать в университет. Знания молодого человека произвели сильное впечатление на приемную комиссию, и его зачислили на философский факультет, где будущий создатель политэкономии изучал «моральную философию» (иначе говоря, этику), а также весь комплекс тогдашних гуманитарных дисциплин. После окончания университета Смит занялся самостоятельными научными исследованиями, а в 1748 году, заручившись рекомендациями патрона университета лорда Кеймса, начал читать публичные лекции в столичном Эдинбурге.

Поначалу темы лекций ограничивались риторикой и литературой. Через некоторое время Смита увлекла этика, а затем абсолютно новая сфера научной деятельности, названия для которой в ту пору еще не придумали. Ученый обозначил ее как «теорию богатства», объединив в одно целое ранее казавшиеся несовместимыми политику и экономику.

Однако первый успех пришел к молодому ученому на ниве философии. В 1751 году, спустя год после знакомства с Дэвидом Хьюмом, одним из самых известных английских философов, Адам Смит стал профессором университета Глазго. И через восемь лет выпустил книгу «Теория нравственных чувств», которая содержала новый взгляд на главное, по его мнению, человеческое проявление – симпатию. Под ней Смит понимал способность воспринимать окружающее с позиций того или иного человека, в том числе на уровне чувств и эмоций.

Книга произвела фурор, причем и далеко за стенами университетских аудиторий. Вскоре после ее выхода Адам Смит получил восторженное письмо от Хьюма. Правда, маститый философ сопроводил поздравления молодому коллеге извинениями за то, что принес ему «плохие новости»: по мнению Хьюма, популярность несовместима с работой истинного философа.

Как бы то ни было, успех книги сослужил хорошую службу молодому профессору (36 лет – согласно тогдашним представлениям – возраст для серьезного ученого несолидный) – ему предложили стать воспитателем юного лорда Бакклейча. Смит согласился. Новая должность оказалась выгодной как в финансовом, так и в творческом плане: гонорары частного учителя позволили ему уйти из университета, и теперь он мог уделять достаточно времени главному делу своей жизни.

Кроме того, Смит наконец съездил вместе со своим учеником во Францию, где познакомился с виднейшими мыслителями – Жаном д'Аламбером, Вольтером, Клодом Адрианом Гельвецием, а также с целой группой французских экономистов-физиократов во главе с Тюрго и Кенэ, чьи взгляды были весьма популярны в просвещенной Европе. Развитию идей физиократов и полемике с ними в основном и посвящен главный труд ученого – фундаментальное «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). После выхода книги единственным и безусловным законодателем экономической моды стал Адам Смит.

Спустя два года Смит получил пост королевского уполномоченного (комиссара) на шотландской таможне – пошел, таким образом, на склоне лет по стопам своего отца. Он переехал вместе с матерью в Эдинбург и последние два года жизни «без отрыва от основной работы» был почетным ректором alma mater – университета в Глазго. Создатель классической политэкономии ушел из жизни 17 июля 1790 года в возрасте 67 лет. После его смерти выяснилось, что большую часть своего состояния он пустил на тайные пожертвования.

Прописная мораль экономики

«Исследование о природе и причинах богатства народов» стало завершением научной карьеры Адама Смита и принесло ему славу отца классической политэкономии. При жизни автора книга выдержала у него на родине пять изданий (в то время редкий научный труд переиздавался за столь короткий период хотя бы дважды) и была переведена на основные европейские языки.

Строго говоря, теорию экономического либерализма придумал не Смит. Еще раньше идеи французских физиократов, рассматривавших землю в качестве единственного источника богатства и выступавших против государственного вмешательства в экономику, трансформировались в концепцию laissez-faire (от французского «невмешательство»). Ее сторонники считали, что единственным стимулом в хозяйственной деятельности является своекорыстный интерес ее субъектов.

Шотландский ученый развил эту схему, обогатив ее, в частности, понятиями свободной торговли и свободной же конкуренции – по его мнению, главными моторами здоровой экономики.

Надо сказать, что в то время в Европе господствовала иная схема рыночных отношений. Правительства всячески стимулировали развитие торговых гильдий: в них буквально затаскивали, чередуя уговоры с угрозами, а на рынке этим объединениям создавались «специальные» условия. Кроме того, неизбежный в таких условиях диктат цен со стороны гильдий-монополистов сопровождался агрессивной государственной политикой «защиты отечественного товаропроизводителя»: гражданам предписывалось воздерживаться от покупки иностранных товаров, а иногда правительства вводили и прямой запрет на импорт.

На этом фоне идеи Смита иначе как революционными не назовешь: «Все известные до сих пор (экономические) системы – те, которые основаны на преференциях (предпочтениях), и те, что зиждутся на запретах, – должны уступить место очевидной и простой системе естественной свободы, которая установит себя сама, без посторонней помощи. Суть этой системы следующая: любой человек, покуда он не нарушает установленных законов, волен следовать своим собственным путем и преследовать своекорыстные интересы, а также использовать свое трудолюбие и капитал для свободной конкуренции с аналогичными трудолюбием и капиталами других людей».

В «Исследовании» анализ экономиста подкрепляется мыслью «морального философа»: должен быть создан такой социальный порядок, при котором индивиды, преследуя собственные интересы, с неизбежностью начнут действовать в интересах общества в целом. Эта «невидимая рука» изначально стихийного рынка, по мнению Смита, со временем превращает его в общественно полезный механизм.

Имеет смысл привести некоторые цитаты из главного труда Адама Смита (для удобства чтения они слегка осовременены при переводе).

«То, что мы ожидаем на ужин, появится не вследствие доброй воли мясника, пивовара или булочника, а как результат их материального интереса».

«Ни одно общество не может развиваться и быть счастливым, если большая часть его членов не вылезает из бедности. Равенство состоит в следующем: те, кто кормит, одевает и строит жилища для всего общества, должны иметь возможность получить свою долю общественного продукта, чтобы и самим быть сытыми, одетыми и с кровом над головой».

«Лишь наглостью и самонадеянностью королей и их министров можно объяснить их претензии на роль верховного наблюдателя за экономической жизнью простых людей. И еще большая наглость и самонадеянность – ограничивать граждан введением законов, регулирующих их расходы, и запретами на импорт высококачественных товаров из-за рубежа... Если импортные товары оказываются дешевле аналогичных отечественных, то лучше покупать импортные, сконцентрировавшись на производстве других – тех, что смогут доказать свою конкурентоспособность на внешнем рынке».

И так далее. Короче – XVIII век...

Пророк в чужом отечестве

Идеи Смита были широко востребованы, их использовали многие западные мыслители – от создателей философии утилитаризма Джона Стюарта Милля и Иеремии Бентама до современных неолибералов – и экономические школы – от манчестерской середины XIX века до чикагской ХХ века. Кроме того, они сыграли важнейшую роль в формировании экономических и политических воззрений отцов-основателей США (по странному стечению обстоятельств их основание совпало по времени с выходом главного труда шотландского ученого). Смита читали и высоко ценили Александр Гамильтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и другие вожди Американской революции, одной из задач которой как раз и ставилось построение общества свободной конкуренции и свободной торговли предприимчивых индивидов.

Однако, как это часто бывает, со временем идеи Смита были основательно переработаны – при всем сохраняемом к ним огромном уважении. Во всяком случае, современный мир с его гигантскими транснациональными концернами далеко ушел от идеалов «морального философа» XVIII века. Также и нынешняя «корпоративная этика» является лишь эрзацем традиционных представлений о морали.

Между тем в «Исследовании» Адам Смит ясно и недвусмысленно сформулировал не только свои политические и экономические симпатии, но и антипатии. Он не доверял, с одной стороны, правительствам, а с другой – разного рода союзам товаропроизводителей и торговцев, которых пророчески называл в книге «корпорациями». Государству Смит оставлял вполне определенные функции: создание условий для развития свободной торговли, защиту индивидуальных прав и свобод, оборону и судопроизводство, а также контроль за общественно необходимыми видами бизнеса – такими, как строительство мостов и дорог. Вместе с тем нельзя сказать, что он выступал за невмешательство государства в сфере, называемой сегодня социальной, – к которой относят пенсионное обеспечение, здравоохранение, образование и т. п. Правда, Смит нигде не говорит и о том, что оно обязано взять на себя ответственность за все перечисленное, не надеясь в этом на частный бизнес. Причина подобного умолчания, очевидно, в следующем. В условиях господства абсолютных монархий он просто не видел путей реализации подобных социальных программ государством. «Гражданское правительство, – писал Смит, – созданное будто бы с целью защиты собственности, на деле становится средством защиты богатых от бедных, защиты тех, кто обладает собственностью, от тех, кто ее лишен».

Однако экономическая несвобода, по Смиту, обусловлена не только диктатом государства, но и чрезмерной концентрацией капитала. Считая личный интерес производителя единственным двигателем экономики, Смит имел в виду разумные потребности, но отнюдь не безграничную алчность, свойственную монополистам. Ученый неоднократно высказывался в том духе, что мотивация производителей не должна конфликтовать с интересами всего общества в целом. Во всяком случае, ему следует бдительно за производителями следить, поскольку те горят неистребимым желанием объединиться – «составить заговор против потребителей, которым таким образом можно навязывать свои цены».

Так что Адама Смита сегодня одинаково почитают не только нынешние американские либертарианцы, сводящие роль государства в управлении экономикой к нулю, но и их оппоненты. Последние требуют (особенно настоятельно – после 11 сентября 2001 года) наложить государственную длань на некоторые сферы экономики. При этом они руководствуются примерно теми же соображениями, что и президент Рузвельт – автор «нового курса» в начале 1930-х годов: экономика стагнирует, всюду спад и апатия, на внешних рынках Америку теснят, и вообще страна – на грани войны. Короче, пора наводить порядок.

Справедливости ради следует отметить, что в современном научном лексиконе разделяются понятия рыночной экономики, страстным защитником которой был Адам Смит, и «свободного рынка без ограничений», за который выступают крайние либералы. Первая имеет несколько базовых принципов – их необходимо придерживаться, чтобы в погоне за личной выгодой производители не забывали про интересы общества. Одним из главных защитников этих принципов призвано быть антимонопольное законодательство, принятое (но не всегда эффективно работающее) в большинстве развитых стран.

Адам Смит – это наше все

Еще более причудливая судьба ждала экономические идеи Смита в России. До нее главный труд шотландского мыслителя добрался довольно быстро – «Исследование о природе и причинах богатства народов» впервые вышло на русском четырьмя томами в 1802—1806 годах (перевод «Теории нравственных чувств» появился спустя почти век – в 1895-м).

Идеи Смита занимали головы не только ученых мужей, но и тех людей, которых принято называть «образованной публикой». Взять хоть Пушкина и его Евгения Онегина. Помните? «Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть судить умел о том, // Как государство богатеет // И отчего и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет».

В другом сочинении Пушкина, «Романе в письмах», указывается: «В то время строгость правил и политическая экономия были в моде». Поэт тесно общался с членами Союза благоденствия – кружка Н. Тургенева, где, скорее всего, и набрался революционных идей Адама Смита (они, кстати, весьма увлекли и декабристов). Тургенев рассказывал Пушкину, что «деньги составляют весьма малую часть богатства народного» и что «народы суть самые богатейшие», «у коих всего менее чистых денег».

Литературовед Юрий Лотман писал: «Онегин вслед за Адамом Смитом видел путь к повышению доходности хозяйства в увеличении его производительности (что, согласно идеям Смита, было связано с ростом заинтересованности работника в результатах своего труда, а это подразумевало право собственности для крестьянина на продукты его деятельности). Отец же Онегина предпочитал идти по традиционному для русских помещиков пути: разорение крестьян в результате увеличения повинностей и последующий заклад поместья в банк».

Между прочим, роман в стихах не обошел своим вниманием и один видный экономист, который в своем сугубо научном труде отметил: «В поэме Пушкина отец героя никак не может понять, что товар – деньги». Экономиста звали Карл Маркс, а труд назывался «К критике политической экономии».

В советский период Адаму Смиту официально воздавалось должное – как классику, основоположнику и т. д. И одновременно ставилось на вид – за то, что «не вскрыл» и «недопонял». Статья о Смите в БСЭ содержит уместный в таких случаях малый джентльменский набор ярлыков: «непоследовательность», «противоречия в методологии», «антиисторизм теоретических представлений» и даже «вульгарные взгляды», на основе которых «сложились различные апологетические буржуазные теории». Впрочем, Адаму Смиту еще повезло, поскольку его «научные идеи составили фундамент классической буржуазной политической экономии – одного из источников марксизма» (цитата из той же БСЭ).

В постсоветское десятилетие об основоположнике экономического либерализма заговорили широко и привольно, как и обо всем прежде запретном или полузапретном. Рунет, например, едва ли не превосходит по количеству ссылок на Смита англоязычный сектор Интернета (среди них, правда, есть аннотации на книги-пособия по биржевой игре, написанные автором, скрывающимся под псевдонимом Адам Смит).

7 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 37 (341) от 19.09.2001

Роберт Оуэн. Гармонист социализма

О Роберте Оуэне старшее поколение помнит в основном по недоброй памяти вузовскому истмату. Однако идеи «источника и составной части», «родоначальника английского социализма» использовались не только марксистами. В современном дошкольном обучении, производственной кооперации, профсоюзном движении, этике бизнеса МОЖНО ОБНАРУЖИТЬ ТО, ЧТО ПЫТАЛСЯ ВНЕДРИТЬ В ПРАКТИКУ ЭТОТ СОЦИАЛЬНЫЙ РЕФОРМАТОР И УТОПИСТ, на деле объединяя «моральную философию» и «теорию богатства». Роберт Оуэн сам называл себя социалистом, но что удивительно – ЕГО ИДЕИ И ПЛАНЫ социального, а лучше сказать – социалистического, переустройства СЕГОДНЯ ПРЕКРАСНО ПРИЛАГАЮТСЯ не к коммунистическому, а именно К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ ОБЩЕСТВУ, позволяя ему развиваться гармонично и на благо его членов.

Приказчик

Роберт Оуэн родился 14 мая 1771 года в валлийском городе Ньютоне. С классовым происхождением у будущего фабриканта было все в порядке: отец владел шорной мастерской и лавкой скобяных изделий и, кроме того, исполнял обязанности местного почтмейстера, а мать была дочерью богатого фермера.

Пяти лет от роду мальчик был отправлен в школу и сумел ее окончить всего за два года. Ему явно светила приличная карьера на научном поприще, однако, решив, что учиться хватит, отец послал 10-летнего Роберта вместе со старшим братом в Лондон на заработки. Сначала Оуэн служил приказчиком в мануфактурной лавке, а спустя шесть лет перешел на работу в крупную манчестерскую фирму того же профиля.

Надо сказать, что в Манчестер Оуэн попал накануне промышленной революции, которая, естественно, не могла обойти стороной «текстильную столицу» страны.

К середине XIX века Англия стала безусловным мировым лидером – прежде всего благодаря паровой машине, изобретенной Джеймсом Уаттом. В 1850 году суммарная мощность английских паровых машин составляла 1,2 млн лошадиных сил, и по этому показателю страна опережала все остальные государства Европы, вместе взятые. На долю «мастерской мира» приходилась примерно половина мирового рынка промышленных изделий и около трети мирового промышленного производства. Традиционно одной из наиболее динамичных отраслей английской промышленности было производство тканей.

До середины XVIII века ткачи работали в основном на дому, используя лишь простейшие станки. Однако с появлением новых машин, слишком сложных и дорогих для кустарей-одиночек, началось бурное строительство фабрик, куда рабочих нанимали чаще всего для выполнения одной-единственной операции. Таким образом, кустарное производство превратилось в промышленное.

Именно в Манчестере Роберт Оуэн впервые услышал о Джеймсе Харгривсе, Ричарде Аркрайте и Сэмюэле Кромптоне, чьи изобретения привели к революции в ткацком деле. Первая прядильная машина Харгривса – «Дженни», созданная в 1760-х годах, представляла собой примитивную раму с несколькими веретенами. Станок Аркрайта, построенный за два года до рождения Оуэна, имел привод от водяного колеса, а нити в нем протягивались через валики и наматывались на несколько бобин. Созданный спустя десять лет прядильный аппарат Кромптона мог вытягивать уже тысячу нитей одновременно.

Роберт Оуэн был в том возрасте, в котором, как тогда считалось, самостоятельно заниматься бизнесом еще рановато. Но он одним из первых понял, что будущее – за новыми станками, и решил ковать железо, пока горячо. Юноша занял у брата сотню фунтов стерлингов и вместе с инженером Джоном Джонсом наладил производство новых прядильных станков. Однако дело не выгорело: спустя всего несколько месяцев партнеры поссорились, фирма закрылась и Роберту вновь пришлось искать работу на стороне.

Менеджер

Впрочем, Оуэн уже успел приобрести кое-какой опыт в текстильном производстве и потому быстро нашел хорошее место: его приняли управляющим на новую прядильную фабрику Piccadilly Mill, принадлежавшую крупному промышленнику Питеру Дринкуотеру. Новый сотрудник показал себя отличным организатором: Оуэн перевел производство на паровую «тягу», в результате чего пряжа фабрики Дринкуотера была вне конкуренции на рынке. Дела шли так хорошо, что хозяин начал всерьез подумывать о том, чтобы предложить столь ценному работнику партнерство.

Однако судьба распорядилась по-другому: в 1792 году дочь Дринкуотера вышла замуж за одного из его крупных клиентов, тоже фабриканта – производителя лучшего муслина в Англии. Зять стал партнером тестя, а Оуэн остался ни с чем. Обиженный, он ушел из фирмы и теперь уже было твердо решил: хватит работать на чужого дядю – пора открывать собственное дело.

И тут Оуэну неожиданно подвернулся шанс, о котором можно было только мечтать: он познакомился с самим Дэвидом Дэйлом – владельцем крупнейшего в стране текстильного бизнеса. Главной его частью являлись четыре крупные фабрики в шотландском поселке Нью-Ланарк. И фабрики, и поселок Дэйл вместе с упомянутым Аркрайтом построил еще в 1783 году с расчетом использовать в качестве источника дармовой энергии расположенные неподалеку водопады на реке Клайд. К моменту знакомства Оуэна с Дэйлом в Нью-Ланарке проживали более 2000 семей рабочих.

Дэвид Дэйл, в отличие от большинства тогдашних промышленников, уделял большое внимание условиям жизни работников и, в частности, охране здоровья работавших на производстве детей. Оуэн, принятый на должность управляющего, узнал от друзей, что Дэйл не прочь продать свои фабрики тому, кто будет придерживаться тех же гуманных принципов.

Дэвид Дэйл оказался как раз тем человеком, в котором нуждался распираемый разнообразными идеями Оуэн. И тому удалось не только подружиться с текстильным магнатом, но и породниться: Роберт Оуэн женился на его старшей дочери Каролине.

Таким образом, проблема получения кредитов под налаживание собственного бизнеса была наконец решена. Получив финансовую помощь от нескольких крупных манчестерских предпринимателей, Оуэн за ?60 тыс. выкупил у тестя фабрики в Нью-Ланарке, и дела на них резко пошли в гору – при том, что они и до того были весьма прибыльными.

Новый хозяин Нью-Ланарка начал с того, что принялся внедрять на производстве нигде и никогда прежде не виданный стиль управления. И у работавшего на него «трудового коллектива» началась другая жизнь.

Реформатор

Роберт Оуэн с молодых лет был заворожен идеями французских просветителей. Он искренне верил, что каждый человек по натуре добр и благороден, а низменные страсти и поступки, определяющие характер, являются следствием лишь дурного, враждебного социального окружения: нищеты, бесправия, невежества, изматывающего труда, болезней. Оуэн полагал, что достаточно устранить этот негативный фактор – и характер человека изменится к лучшему. Соответственно труд станет ему в радость и принесет «гуманному» предпринимателю немалую выгоду.

Фактически это были зачаточные формы того, что во второй половине прошлого столетия стали называть «социальным партнерством». В конце XVIII века проблема взаимоотношений труда и капитала не давала покоя многим мыслителям. Однако именно Роберт Оуэн первым попробовал решить ее практически.

Поскольку образование являлось краеугольным камнем оуэновской системы воспитания «рационального и гуманного характера», он распорядился построить школы для детей рабочих, а также первую на Британских островах «школу для младенцев» (Infant School) – аналог сегодняшних яслей и детских садов. Как писал один историк, современник фабриканта, «образование стало паровым двигателем для создания нового морального мира, о котором грезил Оуэн».

Кроме того, новый хозяин Нью-Ланарка ограничил использование детского труда: если до Оуэна там трудились дети начиная с 5-летнего возраста и работали они по 13 часов (кстати, вполне щадящие условия по тогдашним меркам), то теперь минимально возможный для работы возраст составлял 10 лет, а рабочий день для детей – 10 часов.

Придуманный Оуэном проект «идеального рабочего поселка» включал в себя бесплатные школу, детский сад, вечерние классы для рабочих и медицинскую помощь, а также «общинный» магазин с минимальными ценами на товары. Что же касается условий труда, то рабочие места на фабриках Оуэна стали эталоном чистоты и безопасности, недостижимым для других промышленных предприятий того времени.

Воплощая свои идеи, Оуэн стремился максимально зарегламентировать жизнь подчиненных (разумеется, для их же блага) и порой перегибал здесь палку, что вызывало у них глухой протест. Тем не менее со временем успех затеянного фабрикантом-реформатором социального эксперимента стал очевиден для всех: как писал Фридрих Энгельс, отнюдь не склонный к излишней восторженности, Нью-Ланарк превратился «в образцовую колонию, которая не знала, что такое пьянство, полиция, уголовные суды и попечительские процессы».

Кроме того, Оуэн показал себя талантливым менеджером, научившись извлекать вполне осязаемую выгоду из того, что людям недалеким казалось простой филантропией. Например, его «внутренний» магазин позволил увеличить реальный доход рабочих без повышения заработной платы, а ясли и детские сады разгружали женщин, которые после «декрета» возвращались к станкам. Значительно повысилась и производительность труда. Имея лишь небольшой стартовый капитал, Роберт Оуэн сумел превратить свои фабрики в сверхдоходные предприятия и нажил к старости неплохое состояние.

Однако на первых порах революционные новшества Оуэна если и вызывали энтузиазм, то совсем не там, где бы ему хотелось. Фабрикантом-подвижником восхищались в Шотландском литературно-философском обществе, членом которого он состоял, прогрессивные европейские мыслители, газеты. Достаточно сказать, что на фабрики Оуэна народ ломился, как в кунсткамеру: число посетителей, желавших своими глазами увидеть «счастливую долину» (так называли Нью-Ланарк журналисты), за 10 лет превысило 25 тыс. человек! А вот в деловых кругах явно не одобряли сумасбродств Оуэна, считая их вредными для дела. Сам он наивно полагал, что успех его предприятия заставит других фабрикантов изменить подход к бизнесу. Как-то возмутитель спокойствия собрал своих коллег в Глазго и произнес пылкую речь, подкрепленную цифрами и фактами. Однако она была встречена гробовым молчанием. В ту пору под бизнесом понимали получение прибыли любой ценой и соответственно экономили буквально на всем, особенно на рабочей силе, рассматривая ее как не слишком ценное орудие производства – в отличие от станков.

Поскольку Оуэну так и не удалось убедить бизнес-сообщество в практической пользе своих начинаний, то у него вновь возникли проблемы с привлечением средств под нью-ланаркские социальные программы. Оуэн вынужден был дважды рвать партнерские отношения по причине идеологических разногласий, прежде чем нашел инвесторов, согласившихся финансировать его эксперименты.

Утопист

Роберт Оуэн прекрасно отдавал себе отчет, что затея построения идеального социума на одном отдельно взятом предприятии обречена на провал. Поэтому хозяин Нью-Ланарка начал своего рода PR-кампанию с целью пропаганды своих идей в британском обществе.

Оуэн написал серию эссе под общим названием «Опыт об образовании характера» (1813—1814), позже составивших книгу «Новый взгляд на общество» (1814). Таким образом, этот труд содержал самое полное изложение его взглядов. Он колесил по стране с публичными лекциями, рассылал влиятельным лицам свои брошюры, на издание которых за два года потратил ?4 тыс. – огромную по тем временам сумму. В апреле 1816 года Оуэн был выслушан специальным комитетом палаты общин. А спустя год, когда Англия, закончив воевать с Наполеоном, погрузилась в жесточайший экономический кризис, предложил план борьбы с безработицей и резкого улучшения условий жизни «бедных и трудящихся классов». Суть – организовать на их базе «земледельческо-промышленные поселки единения и взаимного сотрудничества», иначе говоря, кооперативы.

Однако для начала XIX века эти идеи оказались чересчур радикальными и, естественно, не вызвали того положительного резонанса, на который рассчитывал их автор. Кроме того, Роберт Оуэн позволял себе резко критиковать англиканскую церковь, отнюдь не отделенную от государства (ее по традиции возглавлял британский монарх), и призывал строить «новый моральный мир, в котором будет запрещена деятельность сектантской религии, разделяющей людей», что только умножало ряды врагов фабриканта-утописта. Впрочем, в 1819 году парламент принял-таки первые законы о детском труде, в разработке и «пробивании» которых участвовал Оуэн, – но в сильно выхолощенном виде по сравнению с изначально предложенными.

Потерпев фиаско на родине, реформатор устремил свой взор за океан, на недавно освободившиеся Американские Штаты. В 1824 году Оуэн пересек Атлантику и купил за ?30 тыс. участок земли в штате Индиана – в местности с удачным названием Harmony (Гармония). Там английский фабрикант, уже открыто называвший себя социалистом, решил основать коммуну – модель справедливого общества.

Коммуна, названная Новой Гармонией, официально появилась на свет в апреле 1825 года. Ее «начальником» Роберт Оуэн поставил одного из своих сыновей – Роберта Дэйла Оуэна, которому суждено было стать заметной фигурой в истории США: он известен как конгрессмен и один из основателей знаменитого Смитсоновского института истории науки и техники в Вашингтоне. Вслед за Робертом Дэйлом в Новую Гармонию со временем перебрались еще трое сыновей и одна из дочерей Оуэна.

Вопреки названию, к маю 1827 года Новая Гармония представляла собой целых 10 различных коммун, которые сосуществовали друг с другом совсем не мирно. Кроме того, «свободный общественный труд» оказался малоэффективным, и уже в следующем году неудача проекта стала очевидной и для самого его автора.

Политик

К тому времени дела в Нью-Ланарке тоже пришли в упадок. Роберт Оуэн продал свои ставшие убыточными предприятия и остаток жизни провел на родине.

В отличие от бизнеса, идеи Оуэна не захирели, и он с удовлетворением констатировал, что в Англии они пользуются все большим общественным спросом. Их активно обсуждали и в рабочей среде, и в среде фабрикантов и финансистов. В стране набрали силу движения умеренной социал-демократии и британских профсоюзов – тред-юнионов. И Роберт Оуэн с головой погрузился в политику.

Наблюдая за происходящим в Англии и в мире, он пришел к выводу (подтвердившемуся значительно позже), что «звериный», нацеленный на беспощадную конкуренцию промышленный капитализм вступил в период затяжного кризиса. И, будучи неисправимым идеалистом, считал, что правящей верхушке общества теперь не остается ничего, кроме как обратить внимание на его проекты, которые, в этом Оуэн не сомневался, осчастливят человечество.

Пока же он старался оказывать посильную помощь представителям прогрессивных сил – всем, кто за ней обращался, от суфражисток до социалистов. Роберт Оуэн был одним из инициаторов создания в 1838 году первого британского профсоюзного объединения – «Великого национального объединенного союза производителей» (Grand National Consolidated Trade Union), а также просветительской Ассоциации всех классов всех наций (Association of All Classes of All Nations) и первой лондонской биржи труда («национального рынка справедливого обмена труда»).

Умер Роберт Оуэн 17 ноября 1858 года в родном городе. Ему довелось почувствовать приближение новой эпохи, однако совсем не такой, о которой мечтал: к моменту его смерти по Европе уже десять лет, как бродил призрак из «Манифеста Коммунистической партии». Перед смертью Оуэн сказал одному из своих сыновей: «Моя жизнь не пропала даром. Я возвестил важные истины, и если мир не захотел принять их, то только потому, что их еще не понял. Могу ли я его за это порицать? Я шел впереди своего времени».

8 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 28 (383) от 24.07.2002

Александр Дюма. Двести лет спустя

24 июля 1802 года в местечке Вилле-Котре, недалеко от Парижа, родился писатель, по книгам которого поколения юных читателей во всем мире знакомились с историей, – Александр Дюма-отец – маркиз Александр Дюма Дави де Ла Пайетри – выдающийся французский драматург, романист, поэт, писатель, сказочник, биограф, журналист. Повзрослев, те же читатели обнаруживали, что ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ В РОМАНАХ ДЮМА И НЕ НОЧЕВАЛА. Однако это не умаляло любви миллионов к автору «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». Книги сделали Дюма ПЕРВЫМ МИЛЛИОНЕРОМ В ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ, что не помешало автору первых бестселлеров прожить жизнь и умереть под страхом долговой тюрьмы.

Черный тюльпан

За менее чем полвека творческой жизни Александр Дюма выпустил сотню пьес и более тысячи томов прозы, поставив абсолютный на то время рекорд. Работая бесперебойно по 12—15 часов в сутки, писатель покрывал своим каллиграфическим почерком горы бумаги и выпускал по несколько томов в месяц. Необузданным темпераментом, позволявшим творить в таком темпе, – а параллельно жить богатой событиями жизнью авантюриста, ловеласа, игрока, дуэлянта, журналиста, путешественника, рыболова, охотника, владельца театра и нескольких журналов, солдата, политика, революционера и кулинара-любителя, – Александр Дюма частично обязан своему происхождению.

Дед писателя, маркиз Дави де Ла Пайетри, дослужившись до поста генерального комиссара королевской артиллерии, покинул Францию и поселился на своих плантациях на западе Гаити (тогда это была французская колония Сан-Доминго). Там он сошелся с чернокожей рабыней, родившей ему сына-мулата, которого назвали Тома-Александром. Вернувшись под конец жизни в родную Нормандию, маркиз-плантатор захватил мальчика с собой. В предреволюционной Франции смуглый, не по годам сильный сын рабыни почувствовал себя в своей тарелке. В 20 лет он вступил в республиканскую армию под фамилией матери – Дюма – и сделал блестящую военную карьеру, пройдя путь от капрала до генерала армии менее чем за два года. Дюма Первый (учитывая сложившуюся традицию, его следует называть Дюма-дедом) служил у Наполеона, участвовал в Египетском и Итальянском походах, и впереди ему светил маршальский жезл. Однако после того, как Наполеон объявил себя императором, генерал-республиканец демонстративно ушел в отставку. Он был обвинен в заговоре, выслан из страны, попал в плен к бывшим врагам, вышел на свободу больным и разбитым и умер в возрасте 44 лет в провинциальном городе Вилле-Котре, оставив вдову и четырехлетнего сына Александра почти без средств к существованию.

Так что от предков будущему романисту достались необузданная креольская кровь, неистребимое жизнелюбие, воля, энергия, страсть к приключениям, – а также нищета, которую он с помощью всего перечисленного смог превратить в славу и богатство.

Не получив никакого формального образования, мальчик под присмотром местного аббата самостоятельно научился читать и писать. Он неожиданно обнаружил в себе дар каллиграфа, и 13– летнего обладателя редкого по красоте почерка взял к себе писцом городской нотариус. В те годы будущий романист и драматург уже сочинял стихи и мечтал о литературной славе. Мечта конкретизировалась, когда он открыл для себя Шекспира – теперь молодой Дюма был уверен, что его пьесы завоюют Париж.

Однако туда еще нужно было добраться. Деньги на поездку Александр, обладавший еще одним редким талантом – ему не было равных за бильярдным столом, – добыл за вечер. Он выиграл у владельца постоялого двора 600 рюмок абсента, но предпочел взять выигрыш деньгами. Вышло ровно 90 франков – этой суммы хватило и на проезд до Парижа, и на то, чтобы продержаться там первое время.

Д'Артаньян в Париже

Подобно своему герою-гасконцу, будущий завоеватель Парижа не имел ни имени, ни денег, ни профессии.

Его стартовым капиталом были твердая рука – державшая перо, а не шпагу – и рекомендательное письмо – но не к де Тревилю, а к однополчанину отца генералу де Фуа. Этого оказалось знаковые люди достаточно. По протекции генерала молодой Дюма получил место писца в канцелярии герцога Орлеанского с окладом 100 франков в месяц.

С д'Артаньяном Александра Дюма роднило еще и чудовищное невежество. Но если вояке и дуэлянту книги были без надобности, то будущему литератору, тем более в тогдашней литературной столице мира, следовало задуматься над пополнением своего образования. Поэтому издевательский совет коллег «Почитал бы что-нибудь, чтобы не стыдно было появиться в обществе» – провинциал Дюма воспринял абсолютно серьезно. За два года он перелопатил уйму книг без разбору, отказывая себе во всех удовольствиях молодости и ограничив сон четырьмя часами. При его феноменальной памяти эти два года на первый взгляд хаотичного ликбеза можно приравнять к систематическому университетскому курсу.

Параллельно Дюма писал пьесы и рассказы – как правило, в соавторстве с такими же начинающими литераторами. Первая пьеса «Охота и любовь», поставленная в 1825 году, не продержалась в репертуаре и года, но все же приносила трем соавторам по четыре франка за спектакль. Так что Дюма смог заработать на ней 350 франков. И почти вдвое больше – за вторую. Все полученные деньги он потратил на издание за свой счет первого томика собственных новелл. И хотя успех книги-дебюта оказался еще скромнее (издателю удалось продать всего четыре экземпляра), автора это не смутило. В мечтах он уже видел себя не только королем парижской сцены, но и знаменитым романистом, книгами которого зачитывается мир. То, что он был недалек от правды, подтвердилось довольно скоро.

Но до этого еще состоялось его знакомство с кружком писателей-новаторов, называвших себя романтиками. Возглавлял новое течение Виктор Гюго, под обаяние которого попал и Дюма. Он тут же написал несколько романтических драм на историческом материале, и одна из них, «Генрих III и его двор», поставленная в 1829 году на сцене знаменитого театра Odeon, сделала имя Александра Дюма известным всему Парижу. Пьеса, в которой только слепой не увидел бы антимонархического призыва, произвела фурор в стране, стремительно двигавшейся к очередной буржуазной революции, до которой оставалось меньше года. На премьере присутствовал и «босс» 27-летнего драматурга герцог Орлеанский, возглавлявший тогда умеренную оппозицию королю Карлу X. Герцог был доволен своим протеже (король сначала вознамерился запретить взрывоопасную пьесу, но под давлением общественного мнения отступил, что прибавило его противнику политических очков) и в знак благодарности повысил Дюма по службе, сделав своим личным библиотекарем. Это была синекура – должность без обязанностей, дававшая 1200 франков в год. Теперь, когда имя молодого драматурга было у всех на устах, а другие его пьесы немедленно разобрали все мало-мальски приличные парижские театры, Дюма мог приступать к давно задуманной серии исторических романов.

Но прежде он решил немного попутешествовать. Он уже готов был отплыть в Алжир, как планы пошли насмарку. В июле 1830 года парижане подняли восстание против короля, и у Дюма взыграли отцовские гены – внук рабыни и сын генерала-республиканца с головой окунулся в стихию восстания. Как и все, он участвовал в уличных перестрелках, строил баррикады, распевал «Марсельезу» и размахивал триколором.

Закончилась революция, как известно, всего лишь сменой декораций. Вместо старого короля французы получили нового – престол под именем Луи-Филиппа занял покровитель Дюма герцог Орлеанский. На трон его возвела крупная буржуазия, и лозунгом дня стал призыв «Обогащайтесь!». Именно так ответил премьер-министр на требование оппозиции расширить избирательные права, ограниченные имущественным цензом.

К захлебнувшейся на полпути революции республиканец Дюма отнесся философски. Зато писатель Дюма в полной мере смог оценить изменение общей экономической ситуации в стране, к власти в которой при формальном сохранении монархии пришла крупная буржуазия. Стремительно разбогатевшие «новые французские» (нувориши) старались перещеголять друг друга не только пышными дворцами и баснословными украшениями своих подруг, но и собственными газетами и журналами. Созданный за несколько лет до революции первый механический печатный станок позволил сформировать во Франции первый же настоящий рынок массовой литературы. Авторы, до того пробавлявшиеся случайными милостями покровителей при дворе, теперь делали себе состояния на новом жанре – романе-фельетоне. Так назывался увлекательный авантюрный (чаще всего исторический) роман, который сначала печатался с продолжением в газетах и только потом выходил отдельным книжным изданием.

Романы-фельетоны приносили газетам сотни тысяч подписчиков, и авторы, умевшие захватить читателя, теперь сами диктовали издателям условия. За один роман «Парижские тайны» Эжен Сю получил 100 тыс. франков. Но и этот невиданный гонорар померк на фоне того, что смогла заработать на романах-фельетонах не дававшая сбоев литературная машина по имени Александр Дюма.

Двадцать лет спустя

Свои лучшие произведения Дюма написал в период с 1830 по 1850 год. Их основу составила многотомная серия романов, посвященных истории Франции на протяжении пяти веков: от «Изабеллы Баварской» (XV век, времена Карла VII) до «Графа Монте-Кристо» (действие которого происходит в первую половину XIX века, во время реставрации Бурбонов).

История по версии Дюма сильно отличается от реальной, насколько можно судить о ней по хроникам, трудам ученых-историков и воспоминаниям современников. Писатель, в отличие от настоящих исторических романистов во главе с популярным тогда Вальтером Скоттом, изобрел свой особый жанр – авантюрно-исторический (с упором на первое слово). Дюма не уставал повторять: «История для меня – гвоздь, на который я вешаю свою картину». В его романах главным становятся не реконструкция действительных событий и не судьбы исторических лиц – королей, министров, полководцев, а захватывающие приключения и интриги, героями которых выступают персонажи вымышленные либо отретушированные автором. Однако читателю не было дела до того, что в книгах Дюма король Генрих Наваррский предстает фигурой откровенно романтизированной, а кардинал Ришелье, напротив, демонизированной. Читатель более полутора веков с замиранием сердца следит за приключениями д'Артаньяна или Эдмона Дантеса, которым не нашлось места в школьном учебнике истории. Именно эти персонажи сделали Дюма бесспорным королем «исторического» романа.

В 1840– 1850-е годы его слава достигла зенита. Дюма без преувеличения знала вся читающая Франция, а также читатели на всех континентах. Когда он отправлялся в путешествия по миру, ему оказывали королевские почести – для поездки в Алжир правительство снарядило военный корвет, в Мадриде Дюма встречал почетный караул гвардейцев, а в Тунисе дали в его честь салют из пушек. Как писал один журналист: «Обе Америки высылают целые флотилии пароходов с единственной целью – побыстрее доставить из Европы тиражи новых романов Дюма. Имя его сегодня известно от Сибири до Кейптауна и от Англии до Австралии».

При этом литературный конвейер работал бесперебойно. Обычно Дюма трудился сразу над несколькими книгами, продолжая подписывать новые контракты и судясь с издателями по поводу не сданных вовремя рукописей. Эта невероятная работоспособность закономерно породила слухи о существовании некоего литературного синдиката. В газетах судачили о том, что прославленный романист не гнушается трудом «литературных негров» (термин, кстати, пошел с тех времен), которых он нещадно обирает. Дюма если и опровергал эти слухи, то как-то вяло: доля истины в них, несомненно, присутствовала.

Действительно, большинство сюжетов для писателя разрабатывали нанятые им безвестные литераторы, которых он называл «мои помощники». В обязанности последних входили также сбор исторического материала (историю не окончивший и средней школы Дюма знал скверно) и редактура рукописей (мэтру этим заниматься было недосуг). Однако даже ярые противники писателя не могли не признавать: без литературного таланта Дюма все эти сюжеты так и остались бы сюжетами – кирпичами, которые превращаются в здание, лишь следуя воле и планам архитектора.

Самым плодотворным оказалось сотрудничество с молодым профессором-историком из провинции по имени Огюст Маке. Когда он явился в парижское издательство и предложил напечатать его исторический роман «Шевалье д'Арманталь», одного взгляда профессионала на рукопись было достаточно, чтобы заключить: издавать такое нельзя. Но сюжет показался издателю любопытным, а собранный исторический материал – оригинальным и основательным, и он посоветовал автору-дебютанту обратиться к Дюма. Тот прошелся по тексту рукой мастера, и сюжет заиграл.

Когда же встал вопрос о соавторстве, издатель изложил Маке следующую ситуацию: роман за подписью Дюма принесет соавторам по три франка за строчку, а роман за подписями Дюма и Маке – вдесятеро меньше. В конце концов книга вышла за подписью одного Дюма, а Маке удовлетворился 1200 франками отступных (Дюма достались несколько десятков тысяч). Потом соавторы работали еще над десятками романов, включая лучшие – «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо».

Много позже Дюма-отец предложил аналогичную работу своему запутавшемуся в долгах 20-летнему сыну, тоже Александру и тоже будущему драматургу и писателю, пообещав платить ему 40—50 тыс. франков ежегодно. А в ответ на обвинения в прессе он предлагал критикам сравнить сохраненные первоначальные разработки помощников с опубликованным вариантом.

Узник замка Монте-Кристо

В 1845 году после успеха «Трех мушкетеров» и вышедшего сразу за ними «Графа Монте-Кристо» писатель начал строительство собственного дома в пригороде Парижа Сен-Жермен.

Замок, названный хозяином Монте-Кристо, представлял собой воплощенную мечту голодного мальчишки из провинции, написавшего впоследствии роман про фантастически разбогатевшего простого моряка из Марселя. Готические башенки, фигурные балконы, итальянские скульптуры на фронтоне, витражи, искусственные водопады, собственный театр, птичий двор и конюшни – все это должно было затмить расположенные по соседству виллы банкиров-миллионеров. Архитектор, познакомившись с проектом, попытался урезонить безумного заказчика: преобладающая в этих местах глинистая почва не выдержит вес здания. «Тогда ройте до скальных пород, – невозмутимо предложил Дюма, – а в образовавшейся полости фундамента можно будет разместить просторные винные подвалы». «Но это обойдется вам в сотню тысяч франков!» – предпринял последнюю попытку архитектор. «Надеюсь, что не меньше», – довольно ответил писатель. Фундамент действительно потянул на сотню тысяч, а целиком замок обошелся Дюма в 1,5 млн.

Писатель не скрывал свою любовь к роскоши, легко зарабатывал миллионы и еще легче их тратил. Он мог месяцами судиться с издателями за каждый су и одновременно раздавал тысячи франков всем нуждающимся. О щедрости хозяина замка Монте-Кристо ходили легенды, и в нахлебниках у него состояло пол-Парижа.

Застолья и балы в замке, напоминавшие сказки «Тысячи и одной ночи», не прекращались неделями. Случалось, что гостеприимный хозяин, убедившись, что столы ломятся от угощения, музыканты при деле и фейерверки освещают ночное небо, тихонько сбегал в свой рабочий кабинет и там несколько часов проводил за рукописями новых романов, а затем как ни в чем не бывало возвращался к гостям, многие из которых задерживались в Монте-Кристо на дни, недели и месяцы.

Кроме того, Дюма затеял в Париже строительство собственного Исторического театра, репертуар которого должен был состоять исключительно из его пьес. Он также начал издавать сразу два литературных журнала, названных без затей «Монте-Кристо» и «Мушкетер», но быстро выдохся и ушел из издательского бизнеса.

Все это приносило не только удовлетворение его не знавшей покоя натуре, но и очевидные долги. В долговых путах Дюма провел большую часть жизни, даже женился из-за них. Опекун его возлюбленной, отчаявшись дождаться предложения своей воспитаннице, просто скупил все долги ее ухажера и поставил того перед выбором: либо под венец, либо в долговую тюрьму.

Дюма ненавидел кредиторов, но с упорством, достойным лучшего применения, постоянно залезал в новые долги. При этом он не считал зазорным шиковать и за счет казны. Когда депутаты подали запрос в правительство по поводу неумеренных трат писателя, посланного в зарубежное турне за государственный счет, Дюма счел себя оскорбленным и вызвал на дуэль весь парламент в полном составе. Депутаты отказались принять вызов, сославшись на парламентскую неприкосновенность.

Спасение от кредиторов писатель находил не только в творчестве, но ив политике. В 1848 году во Франции вспыхнула очередная революция (на сей раз народ сверг бывшего покровителя Дюма короля Луи-Филиппа), и всемирно известный романист счел, что такое событие не может пройти без него. Дюма командовал национальной гвардией Сен-Жерменского предместья, а затем выставил свою кандидатуру на выборах в национальное собрание, но провалился.

Он был другом Гарибальди, поддержал его революционеров материально и, несмотря на солидный возраст, сам принял участие в нескольких походах легендарной гарибальдийской «тысячи». А в 1866 году, когда началась война между Пруссией и Австрией, 64-летний писатель настоял, чтобы одна из парижских газет отправила его в зону боевых действий военным корреспондентом.

В последние годы жизни Дюма много путешествовал. В 1858—1859 годах он посетил Россию, несмотря на запрет там своего «русского» романа «Учитель фехтования» (1840), посвященного декабристам и их женам. Результатом его вояжей стали путевые дневники, которыми французы зачитывались не меньше, чем романами писателя.

И все же дела его шли хуже и хуже. Как писатель Дюма вышел из моды: в циничной и апатичной Второй империи романтические истории про мушкетеров оказались не ко двору. И хотя писатель смог возобновить генеральный контракт на новую серию романов (за каждый издатель платил Дюма аванс 1000 франков против 10 % роялти), литературная машина начала давать сбои. Дюма принимался за очередную книгу и на полпути бросал ее, не в силах справиться с сюжетом, а его прежде безотказные «литературные негры» уже успели разбежаться по другим, более энергичным и перспективным авторам. Если бы не сын, к тому времени прославленный автор «Дамы с камелиями», и не дочь, тоже писательница, Дюма-отцу грозила бы долговая тюрьма.

В доме сына великий романист и умер. Это случилось 5 декабря 1870 года, когда прусские войска взяли город Дьеп, открывавший им путь на Париж. Он успел уйти из жизни до того, как его страна испытала национальный позор.

9 story. Кирилл Гуленков. ДЕНЬГИ № 5 (258) от 09.02.2000

Генрих Шлиман. Троянский конь из бакалейной лавки

Его имя стало символом непоколебимой настойчивости, целеустремленности, а также циничного делячества и варварства. Согласно мифу, который он сам создал, еще в раннем детстве маленький Генрих поставил перед собой фантастическую цель – найти гомеровскую Трою и обессмертить собственное имя. Для этого он заработал целое состояние и превратил свою жизнь в одну из самых занятных сказок в мировой истории. У этой сказки назидательный финал: Троя была найдена и стерта с лица земли.

Суровое детство

Генрих Шлиман родился в 1822 году в семье протестантского пастора в немецком городе Нойбуков. Его отец Эрнст Шлиман, несмотря на свою благочестивую профессию и почтенный возраст – 42 года, был человеком буйным, любящим выпить, транжирой и большим дамским угодником.

Мать Генриха, Луиза, покорно сносила неприятности, которые достались на ее долю. Но однажды и ее терпению пришел конец – когда муж привел в дом новую служанку, свою любовницу. Жизнь втроем длилась недолго. Луиза скончалась от нервного истощения, сделав перед смертью сыну подарок, который, по версии Генриха, стал для него толчком на дорогу к мифической Трое. Вот как это случилось. Помня о тяге сына к знаниям, мать на Рождество подарила Генриху книгу историка Йеррера «Всеобщая история для детей».

Позже Шлиман в своей автобиографии напишет, что, увидев картинки с изображением Трои, города, воспетого слепым Гомером в бессмертной «Илиаде», он, будучи семи лет от роду, раз и навсегда решил найти этот город. Впоследствии не одно поколение сентиментальных романтиков прослезилось, читая эти строки, написанные великим первооткрывателем, мемуаристом и мистификатором.

На деле все было совершенно иначе. Опустив некрасивые подробности о поступках отца – что делает ему честь, – Шлиман сочинил историю о подарке матери – равно как и всю свою биографию. Знаменитый фолиант до сих пор хранится как реликвия в семье потомков Шлимана, но, как явствует из штемпеля, куплен он в букинистическом магазине Санкт-Петербурга много лет спустя после описанного рождественского вечера.

Полиглот

Археология, наука о поисках и раскопках исчезнувших городов и цивилизаций, в 1820-е годы еще практически не существовала. А идея Шлимана опираться в такого рода поисках на литературное произведение как на факт выглядела, согласитесь, просто бредовой: ну мало ли что может придумать поэт, пусть и великий?

После смерти матери Генрих вынужден был переехать жить к дяде, тоже пастору. Дядя принял в судьбе племянника самое живое участие. Сначала он выделил деньги на обучение Генриха в гимназии, а после ее окончания отправил в лавку бакалейных товаров. Бакалейщик, у которого почти пять лет проработал Шлиман, практически ничего не платил ему, считая, что расплачивается с ним знаниями, которые Генрих получает, торгуя в магазинчике. «Бедность не позорна, она только обременительна. Позорна глупость», – любил повторять он.

Не видя для себя дальнейшей перспективы, Шлиман ушел из бакалейной лавки. Он завербовался на работу в Латинскую Америку. Но тут его постигает неудача: корабль, на котором он плывет, терпит крушение. Генриха спасают рыбаки, и будущий археолог вдруг оказывается в Голландии. Такая ли это неудача? Амстердам, в те времена деловой центр Европы, очаровывает молодого Шлимана, он наконец-то находит место своим хорошо организованным мозгам.

Надежды Генриха начинают понемногу сбываться. В Амстердаме он находит работу посыльного, за которую ему, в отличие от бакалейной лавки, неплохо платят. Но вскоре новое поприще начинает раздражать Шлимана. «Если так будет продолжаться и дальше, я сойду с ума! Надо придумать какое-то полезное занятие!» – пишет Шлиман в дневнике.

«Человек, говорящий на двух языках, стоит двоих», – говорил в свое время Наполеон. Желая проверить истинность этого высказывания, Генрих решает учить иностранные языки. Причем начинает с родного, немецкого, шлифуя произношение. Это был достойный способ занять время. В приемной коменданта порта – там говорили преимущественно на английском – он запоминает иностранные слова и по дороге в район «красных фонарей», куда ему надо отнести образцы носовых платков, повторяет выученное. Денег на учителя у него почти нет, зато есть свой собственный метод обучения. Надо очень много читать вслух на иностранном языке, чтобы научиться не только произносить слова с правильной интонацией, но и постоянно их слышать. Упражнения в переводе, имеющие своей целью лишь усвоение грамматических правил, вовсе не нужны. Вместо них – вольные сочинения на какую-нибудь интересную тему или же вымышленные диалоги. Эти сочинения ежедневно проверяет репетитор. Вечером исправленное сочинение заучивается наизусть, а на следующий день читается по памяти преподавателю, чтобы он поправлял ошибки в произношении.

Пользуясь таким методом, Шлиман за три месяца выучил английский, за следующие три – французский. И принялся за итальянский. Однако его штудии вызывают удивление и даже осуждение окружающих. Чудака увольняют с одного места за другим. Но он не унывает, а смело идет в самую богатую фирму Амстердама «Шредер и К» и предлагает себя в качестве торгового агента для работы с иностранными партнерами. «Сумасшедших не берем!» – с порога разворачивает его управляющий. Мыслимое ли дело – в 22 года знать три языка! Однако Шлиман так настойчив, что его – лишь бы отделаться – экзаменуют и по результатам тестирования тут же берут на работу.

Фирма «Шредер и К» вела свои торговые дела практически по всему миру, поэтому обладала обширным штатом переводчиков. Шлиман не только знал языки, но и умел торговать, то есть работал за двоих, получая одно жалованье. Для «Шредер и К» он оказался находкой, тем более что не стал почивать на лаврах, а продолжал совершенствовать свои умения. За год упорного труда новый сотрудник добился больших успехов – директор фирмы сделал его своим личным помощником.

В то время наиболее выгодной для фирмы представлялась торговля с Россией – рынок огромный и ненасыщенный, конкуренции почти нет. Техническая сложность его освоения состояла в том, что представители русских торговых компаний, как правило, не владели никакими языками, кроме родного. Проводить переговоры было затруднительно. Шлиман берется исправить ситуацию и начинает учить русский язык. Неожиданно он сталкивается с большой проблемой – в Европе нет ни одного учителя русского языка. «Какая дикость в наш просвещенный XIX век!» – с горечью восклицает Шлиман и разрабатывает еще один метод изучения языка. Он покупает у букиниста русские книги и начинает их заучивать. Основой ему служит русско-французский разговорник.

После трех месяцев каторжного труда Генрих предстает перед русскими купцами и пробует им что-то сказать. В ответ, к своему изумлению, полиглот слышит неудержимый хохот. Дело в том, что среди купленных им книг оказалось запрещенное в России издание неприличных стихов Баркова. Их поэтическую лексику он и усвоил.

Но речь Шлимана так поразила представителей русского купечества, что они немедленно предложили ему создать совместное предприятие на паях – их капитал и его голова. Шлиман не привык откладывать решения в долгий ящик и уже на следующий день отправился в почтовой карете в Санкт-Петербург.

Русское чудо

Россия встречает Шлимана нестерпимыми морозами. Как бы ни было далеко отсюда до обласканной солнцем Трои, но другой дороги туда нет. Путь лежит через бесконечные снега, которые еще надо умудриться превратить в золото.

Пока русские компаньоны собирают деньги на общее предприятие, Генрих знакомится со страной. Всего за несколько дней он объезжает весь Санкт-Петербург, узнает цены на интересующие товары, разведывает обходные пути строгого императорского торгового законодательства – в общем, делает всю подготовительную работу. Его беспокойный ум требует нового занятия, и случай предоставляет его.

Из окон гостиницы, где поселился Шлиман, прекрасно видны портовые строения, заброшенные до начала навигации. Пока Шлиман, по вечерам любуясь портом, рассчитывает возможную оплату аренды складов, они сгорают. Немедленно, этой же ночью, Шлиман арендует за бесценок практически выгоревшие строения. А на следующий день нанимает рабочих и, несмотря на морозы, начинает строить все заново, ориентируясь на план амстердамского порта, который хорошо помнит. Чтобы заставить русских рабочих работать на европейский лад, Шлиман вынужден сам руководить строительством. Вот где ему действительно пригодились вызубренные выражения из Баркова!

Весна принесла Шлиману баснословные барыши. Отстроенной к началу навигации и оживлению торговли оказалась лишь его часть порта, поэтому и аренда складских помещений стоила, как никогда, дорого. Заработанные в порту деньги позволили Шлиману отказаться от компаньонов и открыть свою фирму. В течение последующих нескольких лет Шлиман создает целую торговую империю, специализирующуюся на закупке европейских товаров в Амстердаме и продаже их в России. Но отлаженный бизнес – не для беспокойного Генриха. Он передает дело в руки приказчиков, а сам с частью свободного капитала отправляется в Америку.

Первым, к кому с визитом направляется Шлиман в этой совершенно незнакомой ему стране, оказывается президент страны Филмор. Имя Шлимана, бывшее уже в то время очень громким в России и Европе, видимо, что-то говорило советникам президента. И Филмор сразу же принял Шлимана, даже познакомил со своим отцом, крупным коммерсантом, желающим наладить в России свой бизнес. Знакомство с президентом дало Шлиману широкие возможности – он незамедлительно и без труда получил льготную лицензию на право открыть в Америке свою компанию по скупке золотого песка у старателей Сан-Франциско и его вывозу.

Дела со спекуляциями золотом шли так успешно, что Шли-ман даже начал подумывать, не остаться ли ему в США. Но мечта о Трое снова отправила его в путь. Начавшаяся в России Крымская война 1854 года открывала перед компанией Шлимана новые горизонты.

Используя свои обширные связи в торговых кругах, Шлиман добился, чтобы его фирма стала генеральным подрядчиком русской армии. Шлиман начал беспрецедентную по своим масштабам аферу. Специально для армии были разработаны сапоги с картонной подошвой, мундиры из некачественной ткани, ремни, провисающие под тяжестью амуниции, фляги, пропускающие воду, и т. д. Разумеется, все это представлялось как товар наивысшего качества и продавалось по наивысшей цене.

Сложно сказать, насколько такое снабжение русской армии повлияло на поражение России, но в любом случае Шлиман вел себя как преступник. Много лет спустя, по утверждению современников, Шлиман обратился к российскому императору Александру II с просьбой о въезде в Россию, чтобы раскопать скифские курганы. На прошении император написал кратко: «Пусть приезжает, повесим!»

Взятие Трои

Имя Шлимана по-прежнему гремело, но теперь как имя афериста. Не только в России, но и в любой другой стране никто не хотел иметь дело с откровенным жуликом. Не зная, чем себя занять, Шлиман начинает много читать и, случайно наткнувшись на пресловутую «Всемирную историю для детей», решает заняться археологией. Заранее уверенный в успехе, он готовит почву для новой славы – издает автобиографию, в которой утверждает, что вся его предыдущая деятельность была лишь подготовкой к осуществлению заветной мечты детства – найти Трою. В книге он рассказывает о своей второй жизни, которая была полностью посвящена науке, написанию научных статей, вышедших под псевдонимами, субсидированию раскопок в Месопотамии, изучению древних языков, и тому подобную чушь.

Парадоксально, но в эту мистификацию верили вплоть до недавнего времени, когда увидели свет подлинные дневники Шлимана, хранившиеся у его наследников.

«Господь Бог создал Трою, господин Шлиман раскопал ее для человечества», – гласит надпись у входа в Музей Трои. В этих словах, несмотря на внешний пафос, есть и грустная ирония. Любые археологические раскопки сопровождаются частичным уничтожением памятника, а такие, какие провел Шлиман, были полным уничтожением.

Полный дилетант, Шлиман действовал по собственному усмотрению, больше полагаясь на интуицию, чем на существующие в то время методики. Шлимана интересовала исключительно Троя Гомера. Все, что существовало на этом месте позже, безжалостно им уничтожалось. Более того, слепо доверяя тексту «Илиады», Шлиман искал мощные стены и поэтому принял за Трою более раннее поселение, тем самым стерев с лица земли лежавшую выше истинную Трою.

Шлиман умер 4 января 1891 года. В зал его афинского дома, где стоял гроб, отдать последние почести пришел весь цвет тогдашнего общества: придворные, министры, дипломатический корпус, представители академий и университетов Европы, членом которых являлся Шлиман. Было произнесено много речей. Каждый из ораторов считал усопшего принадлежащим своей стране: немцы претендовали на него как на земляка, англичане – как на доктора Оксфордского университета, американцы – как на человека, воплотившего подлинный дух американских пионеров, греки – как на глашатая их древней истории.

То, что один из самых богатых бизнесменов Америки и Европы, археолог-самоучка Генрих Шлиман уничтожил подлинную Трою, стало известно лишь много лет спустя.

10 story. Нина Никитина. ДЕНЬГИ № 36 (391) от 17.09.2000

Лев Толстой. Тройная бухгалтерия зеркала русской революции

18 сентября 1852 года увидел свет номер выходившего под редакцией Николая Некрасова и Ивана Панаева журнала «Современник», в котором ДЕБЮТИРОВАЛ МОЛОДОЙ ПИСАТЕЛЬ, скрывшийся за инициалами Л. Н. Повесть называлась «Детство».

Теперь Льва Толстого изучают в школе. Только что не анатомируют – где родился, где учился, какое первое слово сказал. А уж что касается того, что написал, – так чуть не наизусть учат. Но оно того стоит. А ВОТ ЧЕГО НЕТ В ШКОЛЬНОЙ ПРОГРАММЕ – ТАК ЭТО САМОЙ ЛИЧНОСТИ ПИСАТЕЛЯ. Множество фотографий, где граф Толстой – седой старик, в простой, белой рубахе и босиком. Отчего-то именно такое представление о нем полюбилось и прижилось более всего. Ну а если заглянуть чуточку за угол? НЕ ВСЕ ЗНАЮТ, КАК СКЛАДЫВАЛАСЬ У ГРАФА ЖИЗНЬ МАТЕРИАЛЬНО-ДЕНЕЖНАЯ. Его называли «бессребреником, презирающим деньги» – но и «расчетливым скопидомом». Деньги были для него то «гадкой вещью», то мерой семейного благополучия, а то и великим грехом.

В молодости Лев Толстой кутил и в пух и прах проигрывался в карты, не забывая, однако, при этом вести «Журнал для слабостей», в котором ругательски ругал себя за молодечество и пустую жизнь. После чего отправлялся на очередную партию в штос.

Остепенившись, стал расчетливым помещиком, владельцем 8 тыс. десятин земли, с которым отчаянно соревновался помещик Шеншин (Афанасий Фет) и которому отчаянно завидовал горожанин Достоевский, лишь в канун смерти выбравшийся из долгов покойного брата Михаила и кабалы собственных издателей.

К концу жизни Лев Толстой стал равнодушен к благам земным; стремление к обогащению считал ничтожным, а гонорары свои отдавал духоборам, собиравшимся эмигрировать от преследований правительства в Канаду.

Культ предков

Люди, хорошо знавшие Льва Николаевича и его семью, его предков, считали, что важнее всякой наследственности и наследства для него был самый настоящий культ предков. Недаром писатель считал себя «произведением предшествующих людей», среди которых выделялись дед по отцовской и дед по материнской линиям. И в самом деле, в молодости, до женитьбы, Лев Толстой вел себя так, будто стремился подражать деду по отцу – Илье Андреевичу Толстому. Илья Андреевич был человеком довольно ограниченным, но веселым и мягким. Владел 1,2 тыс. крепостных, 4 тыс. десятин земли, 3 винокуренными заводами, поставлявшими вина на российский рынок. Этот легендарный сибарит и мот запросто посылал слуг на юг Франции за свежими фиалками, а за настоящей стерлядью – в Астрахань. Белье свое отсылал стирать в Голландию (впрочем, как веком позже и князья Куракины, убедившиеся на горьком опыте, что русские прачки так и не научились тонкой работе с дорогой тканью). Промотав полумиллионное состояние, Илья Андреевич Толстой на исходе жизни стал губернатором в Казани. Молодого Толстого поражала естественная способность и всегдашняя готовность деда жить en grand (на всю катушку), и похоже, именно Илья Андреевич стал прототипом старого графа Ростова в романе «Война и мир».

Став же человеком семейным, солидным и знаменитым писателем, Лев Толстой, по всеобщему убеждению, больше всего напоминал деда по материнской линии – князя Николая Сергеевича Волконского, для которого подлинным богом был порядок (в романе «Война и мир» он стал прообразом старого князя Болконского). Вспоминали и прадеда Льва Николаевича, Николая Ивановича Горчакова, обладателя огромного состояния, человека чрезвычайно скупого. Любимым его занятием, которому старик Горчаков мог предаваться целыми днями, было пересчитывание денег, хранившихся в заветной шкатулке. Слепой старец перебирал мятые бумажки, даже не подозревая о том, что слуга, прощелыга и вор, давно половину их подменил газетной бумагой.

«Самый пустяшный малый»

В апреле 1847 года между братьями и сестрой Толстыми состоялся раздел наследственного родительского имущества. Льву достались деревни Ясная Поляна, Ясенки, Ягодная, Пустошь Мостовая знаковые люди Крапивенского уезда и Малая Воротынка Богородицкого уезда Тульской губернии. В общей сложности он получил 1,47 тыс. десятин земли и 330 душ мужского пола. В «дополнение выгод» братья выделили ему 4 тыс. руб. серебром.

Земля в Ясной Поляне была «плодовитая, хлеб и покосы средственные, лес дровяной, крестьяне на пашне». Иными словами, средненькая усадьба. Да вдобавок заложенная родителями в Опекунском совете. И первым делом Лев Толстой попытался вызволить имение из опекунства в полную свою собственность. А заодно озаботился проектом лесонасаждения в России и освобождения яснополянских крестьян от барщины. Подумывал, и всерьез, о службе в Министерстве иностранных дел, открыл школу для крестьянских детей...

Как и следовало ожидать, все его усилия шли прахом, а проекты оставались на бумаге. Спасали карты. Живший «безалаберно, без службы, без занятий, без цели», он целиком отдался «проклятой страсти» к игре. Проигрыши становились все более впечатляющими: 850 руб., 3 тыс., 5 тыс. руб... Чтобы расплатиться с долгами, спустил Малую Воротынку за 18 тыс., Ягодную за 5,7 тыс. руб...

При этом за гроши отдавал на ярмарках породистых лошадей, швырял деньги в самых дорогих ресторанах и у самых модных портных. Старшие братья и вынесли вердикт: «пустяшный малый».

Ясная Поляна к тому времени пришла в полный упадок. Сказывалась не только неопытность молодого помещика, но и «бессовестный грабеж» со стороны управляющего и старосты («дурака набитого»). Будучи не в силах справиться с ворьем, Толстой возвращался за карточный стол. Безуспешно, разумеется.

Писатель и хозяин

Восемь лет он то и дело ставил в своих дневниках вопрос: «На что я назначен?» Между картами, конными ярмарками и гульбой он выкраивал часы для собственно литературного творчества. Но лишь 7 марта 1851 года записал в дневнике: «Заняться для завтра... роман». И начал писать, увлекся – и довел до конца повесть «Детство».

А уже 2 июля 1852 года Толстой написал письмо редактору журнала «Современник» с просьбой о публикации «Детства». Втайне мучился, бросаясь от отчаяния к надежде. Решил: напечатают – значит, поощрят к сочинительству, и тогда изменится вся его жизнь, а нет – так сжечь все, что уже было начато. Рукопись была принята, и Толстой радовался «до глупости». Отклики редакции были лестными, и дебютант ответил адекватно – в категорической форме потребовал высылки гонорара: в тот момент он остро нуждался в деньгах. С первых же шагов на новом поприще Лев Толстой рассматривал писательство не как барскую прихоть, но как профессию со всеми экономическими вытекающими. В переписке с издателями выяснилось, что «Современник» дебютов не оплачивает, но Некрасов пообещал Толстому за последующие произведения «лучшую плату» – 50 руб. серебром за печатный лист.

Толстой был напрочь не согласен, например, с Иваном Тургеневым, утверждавшим, что подлинный художник не способен заниматься материальными вопросами. «Нет человека, – писал Толстой, – который мог бы обойти материальную сторону жизни». И только усиливал давление на Некрасова. После «Записок маркера» Толстому платили уже 75 руб. серебром за лист, а после «Набега» и «Святочной ночи» – 100. Дело дошло до того, что за лист статьи на педагогическую тему Лев Николаевич выбил сначала 150, а вскоре и 250 руб. Чтобы привязать Льва Толстого к «Современнику», Некрасов стал выплачивать писателю процентные отчисления от доходов издания. Однако молодой автор, назвав дивиденды «неладными», вышел из журнала.

Лев Толстой считал себя профессионалом, полагая литературу не только способом «мысль разрешить», но и деньги заработать, памятуя о брошенной кем-то еще в XVIII веке фразе: «Все, кроме завзятых болванов, всегда писали только из-за денег». Он никогда не скрывал от издателей намерения «драть сколь можно больше».

В 1850– е годы Лев Толстой успевал договариваться с издателями и книгопродавцами об издании своих произведений в сборнике «Для легкого чтения» – «Военных рассказов», «Записок маркера»; поручал им выпуск «Детства» и «Отрочества», выговаривая для себя 10 % с выручки.

Семьянин и писатель

В 1862 году 34-летний Лев Толстой женился на 18-летней Софье Берс. Он был влюблен и счастлив. И, наверное, прав Владимир Набоков, считавший вершиной мирового романа «Анну Каренину» хотя бы только за страницы, посвященные семейной жизни, ее позитивным ценностям.

Семейную жизнь Лев Толстой начал с поправки расстроенного состояния, чему способствовали и растущая слава, и гонорары писателя. Он стал прикупать земли вокруг Ясной Поляны, а затем и в Самарских степях. Оставшиеся после карточных проигрышей родительские 750 десятин спустя несколько лет увеличились в 6 раз.

В 1860– е годы Лев Толстой – богатый и рачительный барин, содержащий хозяйство в идеальном состоянии. Около трехсот свиней, десятки коров, сотни породистых овец, тьма-тьмущая птицы. Плюс пасека, винокурня и огромный фруктовый сад. Он затеял маслобойню, продукция которой бойко шла на московских рынках по 60 коп. за фунт. Избавившись от путающегося под ногами и бестолкового управляющего, он доверил контору и кассу самой серьезной помощнице – жене.

Но главным источником доходов оставалась, конечно, литература. Если Достоевскому с трудом удавалось выбивать из редакторов журналов и книгоиздателей по 150—250 руб. за печатный лист, то Лев Николаевич в полном соответствии со своей доктриной «драть» продал «Русскому вестнику» эпопею «Война и мир» по 500 руб. за лист и сам занялся подготовкой ее отдельного издания. Он лично вел учет затрат типографии, контролировал деятельность издателя, продажу книг и их состояние и движение на складах. Он рассчитал тираж, стоимость отдельного экземпляра и «свое спокойствие», стоившее ему, как он считал, лишних 5 %. Согласно калькуляции Толстого, издатель получал при этом 10 % с издания, книгопродавцы – 20 %.

В это время Лев Толстой ни на минуту не забывал о семье, в которой уже было 13 детей, и обслуживающем семью персонале – учителях, гувернерах (которым выплачивалось ежемесячно 30 и более руб.), прислуге, конюхах, кучерах и т. д. Его дворники и повара получали по 8 руб. наличными в месяц, а людям преклонного возраста граф платил пенсии.

Хозяин и писатель

Для содержания этого организма нужны были немалые средства. Толстой спешил заключить выгодный договор об издании своих сочинений в 11 частях. Получив за это 25 тыс. руб. чистыми, причем вытребовав их вперед, он первым делом погасил долг за купленный на Волге участок земли площадью 4,028 тыс. десятин. Отдал сразу 20 тыс., остальное выплачивал два года из расчета 6 % годовых. Внакладе не остался, поскольку земля была куплена по низкой (по меркам того времени) цене – 10 руб. 50 коп. за десятину. Затраты на обработку земли и уборку урожая вполне окупались выручкой от продажи пшеницы – до 3 тыс. руб. в год.

Еще более успешной стала сделка в Самарской губернии, где Толстой приобрел 1,8 тыс. десятин земли из расчета 8 руб. за десятину.

Оперируя суммами, которые не снились ни Гоголю, ни Достоевскому, ни даже Тургеневу, Лев Толстой вступал в договоры и сделки с издателями как автор жесткий, неуступчивый и предельно прагматичный. Ни о каком соглашении и речи быть не могло, если, например, в нем не предусматривалась выплата гонораров вперед, авансом. Лев Толстой диктовал размеры гонораров, отказывался от прежних обязательств («разрывал союзы»), если бывал недоволен условиями или расчетом причитающихся ему дивидендов. «Что наш расчет и дивиденд?» – сухо вопрошал автор «Войны и мира», торопя издателя «прислать то, что следует, в Москву».

Некоторые назовут циничной его игру с Катковым и Некрасовым, которым – обоим – он пообещал рукопись объемом в 20 листов. И даже отдав уже рукопись «Русскому вестнику» Каткова (500 руб. за лист, причем 10 тыс. руб. – вперед) и оставив за собой все права на печатание романа отдельной книгой, он продолжал игру: «манил надеждой» Некрасова, прекрасно понимая, что такие условия слишком тяжелы для «Современника».

Впрочем, собственно издательские дела Толстого шли неважно: книгопродавцы, по его мнению, оказывались плутами, из-за них «книжки продавались, но не слишком».

Бессребреник и отшельник

Еще раз подчеркнем: Лев Толстой любил деньги, но отношение к ним у него со временем менялось. В период семейного счастья, например, он был твердо убежден в том, что писательский труд должен хорошо оплачиваться; высоко ценил бренд «Лев Толстой»: повесть «Детство» публично оценивал не ниже «Илиады» Гомера.

В 1880– е годы начинается духовный поиск – или кризис? – писателя, приведший к переоценке многих критериев, которыми он прежде руководствовался. Жизнь в условиях избытка материальных ценностей стала казаться ему невыносимее жизни какого-нибудь бродяги. Близкие вспомнили о его матери, которая до замужества была склонна к шокирующим жестам: могла, например, подарить подруге-компаньонке десятки тысяч рублей в качестве приданого. Покойная матушка была, конечно, ни при чем. Толстой изменился радикально, и это было экзистенциальное изменение – в глубинах души, на уровне мировоззрения. Если Фет, например, по прочтении мрачного Шопенгауэра написал самые светлые стихи в своей жизни, то Лев Толстой почерпнул у немца лишь отвращение к жизни во всех ее «гадких» проявлениях. В 1883 году он выдал жене доверенность на ведение всех имущественных дел, а спустя 9 лет «подписал и подарил то, что давно уже не считал своим». По раздельному акту вся недвижимость, оцененная в 550 тыс. руб., перешла жене и детям.

Его собственный ежегодный доход составлял в те последние годы от 600 до 1,2 тыс. руб. – это был гонорар, получаемый им от Императорских театров за спектакль «Плоды просвещения». Кроме того, на черный день он берег около 2 тыс. руб.

Он жил уже вне этих – материальных по большей части – отношений, может быть изредка вспоминая Вольтера, которого вообще-то недолюбливал: «С большим багажом в вечность не уходят».

11 story. Анастасия Фролова. ДЕНЬГИ № 16 (320) от 25.04.2001

Эндрю Карнеги. Бесчеловечный филантроп

Возможно, стоит построить сталелитейную империю, чтобы прийти к двум идеям: «Кто умрет богатым – умрет позорно» и «Богатство означает ответственность».

Чуть более ста лет назад Эндрю Карнеги продал за ?300 млн стерлингов свой стальной бизнес. Покупатель, банкир Дж. П. Морган, пожал Карнеги руку и сказал: «Поздравляю вас, мистер Карнеги. ТЕПЕРЬ ВЫ САМЫЙ БОГАТЫЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ». Вскоре, оказавшись с Морганом на одном океанском лайнере, Карнеги не удержался и обратился к нему во время завтрака: «Знаете, я все думаю о нашей сделке... Кажется, я совершил ошибку. Мне следовало попросить на сто миллионов больше». Морган спокойно заметил: «Вы бы их получили, если бы попросили». Отец-основатель современной американской филантропии, пожертвовавший девять десятых своего состояния на благотворительные нужды, ТАК РАССТРОИЛСЯ, ЧТО ДАЖЕ НЕ СТАЛ ДОЕДАТЬ ТОСТ С ДЖЕМОМ...

Американцев можно смело считать нацией филантропов. 70 % американских семей делают пожертвования в размере около 2 % их доходов. Благотворительностью занимается половина граждан, зарабатывающих менее $10 тыс. в год. Более 100 млн жителей США ежегодно бесплатно сажают деревья, ухаживают за больными, ведут детские кружки и делают еще много чего полезного. И, наверное, не сыскать в Америке человека, который за свою жизнь не получил хотя бы пару долларов от благотворительных организаций или не воспользовался какой-нибудь другой их помощью.

Частные благотворительные фонды сегодня представляют собой мощные структуры с обширным штатом сотрудников и консультантов и планом работы на много лет вперед. Они владеют более чем $350 млрд и ежегодно распределяют около $18 млрд в виде грантов. Примерно половину из них выдают 300 наиболее крупных фондов.

Между тем огромные состояния, ставшие основой этой благотворительной сети, первоначально принадлежали частным лицам, которых соотечественники не слишком ласково называли баронами-грабителями – таким как Рокфеллер или Морган. А пионером филантропии нового образца стал выходец из Шотландии, основатель стальной империи Эндрю Карнеги.

Все «Карнеги»

Первое, с чем ассоциируется имя Карнеги, – Карнеги-холл в Нью-Йорке, построенный в 1891 году, один из престижнейших концертных залов. Часто попадают в новости Институт и Университет Карнеги – их сотрудники то и дело оказываются героями дня как авторы научных работ, а также комментируя важные мировые события. Самым главным благотворительным «Карнеги» является Карнеги-корпорация Нью-Йорка. Ей были доверены $150 млн на «способствование прогрессу и распространение знаний и взаимопонимания». Корпорация выделяет деньги университетам, колледжам, школам и даже детской образовательной передаче «Улица Сезам».

О мире во всем мире заботится фонд Карнеги «Мир между народами». Он получил всего $10 млн при создании в 1910 году, зато теперь считается старейшей общественной организацией, специализирующейся на вопросах войны и мира. Фонд финансирует международные конференции, публикации и работы исследователей (среди них был, к примеру, Фрейд). Существуют Карнеги-фонды героев, которые награждают медалями и деньгами тех, кто пострадал, «пытаясь защитить и спасти своих товарищей». С 1904 года на такие награды было истрачено больше $20 млн.

Институт Карнеги, открытый в 1901 году в Вашингтоне при поддержке президента Теодора Рузвельта, был задуман как научный центр, помогающий своими исследованиями развитию университетского образования. За десять лет Карнеги выделил институту в общей сложности $22 млн – можно сказать, что на эти деньги было обнаружено расширение Вселенной, доказана сущность ДНК как генетического материала, создан радар и найдены руины цивилизации майя.

Карнеги-фонд развития образования первоначально намеревался выплачивать пенсии педагогам (Эндрю Карнеги всю жизнь возмущался, что учителям платят как самым мелким клеркам в его конторах), но потом занялся еще и созданием образовательных стандартов и унифицированных общенациональных тестов.

«Карнеги» – это парки, библиотеки, гранты, стипендии, концертные залы, музеи... Но хорошо бы разобраться, кто же стоял за столь удачным проектом по увековечению своего имени и во сколько обошлось «Карнеги-бессмертие».

На старте

Эндрю Карнеги, ставший самым богатым человеком в мире, родился в августе 1835 года в Данфермлине, средневековой столице Шотландии, известном своими тканями и королевским замком. К середине XIX века замок обветшал, а ручное ткачество, не выдержав конкуренции с паровыми станками, пришло в упадок – Уилл Карнеги, отец Эндрю, остался без работы. Оказавшиеся не у дел ткачи занялись политикой и организовали движение чартистов, впоследствии вошедшее в учебники истории как первое организованное политическое движение пролетариата. Однако никаких весомых результатов чартисты не добились. Парламент категорически отказался вводить всеобщее избирательное право, кроме того, жить семье Карнеги, состоявшей из Уилла, его жены Маргарет и сыновей Тома и Эндрю, было не на что, и в 1848 году решено было податься в Америку, куда еще раньше перебралась тетка Эндрю. «Рабочему человеку здесь живется гораздо лучше, чем в Старой Англии», – убеждала она родственников. Как доказал впоследствии ее племянник, еще лучше там жилось тем, кто этого рабочего человека эксплуатировал.

Уилл Карнеги принялся распродавать имущество. Выручив немного денег и заняв у знакомых недостающую сумму, он купил каюту до Нью-Йорка на небольшом корабле Wiscasset. Путешествие заняло 50 дней, а еще через три недели семейство эмигрантов наконец высадилось в пункте назначения – Питтсбурге.

Питтсбург в то время был центром промышленной революции. Кругом строились предприятия, все пытались что-нибудь производить, в воздухе плавала копоть, от которой слезились глаза, умываться можно было каждые полчаса. Но 12-летний Эндрю Карнеги почувствовал себя в своей стихии. Он не пошел в школу, а устроился на ткацкую фабрику подмастерьем. Его карьера, начавшаяся, можно сказать, с самого дна, неуклонно шла в гору. Вначале Эндрю получал полтора доллара в неделю, потом, будучи посыльным в телеграфной конторе, – два с половиной, а в возрасте 20 лет уже был квалифицированным телеграфистом и личным помощником начальника Западного отделения Пенсильванской железной дороги Томаса Скотта. Благодаря нежной дружбе с вдовцом Скоттом юный Карнеги сделал маленький, но крайне важный шаг к будущему богатству – вложил по его инициативе $217,5 в акции компании, производившей спальные вагоны. Через пару лет эти бумаги приносили $5 тыс. в год, а Карнеги укрепился в мысли, что наемным трудом настоящих денег не заработать, – его зарплата была в десятки раз меньше «нетрудовых доходов» даже после того, как он занял место ушедшего на повышение Скотта.

Карнеги продолжал вкладываться в самые разные предприятия, и в возрасте 28 лет его доход уже составлял более $40 тыс. в год. Тем не менее он продолжал работать на железной дороге вплоть до конца Гражданской войны – считал это своим долгом. Впоследствии единственным праздником, когда рабочие на заводах Карнеги могли не работать, был День независимости.

Стальной король

Шесть правил успеха, записанные в 1906 году со слов Эндрю Карнеги, выглядят примерно так. Определите точное количество денег, которое вы хотели бы иметь. Честно признайтесь себе, чем вы готовы заплатить за богатство. Наметьте срок, к которому вы должны обладать необходимой суммой, составьте конкретный план ее получения и т. д. Самое важное правило – шестое: дважды в день, утром и вечером, читайте вслух написанную вами программу. При этом необходимо почувствовать, что деньги уже у вас в кармане. Возможно, сам Карнеги не всегда придерживался этих правил, но в том, что он добился фантастических успехов на пути к богатству, сомневаться не приходится.

Первая сталелитейная компания появилась у Карнеги, когда ему было 26 лет. В 30, уйдя с железной дороги, он открыл еще несколько фирм, одна из которых должна была строить взамен деревянных мостов стальные (разумеется, материал для мостов Карнеги закупал сам у себя). Еще два года спустя список пополнился телеграфной компанией.

К 33 годам Эндрю Карнеги уже был первостатейным капиталистом. Он переехал в Нью-Йорк с твердым намерением уйти на покой, поступить в Оксфорд, а на досуге издавать собственную газету. Судя по записям Карнеги, не всегда, впрочем, искренним, он чувствовал, что богатство развращает его, и мечтал заняться самосовершенствованием: «Собирание богатства – один из худших видов идолопоклонства. Ни один идол не является таким разрушительным, как поклонение деньгам. Продолжать и дальше погружаться в заботы о делах, когда мои мысли направлены только на то, как бы заработать как можно больше и как можно быстрее, – значит деградировать до состояния, когда выздоровление невозможно... Я отойду от дел в 35 лет и каждый день после обеда буду заниматься чтением и самообразованием».

Однако именно в этот момент просветления его захватила новая идея, весьма далекая от самосовершенствования, но зато ведущая к почти мгновенному обогащению. Сталь, которая еще несколько лет назад казалась чудо-материалом по сравнению с деревом, уже не удовлетворяла своим качеством потребности промышленного бума. Так что пришлось ехать учиться в Великобританию, но не наукам в Оксфорд, а новой конвертерной технологии.

Деловое чутье у Карнеги было редкостное. Незадолго до биржевого краха 1873 года он продал все свои акции и вложил вырученные деньги в стальное производство. Самый крупный сталелитейный завод Карнеги открыл в 1875 году, подхалимски назвав его в честь начальника Пенсильванской железной дороги – Edgar J. Thomson Works. Тому это, естественно, польстило, так что за будущие заказы можно было не беспокоиться. А чтобы не платить за кокс, необходимый в стальном производстве, Кар-неги купил контрольный пакет акций крупнейшего его производителя. Бывшего владельца предприятия, Генри Фрика, он позвал к себе управляющим.

К 1881 году Карнеги получал по $1 млн в год. Он дотошно отслеживал все стадии производства и экономил на всем, следуя совету своей матушки: «Энди, береги пенсы, а шиллинги как-нибудь сами о себе позаботятся». В результате себестоимость продукции снизилась в десять раз, а компания Carnegie Steel, в которую Карнеги в 1899 году объединил свой стальной бизнес, по объему выпуска обошла всю британскую сталелитейную промышленность.

Маменькин сынок

Эндрю Карнеги носил яркие твидовые костюмы в очень крупную клетку, специально заказывал себе стулья с высокими ножками, чтобы скрыть малый рост (меньше 160 см), и потратил кучу денег на покупку, восстановление и обустройство по образцу французского Версаля шотландского средневекового замка Скибо на побережье. Он проводил там по нескольку месяцев в году, осваивая аристократические забавы вроде гольфа и наслаждаясь роскошью и вниманием важных особ: короля Эдварда VII, Чемберлена, Киплинга. Весьма характерная для Карнеги деталь: на званых вечерах он любил кого-нибудь из таких персон (к примеру, архиепископа Кентерберийского) посадить за стол рядом с местным работягой, скажем плотником. Эндрю Карнеги мог себе такое позволить.

В судьбе Карнеги есть два темных пятна – классовая борьба и личная жизнь. Последняя вращалась вокруг матери Карнеги, Маргарет, на редкость властной и ревнивой особы. В Нью-Йорке она жила с Эндрю в одном номере отеля «Виндзор» и старалась не отпускать его от себя надолго – на деловые встречи Карнеги часто являлся в сопровождении матушки. Эндрю ее обожал, боялся и называл не иначе как «моя королева» и «моя святая». Как-то, уже будучи богачом, Карнеги привез Маргарет на родину, в Данфермлин, и устроил триумфальную акцию – катал ее по улицам в карете.

Маргарет придерживалась радикальных взглядов не только в политике (она была убежденной чартисткой). «Нет такой женщины, которая была бы достойна стать женой моего Энди», – говорила она. Неудивительно, что Эндрю осмелился жениться только после ее смерти, хотя его роман с будущей женой, 30-летней Луизой Уитфилд, начался за семь лет до этого (Карнеги было 45). После кончины матери он долго опасался, что сообщение о помолвке нарушит траур – покажется дурным тоном. Свадьба состоялась через полгода, все прошло очень тихо, в доме невесты – пригласили только тех, без кого совсем уж нельзя было обойтись. Многие восхищались сыновней преданностью Карнеги, но были и те, кто считал, что он просто ужасный трус. А Луиза уже после смерти Маргарет не удержалась и назвала ее «самой неприятной женщиной из всех, кого знала».

Карнеги не хотел заводить детей, возможно, чтобы не заботиться потом о наследниках, и только благодаря докторам, которые в качестве средства от депрессии посоветовали Луизе родить, у них появилась дочь. Проблемы выбора имени для Эндрю Карнеги не существовало – девочка стала Маргарет Карнеги-младшей.

«Пролетарское» происхождение и решительные публичные выступления в поддержку профсоюзов создали Карнеги репутацию социалиста. Однако, когда дело касалось тех, кто работал на его предприятиях, ни о каких правах не могло быть и речи. Рабочие трудились по 12 часов шесть дней в неделю, получали гроши и потому роптали. Во время депрессии 1892 года Карнеги резко сократил зарплаты и ужесточил условия труда. Когда стало ясно, что вот-вот разразится массовая забастовка, он просто улизнул в свой шотландский замок. Наивные рабочие надеялись, что стоит «маленькому боссу» узнать об их бедственном положении, как все сразу наладится.

А тот тем временем слал своему управляющему Фрику телеграммы, требуя сломить сопротивление при помощи вооруженных полицейских и штрейкбрехеров. Фрик послушался: заводской профсоюз разогнали, в стычках рабочих с полицейскими погибли 12 человек. Когда все было кончено, Карнеги как ни в чем не бывало вернулся из Европы и коварно заявил, что во всем виноват Фрик, а сам он ни при чем. В итоге управляющий был уволен, несмотря на его неоднократные протесты и обращения в суд.

Человеческих привязанностей вне семьи Эндрю Карнеги, похоже, не имел. История с Фриком – не единственный пример. В какой-то момент Томас Скотт, который фактически вывел Карнеги в люди, оказавшись на мели, попросил его о помощи. И получил вежливый, но твердый отказ.

Санта-Клаус

В 1868 году Эндрю Карнеги писал: «Чем бы я ни занимался, я должен отдаваться этому без остатка, так что мне следует проявить осмотрительность и выбрать жизнь, которая будет воздействовать на меня наиболее правильным образом». Спустя 20 лет Карнеги вернулся к подобным размышлениям – в результате в журнале The North American Review появилась программная статья, известная как «Евангелие богатства». Карнеги решил увековечить свое имя, объяснив богатым, в чем состоит их высшее предназначение. Главных постулатов было два: «Богатство означает ответственность» и «Кто умрет богатым, умрет позорно». Далее Карнеги предлагал богачам жить скромно, без излишеств, обеспечить в разумных пределах своих близких, оставить немного наследникам мужского пола, а остальное еще при жизни раздать «для улучшения участи бедных собратьев».

С тем же рвением, с которым Карнеги собирал свое гигантское состояние, он принялся его раздавать (и получил очередное прозвище – Санта-Клаус – за внешность гнома и филантропические склонности). При этом приоритет отдавался строительству публичных библиотек и органов в храмах, а также поддержке преподавателей, студентов, университетов и вообще всего, что связано с образованием (видимо, нереализованная мечта об Оксфорде не давала покоя). Пунктами благотворительной программы стали также забота о родной Шотландии и борьба за мир. К достижениям Карнеги на последнем поприще можно отнести строительство здания Международного трибунала в Гааге и идею Лиги наций.

О библиотеках стоит сказать особо. При жизни Карнеги на 43 млн выделенных им тогдашних долларов было возведено около 3 тыс. (!) библиотек в Америке и Европе. Самоучка Карнеги хотел дать возможность «систематически заниматься чтением и самообразованием» как можно большему количеству людей – он понимал, что в новом веке образование станет ключом к успеху. Через сто лет в построенных на деньги Карнеги библиотеках Билл Гейтс поставил компьютеры, приняв эстафету благотворительности у первопроходца.

Подозрительная личность

Какие причины побуждали Карнеги столь энергично расставаться с деньгами? Об одной он упомянул сам: благотворительность «служит убежищем от мыслей». Видимо, мысли его посещали не самые приятные. Злые языки, разумеется, утверждали, что Карнеги замаливает грехи перед теми самыми бедняками, из которых он выжал все соки на своих заводах. Впрочем, по меркам того времени отношения труда и капитала на его предприятиях были вполне заурядными. Критики с более развитой фантазией говорили, что Карнеги хочет на свои миллионы скомпрометировать университеты и вообще науку. Братья по классу не могли простить ему социалистические замашки – где это видано, чтобы капиталист при жизни добровольно уничтожал свое богатство? В общем, оказалось, что облагодетельствовать человечество, не нажив врагов, гораздо труднее, чем нажить капитал.

Задним числом публика всегда более снисходительна. К тому же фонды, созданные Карнеги, оказались на редкость живучими и продуктивными: за десятилетия своего существования они потратили на нужды человечества около $2 млрд и внесли неоценимый вклад во многие выдающиеся достижения цивилизации. Кроме того, в эпоху «баронов-грабителей» эти самые бароны не признавали за обществом права судить о своей благотворительной деятельности. Они считали себя элитой, чье предназначение состояло не только в создании богатств, но и в справедливом их распределении. Филантропия была для них альтернативой социальной политике государства, причем альтернативой гораздо более эффективной – расточительность бюрократов, бездарно растрачивающих казенные средства на недостойных бездельников, хорошо известна. Принципы филантропии у Карнеги напоминают требования к соискателям грантов: «Основной целью должна быть помощь тем, кто будет помогать себе сам. Ни отдельные личности, ни народ не станут лучше благодаря милостыне».

В первой половине ХХ века примеру Эндрю Карнеги последовали богатейшие семьи Америки. К 1940 году собственные благотворительные фонды имели 12 династий – Рокфеллеры, Форды, Рейнольдсы, Меллоны, Маккормики, Дюпоны и т. д. Президент Карнеги-корпорации Вартан Грегорян, вдохновивший Билла Гейтса заняться благотворительностью, на все каверзные вопросы о филантропах отвечает просто: «Не важно, почему они это делают, важно, чтобы они продолжали это делать». Эндрю Карнеги наверняка бы с ним согласился.

12 story. Сергей Терентьев, Юрий Калашнов. ДЕНЬГИ № 12 (166) от 08.04.1998

Томас Алва Эдисон. Лампочка дяди Тома

Однажды нам в редакцию позвонил человек, представился князем Олегом и пожелал рассказать о своих изобретениях. На вопрос, чем именно его сиятельство хотело бы удивить потенциальных инвесторов, князь ответил: «У меня три миллиона патентов. И все они заслуживают внимания».

В сравнении с князем Олегом Томас Алва Эдисон выглядит мальчишкой из кружка «Умелые руки»: ОН ПОЛУЧИЛ ВСЕГО-НАВСЕГО 1098 ПАТЕНТОВ. Но мальчишкой довольно оборотистым: ПОЧТИ ВСЕ СВОИ ИЗОБРЕТЕНИЯ ТОМАС ЭДИСОН СУМЕЛ ПРОДАТЬ, а на основе тех, что не продал, наладить собственное производство.

Член семьи врагов народа

Сложись судьба предков Эдисона чуть иначе – не видать бы Америке своего кумира: он достался бы соседней Канаде.

Прадед Томаса Эдисона, хранивший верность британской короне, во время американской революции был вынужден бежать в Канаду. А его сын даже сражался с бывшими согражданами под британским флагом «Юнион Джек» во время англо-американской войны 1812 года. Так и остались бы Эдисоны «канадскоподданными», если бы отца будущего изобретателя нелегкая не занесла в ряды местных заговорщиков, выступавших на этот раз против Великобритании. После провала заговора Сэмюэлу Эдисону вместе с молодой женой (также происходившей из семьи американских эмигрантов) снова пришлось скрываться. А поскольку на североамериканском континенте больше бежать было некуда, пришлось на свой страх и риск возвращаться обратно в Штаты.

В 1839 году Сэм Эдисон, всю жизнь опасавшийся, как бы не открылась правда о его предках – «врагах американского народа», наконец осел в городе Милане, штат Огайо. В ту пору это был важный морской порт, связанный системой каналов с озерами Эри и Гурон, а через них – с Атлантическим океаном. А 11 февраля 1847 года в семействе Эдисонов родился седьмой ребенок (трое успели умереть в младенчестве), которого назвали Томасом Алвой.

Ко времени, когда мальчику исполнилось семь, технический прогресс добрался и до сонного фермерского Огайо. Но железнодорожная магистраль, соединившая Детройт с Канадой, миновала Милан, и городок начал стремительно хиреть. Поэтому отец перевез семейство в соседний штат Мичиган – в город Порт-Гурон, расположенный на берегу одноименного озера и, что самое главное, на железной дороге. Там Эдисон-старший перепробовал множество дел: занимался торговлей древесиной, земельными спекуляциями, фермерством и ткацким ремеслом. Но без особого успеха.

А тут еще у младшего сына обнаружились проблемы с учебой. Уже в первом классе учитель публично обозвал будущего гения безмозглым тупицей, и возмущенная мать забрала сына из школы. Таким образом, формально образование Томаса длилось всего несколько месяцев, остальное он добрал дома под руководством матери. К счастью, мальчик много читал и в отличие от сверстников привык сам делать себе игрушки, вместо того чтобы клянчить их у родителей. К десяти годам он открыл список своих изобретений, смастерив миниатюрную лесопилку и игрушечную железную дорогу.

Козленок

Козленком прозвали 12-летнего сорванца машинисты и кондукторы железнодорожной линии Детройт-Порт-Гурон, наблюдая, как Том на ходу прыгает с поезда, чтобы успеть за время стоянки продать как можно больше газет. Заняться столь хлопотным и рискованным делом Эдисона заставила отнюдь не нужда. Его отец, пусть дела у него не всегда шли блестяще, вполне мог прокормить жену и детей. Том, самый младший из них, получал деньги на карманные расходы и когда приносил из школы плохие отметки, и даже когда бросил учебу. На что он не получал ни гроша, так это на дорогостоящие реактивы для бесконечных опытов. И неудивительно. То у него взрывалась самодельная петарда, то дом наполнялся дымом, то он устраивал фейерверк – от такого у родителей обычно случаются нервные срывы. Эдисон должен был либо отказаться от продолжения опытов, либо найти деньги сам. Он выбрал второе и стал разносчиком газет.

Том быстро понял, что газеты – товар скоропортящийся. Продавать их нужно как можно быстрее, пока информация не устарела. Если газеты не содержат ничего занимательного, надо привлечь внимание публики зазывными криками. Так делали все разносчики, но в отличие от остальных, целыми днями надрывавших глотку, Эдисон не ограничивался бестолковой беготней по вагонам и перронам.

Издатель

Шел 1862 год. В Америке была гражданская война. Однажды Том увидел огромную толпу, возбужденно обсуждавшую сообщение о последнем сражении. И его осенило. Он бросился на вокзал и пообещал дежурному телеграфисту бесплатный экземпляр газеты, если тот передаст в Порт-Гурон и на все промежуточные станции краткое сообщение о битве. Затем Том добился встречи с издателем и получил в кредит 1000 газет с репортажем с места кровопролитного сражения. На первой же станции мальчику удалось продать 35 экземпляров вместо обычных двух-трех. На следующей станции Том повысил цену газеты с 10 до 25 центов, но товар все равно шел нарасхват. Еще не доехав до Порт-Гурона, он распродал все (хотя обычно продавал 100—200 экземпляров в день) и получил около $200 чистой прибыли. Став обладателем огромного для подростка оборотного капитала, Эдисон купил у старьевщика сломанный печатный станок, отремонтировал его и установил в багажном вагоне. Здесь же он оборудовал лабораторию и открыл мелочную лавку для пассажиров. Он стал автором, наборщиком, издателем и продавцом поездной газеты. Публиковал сообщения о боевых действиях, о рыночных ценах на станциях линии Детройт-Порт-Гурон, о происшествиях из жизни пассажиров и персонала железной дороги и вскоре довел тираж своей газеты до 400 экземпляров. Может быть, Эдисон когда-нибудь стал бы газетным магнатом, но вскоре он бросил издательский бизнес.

Телеграфист

Летом 1863 года Том пробегал по платформе станции Стрэдфорд с пачкой газет. Вдруг он увидел, как от поезда отцепился вагон и, набирая скорость, покатился на запасный путь, где копошился малолетний сынишка начальника станции. Бросив газеты, Том устремился к малышу и в последний момент вытащил его из-под колес. Благодарный отец предложил Эдисону работу ученика телеграфиста на своей станции с жалованьем $25 в месяц. Том с радостью согласился, поскольку работа телеграфиста в середине XIX века была столь же привлекательна и романтична, как спустя 100 лет с небольшим – работа космонавта. К тому же она давала возможность ознакомиться с техническими новинками.

Вскоре Эдисон стал одним из лучших телеграфистов. Научился с невероятной скоростью работать телеграфным ключом, дословно запоминать тексты десятков телеграмм и, не прекращая приема, записывать их со скоростью 55 слов в минуту. К тому же он усовершенствовал систему приема и передачи информации и сконструировал приспособления, которые облегчали работу.

Немудрено, что способным телеграфистом заинтересовалась крупнейшая телеграфная компания Western Union. Вскоре Том перешел туда. Ему назначили оклад $60 в месяц. К концу первого года службы он получал уже $125. По тем временам эта сумма была вполне приемлемой для молодого наемного специалиста, который даже школы не окончил. Но Эдисон мечтал о собственном деле, которое, с одной стороны, приносило бы доход, а с другой – позволяло расширить поле для экспериментов.

Интегратор

Вопреки широко распространенному заблуждению, Томас Алва Эдисон на самом деле ничего фундаментального в мире техники не придумал. Он не стал «отцом» ни телефона, ни телеграфа, ни радио, ни кино. Но зато он все эти изобретения замечательно усовершенствовал, довел, как говорится, до ума, что для американца эквивалентно понятию «до рыночных кондиций». Во всемирной энциклопедии технических новинок лавры достались другим: Беллу, Маркони, братьям Люмьерам; а вот львиную долю навара с их изобретений сумел собрать неутомимый Эдисон. Отягченный комплексом перфекционизма, он любил говорить: «Если я беру какую-то вещицу в руку, то сразу же начинаю соображать, как ее можно усовершенствовать».

Однажды Эдисон увидел, как на глазок подсчитывают голоса в конгрессе. Потрясенный, он сконструировал приспособление, которое назвал электрическим баллотировочным аппаратом. По его замыслу перед каждым членом конгресса нужно было установить две кнопки – «за» и «против», а перед спикером – счетчик, регистрирующий ответы и выдающий результат голосования. Летом 1868 года в надежде осчастливить парламентариев, а заодно подзаработать Эдисон бросил Western Union и отправился в Вашингтон. Здесь 22-летний изобретатель предстал перед специально созванной парламентской комиссией. Ее председатель, посмотрев, как работает аппарат, и поняв, что он действует быстрее и точнее, чем это иной раз требуется, заключил: «Если есть на свете изобретение, которое нам менее всего нужно, то это как раз ваша машина!» После этого молодой изобретатель сформулировал принцип, которому следовал всю жизнь: «Никогда не изобретай то, на что нет спроса».

Позже он скажет репортерам: «Я никогда не испытываю разочарования, потому что каждая доказавшая свою негодность неверная попытка – это огромный шаг вперед. Единственное, что приносит мне разочарование, это когда я вижу, как много могу еще изобрести и одновременно – как мало у меня на это остается времени». Однако ему было грех жаловаться.

Местом, где минуты и секунды действительно ценились на вес золота, была биржа. И именно здесь Эдисон решил найти применение своему изобретению. Весной 1869 года совершенно без денег он появился на Нью-Йоркской фондовой бирже. Здесь Эдисон познакомился с Маршалом Леффертсом, президентом Gold & Stock Telegraph Company, и рассказал ему о своем проекте автоматического указателя биржевых котировок (позже названного тиккером). Леффертс спросил, во сколько Эдисон оценивает свой аппарат. Изобретатель рассчитывал получить $5 тыс., но не решился назвать такую сумму. Он был готов согласиться даже на существенно меньшее вознаграждение, лишь бы изобретение было наконец востребовано. Дрожащим голосом Эдисон предложил покупателю самому назначить цену. И получил чек на 40 тыс.! Позже Эдисон говорил, что это был единственный случай в его жизни, когда он чуть не потерял сознание.

Став обладателем огромного капитала, Томас Эдисон открыл мастерскую по производству и ремонту тиккеров. Скоро у него было уже пять мастерских, где работали 150 человек. Вскоре вместе с другом он основал собственную компанию Pope, Edison & Co. и за следующие пять лет получил несколько патентов на усовершенствованные модели телеграфа (в частности, на квадруплексный телеграф, позволявший передавать до четырех сообщений по одному проводу одновременно), а также на «электрическое перо» – прообраз современного электронного.

В эти же годы Эдисон женился. Первых двоих детей (всего их было трое), дочь и сына, он в шутку прозвал Точкой и Тире. А в 1876 году открыл собственную лабораторию в городке Менло-Парк в штате Нью-Джерси – первую в мире «фабрику изобретений», откуда они посыпались десятками, а затем и сотнями. Всего через несколько лет эта маленькая деревушка стала известна всему миру.

Звукосветотехник

В марте 1877 года механик, работавший у Эдисона, получил от шефа краткое техническое задание и чертежи неизвестного прибора. На полях одного из них была пометка, определявшая размер вознаграждения, – $18. Сроки изготовления прибора оговорены не были, но механик, хорошо знавший привычки хозяина, понял, что на раздумья нет ни секунды – прибор нужен Эдисону в ближайшие дни. Проработав без перерыва почти 30 часов, механик изготовил первый в мире аппарат, способный записывать и воспроизводить человеческий голос, – фонограф.

Испытания были проведены немедленно. Когда аппарат, шипя и скрипя, воспроизвел голос Эдисона, изобретатель и его ошеломленные сотрудники долго не могли прийти в себя. Раньше всех зрел план коммерческой раскрутки нового аппарата. Он отправился в Нью-Йорк, где первым делом запатентовал прибор, а затем продемонстрировал, как он действует, в редакции журнала Scientific American в присутствии нескольких журналистов из других изданий. На следующее утро о фонографе сообщили все ведущие газеты Америки.

В Менло-Парк хлынул поток посетителей. Желающих побывать в лаборатории Эдисона было столько, что руководству железной дороги пришлось пустить дополнительные поезда. Заплатив за вход, каждый экскурсант за дополнительную плату мог получить валик с записью своего голоса. Так Эдисон не только собрал деньги, необходимые для организации серийного производства фонографов, но и создал рынок для их сбыта.

Фонографы приносили Эдисону стабильный годовой доход в несколько сот тысяч долларов. Но еще большую прибыль получали пиратские студии звукозаписи: они, в отличие от предприятий по производству фонографов, не платили изобретателю за использование патента. Примерно такая же судьба постигла другое изобретение Эдисона – лампу накаливания. Не помогли даже огромные затраты на защиту авторских прав. С 1885 по 1901 год Эдисон потратил на судебные издержки по защите патентов на отдельные элементы системы электрического освещения более $2 млн. Судебные дела были возбуждены против двухсот человек.

До лампочки

К 40 годам Эдисона знала не только Америка, но и весь мир. Помимо фонографа, он создал электровоз, щелочную аккумуляторную батарею и первые говорящие куклы, изобрел оригинальный способ обогащения железной руды и предсказал грядущую эру железобетонного строительства – и это не считая сотен самых разных усовершенствований уже существовавших приборов.

Но настоящим триумфом «чародея из Менло-Парка», как прозвали Эдисона американские газетчики, стала все же электрическая лампа накаливания, произведшая переворот в жизни людей конца XIX века. Причем революцию вызвало скорее не само появление лампы в 1879 году, а разработанная Эдисоном система производства и потребления электроэнергии, рассчитанная на городской район и даже на целый город. В качестве эксперимента и одновременно в рекламных целях Эдисон электрифицировал квартал нью-йоркской улицы Перл-стрит в нижнем Манхэттене, где располагалось несколько финансовых учреждений и редакций газет. Первоначально было зажжено 400 ламп, но к концу года число клиентов компании превысило полтысячи, а количество установленных ламп – 10 тыс.

Электричество еще не успело превратиться в привычную деталь быта, и организованные компаниями Эдисона иллюминации, приуроченные к различным торжествам, будь то парижская Электрическая выставка 1881 года или церемония коронации царя в Москве, неизменно вызывали триумф. Эдисон выполнил заявленную сверхзадачу: сделать электрическую лампочку столь дешевой и простой в употреблении, что зажигать свечи по сравнению с этим стало роскошью.

А закончилась «электрическая эпопея» Эдисона победой над главным конкурентом – компанией Westinghouse, а также слиянием в 1892 году двух компаний, Edison General Electric с Thomson-Houston, в результате которого образовался всем известный гигант General Electric.

Фабрика изобретений

Среди тысячи с лишним изобретений Эдисона едва ли не главным стало то, на которое на первых порах обращали мало внимания, да и о патенте здесь речи быть не могло. Его лаборатория в Менло-Парке стала первым в истории центром, предназначенным для крупных научно-исследовательских работ, прообразом того, что позже назовут «мозговым центром» (буквально – «котлом мыслей», think tank).

Создать свой научно-исследовательский комплекс Эдисон смог после первого финансового успеха – изобретения квадруплексного телеграфа в 1874 году. Заказы сыпались один за другим, и благодаря заключенному спустя два года выгоднейшему контракту с компанией Western Union изобретатель смог купить солидный участок земли в Нью-Джерси и нанять сотни талантливых умов и рук со всей страны.

«Фабрика изобретений» представляла собой комплекс фабричных цехов, лабораторий, офисов и научно-технической библиотеки, хранившей всю доступную на тот момент справочную литературу по различным областям знаний. Эдисон повторял, что предпочитает иметь под рукой все необходимое, так же как и то, что может оказаться необходимым потом, – сколько бы это ни стоило.

В лаборатории не просто вместе работали – там вместе жили. Никакого нормированного рабочего дня не было в принципе, а когда работа заходила в тупик и силы сотрудников были на пределе, босс объявлял отбой. Оборудование и чертежи сдвигали в сторону, вместо них на столах появлялись крекеры, ветчина, сыр, газировка и пиво. Эдисон частенько лично садился за находившийся тут же небольшой орган, и начинался общий «отходняк» с пением и танцами. Отдохнув, все снова принимались за работу, нередко, правда, засыпая на рабочем месте.

«Чародей из Менло-Парка» первым же внедрил практику подробного анкетирования нанимаемых сотрудников. Причем среди вопросов могли встретиться и такие: кто такой Плутарх и где находится Волга? Эдисон считал, что изобретателю прежде всего необходим широкий кругозор и незашоренность мышления, и если надо было выбрать из пары «узкий специалист или дилетант с воображением», часто выбор падал на последнего. Гений изобретательства, сам не имевший формального образования и в ряде областей демонстрировавший поразительное невежество (он, к примеру, так и не освоил высшей математики), Томас Эдисон прекрасно усвоил парадоксальную истину: чтобы изобрести что-то действительно невероятное, порой лучше не знать, что специалисты считают это невозможным.

При этом эффективность методики, созданной Эдисоном, все же была не такой высокой, как может показаться с первого взгляда на список патентов «чародея» и его учеников. Во всех биографиях Эдисона приводится цитата его коллеги и конкурента Никола Теслы, который, что скрывать, завидовал если не изобретательскому таланту Эдисона (сам Тесла тоже сделал в электротехнике немало), то по крайней мере его железной деловой хватке: «Если бы Эдисону пришлось найти иголку в стоге сена, он не стал бы терять время на то, чтобы определить ее наиболее вероятное местонахождение. Напротив, он немедленно, с лихорадочным прилежанием пчелы начал бы осматривать соломинку за соломинкой, пока не отыскал бы искомое».

Ключевым словом здесь является «прилежание». Работоспособность Эдисона была действительно фантастической: разменяв шестой десяток, этот трудоголик мог работать по 16—19 часов в сутки, а затем сократил свой рабочий день «по возрасту» на полтора часа. Среди самых популярных высказываний Эдисона есть и такое: «Своими успехами я обязан тому, что никогда не держал на рабочем месте часов». Если разделить его 1093 патента на 60 лет созидательной деятельности, то получается примерно полтора патента в месяц.

Неутомимая энергия шефа заражала подчиненных, хотя выдерживать такой темп удавалось не всем. Но и спустя много лет сотрудники Эдисона вспоминали о времени, проведенном в Менло-Парке, как о лучшем в жизни.

Предприниматель vs. Изобретатель

Впрочем, такая фанатичная преданность своему делу, как это ни парадоксально, порой оборачивалась во вред Эдисону (по крайней мере, с коммерческой точки зрения). Главным врагом Эдисона-предпринимателя всегда был Эдисон-изобретатель. И финансовые потери от этого противостояния были огромны.

Однажды Эдисона спросили, какой доход он получил от своих бесчисленных изобретений. Он ответил: «Я бы с удовольствием сказал, если бы сам знал точно». Иногда Эдисон-изобретатель даже не знал, какие деньги есть у Эдисона-предпринимателя. Вот как он вел свою бухгалтерию. В стену было вбито два гвоздя: на левый Эдисон накалывал счета своих кредиторов, на правый – счета, которые должны были оплатить клиенты. Когда он взял на работу бухгалтера, тот снял бумаги с гвоздей и насчитал $3 тыс. прибыли. Вскоре в ящике стола была обнаружена еще одна пачка счетов. Баланс: $5 тыс. убытка. Новые поиски принесли $7 тыс. прибыли.

Любопытно и то, как Эдисон-изобретатель тратил деньги Эдисона-предпринимателя. Взять, к примеру, самый масштабный его проект – замену газового освещения американских городов электрическим. Чтобы создать лампу накаливания, способную гореть хотя бы несколько недель, он произвел около 6 тыс. опытов, потратил $300 тыс., принадлежавших его компании, но в конце концов вынужден был выложить на эксперименты еще $100 тыс. из собственного кармана. Результат, правда, превзошел самые смелые ожидания. 4 сентября 1881 года в три часа дня была пущена в ход первая в мире электрическая станция с шестью динамо-машинами системы Эдисона. Она позволила зажечь 13 тыс. лампочек, перевести на электрический привод 617 лифтов, 55 подъемных кранов и 2300 швейных машин. Акции Нью-Йоркской эдисоновской компании электрического освещения подскочили в цене до $3,5 тыс. при номинальной стоимости $100. Вскоре Эдисон открыл фабрику по производству ламп, и за четыре года их себестоимость снизилась с $1,2 до 22 центов. Продавались они по 40 центов, обеспечивая фабрике годовой оборот $1,85 млн. Прибыль же была такова, что акционеры получали дивиденды еженедельно.

Эдисон-предприниматель терял огромные суммы, когда Эдисон-изобретатель почти за бесценок продавал свои патенты. Так, например, во второй половине 1880-х годов компания Western Union обязалась платить изобретателю $150 в неделю в течение пяти лет за право монопольного использования любого его изобретения в области телефонной связи. И еще при жизни Эдисона эти патенты принесли Western Union миллионные доходы. Генри Форд, который был близким другом изобретателя, в своей книге «Эдисон, как я его знаю» отмечал, что если бы Эдисон сохранил авторские права на все свои патенты, то XX век он встретил бы в первой десятке богатейших людей Америки. Впрочем, Эдисон был далеко не беден. Он купил две усадьбы: одну во Флориде, другую в Вест-Орандже. Его шестеро детей получили образование в лучших частных учебных заведениях страны и были приняты в высшем обществе Америки и Европы.

Наверное, Эдисон-предприниматель и Эдисон-изобретатель примирились, лишь отойдя от активных дел. А продажа патентов на вакуумную упаковку кондитерских изделий, на винтовой патрон электролампы, на клавишный выключатель и на прочие подобные мелочи, которыми мы пользуемся и по сей день, обеспечила великому изобретателю и предпринимателю Эдисону спокойную и благополучную старость.

Искусство кино

Единственной сферой, где гений изобретательства потерпел в результате борьбы с конкурентами полное фиаско, оказалось кино, которое в начале прошлого века еще оставалось в большей мере техническим аттракционом, нежели искусством. Можно сказать, что Эдисона подвела жадность. Хотя это слово в его случае нуждается в пояснении. Личное состояние владельца тысячи с лишним патентов было, как это ни странно, не таким уж большим. В 1923 году газета The New York Times оценила, как бы мы сейчас сказали, капитализацию всех компаний Эдисона в огромную по тем временам сумму $15 млрд. Но на личные потребности владелец тратил крохи, поскольку всю прибыль вкладывал в дело. Он был равнодушен к роскоши, неприхотлив в еде, не имел дорогостоящих хобби, не употреблял алкоголя (хотя ценил хорошую сигару), крайне редко отдыхал – купленная вилла во Флориде почти все время пустовала.

Но в чем изобретатель-бизнесмен не знал удержу, так это в стремлении «забить» все участки, до которых смог дотянуться. Это было вторым комплексом Эдисона: он не мог вынести существования пустых или чужих секторов на рынке.

В частности, увлекшись, как и многие изобретатели той поры, новомодным кино, Эдисон быстро создал и запатентовал одну из первых кинокамер – кинетоскоп. А заодно и кинопроизводство вместе с кинопрокатом. Кино тогда смотрели не на общем экране в кинозале, а в специальных помещениях вроде сегодняшних залов для видеоигр: каждый зритель подходил к своему аппарату со стеклянным глазком, бросал в прорезь пятицентовую монетку – «никель» (отсюда название первых кинотеатров в США – никельодеоны) и смотрел свое «кино».

Таким образом, в первые полтора десятилетия прошлого века все американское кино производилось и прокатывалось компанией Эдисона. А неожиданным результатом этой монополии, точнее – результатом борьбы с ней, стало создание Голливуда.

Эдисон, съевший собаку на патентных дрязгах, не смог усвоить одну премудрость: можно запатентовать какое угодно технологическое открытие, но не целую отрасль. И хотя в американском патентном законодательстве, где подробно перечислено все, на что патенты не выдаются (к примеру, на вновь открытые законы природы), отдельные отрасли индустрии развлечений не упомянуты, на практике с диктатом Эдисона в такой бурно развивавшейся сфере, как кино, никто мириться не собирался.

Недовольные Эдисоном режиссеры и продюсеры один за другим потянулись с Восточного побережья на Западное, в солнечную Калифорнию. Там всегда относились с прохладцей к вашингтонгским порядкам, частенько принимая собственные законы откровенно в пику федеральным, да и спасительная для всех нарушителей Мексика была, как говорится, под рукой. А кроме того – климат, природа, снимай не хочу!

Хотя Эдисон сражался с «пиратами» как лев, в 1915 году суд признал его деятельность в кинематографии скрытой формой монополии. И «чародей из Менло-Парка» вынужден был отступить. К тому времени работа по освоению пригорода Лос-Анджелеса – Голливуда – уже кипела вовсю.

Это было единственное поражение человека, который добивался в жизни всего, чего хотел. Правда, на склоне лет Эдисон написал в дневнике: «Пока человек не сможет продублировать обыкновенную зеленую травинку, Природа будет вечно насмехаться над его так называемым научным знанием». Но, хотя его безудержный оптимизм несколько поугас, закончил жизнь 85-летний изобретатель, не утратив привычного любопытства. Последнее, что Эдисон сказал перед тем, как впасть в кому, из которой больше не вышел, было: «Если есть загробная жизнь – хорошо. Если нет – тоже неплохо. Свою-то жизнь я прожил с удовольствием и сделал все, что смог».

Использованы также материалы статьи Владимира Гакова

«Эдисонов комплекс»: «Коммерсантъ ДЕНЬГИ» № 6 (361) от 20.02.2002

13 story. Кирилл Новиков. ДЕНЬГИ № 3 (609) от 29.01.2007

Муцухито Мэйдзи. Император перестройки

140 лет назад, в 1867 году, на японский престол взошел император Муцухито, при котором ЯПОНИЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ ИЗ ФЕОДАЛЬНОЙ СТРАНЫ В ДИНАМИЧНО РАЗВИВАЮЩУЮСЯ ПРОМЫШЛЕННУЮ ДЕРЖАВУ. Успех затеянных им реформ объяснялся, в частности, тем, что японцы с готовностью признали свою отсталость и не искали своего «особого пути» до тех пор, пока не усвоили чужой опыт. Первые последствия этого рывка самым неприятным для себя образом ощутили две крупнейшие мировые империи – Китайская и Российская, последовательно проиграв Японии в войнах. Не будет сильным преувеличением сказать, что и СЛЕДУЮЩИМ РЫВКОМ, совершенным во второй половине XX века, ЯПОНЦЫ ВО МНОГОМ ОБЯЗАНЫ ДОСТИЖЕНИЯМ ЭПОХИ МЭЙДЗИ.

«Черные корабли»

Сегодня трудно поверить, что было время, когда японцы стыдились собственной страны, в том числе культурного наследия. Япония прошла через период самоуничижения ради того, чтобы встать в один ряд с индустриально развитыми государствами, – это была эпоха Мэйдзи, названная в честь девиза правления императора Муцухито, который и сам вошел в историю как император Мэйдзи.

Будущий монарх-реформатор родился 3 ноября 1852 года в императорском дворце в Киото. Муцухито был сыном императора Комэй и его наложницы Есико. Хотя она и не была официальной женой императора, Муцухито по японским законам считался принцем, а поскольку остальные дети Комэй умирали в раннем детстве, Муцухито оказался со временем единственным претендентом на Хризантемовый трон. Однако тогда в Японии быть императором вовсе не означало управлять страной. С древних времен император, считавшийся потомком богов, и придворная аристократия занимались лишь исполнением многочисленных религиозных ритуалов, призванных обеспечить стране спокойствие, хорошие урожаи риса и защиту от землетрясений, в то время как реальная власть была в руках у сегунов – военных диктаторов из наиболее сильных самурайских кланов. С XVII века государством управляли сегуны из рода Токугава, чья резиденция располагалась в Эдо (нынешний Токио), а императоры были изолированы в Киото и даже не имели права покидать свой дворец. Токугава, пришедшие к власти в результате кровопролитной гражданской войны, считали своим долгом обеспечить стране мир и покой, и это им удавалось на протяжении двух с половиной веков. Сегунат остановил бесконечные феодальные войны, внедрил строгую сословную систему, при которой каждый знал свое место, свел к минимуму контакты с иноземцами и даже запретил японцам покидать родные берега. Оборотной стороной стабильности и мира была стагнация, и в XIX веке Японии пришлось осознать, чем чревато отставание в области технического прогресса.

Кризис начался, когда принц Муцухито еще только учился ходить. 8 июля 1853 года к берегам Японии подошла американская эскадра под командованием коммодора Мэттью Перри, который в ультимативной форме потребовал установления дипломатических и торговых отношений с США. Сегунат был в шоке от дерзости варваров, как японцы называли представителей западной цивилизации, а также от того, что противопоставить американцам оказалось решительно нечего. Поскольку сами сегуны еще в XVII веке запретили строительство крупных кораблей, чтобы их подданные не могли заплыть слишком далеко, военно-морские силы страны представляли собой жалкое зрелище. Достаточно сказать, что самый крупный японский корабль имел водоизмещение 150 т против 2450 т у флагмана эскадры Перри. К тому же у японцев перед глазами был пример Китая, разгромленного, несмотря на неисчерпаемые людские ресурсы, англичанами в ходе «опиумной войны», так что сегунское правительство прекрасно понимало, что самурайскому ополчению против регулярной армии не устоять. В итоге в 1854 году Япония и США подписали «договор о дружбе», предоставлявший Америке статус наибольшего благоприятствования. Тем самым режим расписался в своем бессилии, и вскоре в стране стал складываться мощный оппозиционный блок, во главе которого оказался император Комэй, казалось бы, навсегда устраненный с политической арены.

Фактически сегунское правительство открыло Японию иноземцам, император же искренне считал, что ее священную землю не должны попирать ноги нечестивых варваров. Лозунг борьбы с иноземцами оказался весьма популярен, поскольку именно с их появлением в экономике страны начались серьезные проблемы. В изолированной Японии золото было сравнительно дешевым, за один золотой давали пять серебряных монет того же веса, тогда как в соседнем Китае – 15. Европейские купцы, получившие доступ в Японию благодаря американцам, начали скупать дешевое японское золото, что привело к его быстрому вздорожанию, а золото потянуло за собой цены на шелк и чай. Стали расти цены на все основные продукты, и для японцев было очевидно, кто во всем виноват.

На стороне императора выступили самурайские кланы Сацума и Тесю, которые управляли юго-западной частью страны и мечтали лишить власти дом Токугава. Несмотря на ненависть к иноземцам, эти кланы располагали войском, обученным на европейский манер, что обеспечивало серьезный перевес над вооруженными силами сегуната. Более того, представители этих кланов, занявшие видное место при дворе императора, полагали, что Японии необходимо перестроиться по западноевропейскому образцу, чтобы дать достойный отпор «черным кораблям» коммодора Перри. В результате сложилась парадоксальная ситуация: партия, обвинявшая сегунат в низкопоклонстве перед Западом, стремилась реализовать это низкопоклонство на деле.

«Просто расстегните брюки»

Когда 25 декабря 1866 года император Комэй скончался то ли от оспы, то ли от мышьяка, страна уже стояла на пороге гражданской войны. Наследнику престола Муцухито в то время было только 15 лет, и какого-либо мнения о ситуации в государстве у него не было и быть не могло. Воспитывался Муцухито в тепличных условиях дворца, образование получил чисто средневековое, да и то не слишком усердствовал в учении. Так, при том, что одним из главных предметов, изучаемых при дворе, была каллиграфия, успехи Муцухито в ней оставляли желать лучшего и его почерк так и остался неудобочитаемым. И все же именно Муцухито было суждено встать во главе партии реформ.

Еще в царствование Комэй японская элита осознала, сколь велико отставание страны от Запада, чему способствовало внимательное изучение потенциального противника. Прежде всего японцев покорила игрушечная железная дорога, которую Перри преподнес сегунскому двору. Маленькие вагончики годились только для езды верхом, но сановники из Эдо вполне оценили значение парового двигателя. Уже в 1860 году японское посольство впервые посетило США, где закупило множество книг по естественным наукам. Америка японцам не понравилась, поскольку страна, где нет четкого сословного деления, а президент одевается как какой-то торговец, может быть только варварской. Но железные дороги, телеграф и прочие достижения технического прогресса произвели на членов делегации неизгладимое впечатление.

Вскоре в Японии появились сочинения, в которых превозносился западный образ жизни. Давались даже конкретные инструкции, как быть европейцем. Так, одна из книг повествовала, как цивилизованные люди ходят в туалет: «Справлять нужду следует следующим образом. Для отправления малой нужды просто расстегните брюки. Для отправления большой нужды следует отстегнуть подтяжки спереди и сзади; надевать их снова довольно неудобно и хлопотно». Отдельно объяснялось предназначение ночного горшка, чтобы исключить повторение ошибок посольства 1860 года, когда некоторые японские дипломаты, ложась спать, использовали горшок в качестве подголовника. Но поскольку сегунат не предпринимал ничего, чтобы вывести страну из феодальной рутины, сторонники модернизации связали свои надежды с юным императором. Оставалось только свергнуть сегуна и передать всю власть наследнику Комэй.

Муцухито стал императором 3 февраля 1867 года, и в первый раз за многие века японский монарх имел на своей стороне серьезную вооруженную силу. Умный, не лишенный политической дальновидности сегун Есинобу – глава клана Токугава – пытался маневрировать, но партия реформ, поддержанная самураями Сацумы и Тесю, не желала компромиссов, и уже в январе 1868 года в Японии вспыхнула гражданская война. Благодаря европейской выучке сацумской армии войска сегуна были разгромлены, несмотря на свое трехкратное численное превосходство, и судьба сегуната была окончательно решена. Примечательно, что армией, которая сражалась под императорскими знаменами, командовал сацумский полководец Сайго Такамори – враг всего иностранного, впоследствии возглавивший самое мощное восстание самураев против модернизации.

Наконец, Есинобу окончательно отрекся от власти, и партия реформ, группировавшаяся вокруг трона Муцухито, смогла приступить к осуществлению своей программы. Реформы начались с церемонии принесения императорской клятвы, состоявшейся 14 марта 1868 года. Император, вопреки обычаю, воспрещавшему подданным его лицезреть, не отгородился от присутствующих традиционным занавесом, что уже выглядело как маленькая революция. Кроме того, Муцухито пообещал устранить «дурные обычаи прошлого», допустить подданных к управлению страной, а также объявил, что отныне «знания будут обретаться во всем мире». К тому же сам император переехал жить в Токио, как теперь стал называться Эдо, что также свидетельствовало о начале новой эпохи. В Японии была провозглашена эра Мэйдзи, то есть эра просвещенного правления. Впоследствии и самого Муцухито стало принято именовать императором Мэйдзи.

Обычно крупные реформаторы проводят свою политику с опорой на светлый образ более или менее удаленного прошлого, и японские реформаторы не стали исключением. В ход пошла идея возвращения к полумифической эпохе, предшествовавшей сегунату, когда вся полнота власти якобы принадлежала императору. По существовавшей традиции феодальные князья, которые безраздельно господствовали в своих владениях, в начале правления каждого сегуна официально «вручали» свои земли новому владыке, а тот тут же возвращал их назад, подтверждая тем самым привилегии феодалов. Однако на этот раз князей ждал сюрприз – молодой император после формальной передачи ему земель объявил их своей собственностью, опираясь на лозунг возвращения к «незамутненному прошлому» досегунской эпохи.

Поначалу, правда, князьям разрешили оставаться в своих владениях на правах наследственных губернаторов, но в 1871 году княжества были ликвидированы, а на их месте возникли префектуры, которые возглавили чиновники, находившиеся на казенном содержании. На этом борьба со старыми привилегиями не закончилась. Еще в 1870 году простолюдинам разрешили обзавестись фамилиями, что раньше разрешалось лишь самурайскому сословию, а в 1871 году и самим самураям «позволили» отказаться от двух мечей и характерной прически. Самураи роптали, но их недовольство до поры худо-бедно удавалось гасить с помощью государственных пенсий и раздачей постов в новой армии и полиции. Впрочем, лучшие места доставались выходцам из кланов Сацума и Тесю, так что самураи все же время от времени бунтовали, а после провала мятежей, как водится, совершали сеппуку. Но власть и не думала уступать: в 1872 году старое сословное деление и вовсе отменили, было провозглашено равенство перед законом всех жителей империи.

Одновременно правительство усердствовало на экономической ниве. В 1870 году была введена единая денежная единица – иена, привязанная к серебряному, а затем и к золотому стандарту. До того в Японии, помимо золотых и серебряных монет, имели хождение десятки разнообразных ассигнаций, которыми пользовались в отдельных княжествах, городах и областях. Теперь порядок был наведен, впрочем, инфляция еще долго не давала японцам покоя. Был решен и вопрос наполнения казны. В первые годы правления Мэйдзи основным источником финансирования правительственных мероприятий были конфискованные земли клана Токугава, налоги с которых пошли в закрома государства; после ликвидации княжеств такого рода налоговые поступления многократно выросли. Правда, налоги эти уплачивались в основном рисом, поэтому в 1873 году был введен единый денежный налог на землю в размере 3 % ее стоимости, который отныне составлял порядка 80 % всех доходов бюджета. Для крестьян уплата поземельного налога означала расставание с половиной урожая, но на проведение масштабных реформ денег все же не хватало, вследствие чего правительство постепенно вводило новые налоги и повышало старые. Так, появились налоги на продажу сакэ, риса, соевого масла и т. п., а также гербовый сбор. Приличные суммы приносила и табачная монополия.

Но самым успешным мероприятием стала капитализация пенсий, которые государство выплачивало бывшим князьям и самураям в том числе рисом. В 1876 году самураям была единовременно выплачена пенсия за несколько лет вперед. Причем половина суммы выдавалась наличными деньгами, половина – облигациями госзайма со ставкой 5-7 % годовых. Общая сумма выплат составила порядка 173 млн иен. Лица, получившие пенсию, вкладывали ее в созданные правительством банки, а банки кредитовали правительство. Монетизация самурайских пенсий позволила казне избавиться от обременительной расходной статьи и одновременно сформировать банковский сектор, который, в свою очередь, обеспечил финансирование реформ. Одних внутренних займов, конечно, не хватало, и время от времени приходилось брать деньги за рубежом, но крупных долгов правительство не сделало, поскольку издержки реформ можно было переложить на плечи дисциплинированных и непритязательных подданных.

Особая забота была проявлена в отношении транспорта и средств связи. В 1870 году между Токио и Иокогамой, где располагалась крупная колония иностранных бизнесменов, была открыта первая в стране линия телеграфа, а через два года эти города связала и первая в Японии железная дорога. Население осваивало новшества с трудом. Некоторые, прослышав о том, что телеграф работает быстрее обычных почтовых курьеров, залезали на телеграфные столбы и привязывали письма и посылки к проводам. С поездами были свои неувязки. Иные пассажиры, привыкшие, как велит японский обычай, разуваться перед входом в жилище, снимали обувь, перед тем как зайти в вагон. Многие из них сильно расстраивались, не обнаружив ее в пункте назначения.

Не забыли и о школе. В 1872 году в Японии была создана система всеобщего образования. Все дети в возрасте от 6 до 10 лет должны были ежегодно отучиться по 32 недели. Существовали и высшие школы, обучение в которых не было обязательным, а также университеты. Из всех реформ эпохи Мэйдзи школьная оказалась одной из самых успешных: к концу XIX века в школы ходило порядка 80 % японских детей – недостижимый показатель для тогдашней России, например.

Во главе всей этой кипучей деятельности стояли императорские министры, такие как Ито Хиробуми, Окубо Тосимити, Кидо Такаеси, Мори Аринори. Но и сам император в управлении был не на вторых ролях – последнее слово, так или иначе, всегда оставалось за ним. В целом же это был довольно ординарный человек, любивший послушать граммофон, посмотреть военный парад и как следует выпить. Впрочем, Муцухито имел дар внимательно выслушивать своих одаренных министров – вникнув в суть дела, он, случалось, смело принимал самые радикальные их предложения.

«Америка – наша мать»

Эпоха перемен, как это часто бывает, вызвала серьезный кризис идентичности у японцев, которые веками считали свою страну образцом развитой цивилизации и вдруг в одночасье обнаружили всю свою отсталость. Мощный комплекс национальной неполноценности вылился в две крайности: полное отторжение всего западного и преклонение перед ним. Ненависть ко всему иностранному проявлялась в неоднократных нападениях на европейцев, имевших неосторожность попасться на глаза «истинным патриотам». Чаще всего на «варваров» нападали бывшие самураи, вооруженные мечами, и защититься от них не помогали никакие револьверы.

Но порой выступления «почвенников» приобретали более опасные масштабы. Так, в 1877 году на юге страны вспыхнуло восстание самураев под руководством Сайго Такамори – того самого, который в свое время разгромил войска последнего сегуна. Сайго Такамори собрал внушительную армию – примерно 30 тыс. самураев, но устоять против обученных на европейский лад войск императора она не смогла, и ее главнокомандующий закончил жизнь, как и полагалось самураю в таких случаях: совершил сеппуку. Сегодня Сайго Такамори знают главным образом по голливудскому фильму «Последний самурай», в котором лидер повстанцев изображен блестящим фехтовальщиком и ловким наездником. На самом деле он весил больше 100 килограммов и вынужден был передвигаться в носилках, поскольку его не выдерживала ни одна японская лошадь. Вместе с тем в те годы сочувствовать Такамори было принято даже при дворе, и многие жители Токио в память о нем носили одежду оливково-коричневых тонов – это были цвета клана Сайго. После восстания 1877 года самурайские выступления пошли на спад, и вскоре бросить вызов реформам было уже некому.

Подобно тому, как оставшиеся не у дел самураи не знали меры в своей ненависти к реформам, «западники» порой доходили до крайности в своем стремлении походить на европейцев. К примеру, еще до ликвидации княжеств один японский ученый утверждал, что между общественными системами Японии и США наблюдается удивительное сходство, ведь в Америке есть штаты, а в Японии – полунезависимые феодальные княжества. Подобные настроения были весьма распространены, о чем свидетельствовал, например, немецкий доктор Эрвин Бельц, приехавший в Японию в 1876 году. По словам Бельца, некоторые японцы пытались убедить его, что у их страны «нет истории», и с самурайской самоотверженностью восклицали: «Америка – наша мать, Франция – наш отец!» Кое-кто предлагал даже сделать английский язык государственным и скрестить японцев с европейцами для улучшения породы. При этом все они, в сущности, лишь повторяли то, что хотело слышать от них правительство. Так, министр иностранных дел Иноуэ Каору писал в докладной записке: «Как мы можем воздействовать на умы нашего 38-миллионного народа, чтобы он проникся духом смелости, научился независимости и самоуправлению? По моему мнению, единственным средством для достижения этих целей может быть только общение с европейцами, чтобы люди на собственном опыте убедились в своей неуклюжести, осознали свои недостатки, впитали в себя западную одержимость... Только так может наша империя встать вровень с западными странами».

Сферой идей вестернизация не ограничилась – вместе с внешней торговлей в Японии появились заграничные товары. Уже в 1860-х годах японцы, желавшие идти в ногу со временем, начали использовать европейский костюм или то, что они таковым считали. К примеру, один из крупнейших политиков эпохи Мэйдзи Ито Хиробуми позировал перед фотографом в европейском сюртуке, надетом поверх полувоенной тужурки со стоячим воротником, и с колониальным пробковым шлемом на голове. Простые японцы выглядели порой еще более гротескно, сочетая кимоно с английскими зонтами, американскими ботинками и шляпами-котелками. Примером для подражания в этом буме переодевания был император Мэйдзи, который появлялся на людях обычно в военном мундире европейского образца с шитьем в стиле японского традиционного узора.

В то же время некоторые японцы, познакомившись с западными обычаями, решили, что отныне о традиционной японской благовоспитанности можно забыть. Русский дипломат Григорий Де-Воллан, служивший в Японии в конце XIX века, так описывал свое путешествие на японском судне: «На пароходе несколько европейцев и целая толпа японцев, которые держат себя чрезвычайно развязно, пьют виски (whiskey), во время еды чавкают и рыгают на весь стол. Вообще надо сказать, что японец, воспитанный в старинных традициях, вежлив, деликатен и вполне культурный человек. Совсем не то с японцем, который выучился пить виски (whiskey) и считает себя уже воспринявшим европейскую цивилизацию. Он отличается грубостью, развязностью манер; придя к вам, он положит ноги на стол, считая, что это „неглиже с отвагою“ есть самый настоящий шик, и если его не остановить, то он покажет себя с самой непривлекательной стороны».

Тон бытовой вестернизации задавала высшая аристократия, которая, лишившись самурайских мечей, стремилась теперь подчеркнуть свою избранность близостью к европейской культуре. Главным центром европейской культуры стал дворец Рокумэйкан, построенный в Токио в 1883 году как место для проведения приемов и балов. Хотя Рокумэйкан должен был служить символом приобщения Японии к цивилизованному миру, светские мероприятия, проводившиеся в нем, порой производили на европейцев удручающее впечатление. Вот что писал тот же Де-Воллан об одном из японских балов: «Высокопоставленные японцы в расшитых мундирах, орденах, дамы в европейском платье, – и рядом мясник из Иокогамы с его полновесною супругою, которая у себя в Германии, вероятно, сидела за прилавком, а теперь, как представительница Европы, вращается в кругу принцев и министров. Но если на балах все-таки встречаешь многое, что вызывает улыбку, то кормление у буфета вызывает негодование. Точно это не люди хорошего общества, а какие-то дикари, которые вырывают друг у друга пищу. Тут забываются все приличия. Каждый тащит то, что может, из буфета и накладывает без разбора на тарелку кусок ветчины, майонез и бланманже – и все это пожирается с большой жадностью, точно люди не ели три дня».

«Цивилизовать Европу»

В ходе реформ Мэйдзи Страна восходящего солнца пришла к выводу, что пожинать плоды прогресса можно и не снимая кимоно.

Япония двигалась вперед семимильными шагами, хотя удавалось далеко не все из задуманного. Так, не сбылись надежды тех, кто ждал парламентской демократии. Хотя в 1889 году в стране появилась конституция, а годом позже – парламент, партии оставались послушными трону, а пресса считала своим долгом служить правительству. Планы превращения Японии в западную страну, безусловно, провалились, зато те, кто мечтал об «изгнании варваров», могли торжествовать.

Привить японцам дух предприимчивости в англосаксонском стиле тоже не получилось, и государству пришлось активно вмешиваться в сферу частного бизнеса. Одним из главных предметов японского экспорта был шелк-сырец, и поначалу торговля шелком велась на принципах свободного предпринимательства. Но частные торговцы стали отправлять в Европу некачественный продукт, и власть в 1885 году организовала гильдию шелкоторговцев, чью деятельность поставила под свой контроль.

То же произошло с экспортом чая. Как писали чиновники министерства торговли и земледелия, начиная с 1879 года «для удовлетворения все возрастающего спроса многие купцы стали продавать фальсифицированный чай. Это привело к неизбежному результату: цена на чай упала, и чаеторговцы погубили свою репутацию». Правительство вновь приняло меры – создало в 1883 году чайный синдикат, куда вошли наиболее крупные предприниматели в этой сфере.

Вместе с тем власть помогала молодому японскому бизнесу встать на ноги. Так, еще в 1872 году чиновники, побывавшие в Европе, привезли на родину новые технологии разведения шелковичного червя. Немедленно были созданы государственные лаборатории по их изучению, а многочисленные японские шелководы получили доступ к научным материалам, которые регулярно публиковались исследователями. Также при министерстве торговли и земледелия создавались опытные фермы, где разрабатывались передовые методы ведения сельского хозяйства.

Что касается промышленности, то ее пришлось налаживать с нуля. Государство неустанно строило образцовые заводы, проводило своими силами экспертизу их рентабельности, а после передавало их в частные руки за умеренную плату. Например, металлургия создавалась исключительно на казенные средства, поскольку частные предприниматели не хотели заниматься этим неизвестным им, капиталоемким и технологически сложным делом.

Под государственным контролем японская промышленность крепла год от года, промышленные товары занимали все большую долю в экспорте. Торговый оборот тоже постоянно увеличивался. Если в 1897 году он составлял ?30 млн, то через шесть лет достиг 60 млн. Однако быстрый успех нес в себе зерна будущих проблем. Во-первых, предприниматели, привыкшие к государственному покровительству, не слишком заботились о качестве товаров, что вело к снижению их конкурентоспособности. Во-вторых, правительство, развивая страну по собственному усмотрению, основывало производства, которые не были обеспечены ни сырьем, ни рынком сбыта, вроде той же металлургии. Как следствие, Японии, чтобы сохранить промышленность, пришлось со временем перейти к завоевательным войнам, которые и привели ее к краху в 1945 году.

Как бы то ни было, в конце XIX века страна чувствовала себя все более уверенно, и потому элита укреплялась во мнении, что империи давно пора переходить от обороны к наступлению. Чем больше плодов приносило японцам западничество, тем большее отторжение оно вызывало. Экономические успехи страны приводили многих к мысли, что Япония больше не нуждается в учителях и, пожалуй, сама может поучить других. В начале ХХ века один японский журнал писал: «Миссия наша – цивилизовать Европу, перестроить по-своему ее нравственные начала и ее религиозную жизнь: Европа глубоко развращена. Какой контраст представляет Япония с ее простотою, умеренностью, бескорыстием, честностью и героизмом!»

Впрочем, для начала решили цивилизовать Китай. В 1894—1895 годах Япония начала военные действия против Китая и Кореи и быстро добилась полного успеха. Успех, как это часто потом бывало в военной истории страны, был закреплен зверской резней в отбитом у китайцев Порт-Артуре. По мирному договору Япония получила от Китая остров Формоза (Тайвань) и Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, но вскоре от Ляодуна пришлось отказаться под давлением мировых держав.

Потом настал черед России, имевшей определенные виды на Корею и Ляодунский полуостров, которые Япония уже считала однажды завоеванными. Русско-японская война показала, что Япония обладает превосходными армией и военным флотом, – Россия потерпела ряд болезненных поражений. После победы над великой европейской державой Япония могла считать задачу прорыва в цивилизованный мир полностью выполненной.

Японцы больше не стыдились своей культуры и своей истории, а были скорее склонны считать себя расой господ. Впрочем, до войны за создание «сферы сопроцветания Великой Восточной Азии» было еще далеко, и император Мэйдзи до нее не дожил.

Летом 1912 года стареющий император почувствовал себя плохо и вскоре впал в кому. Тут-то и оказалось, что реформы были не столь глубоки, как многие думали.

Дворцовый этикет запрещал врачам дотрагиваться до священного императорского тела, а доктора и профессиональные медсестры, у которых не было придворных рангов, и вовсе не могли попасть во дворец, так что об уколах и даже о сколько-нибудь серьезном обследовании не могло быть и речи.

29 июля 1912 года император-реформатор скончался, оставив после себя страну, прыгнувшую из средневековья в современность.

14 story. Мария Голованивская. ДЕНЬГИ № 29 (233) от 28.07.1999

Зигмунд Фрейд. Введение в психобизнес

Кто такой психоаналитик, сегодня знает каждый и каждый знает, что его услуги – дорогое удовольствие: за 45 минут полной словесной раскрепощенности вам придется заплатить от $50 до 250 (тем не менее в Америке этим увлекается каждый седьмой, в Европе – каждый пятый). Человека, придумавшего такой заработок, зовут Зигмунд Фрейд. О ЕГО ТЕОРИЯХ ИЗВЕСТНО МНОГО. О НЕМ САМОМ – МАЛО. Он не хотел, чтобы о нем знали.

– Ненавижу этих писак! – рычал Фрейд, вертя в руках свежий экземпляр своей очередной биографии. – Тысячу раз повторял, что общественность не имеет права на мою личную жизнь! Помру – тогда пожалуйста. И Цвейг – туда же, хочет, видите ли, увековечить мою жизнь! Я ему так и написал: «Кто становится биографом, обязуется лгать, утаивать, лицемерить, приукрашивать и скрывать свое собственное недопонимание». Биографы Фрейда недоумевали: ну надо же, какая цаца. Всю жизнь беспардонно копался в чужих жизнях, а тут – на тебе!

Тогда все только и говорили, что о переизданной истории 18-летней Доры, пришедшей к Фрейду с жалобами на непрерывный кашель, хрипнувший голос и боли в руках и ногах. Полежав часок-другой на знаменитом психоаналитическом диване, Дора призналась: друг семьи пытается ее соблазнить, а родители ее жалобам не верят. Начались долгие месяцы психоанализа.

– А знаете ли вы, что такое мастурбация? – сказал ей однажды Фрейд, поблескивая очками.

Дора залилась краской.

– А что такое оральный секс и однополая любовь? Фрейд курил одну сигару за другой. За стеной дыма Дора плохо видела его лицо. Фрейд говорил быстро, эмоционально. Он подробно рассказал девушке о половых извращениях, пытаясь внушить ей, что между нервным кашлем и оральным сексом есть прямая связь. 31 декабря 1900 года пациентка сбежала от него, и Фрейд изложил результаты этого опыта в специальной статье «Фрагменты анализа истерии: Дора». Европейская общественность начала века, взахлеб предававшаяся упадничеству, зачитывалась статьей. И проявляла к личности автора недюжинный интерес.

Да кто он такой, этот венский профессор, приписавший всему человечеству самые низменные с точки зрения этого человечества инстинкты?

Кто он такой, якобы доказавший, что каждый мужчина испытывает влечение к своей матери, а каждая женщина подсознательно желает разделить ложе со своим отцом? Кто были его родители и как у него самого-то со всей этой гадостью? Давать ответы на эти вопросы Фрейд не хотел, отказывая в аудиенциях потенциальным биографам. В подвалы собственного подсознания он не желал допускать никого.

Детство психоаналитика

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в городке Фрейберге, находящемся недалеко от границы Пруссии и Польши. Пять улиц, два цирюльника, с десяток бакалейных лавок и одно похоронное бюро. Городок находился в 240 километрах от Вены, и никакие ароматы бурной столичной жизни туда не доходили. Отец Фрейда Якоб был бедным торговцем шерстью. Недавно он в третий раз женился – на девушке, годящейся ему в дочери, которая год за годом рожала ему детей. Первенцем и был Зигмунд. Новая семья Якоба располагалась в одной, правда, достаточно просторной комнате, снимаемой в доме вечно пьяного слесаря-жестянщика.

В октябре 1859 года вконец обнищавшие Фрейды пустились на поиски счастья в другие города. Обосновались сначала в Лейпциге, затем в Вене. Но и Вена материального достатка не дала. «Бедность и нищета, нищета и крайнее убожество», – так вспоминал Фрейд свое детство. А еще прилежную учебу в лицее, успехи в языках, литературе, особенно античной, философии, похвалы учителей и ненависть сверстников, доводящих черноволосого отличника с тяжелыми кудрями до слез. Из школьных лет он, очевидно, вынес неудобный для последующей жизни комплекс: нелюбовь смотреть собеседнику в глаза.

Впоследствии, как и положено бедному еврейскому юноше, он увлекся политикой и марксизмом. Его лицейский друг Генрих Браун, основавший в 1883 году вместе с Каутским и Либкхнехтом Die Neue Zeit (орган немецкой социал-демократической партии), приглашал его сотрудничать. Но Фрейд сам не знал, чего хотел. Сначала он думал о занятиях правом, потом – философией. В результате, морщась от отвращения, отправился в медицинский – типичное поприще для юноши его национальности в то время. Преподаватели относились к нему так себе. Им не нравилась его непоследовательность в увлечениях, поверхностность и ориентированность на быстрое и легкое достижение успеха.

Молодость психоаналитика

После окончания медицинского факультета Фрейд ринулся в институт физиологии, где и проработал с 1876 по 1882 год. Он получал различные стипендии и с упоением изучал половые органы угря и других подобных тварей. «Никто никогда, – кипятился Фрейд, – еще не видел яичек угря». «Это были не половые органы угря, а зачатки психоанализа», – хором говорили годы спустя его последователи-психоаналитики. В 1884 году Фрейду надоедают угри, рыбки и ракообразные и он уходит в лабораторию профессора клинической психиатрии Мейнерта, чтобы заняться изучением мозга человеческих зародышей, детей, котят и щенков. Это было увлекательно, но не прибыльно. Фрейд пописывал статейки, написал даже книгу по модной тогда теме – афазии, расстройстве речи у больных, перенесших инсульт, но – тишина. За девять последующих лет было продано всего 257 экземпляров книги. Ни денег, ни славы.

А тут еще любовь. Однажды на отдыхе он увидел 21-летнюю хрупкую, бледную, невысокую девушку очень изысканных манер – Марту Берней. Ухаживания Фрейда были своеобразными. 2 августа 1882 года, спустя несколько месяцев после знакомства, он ей пишет: «Я знаю, что ты некрасива в том смысле, как это понимают художники и скульпторы». Они ссорятся и мирятся, Фрейд устраивает яростные сцены ревности, периоды кошмара сменяются счастливыми редкими месяцами согласия, но жениться без денег он не может. В 1882 году Фрейд поступает учеником в главный госпиталь Вены и получает там через год пост ассистента. Затем ведет там же платные занятия для стажеров, но все это – сущие гроши. Полученное звание приват-доцента по невропатологии тоже кардинально не меняет его положения.

В 1884 году появляется наконец надежда разбогатеть. Фрейд привозит в Вену из Мерка малоизвестный тогда алкалоид – кокаин – и надеется первым открыть его свойства. Однако открытие совершают его друзья Кенигстен и Коллер: Фрейд уехал отдохнуть с невестой, доверив начать исследование им, а они к его приезду успевают не только начать, но и закончить его. Мир узнает сенсацию: кокаин обладает локальным обезболивающим действием. Фрейд повторяет на каждом углу: «Я не в обиде на мою невесту за упущенный счастливый случай». Однако в своей автобиографии много позже пишет: «Из-за моей помолвки я не стал знаменитым в те молодые годы». И все время сетует на бедность, медленно приходящий успех, трудности в завоевании расположения людей, сверхчувствительность, нервы, заботы.

В следующий раз Фрейд упустил свой шанс в Париже, когда ездил стажироваться к доктору Шарко – тому самому, который изобрел контрастный душ. Шарко лечил истеричек, а таких на рубеже веков было больше, чем грибов после дождя.

Женщины в едином порыве падали в обмороки, не видели, не слышали и не обоняли, хрипли, рыдали и накладывали на себя руки. Тут-то Фрейд и надеялся показать, на что он способен. Перед отъездом он пишет своей невесте: «Моя маленькая принцесса. Я приеду с деньгами. Я стану великим ученым и вернусь в Вену с большим, огромным ореолом над головой, и мы тотчас же поженимся». Но приехать с деньгами не получилось. В Париже Фрейд понюхивал кокаин, шатался по улицам, попивал абсент, возмущался внешним видом парижанок (безобразны, кривоноги, длинноносы), по ночам сочиняя глобальный труд. О своей работе в одном из писем он говорил: «Каждую ночь я занимаюсь тем, что фантазирую, обдумываю, строю догадки, останавливаясь лишь тогда, когда дохожу до полного абсурда и изнеможения».

В общем, у Фрейда с Шарко не сложилось. Темные глаза Шарко, источавшие необычайно мягкий взгляд, смотрели больше поверх головы молодого Фрейда, без стеснения делящегося со своими друзьями ставшей навязчивой к тому времени идеей: «Чем я хуже Шарко? Почему я не могу быть таким же знаменитым?» По вторникам Шарко устраивал публичные сеансы, которые Фрейда завораживали (картина с изображением такого сеанса всегда висела впоследствии в его кабинете). В зал, набитый до отказа зрителями, вводили бьющуюся в припадке истеричку, и Шарко излечивал ее гипнозом. Лечение – это театр, понял тогда Фрейд. Так и должна выглядеть клиническая практика нового образца.

Единственное, что Фрейду удалось получить у Шарко, – его произведения для перевода на немецкий. Он перевел несколько толстенных книг по гипнозу, овладеть которым так и не сумел.

Зрелость психоаналитика

Возвращение в Вену было тягостным. Рухнули все надежды. Он все же женился, влез в долги, переехал в большую квартиру на Берггассе, 19. Его доклад про истеричек, сделанный по итогам стажировки, вызвал у ученой братии глубочайшую скуку. Продолжать исследования он не мог, врачи не подпускали Фрейда к своим больным. Ему, правда, предложили было управлять невропатологической службой при больничном институте, но он отказался: должность хотя и хорошая, но почти бесплатная.

А Фрейд хотел денег. Выход один – частная практика. Он дает объявления в газеты: «Лечу нервные расстройства разного типа». Оборудует одну из комнат в своей квартире под кабинет. Клиентов пока нет. Но Фрейд уверен, что будут. Он ждет. И вот появились первые. Присланные друзьями-врачами. Как же это утомительно – часами выслушивать их жалобы! Приходят, торчат в кабинете по полдня. И непонятно, что с ними делать.

– Чего мне с ними делать, Марта, а? – недоумевает Фрейд. – У меня и практики нет. Может, учебник почитать?

Учебник – по электротерапии – принес университетский друг. Фрейд тут же втыкает электроды в несчастных пациентов. Результатов – ноль. Пробует по образу и подобию Шарко гипноз. Тоже ничего не получается. Не любит он смотреть людям в глаза – еще с тех самых лицейских пор. Потом изобретает метод концентрации, накладывает руки или палец на лоб больному и начинает давить и спрашивать: что вас беспокоит, что, что? Потом от отчаянья пробует массажи, ванны, отдых, диеты, усиленное питание. Все напрасно. Трогать пациентов руками и мучить вопросами он перестал после 1896 года, когда больная Эмма фон Н. пожаловалась, что Фрейд ей только мешает.

Техника психоаналитика

После этих неудач Фрейд одумался и попытался сделать процесс неудачного лечения комфортным хотя бы для себя. «Я не могу, когда меня рассматривают по 8 часов в день, – говорил он вечерами Марте. – И в глаза пациентам тоже смотреть не могу». Решение было найдено: пациента уложить на кушетку и сесть за его головой. Обоснование: чтобы он расслабился и ничто его не стесняло. Другое обоснование: чтобы не видел идиотских гримас доктора в ответ на бред, который он несет. Третье обоснование: чтобы тот чувствовал давящее присутствие врача. И никаких вопросов: пусть говорит, что хочет. Это и есть метод свободных ассоциаций, обнажающий подсознание. Так рождались основные нормы и догмы новой профессии. Фрейд старался подстроить практику и законы психоанализа под себя самого. О многом из этого он рассказывает 15 марта в немецком медицинском журнале, впервые употребив термин «психоанализ».

Денег пока мало, но Фрейд чувствует – дело пошло. Он много работает, пишет книги и статьи, избегает праздности, курит по 20 сигар в день (это помогает ему сосредоточиться). Его кабинет уже иной: диван с креслом у изголовья, журнальные столики с античными статуэтками, картина, изображающая сеанс Шарко, приглушенное освещение. Постепенно Фрейд додумывает и прочие детали, обеспечивающие психоаналитику комфорт. Такую, например: сеанс должен стоить дорого. «Плата за терапию, – говорит Фрейд, – должна существенно сказываться на кармане пациента, иначе терапия идет худо». В доказательство этого он еженедельно принимает одного бесплатного пациента и разводит потом руками: больной совершенно не прогрессирует (почему не прогрессируют – тема отдельная и достойная особых теорий, которые Фрейд излагал в безупречно яркой литературной форме и за которые в 1930 году получил премию Гете по литературе). В общем, за работу Фрейд брал много. Один сеанс стоил 40 крон или 1 фунт 13 шиллингов (столько тогда стоил дорогой костюм).

Постепенно Фрейд открыл и остальные основы ремесла. Например, ограничил время сеанса 45—50 минутами. Многие пациенты были готовы болтать часами, стремились задержаться подольше, но он выгонял их, объясняя, что временной прессинг – именно то, что поможет им поскорее избавиться от недуга. И, наконец, последнее и самое важное, основа основ – принцип невмешательства, отсутствия сочувствие, равнодушия к пациенту. Тоже чтобы стимулировать различные благотворные процессы. Понятно и другое: испытывать сочувствие – утомительно и неразумно, вредно для психического здоровья доктора. Практическая инструкция выглядит так: «Психоаналитик должен подолгу слушать, не выказывать реакции и только время от времени вставлять отдельные реплики. Психоаналитик не должен удовлетворять пациента своими оценками и советами».

Слава психоаналитика

Поворот к настоящей славе и большим деньгам произошел 5 марта 1902 года, когда император Франсуа-Жозеф I подписал официальный указ о присвоении Зигмунду Фрейду звания профессора-ассистента. Экзальтированная публика начала века – дамочки, попыхивающие папиросками и грезящие самоубийством, – хлынула к нему рекой. Фрейд работал по 12—14 часов в день и был вынужден призвать на помощь двух молодых сподвижников – Макса Кахане и Рудольфа Райтлера. К ним вскоре присоединились и другие. Через некоторое время Фрейд уже регулярно по средам устраивал у себя дома занятия, получившие название Психологического общества среды, а с 1908 года – Венского психоаналитического общества. Здесь собирался декадентский бомонд, заседания вели не только врачи, но и писатели, музыканты, поэты, издатели. Все разговоры о книгах Фрейда, несмотря на то что расходились они плохо (1000 экземпляров «Трех очерков по теории сексуальности» с трудом разошлись за четыре года), только увеличивали его славу. Чем больше критики говорили о непристойности, порнографии, покушении на мораль, тем дружнее декадентствующее поколение шло к нему на прием.

Показателем настоящей славы было чествование в 1922 году Лондонским университетом пяти великих гениев человечества – Филона, Мемонида, Спинозы, Фрейда и Эйнштейна. Венский дом на Берггассе, 19 наполнялся знаменитостями, запись на приемы Фрейда шла из разных стран, и он был расписан уже, кажется, на много лет вперед. Его приглашают на чтение лекций в США. Сулят $10 тыс.: по утрам – пациенты, днем – лекции. Фрейд подсчитывает свои расходы и отвечает: мало, вернусь уставшим и еще более бедным. Контракт пересматривают в его пользу.

Однако полученные такой ценой деньги и слава омрачаются тяжелой болезнью: в апреле 1923 года его оперируют по поводу рака ротовой полости. Ужасный протез и мучительные боли делают жизнь отца психоаналитиков невыносимой. Он с трудом ест и говорит. К болезни Фрейд относится стоически, много шутит, пишет статьи о Танатосе – боге смерти, выстраивает теорию о влечении человека к смерти. На этом фоне бешеная слава лишь досаждает ему. К примеру, знаменитый голливудский магнат Самюэль Голдвин предлагал Зигмунду Фрейду $100 тыс. только за то, чтобы поставить его имя в титрах фильма о знаменитых любовных историях человечества. Фрейд пишет ему гневное письмо с отказом. Та же участь постигла и немецкую компанию UFA, пожелавшую поставить фильм собственно о психоанализе. В 1928 году на европейские экраны выходит кино «Тайны души», в рекламе которого широко используется имя Фрейда. Фрейд устраивает скандал и требует компенсации.

Приход фашизма еще более омрачает его жизнь. В Берлине публично сжигаются его книги, любимая дочь Анна, пошедшая по его стопам и возглавившая Всемирное психоаналитическое общество, схвачена гестаповцами. Семья Фрейда бежит в Лондон. К тому времени состояние здоровья Фрейда стало безнадежным. И свой конец он определил сам: 23 сентября 1939 года лечащий врач Фрейда по его просьбе ввел ему смертельную дозу морфия.

15 story. Элеонора Черняева. ДЕНЬГИ № 1 (155) от 21.01.1998

Сергей Дягилев. Бессребреник серебряного века

Согласно распространенному мнению, двадцатилетнее существование Русских сезонов Дягилева – сплошной триумф, звездная дорога, вымощенная золотым кирпичом и усыпанная розами. В действительности же «величайший импресарио всех времен» ВСЮ ЖИЗНЬ ИСКАЛ ДЕНЬГИ и балансировал на грани банкротства. ОН НАЧИНАЛ БЕЗ СРЕДСТВ И УМЕР В БЕЗДЕНЕЖЬЕ.

Ровно 100 лет назад Сергей Дягилев метался в поисках средств на организацию Русских исторических концертов в Париже.

Деньги обещали дать владельцы резиновой мануфактуры. За это Дягилев обязался устроить им «чашку чая» у великого князя Владимира Александровича. Нувориши чаю выпили, но денег не дали. Пришлось по грошам занимать у друзей. Возвращать долги Дягилев, как всегда, не спешил. Бенуа слезно просил Бакста: «Добейся, дорогой, чтобы Сережа вернул мне 500 франков... все же он мастер доставать деньги...»

Иллюзионист

Дело в том, что существовал он не по средствам – его проекты были слишком дорогостоящими. Приходилось морочить голову кредиторам, обещая вернуть долги – а денег на это заведомо не было.

«Все знают, что он врет, но все загипнотизированы его твердой волей... Я думаю, что когда-нибудь Дягилев не только получит деньги от министра, но заставит его самого танцевать у себя на сцене в Париже, и он это сделает, думая, что это высочайшее повеление». Так писал в дневнике директор императорских театров Владимир Теляковский.

Непреодолимое личное обаяние, магическая сила воздействия, харизма Дягилева срабатывали безотказно. Кошельки раскрывались сами собой навстречу его красноречию. Уже самой просьбой о ссуде он осчастливливал кредиторов. И очень многие помогали ему бескорыстно, не рассчитывая на возвращение денег.

Правда, ему было свойственно не только гипнотическое обаяние, но и чрезвычайная самоуверенность. И на этом он построил свой имидж.

Приехавший летом 1890 года из Перми в Петербург сын кадрового военного Сережа Дягилев был розовощек и раздражающе жизнерадостен. Его кузен и сердечный друг Дима Философов, впоследствии известный литератор и теософ, ввел восемнадцатилетнего провинциала в круг своих приятелей – будущих «мирискусников». Новых друзей забавляли резвость и смехотворное честолюбие юного Дягилева.

Сначала он занялся музыкой. Но получив от Римского-Корсакова резкий отзыв о представленной на его суд композиции, хлопнул дверью, пробормотав: «Это будет забавная страница в моей биографии». По тогдашней интеллектуальной моде съездил к графу Толстому.

Рассудив, что лучший трамплин для карьеры – эпатаж, изменил внешность и явился обществу с седой прядью в смазанных бриллиантином волосах, с петровскими усиками (в семье культивировали легенду о том, что Петр Великий причастен к генеалогическому древу Дягилевых), в смокинге и с моноклем. Лениво-барственная манера цедить слова, прищуренный глаз. Друзья посмеивались, но он был уверен, что попал в десятку.

«Всю мою жизнь я делал все наперекор всем. Начались нападки общества на мою внешность, напыщенность, фатовство. Наконец, дошло до того, что все меня считают пролазой, развратником, коммерсантом, словом, черт знает чем. Я знаю это как пять пальцев и все-таки с тем же бриллиантовым видом вхожу в Дворянское собрание. У меня есть известная душевная наглость и привычка плевать в глаза, это не всегда легко, но почти всегда полезно», – писал Сергей Дягилев.

Чиновник

Блестяще начавшаяся государственная карьера Дягилева неожиданно завершилась полным крахом.

Обаяв княгиню Тенишеву и Савву Мамонтова, Дягилев на их деньги начал вместе с друзьями выпускать журнал «Мир искусства». Один из авторов журнала, князь Сергей Волконский, став директором Императорских театров, привлек энергичного издателя к государственной службе, сделав его чиновником по особым поручениям. Дягилев был счастлив. Вверенный ему Ежегодник императорских театров вдвое превысил смету, зато являл собой образец художественного издания. Размягченный Волконский доверил предприимчивому эстету постановку балета «Сильвия», однако вскоре, убоявшись злословия завистников, решение свое переменил.

Оскорбленный Дягилев поставил на кон все – отказался от Ежегодника. И тут известный своей податливостью Волконский вдруг заупрямился – потребовал его отставки. Дягилев ринулся за защитой на самый верх, заставив выступить в роли третейского судьи самого императора. Пять дней Петербург будоражили слухи. Затем грянул гром. С подачи Волконского Дягилев был отправлен в отставку «по третьему пункту», лишавшему отставника права поступления на государственную службу. Так выгоняли проворовавшихся шельмецов.

Николай II, узнав об этом, воскликнул: «Какие глупые законы!» Но было поздно. Будущий величайший импресарио всех времен и народов оказался вытолкнут бюрократической машиной на простор частной деятельности.

Феникс

Затем последовало несколько не просто удачных – блестящих проектов: историко-художественная выставка русских портретов (1705—1905) в Таврическом дворце Петербурга – более 6 тыс. экспонатов! Далее – Париж: 1906 год – выставка русского искусства (иконы, живопись и скульптура), 1907-й – Русские исторические концерты (симфоническая музыка и отрывки из опер), 1908-й – русская опера во всем своем великолепии.

И наконец, 1909-й, вошедший в историю как начало двадцатилетнего победного шествия русского балета. Начался он, как это часто бывало с Дягилевым, со скандала, скандалом и закончился, но посередине был триумф.

Задумывался сезон вовсе не балетным. Как и в 1908 году, Дягилев решил сделать ставку на оперы – «Садко», «Псковитянка», «Князь Игорь». Балеты шли лишь как пикантный довесок. Казалось, все было отлажено: покровительство сразу двух представителей правящей династии – великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны, расположение всесильной Матильды Кшесинской – фаворитки двух великих князей, Сергея Михайловича и Андрея Владимировича, обещание государственной субсидии в 20 тыс. рублей. Для репетиций был предоставлен императорский Эрмитажный театр, получены в аренду костюмы и декорации из театра Мариинского.

Но за три месяца до отъезда в Париж все рухнуло. Внезапно скончался Владимир Александрович, Кшесинскую не устроила второстепенная роль в «Павильоне Армиды», частную антрепризу изгнали из Эрмитажного театра, отказали в субсидиях, декорациях и костюмах. Артистов, заключивших контракты с Дягилевым, зачислили в разряд неблагонадежных. «Дорогой Ника, – писал великий князь Андрей Владимирович государю. – Твоя телеграмма (с отказом в субсидиях. – Прим. ред.) произвела страшный разгром в Дягилевской антрепризе. Завтра Борис у тебя дежурит. По всем данным, он, растроганный дягилевскими обманами, снова станет просить. Очень надеемся, что ты не поддашься на эту удочку. – это было бы потворством лишь грязному делу, марающему доброе имя покойного папа».

Пока соратники горевали на обломках великого начинания, неутомимый Дягилев действовал. Сняв для репетиций маленький театрик «Кривое зеркало», он умчался в Париж. Вернулся со щитом: его парижские подруги организовали подписку и собрали необходимые для гастролей средства, был арендован театр «Шатле», найден молодой антрепренер Астрюк, взявший на себя все парижские хлопоты. В оставшиеся два месяца программа была полностью пересмотрена: оперы отменялись в связи с нехваткой средств (осталась лишь «Псковитянка», нареченная «Иваном Грозным», и половецкий акт «Князя Игоря»), зато Фокину предстояло поставить два новых балета.

Гастроли 1909-го воспринимались как крестовый поход. Ехали не за деньгами и даже не за славой – Россия, азиатская окраина Европы, отправилась покорять художественную столицу мира. Дягилев вывез за границу 300 артистов – балет, оперу, хор и 80 человек оркестра. Среди артистов – Федор Шаляпин, Анна Павлова, Тамара Карсавина, Вацлав Нижинский. Известный своей скаредностью Шаляпин, обычно жестоко торговавшийся из-за гонораров, в сезон 1909 года заявил: «Что получу за парижские спектакли – точно не знаю, ибо мы решили, все участники спектаклей Дягилева, что при материальной неудаче не дадим его в обиду и покроем дефицит».

Лукавый Дягилев, желая обеспечить успех гастролей, еще до их открытия распахнул для своих парижских друзей двери затхлого «Шатле», буквально на глазах превращавшегося из «свинарника в бутоньерку». В пыли и сумраке разрушенного театра, в грохоте молотков и скрежете пил (плотники перестилали пол, переделывали партер в оркестровую яму, строили ложи), среди красок и гигантских холстов (декорации дописывали на месте), под треньканье рояля и вопли Фокина (балетмейстер спешно завершал дивертисмент) фланировал цвет Парижа. К генеральной репетиции наблюдатели превратились в поклонников. На открытии гастролей присутствовали Огюст Роден, Камилл Сен-Санс, Габриель Форе, Айседора Дункан, Жан-Луи Водуайе, Клод Дебюсси, Морис Равель. Аншлаги, восторги газет. Цены на билеты поднялись почти вдвое.

Недостача первого балетного сезона составила 45 тыс. франков – слишком дорого встала предгастрольная раскрутка. Эммануил Рей, директор парижского филармонического общества подал на Дягилева в суд: в течение двух месяцев он платил из своего кармана за publicite, афиши, циркуляры и проч. Дягилев выписал векселей на 9 тыс. франков и отправился в Венецию – обдумывать следующий сезон. А г-н Рей получил векселя из банка неоплаченными – на счете Дягилева не было ни гроша.

Безумец

Дягилев был полностью зависим от финансовой помощи извне, но при этом он никогда не делал уступок вкусам кредиторов – его художественная политика была совершенно самостоятельной. Из-за рискованных решений Дягилева предприятие то и дело оказывалось на грани финансового краха. В разгаре сезона он мог заказать новый балет и назначить его премьеру посередине отлаженных гастролей. Бессменный режиссер-администратор Сергей Григорьев отмечал в дневнике: «Я был в ужасе, но Дягилеву, как всегда, отказать было невозможно». Пренебрегая спектаклями-верняками, стопроцентно делавшими кассу, Дягилев менял курс так круто, что у самых радикальных его последователей захватывало дух.

«Безумие» Дягилева стоило очень дорого. На устройство Русских сезонов ежегодно приходилось изыскивать колоссальные средства, и каждый год после их завершения предприятие с трудом сводило концы с концами. Труппа не раз была на грани банкротства. Николай Рерих вспоминал, что как-то вечером в ресторане Дягилев объявил: «Вы заслужили спокойный ужин – ведь сегодня мы были совершенно разорены, и только пять минут назад я получил сведения, что нам не угрожает продажа с торгов».

Коко Шанель вспоминала: Дягилев «жил в вечном страхе, в страхе, что что-то не удастся, в страхе, что что-нибудь свалится на него, в страхе, что что-то не пойдет.» Он как-то признался Карсавиной: «Я часто не знал, что меня ждет завтра. Закончив день, я ложился в постель с чувством какого-то облегчения, словно получил отсрочку еще на одни сутки. По утрам я сам убирал постель и обращался к ней со словами: „Бедняжка ты моя, быть может, сегодня вечером я тебя уже не увижу!“». И в этих словах многое было правдой. Никому и в голову не могло прийти, что занавес не поднимается вовремя из-за явившихся в зрительный зал судебных исполнителей. Мися (Мисия) Серт, преданный друг Дягилева, не пропускавшая ни одного спектакля, однажды заплатила им перед самым спектаклем, тем самым предотвратив очередной скандал.

Но главной финансовой катастрофой стала грандиозная постановка «Спящей красавицы» в Лондоне в 1921-м. Утомленный вечной погоней за завтрашним днем, обескураженный уходом очередного хореографа и сердечного друга Леонида Мясина Дягилев придумал себе передышку. По его замыслу, в лондонском театре «Альгамбра» в течение девяти месяцев должен был идти этот блистательный спектакль Российского императорского балета. Льва Бакста уговорили писать эскизы декораций и костюмов. Игорь Стравинский переоркестровал Чайковского, добавив номера из других произведений композитора. Николай Сергеев, репетитор Мариинского театра, дотошно восстановил хореографию и мизансцены. Собрали прекрасных артистов – выметенные революцией из России, они с радостью ухватились за работу. Четыре лучшие балерины мира – Ольга Спесивцева, Вера Трефилова, Любовь Егорова и Лидия Лопухова – по очереди танцевали главную партию. На роль феи Карабос пригласили Карлотту Брианцу – итальянку, исполнявшую Аврору на премьере балета еще при Петипа.

Но любви к классическому балету Лондону хватило на два месяца – публика, привыкшая к одноактным спектаклям, с трудом выдерживала грандиозную конструкцию «Спящей». Сборы катастрофически падали. Директор театра «Альгамбра» Эдвард Столль, ссудивший деньги, запаниковал. Он потребовал выписать из Парижа костюмы и декорации Русского балета и разбавить репертуар ударными дягилевскими спектаклями. Дягилев рисковать не захотел – он не без оснований полагал, что г-н Столль собирается наложить арест на все имущество труппы, – а потому принял нестандартное решение: артистов отправил в отпуск, а сам исчез. Директору «Альгамбры» оставалось довольствоваться костюмами «Спящей».

Коко Шанель вспоминала о появлении Дягилева в Париже: «Он сбежал из Лондона, потому что не мог расплатиться с долгами. Сходил с ума, не зная, что предпринять. Я осмелилась: „Сколько вам нужно, чтобы уладить дела в Лондоне и вернуться во Францию?“ Он назвал какую-то сумму, совершенно не помню какую. Я тут же дала ему чек». Секретарь Дягилева Борис Кохно утверждал: на 200 тыс. франков золотом.

Русский балет в очередной раз был спасен, но на пять лет лишен возможности выступать в Англии.

Тиран

Дягилеву требовалось любой ценой заполучить сливки художественного рынка. И ему всегда удавалось то, что он хотел. Его дар состоял в умении чувствовать и открывать таланты, в любых сферах и формах (взять хотя бы его слугу Василия Зуйкова – это был хитрый нагловатый холуй, преданный хозяину до последнего вздоха). Дягилев понимал, как надо реализовать то или иное дарование, и абсолютно не смущался средствами достижения этой цели, а также чаяниями самого дарования.

По словам Коко Шанель, «он никому ничего не давал, никогда! Ни малейшего чувства. По отношению к танцовщикам он был беспощаден». Атанцовщики его боготворили.

Он чудовищно перегружал всех, с кем работал, – от композиторов до костюмеров. Но умел так завораживать их, что, трудясь круглосуточно, забывая о еде и сне, они были счастливы. Каждый соприкоснувшийся с Дягилевым испытывал невероятный подъем: как правило, этот период оказывался самым плодотворным в его жизни. И к каждому, с кем работал, Дягилев относился так, будто решительно все в тот момент зависело от этого человека.

Но и ревность его была нешуточна. Он говорил своей прима-балерине Тамаре Карсавиной: «Терпеть не могу твою семью, она отнимает тебя у меня. Зачем ты не вышла замуж за Фокина? Тогда бы вы оба принадлежали мне». Дягилев вил из нее веревки, принуждая дисциплинированную балерину оставить императорский Мариинский театр: «К кому ты так торопишься? К напомаженным усам Теляковского?»

Одновременно Дягилев умел внушить участникам антрепризы, что легко может заменить любого без всякого ущерба делу. Насаждал в труппе железную дисциплину, заставляя артистов работать как каторжных, хотя и селил их в хороших отелях, а для спектаклей снимал лучшие театры. Любое недовольство, просьбы о прибавке жалованья пресекал в корне, заявляя, что силой никого не держит. С Идой Рубинштейн, красавицей и светской львицей, судился на 50 тыс. франков за ее отказ выступать в трех балетах, хотя по контракту дочь банкира должна была участвовать в спектаклях бесплатно, исключительно ради славы. Адвокат Иды доказывал, что во время подписания контракта на его клиентку оказывалось давление: «В Париже было ужасно жарко, Дягилев слишком настаивал, а Ида готовилась ехать в Центральную Африку охотиться на леопардов». Приехавшими в 1921-м из голодного советского Киева молодыми танцовщиками остался недоволен и урезал им жалованье на 200 франков. Вацлаву Нижинскому, пока тот был его любовником, вообще не платил гонораров: «Зачем тебе деньги? Скажи, что тебе надо, и тут же все будет».

С чудовищной легкостью он расставался с людьми, не принимая в расчет ни дружбу, ни любовь, ни былые заслуги и услуги. Но если наступала нужда, мирился с обиженными, чего бы это не стоило. Балетмейстер Фокин, самолюбивый, желчный, ревнивый создатель репертуара первых сезонов, был изгнан через два года как «безнадежно устаревший». Что делать с балетами Фокина? «Не знаю, – отмахивался Дягилев от режиссера. – Могу продать их все оптом». Сменивший Фокина Нижинский после своей неожиданной женитьбы оказался в опале и был уволен за немотивированный отказ выйти на сцену, который в иные времена сошел бы ему с рук. Очередной сезон повис на волоске. Необходимо было вернуть Фокина. Обернув трубку носовым платком, чтобы не сразу распознали голос, Дягилев вызвал хореографа к телефону. Зловещая пауза перед разговором. Затем разговор – на пять часов по международному телефону. В результате Фокин согласился почти на все условия Дягилева.

С друзьями Дягилев обращался еще более бесцеремонно. Заказывал Льву Баксту эскизы и параллельно давал то же задание молодым французским художникам. Прогорев со «Спящей красавицей», «запамятовал», что верному Левушке не заплачено ни за декорации трехактного балета, ни за сто костюмов, сделанных за сумасшедше краткие два месяца. Процесс о «Спящей» навсегда рассорил былых соратников – Бакст умер, так и не помирившись с Дягилевым.

Последний сезон

Сезон 1929 года, 22-й сезон антрепризы, прошел в Лондоне с небывалым успехом. Прощаясь с труппой перед отпуском, Дягилев был грустен и нежен: «В первый раз за все годы я спокоен за будущее. Ангажементами мы обеспечены, контракты подписаны. Вы заслужили отдых».

Сам же поехал в Париж лечиться – он устал, его мучили диабет, фурункулы и боль в спине. Затем, несмотря на строгие запреты врачей, помчался в Германию – пестовать новое «чудо», 17-летнего композитора и пианиста Игоря Маркевича, и шарить по книжным лавкам – коллекционирование редких книг стало его последней страстью. В любимую с юных лет Венецию приехал вконец разбитым.

Болезнь сожгла его в десять дней. Мися Серт, как всегда в страшные минуты, была рядом. Дягилев угас перед рассветом 19 августа 1929 года. Когда сиделка закрыла ему глаза, «...в этой маленькой комнате отеля, где только что умер самый великий кудесник искусства, разыгралась чисто русская сцена, какую можно встретить в романах Достоевского. Смерть стала искрой, взорвавшей давно накопившуюся ненависть, которую питали друг к другу юноши, постоянно находившиеся рядом с ним. В тишине, полной подлинного драматизма, раздалось какое-то рычание: Кохно бросился на Лифаря, стоявшего на коленях по другую сторону кровати. Они катались по полу, раздирая, кусая друг друга, как звери».

Хоронили Дягилева на деньги Коко Шанель, случайно оказавшейся в то время в Венеции. Великий импресарио не оставил ничего, кроме небольших долгов и любовно собранной коллекции книжных раритетов.

16 story. Евгений Сирин, Анна Шестопалова. ДЕНЬГИ № 9 (19) от 08.03.1995

Коко Шанель. Великая Mademoiselle: XX век в шляпках и без корсета

Габриэль Шанель научила женщин носить мужские пиджаки, брюки, купальные костюмы и плиссированные юбки. Она ПРЕВРАТИЛА МОДУ В ОСОБЫЙ РАЗДЕЛ ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ, сделав на этом состояние. Ее всю жизнь преследовал СТРАХ РАЗОРЕНИЯ. Совершенно беспричинный. Ее благополучию никогда и ничто не угрожало: у Шанель не было конкурентов.

Co Co Ri Co

Прадед Коко – Жозеф Шанель – был кабатчиком. Свое заведение в Понтейль он назвал Le Chanel. Его сын, унаследовавший питейное заведение, был крайне бойким малым и ловко обольстил девицу из почтенной протестантской семьи. Говорили, что Габриэль была вылитой копией бабки. От деда же унаследовала редкое своенравие и зажигательный темперамент.

Она появилась на свет 20 августа 1883 года в больнице для бедных провинциального французского городка, а в двенадцать лет лишилась матери. Отец отдал ее и сестер в монастырь, навсегда исчезнув из ее жизни. Ей пришлось рассказывать всякий раз новые легенды о происхождении отца и рассчитывать только на собственные силы.

Стартовал новый век. Габриэль – восемнадцать. В Мулене ее, как нищую сироту, определили в школу швей. Она должна была одеваться по-особому и сидеть отдельно от девиц, которые имели возможность платить за обучение. Психоаналитик Клод Делей-Тубиана, близко знавший ее в конце жизни, поставил диагноз: в отместку за это унижение она всю жизнь стремилась одеть женщин в униформу. В роскошную униформу, добавим мы.

В городе был расквартирован французский гарнизон – это значит, что город переполнен молодыми людьми в эффектных мундирах. В ней проснулась кокетка. Если не кокотка. Кавалерийский полк удочерил белошвейку.

В кафе-шантане Rotonde, излюбленном месте гарнизона, Габриэль дебютировала на сцене. Песенки «Ну, кто же видел Коко в Трокадеро» (про песика, которого потеряли) и Co Co Ri Co (Кукареку) сделали ее маленькой местной знаменитостью.

Бравая публика рукоплещет, ее называют «наша малышка Коко».

Ей трудно соперничать с роскошными томными дивами belle epoque – с осиными талиями и пышными формами, с трудом удерживаемыми корсетом. Коко – худышка. Но Коко – бесенок. В ней есть задор, здоровое коварство и намеренно подчеркнутый экстравагантный шарм. Она стремится походить на Иветт Жильбер и старательно копирует ее позы. Только великая Иветт солирует в Мулен-Руж, а малышка Коко – в провинциальном Мулене.

Голос же у малышки отнюдь не благозвучный. Зато она умеет шить себе сценические костюмы и использовать мужчин.

Тысяча и одна ночь

Коко обладала своего рода талантом, или, если угодно, манией: с настырностью сироты и гения она выжимала своих любовников как лимон. Их влияние, деньги, связи, известность она с редкостным упорством использовала как ступени на пути к собственной славе. Когда брать было больше нечего, Коко возлюбленного меняла.

Богатый инфантерист Этьен Бальсан дал ей денег и помог покинуть Мулен в поисках более соблазнительного певческого ангажемента.

В 1908 году она поменяла Бальсана на его приятеля Артура Капеля по прозвищу Бой, уверенного, что большая будущность ожидает Коко-модистку, а не Коко-певичку. Шанель раскрутила его на значительные суммы и открыла модные магазины в Париже, Довиле и Биаррице, которые принесли ей первый сногсшибательный успех.

Баронесса Диана де Ротшильд поссорилась со знаменитым модельером Полем Пуаре и с той поры шила только у Шанель.

Она перезнакомилась со всей интернациональной богемой, традиционно предпочитавшей Францию, заводя недолгие романы то со счастливо женатым отцом четверых детей Стравинским, то с драматургом Генри Бернстайном. Но, в общем-то, Коко предпочитала иметь дело с аристократией. Великий князь Дмитрий Романов был младше ее на 11 лет, не имел ни гроша за душой и весьма охотно позволял женщинам брать себя на содержание. По одной из версий, давняя подруга Шанель уступила ей Дмитрия, так как тот ей чересчур дорого обходился. Шанель получила бесплатную рекламу в аристократических кругах. А царственные родственницы князя к тому же, оказывали массу неоценимых услуг в ее мастерских – вплоть до вышивания гладью.

Появившись в жизни сказочно богатого герцога Вестминстерского между его вторым и третьим браком, Коко сильно осложнила жизнь герцогской обслуги: курьеры метались между Лондоном и Парижем, доставляя Коко свежесрезанные в теплицах Eaton Hall фрукты и цветы. Коко мечтала женить герцога на себе. Тот, однако, справедливо полагал, что одевать королевскую семью и принадлежать к ней суть две очень разные вещи.

Провал брачной аферы она сопроводила лишь одной, зато весьма эффектной фразой: «Герцогинь Вестминстерских много, а Коко Шанель – одна».

Увы, она принадлежала к типу женщин, «на которых не женятся», и, кажется, по-деревенски переживала это.

Кроме денег, связей и положения в обществе, Коко заимствовала у своих возлюбленных... гардероб. Сначала для себя, позже – для своих коллекций. Коко превращала рубашки и свитера своих любовников в женские платья, вызывая в памяти героинь Шекспира, которые переодеваются пажами, чтобы без помех подслушивать мужские разговоры.

У Бальсана она позаимствовала фасон простого спортивного пальто и галстук. Совместная жизнь с Дмитрием Романовым привила ей вкус к вышивкам, драгоценным камням и мехам в отделке и породила несколько коллекций со стилизованными русскими мотивами. Англизированный стиль Капеля и герцога Вестминстерского натолкнул ее на идею использовать элементы традиционного английского мужского костюма.

Неистребимая привычка Коко – в поисках идей перебирать содержимое мужских платяных шкафов – создала то, что на протяжении десятилетий и называлось, собственно, стилем Шанель.

Опасные связи

Шанель владела домом haute couture, текстильной фабрикой, производившей ткани для ее моделей, и ювелирным магазином. Ее фирма насчитывала 4000 служащих и продавала по всему миру 28 000 платьев ежегодно. В паспорте она обозначала свою профессию так: «деловая женщина».

Перестав быть молодой, она осталась эффектной и эгоцентричной. Она едва обратила внимание на то, что в Европе началась катастрофа – 1939 год. Правда, ей самой, пусть и по чистой случайности, бояться было нечего – еще до войны она начала последний и самый непредусмотрительный в своей жизни роман, обзаведясь немецким поклонником. Ханс Гюнтер фон Динклаге, по прозвищу «Воробей», был, разумеется, аристократом, дипломатом и завсегдатаем парижских салонов. К несчастью, он оказался еще и высокопоставленным немецким шпионом, выбиравшим себе любовниц, чьи поместья позволяли беспрепятственно любоваться французским военным флотом.

В оккупированном Париже Шанель, разумеется, ничего не угрожало. Но чем хуже шли дела немцев на фронте, тем более отчаянным становилось положение Коко – обвинение в пособничестве оккупантам могло стоить не только карьеры. Она решила явиться миру Жанной д'Арк, спасти себя, любовника, весь свет, и организовала величественное и смехотворное предприятие, став тайной посредницей между Лондоном и Берлином в сепаратных переговорах. Ей удалось беспрепятственно воспользоваться своим знакомством с Черчиллем. Его нездоровье сорвало переговоры, но вся затея спасла если не карьеру Шанель, то хотя бы ее жизнь и состояние.

После войны ее арестовали, а затем разрешили тихо исчезнуть вместе с возлюбленным и банковскими счетами в Швейцарии. Позволить ей давать показания перед трибуналом было слишком рискованно – сепаратные переговоры с немцами не принадлежали к поощряемым методам дипломатии. Шанель отвергла обвинения в связи с нацистом, раздраженно и вполне резонно заявив следователю, что «женщина, найдя любовника в шестьдесят лет, не сует нос в его паспорт».

В иные времена в Париже остроумной фразы хватило бы для оправдания. Но после оккупации французы решительно потеряли всякое чувство юмора. Многие всерьез полагали, что она работала на гестапо. Зато американцы плевать хотели на подмоченные европейские репутации и бодро выстраивались в километровые очереди за «Шанель №5». Как бы то ни было, она растворилась в Швейцарии, исчезнув почти на целое десятилетие. В общей сложности «Дом Шанель» стоял закрытым пятнадцать лет – с 1939 по 1954 год.

Mademoiselle против new look и belle epoqtje

В Швейцарии она поколачивала опостылевшего любовника, постепенно превращалась в старуху и платила отступные одиозному Вальтеру Шелленбергу. Тот получил в Нюрнберге всего шесть лет тюрьмы и успешно шантажировал Шанель, грозя предать ее роль в сепаратных переговорах с его ведомством огласке.

Ей разрешали бывать и в Европе, и в Америке. Вероятно, она могла бы вернуться во Францию. Но злые языки утверждали, что налоговый климат Швейцарии полезнее для ее здоровья. Она предпочитала изредка навещать Париж и злословить о современных модельерах. Ее отсутствие позволяло им царить безмятежно.

«Забавно, что женщины носят туалеты, созданные мужчиной, который никогда не знал женщин, не спал с ними и мечтает лишь быть одной из них...» – Шанель о Диоре, 1947 год.

Она не нуждалась: проценты от продажи «Шанель №5» поступали исправно. Однако ее мучил страх разорения. Карл Лагерфельд утверждал, что Шанель всегда носила в сумочке 10 тыс. франков, на случай финансовой катастрофы.

Она создала в Лихтенштейне фонд помощи бедствующим артистам. Бедствующие артисты в глаза не видели сумм, которые она якобы туда переводила. Зато она не платила налогов.

В 1953 году объем продажи духов в Америке сократился до $350 тыс. Коко всполошилась, решив, что ей грозит нищета. Она посоветовалась с друзьями и приняла два решения.

Во– первых, продала «Дом Шанель» компании Wertheimer. В обмен на это компания сохранила за ней проценты от продажи духов и обязалась пожизненно оплачивать абсолютно все ее деловые и личные расходы – вплоть до почтовых марок. Во-вторых, приняла решение вернуться в Париж.

Возвращение низложенной королевы повергло парижский мир моды на грань истерики. В отсутствие Шанель круто пошли вверх Диор, Баленсиага, Живанши, Фат. В моду вошли изысканные, сложные туалеты New Look – естественная реакция на аскетизм военного времени. Европа жаждала праздника, стремительно возвращаясь к женственности образца belle epoque.

Главный редактор Vogue Мишель де Бруноф не мог слышать самого имени Шанель – его сын был убит нацистами.

5 февраля 1954 года публика заняла свои места в демонстрационном зале Шанель на улице Камбон, 31. Негодующие ждали скандального провала, немногие доброжелатели не менее скандального триумфа. И тех и других постигло тяжелое разочарование. Коллекция произвела впечатление чего-то безнадежно устаревшего. Платья выглядели не просто аскетично, в них было что-то от школьной формы.

В конце показа раздались жидкие аплодисменты. Разумеется, коллекция представляла собой полную противоположность моде пятидесятых годов. Зато концентрированно выражала то, во что Шанель верила всю жизнь.

Сказать, что она создала женский тип ХХ века, – значит безбожно преувеличить ее заслуги.

Сказать, что она его только обслуживала, означало бы так же безбожно их преуменьшить. Шанель одевала женщин, которые ездят в такси, занимаются спортом, ходят на службу, светские приемы и обходятся без помощи горничной. Женщин в костюме Шанель, без корсета, с короткой стрижкой. Такой, в первую очередь, была она сама. Коко ввела в свой собственный, а затем во всеобщий дамский обиход большую часть мужского гардероба. Пиджаки, прямые спортивные пальто, накладные плечи, мужские шляпы и свитера, дополненные бижутерией, жакеты и брюки.

Она использовала традиционно «мужской» твид для женских костюмов, шила из трикотажной ткани, которую до того считали пригодной лишь для нижнего белья. Она изобрела женские купальники, вызвала этим грандиозный скандал и благополучно превратила его в триумф.

Она не ценила мужеподобных женщин, которых расплодила эра эмансипации, феминизма и борьбы за равноправие. В особенности равноправие оставляло ее безразличной. Тип женщины-мальчика, ее собственный тип, был вызывающе женственным, на грани провокации.

Отказавшись от традиционного стиля модного показа, она жестко дрессировала боготворивших ее манекенщиц. В пятидесятые годы было принято гарцевать на помосте, кокетливо вихлять бедрами и прилагать все усилия, чтобы выглядеть соблазнительно. Прямые бесстрастные девушки «от Шанель» вылетали на подиум, словно эскадрон амазонок, и как вкопанные останавливались напротив покупателей, давая возможность рассмотреть модель и даже пощупать ткань. Они источали прочувствованное мужененавистничество и шарм продажной, но неслыханно дорогой красоты.

«Chanel №5» недаром стали самым легендарным и выгодным из ее созданий. Вместо традиционных, легко узнаваемых цветочных запахов – сухой искусственный аромат, состоящий из восьмидесяти ингредиентов. В простом геометрическом флаконе, напоминающем по форме мужскую дорожную фляжку. Она не создала ничего более символичного.

Продажа «Chanel №5» приносила ей большую часть годового дохода. В год ее смерти, в 1972-м, он достиг $160 млн. Коко была просто не в состоянии создать вещь, которая не приносит прибыли. Она не терпела поражений и уж в любом случае умела взять реванш.

Тогда, в 1954 году, пресса отыгралась на неудаче, называя Коко ведьмой, предательницей, расфуфыренной мартышкой. Шанель была не из пугливых. Вернувшись в Париж, она не собиралась покидать его из-за какого-то там провала.

Через два года все вокруг носили Шанель – настоящую или поддельную. С тех пор она никогда больше не выходила из моды.

17 story. Ангелина Сирина. ДЕНЬГИ № 40 (50) от 11.10.1995

Дейл Карнеги. Скажите «cheese»

Дейл Карнеги был некрасив, неостроумен, обладал медвежьими манерами фермера и тяжелым южным акцентом. У Карнеги был ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫДАЮЩИЙСЯ ТАЛАНТ, который сделал его миллионером в разгар экономического кризиса. ОН ПРОДАВАЛ ДРУГИМ ТО, ЧЕГО НЕ ХВАТАЛО ЕМУ САМОМУ.

Детство, отрочество и юность Дейла Карнеги можно считать образцом для любого миллионера.

Фермерская семья жила в строгом благочестии и беспросветной нищете. Отец-фермер не пил, не курил, работал с утра до утра. Но увы! Обладал безошибочным нюхом на убытки. Он всегда умудрялся развести породу скота, на которую не было спроса. И засадить свои поля именно теми злаками, которые падали в цене. В год семейство иногда зарабатывало около $20. Что даже в конце девятнадцатого века никак не могло считаться доходом.

Ночами Дейл следил за новорожденными поросятами, которые, в отличие от него, не имели права простудиться. Латынь осталась безнадежно недоученной.

Говорил Карнеги, почти заикаясь от неуверенности. Рассказы о городах, где живет целых 5 тыс. человек, казались ему недопустимым преувеличением. Очень хотелось настоящего богатства. С большой буквы. Такого, чтобы можно было купить собственные башмаки. И еще галстук.

Купите бублики!

В 1908– м Дейлу исполнилось двадцать и он был вечно бледен от недоедания. Попытка закончить колледж в провинциальном городке провалилась – все из-за той же латыни. Он колебался между двумя равно непривлекательными возможностями – отправиться миссионером в какую-нибудь отдаленную страну или начать торговлю вразнос.

Америка в самом разгаре индустриального бума торговала всем. Производители пишущих машинок, чулок, книг, мочалок, автомобилей нанимали таких, как он, бледных от недоедания молодых людей тысячами. Зарабатывали молодые люди исключительно на комиссионных. Так что риска не было ни малейшего.

Взявшись распространять сборники полезных советов, Карнеги продал за несколько недель один экземпляр. Что подозрительно напоминало экономические успехи его собственного отца.

Перспективы выглядели паршиво. Денег не было ни цента. Уверенность в себе равнялась нулю. Деньгами на дорогу Дейл не располагал, так что ему было сравнительно безразлично, куда отправиться. Вместо того, чтобы вернуться пасти свиней на отцовскую ферму, он уехал на пятьсот миль в другую сторону. В Омаху, на Дикий Запад. Где ему повезло – быстро и безоговорочно – первый раз в жизни. Через час после приезда он получил работу с заработком $17 в неделю.

Фирме Armour & Company в Омахе срочно требовались торговые агенты для оптовой продажи колбас, бифштексов, масла и сала. Карнеги разъезжал от одной деревенской лавки к другой и буквально обрушивался на хозяев с красочными описаниями гастрономических чудес от Armour & Company. Так как в случае неудачи ему самому пришлось бы воздерживаться не только от бифштексов, но и от хлеба, описания выходили особенно убедительными.

Он присаживался на ступеньки или на лавочку, доверительно брал хозяина под локоть, заглядывал ему в глаза и начинал: «Знаете, почему вы обязательно должны стать клиентом Armour? Сейчас я вам объясню...» – и заходился в неспешном и очевидно бесконечном монологе.

То ли речь его во славу сала была убедительна, то ли он просто заговаривал собеседника до полуобморока, но, так или иначе, количество подписанных им контрактов позволило ему скопить целых $500. Казалось бы, здесь и начинается, собственно, биография миллионера. Armour & Company предложила ему пост менеджера. Но вместо того, чтобы согласиться, он потратил все сбережения на дорогу до Нью-Йорка и на платный экзамен в Академию театрального искусства. Откуда он вообще узнал о существовании такового искусства – тайна.

Через пару лет он был безработным актером. Таким образом, в двадцать четыре года у Дейла Карнеги по-прежнему не было решительно ничего. Ни денег, ни успеха, ни друзей, ни семьи, ни выдающихся способностей.

Дальнейшее отчасти напоминает театр абсурда, зародившийся, как известно, примерно в это же время. Дейл Карнеги отправился учить своих соотечественников тому, чего не умел сам.

Открытие Америки

Он без труда получил место лектора в нью-йоркской вечерней школе для взрослых. И объявил набор на курсы ораторского мастерства. Кроме овладения искусством красиво говорить, он обещал своим слушателям успех в бизнесе, безоблачную семейную жизнь и укрепление дружеских связей. Короче, все то, в чем сам Карнеги так отчаянно нуждался.

Простота, с которой он разработал свою педагогическую технику, была неотразима. Карнеги твердо верил в то, что сам является идеальным среднестатистическим американцем. Поэтому, сев за письменный стол, набросал подробную программу, в которой честно перечислил все, чего ему лично не хватало для успеха, богатства и счастья.

Генри Форд разложил сложный технический процесс создания автомобиля на тысячу элементарных движений у конвейера. Дейл Карнеги разложил загадочный механизм успеха на тысячи несложных действий. Он создал конвейер, в конце которого, как готовый автомобиль, возникали счастье, богатство, семья, душевный покой. Доступные каждому.

Он прочесывал горы литературы в поисках однозначных бытовых рецептов. От Библии до биографий выдающихся людей – все шло в дело. Выходя к своей вечерней аудитории, он вещал убежденно и примитивно, как ветхозаветный пророк. Тупая простота его заповедей вдохновляла. Смесь самой неподдельной искренности и первобытного цинизма за двадцать лет превратили его в самого преуспевшего проповедника текущего столетия. Он учил своих слушателей всегда улыбаться, внимательно выслушивать все, что говорит собеседник, и проявлять неподдельный интерес, к тому, что их вовсе не интересовало. Он объяснял начальникам, как добиваться расположения подчиненных, а подчиненным – как выпрашивать прибавку к жалованию. Он учил успешно продавать и дешево покупать. Он объяснял женщинам, как правильно добиваться расположения мужчин, а мужчинам – как с наименьшими потерями выносить скверный характер женщин.

Как провинциальный фотограф, добивающийся от клиента приятной улыбки («Скажите „cheese“!»), Карнеги преподавал своим слушателям нормы корректного поведения и гарантировал успех. Его обещания сбывались. Секретарши улыбались шефам, шефы осведомлялись о самочувствии секретарш. Прибавки к жалованью исправно следовали одна за другой, торговые сделки заключались без сучка и задоринки.

Сам Карнеги оставался до поры до времени лучшим собственным учеником. Во всяком случае, в том, что касается успеха. Он по-прежнему был просто одним из множества лекторов в вечерней школе. Но его преподавательский доход вскоре достиг $500 в неделю. Он уже мог позволить себе небольшой собственный дом в Нью-Йорке и длительные путешествия по Европе.

К середине двадцатых годов скромные вечерние курсы Кар-неги превратились в общенациональную моду. Ему пришлось собрать своих бывших студентов и срочно превратить их в лекторов.

С самим же Карнеги произошел конфуз, который послужил бы образцовым примером для его собственной педагогической практики. Карнеги женился.

Писатель

Лолита Бокер утверждала, что происходит из старинного графского рода. Первыми ее словами после церемонии венчания были: «Ты не забыл дать привратнику на чай?» Луиза буквально выходила из себя от простонародных манер супруга и успешно превращала домашнюю жизнь в многосерийный скандал. В паузах между сериями Карнеги писал книгу, в которой присутствовали, в частности, «Семь правил для счастливого брака».

Трудно сказать, пытался ли он воспользоваться собственными советами: «Не ворчите» и «Прочтите хороший справочник о сексуальной жизни в браке». Если и пытался, то безуспешно. Через десять лет книга была готова, а его терпение – на исходе.

Разводиться пришлось тайно. Рукопись называлась «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Просочись известие о разводе автора в прессу, на тираже можно было бы ставить крест. Книга вышла в издательстве Simon & Shuster в 1932 году. Поначалу тиражом 5 тыс. Допечатывать еще 5 тыс. пришлось уже через неделю.

Америка переживала свой главный экономический кризис и, как всегда, срочно нуждалась в доходчивой формуле успеха. Количество безработных, по самым скромным подсчетам, подскочило до 3 млн. Восемьдесят две походные кухни в Нью-Йорке ежедневно раздавали 85 тыс. мисок с бесплатной едой.

За первый год Карнеги, которому причиталось 25 % от продаж, получил $150 тыс. На которые в Нью-Йорке в то время можно было приобрести десятка полтора домов. К 1937 году было продано 250 тыс. экземпляров. Книга стояла в списке первых десяти национальных бестселлеров. В котором, заметим вскользь, она остается и по сей день.

Из лектора вечерней школы Карнеги превратился в хозяина предприятия, приносившего несколько миллионов в год. К концу сороковых в каждом американском штате работал хотя бы один филиал института Карнеги. Менеджеры средней руки, секретарши, домохозяйки и адвокаты спешно приобретали практические навыки обращения со своими ближними. Отныне, если один бизнесмен назначал свидание другому бизнесмену, это была встреча одного последователя Дейла Карнеги с другим. Оба знали, как правильно вести себя в любой ситуации. Сам Карнеги почти удалился от дел и вел жизнь, которую считал идеальной: жизнь среднестатистического американца.

Он немного читал, много дышал свежим воздухом, с упоением высаживал в огороде цветочные луковицы и играл с детьми. И наслаждался вторым браком, который по счастливой случайности оказался удачнее первого. Что и понятно: вторая жена Карнеги была прилежной слушательницей его курсов.

Его смерть в 1955 году осталась почти незамеченной. Никому уже не приходило в голову, что Дейл Карнеги – реальное лицо. По мнению большинства, за этим именем скрывался хорошо организованный институт профессиональных психологов, менеджеров и философов. Впрочем, за сорок лет, прошедших со дня его смерти, так оно и произошло.

18 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ №50 (303) от 20.12.2000

Агата Кристи. Первая леди детектива

7 декабря 2000 года к небольшому театру St. Martin's в лондонском Вест-Энде было приковано внимание всей Великобритании. Сотни журналистов и тысячи зевак толпились перед зданием театра. Попасть внутрь смогли только те, кто купил билет за месяц или получил приглашение от дирекции. Все ждали МИРОВОГО РЕКОРДА – и он состоялся. В ДВАДЦАТИТЫСЯЧНЫЙ РАЗ БЫЛА СЫГРАНА ПЬЕСА «МЫШЕЛОВКА», написанная полвека назад Агатой Кристи. И это лишь один из принадлежащих английской писательнице многочисленных рекордов.

Признанная королева детектива, давшая миру двух гениальных сыщиков – Эркюля Пуаро и мисс Марпл, способных разгадать загадку самого запутанного преступления, добилась невероятного. Достаточно сказать, что общий тираж ее книг превысил 1 млрд экземпляров на английском языке (больше издавались только Библия и Шекспир) и примерно столько же издано на ста с лишним языках народов мира.

Стоит вдуматься в эти цифры. Рекорды рекордам рознь. Можно забросить в корзину тысячи мячей, продать миллионы дисков, заставить сотни миллионов человек пустить слезу или вздрогнуть от ужаса – последнее массовая литература и особенно кино научились делать с блеском. Но побудить еще большее (на порядок) число людей на протяжении почти восьми десятилетий разгадывать интеллектуальные загадки, размышлять, сопоставлять, оттачивая логику и наблюдательность, словом, заставить работать «маленькие серые клеточки», как говаривал Пуаро, – это что-то невероятное.

В 2000 году мир отметил и другую круглую дату, связанную с Агатой Кристи. 80 лет назад вышел ее первый роман, и в нем как раз дебютировал великий сыщик.

О пользе домашнего образования

Родилась Агата Мэри Кларисса Миллер в 1890 году в приморском городе-курорте Торкуэй на юге Англии. Место это необычное и менее всего ассоциируется с привычным образом туманного Альбиона: пальмы, цветочные клумбы на набережной, песчаные пляжи, купальщики – словом, английская Ривьера.

И детство будущей писательницы было не таким, как можно себе представить. Она не оканчивала ни школы, ни колледжа, а получила, как сообщается в справочниках, «домашнее образование». «У меня, – вспоминала Кристи, – было абсолютно счастливое детство – мало уроков, зато масса свободного времени, чтобы бродить по дому и саду». К литературному труду ее приобщила мать: перед тем как отправить дочь спать, Кларисса Миллер заставляла маленькую Агату придумывать и записывать какую-нибудь короткую и, главное, увлекательную историю. По одной на вечер. Немудрено, что Агата с малолетства привыкла к сочинительству.

В 24 года она вышла замуж за храбреца-авиатора, капитана королевских ВВС Арчибальда Кристи. Спустя пять лет у них родилась дочь Розалинда.

Когда началась первая мировая война, Агата Кристи добровольно пошла работать санитаркой-сиделкой в госпиталь Красного Креста, разместившийся в ее родном Торкуэе. Во время долгих ночных дежурств она, чтобы не заснуть, начала сочинять длинную детективную историю, которая затем вылилась в первый опубликованный роман – «Загадочное дело в Стайлсе». В нем впервые появился эксцентричный бельгиец Эркюль Пуаро.

Правда, публикации пришлось подождать несколько лет.

После окончания войны Кристи предлагала рукопись в разные издательства, но везде получала отказ (потом «отказчики», вероятно, локти кусали от досады: так промахнуться!). И только в 1920 году из издательства John Lane пришел положительный ответ – вместе с контрактом и официальным предложением написать еще что-нибудь в том же духе.

До 1926 года Кристи опубликовала множество рассказов, пьес, романов, пробуя себя в разных жанрах: детективе, дамском любовном романе, мистической фантастике, шпионском триллере. Не все они были удачны, но уже в 1925-м вышел ее первый признанный шедевр – роман «Убийство Роджера Акройда», в котором также действовал Пуаро.

Эта была первая книга Кристи, опубликованная крупнейшим лондонским издательством Collins. После оглушительного успеха романа руководство издательства решило не рисковать и закупило писательницу на корню (это называется «пожизненный контракт»). И не прогадало: взаимовыгодное сотрудничество продолжалось полвека и было прервано только смертью Кристи.

Тогда же, в 1926 году, в детектив неожиданно превратилась ее собственная жизнь. Да такой, что распутывала его вся читающая Англия! Самое поразительное в том, что разгадка не найдена по сей день.

Кристи, которую они потеряли

К тому времени семейная жизнь Агаты Кристи дала трещину. Муж увлекся молодой машинисткой, и в один прекрасный день он заявил, что уходит к ней навсегда и просит у супруги развода. С Агатой случился нервный припадок, и вечером того же дня – 3 декабря 1926 года – она вышла из дому с несколькими фунтами стерлингов в сумочке, села в свой автомобиль и исчезла.

На следующее утро машину нашли брошенной на обочине в пяти милях от дома. Полиция объявила розыск – и началось.

Кристи была уже популярной писательницей. И когда утром 4 декабря газеты вышли с шапками «Кристи пропала!», англичане оказались вовлечены в общенациональную истерию под названием «поиски Кристи».

В ту пору легко можно было сделать стремительную журналистскую карьеру. Любое интервью с полицейскими, проводящими расследование «дела Кристи», любая крупица новой информации о ней незамедлительно отправлялись на первые полосы. Газеты гадали, найдут ли писательницу живой и здоровой – или только ее труп. Тому, кто первым обнаружит живую миссис Кристи, The Daily News посулила немалые деньги. Версии выдвигались разнообразные: похищение с целью выкупа, убийство, самоубийство, а также шпионские разборки и вмешательство потусторонних сил.

На ноги была поднята полиция четырех графств. Из столичного Скотланд-Ярда прислали лучших детективов. И тысячи энтузиастов целыми днями помогали полицейским прочесывать леса, пустыри, водоемы. Можно было подумать, что пропал по меньшей мере член королевской семьи.

А спустя 11 дней все благополучно разрешилось. Писательницу нашли целой и невредимой в Харрогейте (графство Йоркшир). В курортном отеле под названием Hydro.

Но тут возникла новая загадка. Оказалось, что сама Агата Кристи абсолютно ничего не помнила: ни как она там очутилась, ни что с ней происходило все это время. Более того, она проживала в отеле под именем Терезы Ниль, часто ездила в город за покупками, играла в бильярд, танцевала и при этом рассказывала всем, что прибыла из Южной Африки. Только спустя неделю управляющий (кстати сказать, большой поклонник творчества Кристи) сопоставил некоторые факты, обратил внимание на фотографии в газетах и вызвал полицию.

Агату Кристи обследовали врачи, но их заключение о временной потере памяти (амнезии) вследствие нервного перевозбуждения было каким-то неопределенным и только подлило масла в огонь. Публика не верила!

Психологи и психиатры, занимавшиеся «делом Кристи», объясняли потом, что массовый психоз среди публики вызвала подсознательная подмена образов в умах читающей и пишущей братии. Имя Кристи прочно ассоциировалось с самыми изощренными и запутанными преступлениями, и, когда она исчезла, никто не мог поверить, что причина может быть вполне бытовой, банальной.

Так что же это было: мистика, чертовщина, редкий случай амнезии или, говоря современными словами, одна из первых блестяще проведенных PR-акций?

В пользу последнего предположения говорит то, что тиражи Агаты Кристи после ее сенсационного исчезновения взлетели вверх. Ее книжек в Англии не читали тогда разве что младенцы и неграмотные. Из стана раздосадованных и одураченных даже послышались грозные призывы «наказать» писательницу солидным штрафом за мистификацию. Правда, эти поползновения быстро сошли на нет – романами Кристи зачитывались все, в том числе полицейские из Скотланд-Ярда, потратившие, как оказалось, время и деньги напрасно.

Существовало и более простое объяснение. История с исчезновением могла быть всего лишь изощренной, хотя вряд ли осознанной, местью оскорбленной супруги. В конце концов, Арчибальду Кристи полиция тоже изрядно попортила нервы: его ведь подозревали в убийстве жены!

До конца жизни Агата Кристи так и не приоткрыла покрова тайны над самым знаменитым из своих «дел», предоставив возможность ломать над ним голову многочисленным почитателям. Ей это было не впервой.

Кристианская библиотека

Всего Агата Кристи написала 66 детективных романов, более 100 рассказов, составивших 45 сборников, 15 пьес, шесть любовных романов (под псевдонимом Мэри Уэстмакотт) плюс еще пять книг: автобиографию, поэтические сборники и прочее.

Итого 137 томов полного собрания сочинений за 54 года литературной деятельности. То есть в среднем по две с половиной книги в год.

Двадцатый век знавал и более продуктивных авторов, но кто сегодня помнит тех поденщиков-многостаночников? А имя Кристи знакомо во всем мире настолько, что знаменитый «одноименный» аукционный дом в Лондоне многие читатели искренне считают ее собственностью! И, безусловно, ее лучшие романы – уже упоминавшееся «Убийство Роджера Акройда», а еще «Убийство в „Восточном экспрессе“» (1934), «Смерть на Ниле» (1937), «Зло под солнцем» (1941), «Объявленное убийство» (1950) и многие другие – навсегда останутся вершинами детективной литературы.

Чуть более половины из них посвящено Эркюлю Пуаро, отставному бельгийскому полицейскому, занятому частным сыском в Лондоне. Появившись впервые на страницах дебютного романа Кристи, Пуаро стал главным героем еще тридцати двух. Самой писательнице этот франт с ухоженными усиками, самовлюбленный эгоист и патологический чистюля, видимо, надоел еще в 1950-е годы, когда она окончательно решила с ним расстаться. Однако, написав тогда же роман «Занавес» (с подзаголовком «Последнее дело Пуаро»), в котором великий детектив умирает в возрасте примерно 85 лет, Кристи обязала издательство опубликовать книгу только в 1975 году.

Другая популярнейшая героиня Кристи – въедливая и любопытная старая дева мисс Марпл, чьи способности распутывать преступления не уступают талантам Пуаро (многие считают, что по сравнению с проницательной бабулей бельгиец вообще может отдыхать), – впервые появилась на страницах романа «Убийство в доме викария» (1930). А в последний раз – в «Убийстве во сне».

И это «последнее дело мисс Марпл», согласно указанию Кристи, должно было появиться не раньше опять же 1975 года (книга вышла спустя год после смерти писательницы). Всего же мисс Марпл занята в 12 романах и нескольких десятках рассказов.

Кстати, ее рассказы в полной мере оценило телевидение. Среди многочисленных экранизаций, хороших и не очень (а в них Пуаро играли Питер Устинов, Альберт Финни), бесспорными удачами стали как раз два телесериала, поставленные в основном по рассказам Кристи: с Дэвидом Суше в роли Пуаро и покойной Джоан Хиксон в роли мисс Марпл.

Наконец, героями еще нескольких романов Кристи стала супружеская пара сыщиков-любителей Томми и Таппенс. А из несерийных романов первой приходит на ум виртуозная детективная фантазия «Десять негритят» (1939).

Короче говоря, даже если бы Агата Кристи ограничилась только прозой, литературная слава ей была гарантирована. Но она умудрилась еще произвести сенсацию и в мире театральном, поставив рекорд, о котором говорилось выше.

Пьеса «Мышеловка» появилась на свет в обстоятельствах тоже не совсем обычных. К юбилею супруги тогдашнего английского короля Георга V компания «Би-Би-Си» решила сделать сюрприз: поставить радиопьесу, автора которой выберет лично Ее Величество. Та попросила: пусть напишет Агата Кристи.

Позже Кристи переделала получасовую радиопьесу для сцены. И 25 ноября 1952 года в лондонском театре Ambassador при полном аншлаге состоялась премьера спектакля, которому суждено было стать театральной легендой. Спустя 22 года, уже побив рекорд (более 8800 представлений), «Мышеловка» перекочевала на сцену театра St. Martin's, которую не покидала более четверти века. И так дотянула до наших дней, до юбилейного двадцатитысячного спектакля.

За эти годы в нем были заняты 318 актеров и актрис, а костюмеры отгладили более 140 км мужских сорочек. Но самое главное не это. За неполные полвека спектакль посмотрели около 10 млн зрителей. В среднем получается 3 тыс. человек в неделю.

Зато киноверсии пьесы мы, похоже, не дождемся никогда. По условиям контракта, на момент экранизации она должна быть навсегда снята из репертуара. Этого англичане, верные традициям, скорее всего, просто не допустят. И будут ходить на «Мышеловку» из года в год, как в музей.

Шаги командора

Жизнь Агаты Кристи после ее «исчезновения» в декабре 1926 года никаких других сенсаций не преподнесла.

В 1928 году она развелась с мужем; годом позже, путешествуя по странам Ближнего Востока, познакомилась с известным британским археологом сэром Максом Мэллоуном. На следующий год они поженились. После этого Кристи (теперь она звалась Агата Кристи Мэллоун) часто выезжала вместе с мужем в Сирию и Ирак, помогая ему в раскопках. Впрочем, после прочтения таких романов, как «Смерть на Ниле», «Убийство в Месопотамии» или «Свидание со смертью», любой заподозрит, что Восток – дело тонкое только для нас, читателей, а автор с ним знаком не понаслышке.

По мере того как росла и крепла слава Кристи, ей становилось все труднее избегать любопытствующих журналистов и поклонников-фанатов.

Первых она или вообще сторонилась, или ставила редакции два обязательных условия, на которых была согласна дать интервью: никаких вопросов о личной жизни и, боже упаси, о том самом «исчезновении»!

Все ее рассказы о себе сводились к скупым перечислениям: «Люблю поесть. Не выношу даже запаха алкоголя. Много раз пыталась понять, что же такого хорошего в курении, но не разберусь, наверное, до конца жизни. Обожаю цветы, схожу с ума по морю и по пустыням, испытываю смертную скуку в кино, не люблю телефона и вообще резких дребезжащих звуков, а также городской жизни. А писать предпочитаю, находясь в ванне и имея под рукой горы яблок. Когда я их все съедаю, наступает естественный перерыв в работе».

Любопытный факт: когда началась вторая мировая война, Кристи, чья слава уже стала поистине всемирной, пошла работать в больницу при Лондонском университете. Снова простой санитаркой.

Под конец жизни она переехала с мужем в городок Уоллинг-форд (графство Беркшир), где и умерла в январе 1976 года. Похоронили королеву детектива на скромном церковном погосте деревушки Чолси, куда с тех пор не прекращают ездить туристы и просто почитатели творчества Кристи.

За свою жизнь Агата Кристи получила немало литературных наград. Американская ассоциация авторов детективов (The Mystery Writers of America) присвоила ей звание Великого мастера (Grand Master), которым награждают за общий вклад в литературу. Кристи стала членом Королевского литературного общества (примерно соответствует нашему отделению литературы Академии наук). А университет в Эксетере наградил ее степенью почетного доктора литературы.

Но главная награда досталась Агате Кристи из рук королевы: в 1956 году писательнице вручили орден Британской Империи. А спустя 15 лет Кристи была возведена в звание дамы-командора того же ордена (Dame Commander of the British Empire) – аналог рыцарского звания для представительниц прекрасного пола. Это, безусловно, высшие почести, которых могут удостоиться при жизни британские подданные. С тех пор Агату Кристи следовало называть по всем правилам – просто леди Агатой.

Но самые пышные звания в мире меркнут перед титулом первой леди детектива, которым Агату Кристи негласно наградили миллиарды читателей.

19 story. Мария Голованивская. ДЕНЬГИ № 7 (211) от 24.02.1999

Лаки Лучиано. Отец организованной преступности

В опубликованном журналом Time списке людей, которые «определили лицо XX века», – имена изобретателей автомобиля, самолета, телевизора, компьютера, Интернета. И организованной преступности, придуманной сицилийским парнишкой, приехавшим в США вместе со своей многочисленной семьей в апреле 1906 года. Звали того парнишку Сальваторе Лучиано. Его имя в списке Time соседствует с именами Билла Гейтса и Генри Форда.

Эмигрант

«Мамма миа! – воскликнул девятилетний Сальваторе, впервые увидев Нью-Йорк. – Какие витрины! И фонари, фонари, фонари... Электрические фонари! У нас в Италии таких фонарей нет».

Сальваторе, родившийся 24 февраля 1897 года на Сицилии, жил в пригороде Нью-Йорка уже около месяца. Его семейство обосновалось в эмигрантском районе, где по-английски хорошо не говорил никто. По-итальянски – почти все. Когда в Палермо они садились на корабль, Сальваторе видел несколько семей из родного Лерката-Фридди, крошечного городка, где, кроме чахлого заводика, производящего серу, ничего и не было. Его братья очень плохо учились английскому. Сальваторе ссорился с ними. Неужели не понимают: чтобы ходить в огромные магазины, нужно много денег. А где их взять, если не знаешь английского? К 16 годам, когда отец пристроил Сальваторе к шляпнику Стенту, имевшему крошечную мастерскую на соседней улочке, мальчик говорил по-английски бегло и без итальянского акцента. Это был его первый капитал.

Но как его эффективно применить в таком убогом обществе: четверо толстых парней еле волочат ноги, а Стент платит всего несколько центов в час? Ответ подсказал долговязый Лепке, еврейский мальчик с горящими глазами, поведавший о кипучей жизни ночных нью-йоркских улиц, где хохочут девочки и где роскошные богачи выигрывают за вечер аж по $200, а то и больше. Решение принято: накопить денег и поехать туда, где смех и веселье, где деньги появляются буквально из ничего.

В первый же раз Сальваторе выиграл $224. Он осмелился отправиться в один из самых шикарных игорных домов. Грубая одежда с плеча старшего брата мешала ему чувствовать себя в своей тарелке. Шуточки завсегдатаев и насмешки белокурых див смущали его. Но он устоял, не выпил ни капли и ушел, сорвав неплохой куш. Через неделю с ним уже поздоровались и охотно пустили за игорный стол. Он выиграл опять и отправился в компании новых друзей покупать себе одежду – модный костюм, коричневые полуботинки и фетровую шляпу.

Выбор состоялся: Лучиано уволился из шляпной мастерской и с головой ушел в мир новых знакомств. Отец и братья негодовали – благочестивые католики подозревали неладное и не одобряли его наклонностей.

Однажды Сальваторе крупно проигрался. Тогда ему и Лепке предложили торговать наркотиками – беспроигрышное дело. Встречи в условленных местах, жгучее ощущение риска, пакетики с кокаином, сумасшедшие деньги. Жаль только, дело поставлено очень плохо. Пьяные разборки, случайные грабежи и насилие. И дикое пренебрежение к безопасности. Через несколько месяцев Лучиано арестовали вместе с группой таких же желторотых наркодельцов: в январе 1916 года 18-летний Лучиано получил три года исправительных лагерей за распространение наркотиков (недоказанное) и ограбление магазина (якобы доказанное, но впоследствии оказавшееся чистой полицейской фабрикацией).

Мелкий бизнесмен

Исправительные лагеря пошли Лучиано на пользу. Именно там он завязывает знакомства и получает первые уроки круговой поруки. Его окружают люди, близкие к крупным воротилам теневой американской экономики, могущественные и дикие нравами и методами ведения дел. Торрио, Костелло, Массерио. Позже именно с ними он создавал свою криминальную корпорацию.

Выйдя из тюрьмы, Лучиано предлагает новым знакомым открыть свое дело – компанию вербовщиков, «обрабатывающих» безработных девушек и малоизвестных танцовщиц. Тактика вербовки проста и с блеском демонстрируется самим Лучиано. Он нравился девушкам – стройный, подтянутый, с очень мужественными (итальянскими) представлениями о жизни. Лучиано ухлестывает за будущими жертвами, щедро тратит на них деньги, убеждая, что гибкость нравов приносит неплохие дивиденды. Затем шикарный ужин в ресторане, снотворное в бокале шампанского, спальня, наркотики, групповуха. Наутро девочка просыпается с тяжелой головой и полным набором компромата. Вот и все – негласный контракт по найму на работу подписан.

Однако Лучиано мыслит себя уже не рядовым вербовщиком, а директором крупной компании. Запустив технологию вербовки, он полностью концентрируется на управлении, проводит рабочие совещания, изгоняет алкоголиков и дебоширов, заочно разбирает претензии проституток. Угадать в нем макаронника с окраины Нью-Йорка абсолютно невозможно. Он выглядит шикарно, по праву считается законодателем нью-йоркской моды: шелковые сорочки, кашемировые пальто, сшитая на заказ обувь, изысканное чтение по вечерам, общество лучших женщин – певиц, актрис, моделей. Все начинавшие богатеть подражали ему. Покупали такие же «кадиллаки» и «бьюики» с красными кожаными сиденьями. Про него говорили: «Лучиано? О, это настоящий джентльмен. Он может дать девушке $100 только за то, что она ему улыбнулась».

По данным федерального расследования 1929 года, годовой доход Лучиано составил $200 тыс. Для сравнения: тогда самые дорогие особняки на Беверли-Хиллз оценивались не дороже $20 тыс. На вопросы следователей об источниках доходов он отвечал: «У меня столько щедрых друзей! Еще я занимаюсь мелким бизнесом».

Организатор

Первому покровителю Лучиано, Джо Массерио, все это было весьма по душе. Он возглавлял огромную сеть нью-йоркских борделей и был рад принять в свои объятия презентабельного Лучиано, который, помимо хороших тюремных рекомендаций, имел еще и неплохие связи в наркобизнесе. А это для борделей всегда кстати. Объединение принесло прекрасные результаты.

Не забывает Лучиано и Фрэнка Костелло, другого ценного знакомца лагерных времен. Этот крепкий черноволосый калабриец, приехавший в США в 1896 году, имел залы с игровыми автоматами по всей Америке. Лучиано инвестирует в автоматы и заключает с Костелло союз – у него Сальваторе понравился подход к решению проблем безопасности: Костелло не жалел ни сил, ни денег, ни изобретательности на создание сети из коррумпированных представителей правоохранительных органов.

Чуть позже к союзу подключился еще один земляк – Джо Эдонис, человек из системы Массерио, имевший обширные связи в политических и светских кругах. Каналы Эдониса позволяли давать взятки на самом верху, в прокуратуре, и освобождать из тюрьмы нужных людей. Через несколько лет работы Эдонис сформировал целую сеть «замазанных» полицейских инспекторов.

Империя Лучиано оформлялась. Он контролировал огромную криминальную отрасль (проституция, казино, наркотики), прикрытую прочными связями в правоохранительных структурах. Первый шаг к криминальной корпорации нового типа был сделан.

Авторитет

«Все у Лучиано хорошо, – говорил Массерио. – Да вот только он неженка, сукин сын». Репутация «сладкого мальчика» мешала Лучиано претендовать на лидерство в группировке, им же, по сути, и созданной. Случай помог ему развенчать этот образ. 16 октября 1929 года трое неизвестных поймали его на углу 6-й и 33-й авеню, запихнули в машину и, приставив нож к горлу, отвезли на пустыри. Там в заброшенном сарае с ним проделали что положено в таких случаях: подвесили за ноги к потолку, вырезали из спины несколько ремней, избили до полусмерти: «На каком складе последняя партия кокаина? Где?!»

Лучиано молчал. Он понимал, что, если проболтается, свои не простят. Через шесть часов его выбросили на тротуар в одном из пустынных пригородов Нью-Йорка. Только спустя двое суток его заметила какая-то женщина и вызвала «скорую помощь». В больнице на вопросы полиции Лучиано не ответил ничего: «Не знаю, не помню, не видел». Журналисты беснуются: сенсации нет. Ретивые полицейские, предчувствовавшие новые нашивки, кусают локти. В итоге, выйдя из больницы, Лучиано обнаружил, что он уже не только мозг группировки. Он стал авторитетом. А еще у него появилась кличка – Лаки («Счастливчик»). Действительно, не многие в подобной ситуации сумели выжить.

Лучиано моментально использует новые возможности и при поддержке Костелло разворачивает нелегальную торговлю спиртом. Чуть позже, опираясь на связи с тюремным другом Дэнди Филлом, организует рэкет в Новом Орлеане. Качественно бизнесу расти уже почти некуда.

Реорганизатор

«Все, больше по-старому не годится, – заявил Лучиано на собрании 1929 года в Атлантик-Сити, ставшем отправной точкой в реорганизации американской мафии. – Невозможно прогнозировать прибыли и контролировать риск, когда каждый дует в свою дуду. Все эти сицилийские семейные принципы мешают бизнесу. Я ведь не притащил за собой всю свою родню!»

Лучиано предлагает разграничить полномочия и заключить договор о правилах конкуренции (сплошные междоусобицы мешают делу). На том же собрании обговаривается идея создания общих охранных структур. Через несколько месяцев появляется Murder Incorporated – полувоенное подразделение профессиональных киллеров, готовых в любой момент встать под ружье и выполнить любое задание. Возглавил эту структуру опытный Альберто Анастазиа, уже выполнявший деликатные поручения Лучиано.

В последующие годы подобные собрания, превратившие две дюжины боссов в совет директоров, а мафиозный мир – в высокоорганизованную коммерческую структуру, проводились с завидной регулярностью и явно показывали всем: президентом всей компании является отнюдь не Массерио, а именно Лучиано.

Час пробил – пора было расставить точки над i. Лучиано пригласил Массерио в итальянский ресторан, угостил старого друга изысканно приготовленными устрицами и омарами, а потом, удалившись в сортир, скомандовал своим боевикам разрядить в любимого босса автоматные обоймы. Показаний полицейские не добились: «Ничего не видел, справлял нужду». Так Лучиано стал главой американского мафиозного клана – без всяких «но».

И продолжал реформы. «Нужно как можно активнее проникать в легальный бизнес, – говорил он на очередном собрании, – брать под свой контроль промышленность, сельское хозяйство. Использовать эти сети для транспортировки наркотиков. И расширяться, расширяться, расширяться. Ну не будет же полиция проверять каждую упаковку сосисок!» Лучиано поблескивал очками в дорогой оправе и все более походил на университетского профессора. В отношении всех, кто сомневался в твердости шефа, немедленно срабатывал карательный аппарат.

Добиваться контроля над фабриками было решено через профсоюзы, которые нередко прибегали к помощи бандитов для охраны демонстраций. Корпорация выделила средства на подкуп профсоюзных лидеров и через несколько лет добилась почти полного контроля над пошивочными и меховыми фабриками, транспортом, кинотеатрами, овощными и бакалейными магазинами, колбасными заводами, бойнями. Наркотики потекли рекой. Оборот империи Лучиано вырос на несколько порядков. Боссы были довольны. Специализация полная: друг детства Лепке занимается профсоюзами, Анастазиа – карательным подразделением, Торрио, еще один друг тюремных времен, – борделями, Ланцо, человек Торрио, – казино и игровыми автоматами. Фактически осталось решить лишь одну задачу – найти ходы на самый-самый верх.

Что и было сделано. Через Эдониса Лучиано частично финансировал избирательную кампанию Рузвельта – оплатил разъезды одного из агитаторов кандидата в президенты, Джимми Хинса. Среди знакомых Лучиано оказались сенаторы и адвокаты. Это позволило ему распространить свой бизнес на всю Америку.

Воин

Как– то на заседании Murder Incorporated обсуждалась кандидатура некоего Томаса Дьюи, нью-йоркского прокурора, уже много лет собиравшего досье на Лучиано. Правление корпорации настойчиво советовало Лаки подписать ему смертный приговор.

«Он меня не любит? – изумлялся Лучиано. – Я разве что-нибудь сделал плохое?» Все хохотали, но упорно вносили Томаса Дьюи в список смертников. Лаки не соглашался. Бог знает почему.

Доказать виновность Лучиано и впрямь было очень сложно. У мафии нет архивов, бумагооборот нулевой. Значит, подписи не сыщешь. А лично Лучиано уже давно девочек не вербовал и пакетики с кокаином не продавал. Дьюи, отчаявшись поймать его на наркотиках, решил разыграть карту проституции. Разослал в публичные дома переодетых агентов, которые очень внимательно выслушивали откровения девушек. И они были использованы. В апреле 1936-го ордер на арест Лаки лег на стол следователя.

В здание суда Лучиано прибыл в светлом костюме, улыбающийся, подтянутый и, как всегда, невозмутимый. Все обвинения разбивались им в пух и прах. «У меня нашли оружие? Так я же собирался на охоту!» Лаки не смогли инкриминировать ничего. Мало ли что несут проститутки! К тому же показания опустившихся куртизанок и вправду выглядели неубедительно.

Тогда Дьюи пошел на крайнюю меру – купил свидетельницу, благопристойную даму. Лучиано рассмеялся ей в лицо: «Шито белыми нитками!» К тому же адвокат представил доказательства продажности свидетельницы, а также того, что показания были ею вызубрены наизусть. Не помогло. 18 июня 1936 года Лучиано был вынесен приговор – 50 лет строгого режима. Томас Дьюи ухватил самую суть деятельности Лучиано. В своей обличительной речи он сказал: «Когда Лучиано возглавил индустрию порока, она стала высокоорганизованной и начала управляться по последнему слову новомодного коммерческого менеджмента».

Власть Лаки Лучиано была огромна. Это доказала война. Немецкие лодки регулярно топили американские торговые суда, и американцы несли огромные убытки. Разведка считала: немцам помогают либо шпионы, либо сочувствующие. Когда все средства были исчерпаны, контрразведка решила прибегнуть к помощи преступного мира. Связной организовал встречу, Лучиано передал на свободу: «Сотрудничайте!» – и рыбаки, докеры и даже бродяги, до этого молчавшие, стали глазами и ушами военной разведки. Вскоре в США были арестованы восемь немецких шпионов. Лучиано тут же перевели в персональную камеру (почти рабочий кабинет), где он принимал известных политиков и бизнесменов. В 1945-м адвокат Лучиано добился помилования своего клиента.

Иммигрант

2 февраля 1946 года Лаки Лучиано выходит на свободу. Встречи с друзьями, вечеринки в самых достопочтенных домах в его честь. Но жить в Америке ему запрещено. Он едет в Италию. Море, мягкий климат – что может быть лучше для отдыха после стольких лет тюрьмы! Он располагается в шикарном особняке в Палермо, ведет спокойную жизнь, захаживает на ипподром, раз в неделю, по четвергам, видится с друзьями, которые приезжают к нему из Америки. Его задача – создать сеть, которая бы охватила все Средиземноморье. Да и весь мир.

Для этого Лучиано отправляется в Аргентину, а затем на Кубу. В Гаване его тепло принимает будущий диктатор Батиста, опирающийся и на местный, и на международный криминалитет. Что Куба – крупный центр наркобизнеса, контрабанды американских сигарет и рома, Лучиано знал не из книг. В знаменитом ночном клубе «Тропикана» он заключает важные сделки с местными мафиози, контролирующими казино, ночные клубы, гостиницы, такси и оптовую торговлю. В свою очередь, личные связи Лучиано помогли правительству Кубы получить выгодный контракт на поставки в Америку экзотических продуктов.

Потом Лучиано переезжает в Рим. Он охотно приглашает журналистов, дает интервью о том, что его преследует клевета, позирует перед камерой, становясь бессменным героем светских хроник. Его всегда сопровождают самые красивые и знаменитые женщины, например маркиза Сандра Росси или танцовщица из «Ла Скала» Иджеа Лиссони. «Как он умеет любить...» – заявляют они жадным до сенсаций репортерам.

В 1949 году Лучиано получает от властей разрешение открыть фабрику по производству миндаля в сахаре, что стало отправным пунктом для развития местной наркосети. Под началом Лучиано образуются сельхозкооперативы, которые скупают самые плодородные земли в Италии. Результат его деятельности аналогичен американскому – на Сицилии образовалась мафия нового типа, процветающая благодаря торговле кокаином. Многие знали, что в зеленной или бакалейной лавке можно приобрести не только базилик или спагетти, но и кое-что поинтереснее.

Для отвода глаз, как и в США, Лучиано создал множество легальных фирм, имевших безупречную бухгалтерскую документацию. В Неаполе, например, он открыл магазин бытовых электротоваров, в Риме – фирму по экспорту одежды и обуви в США. Бизнес развивался, открывались все новые рынки – Франция, Великобритания, Нидерланды. Дело жизни удалось.

Герой

В конце 1961 года Лаки Лучиано, процветающий бизнесмен и добропорядочный гражданин, получил письмо: «Уважаемый сеньор Лучиано. Я почел бы за огромную честь написать сценарий о вашей легендарной жизни и снять по нему фильм. Сценарист и продюсер Мартин А. Гош». Лучиано, всегда мечтавший о славе, ответил согласием. При условии, конечно, что он подробно ознакомится со сценарием – ведь о нем ходит столько слухов.

26 января 1962 года Лаки Лучиано приехал в аэропорт Неаполя, чтобы встретиться с будущим автором фильма. С Лучиано были его ребята, хорошо одетые, подтянутые, веселые. Внезапно Лаки схватился за сердце и упал замертво. «Черт! – неистовствовал комиссар Джордано, подъехавший в аэропорт через четверть часа. – Мы уже были готовы брать его». По данным полиции, на тот момент в Сицилии и Калабрии было около 300 мафиозных кланов. В общей сложности только в Италии на мафию работали 20 тыс. человек. А их предводитель Лучиано беспомощно лежал, раскинув руки, на полу в аэропорту Неаполя.

29 января 1962 года в Неаполе состоялись самые шикарные за всю историю города похороны. Хоронили человека, который придумал организованную преступность, переживавшую период бурного расцвета и имевшую огромные перспективы на будущее.

20 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 2 (346) от 24.10.2001

Аль Капоне. Бутлегер, заплативший налоги

Почти 80 лет назад, 18 октября 1931 года, закончился один из самых громких судебных процессов в истории Соединенных Штатов. Сенсацию вызвала даже не фигура обвиняемого – самого знаменитого американского гангстера Аль Капоне, и тем более не приговор: всего-то 11 лет тюрьмы плюс штраф и судебные издержки. Изюминка процесса состояла в созданном прецеденте: ОТЧАЯВШИСЬ ПОЙМАТЬ ГАНГСТЕРА ЗА ЕГО КРОВАВЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, о которых была наслышана вся Америка, ФБР передоверило своего подопечного СОСЕДНЕМУ ВЕДОМСТВУ – НАЛОГОВОМУ, которое, изучив траты и расходы Капоне, засадило гангстера за решетку за банальную неуплату налогов с доходов от нелегального бизнеса.

Его университеты

Эту хитроумную юридическую ловушку, приготовленную для него двумя независимыми карательными органами, ни сам Капоне, ни его адвокаты заранее вычислить не потрудились, хотя суд сослался на прецедент трехгодичной давности. Впрочем, и свою будущую блистательную карьеру на бандитском поприще смышленый сын итальянских эмигрантов вряд ли мог предполагать загодя.

Альфонсе Капоне родился в 1899 году в нью-йоркском районе Бруклин. Семья была большая, мирная и набожная; глава ее, перебравшийся в Америку из окрестностей Неаполя, содержал парикмахерскую, которую надеялся передать одному из семерых сыновей. Больше других надежды подавал третий (и первый рожденный в Америке) – Альфонсе, позже сменивший имя на короткое энергичное Аль. Однако надеждам Габриэле Капоне не суждено было сбыться: в шестом классе его сынишка в ответ на пощечину учительницы ответил ей тем же, за что был временно исключен из школы. В нее он уже не вернулся, предпочтя заканчивать образование на улице: примкнул к одной из бесчисленных молодежных шаек, в которой, кстати, состоял еще один знаменитый гангстер 20-х – Счастливчик Лучиано.

Само присутствие в уличной компании не предвещало обязательного криминального будущего: неприкаянные дети эмигрантов (в основном итальянских, ирландских и еврейских) дрались, хулиганили, иногда по мелочам воровали, но отнюдь не все становились преступниками. Аль Капоне не рвал связей с семьей, помогая ей случайными приработками. Особо способным он оказался к бухгалтерскому учету и всю жизнь легко считал в уме, поражая собеседников. Биографы отмечают, что в ту пору в поведении будущего короля чикагских гангстеров не наблюдалось ничего антисоциального, если не считать драк, выпивок и уличного вандализма, обычных в подростковой среде.

Жизнь Капоне резко изменилась после знакомства с одним из самых успешных преступных авторитетов на Восточном побережье – Джонни Торрио. Это был гангстер новой формации, один из тех, кто превратил бандитов-одиночек в жестко структурированную преступную бизнес-корпорацию. Торрио ставил не на тупую силу оружия, а на укрепление вертикали власти, налаживание нужных связей, отмывание теневых доходов и вкладывание денег в легальный бизнес. Его часто видели в фешенебельных клубах и на теннисных кортах и почти никогда – в принадлежавших ему же салунах, борделях, тем более на бандитских разборках. Он не пил, не курил, не изменял жене и не «кидал» партнеров.

Гангстеру-джентльмену приглянулся сообразительный и жесткий паренек, и он пристроил Капоне официантом в бар к приятелю. Там будущий король Чикаго получил первое боевое крещение – вместе со шрамом на лице: посетитель приревновал бармена к подружке, и в ход пошли ножи. Другим приобретением стал сифилис, который 19-летний Капоне не захотел лечить, решив, что само пройдет. Он скрыл это обстоятельство и от будущей жены – ирландки из процветавшей семьи, относившейся к среднему классу. Благословение родителей невесты нищему итальяшке никак не светило, и молодые люди обвенчались тайно, уже родив сына и поставив свои семьи перед фактом.

А в 1920 году Торрио стало тесно и неуютно в снобистском Нью-Йорке, и он решил перебраться в более демократичный Чикаго, в ту пору уже заслуживший печальную славу гангстерской столицы Америки. Там делались большие деньги, пропивались состояния, на бандитских сходках частенько пел Карузо, политики и полиция были куплены на корню местными авторитетами, а закон и порядок в городе олицетворялись популярными у местной братвы автоматами марки Thompson. Жители Чикаго успели привыкнуть к виду крови – она рекой лилась не только на крупнейших в стране скотобойнях, но и на улицах средь бела дня. В этот город-«малину» Торрио и пригласил с собой подававшего надежды Капоне.

И тот оправдал надежды сполна. В Чикаго первым громким делом Капоне стали не кровавые разборки, а неожиданное объединение двух крупных группировок – Торрио и местного авторитета Колосимо. Капоне искусно разрулил ситуацию, чреватую большой кровью, убедив главарей обеих банд не мочить друг друга, а объединить капиталы для расширения сфер влияния. Команда Торрио влилась в империю Колосимо, и благодаря деловой хватке и умению не светиться первого, а также деньгам и связям второго дела синдиката пошли в гору.

Не забыт был и правая рука Торрио Аль Капоне: спустя пять лет, когда босс удалился от дел, он назвал преемником Капоне. Так бывший шестерка стал одним из боссов чикагской мафии. Но до этого много чего успело произойти.

Вор в сухом законе

Главными сферами деятельности организованной преступности тогда были рэкет, подпольный игорный бизнес, проституция и, разумеется, спиртное. Золотые деньки для чикагских гангстеров наступили после того, как в декабре 1917 года конгресс принял 18-ю поправку к конституции (закон Волстеда), запрещавшую производство, продажу, экспорт и импорт спиртного на территории США. Правда, пока ее ратифицировали все штаты (тогда их было всего 38), прошел год с небольшим. В январе 1919 года сухой закон стал явью по всей Америке, за исключением территорий, отказавшихся ратифицировать поправку, – Коннектикута и Род-Айленда.

Реакцию на введение сухого закона нетрудно было предугадать: немедленно возник процветавший подпольный рынок спиртного – виски и пиво тайком перевозили из Канады курьеры-бутлегеры или гнали на месте, продавая втридорога в тайных салунах. Полученные от нелегального производства, контрабанды и продажи спиртного деньги отмывали, вкладывая в легальный бизнес, а также подкупали на них лидеров профсоюзов, полицию и чиновников.

Аль Капоне повел дело круто даже по чикагским меркам. Вскоре целые районы Чикаго превратились в феодальные уделы нового алкобарона. Хотя полиции, журналистам (и семье, которую он привез из Бруклина) Капоне представлялся торговцем мебелью, это в заблуждение никого не вводило. Все знали, кто в городе хозяин, о жестокости Капоне ходили легенды. Не желавших подстраиваться становилось все меньше: если они не одумывались, их уничтожали.

Среди редких смельчаков, отважившихся бросить вызов некоронованному королю чикагского преступного мира, были журналисты газеты Cicero Tribune, на страницах которой постоянно описывались «художества» Капоне. Однако после того, как он вместе с братом Фрэнком попытался протащить своих кандидатов в городское собрание Сисеро, не гнушаясь похищением и убийством конкурентов, подкупом, захватом избирательных урн, пришел конец терпению уже самого мэра Чикаго и шефа городской полиции. Переодевшись в штатское, 79 вооруженных автоматами полицейских явились на проблемный избирательный участок и, встретив Фрэнка Капоне, изрешетили его пулями. Формально копы стреляли в порядке самообороны, поскольку темпераментный итальянец, завидев незнакомцев, тут же выхватил из кармана револьвер.

Аль Капоне устроил брату царские похороны и объявил вендетту чикагской полиции. Несколько служителей порядка были убиты, а ряд участков разгромлены: в городе началась война между гангстерами и полицией.

Вообще-то подручные Капоне замочили сотни конкурентов и служителей закона. Но самым громким преступлением стала знаменитая бойня в День святого Валентина – во многом благодаря прессе и кино. 14 февраля 1929 года переодетые в полицейские мундиры люди Капоне «арестовали» средь бела дня ничего не подозревавших семерых бандитов из соперничавшей банды Морана (той самой, что устроила покушение на босса Капоне, Джонни Торрио), завели их в сарай и хладнокровно расстреляли. Жертвы, не сомневаясь, что это полицейский налет, безропотно встали лицом к стене и подняли руки.

Полиция попыталась было тут же арестовать Капоне, поскольку ни для кого из жителей Чикаго не составляло тайны, кто именно разобрался с людьми Морана. Однако он был во Флориде, а серьезных доказательств, достаточных для объявления его в федеральный розыск, у ФБР не было. Единственное, что оставалось в создавшейся ситуации, – пригласить Капоне повесткой в суд для дачи показаний, что и было сделано. Однако адвокаты гангстера настояли на отсрочке в связи с якобы болезнью их подзащитного.

Заплати налоги – и сиди спокойно

После бойни в День святого Валентина Аль Капоне стал любимцем газетчиков, но созданная ими же невероятная реклама королю преступного мира в конце концов сослужила гангстеру дурную службу. Обстоятельствами убийства в Чикаго заинтересовался сам президент Герберт Гувер, отдавший приказ всем спецслужбам вплотную заняться Аль Капоне. «Я хочу, чтобы этот парень оказался в тюрьме» – эта фраза президента, обращенная к министру финансов Эндрю Меллону, сыграла роль спускового крючка.

Меллон решил атаковать Капоне с двух сторон: во-первых, искать доказательства нарушения им сухого закона, а во-вторых – налогового законодательства. Что касается налогов, то еще за два года до бойни в День святого Валентина был создан судебный прецедент, позволявший подстраховаться на случай, если на алкогольном фронте существенных успехов достичь не удастся.

Война против организованной преступности велась и до Капоне, но редко кто из главарей гангстерских синдикатов отправлялся за решетку: туда в основном попадали рядовые исполнители. Об организаторах знала вся страна, но весомых доказательств, с которыми можно было идти в суд, у ФБР чаще всего не хватало, свидетелей либо убирали, либо запугивали.

Ситуация в корне изменилась в 1927 году, когда при рассмотрении в Верховном суде рутинного дела о контрабанде спиртного судья неожиданно поставил в вину подсудимому то, что он не указал в налоговой декларации доходы, полученные, кроме всего прочего, и от своего нелегального бизнеса. Это странное на первый взгляд решение (кто ж будет добровольно против себя свидетельствовать?) не было неконституционным. По закону граждане США обязаны платить налоги абсолютно со всех видов дохода – под последним понимается даже любое увеличение суммы на банковском счете, а также доход от нелегальной деятельности.

Впрочем, налоговиков источники доходов не интересуют (в отличие от полиции, ФБР, прокуратуры). Но если доказано увеличение состояния налогоплательщика за истекший фискальный год, а в налоговой декларации этот факт не отражен, нарушителя привлекают к уголовной ответственности за неуплату налогов. Иначе говоря, американец, занятый нелегальной деятельностью, может сколько угодно уходить от преследования ФБР и полиции, но не от налогового ведомства: достаточно проследить его траты за тот же год, после чего проверить, совпадают ли затраченные средства с декларированными.

Налицо ситуация «меж двух огней». Заплатишь все положенные налоги, в частности по нелегальной коммерческой деятельности, – налоговики отстанут, но тобой тут же займутся ФБР и прокуратура. Станешь помалкивать о нелегальном бизнесе – отстанут эти (если нет достаточных доказательств для передачи дела в суд), но та же налоговая полиция скрупулезно проверит все твои банковские счета и траты. И тогда жди повестки – уже по налоговым делам.

Во времена Капоне все это было внове. К тому же сам он, как и подавляющее большинство американцев, отказывался верить, что человека можно осудить за неуплату налогов с доходов от нелегального бизнеса. Оказалось, можно.

Роль главного загонщика в образцово-показательной охоте на врага общества номер один была поручена энергичному и фанатично преданному делу специальному агенту министерства финансов (говоря современным языком, сотруднику налоговой полиции) Элиоту Нессу. Подвиги сколоченной им группы таких же законников-энтузиастов, получивших прозвище Неприкасаемые, увековечены в многочисленных романах, фильмах и телесериалах. Несс начал осаду империи Капоне с обходного маневра. Его люди провели тщательное расследование того, действительно ли Капоне был болен, когда отказался явиться для показаний в суд. Обнаружить симуляцию не составило труда: «прикованный к постели» позволял себе посещать скачки в Майами и прошвырнуться на Багамы.

Неуважение к суду в США – серьезное правонарушение. Как только после многомесячных проволочек и переносов слушаний Капоне все же явился для дачи показаний, его арестовали прямо в зале суда. Королю гангстеров грозил год тюрьмы и штраф в $1000, однако в итоге судья отпустил Капоне под залог.

Но это было лишь первое предупреждение. Вскоре последовал еще один арест, и снова по мелочи: Капоне вместе с телохранителем задержали за ношение незарегистрированного оружия. На этот раз гангстер решил не искушать судьбу и вместе с подельником явился в суд, где каждого приговорили к году лишения свободы. Из них Капоне отсидел лишь девять месяцев, после чего был выпущен на свободу за примерное поведение.

А тем временем кольцо вокруг него продолжало сжиматься. В газетах был опубликован список врагов общества, составленный главой комиссии по уголовным делам Чикаго, и список этот, легко догадаться, открывался знакомой фамилией (позже идеей заинтересовался шеф ФБР Эдгар Гувер – так родилась легендарная «Десятка самых разыскиваемых преступников» ФБР). Кроме того, люди Несса, внедрив своих осведомителей в окружение Капоне, по их наводке совершили несколько успешных рейдов на тайные салуны, нанеся гангстерской империи ущерб в несколько сотен тысяч долларов. А кроме того, Несс обнаружил-таки следы двух бухгалтеров, ведших все финансовые дела Капоне. Те согласились сотрудничать со следствием, а Капоне, также имевший «кротов» в насквозь коррумпированной чикагской полиции, узнал об этом и установил премии за их головы – по $50 тыс. за каждого.

И все же Неприкасаемые не отступились, дело было доведено до суда. 16 июня 1931 года Аль Капоне выслушал обвинение в неуплате налогов и нарушении сухого закона. Ему грозило 30 лет тюрьмы, и адвокаты уговорили Капоне пойти на сделку с прокуратурой. Тот согласился и успел похвастать журналистам, что в обмен на признание вины ему был обещан минимальный срок, от двух до пяти лет. Однако судья Джеймс Уилкерсон неожиданно заявил, что, хотя его и ознакомили с рекомендациями прокуратуры, сам он никаких обязательств перед подсудимым не имеет и считает невозможным торг с федеральным судом. Ошеломленный Капоне вынужден был сменить линию защиты и заявил о своей невиновности.

После этого начался четырехмесячный процесс, за время которого оставшиеся на свободе люди Капоне постарались подкупить практически каждого из присяжных. Об этом стало известно Нессу, он сообщил обо всем судье Уилкерсону, который ответил исторической фразой: «Я не удивлен. Делайте ваше дело, господа, а остальное предоставьте мне».

Процесс, на который ведущие СМИ страны отрядили своих лучших репортеров (отчего он получил название «Кто есть кто в американской журналистике»), начался с нового сенсационного заявления судьи. Он сообщил, что в соседнем зале одновременно проходит слушание другого дела, после чего приказал приставам совершить беспрецедентный обмен: отправить на соседнее слушание весь суд присяжных в полном составе, а тамошних присяжных доставить в зал – тоже в комплекте. Защита Капоне и он сам были потрясены решением судьи: новых присяжных никто из его команды не знал, с ними предварительно «не работали», и весь тщательно разработанный план катился под откос.

Вечером в пятницу 17 октября 1931 года присяжные после девятичасовых прений вынесли вердикт: виновен по нескольким (но не по всем) пунктам обвинения в неуплате налогов. И на следующий день судья приговорил Капоне к 11 годам федеральной тюрьмы и штрафу в $50 тыс., а кроме того, к возмещению судебных издержек ($7692) и возвращению в казну неуплаченных налогов ($215 тыс.) с набежавшими на эту сумму процентами.

Подсудимый подал апелляцию, которая была отклонена, и 11 ноября 1931 года приговор вступил в силу. Первое время Капоне содержался в местном тюремном изоляторе, затем самого знаменитого осужденного Америки перевели в федеральную тюрьму штата Джорджия в Атланте, а позже – в легендарный Алькатрас на скалистом островке в сан-францискской гавани.

Всего он провел в заключении семь с половиной лет и был досрочно освобожден в связи с тяжелой болезнью: застарелый сифилис напомнил о себе частичным параличом. Сразу после освобождения экс-гангстеру была сделана операция на мозге, но это лишь отдалило на несколько лет неизбежный конец. О возвращении в Чикаго и руководстве своей империей не могло быть и речи: Капоне стремительно впадал в детство и за год до смерти обладал сознанием 12-летнего ребенка.

Еще находясь в тюрьме, Капоне узнал об отмене сухого закона. Как утверждает статистика, в ночь с 5 на 6 декабря 1933 года, сразу после ратификации конгрессом долгожданной 21-й поправки к конституции (отменяющей пресловутую 18-ю), американцы на радостях выпили одного пива 178 млн литров.

Человек, которого сухой закон сначала озолотил, сделав живой легендой, а затем привел к бесславному концу, умер 25 января 1947 года, по иронии судьбы всего на пару недель пережив автора злополучной 18-й поправки конгрессмена Эндрю Волстеда.

21 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 29 (384) от 31.07.2002

Милтон Фридман. Вождь экономической контрреволюции

Новые ИДЕИ ЭКОНОМИСТОВ могут быть ГОРАЗДО ОПАСНЕЕ, ЧЕМ ОТКРЫТИЯ ФИЗИКОВ, ибо на жизнь людей они зачастую влияют гораздо кардинальнее. Ведь если изобретается новое оружие, основанное на новейшем физическом принципе, то его испытания проводят где-нибудь на полигоне, подальше от людей. а вот ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИДЕИ ИСПЫТЫВАЮТСЯ НЕПОСРЕДСТВЕННО НА ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ. Да иначе и нельзя – ведь по-другому и не проверить их эффективность. Нобелевский лауреат Милтон Фридман так бы и остался известен лишь узкому кругу коллег-экономистов, если бы не две попытки учеников воплотить его идеи, причем в масштабах национальной экономики. На самом деле попыток было больше, но именно после этих двух – в Чили и России – имя ученого стало достоянием широких масс, превратившись ДЛЯ ОДНИХ В ИКОНУ, А ДЛЯ ДРУГИХ – В ЖУПЕЛ. Занятно, что мнение самого Фридмана по поводу «пришитого ему дела» прошло мимо ушей и «прокуроров», и «защитников».

Уроки в чикагской школе

Милтон Фридман родился 31 июля 1912 года в нью-йоркском районе Бруклин. Родители его, эмигрировав в США из Закарпатья (в конце позапрошлого века эта территория принадлежала Австро-Венгрии), познакомились уже в Нью-Йорке. Источником стабильного дохода в семье был небольшой промтоварный магазин, принадлежащий матери Милтона, отец же безуспешно менял одно место работы за другим. И хотя в семье не голодали, с ранних лет будущий маститый экономист приучился экономить на каждой мелочи.

В старших классах школы Милтон определился с будущей профессией: об академической карьере он тогда не думал, а всего лишь хотел быть статистиком в страховой компании. Незадолго до выпускных экзаменов умер Фридман-старший – миссис Фридман теперь приходилось в одиночку содержать и Милтона, и троих дочерей. Однако дальнейшая судьба юноши в семье даже не обсуждалась – он будет учиться в университете (Милтон рано обнаружил прекрасные математические способности). Так и вышло. Молодой Фридман поступил на математический факультет престижного Университета Ратжерса в Нью-Брансуике (штат Нью-Джерси), где, подобно большинству американских студентов, прошел традиционную «школу жизни»: подрабатывал, где только предлагали – официантом в местном фаст-фуде, продавцом в магазине...

На первых курсах Фридмана более всего привлекала статистика, но на четвертом ее сменила экономика. Тем не менее диплом он защитил по прикладной математике. После чего Милтон оказался перед выбором: стать аспирантом отделения экономики Чикагского университета или отделения прикладной математики Университета Брауна в Провиденсе (штат Род-Айленд). Фридман выбрал первый вариант. В Чикагском университете окончательно сложились его научные взгляды, там он защитил магистерскую диссертацию и подружился с коллегой-аспиранткой с забавной фамилией – Розой Директор, которая вскоре стала его женой, а впоследствии – соавтором многих книг. Их союз, семейный и профессиональный, выдержал все испытания на протяжении более чем 60 лет. Соединять математику с весьма далекой от гармонии экономикой Фридман научился также в Чикаго.

В 1935 году молодой ученый получил место в комитете по ресурсам при правительстве, а спустя два года – в Национальном бюро экономических исследований, связи с которым не терял потом почти полвека. Там Фридман работал под началом еще одного будущего нобелевского лауреата Саймона Кузнеца, вместе с которым написал свою первую книгу «Доходы от независимой частной практики», изданную в 1940 году.

Служба в правительственной конторе дала Фридману бесценный практический опыт. Это были годы «нового курса» Рузвельта, реализации ряда, мягко говоря, нерыночных мер по спасению страны после Великого кризиса 1929 года. И одним из тех, кто детально знакомился с экономикой «по Кейнсу», чтобы потом стать ее последовательным противником, был будущий «вождь экономической контрреволюции» (так назовут Фридмана журналисты).

Когда началась война, Милтон Фридман перешел в министерство финансов, а оттуда был переведен в специально созданную статистическую группу, выполнявшую заказы военного ведомства. И только по окончании второй мировой он смог вернуться к академической деятельности. После защиты в нью-йоркском Колумбийском университете докторской диссертации, основой которой стала работа, написанная в соавторстве с Кузнецом, Фридман был приглашен в Чикагский университет, где проработал три десятилетия.

Борец за права имущих

Классические работы Фридмана – «Теория функции потребления» (1957), «История денежной системы Соединенных Штатов за 1867—1960 годы» (1963; в соавторстве с Анной Шварц), «Оптимальное количество денег и другие очерки» (1969), «Деньги и экономическое развитие» (1973) и другие – посвящены таким узкоспециальным проблемам, как структура доходов и потребления, денежное обращение, противоречия экономической стабилизации, взаимосвязь уровня безработицы и инфляции (которая, по Фридману, есть «единственный вид налогообложения, не требующий легитимизации»).

Однако суть сделанного Фридманом давно обозначается с помощью одного емкого термина – «монетаризм», который неотделим от не менее известного за пределами университетских аудиторий словосочетания «чикагская школа».

Кузницей кадров для последней стал созданный Фридманом постоянный семинар «Деньги и банки», в котором участвовали как известные специалисты, так и молодые таланты. Еще в 1947 году Фридман познакомился с работами австрийского экономиста Фридриха Августа фон Хайека (автора библии неолиберализма – книги «Бегство к рабству») и стал горячим сторонником его идей. Спустя два десятилетия ядро семинара, куда кроме Фридмана входили такие известные экономисты, как Фрэнк Найт, Генри Саймонс и Джордж Стиглер, превратилось в мощную научную школу, получившую название «чикагская», или «монетаристская».

Если не погружаться в научные дебри, то монетаризм – это антипод государственного регулирования экономики, основанного на теории английского ученого Джона Мейнарда Кейнса.

Начиная со второй половины 1930-х годов кейнсианство определяло экономическую политику США, Великобритании и других развитых стран. Для стабилизации рынка и предотвращения циклических спадов экономики государство, по мнению последователей Кейнса, должно всемерно поддерживать «эффективный спрос» и «полную занятость». Как показал исторический опыт, эти теоретические положения обычно выливаются в раздувание госбюджета, широкое использование общественных работ и увеличение количества денег в обращении.

Монетаризм же, напротив, считает, что свободная от государственного вмешательства рыночная экономика с ее свободными ценами и конкуренцией сама способна обеспечить свое функционирование. А череда экономических подъемов и спадов (причину последних монетаристы склонны видеть в нарушениях в кредитно-денежной сфере), колебания уровня занятости – естественные проявления саморегуляции рынка. Государству монетаристы оставляют единственную функцию: регулирование объема находящейся в обращении денежной массы.

Название одной из самых известных книг Фридмана «Капитализм и свобода» (1962) – это одновременно и суть политической философии автора: капитал и его владелец должны быть максимально свободны от давления со стороны государства. Как относится к нему Фридман, лучше всего иллюстрируют известные афоризмы экономиста: «Прогнозировать средние экономические показатели – все равно, что уверять не умеющего плавать человека, что он спокойно перейдет реку вброд, потому что ее средняя глубина не более четырех футов», «Правительственное решение проблемы обычно хуже самой проблемы», «Правительства никогда ничему не учатся – учатся только люди».

В Америке 1950-60-х годов идеология монетаризма большой популярностью не пользовалась. Зато десятилетием позже, когда весь западный мир поразила стагфляция (инфляция, сопровождаемая застоем или падением производства и высоким уровнем безработицы), пришло время Фридмана и его соратников по «чикагской школе», предсказавших кризис кейнсианской экономической политики за десятилетия до его наступления.

В большую политику Милтон Фридман впервые окунулся в 1964 году, став экономическим советником одного из кандидатов в президенты – сенатора Барри Голдуотера, известного своими ультраправыми взглядами. Попытка закончилась неудачей – клиент Фридмана с треском провалился на выборах. Однако глава монетаристской школы взял реванш: сначала во время президентской кампании Ричарда Никсона, а затем уже в 1980-х годах, когда консультировал двух лидеров консервативного «ренессанса» – президента Рональда Рейгана и британскую «железную леди» Маргарет Тэтчер.

За последние десятилетия имя Милтона Фридмана стало символом свободы в ее специфическом американском понимании, обозначенном еще одним из отцов-основателей государства – Томасом Джефферсоном («Лучшее правительство то, которое меньше всего правит»). Не случайно в 1988 году ко многим научным наградам Фридмана прибавилась еще одна: президентская медаль Свободы (Presidential Medal of Freedom).

Широкому распространению идей монетаризма во многом способствовала и активная популяризаторская деятельность Фридмана. Начиная с 1964 года на протяжении двух десятилетий профессор из Чикаго вел экономическую колонку популярного журнала Newsweek, кроме того, он стал автором двух общеобразовательных циклов на общественном телеканале PBS. Этот экономический ликбез получил логичное продолжение в виде трех книг, написанных Фридманом в соавторстве с женой: «Свобода выбора» (1980), «Блестящие обещания, унылые результаты» (1983) и «Тирания статус-кво» (1987).

Цели и средства

В 1976 году Милтон Фридман – экс-президент Американской экономической ассоциации, почетный доктор многих университетов США, Японии, Израиля и Гватемалы – был удостоен Нобелевской премии по экономике. Точнее, Мемориальной премии имени Альфреда Нобеля в области экономических наук – таково официальное наименование награды, учрежденной в 1968 году Шведским государственным банком в ознаменование своего 300-летия. Однако торжественная церемония награждения в Стокгольме была омрачена скандалом: лауреатов «приветствовали» демонстранты, протестовавшие против присуждения премии «приспешнику кровавого диктатора Пиночета». И хотя Фридман позже откровенно и обстоятельно высказался о своем отношении к чилийским событиям 1970-х годов, этот ярлык прилип к нему надолго.

Сколь бы разными ни были взгляды на экономику социалиста Альенде и идеолога свободного рынка Фридмана, симпатии последнего – ученого, либерала, защитника свободы – к диктатору Пиночету действительно трудно объяснить. Однако, как это часто бывает, многие критики Фридмана из числа американских и европейских либералов (не экономических, а политических, что совсем не одно и то же) поторопились с обвинениями, не выслушав самого обвиняемого. В то же время сторонников монетаризма мало занимал общественный резонанс, когда они выдавали своего рода моральную индульгенцию «известному рыночнику» Пиночету.

В своем пространном интервью телеканалу PBS Фридман указал, что в 1973 году, когда военная хунта свергла правительство Альенде и установила в Чили диктатуру, в стране практически не осталось грамотных экономистов-немарксистов, за исключением трех десятков молодых специалистов, в свое время учившихся у Фридмана в Чикаго. Именно эти «чикагские мальчики», а не хунта пригласили его в Чили выступить с циклом лекций о способах восстановления рыночной экономики (главным образом их волновал рост инфляции). Фридман пробыл в Сантьяго пять дней, прочитал несколько лекций («потом я читал точно такие же ив Югославии, и в Китае»), а с хунтой, по его словам, никаких официальных контактов не имел.

Что касается чилийского «ренессанса», то полемика вокруг него не утихает по сей день. Для сторонников монетаризма этот эксперимент – блестящий пример того, как свободный рынок реанимировал почти «загнувшуюся» экономику. При этом щекотливый вопрос об особых, почти стерильных условиях проведения эксперимента (политическая оппозиция, профсоюзы и прочие недовольные были устранены Пиночетом) старательно обходится стороной. Как и роль внешних помощников, прежде всего США, в финансовой подпитке «экономического чуда».

Между тем на последнее обстоятельство особенно напирают оппоненты монетаристов. Они же не устают напоминать о «долгосрочных» результатах чилийского эксперимента: когда в 1982 году западную экономику поразил очередной масштабный кризис, «чилийское чудо» немедленно приказало долго жить. Инвестиции испарились без следа, внешний долг вырос до астрономических размеров, а безработица достигла почти 40 %. К 1989 году 41 % населения страны относился к категории «бедное», а треть этой части пребывала за гранью нищеты.

И конечно, главные копья ломаются вокруг древней проблемы цели и средств: возможна ли «чистая победа» монетаризма в одной отдельно взятой стране – в отсутствие давления извне и подавления меньшинством (реформаторами) большинства?

О чилийском диктаторе и его методах Фридман высказался определенно: «Ничего хорошего о политическом режиме Пиночета я сказать не могу. Это были ужасные годы. Базовые принципы военной организации прямо противоположны принципам свободного рынка и свободного общества. Это крайняя форма централизованного управления». После чего сделал необходимое пояснение: «Настоящее чилийское чудо состояло не в экономических успехах страны, а в том, что хунта пошла против своих принципов и поддержала рыночные преобразования».

Эти заявления, разумеется, не успокоили политических либералов, которым их оппоненты – либералы экономические – обязаны шлейфом подозрения в цинизме и общественной безнравственности, тянущемся за ними с середины 1970-х годов.

По мнению политических либералов, монетаризм настолько фетишизирует свободный рынок, что готов закрыть глаза на те средства (вплоть до массовых репрессий и политической диктатуры), с помощью которых этот рынок устанавливается и функционирует.

Акула империализма, антиамериканец и еврофоб

Конфликт разгорелся с новой силой в последнее десятилетие, на сей раз – в связи с реформами в России. До этого монетаристская теория проходила испытание практикой в рыночных государствах – США, Англии, Японии, Чили, Аргентине и других, пусть и оказавшихся в силу разных причин в кризисе. Но теперь реформы «имени Милтона Фридмана» проводились в стране, где свободного рынка отродясь не было.

А так как проводились они, согласно расхожим представлениям, руками старательных учеников «чикагской школы», то все их ошибки (не важно, реальные или приписываемые противниками) автоматически переносились на ее лидера, который, насколько известно, ни в одной из своих работ случая создания рыночной экономики в нерыночной стране не рассматривал и ничего конкретного на сей счет посоветовать не мог.

Сам престарелый гуру монетаризма реагировал на ход экономической реформы в России лишь эпизодически и не всегда последовательно, что только добавляло масла в огонь политической полемики и сумбур в не шибко экономически образованные головы. Он, например, заявлял, что «ключ России к выживанию, а затем к процветанию – частная собственность, и ничего больше. Сейчас главное – приватизация. Хуже или лучше, но процесс должен идти. Худший (или морально нечистый) процесс приватизации выгоднее, чем стояние на одной ноге». И тут же окатывал обрадованных российских реформаторов ушатом холодной воды, подвергая сомнению их главный аргумент в спорах с оппонентами – безальтернативность выбранного курса: «В принципе я не верю никому из тех, кто пытается предсказать развитие событий в России, кто уверяет, что знает правильный путь. Мы знаем точку, куда надо прийти. Но на вопрос, как переместиться из нынешней точки в ту, финальную, Бог не дал ответа. Невозможно предвидеть, какие конкретные обстоятельства возникнут». Как бы то ни было, в сегодняшней России имя Фридмана и название «чикагская школа» стали нарицательными. Для правых это знаки светлого будущего, ради достижения которого нужно продолжать рубку леса, не обращая внимания на щепки. А для левых – синонимы вражьих происков, имеющих целью окончательно развалить страну и превратить ее в сырьевой придаток Запада. В последнее время в связи с наступлением эпохи «управляемой демократии» обе противоборствующие стороны стали чаще поминать имя Фридмана в связи с генералом Пиночетом – каждая в своем контексте.

Тихая спокойная старость вышедшему в 1977 году на заслуженную пенсию ученому не светила. В преддверии девяностолетнего юбилея имя его снова оказалось в центре сразу трех конфликтов, каждый из которых грозит перейти границы корректного обмена мнениями.

Прежде всего, как и следовало ожидать, на Фридмана с ожесточением накинулись антиглобалисты. Еще в 1998 году на конференции в Сан-Франциско один из борцов за права угнетенных стран, не пожалев седин профессора, запустил ему в лицо ритуальным тортом. Ныне имя Фридмана фигурирует в списке главных врагов рода человеческого, на которых антиглобалисты возлагают вину за создание неправедного мира.

Кроме того, после событий 11 сентября умами в Америке овладели идеи тотального единения нации и глобального мессианства, в связи с чем началось резвое сворачивание институтов буржуазной демократии. Все это вынудило 89-летнего пенсионера выступить со своим «Не могу молчать!». «Призрак бродит по Америке, призрак кейнсианства» – так отреагировал маститый экономист на решительные шаги администрации Буша-младшего по установлению контроля над личной жизнью граждан и их бизнесом. Первое застрельщик «чилийского опыта» еще мог бы скрепя сердце стерпеть, но государственную зачистку свободного рынка – никогда.

Однако самым неожиданным стало противостояние патриарха неолиберализма и объединенной Европы. Фридман, интересовавшийся европейским общим рынком еще с конца 50-х (тогда он провел несколько месяцев в Париже по заданию правительства как консультант по реализации плана Маршалла), резко выступил против введения евро, предрекая европейской экономике скорый и неизбежный крах под давлением «сильного» доллара.

Однако в преддверии юбилея Милтона Фридмана происходило, как можно было наблюдать, нечто прямо противоположное. Здесь будет уместно заметить, что европейские парламентарии приняли ряд революционных законопроектов, направленных на усиление борьбы с ксенофобией. Революционность их заключалась в расширительном толковании термина «ксенофобия»: к ней, оказывается, можно отнести и «монетарную ксенофобию» – иначе говоря, агрессивное неприятие евро.

Умер Милтон Фридман 16 ноября 2006 года в возрасте 94 лет.

22 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 50 (405) от 24.12.2002

Артур Кларк. Оракул с острова Цейлон

Артур Кларк известен читающей публике как знаменитый фантаст и гениальный писатель. А еще его называют современным Нострадамусом, который предсказывает не только то, какими через сто лет будут компьютеры, но и то, как будет развиваться общество. Мало кто дерзает предсказывать так, как Артур Кларк. Он предсказывал КЛОНИРОВАНИЕ ЧЕЛОВЕКА (в 2004 году), ВЕЛИЧИЕ РОССИИ – она должна стать самой передовой страной мира (в 2007 году), УГРОЗУ ЯДЕРНОЙ ВОЙНЫ (в 2009 году), УПРАЗДНЕНИЕ ВСЕХ ВАЛЮТ МИРА (в 2016 году), ЭМИГРАЦИЮ ЛЮДЕЙ НА ДРУГИЕ ПЛАНЕТЫ (в 2050 году) и так далее. Его прогнозы глобальны не менее, чем катрены Нострадамуса, но за их реализацией наблюдать куда как интереснее, ведь они яснее, понятнее и относятся к тем явлениям, которые в достаточной степени близки каждому. Еще в 1962 году, в книге «Контуры грядущего» (Profiles of the Future) он сформулировал три закона, в соответствии с которыми развивается современная наука.

1. Если заслуженный, но престарелый ученый говорит, что нечто возможно, он почти наверняка прав. Если же он говорит, что нечто невозможно, он почти определенно ошибается.

2. Единственный способ установить границы возможного – попытаться сделать шаг за эти границы.

3. Технология, значительно превосходящая по уровню известные нам, неотличима от магии.

Автор шести с лишним десятков книг, многие из которых стали бестселлерами, Кларк остается ньюсмейкером номер один в мире по части научных прогнозов. Отдельные предвидения сэра Артура могли бы сделать его миллиардером, догадайся он облечь их в свое время в форму патентной заявки.

Через рифы к звездам

Артур Чарльз Кларк родился 16 декабря 1917 года в городе Майнхеде на юге Англии. Спустя два года его отец приобрел ферму за городом, но вскоре умер, и матери пришлось вести хозяйство в одиночку. С самого детства Кларк питал страсть к морю и космосу. Остаться в стороне от первого, живя на приморском курорте, было трудно, а к тайнам второго пытливый подросток приобщился, штудируя в городской библиотеке астрономические атласы и появившиеся в конце 1920-х первые научно-фантастические журналы. Писатель и сегодня чрезвычайно горд картой Луны, составленной им в 11-летнем возрасте с помощью детского телескопа. Сыграла свою роль и близость знаменитой достопримечательности – камней-мегалитов Стоунхенджа. Каково назначение этого гигантского сооружения, возведенного пять тысячелетий назад, доподлинно неизвестно, но многие специалисты считают, что это развалины обсерватории, одной из древнейших на планете.

После окончания школы юноша, не имея средств на учебу в колледже, отправился в поисках работы в Лондон. Он нашел ее довольно быстро – стал ревизором в казначействе. При этом в свободное время Кларк продолжал отдавать дань своему увлечению – вступил в только что созданное «космическими» энтузиастами Британское межпланетное общество. Позже он стал президентом этой организации – уже после войны, которую лейтенант королевских ВВС Кларк провел на сверхсекретном оборонном объекте – первой в мире экспериментальной радарной станции.

Демобилизовавшись, Артур Кларк, как участник войны, получил от правительства пособие на учебу в престижном лондонском Kings College, который и окончил с отличием и двумя дипломами – физика и математика. На те же годы приходятся и его первые публикации в научно-фантастических журналах, в основном американских. Начинающий писатель считал приходившие из-за океана чеки «случайными радостями типа джема», а на хлеб и масло зарабатывал в научном журнале Physics Abstracts, выпускаемом Лондонским институтом электроинженерии (IEE). Там Кларк имел доступ ко всей научной периодике – недаром читатели научно-фантастических изданий отмечали потрясающую «спецподготовку» новой звезды на небосклоне их любимой литературы.

В начале 1950-х Кларк смог оставить работу в журнале и полностью сосредоточиться на главном деле жизни, одинаково преуспевая в обеих своих писательских ипостасях. Его фантастика десятилетия считалась эталоном научной достоверности и основательности, а научно-популярные книги всегда содержали выводы и предположения на грани фантастики, бесившие специалистов, но зато гарантировавшие его произведениям в жанре non-fiction статус бестселлеров.

В 1953 году Кларк женился на американке. Однако этот брак не продержался и года, хотя официально супруги развелись лишь спустя десятилетие. С тех пор все вопросы журналистов, касающиеся его отношений с женщинами, писатель обходил молчанием. Игнорировал он и намеки британских таблоидов на его нетрадиционную половую ориентацию.

В 1954 году один из друзей и поклонников Кларка, энтузиаст дайвинга, подбил его отправиться с британской научной экспедицией на Большой Барьерный риф, известный в том числе и как лучшее на планете место для погружений. После этого Кларк посетил бывшую английскую колонию остров Цейлон (ныне Шри-Ланка), также знаменитый своими коралловыми рифами. Познакомившись с аквалангом, писатель заболел подводным плаванием и подводной фотографией. Спустя два года он окончательно перебрался на остров в Индийском океане и организовал неподалеку от Коломбо собственную школу дайвинга.

Получив ланкийское гражданство, Артур Кларк остался британцем до мозга костей, убежденным, что «пятичасовой чай – столь же незыблемое явление природы, как восход солнца по утрам». Сегодня обладатель двух десятков литературных премий и научных наград, почетный доктор ряда университетов Старого и Нового Света, кавалер ордена Британской империи, в 1998 году получивший от королевы рыцарство, живет на острове вместе с приемной интернациональной семьей (часть ее составляют аборигены-ланкийцы, часть – выходцы из Австралии) и собакой – чихуахуа Пепси. И несмотря на то что в последние годы он передвигается в кресле-каталке (результат осложнений после полиомиелита), Кларк продолжает будоражить мир своими романами и пророчествами.

Одиссея длиной в полвека

Первые научно-фантастические вещи Кларка не выходили за рамки условностей и клише, сформированных в довоенных американских журналах science fiction. Иначе говоря, его произведения являлись литературой преимущественно популяризаторской. Однако писатель быстро переболел болезнями «литературного гетто», как называли тогда фантастику критики, и, оставаясь убежденным рационалистом и технократом, значительно расширил сферу творческих поисков, углубившись в области для фантастов того времени нетрадиционные – философскую и религиозную.

Говорить о религиозности Кларка можно с теми же натяжками, что и в случае со Станиславом Лемом: размышления обоих фантастов о Творце всего сущего, экскурсы в эсхатологию (проблематика, связанная с концом света) и телеологию (вопросы о цели существования человечества) далеки от традиционных верований. В одном из лучших своих романов, программно названном «Конец детства» (1953), Кларк говорит о существовании во Вселенной высших сил, выполняющих роль повивальной бабки при рождении «нового человечества» – эволюции вида homo sapiens в трансцендентный космический Сверхразум, однако объясняет это существование языком скорее науки, нежели религии (в духе Вернадского и французского религиозного диссидента Тейяра де Шардена). Об отношении писателя к вере можно судить по его высказыванию: «Хотя иерархия Вселенной все еще недоступна нашему пониманию, одна, поистине леденящая, правда нам уже открылась: если и существуют боги, главным объектом внимания и забот которых является человек, очевидно, это не самые важные боги в небесном пантеоне».

Многие произведения «раннего Кларка» стали классикой мировой фантастики. Однако до конца 1960-х годов его имя было известно в основном только поклонникам этой литературы. Кумиром массмедиа, желанным гостем глянцевых журналов и ток-шоу, наконец, просто автором категории VIP, чьи авансы от издателей выражаются семизначными числами, сделал Кларка рассказ «Страж», впервые опубликованный в 1951 году. Точнее, то, во что он трансформировался в результате творческого симбиоза писателя Артура Кларка и кинорежиссера Стэнли Кубрика.

Вопреки распространенному мнению Кубрик вовсе не экранизировал роман Кларка «2001: космическая одиссея». Его не существовало в природе. Все вышло с точностью до наоборот – после триумфальной премьеры фильма Кларк оперативно переделал созданный им совместно с режиссером сценарий в одноименный роман (на западном книжном рынке это называется новеллизацией). Причем в сравнении с шедевром мирового кино, в котором эмоционально и визуально доминирует Кубрик (за Кларком остаются сюжетная канва и технические прогнозы и детали), вышедшая спустя месяцы после премьеры книга явно проигрывает.

Так или иначе, фильм о том, каким виделся 2001 год из 1968-го, стал мощной ракетой-носителем, которая вывела имя Артура Кларка на орбиту мировой славы. Что в декабре того же года подтвердилось после другого впечатляющего события – облета Луны Apollon-8. После приземления астронавты признались мировым СМИ и Кларку, что больше всего мечтали сообщить на Землю об обнаружении на Луне инопланетного артефакта – черного монолита: «Такого же, как в вашем фильме».

С тех пор Артур Кларк не покидал ряды неформального клуба избранных – авторов бестселлеров, о членстве в котором явно или тайно мечтают все литераторы. Романы, вышедшие из-под его пера в этот период, заметно уступают тому же «Концу детства».

Однако в действие вступили законы книжного рынка, когда успех произведения определяют не его художественные достоинства, а степень рекламной раскрутки. Теперь читательский интерес подогревали сообщения прессы о драках между издателями за права на еще не написанные романы-продолжения «Космической одиссеи» и другие книги мэтра, а также о миллионных авансах, выплаченных ему победителями этих схваток. Сам Кларк не скрывал, что его увлекла игра «как стать миллионером», и для продвижения своей продукции он частенько использовал политическую конъюнктуру.

Примером может служить история с бестселлером «2010: Одиссея-2» (1982). Сразу после выхода романа автор посетил СССР, где был принят руководством тогдашнего Союза писателей по высшему разряду. На приемах в Москве высокий гость загадочно улыбался...

Русский перевод романа в стране ждали с огромным нетерпением. Основными промоутерами выступали главный редактор журнала «Техника – молодежи» Василий Захарченко, в то время главный борец за патриотическую советскую фантастику, и космонавт Алексей Леонов, польщенный посвящением автора и тем, что космический корабль в романе назван его именем. Первые главы произведения напечатали в журнале в 1984 году, после чего публикацию без объяснения причин прервали, а Захарченко сняли с работы. Загадочная история – каким-то образом цензоры просмотрели, что роман посвящен еще и Сахарову, в ту пору изолированному в Горьком, а все советские члены международного космического экипажа имеют фамилии известных диссидентов (супруги Орловы, Браиловский, Ковалев, Терновский, Руденко, Якунина).

В связи с преклонным возрастом и ухудшившимся здоровьем мэтр в последние полтора десятилетия все чаще прибегает к творческой помощи – девять из 13 романов, вышедшие за этот период, написаны в соавторстве с другими литераторами. Для них ракетой-носителем служит теперь имя самого Артура Кларка.

Пророк в законе

Впрочем, уходить на заслуженную пенсию писатель, кажется, не намерен. Есть сфера, где он прекрасно обходится собственными силами. Вот уже более полувека Артур Кларк является бесспорным авторитетом в футурологии и при этом энергично борется с многочисленными шарлатанами и лжепророками, превратившими ее в выгодное гадание на кофейной гуще. Во всяком случае, прогнозы самого Кларка, в изобилии рассыпанные по страницам его научно-фантастических и футурологических книг – «Черты будущего» (1962), «1984: весна, выбор будущего» (1984), «20 июля 2019 года. Жизнь в XXI веке» (1986) и других, – выполнены на высоком научном уровне.

Кларк относится к прогнозам именно как к науке и основной ее закон (названный его именем) формулирует так: «Когда заслуженный, но старый ученый заявляет, что то или иное возможно, он почти наверняка прав. Когда он же утверждает, что то или иное невозможно, то почти наверняка ошибается». Писатель считает, что пытаться предугадать социальные и политические изменения – все равно что палить вокруг с завязанными глазами: если и попадешь, то лишь благодаря редкому везению, и предпочитает «стрелять по мишеням», в основном научным и технологическим. Другое дело, что многие его предвидения (те, что сбылись) сильно изменили общество, в котором мы живем.

Самый яркий пример – геостационарные спутники связи. Обстоятельная статья Артура Кларка «Внеземная трансляция: Смогут ли орбитальные космические станции обеспечить глобальную радиосвязь?» была опубликована в научном журнале Wireless World в октябрьском номере за 1945 год – за 12 лет до запуска первого искусственного спутника Земли. Надо сказать, Кларк здесь не был первым. В конце позапрошлого века эта идея занимала Циолковского, а в 1920-х годах – немецких пионеров космонавтики Германа Оберта и Германа Поточника. Однако англичанин пошел дальше. Он рассчитал характеристики орбиты, на которой три спутника-ретранслятора зависнут так, чтобы зона устойчивой радиосвязи покрывала всю планету, прикинул возможные частоты и мощности передатчиков, а также предложил использовать для постоянной подпитки спутников солнечные батареи, не забыв упомянуть о проблеме сезонных сбоев связи, вызванных солнечными затмениями во время весеннего и осеннего равноденствий.

Значительно позже поклонники творчества Кларка – сотрудники Британского патентного бюро преподнесли своему кумиру сюрприз. Профессионально изучив его статью, они пришли к заключению, что эта работа вполне потянула бы на патентную заявку при минимальной редактуре – если не в 1945 году, когда сама идея спутников попахивала научной ересью, то полтора десятилетия спустя точно. Это были не пустые слова. Когда в 1963 году специалисты НАСА приступили к практической реализации идеи геостационарных спутников связи (первым работающим стал Syncom-3, запущенный 19 августа 1964 года), за основу была взята статья Кларка 20-летней давности – та самая. Автор статьи неоднократно признавался: его греет мысль, что вычисленные им орбиты сегодня называются орбитами Кларка, и берет зло, что он не догадался своевременно запатентовать идею, сулившую золотые горы.

Уже упоминавшийся роман «Конец детства», вышедший ровно полвека назад, кроме философских размышлений об отдаленной перспективе человечества, содержит еще и ряд предсказаний на конец ХХ века. Поразительная вещь: тут и определение пола будущего ребенка (сильно напоминающее сегодняшний тест на ДНК), и противозачаточные пилюли, и передача документов по телефонным линиям с помощью прибора (автор угадал даже его название – «факсимильный аппарат»). Кроме того, Кларк, похоже, удачно выстрелил и по «социальной» мишени – предположил, что к началу XXII века социализм как политический строй исчезнет с лица земли.

Вместе с тем по-прежнему далеки от реализации другие прогнозы из того же романа: это и окончательная победа над раком, гриппом и обычным кариесом, и замена умозрительного психоанализа точной наукой – «оперативной психологией» (позволяющей лечить душевные недуги с той же эффективностью, с какой сегодняшняя медицина справляется с телесными), и освоение ближайших планет Солнечной системы.

Наступление реального 2001 года вызвало в прессе волну ревизии всего, что прогнозировал Кларк в «2001: космическая одиссея». Среди самых впечатляющих и хотя бы частично воплощенных предсказаний отмечены следующие: космические «челноки», ионный двигатель, орбитальная станция, видеофоны и портативные компьютеры-блокноты (notepads) с функциями электронной почты. «Челноки» давно превратились в обыденную реальность. Ионный двигатель был испытан НАСА в 1998 году при запуске спутника Deep Space One. Находится в стадии строительства и большая орбитальная станция (если ее будущее сегодня и представляется туманным, виной тому проблемы не технические, а финансовые), хотя и поскромнее той, что в фильме. Видеофоны сегодня сплошь и рядом используются для проведения телеконференций. Что касается электронных блокнотов и e-mail, то тут оракул и угадал, и не угадал. Разглядев грядущее появление электронной почты, обычно прозорливый Кларк почему-то не заметил одной мелочи, сделавшей возможной сам обмен посланиями через компьютеры, – глобальной сети Интернет.

Другие прогнозы в наши дни выглядят чересчур оптимистично. Ненамного по сравнению с 1968 годом приблизилось человечество к созданию постоянно действующей лунной станции, и даже попытки построить экспериментальную замкнутую биосистему на Земле (проект «Биосфера-2») потерпели неудачу. О полете людей к Юпитеру в обозримом будущем говорить не приходится – до Марса бы добраться (в одном из рассказов 1970 года Кларк планировал, что высадка на «красную планету» состоится в 1994-м, а сегодня считает, что хорошо, если в 2010-м). Да и один из главных героев фильма и книги – «разумный» бортовой компьютер ХАЛ-9000 все еще остается мечтой энтузиастов глобальной компьютеризации и кошмаром их оппонентов, напоминающих о той роковой роли, которую сыграл взбунтовавшийся искусственный интеллект в судьбе членов экипажа. Правда, в шахматы нынешние предки ХАЛа – суперкомпьютеры Deep Blue и Deep Junior – уже играют на равных с чемпионами мира.

Островные откровения

В преддверии миллениума Кларк предпринял вторую после книги «Черты будущего», опубликованной почти 40 лет назад, масштабную попытку вырисовать хронологию достижений нового столетия, предварив ее заверением, что пророком себя не считает: «Несмотря на многочисленные утверждения обратного, никто не в состоянии предсказать будущее. И лично я всегда сопротивлялся любым попыткам наклеить мне ярлычок пророка, предпочитая другой термин – „экстраполятор“. Все, что я пытался сделать – по крайней мере, в своих научно-популярных книгах, – это представить читателю веер вариантов будущего. При этом не забывая добавить, что любое, пусть и самое замечательное, предвидение может не пережить даже считанных лет и превратиться в абсурд благодаря какому-нибудь абсолютно непредвиденному изобретению или событию. Но даже приняв во внимание все сказанное выше, мою схему предвидений на XXI столетие непременно следует воспринимать с оговорками, подобными тем предупреждениям, что печатают на пачках сигарет. Что-то вроде: „Помните, чтение прогнозов опасно для вашего здоровья!“ В любом случае у вас остается возможность проверить, прав я был или нет. Поговорим об этом в декабре 2100 года».

Впрочем, чтобы убедиться в истинности или ошибочности многих из этих прогнозов, не обязательно ждать так долго. Уже к 2015 году Кларк обещал полный контроль над материей на атомном уровне, к 2020-му – появление искусственного интеллекта, не уступающего человеческому, и еще через пять лет – окончательное воцарение виртуальной реальности, которую будет невозможно отличить от естественной. Так что ждать осталось всего ничего.

Давно разменявший девятый десяток «оракул из Шри-Ланки» кажется отшельником только на первый взгляд. Писатель никогда не баловал журналистов подробностями своей личной жизни (пресса, как водится, их домысливает сама – например, сравнительно недавно лондонская The Sunday Mirror обвинила 80-летнего писателя в педофилии, что осталось недоказанным; в связи со скандалом принц Чарльз даже отложил свою поездку на Шри-Ланку для вручения сэру Артуру рыцарских регалий – по просьбе самого Кларка), зато научную и литературную ведет открыто. Его окруженное стеной поместье-убежище на берегу океана представляет собой вполне реальную ячейку той самой «глобальной деревни», появление которой Кларк предвидел одним из первых. Это своего рода медийный центр, мощная компьютерная рабочая станция и радиообсерватория «в одном флаконе». Первую телевизионную «тарелку» Кларк получил в подарок от индийского правительства в 1975 году, и с тех пор в саду у его дома вырос целый лес антенн. С их помощью писатель участвует в разного рода международных форумах и получает со всего мира самую оперативную научную информацию, ежемесячно выплачивая по счетам телекоммуникационных компаний более $1 тыс.

Жилище Артура Кларка набито техническими игрушками, а голова – прогнозами, что придет им на смену. Таким образом, подтверждается справедливость придуманной знаменитым писателем и футурологом автоэпитафии: «Он так и не вырос, хотя никогда не переставал расти».

23 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ № 51 (355) от 24.12.2001

Карлос Кастанеда. Через кактусы – к звездам

То ли в 1925-м, то ли в 1931-м родился Карлос Кастанеда. Сотни специалистов, изучавших его творчество, признают, что это – один из величайших мистификаторов ХХ века. Для миллионов неспециалистов он остался автором захватывающих книг, а для многих из них – Учителем, указавшим путь в иную реальность. ТОЧНАЯ ДАТА РОЖДЕНИЯ И ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЖИЗНИ КАСТАНЕДЫ ДО СИХ ПОР ЯВЛЯЮТСЯ ТЕМОЙ ДИСКУССИЙ.

И даже информация о его кончине прошла в газетах с оговорками типа «сообщается, что...». Он избегал появляться на публике, ПОСЛЕ НЕГО НЕ ОСТАЛОСЬ ФОТОГРАФИЙ И МАГНИТОФОННЫХ ЗАПИСЕЙ. От такого человека можно ожидать всего. Даже инсценировки собственной смерти.

Достоверные сведения

Среди всего, что нагромождено за последние тридцать лет вокруг имени Кастанеды, здравому смыслу отвечает не слишком многое. Во всяком случае, обнаруживаются биографические крупицы, по поводу которых у профильных специалистов наблюдается некоторое согласие – хотя предмет их изучения сам никогда публично не подтверждал и не опровергал эти сведения. Впрочем, и им доверять на все сто процентов не следует – это правило применимо практически ко всем основателям культов, и Кас-танеда здесь не исключение.

Итак, Карлос Сезар Арана Кастанеда родился в 1925 году под католическое Рождество – 25 декабря в древнем перуанском городе Кахамарке в отрогах Анд. Так якобы было записано в его иммиграционной учетной карточке. По другой версии (например, в солидном справочнике Contemporary Authors), явление пророка на свет произошло 25 декабря 1931 года в бразильском Сан-Паулу.

После окончания колледжа Божьей Матери Гваделупской Кастанеда поступил в Национальную художественную школу. В 1948 году его семья переехала в столицу Перу – Лиму, где отец Карлоса открыл ювелирный магазин. Спустя год Кастанеда перебрался в США – в Сан-Франциско, а позже в Лос-Анджелес, где поступил в колледж на факультет литературного мастерства и журналистики. В свободное от учебы время будущий Учитель подрабатывал таксистом, торговал в магазине спиртным, писал стихи и пробовал себя в живописи.

Затем Кастанеда учился в Университете штата Калифорния в Лос-Анджелесе (UCLA) и окончил его в 1962 году с дипломом антрополога (в России его бы назвали этнографом или этнологом). А в 1968-м университетское издательство выпустило его будущую диссертацию в виде книги «Учение дона Хуана: путь познания индейцев яки», и та тотчас же стала бестселлером. Уже в следующем году издательство Ballantine Books продало почти полмиллиона экземпляров «Учения» в мягкой обложке – беспрецедентный результат, если учесть, что сочинение до той поры никому не известного автора продавалось в книжных магазинах в отделах «Научная литература».

После такого успеха на автора-новичка не могли не обратить внимание гранды американского книгоиздания. Однако сам он категорически не желал вписываться в обкатанный рынком имидж литературной звезды: запретил публиковать свои фото, отказывался от интервью и прочих рекламных акций. Все дела от его имени вели несколько литературных агентов, которые самого клиента в глаза не видели, а общались с ним исключительно по телефону. В силу этого многие сопоставляли дебютанта с другими великими отшельниками американской литературы – Джеромом Сэлинджером и Томасом Пинчоном (фотографии последнего публике тоже неизвестны). Однако столь вызывающе «антиамериканское» поведение автора лишь усиливало ажиотаж вокруг его имени, соответственно росли продажи книги.

В 1971 году ведущее нью-йоркское издательство Simon & Schuster выпустило в свет второй труд Кастанеды – «Отделенная реальность», а годом позже – «Путешествие в Икстлан». Далее библиографию писателя пополнили: «Сказки о Силе» (1974), «Второе кольцо Силы» (1977), «Дар Орла» (1981), «Внутренний огонь» (1984), «Сила безмолвия» (1987), «Искусство сновидений» (1993). Последняя книга Кастанеды, «Колесо Времени: шаманы древней Мексики, их представление по поводу жизни, смерти и Вселенной» (1998), была издана посмертно.

Сам автор утверждал, что в 1960-х годах написал еще одно произведение – «Трещину между мирами», но якобы забыл рукопись в кинотеатре и не стал восстанавливать ее по памяти.

По крайней мере, об этом со слов Кастанеды сообщил американский журналист Кит Томсон, который по заказу Newsweek взял у писателя сенсационное (на фоне многолетнего принципиального нежелания Кастанеды контактировать со СМИ) интервью. Журнал, однако, счел материал несолидным, и интервью вышло в более раскованном New Age Journal, в номере за март-апрель 1994 года.

Скудная информация об одном из самых популярных авторов последних десятилетий содержит еще один факт: в молодости Кастанеда женился на Маргарет Раньян, имел от нее сына, но развелся и позже никогда связей со своей бывшей семьей не поддерживал.

По ту сторону

Книги Кастанеды, изданные на 17 языках мира общим тиражом в несколько десятков миллионов экземпляров, во многом предопределили становление пестрого движения (которое не без оснований называют также новым мистическим культом) в западной контркультуре последних десятилетий – New Age. По крайней мере, издатели, поначалу числившие сочинения Кастанеды по разделу «science literature», довольно быстро поняли что к чему: уже к началу 1980-х годов книги этого автора закономерно перекочевали в иные отделы книжных магазинов – occult, mysticism, и т. п.

Называли труды Кастанеды и поп-философией. Канун 1970-х годов, когда американцы расхватывали первую книгу писателя, был периодом ломки общественного сознания. В это время практически любое значимое событие немедленно превращалось в элемент поп-культуры – а в таковых недостатка не было. Полет астронавтов на Луну, университеты, захваченные студентами в знак протеста против войны во Вьетнаме, убийство Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди... Кроме того, поле культуры уже проросло такими знаковыми произведениями, как «2001: космическая одиссея», «Желтая подводная лодка», «Сто лет одиночества».

Чем же так поразил миллионы читателей ученый-антрополог из UCLA? Всего-навсего подробнейшим описанием того, как он учился у дона Хуана Матуса, старого мага из племени яки, – тот будто бы посвятил Кастанеду в тайну постижения иной, «отделенной» реальности.

Кастанеда рассказал, что впервые встретил своего будущего наставника в 1960 году на автобусной остановке в городке Ногалес. Туда, на границу штата Аризона с Мексикой, студент UCLA отправился на так называемые полевые исследования – изучать жизнь североамериканских индейцев. В частности, молодого антрополога интересовал любимый ими пейот (или пейотль) – кактус лофофора, принимаемый внутрь из-за своих лечебных и галлюциногенных свойств. Друзья посоветовали ему переговорить с доном Хуаном – главным тамошним специалистом по «кактусовым» магическим ритуалам.

В результате Кастанеда на десять с лишним лет застрял в пустыне Сонора на севере Мексики, став адептом древнего мистического культа. За эти годы дон Хуан якобы научил его, как с помощью кактусов (позже к ним добавились аналогичные по действию грибы) можно путешествовать в иной реальности, преодолевать пространство и время, разговаривать с животными, превращаться в орла и совершать прочие чудеса, не раз описанные специалистами по шаманству.

То, что традиционно понимается под окружающей реальностью, объяснял дон Хуан, на самом деле является лишь навязанным нам способом ее восприятия. К истинной реальности – и не одной, а всем сразу – пробиваются с помощью магической техники, требующей от адепта самодисциплины, концентрации сознания и точного знания ритуальных пассов. Маг может «видеть» разлитую в мире энергию и использовать ее в своих целях, но «чтобы путешествовать в Неизвестном, как это умеют делать маги, необходимо обрести безграничные прагматизм и умеренность, а также стальные кишки». Последнее требование как раз относится к специфическим свойствам галлюциногенов растительного происхождения, издавна помогавших индейским шаманам совершать путешествия за грань «этой» реальности.

Дон Хуан называл свой путь познания «путем воина» (совсем как кодекс японских самураев – бусидо). Иначе говоря, земная жизнь «воина» без остатка посвящена постижению всех окружающих реальностей – вместо той единственной, что сопровождает большинство «не воинов». Когда приходит срок, «воин» не умирает, а просто отправляется в свой последний поход, обретая тотальную свободу.

Скептики не раз высказывали сомнения в реальности дона Хуана, и тем более – мистического опыта его ученика, однако Кастанеда был непреклонен: все описанное им происходило на самом деле. «Это – не сборник фантастики, – писал он в предисловии к книге „Путь Орла“. – Просто испытанное мною большинству чуждо, поэтому и производит впечатление чего-то нереального».

По грибы и кактусы

Вообще, с точки зрения специалиста по мифологиям и примитивным религиям, учение дона Хуана не представляет собой какого-то откровения. Откровением стало другое – яркая литературная подача этого учения. И, стоит отметить, американский книжный рынок предложил ее как нельзя вовремя.

Опыт постижения иной реальности с помощью наркотиков-галлюциногенов освещался в литературе ХХ века и до Кастанеды. В конце 1950-х годов с мескалином (именно это соединение сообщает волшебные свойства пейоту-лофофоре) и ЛСД экспериментировал перебравшийся в Калифорнию английский писатель Олдос Хаксли – его «Врата восприятия» (1954) стали одной из настольных книг «контркультурной» молодежи. Впрочем, Хаксли больше известен как автор классической антиутопии «О дивный новый мир», а причина его пристрастия была вполне прагматичной и невеселой: писатель умирал от рака.

Еще один творец наркотической революции 1960-х годов – гарвардский профессор психологии Тимоти Лири. Однако он в отличие от Хаксли расширял сознание из чисто научного любопытства: ученый был уверен, что психоделики смогут нужным образом трансформировать человеческую психику – и даже покончить с войнами. Впоследствии Лири увел с собой «по грибы» таких кумиров молодежи того времени, как Уильям Берроуз и Джек Керуак. А сам, перейдя на ЛСД и став гуру поколения «детей-цветов», был изгнан из университета и попал «под колпак» ФБР (в последние годы жизни он стал страстным пропагандистом киберпанка и Интернета). Между прочим, Лири утверждал, что в 1963 году познакомился с Кастанедой, но от предложения последнего стать его учеником отказался.

К концу 1960-х годов наркотики, в том числе синтетические, настолько широко распространились в студенческой среде Америки, что власти нескольких штатов забили тревогу и наложили на расширители сознания запрет. Однако остановить наркотическую революцию было уже невозможно.

Севшему на иглу поколению требовались новые маяки. Таким образом, Карлос Кастанеда оказался в нужном месте в нужное время – со своим народным целителем доном Хуаном, полагавшимся исключительно на природные средства: кактусы, грибы и траву jimson weed, известную в России как «дурман обыкновенный».

Кстати, о России. Первые переводы Кастанеды появились у нас в конце 1970-х годов. «Россия, – писал в 1998 году „Русский журнал“, – гигантская плавильня. Мы откинули от Кастанеды Америку 1960-х, приплюсовали к нему Рериха и мадам Блаватскую и, не спросив автора, кажется, включили Кастанеду в поиски русской идеи». Большой знаток специфической «грибной» тематики писатель Виктор Пелевин связывает воодушевление первых советских читателей Кастанеды с эффектом запретного плода: «Этот восторг понятен – многие из нас помнят, каково было читать самиздатовскую ксерокопию Кастанеды в Москве, увешанной портретами черных магов из Политбюро, или закупать оптовые партии декоративного кактуса Lophophora Williamsi у ошалевших кактусоводов с Птичьего рынка – под подозрительным и растерянным взором патрульного милиционера».

Популярности сочинений Кастанеды способствовало и то, что шаманские откровения поданы в них под соусом этнографии. Эта солидная наука, занимавшаяся в основном изучением жизни примитивных народов, в конце 1960-х – начале 1970-х годов превратилась в Америке в предмет всеобщего ажиотажного интереса. Вообще, надо сказать, что книги Кастанеды написаны достаточно простым языком (чтобы не ограничивать круг их читателей) – они заумны ровно настолько, чтобы воспринявший их мог легко «косить» под интеллектуала.

Антропологи и этнологи всегда относились к творчеству «подсевшего на кактусовую иглу» коллеги более чем прохладно (в ответ последователи Кастанеды обвиняли академический мир в зависти к его писательской славе). Его считали в худшем случае шарлатаном, высосавшим из пальца все свои встречи с доном Хуаном, а в лучшем – недостойным беллетристом, падким до коммерческого успеха.

Специалисты вылавливали ошибки и натяжки в книгах Кастанеды десятками. Этнологи указывали на то, что он перепутал философию и магические ритуалы племен яки и уичол; ботаники и микологи отмечали, что магические кактусы и грибы на севере Мексики не произрастают (после чего Кастанеда благоразумно перенес место действия на юг страны – в указанный специалистами гористый штат Оахака). Лингвистов смущало подозрительное отсутствие в текстах ученика мага-яки хотя бы одного слова на языке этого племени, а дотошные библиографы обнаружили странные текстуальные совпадения с популярными в начале ХХ века сочинениями Йога Рамачараки, аутентичность которых тоже весьма сомнительна.

Но, как и следовало ожидать, все эти придирки многомиллионную толпу ревностных последователей Кастанеды не рассеяли. Рецензент New York Times высказался так: «Ученым, изучающим культуру других народов, даже если они относятся к этим народам с искренним сочувствием, и в голову не приходит, что изучаемые традиции могут их самих научить чему-то полезному. Когда же читаешь книги Кастанеды, понимаешь, что уроки индейского мага дона Хуана сообщают нам какой-то уникальный опыт, новую информацию о реальности».

Впрочем, для многих представителей богемы Кастанеда никогда и не был ни ученым-этнографом, ни носителем высшего магического знания. К нему относились скорее как к гениальному постмодернисту, мистификатору и автору модной нынче метали-тературы в духе Борхеса или Эко. Кстати, тот же Пелевин в квазинекрологе, опубликованном «Общей газетой», назвал творчество американского автора «удивительной красоты и силы экзистенциальной поэзией».

В последний поход

Книги Кастанеды можно рассматривать и как описание некоего мистического опыта, и как увлекательную беллетристику, и даже как практическое пособие по психоделической флоре. В любом случае автору не откажешь в одном: в умении напустить тумана и сопроводить эту маскировку вполне убедительными разъяснениями.

Впрочем, подобным туманом Кастанеда окутал и свою жизнь. Он, например, категорически запрещал записывать свои редкие интервью на аудионосители (но не возражал против стенографисток). «Запись на пленку, – говорил писатель, – означает фиксацию вас во времени. Единственное, что не позволит себе маг, – это оставаться застывшим».

В 1973 году многочисленные последователи Кастанеды бросились в пустыню Сонору на поиски дона Хуана, но следов его не обнаружили. Кастанеда объяснил это очень просто: Учитель, оказывается, просто «растворился», «сгорел изнутри», что означает не смерть, а всего лишь переход в высшее энергетическое состояние. Вместе с тем к собственной смертности Кастанеда относился достаточно реалистично. «Я-то всего лишь несмышленый идиот, – заявил он в интервью журналу Time, – и умру просто, как все люди. Мне бы хотелось достичь той же степени цельности, какой обладал дон Хуан, и покинуть мир тем же способом, что и он, но у меня нет уверенности, что получится».

Весьма туманны и обстоятельства последней акции проводника в новую реальность – ухода из жизни. Ученик дона Хуана умер от рака печени 27 апреля 1998 года в собственном доме, расположенном в фешенебельном пригороде Лос-Анджелеса – Вествуде. Первые некрологи появились лишь 19 июня – информацией с прессой поделилась Дебора Друз, доверенное лицо писателя. Она же сообщила журналистам, что никаких ритуальных церемоний не было, тело покойного, согласно его последней воле, было кремировано в другом пригороде Лос-Анджелеса – Калвер-Сити, а прах отправлен в Мексику.

В то же время процветавшая коммерческая организация Cleargreen, Inc., созданная писателем для пропаганды своих идей, объявила, что «Карлос Кастанеда, как и его учитель дон Хуан Матус, покинул этот мир в полном и ясном сознании. Поскольку в повседневной реальности нет терминов, адекватно описывающих подобное состояние, то, согласно требованиям этого мира – юридическим и прочим, Карлос Кастанеда официально объявлен умершим».

Чуть позже в New York Times выступил тот самый Кит Томсон, чье интервью наделало шуму пятью годами раньше. Он сказал, в частности, следующее: «Имея дело с такими личностями, следует быть готовым к любым неожиданностям. Если и существует какая-то сноска к странице истории, посвященная Кастанеде, то в ней должно быть особо отмечено, что он был одним из самых знаменитых, очаровательных и непримиримых обманщиков столетия. И я никогда не буду знать наверняка, того ли Кастанеду я повстречал пять лет назад – или это был совсем иной Карлос».

Вполне возможно, что и умер «не тот». Кроме того, пророки обычно воскресают. Правда, порой этого приходится ждать даже не века – тысячелетия.

24 story. Ангелина Сирина. ДЕНЬГИ № 32 (42) от 16.08.1995

Джордж Сорос. Метатель бисера

ОН МОГ ЗАРАБОТАТЬ 1 МЛРД за два дня и потерять 800 млн за полтора часа. Щедрость, с которой он перекачивал деньги мировых бирж в страны за железным занавесом, казалась подозрительной даже его собственным сотрудникам. ОНИ НАИВНО ПОЛАГАЛИ, ЧТО ЕГО МУЧАЕТ СОВЕСТЬ.

До падения Берлинской стены он поставлял копировальные аппараты диссидентам из Восточной Европы и уговаривал коммунистические правительства изредка отпускать ученых за границу. На его, Сороса, деньги. Он считал, что таким образом готовит создание «открытого общества» в социалистическом лагере.

Когда занавес подняли и лагерь разбежался, Сорос снова оказался при деле.

Его боготворили диссиденты, вошедшие тем временем в правительства. Он консультировал свежеиспеченных банкиров, еще путавших дебет с кредитом. К нему на прием рвались ученые, с ужасом наблюдавшие за тем, как новорожденная рыночная экономика сжирает субсидии на научные исследования. Он раздавал долларовые гранты с таким видом, будто Государственный монетный двор и казначейство Соединенных Штатов принадлежат лично ему. Что, в свою очередь, породило неприятные слухи.

Рассказывали, что он работает на разведку. Правда, неизвестно, на какую. В США считали – на советскую. В СССР говорили – на ЦРУ. В Румынии думали, что он – агент венгерского правительства. В его родной Венгрии полагали, что Сорос является неотъемлемой частью жидо-масонского заговора.

Экспресс Будапешт-Лондон

Вообще-то, Соросы носили гораздо более простую фамилию – Шварц. Что однозначно свидетельствовало о еврейском происхождении. Один из предков Джорджа Сороса пожертвовал национальной гордостью во имя спокойствия – и поменял фамилию.

Когда немцы вошли в Венгрию, фамилию пришлось менять заново – чтобы привести ее в соответствие с поддельными документами, в которых не только фамилия, но и национальность была... приукрашена.

Жизнь юного Сороса в оккупированном Будапеште приобрела детективную окраску – ночью он прятался в подвалах, днем всячески избегал встреч с армейскими патрулями. Симпатия к воинам-освободителям не помешала ему после войны отправиться получать образование в Лондон. И затем до 1969 года заниматься биржевыми спекуляциями для богатых клиентов. Большого состояния эта деятельность не принесла. Зато – массу полезного опыта и связи.

К 1969 году он был обладателем небольшого стартового капитала и детально проработанной жизненной философии.

Сорос был и остается, по-видимому, единственным удачливым финансистом, который стал философом до того, как заработал свой первый миллион. Обычно это происходит в обратной последовательности. Вопросы, которые его занимали, формулировались крайне абстрактно и касались теории хаоса и равновесия.

Соросу удалось применить свою философию на практике и добиться вполне реальных прибылей. Практическое воплощение его абстрактных построений называлось фонд Quantum. И стоило в 1969 году каких-то $4 млн. Quantum объединил состоятельных и влиятельных финансистов, увлеченных биржевой игрой. Главным их достоинством была способность быстро и без шума получать многомиллионные кредиты. Деятельность фонда не имела никакого отношения к столь любезной Соросу филантропии.

Первый Фонд Сороса

Каждая тысяча долларов, вложенная в Quantum в 1969 году, стала в 1994 двумя миллионами. С 1979 по 1981 год размеры фонда увеличились с $100 млн до 400 млн. В 1993 году фонд вырос на 61,5 %.Сверхприбыли Джордж Сорос извлекал из сверхрисков. Он полагал – и не без оснований, – что тенденции биржи можно предугадать, если не обращать внимания на научные прогнозы. И использовал собственные и заемные средства акционеров Quantum для проведения агрессивной и стремительной игры на повышение или на понижение.

От коллег Сороса отличала крайняя самоуверенность. Его философское открытие состояло в том, что в мире финансового хаоса именно это огорчительное свойство натуры приносит наибольший успех.

Однажды, в 1974 году, играя в гольф, он услышал о том, что американо-японские отношения в очередной раз осложнились. До закрытия биржи оставалось полтора часа. Сорос велел своему маклеру за полтора часа продать весь пакет акций японских фирм. Маклер умолял его предварительно подумать, просчитать последствия, посоветоваться с экспертами. Сорос приказал не тратить времени на интеллектуальный вздор и продавать, продавать, продавать. На следующий день Соединенные Штаты ввели ограничения на торговлю с Японией, курсы акций обвалились в политическую пропасть.

Именно самоуверенность позволяла ему действовать с такой скоростью, что он ухитрялся принять два решения в то время, когда все прочие еще не приняли и одного. Таким образом, если Джордж Сорос совершал ошибку, то замечал последствия и исправлял их до того, как конкуренты успевали сделать хотя бы один телефонный звонок.

Игра на слух

Вторым пунктом в его биржевой философии значилось, что в хаос можно влить внушительную сумму денег. Тогда хаос примет организованную форму и принесет прибыль. Назвать это выдающимся открытием мешает лишь то обстоятельство, что биржевые игроки успешно использовали подобную практику на протяжении десятилетий. Соросу принадлежит всего лишь честь удачной формулировки.

Но, как это обычно бывало с Соросом, удачно сформулировав некоторое абстрактное соображение, он не менее удачно его применял. Настолько удачно, что вызывал определенную озабоченность у американского правительства. Последнее, в отличие от Сороса, не считало хаос нормальным состоянием свободного рынка. Однажды Соросу даже пришлось писать туманную объяснительную записку некоей правительственной комиссии. Ей чрезвычайно не понравились его энергичные действия образца 1986 года.

Сорос обнаружил многообещающую компанию Computer Sciences Corporation, которая собиралась выбросить на биржу свои не менее многообещающие акции. За месяц до этого обнадеживающего события Сорос заполучил пакет из пятидесяти четырех тысяч акций компании. За несколько дней до торгов он устроил паническую распродажу всех 54 тыс. Цены упали, Сорос хладнокровно собрал урожай в виде 165 тыс. резко подешевевших акций.

Сам он при этом предпочитал оставаться в тени. После двух десятилетий головокружительной финансовой карьеры Джордж Сорос ни малейшей известностью не пользовался. Место для своего нью-йоркского офиса он выбрал так, чтобы оставаться подальше от пресловутой Уолл-стрит. В Quantum в качестве вознаграждения за свою биржевую деятельность Сорос получал пятнадцать процентов от годового дохода фонда. Но даже не был членом совета директоров. Правда, сам фонд был зарегистрирован на Антильских островах, подчиняющихся голландскому законодательству. По которому, говорят, у директора меньше прав, чем у швейцара.

Относительной анонимности Сороса пришел конец в сентябре 1992 года. После того, как один из его королевских ходов спровоцировал национальный финансовый кризис в одной отдельно взятой стране.

Обнаружив, что фунту стерлингов нездоровится, Сорос быстро сделал заем на $9 млрд. И поставил все на падение фунта. Национальный банк Англии делал отчаянные попытки спасти родную валюту. Но $9 млрд, оказавшись в игре, быстро организовали хаос в нужном направлении. Фунт продолжал падать уже просто потому, что против него была поставлена такая сумма. Через несколько дней правительство было вынуждено смириться с очевидным и девальвировать фунт. Англия вылетела из Европейского валютного союза. Quantum записал на свой счет $1,5 млрд прибыли. За Джорджем Соросом закрепилась репутация человека, «который непорядочно поступил с фунтом стерлингов».

Вот приедет Сорос...

Количество заработанных им денег Сороса беспокоило. Он считал, что это, как бы это выразиться, многовато, что ли. Возможно, даже вредно для здоровья. Американское законодательство позволяет своим гражданам тратить на благотворительные цели не более пятидесяти процентов дохода. Сорос был и остается единственным гражданином США, полностью и регулярно исчерпывающим этот лимит.

Превратив Quantum в систему фондов общей стоимостью в $11 млрд, Джордж Сорос решил проверить, что произойдет, если вливать большие суммы денег не в финансовый, а в политический хаос. Например, в Восточной Европе. Или в Африке. За несколько лет целые континенты были наводнены Фондами Сороса.

Единственное государство, в котором Фонд Сороса отсутствует, – государство Израиль. Что принесло миллиардеру многочисленные обвинения в антисемитизме. На самом же деле Соросу просто не нравится идея еврейской государственности. Он ее и не поддерживает.

В 1994 году 89 филиалов работали в 26 странах.

Теперь они уже не имеют никакого отношения к игре на бирже, ибо преследуют строго филантропические цели. Впрочем, филантропия в исполнении Сороса по характеру отчасти напоминает его же биржевую политику. Отличаясь скоростью, агрессивностью и спонтанностью. Филиалы Фонда возникают как из-под земли буквально за одну ночь и немедленно начинают распределять гранты на осуществление образовательных, научных и культурных программ. В правление своих фондов на местах Сорос упорно назначает только местных специалистов. И полагает, что это, возможно, слегка и повышает уровень коррупции, зато стимулирует эффективность.

Правда, однажды это щедрое легкомыслие дало очевидную осечку. Как нетрудно догадаться, дело было в Москве. С изумлением обнаружив, что доллары, выделенные на научные программы, оседают в подозрительных банках, и без труда уловив смысл понятия «крутить деньги», Сорос пришел к выводу, что соотношение коррупции и эффективности в данном случае оставляет желать лучшего. После этого состав московского правления сильно и внезапно переменился. Если исключить этот конфузный инцидент, можно сказать, что крупнокалиберная филантропия протекает почти безукоризненно.

$15 млн – на развитие демократии в Южной Африке. $250 млн – на создание новых образовательных программ для России.

$230 млн – финансовая поддержка для созданного им же самим Центрального европейского университета с центрами в Праге и Будапеште.

$50 млн – гуманитарная помощь Боснии. Еще $100 млн для России – на развитие фундаментальной науки.

При таком размахе, разумеется, возникает вопрос о намерениях. Так как вера в бескорыстное великодушие в богатых странах уже умерла, а в бедных – еще не народилась.

Некоторые утверждают, что делать пожертвования приятнее, чем платить налоги.

Другие подозревают изощренную стратегию захвата будущих рынков.

Третьим кажется, что Сорос мучается комплексами и чувством вины за свои спекулятивные акции. Прочие уверяют, что у Сороса мания величия и жажда мирового господства.

Скорее всего, он просто хочет спасти человечество. Предварительно его купив.

25 story. Владимир Гаков. ДЕНЬГИ №31(386) от 14.08.2002

Элвис Пресли. Король

16 августа 1977 года Америка простилась со своим первым и единственным некоронованным королем. В Штатах (да и толпы поклонников во всем мире) ЗОВУТ ЕГО ТОЛЬКО ПО ИМЕНИ – ЭЛВИС. Действительно, Элвису Пресли удалось в жизни больше, чем любой звезде шоу-бизнеса: ОН СТАЛ еще одной звездочкой национального флага, настоящим ВОПЛОЩЕНИЕМ ВЕЛИКОЙ АМЕРИКАНСКОЙ МЕЧТЫ.

Кумир умер – и остался жить. Просто потому, что люди отказывались поверить в его смерть. О нем начали писать песни, кто– то утверждал, что видел Бессмертного Элвиса где-то в магазине, или у себя дома, или голосующим на шоссе, и будто какой-то шофер посадил его к себе в грузовик, поболтал с ним о том, о сем, а тот ответил что-то вроде: «Мне пора, дружище. Приятно было потрепаться. Увидимся как-нибудь у меня в Грейсленде». А потом растворился в воздухе...

Серенада солнечной студии

Будущая легенда родилась вместе с мертвым братом-близнецом на рассвете 8 января 1935 года в скромной двухкомнатной квартирке в городке Тупело (штат Миссисипи). Набожные и трудолюбивые родители, отчаянно боровшиеся с бедностью, – Вернон Элвис Пресли и его жена Глэдис – назвали выжившего брата Элвисом Аароном. А когда тому исполнилось 13, глава семьи, погрузив пожитки на крышу старенького «плимута», отправился с женой и единственным сыном на поиски лучшей жизни в столицу соседнего штата Теннесси – Мемфис. С этим городом будут неразрывно связаны жизнь и слава человека, которого молва окрестит Королем, и этот титул с успехом заменит ему имя.

Закончив местную среднюю школу (сегодня там музей – как и во всех уголках страны, освященных «высочайшим» присутствием), подросток увлекся тем же, чем и большинство его сверстников в музыкальной столице американского Юга, – пением и игрой на гитаре. Впрочем, выступать Элвис начал еще в Тупело. В десятилетнем возрасте, взобравшись на стул, он спел песенку на традиционной ежегодной фермерской ярмарке и завоевал второй приз вместе с первым в жизни гонораром: $5 плюс бесплатное посещение всех ярмарочных аттракционов. Спустя год родители, не потянув велосипед, о котором мечтал их отпрыск, решили откупиться гитарой. Так будущий король рок-н-ролла получил свое первое в жизни орудие труда. Впоследствии та первая гитара, стоившая $12,95, а также десятки других уходили на ведущих мировых аукционах за пятизначные суммы.

В Мемфисе музыкальные вкусы молодого дарования сформировала гремучая смесь из негритянского церковного песнопения, блюза и джаза, а также «белой» музыки кантри и тогдашнего попа. Все это каждую ночь напролет «варилось» в десятках клубов, расположенных на прославившейся на весь мир Бил-стрит. Чтобы иметь возможность забегать туда по вечерам послушать лучшую в городе музыку, выпускник школы Элвис Пресли вынужден был подрабатывать где только можно: в механической мастерской, в компаниях по производству измерительных и электрических приборов.

Первую в жизни налоговую декларацию будущий миллионер заполнил в марте 1954 года, указав профессию «разнорабочий» и годовой доход $129,74. В том же году никому не известный 20-летний парень со смазливым загорелым лицом и нахальными бачками (фирменный набриолиненный кок появится позже), обладавший нервным, но мелодичным голосом и хорошо управлявшийся с гитарой, переступил порог местной студии звукозаписи – The Memphis Recording Service, которую в городе неофициально называли Sun Studio. За $4 он сделал пробную запись собственных песен, и они произвели впечатление на руководство студии. Несколько смущала непривычная реактивная манера исполнения, а также отдельные тексты песен, вступавшие в противоречие с устоявшимися табу – эстетическими, политическими, религиозными и расовыми. Но все же интуиция профессионалов не обманула: заводной паренек обещал настоящую революцию в шоу-бизнесе.

Элвиса пригласили на официальное прослушивание и попросили спеть в компании с местными гитаристами Скотти Муром и Биллом Блэком. Первые композиции новичка не произвели впечатления на строгую комиссию, однако 5 июля 1954 года произошел долгожданный перелом. На исходе исторического дня, после изнурительной «сессии» Элвис выдал собственную рок-н-ролльную аранжировку популярного шлягера с названием, оказавшимся пророческим: That's All Right («Все в порядке»). После чего и с его собственной музыкальной карьерой все было также в полном порядке. Одноименный сингл стал первым, вышедшим под этикеткой Sun, вскоре к нему присоединились еще четыре.

Оставшиеся полгода и весь следующий Элвис со своей первой в жизни музыкальной командой (Скотти и Биллом) активно выступал в городских клубах и совершил несколько триумфальных вылазок в соседние города. «Мемфисским чудом», слава которого и толпы юных поклонников (и особенно поклонниц) росли не по дням, а по часам, заинтересовались тогдашние законодатели музыкальной моды – радиостанции. Вскоре Элвиса пригласили регулярно выступать в популярной субботней передаче Louisiana Heyride. А к концу 1955 года студия Sun, ставшая для Элвиса воистину «солнечной», уже не смогла удерживать у себя столь бурно стартовавшую звезду и перепродала контракт с ним одной из акул тогдашнего американского шоу-бизнеса – компании RCA Victor. И это название оказалось для Элвиса символическим: по-латыни victor означает «победитель».

Ненастоящий полковник

Во время выступлений в Louisiana Heyride Элвис познакомился с человеком, круто изменившим его жизнь. Звали эту колоритную и не до конца разгаданную личность, ставшую незримой тенью Короля (и, по мнению большинства, его главной проблемой на всю оставшуюся жизнь), полковником Томом Паркером. Хотя на самом деле он не был ни полковником, ни Паркером.

Настоящее имя бессменного импресарио Элвиса – Андреас Корнелиус ван Куйк. Родившись в Нидерландах в 1909 году, он еще в 1930-е годы перебрался в Штаты, сменив имя и фамилию на Тома Паркера, и обосновался там, так и не получив вида на жительство. Тем не менее по сути нелегальный иммигрант сумел продержаться в Америке до 1999 года (когда отбыл в мир иной), счастливо избежал призыва во время войны, с успехом занимался разного рода аферами на грани криминала и подружился со многими видными политиками и звездами шоу-бизнеса. «Почетным полковником милиции штата» сделал Паркера губернатор Луизианы, которому тот помог на выборах. К началу 1950-х годов «полковник Паркер» сам нашел себя в шоу-бизнесе как блестящий импресарио ряда звезд. Однако всех их он разом отставил в сторону, как только повстречал на своей «большой дороге» молодого музыканта из Мемфиса.

Не вызывает сомнений, что именно благодаря железной финансовой хватке Паркера его новый клиент превратился в рекордсмена продаж, идола для сотен миллионов фанатов и живой символ Америки. Так же бесспорно другое: раскручивая феномен Элвиса, полковник и себя не обидел. В подписанном Элвисом пожизненном контракте импресарио «забил» себе не обычные 5-10 % комиссионных, а немыслимые по тем временам 25 %. А к концу жизни Короля его «тень», похоже, положила себе в карман от половины до двух третей всех доходов самого высокооплачиваемого исполнителя в мире (точный процент не назовет никто, поскольку все это происходило без ведома обдираемого «величества»). Элвис находился под гипнотическим влиянием своего импресарио и на частую критику в его адрес только вяло повторял: «Не критикуйте то, что вы не понимаете. Вам не пришлось побыть в его шкуре».

После того, как 15 августа 1955 года контракт с Паркером был подписан, тот уже в ноябре «пробил» упомянутую сделку с RCA Victor. Молодой музыкант получил первые большие деньги: разовые $40 тыс. плюс премиальные $5 тыс., а в перспективе его еще ждали отчисления с продаж (роялти).

В январе следующего года на студии RCA в Нэшвилле была записана песня Heartbreak Hotel («Отель, где разбиваются сердца»), ставшая классикой. 27 января на рынке появился сингл с этой песней (на пару с I Was the One), и за первые три недели было продано более 300 тыс. экземпляров. Вскоре новый хит занял первое место в чарте популярного журнала Billboard, где оставался восемь недель, а спустя некоторое время он же принес Элвису первый золотой диск, преодолев заветный миллионный рубеж. В марте вышел и первый альбом, также награжденный «золотом».

Дальнейшее перечисление этапов большого пути сведется к монотонному перечню достижений, каждое из которых неизменно претендовало на строчку в Книге рекордов Гиннесса.

Сегодня общее число проданных дисков Элвиса во всем мире перевалило, по неофициальным данным, за 1 млрд – рекорд, пока никем не побитый. Непревзойденным является и число золотых и платиновых дисков: 131. Король рок-н-ролла 14 раз номинировался на высшую премию в мире шоу-бизнеса – Grammy – и трижды завоевывал ее. Головокружительную музыкальную карьеру Элвиса сопровождала не менее блестящая кинематографическая. В 1956 году он подписал семилетний контракт с Paramount Pictures и затем неоднократно продлевал его. Всего Элвис снялся в 33 фильмах, принесших ему доход, едва ли не больший, чем все концерты и записи. Так, за 1966 год он разбогател на $3,1 млн, из которых лишь $644 тыс. принесли выступления и запись пластинок, остальное выплатил Голливуд.

К концу 1950-х годов слава Элвиса легко преодолела государственные границы и даже казавшийся неприступным «железный занавес». В феврале 1957-го газета The New York Times поразила читателей сенсацией: оказывается, в СССР хиты Элвиса, подпольно записанные на самопальных «дисках», продают на черном рынке по 50 рублей (примерно $12,5 по тогдашнему официальному курсу) за штуку!

Дембель, которого ждала вся Америка

Свое отношение к бизнесу Элвис выразил названием одной из песен: Taking Care of Business in a Flash, что можно перевести как «Дела нужно делать мигом». В смысле – большего они и не стоят. Поэтому он ими и не занимался, жил на широкую ногу, тратам счет не вел, переложив всю эту скуку на полковника Паркера.

Только один пример. Купив себе реактивный пассажирский самолет Convair 880 на 96 мест, Король заплатил за него $250 тыс. После чего потратил еще почти миллион на отделку интерьера, включавшего дорогие сорта дерева, ковры ручной работы, двуспальную кровать и даже пристежные ремни с пряжками из чистого золота. А затем слетал на нем в Денвер, чтобы купить там обожаемые им сандвичи с бананами и арахисовым маслом. Эта поездка влетела Королю в $16 тыс. Что касается дорогих автомобилей, то Элвис покупал их десятками – а потом многие раздавал направо и налево. Самый известный подарок матери – легендарный розовый «кадиллак» – сегодня высится на постаменте перед домом-музеем Пресли в Мемфисе.

Однако вскоре в этой красивой жизни наступил двухгодичный перерыв. В 1958 году Соединенные Штаты всколыхнула сенсация: Элвиса призывают в армию! Никому в голову не пришло, что кумир нации номер один воспользуется какими-то привилегиями и исключениями или попытается «откосить» от армии вовсе. С истинно королевским величием Элвис перенес и утрату знаменитой прически (тысячи поклонников в знак солидарности тут же добровольно остриглись под ноль), и переодевание в солдатскую форму, и переход с ежемесячных $400 тыс. на положенные новобранцу $78.

Во время несения службы самый знаменитый рядовой армии США успел потерять мать (она умерла в возрасте 46 лет), попасть на американскую авиабазу в Германию, получить там сержантские лычки и познакомиться с 14-летней дочерью гарнизонного капитана – Присциллой-Энн Болье. В мае 1967 года она станет женой Короля, а годом позже родит ему дочь – Лайзу-Мари.

Дембель сержанта Пресли напоминал триумфальное возвращение на родину героя-полководца, победившего грозного противника на поле брани. Элвис действительно вернулся победителем: за время его отсутствия в шоу-бизнесе запущенная однажды гигантская машина, управляемая оставленным на хозяйстве полковником Паркером, не останавливалась ни на секунду. Продолжая пополнять «королевскую» казну и карман самого Паркера.

По возвращении домой солдата ждало не забвение, а лишь новый виток славы и популярности. Одно появление на шоу Фрэнка Синатры, за которым наблюдала почти половина американской телеаудитории, принесло Элвису рекордный по тем временам гонорар – $125 тыс. А саундтрек к первому «послевоенному» фильму GI Blues оставался на первой позиции Billboard в течение 10 недель, и всего в этом популярном чарте – также рекордные 111 недель.

Однако в начале 1964 года Король столкнулся с первым серьезным вызовом своей власти, до того казавшейся абсолютной. Американскую публику захватило иное увлечение: страну покорила четверка парней из Ливерпуля, чей первый триумфальный визит в США ознаменовал собой наступление новой эры в поп-музыке. И хотя сами Джон, Пол, Джордж и Ринго – давние поклонники Элвиса – навестили его и даже провели неофициальный jam session в калифорнийской резиденции Короля, это был первый тревожный звонок.

На протяжении конца 1960-х и начала 1970-х Элвис продолжал оставаться одним из главных ньюсмейкеров Америки, но отныне успехи его новых фильмов и пластинок чередовались с относительными неудачами. А славу теперь приходилось искусственно поддерживать с помощью откровенного пиара: таковым стал состоявшийся в декабре 1970 года первый «королевский» визит в Белый дом и растиражированное всеми СМИ рукопожатие с Никсоном.

К творческому спаду прибавились нелады со здоровьем и трещины в семейной жизни. В 1971 году у Элвиса нашли глаукому, и в том же году он развелся с Присциллой, которая забрала к себе дочь. В 1973 году за телешоу Элвиса с Гавайев, транслировавшимся через спутники по всему миру, наблюдали от 1 до 1,5 млрд зрителей на всех континентах. Которые не могли не заметить, как сильно сдал их кумир, еще совсем недавно поражавший своей пластикой и энергией на сцене. Борьба с многочисленными болячками (плеврит, гепатит, хроническая пневмония и еще много чего) и избыточным весом закономерно привела Короля к сильнодействующим медикаментам, а от них – к наркотикам.

Два последних года жизни безобразно располневший Элвис провел между больничной койкой и сценой. Утром 16 августа 1977 года он еще успел обсудить детали очередных гастролей, после чего прилег отдохнуть в гостиной своего дома в пригороде Мемфиса – легендарного Graceland. А спустя час сердце Короля остановилось, по неподтвержденным данным – от передозировки наркотиков.

Семейный бизнес вдовствующей королевы

По утверждению популярного американского путеводителя Let's Go, и сегодня Graceland, купленный Элвисом в 1957 году, – второй по посещаемости туристами дом в Америке (после, разумеется, Белого). Найти его в Мемфисе легко и без указателей: к стилизованной фигурке гитариста на ажурной решетке ворот народная тропа не зарастает вот уже четверть века.

Согласно последней воле покойного, после его смерти дом вместе с большей частью состояния перешел к дочери, опекуном которой (вплоть до достижения ею 25-летнего возраста) был назначен отец Элвиса. Когда в 1979 году старик почувствовал, что и его дни сочтены, он переоформил опекунство на мать наследницы – Присциллу, верно рассчитав, что лишь ей под силу защитить «родовое гнездо» от стаи нацелившихся на него банкиров и прочих потенциальных покупателей.

Кроме того, предстояла еще нешуточная война за остатки наследства с полковником Паркером. Пожизненная «тень» Короля захотела отстегивать себе и львиную долю его посмертных доходов: для начала полковник задним числом назначил себя «техническим консультантом» всех фильмов, в которых был занят Элвис, обеспечив себе неплохой удой и с Голливуда. Принимая во внимание аппетиты Паркера и беспорядочные траты Короля, неудивительно, что его наследникам достались лишь крохи от баснословного состояния. Одно время стоял даже вопрос о срочной продаже Graceland, оцененного в $4,5 млн.

Взяв управление остатками наследства в свои крепкие руки, «железная леди» Присцилла совершила невозможное: осиротевшее королевство начало приносить доходы, сравнимые с доходами самого Короля. Для этого вдова в срочном порядке оформила юридические права не только на любую продукцию, так или иначе связанную с именем ее покойного экс-супруга, но и на само его имя. Пришлось пролоббировать даже изменения в законодательстве – штата и федеральном. Как писал журнал Time в 1997 году, «если Элвис произвел революцию в поп-музыке, то его наследники революционизировали сферу мерчандайзинга, и теперь, спустя 20 лет после своей кончины, Король стал богаче, чем был когда-либо».

Ныне компания Elvis Presley Enterprise (EPE) во главе со своим президентом – Присциллой Пресли – контролирует один из самых прибыльных брендов, уже принесших, по разным оценкам, от $250 млн до 500. Кроме продаж дисков и проката фильмов, это еще бесчисленные сувениры, тематические рестораны и бары, «именной королевский» курортный комплекс в Лас-Вегасе, тысячи фан-клубов по всему миру и даже интернет-сайты, посвященные Элвису. Буквально любое упоминание или использование его имени без письменного разрешения EPE формально является нарушением ее авторских и лицензионных прав.

Открывший в 1979 году свои двери для публики Graceland сегодня представляет собой процветающее коммерческое предприятие с годовым оборотом в $20 млн, которые ежегодно оставляют в кассах музея почти 1 млн туристов. Стоимость брачной церемонии в другом Грейсленде – так в честь Элвиса назвали церковь в Лас-Вегасе – составляет от $25 до 225, однако редко кто из молодоженов откажется заплатить еще $270 за дополнительную услугу: присутствие на церемонии «живого» Элвиса (двойника, разумеется). Работа «королевским двойником» приобрела в Штатах характер массовой профессии: официально зарегистрированные 20 тыс. мужчин, занятых в этом бизнесе, исправно указывают в налоговых декларациях свой источник дохода: «Elvis impersonator». Об аукционных продажах любой мелочи, связанной с именем Короля, и говорить не приходится: на лондонском Sotheby's стала обычной фраза: «Сегодня снова продали на $10 млн, из них один – Элвиса».

Вершиной этой «приватизационной» деятельности стала сенсационная тяжба Присциллы (которую дочь официально назначила управляющим наследством) против Федерального почтового ведомства, выпустившего в 1993 году памятную марку, посвященную Элвису. Претензии «вдовствующей королевы» не получили поддержки в суде, но опасный прецедент был создан – да и вдова не сдается. На церемонии презентации почтовой марки, кстати, в последний раз мелькнула зловещая тень полковника Паркера, которому уже не по силам было бороться с «железной леди».

Так что Король не умер, а здравствует всем на зависть. Новые песни придумала жизнь, и на музыкальном небосклоне за четверть века взошло множество других звезд. Но всем им далеко до Элвиса, чей портрет его наиболее рьяные поклонники даже предлагали поместить на непреходящем символе Америки – однодолларовой купюре (вместо старика Вашингтона). Было собрано несколько сотен тысяч подписей в поддержку этой затеи, но Федеральное казначейство ее все-таки проигнорировало – видимо, памятуя о скандальной истории с почтовой маркой. Однако само предложение никого в Америке не удивило: все правильно – президенты приходят и уходят, а король в этой стране раз и навсегда.

26 story. Ангелина Сирина. ДЕНЬГИ № 49 (59) от 13.12.1995

Эндрю Ллойд Уэббер. Мурка Superstar: на фоне камертона и бумажника

Сэр Эндрю любит ШИРОКИЕ ЖЕСТЫ. Особенно если они идут на пользу ему самому. 8 декабря 1995 года в музыкальном городе Висбадене открылся новый оперный театр. Он стоит $100 млн и предназначен исключительно для постановок произведений Эндрю Ллойда Уэббера.

Превратившись из УДАЧЛИВОГО КОМПОЗИТОРА В ГЛАВНОГО ФИНАНСОВОГО МАГНАТА МУЗЫКАЛЬНОГО МИРА, он наконец-то начал ПОЛУЧАТЬ ОТ СВОЕГО БОГАТСТВА УДОВОЛЬСТВИЕ.

Как-то сэр Эндрю Ллойд Уэббер пожаловался своему знакомому журналисту: «На днях выпивал с Полом Маккартни в одном баре. Было так скучно. Я думал, мы будем говорить о музыке. Но его интересовали только деньги». Реплика в защиту Маккартни: про богатство сэра Эндрю ходят такие вызывающие слухи, что с ним так и подмывает поговорить именно о деньгах. Кроме того, он похож на вдохновенного художника-творца еще меньше, чем господин из Beatles. Узкие хитрые глазки, которые после премьеры Cats во всем мире называют кошачьими, консервативные костюмы и неопределенная стрижка.

Сэр Эндрю Ллойд Уэббер – до чрезвычайности неартистичный господин. Его бывший менеджер как-то заметил не без яду: «Энди чувствует себя счастливым только в обществе четырех бухгалтеров, адвоката и советника по налогообложению».

Миллионером он стал в двадцать пять лет. Хотя происходил из семьи, в которой деньги не водились. Зато от музыки буквально лопалась голова. Мама-пианистка давала частные уроки. Отец всю жизнь компонировал в духе поздних романтиков и дослужился до должности директора Королевской музыкальной школы. Младший брат играл на виолончели. Жизнь в музыкальном бедламе гармонично дополняли три кошки – одна по имени Сергей (в честь Прокофьева), вторая – Дмитрий (тезка Шостаковича), третья – безымянная. И обезьяна.

Понятно, что представители этой счастливой фамилии обладали единственной способностью – исполнять и записывать мелодии, записывать и снова исполнять.

В 8 лет Эндрю, окончив начальную школу, поступил в престижный Вестминстерский колледж и стал сочинять музыку к пьесам школьного театра. «Я вырос с убеждением, что музыка – это только музыка и единственное различие в ней может быть лишь между хорошей и плохой музыкой, а не жанрами», – вспоминал потом Уэббер.

Кстати, что касается жанра. Эндрю с самого начала предпочитал американские мюзиклы. В этом стиле он и сочинял для своего театра. Его первое произведение называлось «Сюита для игрушечного театра». Композитору к тому времени исполнилось девять.

Воспитания Энди был скорее консервативного, и память его была прямо-таки переполнена мелодиями Пуччини и Гайдна. С другой стороны, дело было в Англии, в конце шестидесятых. То есть разрешено ребенку было все, что не запрещено. А то, что запрещено, тоже, в общем-то, разрешалось. Рубашки будущий композитор носил ярко-розовые, ботинки предпочитал на платформе, а волосы – до пояса.

Поп-религия

В 14 лет Эндрю был награжден стипендией, которая позволила его родителям существенно сократить расходы на обучение сына. Спустя два года – еще одна стипендия, на этот раз Оксфорда, по специализации «история». Однако на первом курсе подающий надежды студент познакомился с Тимом Райсом, известным либреттистом: они сошлись на почве пристрастия к рок-н-роллу. Вскоре после этого Уэббер взял академический отпуск и уже никогда больше не появлялся в Оксфорде. А вот сотрудничество с Райсом продолжалось многие годы, вместе они написали четыре мюзикла. Правда, первый («Такие, как мы») прошел совершенно незамеченным. Зато следующий принес первый большой успех. Получив заказ на небольшую ораторию для школьного выпускного вечера, Уэббер и Райс выбрали в качестве темы историю Иосифа и его братьев. Ветхий Завет двое дебютантов обработали в стилистике: «А Иосиф-то был парень клевый». Братья Иосифа гуляли по сцене в купальных халатах и сандалиях, египетский царь Потифар исполнял свои арии, недвусмысленно подражая вихлянию бедер Пресли. Над всем этим Содомом разливались залихватски-сладостные мелодии, смутно напоминавшие весь классический репертуар мировой оперной сцены.

Логично было бы думать, что на следующий день после премьеры «Иосифа и его чудесных разноцветных одежд» – так назывался бесшабашный опус – разверзлись небеса и двое соавторов подверглись если не проклятию Всевышнего, то уж, по крайней мере, церковной анафеме. Однако церковь в эпоху знаковые люди рок– н-ролла и «детей-цветов» была счастлива, если юное поколение вообще вспоминало о существовании Священного Писания. На партитуру «Иосифа» немедленно образовался оживленный спрос (а всего за время, прошедшее с 1968 года, она принесла больше $150 млн и в 1982 году все еще котировалась на Бродвее).

Один англиканский священник сделал ораторию предметом своих благочестивых рассуждений перед прихожанами. Другой англиканский священник поступил еще более радикально. Звали его декан Салливан, был он настоятелем собора святого Павла в Лондоне и прославился тем, что в борьбе за человеческие души не намерен был стесняться в средствах. Однажды декан Салливан явился перед паствой, спустившись на парашюте из-под купола собора св. Павла. Он полагал, что вопросы вознесения и второго пришествия лучше всего трактовать в формах как бы наглядных.

После «Иосифа» Эндрю Ллойд Уэббер получил от преподобного Салливана заказ на партитуру для музыкального представления в соборе св. Павла. Правда, декан настоятельно рекомендовал подобрать увлекательную тему из Нового Завета. Уэббер и Тим Райс не нашли в трудах евангелистов ни одного более занимательного персонажа, нежели Иисус Христос.

Года за два до описываемых событий Джон Леннон произнес роковые слова: «Сегодня мы популярнее Христа». Он спровоцировал бурю. Поклонникам Beatles это высказывание показалось, возможно, и некоторым преувеличением, но уж никак не кощунством. Зато религиозные фанатики не только завалили мешками писем центральные газеты, но и занесли Леннона в черные списки. Еще в 1966-м на родине демократии, в США, пластинки Beatles сжигали на улицах.

Эндрю Ллойд Уэббер запустил пробный шар – альбом со студийной записью. На его оборотной стороне красовалось велеречивое благословение декана Салливана.

Премьера в соборе святого Павла тем не менее сорвалась. Церковные иерархи, в принципе готовые рискнуть и разрешить представление, прочли как-то утром свежие газеты, где красовалось: «Джон Леннон, возможно, споет партию Иисуса Христа». Заголовки оказались чистым вымыслом, но разбираться иерархам было недосуг. Зато бюро Уэббера навестил неприметный человечек. Лицо для разнообразия – сугубо светское. Звали его Стигвуд, и специальностью его было продюсерство.

Голгофа в мажоре

В 1960– е годы среди финансистов от шоу-бизнеса особенно ценилось умение держать нос по ветру. Каждый продюсер, учуявший юное поп-дарование, стремился заключить с ним кабальный контракт. По возможности, на десятилетия вперед.

Обнаружив, что альбомы Jesus Christ Superstar распродаются по 3500 экземпляров в день, Стигвуд пошел стучаться в дверь бюро Уэббера. Он отторговал на будущие десять лет скромные двадцать пять процентов себе на пропитание, произведя щедрую инвестицию в размере ?14 тыс., и принялся за дела дуэта Уэббер – Райс.

Тут ему пришлось поторопиться. Ибо, по неисследованным законам музыкальной погоды, начинался отлив. Иисус перекочевывал из хит-парада в хит-парад с большими потерями. Начинание срочно нуждалось в свежей идее.

Стигвуд нанял бродвейского режиссера О'Хормана и устроил премьеру на Бродвее. На банкете после представления гулял тысячеголовый бомонд – от Энди Уорхола до Теннесси Уильямса. Бродвей был самым удачным местом для такого рода предприятий. Во-первых, здесь традиционно любят размах и зрелищность. Во-вторых, фантазия местных деятелей мюзикла имеет свои ясные границы. И никогда не дошла бы до идеи эстрадного пения на евангельский сюжет. Кроме того, скандал на Бродвее приносит, при умелом с ним обращении, существенно больше пользы, нежели скандал в лондонском Вест-Энде.

А скандал, естественно, не заставил себя ждать. Первой подала голос негритянская община, обратив внимание на то, что роль Иуды отдана певцу-негру. За ней последовала еврейская община, посчитавшая, что образ иудейского народа трактован отрицательно. За ними оживилась община музыкальных критиков, громогласно возопив, что юное дарование Эндрю Ллойд Уэббер не в состоянии написать ни одной мелодии самостоятельно. В ариях Jesus Christ и впрямь слышалось все – от Прокофьева до Бурана и фортепианных концертов Грига.

К счастью для Уэббера, публике нравилось именно то, что выводило из себя критику. Главный его талант – умение превращать могучие темы классического репертуара в назойливые мелодии для насвистывания – позволил Jesus Christ продержался на Бродвее двадцать месяцев. А всемирное турне годом позже принесло $12 млн.

Главным занятием Стигвуда с этого момента стала борьба с нарушителями авторских прав. Ибо поклонники Уэббера во всем мире, добыв партитуру, немедленно забывали о таких мелочах, как договор о воспроизведении или денежные отчисления в пользу создателей. Именно так поступили австралийские монашки, которые, вдохновленные примером декана Салливана, использовали музыку в борьбе за души прихожан. Следует заметить, что цены у монашек достигали суммы, по тем временам апокалиптической, – $12 за место в партере. Желчный Стигвуд, которому судебные процессы за авторские права Уэббера в общей сложности обошлись в несколько миллионов, заметил по этому поводу: «Они полагают, будто Господь Бог – их личная собственность, и забывают, что существует копирайт».

Финансовая интермедия

У Эндрю были деревенский дом в Южном Уилтшире и квартирка в лондонском полуподвале, стоившая около ?7 тыс. Кассировав свою долю за Jesus Christ, он немедленно женился и с выгодой обменял полуподвал на целый дом, который стоил как минимум 70 тыс.

Женитьба оказалась предприятием приятным, но в конечном счете убыточным. Двенадцать лет совместной жизни с Сарой Джейн Хьюгилл и двое детей обошлись Уэбберу в ?750 тыс. Дом же пришлось перепродавать уже спустя год. Улица была излюбленным местом районных взломщиков. Гораздо хуже взломщиков было английское правительство. Последнее в середине семидесятых приводило юного nouveau riche в искреннее отчаяние.

Ибо бесчувственные лейбористы установили налоговые ставки, согласно которым доходы Эндрю Ллойда Уэббера облагались налогом в 83 %. А доходы от капиталовложений – налогом в... 98 %. Уэббер несколько лет пытался понять: то ли он – миллионер, то ли он – на пороге полного разорения. Правда, заметим в скобках, один из приятелей Уэббера тогда уточнил: «Энди считает себя банкротом, когда дело подходит к последним трем миллионам».

Переселяться в Швейцарию – подальше от налогообложения – ему отчаянно не хотелось. Но доходы от проката Jesus Christ аккуратно поступали на его счет и так же аккуратно откочевывали в прожорливую лейбористскую казну. Поиски легальной лазейки, через которую можно было перетащить свои же доходы обратно в собственный карман, заняли известное время.

Оказалось, что если перестать быть свободным деятелем искусства и превратиться в собственного менеджера – ставка налога уменьшается с 90 до... 30 %. Уэббер так и поступил, создав в 1977 собственную фирму Really Useful Company и довольно-таки нервно расстался со Стигвудом. Последний к этому времени совершенно обессилел от занудства своего творческого подопечного, который без зазрения совести излазил конторские книги вдоль и поперек.

Кончилось тем, что Уэббер как-то на досуге перечитал свой первоначальный – почти десятилетней давности – контракт со Стигвудом. И изумился. Стигвуд получал 25 % от доходов Уэббера. За свою многотрудную посредническую деятельность. Однако согласно контракту он являлся одновременно и агентом Уэббера, и... его же продюсером. То есть 25 % он аккуратно получал за то, что продавал господина Уэббера самому себе. (Уэббер всерьез собрался было подавать в суд, но его адвокат заявил, что не берется представлять перед правосудием версию о том, что совершеннолетний выпускник высшей английской школы был десять лет назад не в состоянии понять, что именно он подписал.)

Короче говоря, роман со Стигвудом прекратился без суда и следствия. В результате этих операций – исчезновения Стигвуда и появления Really Useful Company – Эндрю Ллойд Уэббер превратился наконец из композитора с миллионными доходами в действительно состоятельного человека. Астрономически богатым ему удалось стать лишь четырьмя годами позже.

Pussy Cat

11 мая 1981 года. Cats. Бродвей.

Эндрю Ллойд Уэббер – Суперзвезда. Хозяин империи мюзиклов и самый богатый композитор в мире. В день американской премьеры Уэббер был единственным человеком, у которого одновременно шли три музыкальных спектакля – и в Лондоне, и на Бродвее. В 1989-м чистый доход от Cats составил $58,5 млн, превзойдя легендарный бродвейский мюзикл Chorus Line. Через шесть лет после премьеры в Нью-Йорке все представления были по-прежнему распроданы, еженедельный доход составлял $300 тыс.

Для того чтобы вся эта сказка стала реальностью, надо было поначалу найти инвесторов. Условия же были не слишком подходящие. Во-первых, Уэббер нанял нового продюсера – Камерона Макинтоша. Про которого говорил, что тот даже из Скупого Рыцаря достанет пару дублонов. (На самом деле Уэббер ангажировал его после совместного обеда, за которым Макинтош восхитил его, главным образом, пристрастием к красному вину.) Во-вторых, он расстался с Тимом Райсом, создателем всех текстов к предыдущим композициям. В-третьих, Cats он собирался писать на готовые стихи классика Томаса Элиота. В-четвертых, режиссером должен был стать Тревор Нанн, известный исключительно классическими постановками.

А главное – в новом мюзикле речь шла исключительно о кошках.

Без Райса, с новым продюсером, текстами умершего поэта и режиссером Королевского шекспировского театра – все это звучало как идеальный рецепт полной катастрофы. Макинтош в отчаянии через прессу воззвал к потенциальным мелким акционерам, объявив минимальный вклад в размере ?750 или десяти акций. В качестве рекламы Макинтош опубликовал фотографию собственного кота с лапой на акции в ?75. Нашлось двести двадцать смельчаков. Доход инвесторов составил в финале 1:11.

Заглавную мелодию Уэббер написал так похоже на Пуччини, что даже спросил своих музыкальных родственников, не украл ли он ее случайно у Пуччини в самом деле. Ну просто по рассеянности.

«Кошки» изменили и личную жизнь композитора, потому что на одном из прослушиваний он познакомился с певицей Сарой Брайтман, которая была на 13 лет младше его. Она произвела на Уэббера такое впечатление, что он тут же пригласил ее на свидание, ничуть не задумываясь о том, что на ее безымянном пальце поблескивает обручальное кольцо. Как, впрочем, и о своем долгом супружестве. «Не наша вина в том, что мы влюблены, как дети», – говорил он в многочисленных интервью.

Тем временем началась работа над новой постановкой – «Старлайт Экспресс». Написанный в 1984 году мюзикл-фантазия оказался одной из самых дорогих постановок. Оформление было под стать сюжету – в одной из сцен несколько десятков актеров на роликовых коньках изображали соревнования поездов. Музыку– смесь рока, рэпа, блюза и церковного пения – критики обозвали «напыщенно-экстравагантной».

А в душе Эндрю в это время царила неразбериха. Он все еще не знал, стоит ли оставлять жену ради новой любви. И тогда Уэббер решил проблему чисто арифметическим путем: взял лист бумаги, разделил пополам, на одной половине написал все «за», на другой – «против» и подсчитал, каких больше. С небольшим перевесом победили аргументы «за», и он объявил жене о разводе.

В марте 1984 года, когда «Старлайт Экспресс» должен был дебютировать на лондонской сцене, парочка тайно обвенчалась. А в день премьеры Уэббер представил новую супругу Елизавете II.

Сделка с дьяволом

Сменив жену, Уэббер сменил и жанр. Его новая работа, «Реквием», разительно отличалась от предыдущих. Это был не мюзикл, а церковная музыка. Для записи «Реквиема» Уэббер пригласил самых лучших – оркестр Английской палаты, Кафедральный хор Винчестерского собора, Пласидо Доминго на партию тенора и свою жену Сару Брайтман на партию сопрано.

Выбор композитора удивил даже его близких друзей – они не понимали, как можно доверить такую ответственную партию 25-летней певице, которая явно не тянула на примадонну. Кроме ничем не приметных ролей в малоизвестных театрах, на ее счету были лишь два сезона в танцевальной труппе британского ТВ, пара поп-хитов в Европе и участие в «Кошках». Тем не менее Уэббер не ошибся. Сингл из «Реквиема» в исполнении Сары попал в британскую десятку, и его продажи превысили 250 тыс.

В лондонском доме Уэбберов царило разнообразие, граничащее с безвкусицей: античные произведения искусства, китайская живопись по стеклу, картины XIX века и современные акварели. Дешевая пепельница в форме рояля украшала столик эпохи Людовика XV. Впрочем, эта разноголосица как нельзя лучше соответствовала облику жильцов – стареющий школьник в растянутом свитере и стройная молодая женщина, казалось только что сошедшая с полотна художника.

А на рояле в гостиной уже лежала огромная стопка нот. Новая работа называлась «Призрак», который потом трансформировался в «Призрак оперы». Эндрю почему-то с самого начала был уверен, что его ждет успех. Мюзикл по роману французского писателя Гастона Леруа опирался на классический сюжет: талантливый музыкант продал душу дьяволу за любовь публики. И публика полюбила композитора, но только за музыку, ибо его лицо дьявол обезобразил. Убить несчастного можно было, только уничтожив ноты его произведений.

В старый сюжет композитор вложил фирменное «уэбберовское» звучание – и не только. Потрясающе смотрелись, например, лодка в подземной реке и огромная люстра, с грохотом падающая на пол и разбивающаяся вдребезги. «Призрак оперы» был поставлен в Лондоне в 1986 году, а в 1988 году собрал на Бродвее $16 млн. А одна из тем в исполнении Сары Брайтман снова надолго обосновалась в британских чартах. «Сара играет большую роль», – повторял Уэббер, подразумевая и свою музыку, и свою жизнь.

Лордам тоже не везет

Еще через год, в 1989 году, увидело свет очередное творение Уэббера – Aspects of Love. Критики не очень лестно отозвались о музыке. Спектакль дебютировал в Лондоне, а в следующем году состоялась премьера на Бродвее. Однако фортуна в тот момент, очевидно, занималась какими-то другими делами и про Уэббера забыла (и, как увидим, надолго). А может быть, запутанный сюжет по роману Дэвида Гарнетта оказался слишком сложен для публики. Так или иначе, спектакль, названный «второсортным мюзиклом по третьесортному роману», провалился.

Это нанесло ощутимый удар по самолюбию Уэббера, ведь он считал Aspects of Love своим самым большим достижением. Он утверждал в интервью, что спектакль «переживет и высмеет мои остальные мюзиклы, потому что сто процентов людей живут и любят. А отзывы критиков не представляют для меня никакого интереса». Подошел к концу и роман с Сарой. В 1991 году Эндрю развелся с ней и женился на 28-летней Мэделин Гердон, которая родила ему еще троих детей. Как обычно, изменениям в личной жизни сопутствовали изменения в работе.

Тем временем подоспел новый мюзикл – музыкальная версия фильма Билли Уайлдера «Сансет-бульвар». Однако успеха опять не было. Более того, «Сансет-бульвар», выпущенный в 1993 году, спустя пару лет сняли со сцены из-за убыточности. Вообще, с этим мюзиклом Уэббер намучился едва ли не больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми. Патти Люпон, прославившаяся главной ролью в «Эвите», была выбрана на роль Нормы Дезмонд в лондонской постановке «Сансет-бульвара» и соответственно в нью-йоркской. Однако американским критикам она не понравилась, знаковые люди и ее заменили другой актрисой, что стоило композитору-продюсеру немалых денег. Однако Фэй Данауэй, которая должна была играть Дезмонд в Америке, тоже была уволена – уже самим Уэббером, причем за несколько дней до премьеры. Еще один судебный иск (Уэббер на свою голову сказал, что Данауэй не умеет петь) и еще одна компенсация, сумму которой Уэббер предпочел не разглашать. В результате «Сансет-бульвар» не смог собрать даже тех $10 млн, что были затрачены на его постановку. Уэббер пытался исправить положение постановкой спектакля в Германии и Австралии. Это обошлось Really Useful Group еще в $12 млн убытков.

Успех обошел стороной и следующий мюзикл Уэббера – Whistle Down the Wind, вышедший в 1996 году. В США он даже не попал на Бродвей. Это обошлось Really Useful Group еще в $10 млн.

Неужели Уэббер исписался? Сам он, конечно, это отрицал. Уэббер говорил, что Бродвей, который видел «Иисуса», «Эвиту» и «Призрак», изменился до неузнаваемости с приходом в шоу-бизнес гигантских корпораций, таких как Walt Disney. Для них продажа билетов на шоу – лишь часть. Остальное – компакт-диски, сувениры, видеокассеты. Поэтому высокобюджетным постановкам (вроде уэбберовских мюзиклов) без всей этой мишуры просто не выжить.

Несмотря на неприятности, Уэббер продолжал пожинать плоды прежнего успеха. В 1992 году он был посвящен королевой в рыцари за «выдающиеся заслуги перед искусством», а в 1997-м получил титул лорда и стал именоваться просто «лорд Эндрю Ллойд Уэббер Сидмонтонский».

Финансовый эпилог

Да и коммерческие неудачи последних постановок не смогли нарушить его благополучие. Как учат классики, количество перевалило в качество. После Cats страх разорения покинул Уэббера окончательно. До этого он расстраивал своих друзей тем, что не имел решительно никаких причуд. Почему, спрашивается, человек, который распоряжается миллионами, употребляет их исключительно на то, чтобы в обеденный перерыв съесть омара с лапшой за $30 в первом попавшемся ресторанчике за углом?

Превратившись из удачливого композитора в главного финансового магната музыкального мира, он наконец-то начал получать от своего богатства удовольствие. Покупая то дом на Ривьере, то самолет, то апартаменты в Башне Дональда Трампа по соседству со Стивеном Спилбергом, то раннюю картину Пикассо за $40 млн.

Он владеет десятым по величине состоянием в Англии, которое оценивается в ?500 млн. Когда он приглашает к обеду Маргарет Тэтчер, она принимает приглашение. Его подчиненным с 1988 по 1991 год был тезка– принц Эндрю, пробовавший себя в музыкальном менеджменте. Наградив Уэббера рыцарским титулом, королева Елизавета Вторая удостоила его и приватной беседы. Последнее Эндрю не слишком оценил: «С Ее Величеством сложно разговаривать о музыке. Она предпочитает беседовать о лошадях».

Он купил за ?1 млн старый лондонский театр «Палас» – лично для себя. И собрал ?100 млн на то, чтобы построить в немецком Висбадене театр специально к премьере своего последнего мюзикла Sunset Boulevard.

Источник его неиссякающего состояния – замечательная деловая изобретательность лично сэра Эндрю. После Cats он заботливо наложил копирайт не только на партитуру, но и на каждую деталь своих музыкальных продуктов. Так что купить их теперь можно только «пакетом». Cats в Токио не имеют права отличаться от Cats в Найроби ни на единый волосок. Исполнение, хореография, костюмы и даже сувениры под маркой Andrew Lloyd Webber стопроцентно идентичны во всем мире.

Он утверждает, что публика платит деньги за то, чтобы всегда видеть одно и то же. Что полностью подтверждается его личным опытом. Он по-прежнему остается низкорослым человечком с плохой фигурой, глазами-щелками, бесформенной стрижкой и без малейшего дара красноречия.

Но за последние десять лет не было еще ни одного вечера, когда на театральных подмостках мира не звучала бы музыка сэра Эндрю Ллойда Уэббера.

Использованы также материалы статьи Любови Граховой

«Лорд-сочинитель»: «Коммерсантъ ДЕНЬГИ» № 22 (275) от 07.06.2000

Послесловие

Выход ИД «Коммерсант» на книжный рынок – событие само по себе знаковое. Тем интереснее мне представляется появление целой серии книг, посвященных знаковым людям, брендам, событиям... Безусловно, мы не могли пройти мимо этой серии и с удовольствием приняли предложение поддержать ее издание.

Сама идея переиздания написанных разными авторами в разное время статей в виде тематических сборников не нова, что лишь подтверждает жизнеспособность этого жанра. В книге статьи получают вторую жизнь, превращаясь в галерею ярких образов, запоминающихся типажей или в полотно, сотканное из примечательных исторических моментов. Такие издания занимают почетное место в библиотеках библиофилов.

Безусловно, стиль журналистов, писавших для «Коммерсанта» в разные годы, стал уже своего рода брендом – и весьма дорогим. Конечно, необычная и весьма широкая – от художников эпохи Возрождения и великих писателей до гениальных промышленников, от философов и религиозных деятелей до современных певцов и музыкантов – подборка персонажей этой книги сама по себе чрезвычайно интересна. Естественно, верность деловому стилю обеспечивает преемственность и, если так можно выразиться, литературную синергию книги с другими изданиями «Коммерсанта». Казалось бы, знакомые до подробностей биографии великих людей раскрываются с прежде неизвестной стороны, и мы узнаем много нового о Толстом и Микеланджело, Ришелье, Оуэне и многих других. Все это здорово!

Очень важно также и то, что эта книга – о лидерах, лидерах безусловных, масштабных, о подлинных властителях душ и умов. Их судьбы, их дела, их взлеты и падения, безусловно, стали значимыми, знаковыми для многих и многих поколений. Современным лидерам, руководителям – хотя эта книга рассчитана не только на них – пожалуй, было бы полезно порой сравнивать себя с лучшими из этих людей, попытаться взять на вооружение и их методы, и их способность видеть далеко вперед, мечтать и добиваться своих целей. Вряд ли все они осознанно ставили перед собой цель изменить мир, но все они его изменили, причем очень существенно.

Я с нетерпением жду выхода следующих книг этой серии – надеюсь, так же, как и вы, уважаемые читатели.

Наталья Кирпиченко, генеральный директор «МИЭЛЬ-Брокеридж»

Content

Александр Соловьев
Знаковые люди

Микеланджело. Великий скупой итальянского возрождения

Столбовой буржуй

Несговорчивый исполнитель

Дальновидный конкурент

Папский угодник

Маниакальный риэлтер

Ватиканский спонсор

Мартин Лютер. Великая октябрьская реформация

Монах рабоче-крестьянских корней

Предоплата за грехи

Лавина сорвалась

Еретик в законе

Игнатий Лойола. Рыцарь печального ордена

Инвалид войны

Баскский экстремист

Люди в черном

Орден для генерала

Ришелье. Кардинальный кардинал

Под крылом «семьи»

Равноудаленные феодалы

Контртеррористическая операция в Ля Рошели

Управляемая автократия

Одесский «дюк»

Александр Меншиков. Первый вор второй столицы

Интересант

Вор в законе

Регент

Вкладчик

Адам Смит. Экономика от Адама

Таможенные обстоятельства

Прописная мораль экономики

Пророк в чужом отечестве

Адам Смит – это наше все

Роберт Оуэн. Гармонист социализма

Приказчик

Менеджер

Реформатор

Утопист

Политик

Александр Дюма. Двести лет спустя

Черный тюльпан

Д'Артаньян в Париже

Двадцать лет спустя

Узник замка Монте-Кристо

Генрих Шлиман. Троянский конь из бакалейной лавки

Суровое детство

Полиглот

Русское чудо

Взятие Трои

Лев Толстой. Тройная бухгалтерия зеркала русской революции

Культ предков

«Самый пустяшный малый»

Писатель и хозяин

Семьянин и писатель

Хозяин и писатель

Бессребреник и отшельник

Эндрю Карнеги. Бесчеловечный филантроп

Все «Карнеги»

На старте

Стальной король

Маменькин сынок

Санта-Клаус

Подозрительная личность

Томас Алва Эдисон. Лампочка дяди Тома

Член семьи врагов народа

Козленок

Издатель

Телеграфист

Интегратор

Звукосветотехник

До лампочки

Фабрика изобретений

Предприниматель vs. Изобретатель

Искусство кино

Муцухито Мэйдзи. Император перестройки

«Черные корабли»

«Просто расстегните брюки»

«Америка – наша мать»

«Цивилизовать Европу»

Зигмунд Фрейд. Введение в психобизнес

Детство психоаналитика

Молодость психоаналитика

Зрелость психоаналитика

Техника психоаналитика

Слава психоаналитика

Сергей Дягилев. Бессребреник серебряного века

Иллюзионист

Чиновник

Феникс

Безумец

Тиран

Последний сезон

Коко Шанель. Великая Mademoiselle: XX век в шляпках и без корсета

Co Co Ri Co

Тысяча и одна ночь

Опасные связи

Mademoiselle против new look и belle epoqtje

Дейл Карнеги. Скажите «cheese»

Купите бублики!

Открытие Америки

Писатель

Агата Кристи. Первая леди детектива

О пользе домашнего образования

Кристи, которую они потеряли

Кристианская библиотека

Шаги командора

Лаки Лучиано. Отец организованной преступности

Эмигрант

Мелкий бизнесмен

Организатор

Авторитет

Реорганизатор

Воин

Иммигрант

Герой

Аль Капоне. Бутлегер, заплативший налоги

Его университеты

Вор в сухом законе

Заплати налоги – и сиди спокойно

Милтон Фридман. Вождь экономической контрреволюции

Уроки в чикагской школе

Борец за права имущих

Цели и средства

Акула империализма, антиамериканец и еврофоб

Артур Кларк. Оракул с острова Цейлон

Через рифы к звездам

Одиссея длиной в полвека

Пророк в законе

Островные откровения

Карлос Кастанеда. Через кактусы – к звездам

Достоверные сведения

По ту сторону

По грибы и кактусы

В последний поход

Джордж Сорос. Метатель бисера

Экспресс Будапешт-Лондон

Первый Фонд Сороса

Игра на слух

Вот приедет Сорос...

Элвис Пресли. Король

Серенада солнечной студии

Ненастоящий полковник

Дембель, которого ждала вся Америка

Семейный бизнес вдовствующей королевы

Эндрю Ллойд Уэббер. Мурка Superstar: на фоне камертона и бумажника

Поп-религия

Голгофа в мажоре

Финансовая интермедия

Pussy Cat

Сделка с дьяволом

Лордам тоже не везет

Финансовый эпилог

Послесловие