Андрей Матвеев

Летучий Голландец

Эдику и Екатерине с благодарностью за дружбу

Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле; и ковчег плавал по поверхности вод.

Первая книга Моисея. Бытие, 7:18.

Часть первая

Аравийское море

Отель-призрак

Собака скалила зубы.

Хозяйка с трудом удерживала пса — презрительно оттопырившего брылья молодого добермана шоколадной масти.

— Ганс, — сказала хозяйка. — Его зовут Ганс!

И вдруг так же презрительно вздернула верхнюю губу, показав ряд белых, крупных, неприятно острых зубов.

«Шерочка с машерочкой!» — подумал Максим.

— А вас как зовут? — отрывисто, командирским тоном спросила хозяйка.

«Банан!» — чуть не ответил Максим, но вовремя осекся.

Детское прозвище сейчас было неуместно.

Сейчас, наутро после того, как Максиму исполнилось тридцать.

Болела голова и очень хотелось спать.

Но через час он должен быть в аэропорту, а через три — в воздухе.

— Ошейник, — промолвила хозяйка. — Помните, главное — ошейник!

Ошейник с утяжелителем явно не нравился доберману, тот крутил башкой, пытаясь его стряхнуть.

— Сейчас мы его в клетку, — продолжала хозяйка, — и можете ехать…

— Надеюсь, вы сами! — сказал Максим.

— Сама, сама… — успокоила его хозяйка и принялась запихивать пса в клетку, стоявшую у открытой задней дверцы старенького, но такого же благородно-шоколадного, как и доберман, пикапчика непонятной марки (может, «опель», а может, и не «опель»).

Пес уже не рычал, а нагло лаял.

— Все. — Хозяйка захлопнула дверцу. — Садись, поехали! — И добавила: — Вы так и не сказали, как вас зовут!

— Банан! — с трудом ворочая языком в пересохшем рту, ответил Максим.

Серое, совсем не июньское утро; но через восемь часов погода им улыбнется.

И доберману, и человеку.

Впрочем, хозяйка собаки не видела в Максиме человека, он был всего лишь перевозчиком-сопровождающим и пса, и ошейника — ошейник, само собой, важнее.

И, как обычно, Максим не знал, что там, в туго застегнутых карманах для утяжеляющих свинцовых пластин, пусть и догадывался. Скорее всего, просто деньги, пачки долларов на шее добермана.

В прошлый раз они крепились к шее стаффорда.

А в позапрошлый — к шее ротвейлера.

Позапозапрошлого раза не было.

Похмелье не проходило, серое утро за окном обещало такой же серый день, первый день тридцать первого года Максимовой жизни.

— А почему — Банан? — внезапно спросила хозяйка собаки, останавливая машину у аэровокзальной парковки.

В ответ он пожал плечами, выбрался из салона и потянулся. Взял с сиденья сумку с вещами; хозяйка тем временем выгружала пса.

— У тебя красивые плечи, — сказала она, холодно глядя на Максима. — Позвони, когда вернешься!

— С детства, — ответил он, — прозвали, еще пацаном!

— Позвонишь?

Он так же холодно кивнул. Клетку загрузили на тележку, носильщик покатил ее к аэровокзалу.

Доберман тяжело дышал, далеко высунув язык, и с подозрением оглядывался по сторонам.

Они миновали коридор, ведущий к входу в международный зал. Надпись на табло извещала, что рейс на Шарджу, Объединенные Арабские Эмираты, отправляется в 11 часов 50 минут местного времени. Носильщик взял вчетверо сложенную купюру.

— Там оставите, ладно? Мне туда нельзя…

— Ладно, — ответил Максим, снял сумку с плеча, поставил ее на верх клетки и вкатил тележку в двери.

Первый секьюрити у первых контрольных ворот осклабился.

— Ее что, тоже на ленту?

Максим принялся стаскивать клетку.

— Ставь сумку, — сказал секьюрити. — Билет и документы!

Максим вытер похмельный пот со лба, протянул свои билет, паспорт, подтверждение визы, ветпаспорт и разрешение на вывоз собаки, бросил сумку на транспортер.

— Проходи, проходи, — разрешил секьюрити. — Кати свою зверюгу!

Зверюга бесновалась и пыталась укусить прутья.

— Намордник бы надел! — сказала невысокая рыжеволосая дамочка с очень бледным лицом.

— Он в клетке! — натужно прохрипел Максим, подхватил сумку и развернулся к таможенникам.

— Доберман, — определил таможенник-мужчина, обращаясь то ли к Максиму, то ли к своей коллеге, таможеннику-женщине.

Максим молча положил на барьер пачку документов.

— Ошейник, — сказала таможенник-женщина. — Какой-то он странный.

— Утяжеленный, — ответил Максим. — Показать?

Таможенник-мужчина небрежно кивнул головой.

Максим перевел дух и взялся за задвижку дверцы.

Доберман кинулся на дверцу, с оскаленных клыков слетали клочья пены.

— Ладно, ладно, — передумал таможенник. — Чего это он такой бешеный?

— Волнуется, — как можно спокойнее проговорил Максим. — Адреналин бушует, чувствует: что-то не так.

— Куда это вы его? — спросила таможенница.

— Араб один купил, — ответил Максим, — надо доставить…

— Удачи! — сказал мужчина.

Дальше было проще.

Стойка регистрации, добермана сгружают на ленту вместе с чемоданами. Пес уезжает куда-то в темноту, тоскливо лая, а Максим забирает обратно билет, паспорт и посадочный талон, легко подхватывает сумку и отправляется на пограничный контроль. Ганс, скорее всего, уже подъезжает к самолету, а Максим проходит контроль и наконец-то позволяет себе улыбнуться.

Он уже не здесь, хотя пока еще и не там.

Через пять с чем-то часов он будет в Шардже.

Сбагрит зверюгу — и можно отдохнуть.

Несколько свободных дней, а потом обратно.

Публика зашевелилась и потянулась к выходу на посадку.

Рыжеволосая, которая требовала надеть на Ганса намордник, — впереди. В длинном бежевом плаще, походка четкая и надменная.

«Сучка!» — отчего-то подумал Максим, достал из сумки бутылку минералки и сделал большой глоток. Лучше бы пива, но пива нельзя, нельзя ничего спиртного, пока он везет собаку.

На поле было ветрено, накрапывал дождь.

Серый день, увенчавший серое утро, обернулся темной чередой облаков, борт стоял неподалеку, так что пассажиров даже не стали усаживать в автобус, и они под накрапывающим дождиком семенили по унылому бетонному полю.

Рыжеволосая сучка все маячила перед Максимом, как непрошеная путеводная звезда, нагло покачивающая задницей.

Ганс, наверное, уже в багажном отсеке, лает на ближайшие чемоданы, а может, свернулся в клубок и замер от ужаса.

Максим протянул стюардессе посадочный, поднялся по трапу и вошел в самолет.

Рыжеволосая сидела во втором салоне, по левой стороне, у окна.

Как раз по соседству с тем местом, что было проставлено на билете Максима.

Деваться было некуда, и он плюхнулся рядом, предварительно закинув сумку наверх.

Дамочка презрительно посмотрела на него и отвернулась к окну.

Он попытался вытянуть ноги, это получилось с трудом. Потом вспомнил, что не снял куртку, привстал, дамочка с неодобрением наблюдала за его возней.

— Извините, — сказал Максим как можно любезнее.

Наконец он устроился, застегнул ремень и закрыл глаза.

И сразу же уснул.

А когда проснулся, услышал неестественно оживленный голос стюардессы, объявлявшей, что они пересекли границу Ирана и летят над Иранским нагорьем.

Он подумал, что снова проспал Каспийское море.

Стюардесса прошептала в микрофон что-то еще, Максим прислушался и понял, что самолет пролетает над горой Демавенд, высота которой 5604 метра.

— Снег! — почти восторженно проговорила рыжеволосая соседка.

Максим потянулся к окну и почувствовал ее плечо.

— Извините, — сказал он.

Ему не ответили, и он опять закрыл глаза, но сон больше не шел, хотелось курить, слава богу, что это чартер, а значит, можно просто дойти до туалета и подымить; будь это регулярный рейс, пришлось бы обойтись никотиновой жвачкой, которую Максим терпеть не мог — у него от нее начиналась изжога.

Когда он вернулся на место, самолет пролетал над Тегераном, были хорошо видны россыпи маленьких белых и желтых кубиков, которые вскоре исчезли, и вновь начались коричневатые складки гор, но они становились все ниже, а это значило, что коричневый цвет вот-вот сменится желтым с редкими светло-зелеными проплешинами, а потом исчезнут и проплешины, и далеко внизу останется лишь желтый цвет, примерно через час он перейдет в голубовато-зеленый, причем голубоватого будет больше: самолет начнет пересекать залив.

Но до этого момента — час, а то и полтора. И пассажиров должны покормить. И Максим успеет еще раз покурить, а затем и поспать. И проснется как раз над заливом, и опять покурит — перед подлетом к Шардже.

На обед принесли несколько ломтиков сырокопченой колбасы, кусочек копченого лосося с кубиком масла, горячую куриную грудку с рисом и зеленым горошком, преждевременно засохшую булочку и приторно-апельсиновую вафлю на десерт.

Рыжеволосая соседка ела с аппетитом, низко склонившись над подносом. Максим с удовольствием поглядывал на ее грудь, обтянутую тонкой белой блузкой. Соседка внезапно покраснела, Максим отвел глаза.

— Чай, кофе? — спросил стюард, толкающий по проходу многоэтажную тележку с чайником и кофейником.

— Кофе, — сказал Максим.

— Мне тоже, пожалуйста! — Рыжеволосая протянула стюарду чашку, коснулась локтя Максима грудью и почему-то улыбнулась.

— Вас как зовут? — неожиданно для себя самого осведомился Максим.

— Вера, — ответила она, отхлебнув кофе.

— В Эмиратах хороший кофе, — сообщил Максим. — Арабы в этом понимают!

— А вас как зовут? — спросила рыжеволосая.

Максим ответил, подождал, пока стюард провезет тележку обратно, и вновь направился в WC.

Когда он вернулся, Вера смотрела в окно на желтую землю далеко-далеко внизу.

— Пустыня, — сказал Максим.

— Вы по делам? — спросила соседка.

— И по делам, и отдохнуть… — ответил Максим.

— Собака у вас страшная, — сказала Вера.

— Это не моя, — улыбнулся он. — Я ее перевожу.

— А я — отдыхать, — сказала Вера. — Меня там ждут.

Максим покладисто кивнул головой. Ее там ждали, его тоже, но кто ждал ее — его не волновало.

А его должен ждать тот же тип, что и в прошлый раз, и в позапрошлый. Большой, грузный, с длинными, собранными в хвост волосами. Чем-то уже сам похожий на араба. Он будет внизу, в кафе; багаж Максиму придется получать самому, он доставит Ганса к выходу, передаст из рук в руки и освободится. Его довезут до отеля, расплатятся, и у него останется целая неделя до обратного чартера. Это если он полетит из Шарджи. А если из Фуджейры — три дня. И он еще поплавает в океане…

— Океан… — услышал он голос соседки. — Там есть какой-то городишко маленький, вот туда мне и надо…

— Карфакан? — спросил Максим.

— Да, да, — сказала Вера, — вроде бы так.

За окном уже виднелась голубовато-зеленая гладь залива.

Самолет натужно загудел, зажглось посадочное табло.

— Вы там были? — спросила Вера.

— Нет, — ответил Максим, — может быть, на этот раз…

Показалась желтая кромка берега, самолет начал резко снижаться, заложило уши, Вера испуганно вздрогнула.

— Боюсь, — сказала она.

Максим накрыл ее руку своей и почувствовал, как девушка напряжена.

— Нормально, — сказал он. — Уже садимся.

Послышался толчок, самолет вздрогнул и покатил мимо чахлых пальм по серой бетонке полосы к аэровокзалу.

Уже виден был трап, возле него маячил молчаливый араб в хаки, с небольшим автоматом в руках.

— Все, — сказал Максим. — Сели! — И убрал руку.

Вера благодарно улыбнулась, пассажиры начали суетиться, стюардесса призывала всех оставаться на местах до полной остановки, но ее никто не слушал.

Наконец самолет остановился.

Максим поднялся, взял сумку, засунул в нее куртку и стал ждать, когда позовут к выходу.

— Дамы и господа, — проговорила стюардесса, — можете выходить!

Он ступил на трап и почувствовал влажный и беспредельно горячий воздух. Тело сразу покрылось липким потом. В легких образовался ком, Максим откашлялся. Внезапно пробка в ушах лопнула, и послышались звуки аэропорта — невнятный голос из громкоговорителя, вещающий что-то на английском, и шум взлетающего самолета.

Араб с автоматом презрительно смотрел, как они спускаются вниз, а может, не презрительно, а просто отстраненно, как разглядывают экзотических рыб, плавающих в аквариуме.

— Жарко, — сказала Вера.

— Здесь надо много пить, — ответил Максим. — Как можно больше жидкости!

Внезапно заболела голова: последствия похмелья и перелета.

Визы им принесли быстро, так же быстро они миновали паспортный контроль, аэропорт был полупустой, один из арабских пограничников совершал намаз прямо здесь, в специально отведенном, покрытом ковром квадрате, прибывшие спустились в багажный зал, и Максим услышал знакомый лай — клетка с Гансом уже стояла на ленте, оставалось лишь погрузить ее на тележку и направиться к выходу.

— Отлично, — сказал большой и грузный, с волосами, забранными в хвост. — Ты просто молодец!

Подскочил молчаливый то ли индиец, то ли пакистанец, прислуживающий большому, забрал тележку с клеткой и повез ее к стоявшему неподалеку черному джипу.

— Я тебя отвезу в гостиницу, — сказал грузный, — а обратно ты из Карфакана, завтра утром тебя заберет Али…

Максим посмотрел по сторонам и увидел, что Вера уже садится в микроавтобус. Она заметила его и помахала рукой. Он махнул ей в ответ, сел рядом с большим и грузным, закурил, расслабился, «шевроле» тронулся, и они поехали в Дубай.

— Все прошло хорошо, Банан? — спросил грузный.

— О'кей! — ответил Максим.

— Извини, — сказал грузный, — отель у тебя так себе, но перекантоваться одну ночь можно.

— Жарко, — произнес Максим. — Хорошо…

— Отдохнешь сегодня, искупаешься в заливе, а завтра — на океан.

— Угу! — буркнул Максим и закрыл глаза.

«Шевроле» уже выехал из Шарджи, слева была пустыня, справа — тоже, только справа был еще и залив, шестнадцать километров до Дубая, вот уже въезд в город, примерно через час начнутся сумерки.

Они въехали в тоннель, ведущий из центра Дубая к Джумейре, миновали развязку, полевую руку остались двуглавая мечеть и ряд помпезных торговых центров, а по правую начались виллы, в одной из которых, как знал Максим, и жил грузный, но они ехали и ехали, пока наконец не свернули почти к самой воде. Машина затормозила у входа в невзрачное белое четырехэтажное здание с узкими проемами окон и тусклым фонарем у входа, обсаженного какими-то пропыленными, ненатуральными пальмами.

«The Pirates Bay Hotel» — гласила медная табличка.

Отель «Пиратская бухта».

Длиннолицый консьерж выплыл из дверей в наступающие сумерки, грузный что-то сказал ему по-арабски.

Консьерж взял сумку из машины, Максим направился вслед за ним.

— Эй, — окликнул его грузный, — ты забыл!

Максим ухмыльнулся, повернулся к грузному, взял конверт и сунул его в нагрудный карман рубашки.

— Удачи! — сказал грузный, сел в машину и уехал.

Максим поднялся за консьержем в номер, подождал, пока тот включит кондиционер, достал конверт, надорвал его и вытащил одно долларовую бумажку, лежавшую первой.

Грузный, как всегда, позаботился обо всем.

Консьерж улыбнулся и исчез. Максим закрыл дверь, разделся и отправился в душ. Долго стоял под струями, наконец ему это надоело, он намылился, еще раз окатил себя, выключил воду, вытерся и вышел из ванной. Жалюзи в комнате были подняты, за окном уже стояла ночь, хотя по местному времени не пробило и восьми вечера. Можно выпить кофе и перекусить. А потом — в залив!

Самое странное, что отель был пуст.

Абсолютно пуст.

Все четыре этажа — ни движения, ни голоса.

Лишь консьерж сидел за стойкой и что-то пил из высокого стакана; скорее всего, это что-то было просто водой со льдом.

Максим облокотился о перила и посмотрел вниз.

В центре холла — фонтан, слева — стойка регистрации. Справа — вход в бар, еще правее — дверь в ресторан.

И никого, кроме него и консьержа.

Настоящий отель-призрак, честное слово! Наваждение аравийской ночи, хотя грузный и предупреждал, что это местечко — так себе. Захотелось побыстрее сбросить с себя липкое ощущение чего-то чуждого и неприятного, странного, как весь сегодняшний день.

Первый день тридцать первого года жизни.

Максим быстро спустился вниз и обратился к консьержу.

— The beach, — спросил он. — Where is the beach?

Консьерж заулыбался, молча выбрался из-за стойки и пошел впереди Максима, странный ночной поводырь под стать странному отелю, и уши у него большие, как у летучей мыши, летучая мышь плавно показывала Максиму дорогу, запахло водой, пляж, как выяснилось, совсем рядом, в десяти метрах, только выходить нужно через заднюю дверь — отель стоял к пляжу задницей.

Мышь взмахнула крыльями и скрылась в освещенном дверном проеме, а Максим разделся и вступил в теплую воду залива.

Было мелко, серебристая лунная дорожка уходила вдаль, к противоположному берегу, который не увидеть и днем. Максим прошел несколько метров, а потом нырнул в горько-соленую воду. Вынырнул, отфыркался и медленно поплыл брассом вдоль дорожки. Он был в аквариуме. Он был большой экзотической рыбой, было душно и влажно, и вода была теплой-претеплой, но призрачное наваждение вдруг исчезло, как и липкое ощущение чего-то чуждого и неприятного, ему стало просто хорошо, он сплевывал попадавшую в рот соленую воду и плыл, а дорожка покачивалась рядом, наконец Максим развернулся и направился к берегу, он чувствовал, что устал, все, на сегодня хватит, а завтра — дай бог! — он уже окажется в океане, ведь завтра наступит второй день тридцать первого года его жизни, и надо сделать себе подарок, опять увидеть океан, пусть и другой, совсем не тот, в котором он плавал, когда его только начали называть Бананом…

Песок на берегу был теплый, Максим накинул на себя полотенце и пошел к отелю.

Вместо знакомого консьержа сидел другой, темнолицый, видимо, уроженец Индии.

— Good evening! — сказал Максим.

— Good evening! — приветливо отозвался новенький.

Максим поднялся в номер, натянул джинсы и рубашку с короткими рукавами и подумал, что наконец-то может несколько дней не надевать носки.

И что сейчас он спустится в бар, выпьет кофе, а потом чего-нибудь перекусит в ресторане, хитрый грузный заказал номер с одним только завтраком, но Максима это теперь не разорит.

Призрачный отель был все так же пустынен, однако в баре кто-то сидел.

Максим подошел к стойке и попросил кофе.

На соседнем табурете пил что-то явно алкогольное коренастый плотный мужчина с красным лицом. Под крючковатым носом щеточкой топорщились густые черные усы, а глаза были красные, под цвет лица, и навыкате.

— Not for Muslims! — сказал краснолицый, зачем-то ткнув пальцем в свой стакан, и ухмыльнулся.

Максим улыбнулся, посмотрел на бармена и подмигнул.

Бармен улыбнулся в ответ, достал из-под стойки бутылку, плеснул из нее в стакан, бросил туда лед и протянул Максиму.

Максим отхлебнул кофе, а потом глотнул из стакана.

Бармен нажал на кнопку магнитофона, и внезапно раздались знакомые звуки старой песни про желтую подлодку. «We all live in the yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine!» — пел гнусавым голосом битл Ринго, Максим пригубил еще виски и полез в карман за сигаретами.

— Not for Muslims! — повторил тем же гнусавым голосом загадочный краснолицый человек, поставил стакан на стойку и, покачиваясь, пошел прочь.

К тому времени, когда Максим отправился в ресторан, отель вновь был абсолютно пуст, а из бара доносилась тягучая арабская танцевальная мелодия, в такт которой консьерж столь же тягуче постукивал костяшками пальцев по краешку стойки регистрации.

Палтус, одинокая ящерица

Плавать Банана научила старшая сестра.

И это она первая назвала его Бананом.

В отместку.

Они чего-то не поделили, и он, маленький и плачущий, сказал ей:

— Ты не сестра, ты макака!

— Уж лучше мартышка! — ответила сестра, а потом подумала и добавила: — А ты тогда просто банан! Понял?

Он заревел еще сильнее, быть бананом ему не хотелось.

— Дурачок, — нежно сказала сестра. — Они ведь вкусные, а ты у меня самый вкусный младший братец!

— Тогда ты Мартышка! — проговорил он сквозь слезы. — Если я Банан, то ты Мартышка, согласна?

— Согласна, согласна, — уже выбегая из комнаты, крикнула сестра. Звонил телефон, надо было взять трубку.

Она была на четыре года старше, и ей уже вовсю названивали подруги.

А еще через четыре года ей стал звонить Палтус.

Банану было одиннадцать, Мартышке — пятнадцать.

Серега был на год старше нее.

Палтусом его прозвала тоже сестра.

— Ты плаваешь круто, как палтус! — хихикнула она, когда этот тип вылез из воды прямо перед их носом.

Они оттягивались на пляже Спортивной Гавани. Банан валялся на песке, а сестра стреляла глазами вокруг — в ней уже вовсю бушевал гормон.

— Гормон бушует! — говорил отец, посматривая на дочь.

— Гормоны! — поправляла мать. — Гормоны бушуют!

— «Гормон» звучит лучше, — уперто повторял отец, и мать умолкала.

— Какие у твоего брата клевые бицепсы! — воскликнул этот тип, упав рядом с ними на песок. И добавил: — Меня зовут Серегой…

— Банан! — представился Банан.

— Мартышка! — сказала сестра.

— Эй, — сказал тип, — какие-то вы это…

— А ты — Палтус, — подхватила Мартышка. — И не спорь!

Тип не стал спорить, зато в тот же вечер он позвонил им два раза, а на следующий — три, и так продолжалось до тех пор, пока взбесившийся отец не ограничил число ежевечерних звонков одним-единственным. По крайней мере в течение учебного года.

Но Палтус звонил каждый день, хотя — как подозревал Банан — они с Мартышкой и без того каждый день виделись.

Каждый день наступившей осени, когда над сопками — лишь голубое небо и до неприличия яркое солнце, море приобретает еле заметный стальной отлив, и волны постепенно становятся все мощнее, и становятся массивнее их белые гребешки.

Последний раз той осенью они купались тридцатого сентября, у дальнего маяка на мысе. День выдался безветренный, вода уже была холодной, но солнце грело почти как летом, и Палтус с Мартышкой плескались в отливной волне, пока Банан бродил по мелководью и собирал большие, приоткрывшие створки и странно дышащие раковины, поросшие колючими бурыми водорослями, крепко пахнущими солью и йодом, как и весь находящийся там, за спиной, город.

Даже зимой он пах солью и йодом, пусть и не так сильно. Промозглая, с сильными ветрами и редким снегом зима набирала силу лишь к февралю, в марте ветер становился теплее, небо затягивалось тучами, снег таял, в апреле уже шли дожди. Лед на заливе вскрывался, освобожденное море казалось свинцовым, барашки на волнах из белых становились желтоватыми.

А Палтус все звонил Мартышке каждый вечер, как по расписанию, но у Банана была своя жизнь, и он не лез в дела сестры.

Летом ему должно было исполниться двенадцать, зима достала, пришедшая с теплыми ветрами и низким серым небом весна успела утомить, хотелось лишь одного — чтобы скорее наступили большие каникулы и прошел его день рождения, ведь как раз вскоре после его дня рождения море прогревалось настолько, что уже можно было не просто с визгами заскакивать в воду, но плавать подолгу, ныряя и выныривая, отфыркиваясь, вновь ныряя и собирая морских ежей, трепангов, а если повезет — большие, аккуратные, похожие на рукодельные китайские веера морские гребешки.

Но лето выдалось ненастное, шли муссонные дожди, изо дня в день — теплые, но мощные. Даже море от них стало чуть коричневатым. Так было весь июль, и ни одного трепанга, ни одного морского гребешка Банану не удалось поднять со дна.

Лишь первого августа муссоны кончились, и внезапно напала жара.

Он полдня провел на городском пляже, почти не вылезая из воды, пока наконец не замерз и не проголодался так, что живот свело, как порою сводит в воде ногу судорога.

Быстренько собрался и побежал домой.

От пляжа это было недалеко — неудобно лишь, что все время приходилось подниматься вверх, дом стоял почти на самой вершине сопки, напротив телебашни, вначале вверх по одной улице, затем — по другой, мимо школы, закрытой на лето.

Банан пересек площадь, отделяющую дом от телебашни, и вбежал в подъезд.

Прыжками поднялся на четвертый этаж и начал открывать дверь.

Ключ повернулся, дверь приоткрылась, но не до конца.

Она была закрыта изнутри на цепочку, как это бывает, когда все уже легли спать.

Он прислушался, но ничего подозрительного не услыхал: видимо, кто-то из домашних машинально накинул цепочку, то ли мать, то ли Мартышка. Вот только сестра еще с самого утра куда-то ушла с Палтусом, мать должна быть на работе, отец же в командировке, и все это кажется странным, очень странным…

Банан бросил сумку с ластами и полотенцем у двери и просунул руку в щель.

Рука пролезла с трудом. Банан начал крутить цепочку, пытаясь выдернуть ее из паза, наконец ему это удалось, и он тихо открыл дверь.

В коридоре было темно, двери во все комнаты — закрыты.

Вот комната матери с отцом: дверь закрыта.

Вот дверь в его комнату, она тоже закрыта, хотя, когда он уходил на пляж, оставил ее распахнутой настежь.

А вон и самая дальняя, угловая дверь, в комнату Мартышки.

Отчего-то по спине Банана побежали мурашки, он почувствовал, как кровь приливает к щекам.

Даже не прикрыв дверь на площадку, лишь сбросив сандалии, на цыпочках пошел вдоль коридора.

Он ничего не слышал, ни голоса, ни вздоха, уши были плотно забиты непонятно откуда взявшейся ватой.

Ее можно было вытащить, но он не стал этого делать, только подкрался к двери в комнату сестры и замер.

Набрал в легкие воздуха и начал считать.

Раз…

Два…

Три!

И с каким-то непонятным отчаянием толкнул дверь, прекрасно понимая, что лучше бы этого не делать, но он не мог ее не толкнуть — запретная комната в запретный час, иначе зачем закрывать входную дверь на цепочку?

Он ввалился в комнату, застыл, а потом вылетел обратно, сознавая, что сейчас его будут бить.

Как-то раз он вошел в ванную, когда Мартышка после душа еще не надела халат, а полотенце уже сбросила.

И напоролся прямо на ее грудь.

С маленькими коричневыми сосками.

Почему она в тот раз не заперла дверь — он не знал.

Наверное, просто забыла.

Но тогда она заехала ему тапкой по голове, и он даже не взвыл.

А сейчас входная дверь в квартиру была закрыта на цепочку, но он все равно вломился туда, где его не ждали.

Голая Мартышка и голый Палтус лежали на узком диванчике сестры, диванчик стоял у стенки напротив окна, штора не была задернута, и солнце ярко светило на два трепыхающихся тела.

Одно — сверху, другое — снизу, два тела, так что бить его сейчас будут вдвоем и уже не тапкой.

Банан промчался по коридору и заскочил в свою комнату.

Захлопнул дверь и начал осматриваться, думая, чем бы ее подпереть, чтобы они сюда не ворвались. Можно столом, но в одиночку его не сдвинуть. Можно взять стул и засунуть ножку в ручку двери, тогда какое-то время он продержится в осаде, по крайней мере пока не появится мать.

Максим взял стул и заблокировал им дверь.

Потом залез под стол и закрыл голову руками.

Дверь начали дергать, затем в нее постучали.

— Эй, — услышал он голос сестры, — открывай, гаденыш!

Он промолчал: если она назвала его гаденышем, то ничего хорошего ждать не приходилось.

В дверь опять постучали, сестра снова потребовала открыть дверь, он опять промолчал, голоса в коридоре стихли, а потом вдруг послышался мягкий голос Палтуса.

— Максим… Максик… Открой, пожалуйста!

В первый раз за весь этот год Палтус назвал его по имени, и Банан вылез из-под стола.

Медленно приблизился к двери, убрал стул и отскочил как можно дальше.

Дверь открылась, первым в комнату вошел Палтус.

Он уже оделся, оделась и Мартышка, хотя оба они были взъерошенные и красные.

И Банан внезапно понял, что бояться ему нечего.

Это они должны бояться, ведь он увидел то, чего никто не должен был видеть.

Как они занимались любовью, а ведь его сестра еще школьница, да и Палтус только в этом году закончил школу и в июле должен сдавать экзамены где-то в другом городе.

И осенью он уедет, а тайна останется: Банан видел, как они делали это, и может рассказать матери.

И отцу. И отец достанет ружье и застрелит Палтуса, а потом сядет в тюрьму, а мать начнет смертным боем лупить Мартышку, и это тоже ничем хорошим не кончится.

— Гаденыш! — повторила сестра.

— Помолчи! — отрезал Палтус и посмотрел на Банана. — Это нехорошо, — сказал он.

Банан промолчал и отвел глаза.

— Предлагаю сделку, — промолвил Палтус.

Банан посмотрел на него, потом на сестру и снова уставился в окно.

За окном ярко светило солнце — Банан вполне мог бы еще позагорать на пляже. Если б не проголодался. А он проголодался, вернулся домой и влип.

— Мы возьмем тебя с собой в бухту, — сказал Палтус. — В дальнюю, на неделю, поедешь?

Банан знал, что они собираются в бухту, и уже просился с ними, но сестра сказала, что он ростом не вышел. А теперь он не вовремя вернулся домой — и сразу подрос, так, что ли, получается?

— Возьмете? — тихо проговорил Банан.

— А ты никому не скажешь? — прошипела из-за спины Палтуса сестра.

— Он не скажет, — сказал Палтус. — Он ведь нормальный парень, зачем он будет говорить!

— Не скажу, — выдержав паузу, произнес Банан.

Бухта была километрах в тридцати от города. Вначале надо ехать автобусом до маленького поселочка в сопках, а потом идти километров восемь пешком. Выехали они через день рано утром, автобус тащился медленно, так что до поселочка они добрались в одиннадцатом часу, и когда поплелись по узкой тропинке, проложенной в густых и душных зарослях, солнце уже пригревало вовсю. Они обливались потом, но дружно топали вперед. Палтус шел впереди, за ним — Мартышка, последним тащился Банан. Самый большой рюкзак был у Палтуса, вдобавок он нес подводное ружье. Рюкзаку Банана был самым маленьким, но все равно тяжелым. Максим старался не отставать, и всю дорогу думал о том, что Мартышка никогда не простит, что тогда он ворвался в комнату и увидел то, чего не должен был видеть, до сих пор она с ним не разговаривает, а вот Палтус — да, он классный, он настоящий друг!

В этот момент перед ними и открылась бухта.

Они стояли на вершине сопки, дальше начинался крутой спуск, внизу желтела полоса пляжа и виднелась рощица высоких деревьев с густыми кронами, а еще было хорошо видно море, спокойное сейчас, без белых барашков, просто однотонная стеклянная поверхность, манящая прохладой и чистотой.

Палатку решили ставить под деревьями, рядом журчал ручеек, но прежде они разделись и бросились в воду, смывая с себя пот соленой океанской водой, ведь море было частью океана, а купаться в океане — это звучит намного круче.

И уже вечером, когда палатка давно была поставлена, они, махом заглотав приготовленный Мартышкой на костре ужин — какую-то невнятную кашу с мясом, которую оставалось лишь вывалить из банки на сковородку и поставить на огонь, — втроем пошли на берег.

Начался прилив, море набегало, шипя и постанывая, пряча в волнах нагромождения склизких, покрытых водорослями камней, красные, синие, белые и желтые контуры морских звезд, серые и черные мячики ощетинившихся иглами ежей и быстро захлопывающиеся створки раковин.

Палтус внезапно нагнулся над водой и выдернул оттуда пластиковую бутылку.

Бутылка была открыта, но смята, поэтому вода в нее не набралась.

На белой пластмассе отчетливо виднелись какие-то иероглифы.

— Жаль, — сказала Мартышка. — Там могло быть письмо.

— Ага, — хохотнул Палтус. — От Летучего Голландца.

— А это кто? — спросил Банан.

— Ты не знаешь? — удивился Палтус.

Банан молча помотал головой.

Палтус сел на сухой песок, куда не доставали волны, и начал рассказывать о том, что жил некогда капитан по имени Вандердекер, и у него был корабль, который призраком появлялся в ночи перед другими судами. И когда вся команда встречного судна уже ожидала столкновения, корабль Вандердекера таял в воздухе. Временами же казалось, что это огненный корабль, а иногда можно было разглядеть и команду — скопище бряцающих костями скелетов…

Банану стало не по себе, на море спускалась ночь, ни одного огонька не было видно на горизонте.

А Палтус продолжал негромко рассказывать, что встреча с этим кораблем обязательно влекла за собой всяческие несчастья — шторм, бедствие или сумасшествие. И во всем был виноват корабль-призрак, некогда принадлежавший безжалостному голландскому капитану, запиравшему пассажиров в трюме, пока сам он охотился за ураганами.

Так Голландец и встретил свою судьбу — у мыса Доброй Надежды. Ревущий ветер преградил кораблю путь. Стоя перед выбором — уйти назад в море или приблизиться к берегу, — капитан предпочел пойти вдоль скал. Члены команды протестовали, но Вандердекер, возбужденный их страхом, хохотал от удовольствия, а когда команда попыталась его удержать, он затолкал матросов в трюм. В этот-то момент и появилась на палубе жуткая фигура, огромный, бородатый и мрачный призрак Адамастор, бродивший у мыса Доброй Надежды в поисках человеческих душ. Это он создавал губительные штормы и насылал на побережье облака, называемые «дьявольским покрывалом». Опознав призрака, капитан Вандердекер выкрикнул слова проклятия, и тотчас фок-мачта треснула и упала на палубу. Послышался вой Адамастора, предвещающий смерть, а потом призрак сказал:

— Вандердекер обречен плавать всегда без отдыха и якорной стоянки! Он будет злом моря, путешествующим по всем широтам без надежды на отдых. И корабль его будет приносить несчастье всем, кто его увидит!

Вандердекер выхватил пистолет и выстрелил. Поднялся ветер, и призрак исчез. Капитан осмотрел корабль: фок-мачта сломана, паруса безнадежно порваны. Неподвижные тела матросов лежали на палубе.

Пока он смотрел на них, плоть таяла на их костях, обнажая скелеты. Тогда голландец стал к штурвалу и вызвал ветер, который тут же явился и наполнил паруса, хотя море вокруг оставалось спокойным…

— Мне страшно, — сказал Банан.

— Пойдемте к костру, — тихо проговорила Мартышка.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Банан.

— Прочитал, — ответил Палтус.

— Не пугай ребенка! — проворчала сестра.

— Он не ребенок, — как-то очень печально и тихо проговорил Палтус. — Ты сама не знаешь, какой у тебя клевый брат!

Палтус улыбнулся, но улыбки его не было видно — ночь накрыла бухту, и сильный ветер поднялся со стороны моря.

— Как бы шторм не надуло! — сказала Мартышка.

— Не надует, — ответил Палтус. — Небо вон какое ясное и звезд много!

И шторма действительно не было, следующий день выдался еще более жарким, они ловили осьминогов под большими камнями, открывшимися во время отлива, а потом готовили их, сначала тут же хорошенечко отбив о прибрежные камни — иначе осьминоги будут твердыми, почти резиновыми, а если их хорошо отбить о камни, как полощут белье, то мясо станет мягким и вкусным, но лучше его жарить, а не варить, это тоже рассказал Палтус, который — как казалось Банану — знал почти все на свете.

А днем, когда солнце переползло далеко за зенит, Банан зачем-то вскарабкался на прибрежную гору и сел на обрыве, наблюдая, как Палтус и Мартышка залезают на большой камень, стелят полотенца и ложатся загорать голышом. У него не было ощущения, что он подглядывает, просто его сестра и его друг загорали на большом черно-сером камне, и Палтус, распластавшийся ничком на желтом купальном полотенце, отчего-то напомнил Банану длинную и несуразную ящерицу, греющуюся на солнце, но при этом очень и очень одинокую. Ведь ящерицы всегда кажутся такими одинокими, хотя и непонятно почему.

Палтус, одинокий, как ящерица…

Или вот так: Палтус, одинокая ящерица…

Банан зажмурил глаза, а когда открыл их вновь и опять посмотрел вниз, уже не отвел взгляда при виде двух голых тел, занимающихся любовью все на том же большом черно-сером камне, будто знал, что эта картина должна навсегда остаться в его памяти: поздней осенью, когда деревья на сопках лишатся листвы, он придет домой из школы и увидит катающуюся по паркету сестру, растерянную мать и напуганного отца, совершенно не знающих, как объяснить дочери, что ей делать и как жить дальше после того, как одинокая ящерица исчезла и следов ее никто не может найти, как никто не может найти следы «Летучего голландца», о котором впервые рассказал Максиму Палтус поздним августовским вечером на берегу затерянной бухты под угрюмое ворчание мощной приливной волны.

Я — морж[1]

Лэм-кебаб со сладким рисом. Хотя обычно бывает с соленым. У турков — с соленым, у арабов — со сладким. Грузный пожадничал. Поэтому не шведский стол, а меню. И еще — в ресторане не выпить, ему опять надо в бар.

Not for Muslims…

Темнолицый павиан, налей пойла на два пальца… Как это будет по-английски? Гребаная жара и гребаные сквозняки от кондиционеров.

А пойло здесь наливают в стаканчик из-под колы…

Чтобы не было видно…

Смешные…

Запустили в аквариум и смотрят…

I am he as you are he as you are me and we are all together…

Странную музыку слушают в этом баре…

See how they run…

Я — это он, как ты — это он, как ты — это я, и все мы — единое целое…

Выключи!

Как это будет по-английски?

Вспомнил: turn off! Ты слышишь?

Turn off!

Chorando se foi quern um dia so me fez chorar,

Chorando se foi quem um dia so me fez chorar…

Выключил одно, включил другое, интересно, а сам он — тоже мусульманин?

Now he's gone away, only man who's ever made me cry,

Not so far away, far enough to make me wanna die!

Еще not for Muslims, please… Как называется эта фигня? Вспомнил — ламбада… Одно старье крутят… Сейчас он свалил, тот единственный, кто доводил меня до слез! Не столь далеко, но достаточно, чтобы мне захотелось умереть… Лучше звучит — «ушел», однако «свалил» — точнее…

Этот, с усами, тоже свалил…

В последнее время можно слушать один рэп…

Точнее, любой рэп, черный рэп, но поэтому всегда — один рэп, остальное — отстой…

Пора выключать себя…

I got my 12-gauge sawed off,

And I got my headlights turned off…

Еще один, последний… Я взял двенадцатый калибр, отпилил ему ствол… Стаканчик из-под колы… Потом я фары загасил и на разведку пошел…[2]

Усатый давно свалил, гад…

Он на разведку пошел…

Сдачи не надо…

Забыл, как это по-английски…

Грузный — жлоб, более хренового отеля не мог найти…

Один, только павианы…

Хотя для них это я — павиан, но белый!

Белый павиан…

Дверь в номер… Ключ от двери… Ключ повернуть… Дверь закрыть…

И — спать…

Пора выключаться!

I am he as you are he as you are me and we are all together…

Они не дают спать. Звуки кондиционера и гонимый им холод. Ревет, как водопад. Горный. С ледяной водой. Его тоже надо отключить, вначале — его, потом — себя…

Только они все равно мешают, даже когда спишь.

Они бегут, как свиньи от пистолета, мельтешат по номеру, зачем-то пытаются взлететь. Я — это он, как ты — это он, как ты — это я, и все мы — единое целое… А сейчас они притомились и сели на кукурузные хлопья, ожидая, когда приедет фургон корпорации «Футболка», глупый кровавый вторник, самое мерзкое — кукурузные хлопья на завтрак, уж лучше овсяная каша, хотя лучше всего — большой, кровавый, как вторник, бифштекс…

Сегодня вторник…

Был вторник…

Завтра — среда…

Мальчишка-шалунишка, позволивший себе отвесить челюсть перед тем, как стать чуваком…

Чувак-яйцо, человек-яйцо, они — люди-яйца…

Опять забегали, как свиньи от пистолета, замельтешили по номеру, зачем-то пытаются взлететь!

Надо проснуться, встать, вызвать полицию…

Маленькие полисмены в ряд, арабские лица с густыми моржовыми усами…

Он тоже — морж, гу гу г'джуб, гу гу г'джуб, гу гу г'джуб…

Это ломятся в дверь номера: один удар — гу, еще один — гу, третий — г'джуб… Гу гу г'джубгу гу г'джуб гу гу г'джуб…

Я — морж!

Дверь уже сносят с петель, глаза не открываются, будто запечатаны гоголь-моголем, какая сволочь пытается попасть внутрь: крабоящик, элементарный пингвин, задыхающийся курильщик?

Гу гу г'джубгу гу г'джубгу гу г'джуб…

Шаловливая девчонка, позволившая себе снять штанишки?

— Кто там?

— Эй?

— Ты?

Ты слишком черен, и страшно выбрит твой череп… Килограмма два цепей, болтающихся на шее. Я видел тебя, чувак, сегодня вечером, но это было где-то не здесь, чего тебе надо, зачем ты явился, вломился, вдолбился, дверь отворил непрошеным гостем, стоишь ты весь в коже и смотришь так жутко, будто сожрать меня заживо хочешь…

— Ты кто?

Ты не пингвин и не крабоящик, чувак, мы с тобой — не единое целое, мне страшно, мне давят на горло твои черные руки, чего тебе надо, что ты затеял?

Встать, доползти до клозета, проблеваться, затем включить душ и долго стоять под струей холодной воды…

Не вставать?

— А что прикажешь мне делать?

— Сделай звук погромче, я ничего не слышу, громче, еще громче…

Типа в позе эмбриона ты валяешься зря!

Ты какого добермана прикатил за моря?

Забашлял и, типа, круто все теперь у тебя?

Мелко плаваешь, брателло, говорю тебе я!..

— Ты это кому? Мне?

— Тебе!

— Кто ты? Я не люблю чуваков с голдой на шее…

— Слушай, козел, я не зря ведь к тебе сюда вломился, думаешь, было просто тебя найти?

— А зачем ты меня искал?

— А зачем люди ищут друг друга?

— То — люди…

— Я тебя сейчас урою…

— Ты здоровый парень, откуда ты такой выскочил?

Я Великий Адамастор, это мой псевдоним,

Отгадай, какую рожу я скрываю за ним,

Отгадай, какое сердце бьется в этой груди,

А пока не отгадаешь — ты пощады не жди!

— Что ты за хрень несешь? Что это за бред…

— Бред был раньше, сегодня какой день?

— Вторник…

— Уже среда… Второй день тридцать первого года твоей жизни… Что ты делал вчера?

— Летел…

— Куда?

— В Шарджу… Потом ехал в Дубай…

— Зачем?

— Бабки зарабатываю…

— Вот я и говорю: ты какого добермана прикатил за моря?

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю…

— А это что такое: I'am he as you are he as you are me and we are all together…

— Это просто: я — это он, как ты — это он, как ты — это я, и все мы — единое целое…

— Кто такой этот «я»?

— Какая тебе разница, встань лучше с кровати и вруби кондиционер, тут расплавиться можно, видишь, я уже теку…

— Слишком много кожи напялил, оттого и течешь, тут раздетым ходить надо, и то — жарко…

— Выруби кондиционер, кретин!

— Адамастор… Кто это?

— Вспомни…

— Не могу…

— Не хочешь…

— Не могу…

— Можешь…

— Не могу!

Отобью тебя о скалы, осьминог-дурачок,

Словно палтуса, поймаю я тебя на крючок!

Ты лежишь, как эмбрион, во тьме белеет нога,

Сразу видно, мазэфака, не сечешь ни фига!

— Ты кончай телеги мне ночью читать, ночью спать надо, я спать хочу!

— Ты и так спишь!

— Сплю?

— Спишь…

— Я много выпил сегодня…

— Вчера… Это было вчера!

— Кто ты?

— Я уже сказал — МС Адамастор…

— Не знаю такого…

— Вспомни!

— Я никогда не видел тебя, чувак, ты вломился в мой номер посреди ночи и гонишь какие-то бредовые телеги о том, что отобьешь меня о скалы, как придурка осьминога, поймаешь на крючок, как палтуса, и еще ругаешься, говоришь «мазэфака»… И торчишь тут в своей черной кожаной куртке и таких же черных широких штанах, тебя надо гнать отсюда взашей, только бы собраться и встать, сползти с кровати, эй ты, Адамастор!

Так и быть, тебе великий я прикол расскажу:

Адамастор — это Палтус! Ты дрожишь, погляжу?

Ну и что, что черен рожей, ну и что, что в цепях,—

Стал я круче всех на свете, посмотри на мой пах!

— Какого хрена, ты, козел? У меня был друг, я был еще маленький, но у меня был друг… Давно, очень давно…

— Считай, считай…

— Что считать?

— Годы…

— Сейчас мне тридцать… Исполнилось вчера…

— Позавчера, уже второй день, как тебе исполнилось тридцать…

— А тогда мне было…

— Сколько тебе было тогда?

— Не помню…

— Вспомни!

— Урод!

— Мазэфака!

— Одиннадцать… Нет, двенадцать… Мне было двенадцать, и это было летом…

— Что было?

— Я не хочу вспоминать!

— У тебя был друг…

— У меня был друг…

— Это я — твой друг…

— Ты просто вонючий черный МС…

— Я самый крутой черный МС, хочешь послушать дальше?

— Хочу!

Только знаешь ли, Бананчик, есть проблема одна,

Мне мешает днем и ночью наслаждаться она!

Это трабл и дизастер, но не бред и не гон, —

Это Палтус-Адамастор нарушает твой сон!

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Тебя зовут Максим….

— А чего ты смеешься?

— Потому что это не твое настоящее имя… Ты — Банан! Но ты плохо слушал… Повторить?

— Повтори!

Это трабл и дизастер, но не бред и не гон, —

Это Палтус-Адамастор нарушает твой сон!

— Это бред, ты гонишь, чувак!

— А ты спи… Хорошие тебе сегодня снятся сны, малыш? Маленький белый малыш, ты совсем от рук отбился за эти годы, что с тобой случилось, что ты меня не узнаешь?

— Я сплю, я выпил три… Нет… Четыре… Нет… Больше… Не помню… Я пил виски, один, в баре, хотя нет, не один… Вначале там был тип с усами, ты его знаешь?

— Знаю, я всех знаю, и того типа — тоже…

— Мне он не понравился…

— Мне он тоже не нравится…

— Но он ушел…

— Он вернется…

— Зачем?

— Так надо, он всегда возвращается…

— А ты зачем пришел?

— У тебя был плохой сон…

— А ты — хороший?

— Я — не сон… Я пришел, когда тебе снился сон, я вошел в него и постучал в дверь…

— Помню, ты начал ломиться в номер: гу гу г'джуб, гу гу г'джуб, гу гу г'джуб…

— Я знаю эту песню…

— Уйди, я устал, я хочу спать…

— Ты и так спишь…

— Зачем ты пришел?

— Сейчас…

Черный бугай внезапно криво ухмыльнулся, показав два ряда белейших, как и положено, зубов, а потом, мрачно уставившись на Банана, так и валяющегося под смятой простыней в позе эмбриона, как-то неуклюже высунувшего из утробы кровати белую, незагорелую ногу, крепко спящего под воздействием позавчерашнего похмелья, вчерашнего перелета и вчерашнего же виски — малое количество до, а основное — после ужина, так вот, черный бугай скинул куртку, повертел ее в руках, бросил на пол и, раскачиваясь, начал гнать очередную телегу.

Да, я круче всех на свете, только в царство теней

Я ушел, а на планете не оставил детей!

Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет

И шикарную чиксу с крутым набором гамет.

Ну а если ты не веришь, что я Палтус, твой друг,

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг,

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат,

И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

Но Банан уже не реагировал. Они все ушли вместе со снами. Свиньи больше не бегали от пистолета, и крабоящик с элементарным пингвином свалили вместе туда, далеко, где миленькие маленькие полицейские с моржовыми усами сидят на кукурузных хлопьях, ожидая, когда приедет фургон корпорации «Футболка» в глупый кровавый вторник, вместо которого наконец-то наступила простая безмятежная среда.

— Эй! — сказал бугай, наклонившись над отрубившимся в беспамятстве Бананом.

Тот храпел и не собирался просыпаться. Все бесполезно, надо сваливать самому.

Подобрать с пола куртку, напялить на мощные плечи и свинтить, пройти по коридору отеля — тихо, чтобы ни одна харя не заметила, а впрочем, отель пуст, так что какие тут хари, рожи и морды, никого, кроме Банана, пребывающего в беспамятстве, разве что еще постоялец непонятно из какого номера и с какого этажа, но и он сейчас, наверное, спит куда более крепким сном, чем Банан, — то ли больше виски, то ли добавил пива, так что все просто: подобрать с пола куртку, надеть, посмотреть на спящего и храпящего Максима и аккуратненько прикрыть за собой дверь.

Хотя нет, так просто уходить нельзя, надо провернуть еще одно дельце.

Бугай подошел к столику, на котором были разбросаны всякие мелочи.

— Документы… Кретин… Напившийся кретин, загранпаспорт и виза просто так валяются на столе… И конверт, всученный Банану грузным… Можно спокойно взять и положить в карман куртки, но это уже — не по правилам… Хотя конверт пригодится, надо лишь найти ручку… Ручка находится в кармане сумки, той самой, с которой Максим сел в машину, куда хозяйка погрузила клетку с доберманом. Простая шариковая ручка из самых дешевых.

Бугай взял конверт, посмотрел на него, а потом накарябал наискосок:

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг,

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат,

И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

После чего тихо положил ручку туда, откуда и взял, — в карман сумки, и пошел к дверям.

В коридоре посмотрел по сторонам и направился к лестнице — зачем вызывать лифт, когда можно тихо спуститься с четвертого этажа на первый, и никто тебя не увидит и не услышит, ночной портье спит за стойкой рецепции, а если б даже и не спал, то как он мог бы заметить тебя — призрака в таком же призрачном отеле, незваного гостя без костей и плоти, сгусток чего-то, что не поддается описанию, мелькнул, пролетел — и все?

Впрочем, портье все же поднял голову от стойки, когда двери приоткрылись, но никого не было, лишь пахнуло на мгновенье душным воздухом аравийской ночи. Портье мотнул головой, отгоняя наваждение, и опять уснул, а когда проснулся, уже вовсю светило солнце и пора было будить русского постояльца с четвертого этажа, за которым в девять утра должна была приехать машина, а постояльцу полагалось прежде позавтракать, хотя на самом деле портье это абсолютно не волновало.

Его должны были сменить с минуты на минуту, и он желал одного — вернуться домой до наступления жары.

Аравийское море

Если бы шофер грузного, Али, мог говорить по-русски, он сказал бы Банану, что город, куда они выехали в девять часов пять минут утра по местному времени, называется не Карфакан, а Хар-Факкан, и что находится он совсем не на берегу океана, если, конечно, не считать океаном всякий большой соленый водоем, у которого не видно берегов.

Но пусть даже Банан свободно изъяснялся бы по-английски, а Али владел этим языком на уровне выпускника Оксфорда, навряд ли второй поведал бы первому, что Аравийское море — это полузамкнутое море Индийского океана между полуостровами Аравийский на западе и Индостан на востоке, что площадь его равна 3683 тыс. км^2, средняя глубина — 2734 м, средняя вместимость — 10 070 тыс. км^3, а наибольшая глубина — 5203 м. Что в море впадает крупная река Инд, а берега по большей части высокие, скалистые, но местами низменные, дельтовые и сильно изрезаны бухтами и заливами. А наиболее крупные заливы следующие: Аденский на западе (соединяется Баб-эль-Мандебским проливом с Красным морем), Оманский на северо-западе (соединяется Ормузским проливом с Персидским заливом), а также Кач и Камбейский на северо-востоке. Климат муссонный, зимой преобладают ветры северо-восточных направлений, которые приносят ясную прохладную погоду, летом — ветры юго-западные, определяющие погоду пасмурную, влажную. Весной, летом и осенью часты тайфуны. Приливы неправильные, полусуточные, их высота до 5,1 метра. Еще можно добавить, что в море водятся дюгонь, летучие рыбы, тунец, меч-рыба, южная сельдь, рифовые рыбы, парусники и так далее. Главные же порты — Коломбо (Шри-Ланка), Бомбей (Индия), Карачи (Пакистан) и Аден (Йемен).

Но шофер грузного Али ничего этого не мог рассказать Банану хотя бы потому, что ничего этого не знал. Он был сирийским арабом откуда-то из-под Дамаска и зарабатывал в Эмиратах тем, что возил большого белого человека, который исправно платил ему долларами, а Али складывал эти доллары в банк и хотел одного — как можно скорее накопить денег на постройку еще одного дома рядом с тем, который уже построил. Дочери подрастали, подрастали и сыновья, и вообще климат в Сирии лучше, не так жарко, Да и Средиземное море роднее, чем это Аравийское, которое для него, как и для грузного, как и для Банана сейчас, все равно было океаном, и в этом присутствовала своя логика — курортный городок Хар-Факкан, куда направлялся «шевроле» грузного, пересевшего этим утром на джип и выделившего старый американский седан для обещанной переброски Банана на другое побережье, был расположен на берегу маленького эмирата Фуджейра, а ведь эмират Фуджейра уже на побережье Оманского залива, каковой, как известно, есть неотъемлемая часть Аравийского моря, которое само по себе — немалая часть Индийского океана, а значит, эмират Фуджейра расположен на берегу океана, как и город Хар-Факкан, Али выруливает на трассу, ведущую из Дубая, и увеличивает скорость.

Но перед этим он остановился у заправки, и Банан на ломаном английском попросил его купить холодной питьевой воды и колы, а еще — пачку сигарет, лучше «Camel», кола стоит всего один дирхем, сигареты — три с половиной, он дал Али бумажку в пятьдесят дирхемов, но сдачу не взял, Али заулыбался, русскому сегодня явно нездоровилось, но что делать, Аллах был мудр, когда запретил алкоголь, хотя случалось, что и Али временами нарушал этот запрет, как и многие другие правоверные, но это бывало так редко, что можно пересчитать на пальцах одной руки, хотя бы вот этой, правой, что включает сейчас приемник, — пусть русскому будет веселее ехать под музыку, может, у него не так будет раскалываться голова, кстати, хозяин говорил, что — на всякий случай — в бардачке есть аспирин, и можно предложить его гостю, даже если он сам не попросит.

Али вытащил флакончик с таблетками, русский оживился, схватил маленький прозрачный пластиковый пузырек с надписью «York», трясущимися пальцами отвинтил крышечку, высыпал на ладонь три таблетки и запил их водой прямо из бутылки.

А потом зачем-то полез в сумку и достал оттуда мятый конверт. Али видел, как этот самый конверт вчера отдал русскому хозяин, тогда конверт был запечатан и не смят, и было понятно, что в нем, хотя это были не его, Али, деньги, так что зачем об этом думать? Но сейчас русский как-то странно уставился на конверт и вдруг жалобно вздохнул, как худосочный песчаный лисенок, засунул конверт обратно и начал тереть руками глаза, затем достал темные очки и надел их — что же, солнце уже светило вовсю, а они как раз углубились в пустыню.

Она была слева, и она была справа, светло-желтая, почти белая, и небо было почти белое, только не с желтоватым отливом, а с розово-голубым, трасса отграничивалась от пустыни тонкой металлической сеткой, и обычно те гости хозяина и те его партнеры, которых Али вез в сторону Фуджейры, спрашивали, зачем это, и Али отвечал: это для того, чтобы верблюды не выбегали на дорогу, потому что верблюды дорого стоят, особенно белые — главное приданое любой невесты. Сто тысяч долларов, сумасшедшие деньги, можно купить хороший автомобиль, хотя бы вон тот спортивный кабриолет «мазерати», что обогнал их сейчас на повороте, а еще под залог такого верблюда можно взять напрокат свадебную корону — белого золота, с бриллиантами и жемчугом, они выставлены в витринах многочисленных магазинчиков в Золотых рядах в центре Дубая, и Али, когда у него выходной, благословенная Аллахом пятница, всегда заходит туда, но не сразу, вначале он идет в мечеть, а потом курит кальян и пьет кофе, и лишь затем заходит в Золотые ряды и смотрит на свадебные короны, думая, как бы обрадовались такой его дочки, но дочерей три, а три короны — это больше трехсот тысяч долларов, или три белых верблюда, да и вообще — зачем думать о том, что для него недостижимо, ему надо везти русского в Хар-Факкан, а они еще и до гор не доехали, хотя те уже виднеются на горизонте, а русский уснул и похрапывает рядом, видимо, аспирин помог и ему стало легче.

Али сбросил скорость, начался подъем в горы.

На этой трассе они невысокие, не то что гора Аллаха, куда хозяин иногда ездит с гостями и купается там в горячих источниках — говорят, что от этого молодеют.

В прошлый раз они решили подняться на самый верх, на смотровую площадку, и машина вдруг начала глохнуть, пришлось отключить кондиционер и открыть окна, сразу же стало нестерпимо душно, от жары перехватывало дыхание, но машина, пусть и с натугой, добралась по серпантину до вершины, и Али смог полюбоваться на один из дворцов шейха Зияда. Говорят, что их у него то ли двести пятьдесят, то ли триста, и в каждом он бывает не больше двух — трех раз в году, не считая, конечно, своего главного дворца в Абу-Даби, возле которого Али тоже проезжал, но ничего не разглядел — надписи запрещали притормаживать, и они с хозяином быстро проехали мимо, тем более что хозяин торопился на деловую встречу в ресторане, а ресторан еще надо было найти, и хозяин был недоволен, хотя когда он вышел из ресторана через несколько часов, то весь лоснился и улыбался, Али же в тот день перекусил в какой-то забегаловке — помнится, там был хороший хумус и славный кебаб, — а потом даже поиграл в нарды, чтобы скоротать время, но все равно пришлось еще жариться в машине, ожидая хозяина, хотя было не так жарко, как на вершине горы Аллаха, где он вместе со всеми вышел из машины, но к краю площадки подошел отдельно, хозяин с гостями — там были и женщины — о чем-то громко разговаривали, а Али стоял у обрыва и смотрел на крышу дворца шейха, видневшуюся внизу, правее же начинался Оман.

Внезапно раздался резкий звук, и Али увидел, как большой орел сорвался с вершины и начал описывать над ними круги, затем он стал набирать высоту большой, распластавший крылья орел в розовато прозрачном небе над самой вершиной горы Аллаха и гости, а особенно гостьи хозяина зачем-то захлопали в ладоши, но потом все потянулись обратно к машине, в тот раз их было много, и хозяин велел Али взять из гаража семиместный минивэн «понтиак», у хозяина было три машины, и Али порулил за эти полтора года каждой — и джипом, и «шевроле», и «понтиаком».

А до него у хозяина служил русский шофер.

Али узнал об этом от кухарки, которая работала на хозяина уже давно и была счастлива — она была родом из Бомбея, а в Бомбее деньги были совсем другие, и на то, что она зарабатывала здесь, она могла учить своих дочерей, хотя Али вообще не мог представить, как можно жить в Индии.

Русский же шофер отсидел какое-то время в дубайской тюрьме, поговаривают, что хозяин приложил к этому руку — шофер влюбился в его дочь, когда та приехала отдохнуть к отцу на месяц, дочери было скучно, а шофер был молодой и симпатичный, по крайней мере если верить кухарке, и дочь хозяина стала с ним заигрывать, а может, не только заигрывать, но закончилось все тем, что шофер пошел к хозяину и заявил, что хочет жениться на его дочери, тот сначала засмеялся, а потом рассердился, и вдруг через несколько дней шофера забрали полицейские — оказалось, что у него не в порядке документы и нет рабочей визы, а с этим здесь не шутят, у самого Али рабочая виза продлена в срок, иначе он не мог бы откладывать деньги на второй дом, да и вообще был бы уже отправлен домой, как это случилось с парнем, который до него рулил «шевроле»…

Али еще сбросил газ, начался самый подъем, затем будет легче, намного легче, пассажир рядом открыл глаза, поправил съехавшие на нос очки, потянулся к сигаретам, Али машинально надавил на зажигалку и стал ждать, когда та выскочит обратно из панели, русский кривовато улыбнулся, было заметно, что ему все еще тяжело, хозяин временами тоже много пил, очень много, но с утра был абсолютно свеж, хотя хозяин большой мужчина, намного больше этого то ли гостя, то ли партнера; впрочем, если бы он был или гостем, или партнером, к нему относились бы по-другому, гостей хозяин всегда селил у себя на вилле, а партнеров — в одном из больших пятизвездочных отелей в Джумейре, а этот парень приезжает сюда в третий раз, но два предыдущих раза он улетал обратно в тот же день, а вот сейчас хозяин зачем-то решил отправить его на океан, хотя не Али судить, что и почему делает хозяин.

Машина притормозила и въехала в небольшой поселочек между двумя вершинами.

Здесь был базар, и здесь была индийская харчевня, где можно недорого перекусить — им еще ехать больше часа, времени почти двенадцать, а Али сегодня без завтрака, только выпил чашку чая, но хозяин так и сказал: перекусите на перевале, а потом поедете дальше.

— You want to eat?

Русский снимает очки и потягивается.

— Food? Food? Good Indian food!

Русский понимает, что ему говорит Али, и кивает головой.

Они паркуются, Али заглушает мотор и выходит из машины.

Печет почти как тогда, на горе Аллаха. Если в этой стране и возникают проблемы, то лишь в те четыре месяца, с июня по сентябрь, когда жара невыносима. Даже не с июня, а с конца мая, зато в октябре становится легче, а лучше всего в декабре — январе, в январе иногда даже идут дожди и не бывает больше двадцати пяти на солнце, а сейчас за сорок, жаркий ветер дует из пустыни, которая там, у подножия этих невысоких темно-коричневых гор, а над ними — солнце, необычайно большое и сейчас очень низкое, стоит постоять под ним несколько минут, как голова начинает шипеть, будто яйца на сковородке. Хорошо, что индийская забегаловка — рядом с машиной, надо лишь открыть дверь и войти, а там прохладно, как и всюду, где есть кондиционер, вот кухарка живет в комнате без кондиционера, хотя она ведь из Индии, так что привыкла к такой жаре.

Русский входит в забегаловку вслед за Али, они садятся за столик, хозяин никогда бы не сел с ним рядом, да Али бы и не стал есть вместе с хозяином, но этот русский — другое дело, он тоже, судя по всему, работает на хозяина, поэтому Али вполне может сидеть напротив и ждать, пока индиец в белой рубашке не выползет из-за стойки и не подойдет к ним: «What do you want to eat?»

— Chicken… Chicken with sweet rice and red pepper…

Цыпленок, красный от перца; в индийских забегаловках всегда так.

А в рисе виден изюм.

Русский берет то же самое, смешно смотреть, как он кладет в рот кусочек цыпленка, и его лицо внезапно перекашивается.

Еще бы: цыпленок не просто обвалян в красном перце, похоже, это настоящий перец чили…

— So hot! — говорит русский и показывает себе на рот.

— Water, — говорит ему Али. — Cold water!

Русский улыбается и выпивает сразу целый стакан холодной воды, а потом принимается за сладкий рис, откладывая цыпленка на край тарелки.

Али догладывает косточки, русский же бережно подбирает остатки риса, а потом вдруг берет цыпленка и перекладывает в его тарелку.

Али смущен, но и тронут.

— Why? — из вежливости спрашивает он, хотя прекрасно знает, что ему ответят.

— Very hot! — говорит русский. — Very, very hot!

Понятно, что очень остро, но это и хорошо — когда на улице такая жара, внутри тебя должно быть жарко тоже, так легче, хотя это не объяснить тому, кто привык к другой погоде, говорят, что у них там всегда холодно, по крайней мере хозяин морщится, когда его спрашивают о России, и поводит плечами, показывая, как там все мерзнут.

Али доедает второго цыпленка, а русский уже курит.

Али вытирает губы салфеткой, отпивает из стакана глоток воды и тоже закуривает.

Он курит «Lucky Strike», уже много лет…

На день хватает пачки, иногда даже остается, особенно когда много времени проводишь за рулем.

Если за рулем много курить, начинает болеть голова, лучше слушать музыку, но не европейскую — от нее тоже болит голова, поэтому Али всегда возит с собой несколько кассет с арабскими песнями.

Это лучше, чем радио, здесь, в Эмиратах, по радио много белой музыки, у них, в Сирии, не так.

Русский смотрит на Али, тот подзывает индийца и просит принести счет.

Они расплачиваются и выходят на улицу.

Русский вдруг разворачивается и опять идет в закусочную, понятно, надо в туалет, думает Али и решает, что ему надо сделать то же самое.

Туалет не грязный, с кондиционером, русский заперся в кабинке, Али отходит от писсуара, тщательно моет руки и вытирает их бумажным полотенцем.

Пора трогать напрямую до Хар-Факкана, на обратном пути он опять остановится здесь и выпьет чаю, а потом уже — в Дубай.

Русский выходит и быстро садится в машину.

Али трогает с места, медленно едет мимо базарчика, справа торгуют коврами и всякими поделками для туристов, слева — фрукты, керамика, опять фрукты.

Хозяйские гости любят ходить здесь и прицениваться.

Иногда даже что-то покупают.

Но этот русский равнодушно смотрит в окно, зачем-то опять достает мятый конверт и изучает его, будто читает какую-то надпись.

Али подглядывает одним глазом, но отвлекаться нельзя, они опять выехали на трассу, петляющую между невысоких гор, уже видно последнюю, самую низкую, почти холмик, за ней дорога становится шире и ведет напрямик к побережью.

Али увеличивает скорость, русский убирает конверт и вновь закуривает.

Дорога сворачивает вправо, начинается пологий спуск, и показывается море.

Океан.

Он светло-зеленый, и от него тянет прохладой, хотя окна машины закрыты и гудит кондиционер.

Но Али знает, что от океана тянет прохладой, тут всегда дует ветерок с воды и не так жарко.

Не за сорок, а меньше сорока.

Возле дороги появляются пальмы, скоро будет въезд в Хар-Факкан, они уже проехали указатель, осталось километров восемь.

русский снова закуривает, Али ставит кассету с арабской музыкой. Вдоль берега ползет деревянное рыбацкое суденышко под парусом, вода становится голубоватой, но все равно со светло-зеленым отливом.

Всё, они въезжают в город, хотя городом это назвать нельзя, длинный бульвар вдоль берега, двухэтажные виллы, а там, в самом конце пляжа, — отель «Океаник», куда Али и должен доставить пассажира.

Останавливает машину у входа в отель, выключает двигатель, берет сумку русского и идет к дверям.

Тот следует за ним и как-то странно осматривается, будто пытается кого-то увидеть, хотя вокруг нет ни одной живой души, почти два часа дня, все отдыхают, самый пик жары. Они входят в пустой холл, Али идет к рецепции, русский следует за ним.

Открывается дверь лифта, и оттуда появляется женщина.

Рыжеволосая, лет двадцати восьми, с очень бледной, но уже прихваченной красным загаром кожей.

Она вдруг останавливается и улыбается русскому, а потом подходит к нему, и они начинают о чем-то говорить.

Али просит у русского паспорт и протягивает его портье, а затем передает своему бывшему пассажиру ключ от номера.

Русскому надо еще заполнить анкету, но он это сделает и без Али.

Время идет, пора возвращаться.

Обратно через горы, на другое побережье, в Дубай.

Али выходит из отеля и направляется к машине, отчего-то думая, выйдет рыжеволосая женщина вслед за ним или нет, но женщина не выходит, и Али садится в машину, достает из пачки очередную сигарету и смотрит, сколько осталось.

Он молодец, он выкурит сейчас лишь седьмую.

А ведь день уже неумолимо катится к концу, и через какие-то четыре часа наступят быстрые сумерки, почти мгновенно переходящие в ночь, впрочем, завтра будет новый день, и — судя по всему — намного серьезнее, ведь хозяин еще утром предупредил его, что завтра они снова должны ехать в Абу-Даби, а это гораздо дальше, чем Хар-Факкан!

Вера

Ему понравилось, что по гороскопу она — Телец, а еще ему пришлись по душе длинные, густые темно-рыжие волосы у нее на лобке.

Вначале он даже не думал, что до них доберется; но ему всегда везло с Тельцами, с шестнадцати лет, та, первая, была подругой сестры, ей, как и Мартышке, было уже чуть за двадцать, и она сама ночью пришла в его комнату.

Точно так же, как поздним вечером, уже практически ночью, в его номер пришла Вера, а перед этим они плескались в теплом, искрящемся под луной океане; впрочем, и тогда, много лет назад, они вернулись домой с пляжа — Мартышкина подруга увязалась за ними, и поначалу ему это не понравилось, откуда было знать, чем все закончится.

А вчера он знал.

Точнее — догадывался.

Хотя она уже сказала, что по знаку — Телец, было это после ужина, когда он наконец-то совсем пришел в себя после отупляющей ночи в дубайском отеле, полной то ли зловещих, то ли идиотических кошмаров, будто он не пил перед этим, а закидывался таблетками, причем — горстями, а если и пил, то не два дня, а минимум две недели, потому что подобный бред может догнать тебя только вместе с белой горячкой.

Единственная проблема — надпись на конверте; впрочем, он не помнит, может, она была там сразу, когда грузный всучил ему деньги перед отелем, а что в надписи упомянута сестра Мартышка — так кто знает, скольких сестер в этом мире братья называют по-обезьяньи?

И вообще, его намного больше интересовала знакомая еще по самолету дамочка, внезапно попавшаяся навстречу в холле отеля и сразу же, ничуть не смутившись, сказавшая, что ее приятель завис в Шардже по делам и приедет только через два дня, так что она рада, что здесь появился хоть один русский.

— Я — тоже рад! — ответил он, заполнил анкету на стойке рецепции и проследовал в номер.

Номер оказался намного приятнее, чем в Дубае, отель был другой категории — вроде бы пять звезд, но Максиму было сложно понять, действительно пять или — на самом деле — четыре. В любом случае, такой кровати он еще никогда не видел, да и махровый банный халат, висевший в ванной, настраивал на ощущение нереальности происходящего, будто Максим смотрел кино про самого себя.

Он выключил кондиционер и открыл дверь на лоджию, которая нависала чуть ли не прямо над морской гладью. С пятого этажа вода казалась плещущей где-то совсем далеко, но чувствовался ее запах — свежий, соленый, чуть отдающий фруктами.

А еще ему показалось, что вдобавок он чувствует исходящий от воды аромат кофе, хотя это объяснялось совсем просто: прямо на пляже располагалась кофейня, ее было хорошо видно из номера, туда-то он и отправился незадолго до ужина, и там они и встретились, второй раз за день, — Вера в белом, легком, чуть просвечивающем платье из ткани, напоминающей обыкновенную марлю, сидела напротив входа, хотя входа, собственно, и не было: просто крыша на четырех столбах, а под ней — с десяток маленьких столиков и почти игрушечных плетеных кресел.

И очередной темнолицый в белой рубашке за стойкой с аппаратом эспрессо и большой кюветой, заполненной песком, для варки амброзии в турках.

— Можно? — спросил Банан; вопрос был совершенно излишним, хотя то, что она — Телец, он узнал лишь несколько минут спустя, когда перед ним уже стояла малюсенькая чашечка, на треть наполненная густой, темной, божественно пахнущей жидкостью, а рядом — высокий стакан с водой и льдом.

— Они всегда так мало наливают? — спросила она.

— Здесь так принято! — ответил Банан. — Чем больше кофе в чашке — тем меньше уважения к собеседнику; когда же чашка налита до краев, то это значит, что ты должен выпить и сразу уйти!

— Странные люди, — сказала Вера.

— Другие, — ответил Банан. — Мы для них даже не пришельцы…

— А кто?

— Просто существа, с которыми надо смириться… Мы приносим им деньги, мы покупаем их нефть, мы отдыхаем в их отелях…

— А они?

— Они смотрят на нас и терпят, пока мы не мешаем, по крайней мере здесь, в Эмиратах…

— Их почти не видно, местных…

— У них своя жизнь, — ответил Максим. — Они же не будут стоять за стойкой и наливать прелестным дамам кофе…

Дама прыснула и потянулась к сумочке.

«За сигаретой…» — подумал Банан.

Но ошибся. Вера достала зеркальце и помаду и стала тщательно красить губы.

А потом посмотрела на него и спросила:

— А по гороскопу вы кто?

— Близнец, — ответил Максим, — но ближе к Раку… — И зачем-то добавил: — Два дня назад мне исполнилось тридцать…

— А я — Телец! — парировала рыжеволосая, убирая зеркальце с помадой в сумочку.

Банан улыбнулся.

— Чего тут смешного? — осведомилась дамочка.

— Я люблю Тельцов, — ответил Максим.

Рыжеволосая как-то зябко повела плечами и внезапно спросила его, хочет ли он на море.

— После ужина, — сказал Банан, которому почему-то было удивительно спокойно сидеть за маленьким столиком в почти игрушечном плетеном кресле и смотреть на женщину, сидящую напротив, за спиной которой медленно дышал уже начавший терять к вечеру свою зеленоватую окраску океан.

— Увидимся! — сказала Вера и собралась уходить.

Максим смотрел на нее, и ему чудилось, что белое платье становится все прозрачнее в лучах заходящего хар-факканского солнца, тает на ней, оставляя лишь крепкое, чуть полноватое в талии, покрасневшее от первого загара тело.

Раздались громкие голоса.

Говорили то ли на немецком, то ли на голландском, но наверняка не по-английски и не по-французски.

Вера посторонилась, пропуская в кофейню двух мужчин, один из которых посмотрел на нее и улыбнулся.

Банана передернуло: прямо к его столику медленно направлялся коренастый, плотный самец с красным лицом и крючковатым носом, под которым щеточкой топорщились густые черные усы, тот самый, которого Максим видел в баре отеля «Пиратская бухта», даже глаза у него были такие же — красные и навыкате.

Самец посмотрел на Максима и прошел мимо, чуть пошатываясь. За ним следовал толстячок в белых шортах и песочного цвета рубашке с короткими рукавами. Толстячок странно подпрыгивал, будто чему-то радуясь, а носатый направился прямо к стойке и потребовал beer.

— Large beer!

— One large beer!

Он говорил по-английски с акцентом, но эти три слова были поняты темнолицым в белой рубашке без труда, и большой бокал пива появился перед носатым незамедлительно.

Толстячок пристроился рядом, но захотел small beer — видимо, потребности у него были меньше, чем у носатого.

Максим допил кофе, расплатился и пошел вслед за Верой.

На фоне закатного розоватого неба было хорошо видно, как она идет по самой кромке пляжа, сняв босоножки и держа их в руке.

Прочь от отеля, в сторону хар-факканского бульвара, усаженного пальмами, в сторону нависающих темноватых гор, которые совсем скоро превратятся в размытые сумерками тени, а потом исчезнут, слившись с непроглядной темнотой подступающей ночи.

Идти было удобно — мелкий, хорошо утрамбованный мокрый песок не проваливался под ногами.

Банан остановился и снял сандалии.

Песок уже не был горячим, но еще хранил дневное тепло.

Банан побежал, легко, почти прыжками, как бегал много лет назад по совсем другому пляжу, ему вдруг показалось, что там, впереди, его сестра, а рядом с ней — Палтус, и они опять будут ловить осьминогов.

Странно, он не вспоминал Палтуса уже несколько лет.

Сестра временами звонила, иногда от нее приходили письма.

Но редко, очень редко.

А Палтуса он не вспоминал, но сейчас он догонит его и Мартышку, и они начнут ловить осьминогов, а потом растянутся на песке и будут смотреть на звезды.

Звезды уже начали появляться на низком аравийском небе, но Максим не смог бы найти ни одного созвездия из тех, что помнил с детства, — все они тут были чуть смещены, хотя до экватора неблизко, но это иные широты, и небо уже другое.

— Зачем так бежать? — спросила Вера, когда Банан, запыхавшись, догнал ее почти на середине пляжа.

— Ты же хотела на море, — глупо улыбнулся Максим.

— Будем купаться?

Банан стянул с себя шорты и майку и потянулся.

— У тебя красивые плечи, — сказала Вера.

Банан вспомнил хозяйку добермана.

— А ты?

Вера сняла платье, под ним был открытый белый купальник.

Она тряхнула волосами и пошла к воде.

Океан дышал, размеренно, лениво, и так же размеренно и лениво он принял их в себя, он был спокоен, но даже в спокойствии гнал волны, Максим и Вера качались на них, глядя, как у берега волна вдруг приподнимается, и обрушивается на песок, и стекает обратно, превращаясь в ажурные клочки ослепительно белой пены.

Банан обнял Веру и почувствовал, как она покорно прижимается к нему, но, когда он решил продолжить и взять ее тут же, в воде, она оттолкнула его и поплыла к берегу.

— Потом, — сказала она; он растянулся на песке рядом и смотрел, как над необозримой гладью воды раскрываются створки красноватой, набирающей силу луны.

— Почему? — с глупой ухмылкой спросил Максим.

— Чуть позже, — сказала Вера. — Опоздаем на ужин.

В ее голосе было что-то не то, и Банан произнес в ответ только одно слово:

— Врешь!

— Знаешь, — сказала она, — тот человек в кофейне…

— Ну и что? — спросил Максим.

— Когда он вошел, мне вдруг стало не по себе… Есть люди, которые приносят несчастье, ты веришь?

— Нет! — ответил Банан.

— А я верю, — сказала рыжеволосая. — От него шел запах беды, а женщины всегда чувствуют запахи…

— А чем от меня пахнет? — спросил Максим.

— Желанием, — ответила Вера. — Если хочешь грубее, то от тебя пахнет сексом. Как от негров…

— У тебя были негры?

Она засмеялась, потом наклонилась к нему и поцеловала в губы.

— А теперь пошли обратно, мы действительно опоздаем на ужин!

Но они не опоздали, они даже успели переодеться и встретились в ресторане, в общем потоке вокруг большого круглого стола, а потом пересекались еще несколько раз — когда брали десерт и когда столкнулись возле стойки с мороженым.

Вера закончила есть первой. Максим смотрел, как она идет к выходу из ресторана.

В дверях она еле разминулась с уже знакомым толстячком, который сменил шорты на светлые брюки, но был все в той же рубашке.

А вслед за толстячком в зал вошел носатый, сейчас он был в очках и гордо взирал на ужинающих, презрительно морщась.

Банан подумал, что этот тип, скорее всего, очередной алкаш; одинокий западный алкаш, который дорвался до двухнедельного отдыха и теперь оттягивается в полный рост, а то, что он мельтешит на пути уже второй день, — так что в этом удивительного, просто так легли карты, и никакого запаха беды, лишь странноватая случайность.

Носатый прошествовал к большому столу, а Максим, доев мороженое, пошел к себе — хотелось курить, а курить лучше всего на лоджии, сидя в шезлонге и глядя на мерцающую в лунном свете гладь воды.

Так он и сделал, а когда затушил сигарету, вдруг почувствовал, что ему хочется спать, свежий морской воздух и плотный ужин сделали свое дело, а все, что было до этого, — и ночной кошмар в Дубае, и странная женщина-Телец, и носатый с запахом беды — лишь миражи, нагнанные ветром из пустыни.

Надо спать. На этой большой кровати.

Таких он еще никогда не видел!

Он и на сей раз не стал включать кондиционер, а оставил приоткрытой дверь на лоджию — если станет душно, дверь можно прикрыть, а кондиционер — включить.

Принял душ и завалился на шелковистую бежевую простыню, вдобавок покрытую каким-то странным геометрическим орнаментом блекло-коричневатых тонов.

И сразу заснул, а проснулся оттого, что в дверь номера постучали, негромко, но он услышал и пошел открывать, даже не удивившись тому, что она сдержала слово и пришла.

И он наслаждался, перебирая длинные, густые темно-рыжие волосы у нее на лобке, а потом вошел в нее и почувствовал, какая она влажная и глубокая, и все было как всегда — он давно уже не искал в женщинах нового, каждая давала лишь то, что могла дать, а могли они все лишь одно и то же.

Но ему было хорошо, хорошо было и ей, она тоже не ждала ничего нового, но от него пахло желанием, а ее приятель задерживался в Шардже, и почему бы не прижаться к этому телу с красивыми мускулистыми плечами и не почувствовать, как партнер заполняет твою ноющую пустоту, она подмахивала ему в ритм, они оба взмокли, волосы у него на груди слиплись, и он чувствовал ее липкие от духоты и пота груди, но не было никакого желания распадаться на две части, вставать и включать кондиционер, тем более что оставалось совсем немного, она уже изгибалась под ним, а ему хотелось кричать, но она вскрикнула первой, и он в благодарность проник еще дальше и только тогда закричал сам.

— Ты действительно любишь Тельцов?! — То ли вопрос, то ли утверждение.

Он поцеловал ее мокрую грудь — вначале провел языком по коже, потом сместился правее и облизал напряженный, затвердевший сосок.

— Мне пора, — сообщила она, вставая с кровати. — Проводишь меня до лифта?

— А душ?

— Не хочу, — сказала она. — Потом, у себя.

Он натянул майку и шорты, подождал, пока она оденется, и вышел вслед за ней из номера, помахивая ключом.

Коридор был пуст, толстый ворс ковра заглушал их шаги.

Они повернули к лифту.

В кресле возле него кто-то спал, отчаянно храпя.

Вера вздрогнула и вцепилась Максиму в руку.

Храпел носатый, видимо, сел покурить, да так и уснул — в пепельнице валялся темный окурок сигариллы, а рядом лежала зеленоватая пачка с надписью «Captain Black».

— Не бойся, — зачем-то сказал Банан, а потом, помолчав, добавил: — Спасибо!

Она ничего не ответила, вошла в подъехавший лифт и помахала ему рукой.

Двери закрылись, носатый вдруг перестал храпеть.

Максим посмотрел на него, тот, в свою очередь, странно взглянул на Максима, потом, покачиваясь, встал, взял со столика свое курево и пошел в противоположный конец коридора.

Максим пожал плечами и двинулся в номер, чувствуя привычную легкость после близости с женщиной, голова была прозрачной и отчаянно хотелось спать, но вначале надо опять принять душ, он закрыл дверь на лоджию, включил кондиционер, поставив регулятор на отметку 24, а потом снял с себя все, вымылся и ничком рухнул на кровать.

Проснулся он, неожиданно для себя самого, рано, еще до завтрака, хлебнул воды, закурил, потом сходил в ванную, оделся и пошел в ресторан.

В холле перед рецепцией было много полиции, человек пять, двое разговаривали с портье, двое рулеткой вымеряли расстояние между разбитыми стеклянными дверями бокового входа и некоей точкой, помеченной мелом, постояльцев не было, и, увидев Максима, полицейские стали говорить тише и как-то засуетились, а когда он, позавтракав с немногочисленными ранними пташками в почти пустом зале, вышел обратно, уже не было полицейских.

Он вернулся в номер и стал собираться на пляж, гадая, почему за завтраком не заметил Веры, хотя что удивляться — он так разнежил ее ночью, что она, наверное, до сих пор спит и появится, скорее всего, только днем, или на пляже, или в кофейне.

Но она не появилась.

Она просто исчезла, как тот странный черный чувак, что притащился к нему прошлой ночью в Дубае и начал пугать кошмарами, хотя с Верой все было намного проще — ее приятель все же вырвался в Хар-Факкан пораньше, и пока они упоенно занимались любовью на большой кровати в номере Максима, он сидел и ждал Веру возле такой же кровати у нее в номере, а когда она вернулась, начал устраивать разборки, и кончилось тем, что он спустил ее с лестницы.

Верин номер находился на втором этаже, вначале ее проволокли по коридору, потом сгребли в охапку и метнули, как шар для боулинга, и она пересчитала, падая, с десяток ступенек, влетела в застекленную дверь, рассекла себе голову, порезала плечи, да и вообще — чудом осталась жива.

Ночной портье вызвал секьюрити, те скрутили ревнивца и вызвали полицию. Вера была в местной больнице, ее приятель торчал в зиндане, а черный чувак, возникший в полуденный час прямо перед Бананом, будто вознесшийся из глубин пресловутого Аравийского моря, хитро ухмылялся и потряхивал цепями, как в давешнем бредовом сне, и Максим вдруг с необъяснимой тоской понял, что строчки, небрежно накарябанные на конверте, действительно про его родную сестру, ту самую Мартышку, которую он не видел уже много-много лет, а этот обритый наголо тип — не кто иной, как исчезнувший в невнятно давнем сентябре возлюбленный сестры и его друг Палтус; какими путями все это пришло в голову Банану — сказать трудно.

Но — пришло.

Он вернулся в номер, достал из сумки конверт и перечитал написанное.

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг,

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат,

И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

Он думал про надпись весь остаток дня, она снилась ему и ночью, Банан никак не мог вспомнить нечто очень важное, что предшествовало этим строчкам и что черный бугай упорно втолковывал ему, но он забыл это, отрубился, не удержал в голове, а без тех строчек эти были абсолютно непонятны, и оставалось одно — вернувшись домой, лететь к сестре.

По крайней мере, так проще заглушить откуда-то взявшуюся ноющую боль, которую минувшей ночью помогла утолить рыжеволосая дамочка, чья судьба на миг пересеклась с судьбой Максима, но они расстались и больше никогда не увидятся, и никогда больше Банан не окунется в теплые воды Аравийского моря у побережья маленького курортного городка Хар-Факкан, или Карфакан, но что-то все же изменилось в результате этой их встречи, будто Вера пробудила в нем нечто, спавшее долгие-долгие годы.

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг…

Рано утром, отправляясь в аэропорт Фуджейры, он опять лицом к лицу столкнулся со странным носатым типом.

Максим вспомнил Веру и внезапно принюхался.

От носатого отчетливо пахло бедой.

Часть вторая

Остров Крит

Завтра не знает, что будет завтра[3]

Еще ночью, в аэропорту, Максиму показалось, что жару он привез с собой.

Было душно и влажно, и откуда-то взялись комары.

Дома они донимали его весь остаток ночи и исчезли с ранним июньским рассветом, но он так и не смог заснуть как следует, вставал покурить, опять ложился и ворочался с боку на бок, время от времени проваливаясь в скоротечный сон.

Но ближе к семи его все же сморило, и он оказался спеленут странной, иллюзорной, навязчивой мглой, изредка наполняющейся то ли грозовыми раскатами, то ли выкриками: глуховатый и очень далекий голос называл его не по имени, а нелепым детским прозвищем — Банан.

Проснулся Максим в десять — во сне отчаянно заболела голова.

Открыл балконную дверь — воздух был все так же душен и влажен, без малейшего намека на свежесть.

Максим, выпив таблетку баралгина, принялся варить кофе.

И думать о том, как быть с конвертом на дне дорожной сумки.

Необходимо увидеться с сестрой и спросить у нее.

Про белый халат — вроде бы когда-то у нее действительно был такой.

Вера все еще лежала в эмиратской больнице; интересно, кто оплатит счет за лечение?

Он бы не смог, даже если бы захотел, — деньги грузного разойдутся на долги, а еще надо заплатить за квартиру. Хозяйка квартиры звонила перед отъездом. За несколько минут до того, как Максим поехал к хозяйке добермана.

А та сказала, что у него красивые плечи.

И попросила позвонить, когда он вернется.

Он вернулся, баралгин и кофе подействовали, мгла пропала, боль мало-помалу унялась.

«Хотя это, наверное, противно!» — подумал Банан, вспоминая откровенно немолодое лицо хозяйки добермана и ее большую, туго обтянутую черной блузкой грудь.

Но в любом случае ему уже сегодня надо отдать долги и расплатиться за жилье, останется совсем мизер.

Он налил себе еще кофе и посмотрел на телефон.

Потом взял сигарету и машинально начал мять, пока та не сломалась.

Взял вторую, закурил и поднял трубку.

Хозяйка добермана уже была на работе.

— Это я, — сказал Максим. — Я вернулся!

— Кто — я? — недовольно переспросила хозяйка.

— Банан! — ответил он и услышал, как она задышала.

«Сейчас она скажет — зайка…» — весело подумал Максим.

— Как я рада, зайка! — сказала она, и он чуть не поперхнулся дымом.

— Ты не заедешь? — спросила она.

Максим спросил, когда, и услышал, что лучше ближе к вечеру, где-нибудь в половине седьмого, в семь она уже закроется и освободится.

Он положил трубку.

Белый халатик не давал ему покоя.

Если что-то происходит, надо понять — зачем.

Он позвонил квартирной хозяйке и спросил, как лучше передать деньги.

Затем созвонился с теми, кому был должен, и договорился о встрече.

Как раз в шесть, за полчаса до свидания.

В зоомагазине, который принадлежал хозяйке добермана.

Он опять забыл, как ее зовут.

То ли Елена Игоревна, то ли Ирина Юрьевна.

Надо посмотреть в записной книжке на букву «с» — «собаки».

На букву «с» значилось одно женское имя — Ирина. Почему-то без отчества.

Банан недобро ухмыльнулся и подумал, какое он временами все же дерьмо.

Затем допил уже остывший кофе и пошел в душ: день предстоял нелегкий, а потом, он надеялся, что уже этой ночью вылетит к сестре.

На всякий случай позвонил в кассу, выяснил номер рейса и есть ли билеты.

Рейс вылетал в полночь, билеты были.

Оставалась малость, но с этой малостью предстояло повозиться.

В четыре часа Максим надел черную майку и светлые, блекло-голубые джинсы, нацепил на нос темные очки и вышел из дому.

Парило, июньское небо странно выгнулось, косяками ползли белесоватые, зачем-то уже начинающие темнеть облака.

В пять он передал деньги, подождав хозяйку квартиры у крутящихся дверей высокого офисного здания.

В шесть передал еще деньги, уже в ином количестве, тем двоим, что дожидались его у весело струящегося фонтана. Они мягко заулыбались, пересчитывая мятые зеленые купюры — грузный предпочитал расплачиваться потертыми банкнотами.

Белесоватые облака превратились в темную гряду, низко нависшую над городом.

Вход в зоомагазин был не с улицы, а из уютного тенистого парка, и Банану пришлось пересечь две аллеи, прежде чем он вбежал в приоткрытую дверь, ускользнув от начинающегося дождя.

Узкая лестница на второй этаж, по ней спускается мамаша с ребенком.

Банан притормаживает, дитё весело щебечет, принимая к себе какую-то мелкую тварь.

— Дождь! — изумленно восклицает мамаша, хлопает зонтик, и они исчезают.

Больше покупателей нет, только хозяйка добермана и девушка-кассир, высокая, плоскогрудая, с прилизанными, блеклыми волосами.

— Ты можешь идти, — говорит ей хозяйка, — я сама закрою! — И, обращаясь к Максиму: — К обезьяне близко не подходи, эта сволочь кусается…

Обезьяна сидела в клетке и мрачно озиралась вокруг. Белая шерстка на груди топорщилась, презрительно вздернутая губа приоткрывала совсем не обезьяньи клыки.

А еще тут пахло то ли мышиным пометом, то ли собачьим и кошачьим кормом.

— Я сейчас, — сказала хозяйка — Дверь только закрою…

Максиму стало неуютно, за окнами хлестал дождь, но внутри было душно и тягостно.

Он прошел в офисную выгородку, негромко играло радио, тихо щебетала в клетке какая-то дурацкая лиловатая птичка.

— Вы на волне радио «Ретро», — произнес задумчивый женский голос. — Что там у нас дальше? Все понятно, на улице дождь, и мы слушаем старичков Beatles…

Банан подошел к окну, взялся за ручку. Повернул и потянул раму на себя. В лицо дунуло свежим мокрым воздухом, и он почувствовал на лице капли дождя.

Turn off your mind, relax and float down stream,

It is not dying, it is not dying…

— Устроился? — спросила хозяйка откуда-то сзади. У нее был странноватый скрежещущий голос, словно она внезапно охрипла. Отключи свой разум, расслабься и плыви по течению, Это не смерть, это не смерть… Банан подумал, что все равно дико слушать голос человека, которого давно нет на свете.

Раздался телефонный звонок.

Аппарат стоял рядом с подоконником, и Максиму пришлось отойти от окна.

Хозяйка взяла трубку.

Lay down all thoughts, surrender to the void,

It is shining, it is shining…

— продолжало звучать из маленького круглого динамика.

— Да, — сказала хозяйка. — Что я делаю? Счета подписываю, солнце…

Она повернула голову и лукаво взглянула на Банана.

«Муж…» — догадался он.

— Дети как? — спросила хозяйка. Отбрось все мысли, сдайся пустоте, Это сияние, это сияние… Дождь в распахнутом окне начал стихать, хотя по-прежнему нещадно поливал дальние крыши и густые кроны парковых деревьев.

Хозяйка оперлась о подоконник и прижалась попой к Максиму.

Он вдруг почувствовал негаданную нежность к этой безбашенной тетке и приступил к тому, ради чего пришел.

Она продолжала ворковать с мужем, но голос ее становился все глуше.

Максим уютно расположился в ней, чувствуя, что промокает насквозь.

Песня давно закончилась, но почему-то продолжала звучать в его голове.

Yet you may see the meaning of within,

It is being, it is being…

— Я перезвоню! — почти шепотом сказала в трубку хозяйка и добавила: — Ко мне тут пришли! Но все же ты можешь постигнуть смысл того, что внутри, Это бытие, это существование…

Она положила трубку и резко налегла грудью на подоконник.

Банан подумал, что не такое уж он и дерьмо, раз ей так нравится.

Это первое.

И второе — ему тоже начинало нравиться, хотя груди у нее оказались такие, как он предполагал: большие, мягкие, белые груди немолодой женщины. Внезапно он вспомнил, что в детстве они называли такие «дойками» — когда бегали подсматривать в замазанные, но все равно просвечивающие окна соседней бани.

— Еще, — неожиданно звонким голосом проговорила хозяйка, — еще!

Love is all and love is everyone,

It is knowing, it is knowing…

— прошелестело в голове у Банана.

Далеко над горизонтом в тучах появился просвет, и мелькнул узкий, отливающий блестящим металлом луч солнца. Любовь — это все и любовь — это все, Это знание, это знание…

Хозяйка прерывисто дышала, Банан чувствовал, что ей хорошо, и вдруг подумал, что навряд ли сможет попросить у нее денег.

Когда женщине так хорошо, это уже само по себе заменяет плату.

Дождь почти стих, солнце становилось все безжалостнее, странное вечернее солнце, вновь возникшее на небе после мимолетной июньской грозы.

And ignorance and hate mourn the dead

It is believing, it is believing…

— продолжало играть в голове у Банана.

Очередной куплет песни «Завтра не знает, что будет завтра». А невежество и ненависть оплакивают мертвых, Это вера, это вера…

— Ты чудо! — сказала хозяйка, поправляя задравшуюся юбку.

Максим улыбнулся.

— Я тебя не отпущу! — продолжала хозяйка.

Максим улыбнулся еще раз и полез за сигаретами.

Но вдруг передумал и сделал то, чего совсем не собирался делать: обнял ее и поцеловал в усталые от времени губы, будто почувствовав, что она вот-вот заплачет.

И вновь подумал, какое он все же дерьмо.

— Дай мне сигарету! — попросила хозяйка.

Банан прикурил две сигареты и протянул одну ей.

Песня в голове разматывалась к финалу.

But listen to the colour of your dreams,

It is not leaving, it is not leaving…

— Я тебя не отпущу, — повторила хозяйка и внезапно добавила: — Ты поедешь со мной!

Она не сказала куда, а Банан и не спрашивал.

Он просто ответил, что не может, потому что ему надо лететь к сестре, и он сделает это, как только найдет деньги.

Фраза про деньги вырвалась непроизвольно, однако это была не просьба, а констатация факта. Но прислушайся к цвету своих грез, Это не уход, это не уход…

— Ты съездишь к сестре, а потом я возьму тебя с собой! — потерявшим звонкость голосом сказала хозяйка. Докурила сигарету и спросила так, будто он был ее секретарем или референтом, в общем — доверенным лицом, но еще и официально работающим на нее и получающим за это зарплату: — Тебе когда надо ехать?

— Есть самолет ночью, — сказал Банан.

— У тебя паспорт с собой? — спросила хозяйка.

Максим кивнул.

— Я сейчас куплю тебе билеты туда и обратно, — привычно жестким тоном, будто отдавая команду очередному доберману, сказала хозяйка, — и отвезу тебя в аэропорт!

В голове у Банана зазвучал последний куплет.

Давно исчезнувший человек пел:

So play the game «Existence» to the end

Of the beginning, of the beginning…

На волне радио «Ретро» в это время уже передавали погоду.

«Завтра никогда не знает завтра…» — почему-то подумал Банан.

— Мы даже успеем заехать к тебе, ведь ты не полетишь в одних джинсах и майке? — сказала хозяйка. Так что играй в игру «Существование» до конца Начала, до конца Начала…

Она вела машину быстро, улицы были пусты — дождь разогнал всех.

Он понял, что поступил на службу.

Его захотели, его наняли, она его получила.

И даже выплатила аванс.

Время сворачивалось и готовилось к броску.

Когда он вернулся к машине, хозяйка разговаривала по мобильному с мужем.

Максиму нравился ее цинизм.

Хотя скорее не цинизм — прагматичность.

— Все, — сказала она в телефон, — больше не могу, мне пора… — И добавила: — Целую, зайка!

Они все для нее были зайки, кто беляк, кто — русак, а кто — экзотический цветной кролик…

Банан кинул сумку на заднее сиденье, Ирина включила зажигание, и они мгновенно сорвались с места.

Песня в голове давно умерла.

В открытые окна машины врывалась резкая последождевая свежесть.

От хозяйки пахло терпким, зрелым парфюмом, она уверенно вырулила на основную трассу и прибавила скорость.

Максим попытался представить, что они будут делать вместе целую неделю.

Понятно, что он будет любить ее столько, сколько она захочет, но ведь не круглые же сутки!

Наверное, они еще будут о чем-то разговаривать, но о чем?

Сегодня он увидел ее то ли пятый, то ли шестой раз в жизни.

Хотя зачем сейчас думать об этом, зачем вообще думать?

Завтра не знает, что будет завтра, все решится тогда, когда он вернется.

— Приехали, — сообщила хозяйка, тормозя практически на том же месте, где и в прошлый раз, когда отвозила в аэропорт Максима и добермана. — Я тебя не буду провожать, не маленький! — И вдруг добавила: — Береги себя!

Банан взял сумку с заднего сиденья, чмокнул хозяйку в накрашенные губы и зачем-то сказал:

— Я буду скучать!

— Я тоже! — ответила она.

На волне радио «Ретро», громко игравшего в машине, зазвучала очередная дебильная танцевальная музыка десятилетней давности.

— Иди! — сказала хозяйка.

Банан послушно подхватил сумку, забросил ее на плечо и пошел.

Мартышка

Рейс оказался неудобный, с двумя посадками, одна — в Кемерово, вторая — в Чите, если бы он летел беспосадочным, уже в обед был бы у сестры, но пришлось дважды выходить из самолета, дважды заходить обратно, тупо шляться что по одному аэропорту, что по другому, пить мутноватый растворимый кофе, хотя сколько раз он зарекался, что если и будет пить кофе, то лишь натуральный, либо эспрессо, либо сваренный в турке. В Чите он даже глотнул в буфете молдавского коньяка, закусив каким-то нелепым расстегаем, хотя и не без удовольствия высосал тоненький ломтик лимона, чтобы заглушить во рту металлический привкус долгого полета и привычной пассажирской усталости.

На самом подлете он вспомнил свою нынешнюю работодательницу, хотя какая же это работа — любить женщину?

Но ему за это заплатили и заплатят еще.

И потом — все же это лучше, чем контрабандно провозить нечто в собачьих ошейниках. Впрочем, сейчас ему было без разницы, кто и за что ему собирается платить.

По крайней мере, он и сам получил вчера удовольствие.

И вчера же без малейшего напряга отдал хозяйке свой загранпаспорт: понятно, что обещанную ей неделю они проведут не дома.

Было уже почти шесть вечера по местному времени, он спустился по трапу и принюхался.

Пахло странно, он не мог сообразить, что это такое, может, сопки, круто спускающиеся к аэропорту, может, не видимое отсюда море, то ли он забыл, то ли раньше не так остро чувствовал запахи, а сейчас вот чутье обострилось, и вдруг он вспомнил.

Так пахло, когда он выходил из отеля в Карфакане.

И в очередной раз встретил того носатого с жесткой черной щеточкой усов и красными глазами навыкате.

Запах беды — вот как это можно назвать.

Он отмахнулся от запаха, как от наваждения или случайной, дурной бабочки, и пошел к выходу с поля.

Минуя аэровокзал, к воротам, которые были на том же месте, что и много лет назад, когда он в последний раз улетал отсюда.

Тогда Банан просто посмотрел на них из окна автобуса, увозившего его к самолету. Рядом были мать с отцом, Мартышка стояла у ворот и махала рукой.

Он увидит ее через час, максимум полтора, до города не близко, и он еще не знает, на чем поедет.

На такси, на экспрессе или в маршрутке.

Что подвернется под руку, на том и поедет.

Первой подвернулась маршрутка.

По дороге за окном ненадолго появилось море, но после Аравийского оно показалось ему каким-то не то неухоженным, не то просто встопорщенным, совсем не таким, какое иногда снилось ему ночами.

Раньше.

Когда-то, когда оно ему действительно снилось.

Они въехали в город, и он с любопытством уставился в окно.

Застройка не очень изменилась, только сделалась пониже и погрязнее, к надписям на русском добавились вывески на английском и с иероглифами.

И было все так же влажно, а за окном виднелось очень низкое серое небо, как всегда в июне, когда почти каждый день идут дожди.

Они повернули на очередную улицу, и тут он увидел знакомый дом, стоявший вторым по ходу движения, четырехэтажный, с нелепыми колоннами и большим каменным крыльцом, он даже пересчитал ступени — все правильно, пять…

Значит, пора выходить.

В этом доме жил когда-то его одноклассник.

Банан попросил шофера притормозить, выскочил на пошкрябанный, чуть не заплесневелый асфальт и понял, что все же вернулся.

Хотя и не хотел этого, да и навряд ли должен был возвращаться.

Но — вернулся, теперь главное — вовремя смыться обратно!

И еще — как объяснить сестре, почему он приехал без звонка? Но сперва поднять сумку с асфальта, пройти от дома с крыльцом до перекрестка и повернуть налево.

Резко вверх, так резко, что с непривычки может закружиться голова.

Он дошел до поворота и вдруг решил остановиться и покурить, чтобы не дымить на ходу.

Густолистые деревья по обеим сторонам ведущей вверх улочки были совсем не похожи на те, какие он вроде бы помнил.

Это были другие деревья и другая улочка, он докурил, взял сумку и пошел размеренным шагом.

Он все еще не знает, что скажет сестре.

Может быть, ничего.

Просто: «Здравствуй, сестра!»

Вот оно: трехэтажное здание его бывшей школы за пустырем.

Вывески давно нет, хотя что-то висит на стене рядом с дверью.

Квадратик, плохо различимый отсюда, с тротуара.

Банан не стал подходить, ускорил шаги — ему надо пройти еще квартал, пересечь площадь, подняться по ступенькам, войти в подъезд и подняться на четвертый этаж.

Площадь оказалась на месте, небо здесь было совсем уже низким, ощущалась сырость нависших облаков.

Зато дом перекрасили, из темно-серого он превратился в розовый, весьма легкомысленный домик, так и ждешь, что он закачается на ветру.

Максим посмотрел вверх и безошибочно зацепился глазом за одно из окон.

Света в нем не было, но сумерки еще не сгустились, так что все окна казались темными.

Оставалось немного, а он до сих пор не знал, что скажет сестре.

И как она объяснит ему этот бред про халатик.

Как это там? Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг, И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат, И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

Хотя сейчас у нее навряд ли упругий зад, ей почти тридцать пять, у нее двенадцатилетняя дочь и, скорее всего, есть любовник.

Или приятель.

Была бы сестра помоложе, он бы сказал — бойфренд.

Он забыл, какие длинные в доме лестничные пролеты, и на третьем этаже начал задыхаться.

Но дух можно перевести у дверей в квартиру.

Дверь все такая же коричневая, а звонок — другой.

И звонил он тоже по-другому, противной затихающей трелью.

Послышались шаги, потом Банан услышал женский голос:

— Кто там?

— Это я, сестра! — ответил он.

За дверью ойкнули, раздался звук поворачиваемого в скважине ключа.

Он закрыл глаза и открыл их лишь тогда, когда Мартышка спросила странным прерывающимся голосом:

— Что с тобой, Максим?

Она была в джинсах и майке, коротко стриженная, а еще он увидел, что она покрасилась в блондинку.

— Крашеная! — сказал он и неожиданно для себя самого показал ей язык.

В этот момент она заплакала.

И снова заплакала, когда Банан с мокрыми после душа волосами уселся напротив нее за стол, а она, суетливо вытаскивала из холодильника всякую снедь и попутно рассказывала о дочери, которая сейчас в лагере, да о работе, на которой ничего хорошего, как водится, нет; наконец угомонилась и подняла рюмку.

— За встречу! — сказала она.

— За Палтуса! — предложил Максим.

Тут-то она и заплакала опять.

Но Максиму ее не было жалко.

Точнее, он не понимал, за что ее жалеть, а потому, влив в себя местную водку, громко и отчетливо произнес, пристально глядя на сестру:

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат,

И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

— Что это? — спросила Мартышка.

— Не знаю, — ответил Банан. — Это ты мне должна объяснить!

Сестра задумалась.

— Помню, — сказала она. — Он мне действительно подарил халат, перед тем… — Она замолчала.

Максим продолжил:

— Перед тем как исчезнуть в сентябре?

— Да, — подтвердила сестра. — Халат, наверное, где-то валяется, в старых тряпках…

— Посмотри! — попросил брат.

Она вышла из комнаты.

Банан чувствовал себя полным идиотом. Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг…

Мартышка изменилась, у нее уже почти такая же грудь, как у Ирины.

Интересно, куда все-таки она его повезет?

Сестра вернулась, на ней был старый, пожелтевший от времени, короткий махровый халатик.

— Вот, — сказала она. — Это он…

— Он был белый? — спросил Банан.

— Он был абсолютно белый! — подтвердила Мартышка.

Банан пристально вгляделся в халат, но ничего особенного не увидел.

— Нет, — сказал он. — Не помню!

— Что не помнишь? — спросила сестра.

— Да бред, — ответил Максим, — но очень важный, про Палтуса… Он мне приснился…

— И поэтому ты прилетел… — грустно сказала сестра.

— Извини, — сказал Максим. — Но я бы и так прилетел…

— Давай вспоминать вместе! — сказала сестра и, помолчав, спросила: — Ты был пьян?

— Да, — ответил Банан. — Я пил виски… Много виски…

— У меня нет дома виски, — тихо сказала сестра. — Вот водка…

— Это не то… — пробурчал Банан.

Сестра встала и пошла к серванту. Открыла дверцу и стала там копаться. А потом вернулась к столу с узкой высокой четырехгранной бутылкой, внутри которой что-то виднелось.

— Может, подойдет?

Максим взял бутылку.

В желтоватой жидкости плавала маленькая змейка, а еще торчали какие-то корешки.

— Вроде бы вьетнамская, — сказала сестра. — Знакомый принес…

— Приятель! — по-доброму ухмыльнулся Банан.

Сестра покраснела.

— Капитан! — уважительно сказал Максим, помня, как высоко в этом городе котировались капитаны.

— Штурман! — поправила сестра и добавила: — Он меня моложе!

«Я тоже ее моложе!» — подумал Банан и налил себе рюмку желтоватого пойла.

Оно было крепкое и горьковатое, голова как-то странно почувствовала себя на плечах.

Банан налил вторую и залпом выпил.

Голова заскрипела и принялась проворачиваться, как пробка на бутылке.

— Не гони так! — испугалась сестра.

— Мне надо вспомнить! — вскричал Максим и вылил в себя третью.

Голова сорвалась с резьбы и вдруг взлетела.

Он увидел свое обезглавленное тело и сестру, бережно поддерживающую его на стуле. Из шеи хлестала еще не начавшая сворачиваться кровь. Только была она не красная, а желтая, под цвет вьетнамского пойла.

Он попытался крикнуть Мартышке, чтобы она поймала его, но не сумел. Во рту пересохло, хотелось глотнуть свежего воздуха.

Внезапно голова дернулась и подлетела к окну.

Оно было открыто, за ним мерцал огнями ночной город.

Он посмотрел вниз и увидел, как по улицам несутся потоки машин, слившиеся в две параллельные мерцающие линии.

А потом увидел центральную площадь с памятником каким-то давним революционерам.

Потом — другую площадь, с башней администрации и зданием морвокзала.

И уже начался порт.

Порт был внизу, башни кранов, пакгаузы, пустые причалы и причалы с пришвартованными судами.

Раздавались гудки, свистки, кто-то металлическим голосом орал что-то по громкой связи, но слов Банан не разбирал.

Море было рядом, маслянистая, тухло пахнущая вода бухты, спокойная и чернильно-темная.

И тут Максим заметил, что его ждут.

Он даже узнал место: дальний пакгауз, сохранившийся с тех времен, когда он лазил туда за бананами.

Банан всю жизнь любил бананы.

Даже сейчас он их иногда ест.

Рядом с пакгаузом высился кран, а возле крана стоял тот самый чувак в черной кожаной куртке.

И все так же бряцал золотыми цепями на мощной, сливающейся цветом с ночной тьмой шее.

Банан хорошо видел, как белеют в темноте его зубы.

Чувак ухмыльнулся и поднял руки, будто готовясь поймать кем-то брошенный мяч.

Мяч летел с неимоверной скоростью, но Адамастор легко подхватил голову Банана и поднес к своему лицу.

— Кретин! — сказал Адамастор.

Банан попытался что-то ответить, но не смог.

— Я тебе сейчас напомню! — сказал чувак и подкинул его голову вверх.

Банан увидел, как сквозь низкие гряды туч пробиваются редкие и такие же низкие звезды.

С моря задуло сильнее, в бухте начала подниматься волна.

Адамастор опять подхватил мяч и проорал прямо в широко раскрытые глаза Банана:

Да, я круче всех на свете, только в царство теней

Я ушел, а на планете не оставил детей!

Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет

И шикарную чиксу с крутым набором гамет.

Ну а если ты не веришь, что я Палтус, твой друг,

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг,

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат,

И она ответит: «Белый! а что тебе, брат?»

После чего размахнулся и швырнул его голову обратно, та снова пролетела над портом, над обеими площадями, над улицами с потоками машин, влетела в широко распахнутое окно, чуть не задела люстру, висящую над центром стола, за которым сидела его сестра, все еще бережно поддерживая обезглавленное тело, вот только кровь из шеи перестала хлестать, просто отверстие, бутылочное горлышко, на которое надо навинтить пробку.

Голова навинтилась, и он открыл глаза.

— Спать! — сказал Банан.

Сестра улыбнулась, молча помогла ему встать из-за стола и добрести до комнаты.

Которая много-много лет назад была его комнатой.

А сейчас стала комнатой ее дочери.

Но ничего этого он не сознавал, не раздеваясь, ничком рухнул на заботливо застеленный диван и отрубился, и никакие сны не приходили к нему этой ночью, а уже поздним утром, морщась от жуткой головной боли и ощущая во рту горечь и мерзость миллиона змей, Максим разлепил глаза и увидел яркое солнце, бьющее сквозь легкую прозрачную штору.

Он посмотрел на одну стену, на другую, перевел глаза на потолок и вдруг все понял.

Тот придурок говорил о…

Не так важно, был он когда-то Палтусом или не был, но он имел в виду…

Максим сполз с дивана и начал гоготать.

На всю комнату, абсолютно идиотским, нечеловеческим смехом.

Сестра ворвалась в дверь, как была — полуодетая.

— Максим, — закричала она. — Максим!

А Максим катался по полу от смеха и повторял себе под нос:

— Сперма Палтуса!.. Сперма Палтуса!

Банк спермы

За завтраком Мартышка, с состраданием глядя на брата, достала из холодильника чуть пригубленную вчера бутылку водки и налила ему сто граммов — на опохмелку.

Банан махом влил в себя рюмку и потянулся вилкой за последним кусочком морского гребешка, белевшим в мутной лужице горчичного соуса.

— Помнишь, — неожиданно спросил он сестру, — как нас мать этим закармливала?

— Да! — ответила та, действительно вспомнив, как вместо мяса мать жарила им на сковородке белые упругие ломтики филе морского гребешка, и они поедали его тарелками.

Брату зачем-то надо было говорить о Палтусе, а сестре этого совсем не хотелось.

Она рассказывала Максиму о том, что ее по-настоящему занимало в последние годы, а брат вежливо слушал, выпил еще рюмку, закусил ломтиком копченой горбуши, но от третьей отказался.

В кармане у него лежал обратный билет на завтрашнее утро, а он до сих пор почти ничего не выяснил.

Лишь смутная догадка, во время завтрака переросшая в уверенность. Не более того.

Мартышка чувствовала, что Максим скучает, но ей было приятно разговаривать хоть с кем-то из родных, уже давно переселившихся поголовно на Запад, а здесь — крайняя точка Востока, дальше только море. Море сегодня, скорее всего, спокойно — на улице безветренно, и даже небо кажется свободным от туч.

Однако брат продолжал расспрашивать ее о Палтусе.

Она вздохнула, встала из-за стола и ушла в свою комнату.

Банан закурил, наконец-то он смог себе позволить первую утреннюю сигарету: голова отошла, тело уже не ломило, да и шея перестала болеть; кстати, он совершенно не мог понять, что произошло вчера с его шеей — еще перед завтраком она горела, будто по ней полоснули ножом.

Мартышка вернулась и протянула Банану старый, серый конверт с треугольным штампом на лицевой стороне.

— Взгляни, — сказала она. — Это все, что у меня есть. Его родители мне передали…

Банан достал из конверта бумагу, пожелтевшую, вытертую на сгибах.

Официальное извещение.

Курсант такой-то исчез при выполнении служебных обязанностей.

Без вести пропал…

Был Палтус — и нет Палтуса!

Какие служебные обязанности могли быть у курсанта первого года обучения в странном заведении с плохо произносимым названием?

Даже не названием — аббревиатурой.

ВКУППВКР.

В голову приходит лишь «Высшее командное училище попыток проникновения в космический разум».

Эти ПП могли оказаться и психотропными погранвойсками, и противолодочными прививками, и Бог знает чем еще, но результат один: Палтус выполнял служебные обязанности в вышеозначенном ВКУППВКР — и пропал.

Родители получили бумажку, а потом отдали ее безутешной Мартышке.

Вскоре Мартышка вышла замуж и родила дочь.

Родители Палтуса из города уехали.

Мартышка развелась, а еще годы спустя Банан увидел во сне странного черного типа.

Ясно, что черный говорил о сперме Палтуса; надо только догадаться, что конкретно он имел в виду.

— Ты когда улетаешь? — спросила сестра, откровенно радуясь тому, что Максим больше не донимает ее расспросами.

— Завтра, — ответил он. — Завтра утром.

— В город пойдешь?

— Я хотел бы в школу зайти! — сказал Банан.

Мартышка прыснула.

— Ты чего? — удивился Максим.

— Там давно не школа, — пояснила она. — Там сейчас это…

— Что — это?

Она опять засмеялась, а потом выдавила:

— Краевой банк спермы!

И опять залилась смехом, а Максим посмотрел на нее, и по его спине побежали мурашки.

Ниточка начинала разматываться.

Необходимо добраться до центра лабиринта.

Держась за кончик этой ниточки, понятно, какого цвета, — у спермы почти всегда один и тот же цвет.

Мурашки исчезли, но спине вдруг сделалось холодно.

Он стоял у края пропасти, и ему предстояло прыгнуть.

Там, на дне, — камни. И журчит ручеек.

Но журчит далеко внизу, и Банану придется лететь, а потом он шмякнется о камни и разобьется.

Или не разобьется; все зависит от того, насколько правильно он понял слова Адамастора.

Где-то он уже слышал это имя, где-то и когда-то.

Давно, очень давно.

— Что с тобой? — спросила сестра.

— Я пройдусь, — ответил он. — Я недолго.

— Я сегодня дома, — сообщила она. — Суббота, я тебя еще в порт провожу…

— Не надо, — сказал Максим. — Не маленький…

— Провожу, провожу! — настаивала Мартышка.

— Там посмотрим! — пробормотал Банан, поцеловал ее в щеку и отправился на улицу.

Спустился по лестнице и вышел из подъезда.

Ему вдруг захотелось вниз, к морю; прогуляться по берегу, полюбоваться кучами бурых водорослей, выброшенных ночной волной, может, порыться в них, высматривая небольшие черные ракушки, да просто — подышать крепким, одурманивающим настоем соли и йода.

И он действительно пересек площадь и начал спускаться вниз, решив, что разочек посмотрит на вывеску у входа в бывшую школу, а потом пойдет к морю — глазеть на водоросли и искать ракушки.

Дверь была заперта.

А рядом висела черная табличка, на которой золотыми буквами было написано пять слов.

«Краевой центр репродукции и генетики».

Банан подергал дверь, затем постучал.

Безрезультатно.

Сегодня суббота, у сотрудников выходной.

Должен быть сторож, но он или заснул, или ушел.

До вечера.

Банан посмотрел на окна — наглухо задраены, попасть внутрь не представлялось возможным.

Если не учитывать, что когда-то он знал здесь все ходы и выходы.

Море, водоросли и ракушки вылетели у Максима из головы.

Он обошел здание слева, перемахнул через невысокий штакетник и очутился на заднем дворе.

Когда-то при школе была кочегарка, дверь туда не закрывалась — он это помнил, потому что через нее сбегал с уроков.

Кочегарка давно не функционировала, но дверь в то помещение виднелась, она была прикрыта, однако неплотно.

Он потянул ее на себя, дверь скрипнула и отворилась.

Пахнуло сыростью и чем-то еще, чего он не мог, да и не хотел определить; может, утраченным запахом прошлого?

Ноги сами вспомнили дорогу, Максиму даже не пришлось напрягать мозги.

Он спустился по темной лестнице в не менее темный подвал, повернул налево, прямо, снова налево, толкнул черную дверцу.

И оказался там, где когда-то была школьная столовая, а сейчас размещался какой-то склад — банки, склянки, запакованные ящики, тюки, наваленные один на другой.

И виднелась еще одна дверь, которая вела в школьный коридор, под лестницу: выходишь и поднимаешься на второй этаж.

Что он и сделал.

Нижний коридор был пуст. Банан на всякий случай снял ботинки, подумал, связал их шнурками — так удобней нести.

И осторожно, на цыпочках, начал взбираться наверх.

Здесь все изменилось, кроме стен.

Они были такие же светло-зеленые, но двери в классы сменили на металлические, покрашенные желтовато-белой краской, и на каждой виднелась табличка.

Лаборатория № 1, № 2, № 3 и так далее, и так далее…

Банан дернул ручку первой двери, она была заперта были заперты вторая, третья и четвертая.

Зато пятая подалась, он потянул тяжелый металлический блок на себя, тот беззвучно распахнулся, Банан вошел в комнату, огляделся и понял, что когда-то здесь был его класс.

Теперь на месте доски висели горшки с вьющимися зелеными растениями, покрытыми меленькими, невзрачными розоватыми цветочками.

На окне висели жалюзи, Максим прикинул, стоит ли их поднять, и решил, что не стоит.

Из коридора пробивался свет. Были хорошо заметны большие металлические цилиндры, расставленные по комнате вместо парт.

Банан положил ботинки на пол и все так же тихо, на цыпочках, приблизился к самому дальнему цилиндру.

Сверху поворачивающаяся ручка, радом с ручкой — бумажка, приклеенная скотчем.

И на ней — четыре цифры.

Судя по всему, дата.

Последняя цифра была на два меньше той, что обозначала год, когда Палтус поступил в таинственный ВКУППВКР и исчез.

По спине опять поползли мурашки, затем Максим услышал громкий смешок.

Он обернулся и увидел ухмыляющуюся рожу Адамастора, который, впрочем, испарился так же быстро, как и возник.

Цилиндры стояли в непонятном порядке, цифры На следующем уводили Банана на два года вперед от того, в котором пропал Палтус.

Максим обошел цилиндры по очереди, их было восемнадцать, нужный отыскался в самом конце класса, на месте парты, где сидел Славка.

Все правильно.

Последняя цифра маркировки — именно та, которую он искал.

Цилиндр никелированный, а ручка на его крышке — черная.

Не просто ручка, нечто вроде старомодного вентиля: вертишь против часовой стрелки — он закрывает, по часовой — открывает.

Банан взялся за большой черный вентиль и попытался повернуть его в нужном направлении.

Безуспешно!

Тогда он начал поворачивать вентиль в другую сторону, и тот с трудом, но послушался.

Его явно давно не трогали. Несколько месяцев.

Или даже — пару лет.

Впрочем, навряд ли: надо ведь периодически проверять, что происходит там, внутри.

Сейчас и Банан увидит, что там происходит. Отвернет вентиль до конца и откинет крышку.

Крышка негромко лязгнула, когда он потянул ее на себя; изнутри пахнуло холодом.

Как большой термос, только без пробки: двойные стенки, между которыми — бесцветная жидкость, курящаяся студеным дымком.

А посередине — нечто вроде револьверного барабана на стойке, вместо патронов в гнезда вставлены ампулы.

И возле каждого гнезда — маркировка.

XYZ. 132.

XXY. 221.

YZX. 314.

В барабане двенадцать ампул, и которая из них нужна Максиму — не понять.

Придется искать базу данных, нынче в любой шарашке имеются базы данных, без них как без рук.

Банан прикрыл бак и выскользнул из класса.

В торце коридора виднелось помещение за стеклянной перегородкой.

Скорее всего, это там.

Открыть дверь не составило труда — Банан спустился обратно в подвал и подобрал там кусок жесткой проволоки.

Он не суетился, он уже понял, что если сторож и появится, то нескоро.

За дверью обнаружились столы, на столах — компьютеры.

Он включил тот, что помощнее, процессор зашуршал, через полминуты засветился экран монитора.

Естественно, машина затребовала пароль.

Банан ухмыльнулся.

Не то чтобы он был компьютерным асом, но друзья-специалисты рассказывали ему много интересного.

Например, о том, что нельзя закладывать в пароль дату собственного рождения: зная пользователя, ее очень просто вычислить.

Если бы на этом компе паролем служила дата рождения, Банан бы попал.

Он не был знаком с пользователями, но догадывался, что их несколько, и пароль, скорее всего, максимально банален.

Незачем грузить коллег избыточной информацией.

Банан набрал «sperm», нажал на ввод.

И вновь ухмыльнулся — он вошел в систему, эти кретины выбрали самый простой вариант.

Максим нашел нужную папку и вызвал окошко поиска.

Набрал имя и фамилию Палтуса, а также год, обозначенный на самой дальней емкости с азотом.

Пошуршав, машина выдала следующее сочетание: ZZX 222.

Ампула с такой маркировкой там была, он помнил…

Банан выключил компьютер, захлопнул за собой дверь, направился в классную комнату.

И вдруг увидел в коридоре географичку.

Она шла ему навстречу, неся большой сверток карт и указку.

— Максим! — укоризненно сказала она. — Ты опять прогуливаешь, а у нас сегодня тема — «Летучий голландец»…

— Ну и что! — с раздражением ответил Банан.

— Ты знаешь, как звали призрака, который проклял капитана Вандердекера?

— Нет, — огрызнулся Максим, соображая, как бы поскорее смотаться из школы и пойти на море.

— А-да-мас-тор! — продекламировала географичка и замахнулась указкой.

Банан поднырнул под ее поднятую руку и побежал по коридору.

Влетел в открытую дверь класса, подошел к цилиндру.

Банан потянул на себя стержень барабана и осторожно выдавил на ладонь ампулу под номером ZZX 222.

Положил ее в нагрудный карман рубашки, тщательно закрыл цилиндр: опустил крышку и плотно закрутил вентиль.

Поднял с пола ботинки, вышел из класса.

И вдруг понял, что должен еще раз заглянуть в компьютерную. Непонятно зачем, но должен.

Что-то там маячило, на сейфе у стены, рядом с цветочным горшком.

Хорошо, что он не выбросил проволоку.

Максим опять открыл дверь; на верху сейфа стоял маленький никелированный термос, снабженный ремешком. Уменьшенная копия цилиндров, в одном из которых содержалась ампула ZZX 222.

Теперь он знает, где хранить сперму Палтуса.

Банан открыл термос, тот был холодный, внутри виднелась небольшая выемка. Положил в нее ампулу и удивился, как она уютно устроилась — как яйцо в птичьем гнезде.

Закрыл термос, повесил на плечо и приготовился делать ноги.

Знакомым путем спустился на склад, обулся, вышел из здания, вновь перемахнул штакетник и очутился на улице.

Улица была пуста — суббота, на удивление солнечный день, надо бы зайти за Мартышкой и все же прогуляться к морю.

Когда еще он увидит его вновь?

Скорее всего — никогда.

Остров Крит

Они ели калицунья — небольшие слоеные пирожки с начинкой из мягкого белого сыра анфотиро, жаренные на оливковом масле, ели в маленькой таверне на берегу залива Мерабелло, куда приехали с час назад на арендованной Ириной машине, допотопном «фольксвагене-жуке» исчезающей разновидности, а этот был еще и окрашен в редкостную собачью масть: круглые черные пятна, небрежно разбросанные на белом фоне.

Ветер дул с Эгейского моря, легкий полуденный бриз, но волн не было, и Максим отчетливо видел дно, хотя от веранды, на которой они уютно устроились, прячась от зноя, до моря было метров двадцать.

Он не мог предположить, что это море настолько захватит его, поглотит, приворожит с первого мига встречи, еще в Афинах, когда, взяв в аэропорту такси, они приехали в Пирей и начали искать причал с паромом на Крит, но оказалось, что таких причалов несколько, и расположены они в самом дальнем, восточном секторе, куда ходят специальные автобусы, раздолбанные и битком набитые желающими как можно скорее покинуть столицу людьми — и туристами вроде них, и местными, среди которых большинство составляли греческие бабульки в черных платьях и черных же платках, с какими-то немыслимыми баулами и непременным мобильником, болтающимся на груди.

Он увидел море и понял, что влип.

Даже здесь, у паромного причала, где полные портового мусора волны бились о грязный ноздреватый бетон, у моря был какой-то непредставимый цвет — не синий и не голубой, не зеленый и не торжественно-аквамариновый.

Скорее жемчужный с непривычным розоватым оттенком, хотя, может, дело было в солнце, которое уже опускалось за горизонт — как правило, рейсы на Крит ночные, двенадцать часов пружинистого сна — и ты у цели.

Их паром назывался «The Crete Island», «Остров Крит», трехпалубный и покрашенный в цвета греческого флага — белый с синими полосами.

Такой же расцветки флаг развевался над кормой.

В широко открытый трюм въезжали по пандусу машины: им тоже надо было на Крит; туда надо было и странной, весьма пожилой даме, стоявшей перед ними в очереди к стеклянной будке пограничного контроля, в которую незадолго до того ввалился потный лысый толстяк в клетчатой рубахе и брюках на помочах и сразу же начал ставить отметки в паспорта.

Пожилая дама крепко сжимала ручку чемодана на колесиках своими высохшими лапками, украшенными большими, мерцающими в лучах заходящего солнца перстнями, а ее высохшую морщинистую шею обвивала тройная нитка крупного натурального жемчуга.

— Скоро я тоже стану такой! — пробормотала Максиму на ухо Ирина, но старушенция оглянулась, посмотрела на них неодобрительно и сказала:

— Frightening ones were different once!

— Переведи! — попросила Ирина.

— Те, кто внушает страх, когда-то были другими, — перевел Максим.

Дама с чемоданом уже поднималась по пассажирскому трапу, толстяк пропустил Ирину, перелистал паспорт, протянутый ему Максимом, тюкнул в него печатью и улыбнулся.

Максим улыбнулся в ответ, подхватил почти такой же, как у старухи, чемодан на колесиках и поспешил вслед за Ириной, вступившей на трап и оставившей позади себя двух бортпроводниц в белых блузках и облегающих синих юбках, которые проверяли билеты и желали пассажирам счастливого пути.

Паром дал первый гудок.

Максим смотрел на Ирину снизу вверх и понимал, что она всерьез готовилась ехать на курорт вместе с ним: коротко подстриглась и выкрасилась в жгучую брюнетку, хотя, возможно, он не прав и она всегда наводит лоск перед отпуском, пусть и таким коротким — всего десять дней.

Самолетом в Афины.

Из Афин паромом на Крит.

Потом тем же транспортом обратно.

Их каюта была на средней палубе, дежурный стюард по виду явно не грек, торжественно передал их с рук на руки дежурной горничной, тоже, скорей всего, не гречанке: что-то славянское в лице, может, смесь польской и хорватской кровей, может — сугубо польская… Следуя за ней, Максим протащил чемодан по коридору и вошел в открытую дверь небольшой каюты по правому борту, ближе к носовой части парома, с уютным закутком душа, застеленной кроватью, откидным столиком, нестандартным, привинченным к полу креслом и широко открытым в просторы моря иллюминатором.

Паром во второй раз загудел ревуном, а вскоре и в третий. Раздался звук заработавших турбин. Максим посмотрел в иллюминатор: причал потихоньку отплывал назад, исчезали из поля зрения и Афины с ясно видневшейся над городом в этот предвечерний час шапкой ярко-фиолетового смога, которая в недалеком будущем окончательно поглотит эту обитель давно исчезнувших, но все-таки не погибших восторженных и суровых богов.

— Пойдем на верхнюю палубу! — сказал Максим Ирине.

— Я в душ, — ответила она. — Может быть, позже.

«Что ж, — подумал он, — хозяйке надо привести себя в порядок. У нее молодой любовник, но сейчас она не в тонусе. Ей бы отдохнуть с дороги, принять душ и поспать, а потом она выйдет с ним на верхнюю палубу, и они будут смотреть на это море, колыбель европейской цивилизации, а потом они пойдут ужинать, ну а потом…»

Он стянул с себя джинсы и майку, достал из кармашка сумки не дочитанный в самолете путеводитель по Криту и завалился на далеко не самую широкую в мире кровать.

Пропустил историческую справку, уже изученную в самолете, хотя глаза опять зацепились за строчки: «Бог Зевс, родившийся в одной из пещер на Крите, увидел с вершины горы Иды вдали на берегах Азии юную Европу. В образе белого быка Зевс похитил Европу, и от их любви родились три сына — Минос, Радаманф и Сарпедон. Самым могучим из братьев был Минос, который способствовал созданию великой цивилизации… С его именем связаны мифы о Дедале, Лабиринте, Минотавре и Тесее…»

Сквозь открытую дверь было хорошо слышно, как шумит душ.

И не менее отчетливо за иллюминатором галдели чайки, летевшие вслед набирающему ход парому.

Максим перевернул страницу. «Крит — самый крупный из греческих островов, в связи с чем его называют также Мегалонес («Большой остров»). По площади (8261 км^2) Крит занимает пятое место среди островов Средиземноморья. Находится в южной части Эгейского моря, в центре Восточного Средиземноморья, являясь местом встречи трех частей света — Европы, Азии и Африки… Вблизи критских берегов расположено множество необитаемых островков — Агии Феодори, Агии Пантес, Спиналонга, Псира Гавдос на юге, считающийся островом мифической Калипсо…»

— Я готова! — объявила Ирина, выйдя из душа.

Банан оторвался от путеводителя.

Большое белое полотенце было повязано у нее вокруг бедер, а на груди сверкали капельки воды.

Она действительно была готова, и он с нечаянным удовольствием принялся отрабатывать контракт.

После, когда она тщательно красилась у малюсенького каютного зеркальца, а он сидел на кровати и ждал ее, Ирина абсолютно равнодушным тоном поинтересовалась, на самом ли деле ему с ней так хорошо, как он только что изображал.

Он не нашелся, что ответить, кроме невзрачного, столь же равнодушного «да», и вдруг понял, что говорит правду.

Ему было хорошо, прежде всего потому, что она подарила ему море, которое плескалось сейчас вокруг парома, но даже без моря ему было бы хорошо, хоть он и отчетливо сознавал, что вряд ли любил бы ее просто так.

Если б она не купила его на определенное время.

— Кто ты по гороскопу? — неожиданно спросил Максим.

— Лев, — ответила она. — А что?

— Да так, — сказал он. — Просто интересно.

— Я хочу есть! — игриво сообщила Ирина. — Ты не против?

Он вышел вслед за ней из каюты, запер дверь, сунул ключ в задний карман джинсов, и они отправились искать ресторан. Поиски оказались недолгими: дорогу им проложила музыка, и вскоре стройный глазастый брюнет в белоснежном кителе уже провожал их к столику, который украшала лишь не зажженная пока свеча.

Ужин не входил в стоимость билета, но Банану было все равно, тем более что Ирина намеревалась заказать еду сама и любезно осведомилась, что бы он предпочел — Максим выбрал стейк под перечным соусом, она взяла себе рыбу, а из спиртного попросила рецину, признавшись, что обожает смолистый вкус этого греческого вина и что лучшая рецина делается именно там, куда они плывут, — на Крите.

Стейк удался в самый раз, не пережарен и не сочился кровью, и перца в соусе было тоже в самый раз, но лучше всего повару удались грибы, а вот вино Максиму не очень понравилось — привкус смолы был настолько силен, что забивал весь букет, и он выпил лишь два бокала, бутылку прикончила Ирина, она раскраснелась, начала нести всякую чушь, и Максим понял, что самое время отвести ее в каюту и уложить спать.

Она рассчиталась, он, бережно поддерживая под локоть, довел ее до каюты, помог раздеться, уложил на кровать, накрыл одеялом и, поцеловав в невысокий лоб с отчетливыми морщинами, спросил, не прикрыть ли иллюминатор. Ему сонно ответили «нет», он улыбнулся и пошел на верхнюю палубу.

Была ночь, небо, усыпанное звездами, окружало его со всех сторон, но отсюда, с моря, звезды казались совсем другими, чем с суши, — маленькие, хоть и многочисленные точки.

А черноты было больше, гораздо больше, слева, справа, спереди, сзади, мешок черноты, опрокинутый на паром, который, ровно и мощно гудя турбинами, шел по направлению к Криту.

Максим переместился на корму, минуя закрытую для пассажиров служебную зону, и увидел невысокого человека в белой форме, курившего у двери капитанской рубки, чьи окна отбрасывали яркие полосы света длиною в несколько метров.

Человек был без фуражки, с щегольской, стриженной клинышком бородкой. Максиму вдруг отчаянно захотелось спросить у него о том, каково это море осенью, когда начинаются штормы, а еще — как здесь плавается зимой, под дождями и грозами, а может, идет и снег; нет, вряд ли: только дожди, грозы и штормы… ведь паромы на острова ходят не только в сезон, но и круглый год; наверное, просто сокращается количество рейсов — до четырех в сутки, а то и до двух.

Человек затушил сигарету и вернулся в рубку.

Он тоже был не очень похож на грека; Банан представил себе психованного, отвязного югослава, которому пришлось бежать с родины, спасаясь от сепаратистских безумий, — про них до сих пор иногда талдычат в новостях, — и осесть в Греции. Наверное, У него имелся мореходный диплом, он сумел доказать свою квалификацию и сменил камуфляж на белую форму, хотя на капитана не тянул: максимум первый помощник, а скорее всего — второй… Сейчас югослав стоял на вахте и вместо привычного «Калашникова» сжимал в Руках штурвал, ведя паром к месту появления на свет бога Зевса, порожденного этими горами и морем, прежде всего морем, которое сейчас плескалось в борта парома, темно-фиолетовое, почти черное, такое же черное, как скалистая стена острова, на миг возникшего справа по курсу и через минуту исчезнувшего.

Море начало мерцать, переливаться; Максим переместился на корму, долго смотрел на шипящую светлую струю за бортом и подставлял лицо сильному теплом) ветру, дувшему наискосок — кажется, с берегов Африки.

За спиной послышались голоса.

Банан обернулся.

Те самые джентльмены, что так позабавили его во время посадки.

Они топтались у входа в дьюти-фри, а едва лавочка открылась, ринулись внутрь размашистыми кенгуриными скачками, сметая со стеллажей традиционную английскую выпивку; потом он видел, как они тащились с пакетами, из которых торчали многочисленные горлышки — джин, виски, виски, джин. Интересно, сколько они уже успели употребить?

Судя по походке и дикции — немало.

Максим подумал, что тоже не отказался бы выпить, лучше всего — виски, без льда и содовой, чистого, например шотландского. Капельку, на один палец в стандартном толстостенном стакане, а затем посидеть на палубе в шезлонге и выкурить сигару.

В кармане обнаружились только сигареты, мятая пачка «Camel» без фильтра, купленная в аэропорту, пока Ирина выбирала в дыоти-фри парфюм и остановилась на терпком и зрелом аромате от Сони Рикель.

Англичане притормозили почти вплотную. Максим докурил и отправился в каюту.

Там было душно, хотя иллюминатор оставался открытым.

Ирина спала на животе, сбросив с себя одеяло и обняв подушку.

Он лег рядом и принялся гладить ее по спине, бережно, будто массажист.

Не просыпаясь, она удовлетворенно вздохнула и развела ноги.

Максим сделал то, чего она хотела, и — когда женщина опять погрузилась в сон, уже не на животе, а на боку, подтянув колени к груди, — подумал, что он все же очень исполнительный наемный работник, хозяйке невероятно повезло.

Понимает приказы даже не с полуслова.

С полужеста.

С легкого и почти незаметного движения ноги.

Он перевернулся на живот, почувствовал правым плечом ее горячую влажную спину и уснул.

А проснулся от звука паромного ревуна, который тоскливо и пронзительно возвещал, что настало утро и они вот-вот прибудут на остров.

Вой нарастал, это был уже бычий рев, не один ревун, а целое стадо.

Ирина плескалась в душе.

Максим потянулся за плавками, но решил, что в ближайшее время они ему не понадобятся — кожа должна дышать, тем более что у него нет причин стыдиться своего тела.

— Какой сладкий мальчик! — произнесла Ирина, выйдя из душа.

Сладкий мальчик послал ей воздушный поцелуй.

— Я опять хочу! — заявила она.

Он улыбнулся, сознавая, что сейчас она не позволит себе баловства, ведь скоро прибытие, а завтрак, в отличие от ужина, входит в стоимость билета, и поэтому его глупо пропускать.

— Ну хоть поцелуй! — сказала Ирина, подставляя ему по очереди обе груди.

Он прикоснулся губами к левому соску, потом — к правому.

Она погладила его по голове, вздохнула и принялась одеваться.

Завтрак был из тех, что называют континентальными; Банан с аппетитом мазал джем на булочки и пил крепкий, но не очень вкусный кофе.

Позавтракав, они вернулись в каюту.

Ирина быстро упаковала и застегнула чемодан и вдруг обнаружила, что забыла положить туда косметичку.

— Я запихну ее в твою сумку? — спросила она.

— Конечно! — разрешил он, не отрываясь от иллюминатора.

Паром разворачивался, был хорошо виден гористый, набухающий в утренней дымке берег, очертания порта и восхитительные стены древней венецианской крепости Кулес, охраняющей вход в гавань Ираклиона.

— А это что такое?

Максим обернулся.

Ирина держала в руках никелированный термос, который Банан перед отъездом положил на дно сумки, побоявшись оставить дома: за его драгоценным содержимым нужен глаз да глаз.

Ампула с маркировкой ZZX 222.

Сперма Палтуса.

— Я тебе потом объясню! — растерялся он.

— Обещаешь? — неожиданно жестко уточнила она.

— Обещаю! — посулил он.

И сейчас вот выполнял это обещание.

Они доели воздушные, необычайно нежные на вкус калицунья, трактирщик принес вторую бутылку легкого белого вина, скорей всего, произведенного или им самим, или его соседом по побережью залива Мерабелло, а Банан рассказывал Ирине историю термоса.

— Дурачок, — до странности ласково сказала Ирина. — Это ж все элементарно…

— Что? — переспросил Максим.

— Жаль, я старовата для этого дела, — развеселилась она.

— Для какого? — Максим снова ничего не понял.

— Для оплодотворения, дурачок! — еще ласковей сказала она и погладила его по щеке. — В таких центрах сперму держат для оплодотворения, но эта, наверное, уже прокисла.

— Почему? — обиделся он.

— Срок хранения два года максимум, — пояснила Ирина, — хотя бывают исключения.

— Откуда ты знаешь? — удивился Банан.

— Я по образованию биолог! — ответила Ирина и засмеялась.

Он налил ей еще вина, плеснул и себе.

— Ты мне все рассказал? — недоверчиво спросила она.

— Все! — припечатал он, сообразив, что не рассказал только про носатого с жесткой черной щеточкой усов, носатого, с которым он предпочел бы никогда больше не встречаться; откуда Максиму было знать что в этот самый момент тот проходил в каких-то двадцати метрах от таверны, по самой кромке песчаного берега, омываемого жемчужными волнами Эгейского моря?

— Собирайся, — промурлыкала Ирина. — Я хочу сделать тебе подарок.

— Какой? — невпопад спросил он.

— Мы поедем в горы есть хохлюс!

— Что-что? — озадачился Максим.

— Местных улиток. Их подают бубуристи, то есть жареными на сковороде с солью и растительным маслом, ты не представляешь, какое объедение!

Он действительно не представлял и поэтому быстро собрался, думая лишь о том, как Ирина поведет машину после двух бутылок легкого белого вина, пусть даже и выпитых ими сообща.

Они спустились с веранды и направились к машине, носатый мгновенно уселся за покинутый ими и спешно прибранный столик.

Он заказал себе мясо офто — крупные куски козлятины, запеченные на углях.

Ирина

Годы спустя, вспоминая Ирину, Банан осознал, что она — самая мудрая из женщин, по прихоти судьбы вовлеченных в безумную авантюру с Палтусовой спермой.

И не столько потому, что была старше на пятнадцать календарных лет, сколько потому, что воспринимала жизнь как женщина на излете: смысл каждого поступка предельно ясен и прост.

Например, смысл поедания улиток, которых они в тот день все же отыскали, но далеко за Ираклионом, в провинции Ретимно у подножия горы Псилорити.

Впрочем, впервые он оценил Иринину мудрость еще на побережье, на второй день их отпуска, когда они вышли на пляж и начали пробираться ближе к берегу, ища пару незанятых топчанов.

Задача казалась неразрешимой — повсюду уже лежали такие же жадные до моря и солнца северные люди, западные люди. Люди с Северо-Запада и Северо-Востока, Север, Запад, некондиционный Восток сплошь белые-белые тела, только начинающие покрываться загаром.

Из Англии, Франции, Швеции, Дании, Германии, Польши, России.

Наконец они нашли местечко у самой воды: два лежака, осененные тентом.

Слева на песке обосновалась парочка юных бельгийских студиозусов, справа — немецкая фрау, загорающая топлес, а рядом с ее комильфотно обгоревшим лицом и красными, взывающими к сметане плечами лениво шелестел свежим номером «Шпигеля» герр, посматривая на часы, будто смекая, когда удобнее отправиться в пляжный бар за пивом.

Ирина посмотрела на немку и хмыкнула — как по казалось Максиму, осуждающе.

— Она не стесняется, — пробормотал он, — хотя у нее они побольше твоих.

— Хочешь? — осведомилась она в ответ.

Он не нашелся, что ответить, и огляделся — из русских топлес не загорал никто. Возможно, потому, что юных соотечественниц в отеле не было, а дамы, обретающиеся в возрастной группе его спутницы, не могли позволить себе снять лифчик: пресловутый менталитет или, вернее, врожденная скромность, которая на самом деле обуславливалась вековыми комплексами и стойким ощущением собственной ничтожности, логически переходящим в самозабвенную российскую гордыню.

Это относилось не только к женщинам.

К мужчинам — тоже.

Даже к самым раскованным, нагло разбрасывающим купюры.

Они были здесь чужими, их терпели, и над ними посмеивались.

Несмотря на то что немцам доставалось больше, они вели себя еще развязнее, громче смеялись и больше пили. Однако к немцам тут успели привыкнуть.

Они были свои, западные.

Для англичан, французов, бельгийцев. Для шведов, датчан. И даже для поляков.

Максим посмотрел на Ирину, потом на фрау, ублажавшую груди кремом, и выговорил:

— Хочу!

Ирина покладисто спустила бретельку купальника, с кокетливым испугом взглянула на Максима и спустила вторую бретельку.

Завела руки за спину, медленно расстегнула застежку.

Сняла бюстгальтер, положила его в плетеную пляжную сумку, которую они купили вчера в магазинчике на набережной Ираклиона, когда ездили осматривать древнюю венецианскую крепость.

И мирно уселась на топчан, вслед за фрау намазывая грудь кремом от загара, безмятежно и расслабленно, будто проделывала это на пляже сотни и сотни раз.

— Намажь спину! — распорядилась она и улеглась на живот.

Банан принялся покрывать ее спину кремом, член вдруг напрягся — Ирина вела себя намного раскованнее, чем он ожидал.

Максим испытывал эрекцию и сейчас, сидя за уютным деревенским столиком с блюдом улиток и початой бутылкой рецины; Ирина засмеялась, опустила руку под стол, и ее пальцы необыкновенно сильно и в то же время нежно сжали его промежность, а глаза сделались первобытно невинными с примесью смутной детской тоски.

— А ты помнишь… — начала она.

— Что? — выдавил он, желая одного — чтобы они оказались в совсем другом месте: в номере отеля или в пустынной бухте, которых на острове было достаточно.

— Черный тип из твоего сна… Что он тебе говорил?

Максим отхлебнул вина, осторожно и неумело вытащил из раковины смешной деревянной палочкой, похожей на огромную зубочистку, темно-бурое, почти черное тельце улитки и подумал, что привычнее было бы грызть семечки, хотя для местных жителей семечки и улитки — наверное, одно и то же.

Ирина вынула руку из-под стола и потянулась к стакану с рециной.

— Тебе не поплохеет? — спросил он.

Она засмеялась и сказала:

— Я жду!

Банан напрягся, вспоминая.

В голове загудело, начали всплывать отдельные слова.

Слова складывались в строчки, строчки он той же деревянной палочкой, которой поддевал улиток, вытягивал изо рта и раскладывал на тарелке перед Ириной — поверх блестящих масляных раковин, точно незапланированный гарнир.

Да, я круче всех на свете, только в царство теней

Я ушел, а на планете не оставил детей!

Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет

И шикарную чиксу с крутым набором гамет.

— Боже, как просто! — воскликнула Ирина. И, помолчав, добавила: — Хочешь, я тебе объясню, что он имел в виду?

— Не пей столько, — взмолился Максим. — Как мы поедем обратно?

— Ты поведешь!

Он не смог ей признаться, что, пожалуй, единственное, чему он не обучен, — так это водить машину, причем никогда не испытывал от этого неумения ни малейшего дискомфорта.

— Мне нравится, как водишь ты, — кратко ответил он.

— Твой друг умер, — сообщила Ирина.

— Догадываюсь, — проговорил Банан.

— А черный решил, что он и есть твой друг!

— Тебе бы кино снимать, — сказал Банан. — В Голливуде…

— С тобой в главной роли, — подхватила она, — с постельными сценами!

Хозяин таверны, проходивший мимо, засмеялся и помахал им рукой, будто говоря: «Я рад, что вам у меня так хорошо, кроме хохлюс попробуйте еще мое сфакьяни турта, больше никто в округе так не готовит баранину с творогом на листовом тесте, запеченную в духовке!»

— Он разговаривает с тобой как бы не отсюда, понимаешь?

— Понимаю! — ответил мало что понимавший Максим и опять подумал о том, как они будут добираться до побережья.

— Ну вот, — продолжала Ирина, глаза у нее были совершенно счастливые, помада с губ давно стерлась, она смазала остатки салфеткой и бросила ее в пепельницу, — но черный помнит про ампулу в хранилище и советует тебе…

— Да, — согласился Банан и продекламировал уже навязшие в зубах строчки:

Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет

И шикарную чиксу с крутым набором гамет.

Ирина низко наклонилась над столиком и прошептала ему в ухо:

— Вот он и говорит: найди ампулу и упри! Ты ее упер?

— Упер!

— А дальше найди классную чиксу…

— Девку? — уточнил Банан.

— Девку, телку, в общем классную, молодую, готовую к оплодотворению чиксу, не такую, как я…

— А дальше? — спросил Банан.

— А дальше я еще с биофака помню. Гаметы — это клетки, наиболее подготовленные к оплодотворению, чем круче гаметы, тем больше шанс забеременеть и выносить плод, а ведь чего от тебя хотят?

— Догадываюсь, — не очень весело ответил Максим.

— Черный предложил тебе обрюхатить какую-нибудь чиксу спермой твоего же друга. То есть его, черного спермой. Но так как черный — на самом деле совсем не тот, за кого себя выдает…

— Его не существует, — бесстрастно проговорил Банан. — Он мне приснился.

— Хорошо, — развеселилась Ирина. — Пусть его не существует, но ампулу ты нашел?

— Нашел!

— Упер?

— Упер!

— Вот видишь! Осталась ерунда: найти девку и вдуть ей эту штуку шприцем!

— Проще в больнице, — серьезно сказал Максим. — Сомневаюсь, что я сам смогу…

— У тебя есть ампула, — обнадежила Ирина, — а девка и больница — дело наживное. Только вот девку надо подбирать где-нибудь в теплых краях, не дома, там у них с генетикой получше…

— В Израиле! — от фонаря сболтнул Банан.

— Замечательная страна! — согласилась Ирина и опять потянулась к улиткам.

— У меня нет денег, — предупредил Максим. — Ты это прекрасно знаешь!

Она открыла сумочку и достала оттуда кошелек.

Потом — шариковую ручку.

Открыла кошелек, извлекла из бокового отделения банковскую карточку.

Положила ее на стол рядом с сумочкой, взяла чистую салфетку и что-то написала на ней.

Убрала ручку обратно в сумочку, туда же положила кошелек.

Карточку завернула в салфетку и протянула Банану.

— Что это? — недоуменно спросил он.

— Не будь дураком, — ответила Ирина. — Считай это очередным подарком… На салфетке пин-код, а карточка — сам догадайся…

— Чего ради?

— Я тебя люблю, — призналась она. — Я — старая дура, а втюрилась в тебя, как юная идиотка. Мы вернемся, и все кончится, ты прекрасно знаешь…

— Я не возьму, — сказал он.

— Возьмешь! — парировала она. — Ты бы и так взял, а сейчас — тем более, ты ведь веришь во все это.

— Не знаю, — сказал он. — Порой мне кажется, что это бред!

— Я тебя люблю, — повторила она. — Сейчас мы поедем в отель и займемся любовью, и ты всю ночь будешь твердить мне, что я самая лучшая и самая красивая, а я буду делать все, что ты захочешь, но ты возьмешь эти деньги, ведь так?

Он знал, что возьмет, и взял их.

Даже не покраснел, просто кивнул и положил карточку в карман джинсов.

Ирина подозвала хозяина и потребовала счет.

Банан ждал ее на улице.

Стоял рядом с машиной и курил.

Впрочем, улицей это не назовешь — узенькая мостовая, двум автомобилям не разъехаться.

Крохотные критские домишки, белые, с плоскими крышами.

И Максиму вдруг почудилось: что-то вот-вот произойдет.

Если б на берегу Мерабелло он встретил носатого, Банан бы не колебался, а точно знал — сейчас, совсем скоро, с минуты на минуту случится что-то нехорошее.

Носатый — предвестник несчастий, человек, пахнущий бедой.

Даже если б он просто рассказал Ирине о нем, все равно что-нибудь да случилось бы.

Она бы легкомысленно ответила ему: такие люди попадаются, они — как «Летучий голландец».

А потом они сели бы в машину. Ирина вставляет ключ в замок зажигания, поворачивает, заводит мотор, отпускает тормоз, выжимает сцепление, дает газ, автомобиль трогается, хозяин таверны машет им рукой — какая замечательная пара!

Они разворачиваются.

Начинается спуск.

Деревушка у подножья Псилорити. Дорога серпантином вьется вдоль ущелья, по краю обрыва, у Максима захватывает дух, а Ирина ведет, только что не зажмурившись, и ведь столько выпила — на берегу, а затем здесь, в горах; не столкнувшись с носатым лоб в лоб, он мог уповать на то, что все обойдется и они без приключений доберутся до отеля, однако носатый приблизился вплотную, и в этот миг все уже было предопределено, впереди обнаруживается машина, Ирина пробует выкрутить руль, но не справляется, они падают, падают, летят под откос, и, разлепив глаза, Максим видит ее окровавленную голову, склоненную к рулю, нависшую над рулем, вдавленную в руль, пытается выбраться наружу, нога саднит, плечо кровоточит, лоб рассечен, но он жив, а Ирина…

Она уверенно ведет машину: возле отеля они с носатым не пересеклись.

Но тот в любом случае сыграл свою роль, хотя Максим об этом никогда не догадается.

Даже в тот день, когда вспомнит Ирину и поймет, что она была самой мудрой из женщин, по прихоти судьбы вовлеченных в сумасшедшую историю с Палтусовой спермой.

«Летучий голландец» проследовал мимо, они его не заметили, однако это ни от чего не спасает.

К отелю они подъехали ночью, Ирина кое-как припарковалась, и Максим повел ее в бунгало.

Они шагали по вымощенной аккуратно обтесанными плитками дорожке, вдоль нее тянулась красиво подстриженная живая изгородь и сильно пахли невзрачные днем и почти не видимые сейчас, в неярком желтоватом свете фонарей, мелкие розоватые цветы.

Навстречу прошла немецкая пара, поразившая их в первые дни; они разминулись у фонаря. Ирина тесно прижималась к Максиму бедром, и ему стало жарко: ночь и без того была душная, шальные местные бабочки кружились у матовых плафонов — это казалось особенно странным после Эмиратов, где Банан не заметил ни бабочек, ни жуков; даже птицы, казалось, избегали отчаянной аравийской жары, и лишь одинокие ящерки время от времени пробегали по затененным стенам построек.

Их домик стоял у самой кромки пляжа; Максим открыл Дверь и сразу повел Ирину в душ.

Она сопротивлялась и твердила, что справится сама, но он силой раздел ее и сунул под холодную воду, а потом, обернув большим белым полотенцем, оттащил в комнату и уложил на кровать.

Она немедля уснула, а он вышел на лоджию, сел в плетеное белое кресло и уставился в даль ночного моря.

Вдоль горизонта двигалось судно — белесое пятно с огоньками по абрису верхней палубы.

Судя по всему, судно шло со стороны Турции и могло плыть либо на Мальту, либо в сторону Ионического моря, чтобы пересечь его и через Отрантский пролив войти в воды Адриатики, а там — Дубровник, Триест, Венеция; впрочем, обогнув Сицилию, пассажирский лайнер мог повернуть к Неаполю и Генуе, затем — к Марселю и уже из Марселя направиться к Барселоне. Максим попробовал вычислить, сколько километров отделяют его от Барселоны, дальние габаритные огни корабля сделались почти неразличимы, а море накатывало на берег волны — тихие, темные и ко всему на свете безразличные.

Послышалось шлепанье босых ног.

Ирина положила руки Максиму на плечи.

— Прости.

— Ты дала мне карточку, — откликнулся он. — Я тебе ее верну.

— Не надо! — сказала она. — Я люблю тебя!

Он не обернулся.

Она обогнула кресло и стала у выхода на лоджию глядя в ту сторону, где совсем недавно виднелись огни корабля.

Совершенно голая.

Он посадил ее к себе на колени и начал целовать спину, шею, плечи, а потом вошел в нее, она держалась руками за перила, а он благодарно двигался внутри, сознавая, что это в последний раз и он должен сделать все, чтобы этот последний раз запомнился.

Ирина не кричала, просто тихонько выла, и в этом вое слышалось не так уж много счастья — видимо, сегодня носатый все же где-то перешел им дорогу, и теперь она прощалась с Бананом, прощалась так же, как знакомилась: в некоем отупении с ощутимым привкусом безумия.

Через пару дней после возвращения на родину Банан, через одного хорошего знакомого, подал документы на оформление туристической визы в Израиль.

А перед этим снял деньги с Ирининой карточки и сделал то, чего не делал никогда, — открыл счет в банке.

Теперь у него была собственная карточка и собственный пин-код; салфетку и подаренный кусок пластика он измельчил и спустил в мусоропровод.

После чего вдруг набрал мобильник Ирины, однако услышал, что такого номера не существует.

Часть третья

Эйлат

Астральная половая агрессия

Он шел по улице, накрапывал дождь. Мартышка с Палтусом шли впереди, время от времени сестра оборачивалась и говорила:

— Ты чего за нами тащишься? Ну-ка, брысь!

Банан останавливался, выжидал, когда они снова двинутся вперед, и опять волочился за ними.

«Интересно, — подумал он, — все это случилось до бухты с осьминогами или уже потом?»

Потом этого быть не могло, значит — до.

Опять стал накрапывать дождь, Максим свернул в переулок.

— Он идет за нами! — сказала сестра.

— Пусть, — ответил Палтус. — Тебе что, жалко?

— Жалко, — ответила Мартышка. — Мне вообще надоело, что он везде таскается следом!

Они свернули в маленькую улочку, Банан был в курсе, что где-то здесь живет Палтус.

Переулок тесен, старые трехэтажные дома впритык один к другому.

И допотопные тополя с необрезанными вершинами.

Максим перешел на другую сторону, Банан все тащился далеко позади Мартышки и Палтуса.

Магазин компьютерной техники.

Салон сотовой связи.

Пельменная.

Ни одного фасада без витрины, а то и нескольких.

За пельменной — магазин женского белья.

Название: «Белошвейка».

Банан огляделся. Темные фасады домов, деревья с длинными ветвями.

Сумрачные пятипалые листья.

Мартышка с Палтусом идут не оборачиваясь, Банан припрыгивает вдогонку и успевает свернуть следом за ними во двор.

Большой дом слева, такой же — справа, а между ними, в глубине, — деревянный, двухэтажный, с единственным подъездом посередине.

Они стоят у подъезда и поджидают, неужели — его?

— Он с нами! — говорит Палтус. — Ведь он — твой брат!

Максим проходит мимо «Белошвейки», какого черта его занесло в этот переулок?

— Он мне дома надоел! — капризничает сестра.

— Пусть, — говорит Палтус. — Пластинки посмотрит…

— Я обижусь! — говорит Мартышка.

— Идем! — зовет Банана Палтус и скрывается в подъезде.

Сестра нехотя отвешивает брату подзатыльник и пропускает его вперед.

Максим резко останавливается.

Странная вывеска для этого занюханного переулка.

«Клон».

Дождь припускает всерьез, Максим распахивает дверь, ступеньки ведут вверх. Две, три, четыре, на месте пятой — очередная дверь.

Банан поднимается.

Две, три, четыре, пять, он уткнулся в спину Палтуса, тот стоит с ключом в руке и открывает замок.

Дверь приоткрыта, Максим ныряет туда.

Совсем не странно, что на этой улице оказалось интернет-кафе.

Но кто сюда заглядывает?

Несколько компьютерных столов, стойка бара; аляповатая, колющая глаза реклама пива.

И два тинейджера за дальними машинами — видимо, рубятся в какой-нибудь «Quake».

Максим подходит к стойке, заказывает пиво и платит за час в Сети.

— Вот к той клавиатуре, — говорит ему малахольный блондин с подкрашенным чубом. — Сейчас врублю.

Палтус зажигает свет в коридоре. Коридор длинный, к стене прислонен гоночный велосипед. У Банана такого нет, о подобном велосипеде он может только мечтать. Сестра проходит мимо него и высовывает язык.

Максим отхлебывает из бокала, садится за компьютер и вдруг осознает, что он абсолютно не в курсе, зачем сюда пришел.

Шел мимо, увидел дверь и нырнул внутрь.

— Зачем ты притащился? — неприятно шипит сестра.

Банан молчит и умоляюще смотрит на Палтуса.

— Вон пласты! — говорит Палтус, кивая на шкаф в углу. — А я пока чай подогрею.

Но просто так ничего не бывает.

Максим запускает Yandex и тупо пялится в пустое окно поиска.

Банан подходит к шкафу, у него трясутся коленки. Четыре полки, заставленные пластинками. Он берет одну наугад. Белый конверт. Белый-белый. И спереди и сзади.

— Это очень хорошая пластинка! — авторитетно рекомендует Палтус.

Максим отхлебывает еще пива, набивает в поисковой строке два слова: «Израильские чаты».

И нажимает на «поиск».

Один из тинейджеров плетется к стойке.

Yandex выдает четыре с чем-то тысячи результатов.

Тинейджер заказывает большой стакан колы и идет обратно.

Банан достает из конверта пластинку.

Там есть еще одна.

— Это двойной альбом! — говорит Палтус. — Хочешь послушать?

Банан робко кивает.

Максим оценивает результаты поиска и, повинуясь прихоти, кликает на забавное слово «Пингвин».

По телевизору видел недавно — белая манишка, черный фрак.

Пингвин задумывается, а потом семенит вдаль по белому льдистому полю.

Палтус опускает на пластинку адаптер. Мартышка сидит в кресле с ногами, очевидно, не впервые.

— Слушай, — говорит Палтус. — Вот эту я особенно люблю!

Банан прислушивается.

She's not a girl who misses much,

Do-do-do-do-do-do, oh, yeah.

She's well acquainted with the touch of the velvet hand

Like a lizard on a window pane…

Пингвин открывает клюв, и оттуда на белый искрящийся снег смешно сыплются мелкие черные рыбешки слов.

За окном дождь, Максим допивает пиво и идет за второй порцией.

За столиком напротив тинейджеров сидит симпатичная девица и месит пальцами клавиатуру.

Упоенно и сосредоточенно, будто играет на рояле.

На пианино, на органе.

В крайнем случае на синтезаторе.

Одна рыбешка ведет себя вызывающе — подпрыгивает, бьет хвостом, разевает рот.

Максим подхватывает ее и читает:

httр://www.souz.co.il/chat/

Коротко и ясно.

Три дабл-ю, точка, союз, точка, ко, точка, ил, слэш.

Чат.

Слэш.

Ил — это Израиль.

Чат — это то, что ему и требуется.

Израильский чат.

Сейчас он с кем-нибудь поболтает, хотя до сих пор не имеет представления, что и кому хочет сообщить. И что хочет услышать в ответ. Банан садится на пол рядом с правой колонкой. Она не так уж много потеряла, Ду-ду-ду-ду-ду-ду, о, йе, Она хорошо знакома с касанием бархатной руки, Как ящерица на оконном стекле…

И дальше: Мужчина в толпе с разноцветными зеркалами, На подбитых гвоздями ботинках, Его глаза лживы, а руки движутся сверхурочно…

Естественно, ничего подобного Банан не слышит, в динамиках звучат совсем другие слова:

The man in the crowd with the multi-coloured mirrors

On his hobnail boots,

Lying with his eyes while his hands are busy working overtime..

Пингвин переправил Максима в Израиль и испарился.

Максим осматривается, видит табличку с симпатичным словом «Будуар».

И суется туда, но от него требуют зарегистрироваться, ввести имя и пароль.

Имя всплывает мгновенно, его даже придумывать не надо. Adamastor.

Зовите меня Адамастором.

Я — Адамастор!

И с паролем сложностей нет.

Термос остался дома, но все-таки кажется, что он висит на плече.

Как автомат Калашникова.

В термосе — жидкий азот, в азоте — ампула.

Сперма Палтуса.

«Sperm», — набивает в окне Максим.

Поворачивает ручку двери и входит в будуар.

Загорается титр «Будуар приветствует Адамастора!»

Максим оглядывается.

В это время дня будуар практически пуст.

Какие-то Белла и Марина плюс Юля.

Обыкновенные женские имена, а ведь в чатах пользуются никами.

Например, не «Белла», а «Мать-игуменья».

Палтус и Мартышка целуются прямо под носом у Банана, но он их в упор не видит.

Он сидит на полу, закрыв глаза, и повторяет про себя впервые услышанные слова:

Mother superior jump the gun,

Mother superior jump the gun.

Happiness is a warm gun,

Happiness is a warm gun, mamma…

В принципе, полный бред, но Банану без разницы, он сидит на полу, жмурится и тащится от незнакомого высокого голоса. Мать-игуменья дала фальстарт. Мать-игуменья дала фальстарт, Счастье — это теплый пистолет, Счастье — это теплый пистолет, мама…

Максим продолжает осваиваться в будуаре.

С мужским полом — как обычно: Маньяк, Казанова, Удовлетворитель…

Но мужчины его не интересуют.

Тинейджеры свалили, вместо симпатичной девицы за компьютер уселась несимпатичная.

Адамастор велел найти шикарную чиксу с крутым набором гамет.

— Поезжай в Израиль! — советовала Максиму Ирина.

Он почти что в Израиле, однако ни с Беллой, ни с Юлей, ни с Мариной ему разговаривать не хочется.

Банан открывает глаза, Мартышка сидит на коленях у Палтуса.

Банан краснеет и отводит взгляд в сторону.

Он притащился за ними, он сидит на полу, сестра целуется со своим парнем, а Банан слушает музыку.

When I hold you in my arms,

And I feel my finger on your trigger,

I know nobody can do me no harm,

Because happiness is a warm gun, mamma…

«Привет всем!» — наконец набивает на клавиатуре Максим.

И вдруг с удивлением замечает, что на него обратили внимание.

Появляется некая Марго и нагло спрашивает: «А ты тут откуда взялся, Адамастор?»

«Из дома!» — бодро выстукивает Максим.

«И что за погода в Эйлате?»

Ему хочется спросить, где это — Эйлат, но он боится спугнуть незнакомую чиксу, которая знает что-то, о чем он тоже должен знать. Когда я держу тебя в объятьях И чувствую свой палец па твоем курке, Я знаю, никто не может причинить мне вреда, Ибо счастье — это теплый пистолет, мама…

«Чего молчишь?» — приходит запрос от Марго.

«Тащусь!» — отвечает он.

Неугомонная Марго выдает целую тираду:

«У тебя что, опять период астральной половой агрессии? Смотри, как бы ты не заполонил весь Эйлат черненькими!»

Максим ничего не понимает, но включается в игру.

«Когда увидимся?» — пишет он.

Песня заканчивается, Банан поднимается с пола, подходит к проигрывателю и ставит ее снова.

Палтус отрывается от губ Мартышки и с ласковой усмешкой смотрит на него.

— Нравится?

Банан кивает, ему хочется переслушать пару моментов.

A sour impression of his wife which he hate and donated

To the national trust.

I need a fix 'cause I'm going down,

Down to the bits that I left uptown…

«А когда тебе удобно?» — читает на экране Максим.

Он вылетает завтра, пять часов в воздухе, от силы пять с половиной.

Его должны встретить, старый приятель, который живет в Хайфе уже лет десять.

У приятеля машина, он подбросит куда потребуется. Но куда?

«Удобно завтра вечером!» — выстукивает Максим. Мне нужно уколоться, ибо я распадаюсь На кусочки, которые оставил на окраине, Мне нужно уколоться, ибо я распадаюсъ…

«Завтра не получится! — пишет Марго. — Я работаю. Давай послезавтра. Приедешь в Акко?»

Максим понятия не имеет, где это — Акко.

Но отвечает: «Приеду!»

Банану вдруг становится не по себе.

На второй, более пристальный взгляд песня кажется не такой уж веселой, да и дождь за окном припустил вовсю, стемнело, сестра все целуется с Палтусом, а Банан сидит на полу и вслушивается в тревожную мелодию.

То притягивающую, то пугающую.

Песня отдается в углах комнаты, из углов на Банана смотрят какие-то хари.

По спине бегут мурашки.

Надо бы выключить, но он, будто из вредности, ставит песню сначала.

The man in the crowd with the multi-coloured mirrors

On his hobnail boots…

A sour impression of his wife which he hate and donated

To the national trust…

«Помнишь ресторанчик «Абу-Кристо»? Давай там…» — читает Максим новое послание.

Он не помнит ресторанчик «Абу-Кристо» и понятия не имеет, где находится город Акко.

Он знает одно — завтра он должен прилететь в аэропорт Бен-Гурион, где его встретит старый приятель.

Как она выразилась?

«Астральная половая агрессия…»

Звездная, космическая, неземного происхождения… Мужчина в толпе с разноцветными зеркалами На подбитых гвоздями ботинках… Мрачное впечатление от жены, которую он ненавидит и презентовал Государственному тресту…

— Мне страшно! — вслух признается себе Банан.

Палтус ласково ссаживает Мартышку с колен и говорит Банану, что бояться не надо, это просто дождь шумит, и потом — незачем ставить эту песню три раза подряд. Хватит и одного, иначе крыша поедет, а потом ее можно и не догнать.

— Представляешь, — спрашивает он, — как мы с Мартышкой будем бегать и ловить твою съехавшую крышу?

— Чем ловить? — Банан расплывается в улыбке.

— Сачком! — уверенно говорит Палтус. — Знаешь, таким рыболовным сачком, которым подхватывают большую рыбу на случай, если она сорвется с крючка…

— А у тебя он есть? — спрашивает Банан.

Палтус выходит в коридор и возвращается с крепким подсаком на длинной бамбуковой ручке.

— Вот! — говорит он. — Крышу твою точно выдержит!

— Это у меня сейчас крыша съедет! — заявляет Мартышка. — Чего вы тут гоните?

— Дождь закончился! — сообщает Палтус. — Пойдем в кино?

— А его куда? — спрашивает Мартышка, кивая в сторону брата.

— Он с нами! — говорит Палтус и добавляет: — Сегодня пусть с нами!

«Во сколько?» — выстукивает Максим и получает ответ: «Давай в восемь!»

Ему надо бы спросить, как он ее узнает, но он не спрашивает: сам догадается при встрече. Девушка, которая подписывается «Марго», наверняка и выглядит соответствующе. Главное, чтобы в ресторане было немного народу, иначе Максим, чего доброго, перепутает эту Марго с какой-нибудь другой.

Кстати, дождь перестал, так что можно идти на улицу.

Появляется очередная компания тинейджеров.

Несимпатичная девица уже смылась.

Он допивает второе пиво, набирает: «Понял, пока!» и ставит смайлик.

Палтус убирает пластинку в конверт, Мартышка в это время красит губы.

— Ну что, — осведомляется Палтус, — готовы?

— А на какой фильм мы пойдем? — спрашивает Мартышка.

— Там разберемся! — отвечает Палтус.

Банан напевает себе под нос: «Счастье — это теплый пистолет, мама!»

«Шалом!» — читает Максим, выходит из чата и встает из-за компьютера.

На улице он вдруг поднимает голову и смотрит на небо.

Оно еще затянуто облаками, так что вряд ли ночью будут видны звезды.

Но он их увидит.

Наверное — уже завтра.

Максим направился в сторону центра, прикидывая, где бы ему раздобыть карту Израиля и отыскать на ней дыру, в которой ему назначена встреча послезавтра вечером.

Его почему-то абсолютно не пугало, что он летит туда, где постоянно кого-то взрывают и обстреливают.

Впрочем, приятель сказал по телефону, что все не так страшно.

Банан удобно устроился в кресле и уставился на экран.

Они сумели достать билеты только на старый французский фильм «Искатели приключений», которому было уже лет пятнадцать, да и Банан собирался его смотреть то ли в третий, то ли в четвертый раз.

Засветилась заставка журнала, Банан взглянул на сестру с Палтусом и увидел, что они опять целуются — недаром Палтус попросил билеты в последний ряд.

В подвернувшемся по дороге книжном магазине Максим приобрел путеводитель по Израилю.

Он сел в автобус и уже к следующей остановке выяснил, что Акко — древний город, расположенный неподалеку от северной столицы страны, города Хайфы, где для Максима, между прочим, был забронирован номер в отеле «Дан Панорама», а вот как Добраться до заветного ресторанчика «Абу-Кристо», станет понятно завтра.

В крайнем случае послезавтра.

Дома он набрал номер Ирины и услышал автоответчик.

После чего собрал дорожную сумку, поужинал и сел смотреть новости.

На пятой минуте ему сообщили, что палестинцы совершили очередной теракт в Израиле, на сей раз в портовом городе Хайфа.

Банан выключил телевизор и лег спать.

Марго

Приятеля звали Левой, Максим подружился с ним на первом курсе, а на втором у него даже завязался роман с Левиной двоюродной сестрой, чуть не закончившийся поспешной свадьбой, но тут все евреи засобирались уезжать, и Левин клан — тоже.

Имя Левиной кузины было Леля.

Насколько Максим знал, она не просто давно уже вышла замуж — у нее было то ли двое, то ли трое детей. Захочет ли она с ним увидеться — он не ведал, впрочем, сам он этого не хотел, да и думать о ней забыл, пока Левин голос в трубке не спросил:

— Кузине-то привет передать?

— Передай! — безразлично ответил Банан и вдруг вспомнил, как в первый же их раз Леля, посмотрев на него, сказала:

— Странно, обрезанный, а не еврей!

Он начал что-то путано объяснять про деда-врача посчитавшего нужным удалить его крайнюю плоть еще в раннем детстве, года в четыре, но она засмеялась, без всякого стеснения провела рукой по головке и тихо проговорила Банану на ухо:

— Но это же хорошо! Значит, мне с тобой можно!

Теперь бы она, наверное, так не сказала: муж, дети; а Лелин кузен Лева встречал Максима у выхода из зоны паспортного контроля аэропорта Бен-Гуриоп, чтобы посадить в свой комфортабельный «фиат-пунто» и отвезти в город Хайфу, близ которого находится городок Акко, в котором завтра в восемь вечера Банану предстоит встретиться с некоей Марго.

С той самой Марго, что сейчас обслуживает последнего клиента в кабинете на двадцать восьмом этаже офисного здания, расположенного в пригороде Тель-Авива — Рамат-Гане. Махон, или иначе говоря, клуб здоровья, где она работает, занимает половину последнего этажа с отдельным выходом на крышу. В ее кабинете есть душ, есть кровать, есть, как ни удивительно, офисный стол с компьютером, а еще кресло.

И клиенту приспичило в кресле.

Марго механически приподнимается и опускается, мягкие толстые пальцы крепко сжимают ее талию. На правом безымянном — большой золотой перстень с черным камнем. Пробивающееся сквозь жалюзи солнце играет на его гранях, иногда лучик отражается и зайчиком прыгает по противоположной стене — окно находится как раз с той стороны, где у клиента перстень.

При виде солнечного зайчика Марго разбирает смех, но она сдерживается и продолжает имитировать страсть, учащенно дышит; на самом деле ей хочется одного: побыстрее принять душ и поехать домой, в Акко, к родителям, полдня проваляться в постели, а вечером пойти в «Абу-Кристо», куда — если не соврал — прикатит черный диджей с «Летучего голландца». С диджеем она познакомилась в Эйлате в конце минувшего мая.

Тогда ее нанял в эскорт один тип из России, вечером они погрузились на «Голландца», тип не вылезал из казино, а она пошла в клуб, где этот черный здоровяк отплясывал с микрофоном, ну а потом…

Хорошо бы это «потом» повторилось завтра; по крайней мере, когда она попросила его сделать ей больно, он не отказался, вытащил из джинсов широкий кожаный ремень и полоснул по ягодицам.

Полоснул так мастерски, что красная отметина исчезла совсем скоро — русский ни о чем не догадался.

Впрочем, она тоже русская. По матери.

А значит — не еврейка.

Полукровка, механически движущаяся в кресле.

Вверх, вниз, вверх, вниз.

Похоже на отжимания в армии, с М-16 за спиной.

Как ни странно, в армию ее взяли.

А может, как раз не странно: там все были равны, и чистокровные, и такие, как она.

По крайней мере, она тут легально.

У нее имеются паспорт, карточка социального страхования, даже банковский счет. И налоговый номер. Все как положено.

Счет пополняется, когда наберется необходимая сумма, Марго уедет.

Ей всего двадцать три, она будет учиться.

Она хочет во Францию, хотя все тут жаждут в Америку.

Почти все.

Этот козел никак не может кончить, она уже устала скакать на нем, вверх, вниз, вверх, вниз, у ортодоксальных всегда какие-то проблемы.

Забавная страна, говорят, что с женами они делают это через дырку в простыне. А ведь сам Бен-Гурион изрек, что Израиль станет настоящим государством лишь тогда, когда в нем появится первая проститутка.

Она устала, ей не терпится сползти с клиента.

Но ортодоксы хорошо платят, больше, чем остальные.

Хуже всего здесь быть нелегалкой.

Неделю назад она встретила подружку, так та рассказала ей, как недавно на границе задержали партию девиц из Украины.

Их привезли в Египет, а там араб посадил их в джип и повез в Израиль.

И то ли заблудился в пустыне, то ли местные не приехали вовремя.

В общем, араб сам и сдал всех девиц пограничникам.

Слава богу, еврейские пограничники — не арабские, те бы еще и попользовались.

Марго прикусывает нижнюю губу, чтобы не закричать.

Внезапно у нее начинается оргазм: видимо, клиент старался не зря.

Домой она уедет не раньше семи, а окажется там в девять, если не в десять.

И завтра будет отсыпаться полдня, а потом — готовиться.

Она никогда не видела Адамастора в чате, странно, что он туда забрел.

Еще страннее, что он говорил по-русски; вчера она это упустила из виду.

Клиент, похоже, кончил.

Марго сползает с мужчины и чувствует, как у нее болят мышцы ног.

Клиент в презервативе, семя — для жены, они всегда так говорят, ортодоксальные.

Теперь он примет душ и уйдет, и она свободна.

Ей бы еще сходить в парикмахерскую: она давно не подкрашивала волосы.

От рождения они у нее черные и вьющиеся, а сейчас она кудрявая блондинка.

С большими темными глазами.

Она не похожа на мать, у той и внешность чисто русская.

Марго закрывает дверь за клиентом.

Деньги он отдал ей в конверте.

Она отсчитает свою долю и уберет в сумочку, но это чуть позже.

Когда хоть полчаса, но полежит на кровати, чтобы утихла боль в ногах.

Он ее уделал, обрезанный пейсатый козел.

Она не любит ортодоксов, как не любит и арабов.

У тех встречаются неимоверно длинные члены, только вот какие-то мягкие. И потом — она их боится.

Никогда не знаешь, что араб выкинет, даже христианин.

У них глаза лживые-лживые, а у ортодоксов — безумные.

Через полчаса она примет душ, отдаст часть денег мадам и сядет в машину.

В свою старенькую «мазду».

Очень старенькую.

Но в ней есть кондишн, и она еще вполне бодро бегает.

Почему Адамастор говорил по-русски?

Марго становится страшно, по спине бегут мурашки.

Что ж, она любит, когда ей страшно.

И когда ей делают больно.

Она любит грубость, черный Адамастор вел себя очень грубо.

Дважды ударил ее по щеке.

Сначала по одной, затем — по другой.

И в ней все взорвалось, будто в душу ворвался космос.

Она это так и назвала: астральная половая агрессия.

Вечер, дорога забита транспортом, всюду опять пробки.

Придется отключать кондишн и открывать окна — кондишн жрет много бензина, а бензин — это деньги.

Она только и делает что зарабатывает деньги, но их все равно не хватает. Конечно, если каждый раз не откладывать на счет, станет легче, но тогда Франция сделает ей ручкой.

Ей делает ручкой какой-то подозрительный тип из «фиата-пунто», там окна тоже открыты, значит — экономят бензин.

Тип в темных очках, очень коротко стриженный.

И лицо загорелое, хотя тут у всех загорелые лица.

Он закуривает и выпускает в ее сторону колечко дыма.

Марго улыбается, машет ему рукой и трогается с места: пробка рассосалась, путь свободен.

— В это время всегда так! — сообщает Лева Максиму. — Из одной пробки в другую.

Они в дороге минут сорок, а продвинулись совсем чуть-чуть.

— Дальше будет проще, — обнадеживает Лева. — Проедем Натанью, а там уже рядом.

Банан смотрит по сторонам.

Типичные южные дома, типичные южные обочины.

Хотя он не ожидал, что здесь так много зелени.

А еще — что здесь так душно и влажно, он постоянно пьет, да еще Лева подначивает: мол, пей больше, тут требуется минимум два литра в день…

Внезапно Максим видит море, оно слева, четвертое море за это лето.

Или третье?

Смотря как считать.

Персидский залив, Аравийское море, Эгейское…

Это — Средиземное.

Значит, четвертое.

Они проезжают Натанью, впереди все еще маячит «мазда» с кудрявой блондинкой за рулем.

Крашеной кудрявой блондинкой.

— Вот тут мне как-то повезло, — хвастается Лева и тычет пальцем в автобусную остановку.

Банан вопросительно смотрит на приятеля.

Лева с готовностью рассказывает, как ему надо было добраться из Натаньи в Тель-Авив, был он без машины и спешил на эту остановку автобуса.

И опоздал на три минуты.

Всего на три.

А в автобус сел шахид, и автобус взорвался.

Лева помогал выносить раненых.

И трупы.

По берегу моря растут пальмы, по другую сторону дороги — кипарисы и еще какие-то деревья с крупными листьями. Да, зелени много.

— Это здесь ее много, — говорит Лева, — а там, куда ты собрался, сплошная пустыня.

— Я люблю пустыню! — отвечает Банан.

Они подъезжают к заправке, у которой стоит все та же «мазда».

— Здесь есть туалет, — информирует Лева. — Бесплатный.

— А в принципе какая такса за пользование? — спрашивает Максим.

— Шекель, — отвечает Лева. — Пописать — шекель.

— Это сколько?

— В долларе почти пять шекелей! — просвещает его Лева.

Банан выходит из машины размять затекшие ноги. Местные жители предпочитают небольшие машины, хотя почему — предпочитают? Просто держать большие — дорого. И все ездят пристегнутые. Сидит за рулем полуголая девка, и — пристегнута. И мужик рядом — тоже пристегнут. И на заднем сиденье пассажиры непременно пристегнуты.

Максим выходит из туалета и сталкивается с той самой крашеной блондинкой. Она опять улыбается ему. У нее пухлый рот, только вот глаз не видно — темные очки, тут все в темных очках, это можно понять, солнце жарит, как не жарило и на Крите.

Максим ответно улыбается девице.

Лева уже за рулем, пора ехать дальше.

Через Хадеру на север, к Хайфе, на горизонте совсем скоро покажется гора Кармель.

Минуя малюсенькие городки с непривычными названиями Гиват Ольга, Сдот-Ям, Атлит.

А еще — Цезарию, хотя с этим названием проще, оно явно дано в честь Цезаря.

Только вот — которого?

Слева — сплошь песчаные дюны, за ними плещется море.

Отливает синим бархатом.

Топорщится невысокими волнами.

Самый восточный берег Средиземного моря.

Сюда стремились крестоносцы.

Отсюда отправлялись в плавание финикийцы.

Между прочим, на карте Хайфа располагается прямо напротив Крита. Ну, почти напротив.

Справа — тоже песок, поросший низкорослыми сосенками.

— Их специально сажают, — комментирует Лева, — и поливают из шлангов, арабы сажают, русские, марокканцы, украинцы… Тяжелая работа!

И тут справа резко вздымаются зеленые холмы, один выше другого.

Уже видна гора.

— Сады Ротшильда! — объявляет Лева.

У очередного светофора они догоняют «мазду» с крашеной блондинкой, та игриво мигает им подфарниками.

— Скоро будем дома. — Лева жмет на газ.

Банан опять тянется за водой.

— Кузина привет передавала! — говорит Лева.

— На обратном пути, — отмахивается Максим, — когда вернусь из Эйлата… Тогда и увидимся…

Лева кивает.

Справа громоздится гора Кармель.

Поросшая лесом, темно-зеленая, уже окутанная сумерками.

— У нас тут очень красиво, — говорит Лева.

— У вас тут на днях взорвали автобус, — замечает Максим.

— Что делать! — пожимает плечами Лева и въезжает в город.

Город поднимается по склонам горы, слева виден порт, справа горит золотом купол Бахайского храма.

«Мазды» больше не видно, она ушла вбок, дальше по скоростному шоссе, в сторону Акко.

Лева крутит руль, машина лавирует по улочкам, забираясь все выше и выше.

Отель почти на вершине, в самой высокой точке Хайфы.

— Завтра тебя забирать когда? — спрашивает Лева.

— А сейчас поужинаем? — вопросом на вопрос отвечает Максим.

— Хорошо, — соглашается Лева. — Поужинаем и договоримся…

Он и поужинали, а на следующее утро Лева заехал за Бананом в половине седьмого и доставил его в Акко, ненадолго притормозив возле эвкалиптовой рощи, что почти у въезда в город, который был основан чуть не четыре тысячи лет назад и именовался вначале Аккрой, потом какое-то время — Птоломеей, сперва оплот римских легионов, затем — вотчина крестоносцев, коих, в свою очередь, сменили мамелюки, а в 1775 году султан Ахмед эль-Джазар построил здесь фантастической красоты мечеть с мраморными колоннами.

Как раз напротив этой мечети — суровая каменная цитадель, у которой Лева и припарковал свой «фиат».

Но перед этим они минут пятнадцать бродили по эвкалиптовой роще, и Максим чувствовал, как легкие очищаются от мерзости, что накопилась в них за всю его тридцатилетнюю жизнь.

Было тихо, лишь изредка по шоссе проезжали машины.

— Я хочу здесь остаться! — внезапно вырвалось у Банана.

— И поселиться под эвкалиптом! — хохотнул Лева.

Максим промолчал, и они направились обратно к машине, а вновь вышли из нее уже возле крепости.

— Тебе вниз, — сказал Лева. — «Абу-Кристо» там, надо пересечь арабские кварталы…

Банан почувствовал, что Леве туда совсем не хочется.

— Сам дойду, — ответил он. — Только подскажи, как.

— Вот по этой улице, — тихо проговорил Лева, — Дойдешь до берега, а там все вправо и вправо… И увидишь, это у самого моря… Тебя ждать?

— Нет, — сказал Максим. — Спасибо, сам справлюсь позвоню, когда вернусь из Эйлата.

— Осторожнее! — предупредил Лева и повторил: — Арабские кварталы!

Они обнялись, Максим пошел вниз по улице, оставив за спиной бывшую турецкую крепость и маленький «фиат» у ее подножья.

Он не боялся, потому что бояться было нечего.

Улица пуста; магазины, лавчонки, меняльные конторы — все на замке.

Пальмы, кипарисы, платаны.

Живые изгороди с яркими пахучими цветами.

Он подумал, что напрасно оставил в гостинице термос; а впрочем, кто знает, чем закончится это свидание.

В любом случае, он намеревался вернуться в отель.

На худой конец, поймает такси.

Запахло морем, он вдруг оказался с ним один на один.

У берега — небольшие рыбацкие лодки и несколько яхточек.

На лодчонку грузятся арабы, на носу навалена груда сетей.

Максим замедлил шаг, глубоко вдыхая соленый морской воздух.

Он чувствовал на себе настороженные взгляды, но ему было все равно.

Несколько человек сидели на раскладных стульях.

Один курил кальян, остальные пили кофе.

По крайней мере, пахло кофе, кальяном.

И, естественно, морем.

Ему что-то крикнули вдогонку, он не ответил.

Угрозы в выкрике не было, возникший было в спине спазм сразу же отпустил.

Впереди показалась светящаяся вывеска: «Абу-Кристо».

Как и говорил Лева — на самом берегу, большое деревянное помещение с открытыми настежь проемами окон.

Неприятно кольнуло сердце, Максим посмотрел на море, еще раз глубоко вдохнул, улыбнулся, и все прошло.

Он вошел в ресторан.

Часть столов была уже прибрана, стулья перевернуты ножками вверх.

Освещенными оставались столики возле деревянного бортика, под которым звучно плескались волны.

С краю расположилась большая компания — какие-то рисковые датчане, хотя почему он решил, что именно датчане, — Максим не знал.

Дальше за столиками сидели парочки.

За одним, за вторым… Третий был свободен.

А в самом конце зала, неподалеку от стойки, восседала вчерашняя крашеная блондинка из «мазды».

В белой рубашке с коротким рукавом, темные очки и пачка сигарет лежали рядом со стаканом, в котором, судя по цвету, был апельсиновый сок.

Или коктейль с апельсиновым соком.

— Занято! — сказала она, когда он подошел к столику.

Но сказала приветливо.

— Да ладно, — ответил Банан, — мы же уславливались.

Она испуганно посмотрела на него снизу вверх и тогда он улыбнулся и сел.

— Адамастор, — представился он. — Ты ведь ждешь Адамастора?

— Я пойду! — Блондинка попыталась встать.

Банан схватил ее за запястье и процедил:

— Сиди. Я тебя не обижу.

— Отпусти, — попросила она, — мне больно.

Однако тон ее переменился, Максим понял, что она его больше не боится.

— Ты должна мне помочь, — сказал он. — Хочешь, я тебе заплачу?

— Сколько? — автоматически брякнула Марго, и Банан расслабился.

— А сколько ты берешь? — как можно вежливее осведомился он.

— Ты где остановился? — спросила она.

— В Хайфе, в «Дан Панорама».

Она присвистнула и задумалась.

Взяла сигарету из пачки.

Максим щелкнул зажигалкой.

— Сто пятьдесят долларов! — наконец сказала она.

— Давай пять дней за пятьсот! — предложил Максим и добавил: — И мой бензин.

— А бензин тут при чем? — удивилась Марго.

— Мы поедем в Эйлат, — тихо произнес Банан, — к твоему другу Адамастору, ты не против?

— Я хочу есть, — выпалила она, — в животе бурчит… — Помолчала. — Слушай, а как тебя зовут?

— Банан! — ответил Максим и открыл меню.

Она выбрала рыбу, он — стейк без крови и пиво.

От пива Марго отказалась, отказалась и от вина: попросила еще свежевыжатого апельсинового сока.

— Где твоя машина? — спросил Банан, ожидая, когда официант вернет ему карточку.

— У крепости. Тут недалеко.

— Знаю. — Максим расписался на счете и убрал карточку в бумажник. — Я там недавно был.

Она пошла к выходу первой.

Белая рубашка с короткими рукавами и белые джинсы, плотно обтягивающие попу.

На берегу она взяла его за руку, море катило ленивые волны, лодок почти не осталось — наверное, все ушли на лов.

— Ты меня и вправду не обидишь? — спросила она.

Банан помолчал.

— Если сама не попросишь.

— Там видно будет! — с какой-то неуверенной ноткой в голосе сказала Марго.

Эйлат

— Ты спятил! — сообщила она за считанные минуты до въезда в Эйлат, когда они миновали развилку у пограничного пункта Арава, за которым начинались законные владения нынешнего иорданского короля, сына покойного Хусейна; в принципе, они уже больше часа ехали вдоль границы с Иорданией, вот она, справа, каких-то полкилометра — и видны морщинистые коричневатые горы, а слева такие же, пусть пониже, но израильские, пустыня, переходящая в пустыню, вначале Иудейская, потом — Негев, сейчас вот пустыня Паран, если верить Марго, которая совсем остекленела, вынужденная сидеть за рулем с утра пораньше, да еще и выбирать дорогу поодаль от палестинских территорий, хотя самый удобный путь пролегал как раз мимо них.

Однако рисковать вряд ли стоило.

Максим проснулся в семь; Марго спала, свернувшись забавным клубочком, стиснув в объятиях подушку и лежа как-то наискосок, даром что кровать в этом отеле была попросту непотребной ширины.

Вчера вечером, поднявшись в номер и подождав, пока она примет душ и скользнет под легкое льняное покрывало рядом с ним, ощутив ее прохладное после душа тело, Максим пожелал ей спокойной ночи, инстинктивно поняв, что будет намного лучше, если они просто уснут, и она доверчиво прижалась к нему и сразу же растворилась в своих ночных видениях: иногда он просыпался оттого, что она разговаривала с кем-то на иврите.

Он гладил ее по голове, по плечам, и она снова засыпала, а утром, когда он разбудил ее, сам уже полностью одетый — оставалось лишь убрать вещи и положить в сумку термос, — она улыбнулась, сказала «шалом», выскочила из-под покрывала и голой отправилась в душ, смешно покачиваясь спросонья.

В половине девятого, позавтракав — номер Максим оплатил заранее, чек-час наступал в двенадцать, так что они отбывали даже раньше положенного, — они сели в ее «мазду» и поехали обратно, по направлению к Тель-Авиву.

Такой она выбрала маршрут.

Конечно, можно было свернуть в сторону Назарета, проследовать по Самарии в Иерусалим, а потом вниз, к побережью Мертвого моря, откуда уже почти прямая дорога на Эйлат, но Марго показала Максиму этот маршрут на карте и забраковала его, объяснив, что вот эти заштрихованные ромбики, неравнобедренные треугольники и эллипсы суть не что иное, как навязшие ему в зубах по домашним теленовостям Дженип Наблуз и Рамалла, палестинская автономия, так что лучше ехать иным путем. Например, Нижней Галилеей до озера Кинерет, а потом по Иорданской долине к тому же Мертвому морю и дальше — само собой — на Эйлат, но тогда они не попали бы в Иерусалим, и Максим не увидел бы Великий город.

А Марго очень хотелось этого.

Может, в благодарность за то, что Банан так и не тронул ее ночью.

Кто знает.

В результате они поехали обратно той дорогой, по которой его вез Лева, и Максим не сумел полюбоваться ни роскошными холмами Галилеи, зелено-желтыми, будто прочерченными в прозрачной синеве библейского воздуха, ни столь же прозрачной синевой озера Кинерет, к которому сбегают эти холмы, ему не дано было подойти по темноватой крупной гальке к воде, вблизи уже не синей, а коричневой, но все равно кристальной, отражающей яркий желтый круг висящего над Галилеей солнца.

Впрочем, Банан все-таки подошел к воде.

Не утерпел, попросил Марго тормознуть у моря.

Случилось это между Хадерой и Натаньей; они остановились, она осталась у машины покурить, а он спустился вниз по склону.

Вода тут была не очень чистая, на белой пене виднелись грязноватые разводы, но он все же снял сандалии, закатал джинсы и вступил в Средиземное море.

Очень теплое, на удивление теплое, почти как океан в котором он плавал вроде бы совсем недавно.

Максим прошел несколько метров вдоль берега, посмотрел в сторону машины — Марго помахала ему рукой, и он заспешил к ней.

Им предстояло миновать Натанью и Рамат-Ган, а затем, не сворачивая к аэропорту Бен-Гурион, резко увеличить скорость и устремиться к Иерусалиму. В дороге они были уже третий час, до Иерусалима оставалось около часа, до Эйлата — все пять.

Они перекусили на заправке минутах в двадцати за поворотом к аэропорту: съели по пицце и выпили невкусный растворимый кофе.

У Максима разболелась голова, солнце палило немилосердно, он проглотил таблетку, которую дала ему Марго, впереди уже виднелись горы, и Банан вдруг осознал, что сумасшедшее лето, начавшееся с добермана по имени Ганс, привело его туда, где он и не мечтал оказаться.

Вернее — приведет.

Совсем скоро.

И, может быть, там он поймет, чего ради мотается из страны в страну, таская с собой полный жидкого азота термос, в котором хранится ампула под номером ZZX 222.

Ампула со спермой его друга.

Он надеется получить ответ.

«Зачем? — спросит Максим. — Боже, скажи, я ни в чем не ошибаюсь?»

Марго как-то странно посмотрела на него.

— По-моему, тебе надо помолиться.

Банан кивнул.

— Можешь пойти в храм, — продолжала она. — Ну, знаешь, храм Гроба Господня.

— Нет, — сказал Максим, — мне надо напрямую.

— Чудной ты человек, — пробормотала Марго. — Но ты меня нанял…

Несколькими часами позже она сообщит ему, что он спятил, но это будет уже после того, как он расскажет ей, зачем ему Адамастор и что находится в никелированном термосе, над которым Банан трясется, словно там все сокровища мира.

Это произойдет несколькими часами позже, а сейчас они въезжают в Иерусалим.

Поначалу это был просто большой город.

На въезде они попали в пробку, к счастью, очень быстро рассосавшуюся. Марго лихо выкручивала руль, а Максим пялился в окно, борясь с какой-то идиотской хандрой, нежданно подступившей к горлу, — то ли оскомина обманутого ожидания, то ли просто дома вокруг настолько самодовольны, что оторопь берет; но желтоватый камень в то же время притягивал, завораживал взгляд, и они вовсю катили по широким улицам на восток, увлекаемые этой тысячелетней ловушкой.

Марго показала ему здание кнессета, они миновали тенистый, хоть и не очень впечатляющий парк, и Банан вдруг увидел, как на месте самодостаточных домов образовалась стена.

Он понял, что они прибыли.

«Мазда» тащилась за малогабаритным автобусом, сзади ее подпирала другая машина, машины подпирали ее и с обоих боков, однако справа уже распростерлась зеленеющая долина, а слева высился на горе фантастический желтый город, совсем не тот, в какой они въехали минут двадцать назад.

У Максима перехватило дыхание, тоска улетучилась, а вместо нее явилось никогда ранее не испытанное чувство восторга — просто оттого, что он живет и наконец добрался туда, куда любому человеку надо попасть хоть раз в жизни — для того чтобы убедиться, что Бог есть.

Максим чувствовал присутствие Бога.

В знойном воздухе иерусалимского дня.

В ленивом дуновении ветра с востока. Из пустыни.

Он покосился на Марго.

Она продолжала крутить руль, только сняла очки, и ее темные глаза печально смотрели вперед через лобовое стекло.

— Приехали! — отметила она и добавила: — Вон там Львиные ворота.

— Не понял! — сказал Банан.

Марго объяснила, что в Старый город ведут восемь ворот, двое закрыты, Золотые и Ворота Ирода, Золотые совсем неподалеку, Гефсиманский сад тоже рядом.

— Один пойдешь? — спросила она.

— Да, — ответил Максим.

Тогда ты выйдешь через другие ворота, Мусорные, и там я тебя буду ждать. Не потеряешься?

Банан хмыкнул, надел белую туристическую кепочку от жары, взял бутылку воды, достал из сумки термос…

— Термос тебе зачем? — осведомилась Марго.

Он пристально посмотрел на нее, хмыкнул и положил термос обратно в сумку, как дурак промямлил:

— Береги эту штуку!

— Осторожней, — сказала Марго. — Тут Иерусалим!

Банан махнул ей рукой, вышел из машины, захлопнул дверь и направился в сторону Золотых ворот, мельком глянув на указатель, где было написано: Via Dolorosa.

Дорога скорби.

Уверенно пристроился в хвост малочисленной группке туристов богомольного вида: скорей всего, католики из Южной Америки; он может ошибаться, но все они такие смуглые, темноволосые.

И немолодые.

Прошел ворота и двинулся вверх, тщательно следя, чтобы табличка «Дорога скорби» не исчезла из поля зрения; та мелькала то на одном коричневатом морщинистом доме с узкими щелками окон, то на другом.

Припекало; Максим чувствовал, как напитывается влагой рубашка.

Отхлебнул воды из бутылки и двинулся дальше, прошел часовню Осуждения, у церкви Богоматери Страдания свернул налево и вновь оказался на Via Dolorosa.

Всюду были солдаты с М-16 в руках, начались арабские кварталы, Максим ускорил шаг, чтобы не отстать от латиноамериканцев, которые притихли и молились чуть не на каждую стену. Временами идти становилось трудно — дома настолько сближались, что разойтись было практически невозможно, и лишь откуда-то сверху, из щелей между крыш, светило беспощадное иерусалимское солнце.

Так он добрался до храма Гроба Господня.

Просто шел, шел и — дошел.

В очередной раз свернул налево, угодил в какие-то ворота и увидел большой мощеный двор.

Напротив ворот — вход в храм.

Но Максиму не надо было в храм.

Он ведь уже сказал Марго, что хочет разговаривать напрямую с Ним, а не с Сыном.

Сам не зная почему.

Он вышел из ворот и наугад побрел вправо, лавируя между сплоченных светло-желтых домов. Изнывая от жары, ощущая кожей непрерывное давление неба и солнца и желая лишь одного: как можно скорее выбраться из города, сесть в машину Марго и поехать на юг, к Красному морю, на встречу с чернокожим по имени Адамастор.

Великий город невзлюбил Максима; наверное, тот показался ему слишком суетным, наверное, Банану вообще не надо было сюда приезжать.

Максим сбежал по лесенке, еще раз свернул, преодолел ступенчатый подъем и очутился возле высокой, как бы вырастающей из земли стены, сложенной из огромных, плотно прилегающих друг к другу каменных глыб.

А над стеной, словно неотъемлемая часть неба, горел золотом купол с четко очерченным полумесяцем на верхушке.

Стена Плача и купол над скалой.

Вершина Храмовой горы.

Место обитания Бога.

Возле стены копошился народ — евреи молились а немногочисленные по нынешним временам, туристы стояли вокруг и проникались здешней патетической аурой.

Максим прошел между двух вооруженных секьюрити и направился к стене.

Он не знал, чего ожидать, он просто шел к стене, медленно, даже, пожалуй, торжественно.

Надежды, что Банана услышат, не было.

Будь Он настроен слушать, мир выглядел бы совершенно иначе.

Максим приблизился к стене вплотную и прикоснулся к выщербленному камню.

Стоявший рядом еврей с большой черной бородой и в кипе монотонно кланялся, и так же монотонно кланялся другой еврей, справа, с бородой седой, а не черной.

Максим прижался к стене лбом и почувствовал, как внутри сами собой возникают слова.

Возникают помимо воли и логики.

Максим просил Его о том, чтобы все в этом мире изменилось, чтобы друзья перестали исчезать бесследно, а женщины — торговать собой: пусть просто дарят любовь, ведь Он сам говорил, что любовь — главное. Максим просил Его сделать так, чтобы все были счастливы, хотя это и смешно, на самом деле смешно, очень смешно, но выполни же мою просьбу, почему моя сестра несчастна, почему исчез мой друг Палтус, что произошло с Ириной, да и Вера — помнишь Веру? Я помню все, все и всех, и все мы несчастны, где же выход, скажи?

Вдруг Банан ощутил опустошение, будто его выжали до капли. Он отстранился от стены и запрокинул лицо к безжалостному иерусалимскому небу. Ответа не было, Он не хотел отвечать; но Максиму стало необыкновенно легко, и он понял, что должен делать.

Точнее — продолжать делать.

Ибо все протекало так, как было заранее предначертано.

Надо просто вернуться к машине и ехать в Эйлат.

Он медленно отделился от стены.

Совсем рядом, наискосок, виднелись Мусорные ворота, снабженные турникетами; у входа и выхода стояли солдаты, Максим прошел сквозь ворота и отыскал «мазду».

Марго спала, откинув кресло.

Максим постучал в окошко, она проснулась и открыла ему дверцу.

— Ну что? — спросила она.

Максим ничего не ответил, уселся рядом и припал к бутылке с водой.

— Едем? — спросила Марго.

Он кивнул, они тронулись с места, через пятнадцать минут Великий город остался позади.

И тут Максим заговорил.

Он говорил долго; они подкатили к Мертвому морю, миновали Кумранские пещеры, оставили позади крепость Массаду и два ноздреватых скалистых плато — одно по имени Содом, другое Гоморра, — но не стали оглядываться на застывшую фигуру Лотовой жены, солнце уже клонилось к горизонту, заливая голую каменистую пустыню болезненным красноватым светом, они выехали на трассу, ведущую в Эйлат и только у оазиса со странным названием «101-й километр» Максим закончил рассказ.

— Покажи термос! — попросила любопытная, как все Девы, Марго и притормозила.

Банан послушно достал термос.

— Можно открыть?

Он отвернул крышку, пахнуло холодом.

Марго молча смотрела на ампулу.

Банан завинтил термос и убрал в сумку.

— Значит, — сказала Марго, — это сперма твоего друга.

— Да, — ответил Банан.

— И ты хочешь, чтобы кто-нибудь от нее забеременел…

— Да, — повторил Банан.

— Это могу быть и я! — убежденно выдохнула Марго.

— Спасибо, — поблагодарил Максим и добавил: — Еще не время…

— Почему? — спросила Марго.

— Адамастор! — объяснил Максим. — Надо и у него спросить, все ли я правильно делаю.

— Пойдем есть! — сказала Марго.

Они прошли сквозь забавные резные воротца. В оазисе росли кипарисы, платаны, акации и несколько десятков пальм. Времени не оставалось — хотелось успеть до темноты, поэтому перекусили картофелем фри и гамбургерами да выпили соку.

И покатили дальше, а за считанные минуты до въезда в Эйлат — этот протуберанец Земли Обетованной на побережье Красного моря, который иорданцы именуют Акабой, отчего Эйлатский залив на многих картах обозначается как «Залив Акаба», — едва они линовали развилку у пограничного пункта Арава, она вдруг сказала ему:

— Ты спятил, Банан!

Банан улыбнулся в ответ.

Они пересекли черту города.

Марго выключила кондишн и открыла окна.

Дохнуло жарой и морем.

Проехали мимо эйлатского аэропорта и свернули к Коралловому берегу.

Море было слева, а справа возвышались невысокие бурые горы; за ними начиналась Синайская пустыня.

В густеющей темноте они добрались до отеля «Орхидея», известного еще и как «Тайская деревушка», — почти у границы с Египтом, в десяти минутах езды до пограничного пункта Таба.

Холмы, усаженные пальмами и какими-то разлапистыми деревьями.

У бассейна колготился немногочисленный народ, они прошли рецепцию, и бойкий электромобильчик повез их вверх по узкой дорожке, петляющей между Деревянными бунгало и купами тропической зелени.

— Это очень хороший отель! — проговорила Марго, входя в номер.

— Сейчас здесь большие скидки! — ответил Максим.

— Сейчас везде большие скидки! — сказала Марго и вдруг заплакала.

Он достал платок, протянул ей, а сам вышел на лоджию.

Вокруг была зелень, жара спала, сквозь темные кроны мерцало море.

В ушах гудело — дорога заняла весь день.

Точнее — утро, день и вечер.

Когда Банан вернулся в комнату, спящая Марго лежала на кровати ничком.

Он включил кондиционер, установил его тумблер на умеренную прохладу и набросил на Марго покрывало.

— Сделай мне больно! — прошептала она во сне.

Он улыбнулся и нежно поцеловал ее в макушку.

Счастье — это теплый пистолет

Ему снился странный сон.

Он должен был сделать ей больно.

Она хотела этого, она просила об этом, она сама все приготовила: и Т-образный крест, и плеть, оставалось лишь привязать ее к кресту и взять плеть в руки.

Банан усмехнулся: забавно, но все это уже было.

Только без креста.

В тот раз он покупал плеть сам, пусть это будет подарок, обычно женщинам в подарок преподносят совсем другое, но он знал, чему именно будут рады — они всегда радуются, когда угадывают их желания, и порою любят, чтобы им делали больно. Он вышел на нужной остановке и нырнул в магазин.

Требуемый отдел был на втором этаже, в самом конце, в каком-то невзрачном тупике. Надо пройти мимо шуб и пальто, миновать верхнюю женскую одежду и белье — мужское и женское, пронырнуть мимо парфюмерных запахов и баночек с косметическими притираниями. И при этом лавируя среди покупателей и покупательниц, сталкиваясь с ними и расходясь, поглядывая на стрелочку указателя, время от времени проявляющуюся на стене.

Он дошел до искомой двери, внезапно у него вспотели ладони.

Марго спала все так же тихо и спокойно, кондиционер ровно гудел.

Банан повернулся на другой бок.

В отделе было несколько человек, какой-то мужчина средних лет в длинном кашемировом пальто донимал продавца расспросами о пищевых добавках.

Юнец с отвислой нижней губой торчал у полок с видеокассетами.

Молодая парочка выбирала сувениры — явно кому-то в подарок.

Банан огляделся, нужная витрина была в самом центре.

Очень смешная витрина, все для извращенцев.

Наручники, черные капюшоны с прорезями для глаз.

Облегающие трико из черного латекса.

Продавец-консультант, миловидная дама в очевидном возрасте, заспешила к нему, оставив мужчину в кашемировом пальто на кассира.

— Вы что-то ищите?

— Плеть! — ответил Банан.

— Замечательно! — сказала дама. — У нас большой выбор!

Выбор действительно был большим, производство Китая, Тайваня, Таиланда, Малайзии, сплошной Дальний Восток, Far East, страны Юго-Восточной Азии, если быть точнее.

— У вас уже есть опыт? — поинтересовалась дама.

— Чего ты медлишь? — спросила Марго, откидывая простыню.

Он перевернулся на спину и захрапел.

— Для опытных предпочтительнее вот этот бич, посмотрите, какой красивый!

Банан посмотрел вначале на бич, потом на даму. У той блестели глаза, было заметно, как она волнуется.

Бич действительно был красивым — белая резная рукоятка некрашеного, но полированного дерева, и свитый в жгут двухметровый лоскут кожи, завязанный на конце в узел.

— Слишком серьезно! — серьезным же голосом ответил Банан.

— Понимаю! — уважительно сказала дама, и предложила ему лежащую рядом плеть, с такой же белой рукояткой и несколькими полосками кожи сантиметров семидесяти в длину.

— Рукоятка не нравится! — капризно сказал Банан.

— Хорошо, хорошо! — зашлась дамочка в каком-то экстазе. — Тогда взгляните на эту прелесть!

Прелесть была почти такой же, но с черной рукояткой.

— Семь хвостов! — сказала консультантша. — Семихвостка!

Банан утвердительно кивнул головой.

— Ну, — сказала Марго, — ты чего ждешь?

— Сколько? — спросил Банан.

Ему назвали цену, он удовлетворительно хмыкнул и направился в кассу.

Мужчина в кашемировом пальто все еще не мог разобраться с добавками.

— У вас что? — спросила кассирша.

— Плеть! — вежливо ответил Банан и протянул деньги.

— Запаковать? — спросила кассирша, отсчитывая сдачу.

— Да! — так же вежливо ответил Банан.

— Упаковку подарочную?

— Если можно!

Плеть положили в коробочку, коробочку обернули в цветной целлофан и перевязали розовой ленточкой.

— А пакетик? — спросил Банан.

Кассирша взяла откуда-то из-под стойки пакетик, убрала в него коробочку и протянула Банану.

— Куда его поставить? — спросил Банан, показывая на крест.

— Лучше в центр, — ответила Марго, — чтобы всем было видно…

Сон становился неуправляемым и каким-то долгим.

Обычные сны такими длинными не бывают.

Банан машинально убрал со своей груди теплую руку Марго и опять повернулся на бок.

Его уже ждали, он снял куртку и протянул пакетик с подарком.

Раздался шорох сдираемой упаковки.

— Здорово — сказала Марго. — Мне нравится!

Это действительно была Марго, Банан закрыл глаза и вновь резко открыл.

— То, что нужно! — сказала она.

Он укрепил Т-образный крест посредине комнаты, а потом подошел к окну и раздернул шторы.

Начинался рассвет, небо становилось розовым, вот-вот над водной гладью покажется белесоватый диск солнца.

— Помоги! — сказала Марго.

Банан взял стул и поставил возле креста.

— Надо не так! — сказала она. — Я в кино видела!

— Давай так, — сказал Банан, — я тебе помогу!

Она вытянула одну руку, он привязал ее своим поясным ремнем к перекладине. Потом взялся за вторую.

На этот раз в ход пошел ее ремень.

— Ноги! — сказала она.

Он взял из ванной полотенце и привязал ее ноги к свежеоструганному столбу.

Затем отошел на пару метров и полюбовался своей работой.

— Зачем ты мне это подарил? — спросила она.

— Ты ведь хотела! — тихо сказал Банан.

— Тогда ударь! — попросила она и повернулась к нему спиной.

— Сними! — не своим голосом сказал он.

Она сняла блузку, затем — лифчик.

Он смотрел на ее белую, склоненную спину и чувствовал, как в нем что-то меняется.

У него в руках была плеть, сейчас он размахнется и полоснет ей по этой белой хрупкой спине.

Марго свесила голову на левое плечо, крашенные белокурые волосы спадали на грудь.

Треугольник между ног был черным — там она не красилась.

Она пристально посмотрела на него, тогда он размахнулся и ударил.

Она вздрогнула и подалась вперед.

— Еще? — спросил Банан.

— Да! — сказала она, а потом начала кричать, упоенно и мучительно.

Он бил ее по спине и смотрел, как на белой коже появляются красные полосы. Наконец показались капельки крови, еще более красные. Потом она не выдержала и рухнула прямо на пол, но это было в другом сне, потому что этот все продолжался и в нем Банан пока еще даже не поднял плеть.

— Ударь! — попросила Марго.

— Ты многое на себя взяла! — сказал он. — Тебе только венца не хватает…

— Это правда, — сказала Марго, — это на самом деле правда, так что давай, бей!

Банан размахнулся и ударил.

Она закусила губы, было видно, как ей больно.

— Счастье — это теплый пистолет, мама! — сказал Банан и снова взмахнул плетью.

— Happiness is a warm gun! — ответила ему с креста Марго.

— Ты хорошо знакома с касанием бархатной руки! — в такт удару пропел Банан.

— So well acquainted with the touch of the velvet hand! — ответила ему Марго.

На ее шее и плечах были заметны глубокие красные полосы. Банан перешел на грудь.

— Счастье — это теплый пистолет, мама! — вновь, как заклинание, пропел он, и добавил:

— Ящерица на оконном стекле!

Палтус выгнулся на камне, хвост у него странно изогнулся. Мартышка испуганно вздрогнула и попыталась погладить сухую и прохладную шкурку приятеля, но тот не дался и быстро пополз прочь от солнцепека, в ближайшую глубокую и темную расщелину.

— Well like a comma you're a-cuddled absolutely in vain! You brought that Doberman abroad, but whatcha hoping to gain? — внезапно сморщив лицо, произнесла Марго.

— Типа, в позе эмбриона ты валяешься зря!

— Ты какого добермана прикатил за моря? — ответил ей Банан и понял, что сон окончательно вышел из-под контроля.

Ему стало страшно, пора было просыпаться.

Но он не мог, отчего-то сон оказался не только отвратительным, но и сладостным, черная рукоятка плети все так же приятно лежала в ладони, а Марго сейчас была не просто красивой, а необыкновенно красивой — он никогда еще не видел таких потрясающих женщин, пусть даже и играющих не предназначенную для них роль.

Палтус нырнул в расщелину, кончик хвоста на мгновение мелькнул и исчез.

— Эй! — сказала Мартышка, — ты куда?

Марго внезапно дернулась, а потом обмякла, Банан понял, что хватит.

Он отбросил плеть, развязал ей ноги, потом встал на стул и отвязал руки от перекладины.

Снял ее с креста и положил на кровать.

— Счастье — это теплый пистолет, мама! — почти не слышно пропел он себе под нос и начал стирать губкой кровь с тела Марго.

Она опять положила на него руку, ему стало тяжело, грудь что-то сильно сдавило, он открыл глаза.

От кондиционера стало холодно, Марго спала, все так же безмятежно посапывая, как ребенок, которым когда-то была, как были в свое время детьми и Банан, и его сестра, и давно уже исчезнувший Палтус.

Руки у Максима горели, он выбрался из-под одеяла и вышел на лоджию.

Уже рассвело, отчетливо виднелось море.

Та его часть, что именуется Эйлатским заливом.

Сейчас он был еще в утренней дымке.

Банан посмотрел на свои ладони — правая была красной.

«Типа, в позе эмбриона ты валяешься зря!

Ты какого добермана прикатил за моря?» — вновь возникло в его голове.

— Не знаю! — честно ответил сам себе Банан.

Он всегда делал то, что у него просили.

Ему надо было зарабатывать деньги, и он перевозил деньги.

Ему говорили, что у него красивые плечи, и он послушно обнажал их — Ирине нравились его плечи, как нравились они и многим другим.

И он делал больно, если его об этом просили, хотя отчего-то больно постоянно становилось ему.

Банан закурил и сел в шезлонг, стоящий на лоджии.

От соседнего бунгало по узенькой дорожке вниз спускалась какая-то парочка, но он не мог ее рассмотреть через густые зеленые заросли.

Солнце всходило все выше, море приобрело цвет, стало ярко-синим.

На большом дереве чуть пониже лоджии были отчетливо видны большие, уже открывшиеся навстречу солнцу цветы.

Розоватые, с красной сердцевиной.

Наверное, дивно пахнущие.

Внезапно он увидел, как над одним из цветков, будто маленький вертолетик, кружит какое-то существо.

Вначале Банан решил, что это бабочка, но, приглядевшись, понял, что это не так.

Над цветком порхала птичка, малюсенькая, с длинным, чуть изогнутым клювиком.

Она умудрялась так быстро махать крыльями, что они сливались в неясное, отбрасывающее тень пятно.

Действительно — как вертолет.

Или колибри, ведь так летают именно колибри, зависают над цветком словно большие бабочки, и крылья их сливаются в почти что прозрачную тень.

— Колибри! — сказал он вышедшей на лоджию сонной Марго.

Смешной, растрепанной, завернутой в покрывало.

Марго зевнула и потянулась.

Покрывало соскользнуло и упало, голая Марго плюхнулась в соседней шезлонг.

На ее груди были хорошо заметны четкие красные полосы.

— Неудобно спала! — сказала Марго.

— Колибри! — опять произнес Банан.

Марго посмотрела на птичку, все еще кружащую над цветком, и улыбнулась.

— Honey bird! — сказала она и добавила: — На иврите «ципор дваш»… А вот по-русски…

— Медовая птичка, — сказал Банан, и вновь потянулся за сигаретой.

— Honey birds, honey birds, heart without love and words… — почти что пропела Марго…

— Почему это сердце без любви и слов? — удивился Банан.

— Не знаю, — сказала Марго, а потом добавила: — Просто оно у них такое маленькое, что для любви и слов в нем уже нет места!

— Откуда у тебя эти полосы? — спросил Банан.

— Я же сказала: неудобно спала! — ответила Марго, подняла с пола покрывало и вновь закуталась в него.

— Есть хочешь? — спросил Банан.

Ладонь правой руки уже перестала быть красной, обычная ладонь обычной правой руки.

— Смотри! — сказала Марго и показала на море.

Мимо берега медленно проплывало небольшое белое судно с четко различимой надписью на корме: «The Flying Dutchman», «Летучий голландец».

— Ну и что? — равнодушно спросил Банан.

— Он там! — сказала Марго, спустив покрывало и подставляя голые плечи лучам солнца.

— Кто? — поинтересовался Банан.

— Этот черный чувак, — ответила Марго, — он в этом казино диджеит, там клуб есть, так вот в нем…

«Летучий голландец» проплыл мимо и исчез за соседними бунгало.

Невысокие горы на противоположной стороне залива уже были ярко освещены солнцем, пустынные, светло-коричневые, с желтыми, будто нарисованными пятнами.

Банан вновь подумал о том, что он так и не знает, зачем он здесь и что будет завтра.

И — послезавтра.

Вот уже второй месяц, как он просто не представляет, что будет.

— Пошли завтракать! — сказала Марго.

Завтрак оказался странным, без мяса, то бишь — кошерным.

Молочное, рыба, выпечка.

И совсем безвкусный кофе.

Зато свежевыжатый сок. Банан взял себе грейпфрутовый, Марго — апельсиновый.

Он наложил себе полную тарелку золотистых лепешек, хорошенько полив их каким-то тягучим джемом.

Марго была в шортах и майке без рукавов.

На плечах никаких следов не было, как не было их и на запястьях.

Они позавтракали и спустились вниз, прошли мимо бассейна, вышли из ворот и оказались на дороге.

Справа был Египет, напротив — граница Иордании и Саудовской Аравии.

А они были в Израиле.

На самом краю, почти что на Синайском полуострове.

Банан махнул рукой проезжавшему по дороге такси, они сели, Марго попросила везти их в порт.

Туда, где катера, яхты и где швартуются плавучие казино.

В Израиле запрещено играть, но играть можно в нейтральных водах.

Было жарко, уже за сорок, но с Красного моря дул ветер, и Банану было хорошо.

Они проехали мимо обзорной мачты подводной обсерватории, миновали заполненный пляж, позади остался отель «Ла Меридиен», машина повернула в сторону порта, горы подпирали Эйлат с той стороны, откуда они приехали, горы были и с другой стороны, горы, пустыня и ярко-синяя поверхность моря.

Банан посмотрел на Марго, она сидела спокойно, темные очки были подняты на лоб, глаза были усталыми — видимо, все еще не отошла от вчерашней дороги.

А потом он посмотрел на ее голые колени и внезапно опустил руку и погладил — вначале одну, потом другую.

— Странный ты! — сказала Марго.

Машина остановилась, Банан расплатился, и они вышли.

Ближайшая яхта отплывала через пять минут, они вполне успевали.

Добежали до пирса, купили билеты и по шатким мосткам прошли на корму.

Накаченный капитан в джинсах и темной футболке что-то сказал одному из двух матросов, тот начал отшвартовываться.

На яхте кроме них было еще человек десять, Марго позвала его наверх.

Эйлат остался за спиной, за спиной осталась и Акаба с маленькими белыми домиками и летней резиденцией покойного короля Хусейна, яхта шла посреди залива, и Банан вдруг почувствовал, что опять становится свободным.

От себя, от ночных кошмаров, от всего-всего.

Слева виднелись пустынные горы Израиля и Египта. Яхта прошла мимо пограничного пункта Таба, позади остался построенный на египетской территории высотный «Хилтон».

А справа начались уходящие за горизонт еще более одинокие горы Саудовской Аравии, и где-то там, далеко-далеко впереди, были загадочные города Мекка и Медина. Но их не было видно, их не могло быть видно — Банан просто знал, что они должны быть, как позади были Акаба и Эйлат, а еще Иерусалим и Акко, да и Крит с Ираклионом. Как должно быть и много других мест, куда Максима еще загонит судьба, заключенная в этот маленький термос, который он опять потащил с собой, и Марго, смеясь, чуть было не скинула его в воду. Он не дал ей сделать этого, а скинул в воду саму — когда яхта остановилась, и капитан объявил через громкоговоритель, что именно сейчас они находятся на границе четырех стран. Банан нырнул следом и чуть не закричал от того, какой холодной здесь оказалась вода, не больше двадцати трех градусов. Но через несколько минут ему Стало хорошо, и он, перебирая руками за леер, подплывал обратно к трапу, забирался на борт, вновь нырял, справа — Египет и Израиль, слева — Иордания и Саудовская Аравия, а он здесь, в Красном море и он абсолютно свободен, так свободен, как еще никогда!

Когда же он, наплававшись, растянулся рядом с Марго, которая сушила волосы под ослепительным эйлатским солнцем, то она спросила его:

— Слушай, а ты не знаешь, откуда это?

И пропела:

— Счастье — это теплый пистолет, мама!

— А что? — спросил Банан.

— Приснилось! — ответила Марго, но тут им предложили обед, а потом яхта развернулась и медленно пошла обратно в сторону порта, так что Банан не ответил на ее вопрос, как не стал отвечать на него позже, когда они вернулись поужинать и переодеться в гостиницу.

Начинались быстрые ближневосточные сумерки, и им пора было вновь ехать в порт.

Только к другому причалу.

Где ярко сверкало иллюминаторами и бортовыми огнями плавучее казино «Летучий голландец».

Дикий Вилли

Его звали Вилли, а Диким прозвали в четырнадцать, когда он чуть не отправил на тот свет отчима, ударив его обрезком водопроводной трубы по голове.

«Wild» Willy.

Хотя матушка до сих пор нежно щебетала в трубку «сыночек», когда он догадывался включить мобилу.

— Вилли, — говорила она ему, — мой маленький Вилли!

Он откидывал от себя очередную девку и рычал в телефон:

— Как здорово, что ты позвонила, мом!

С отчимом же вышло так: Вилли доедал уже третью упаковку перечных чипсов, когда этот придурок решил, что ему хватит.

Потому что от этого, видите ли, могут быть прыщи.

Тогда Вилли встал, вышел на улицу, зашел в гараж достал из дальнего угла валявшуюся там на всякий случай трубу и вернулся обратно в дом.

И двинул отчима по башке.

Хотя дело было не в чипсах, просто тот был козлом.

Но из подобных козлов, в основном, и состоял мир.

Когда Вилли был еще совсем маленьким, то эти козлы убили его отца.

Папаша был дипломатом из Нигерии, хотя Вилли родился в Индии — именно там папаша и подцепил мать.

В Дели, где трудился то ли вторым, то ли третьим советником посольства.

Судя по фоткам, папаша был жутко черен, но Вилли больше пошел в мамашу — индианки черными не бывают.

Так что он получился отчетливо коричневым.

Здоровенный коричневый детина с мощными бицепсами и толстой бычьей шеей.

Папаша тоже был здоровым, видимо, убивали его долго.

Вызвали из Москвы в Лагос и стали убивать.

В Москве он был уже первым советником, но мом, зная, что к чему, губенки не раскатала и вместо Лагоса двинула с Вилли к родичам в Лондон.

Вилли тогда было четыре года.

Из Лондона они перебрались в Брайтон, и там мом снова вышла замуж.

А когда Вилли исполнилось четырнадцать, он огрел отчима обрезком водопроводной трубы по голове и стал Диким Вилли.

Хотя в Брайтоне без водопроводной трубы или бейсбольной биты никак. Вилли до сих пор помнил, как они шли стенкой на стенку на местном пляже.

А ветер дул прямо в рожу, ветер с этого гребаного моря. Ноздри у Вилли раздувались, как у хорошего жеребца, а глаза наливались кровью.

До сих пор тоска гложет по Брайтону, хотя город, на самом деле, полное дерьмо, да и винтить оттуда пришлось быстро. И дело не в крэке, на котором тогда он сидел. Просто он был одним из Белых Тапиров, а это было чревато кутузкой — разгромленные Макдоналдсы и свернутые телефонные будки, да еще несколько проломленных черепов.

Но это ему пригодилось, все это ему пригодилось уже на континенте. Сначала в Париже, потом в Нанте, затем — Антверпен, Брюгге, Амстердам, снова Брюгге, Дюссельдорф, Барселона…

В Барселоне он уже был Адамастором.

Промоутеры так и писали на афишах: всю ночь МС Адамастор и его кислотный рэп…

Бред, конечно.

К этому времени крэк он нюхать перестал, как вообще перестал жрать всякую пакость. Начал ходить в качалку, а чтобы расслабиться — виски, текила, снова виски.

И, конечно, девочки.

Чем больше, тем лучше.

Милые чиксы разного цвета, белые, желтые, черные… Пухленькие и худые, грудастые и с тощими сиськами, толстожопые и плоскозадые, с лобками бритыми и заросшими, как обочина болота — его хватало на всех. Он любил их всех, хотя больше всего на свете любил мом и вечерний запах с Английского капала, сырой, тревожный, освежающий, ветреный запах…

Вахтенный матрос отдал швартовые, «Летучий голландец» плавно заскользил вдоль пирса.

Почти бесшумно, турбины работали на треть оборотов.

Поэтому он и стал Адамастором — еще в Брайтоне прочитал легенду про того голландского придурка, что бросил вызов всем силам мира, но напоролся на злобного духа ночных бурь.

И имя его засело в нежном сердце Дикого Вилли.

Так что когда понадобился сценический псевдоним, проблем не было: МС Адамастор, что может быть круче!

Вилли докурил и выбросил бычок за борт.

Плевать, что засоряет это сраное море.

Все моря сраные, кроме одного, на берегу которого до сих пор живет мом.

А тут — арабы, евреи и куча белых идиотов, гоняющих шарик.

Третье лето он проводит в Эйлате, и третье лето видит одно и то же.

Хотя, слава Белому Тапиру, что трахает разных.

А вон ту он хорошо запомнил.

Местная, с севера.

Она попросила его сделать ей больно: пожалуйста, ее задница получила по полной!

— Привет, малышка!

Она улыбается, рядом с ней какой-то белый хмырь.

Я не люблю белых, но я вынужден с ними мириться.

Вилли поправляет цепь на шее.

— Увидимся попозже, дорогуша, все равно вы здесь на всю ночь!

Капитан раскочегарил турбины, «Голландец» пыхтит и прет в открытое море, вон огоньки «Принцессы», за ней — египетская граница…

А этого типа Вилли встречает каждый год.

В одно и то же время, всегда в августе.

Высокий, с большой бородой — как ему не жарко?

Говорят, что он тоже дипломат, как и покойный Виллин папаша.

Бывший дипломат.

Из какой-то бредовой страны, Белоруссии.

И играет, чтобы зарабатывать деньги для оппозиции.

Временами ему это удается.

Интересно, а кто дает ему деньги на игру?

Казино — на второй палубе.

Место Виллиной работы — на верхней.

МС Адамастор в ночном клубе «Летучий голландец».

А вот этого ублюдка он тоже уже видел.

Коренастый, плотный мужчина с красным лицом и крючковатым носом, под которым топорщатся щеточкой густые черные усы.

И он опять пьян, он всегда пьян!

Прется в казино, вслед за дипломатом…

За ними — дамочка в вечернем платье, лет пятидесяти. Спутнику лет двадцать, не больше.

Вилли сплюнул за борт и пошел на верхнюю палубу.

Пора было зажигать.

Вилли любит зажигать, вот только сегодня ему влом.

Вломы!

Козлячья жизнь, сплошная мазэфака!

Если бы он сегодня не работал, то торчал бы сейчас дома и пялился в видик.

И ел перечные чипсы, запивая темным «Гиннессом».

По видику он бы смотрел «Пса-призрака» с Форестом Уитакером. Вот это чувак!

И музон там крутой, от этого музона башку сносит!

А еще там голуби, давно Вилли голубей не видел, с весны, наверное…

Здесь только чайки и эти… Как их… Honey bird, honey bird, motherfucker, shit and dirt!

Ни хрена не видно, ни справа по борту, ни слева. И звезд не видно — идиотский тент мешает, если его подпалить, то заполыхает!

Местная чикса с белым уже тут, странно, что не в казино…

Как ее зовут?

Вилли пытается, но не может вспомнить.

Только запах — он помнит запах всех кисок, что ему довелось попробовать.

У этой он был резким и терпким, с горьковатый кислинкой, но не лимон, скорее — грейпфрут…

И она была очень густой, он вообще заметил, что еврейки не любят бриться.

Форест Уитакер — вот это чувак, жаль, что его все же завалили…

One… Two…

One… Two… Three.. Four…

Ему хочется сегодня их положить сразу, грохнуть и расплющить.

Сегодня ночью он их не любит, сегодня ночью он будет их убивать…

I'm Adamastor the Great, this is my cool nom de guerre,

Guess what an ugly mug I hide behind it Hell knows where?

Guess what a lion heart is beatin' in this here mighty chest?

Until you guessed I'll fuck you soundly please don't take this for jest!

Белый, что с еврейской телкой, как-то неприятно лыбится… И что это за хрень у него на плече? В Брайтоне бы точно сказали — бомба…

Капитан зачем-то дает гудок, тоскливый и уносящийся в темную пустоту моря, в сторону Синайского залива. Три недели назад он там был, на яхте. Приятель-дайвингист взял с собой. Тоже еврей, приехал еще пацаном из какой-то Грузии. Сейчас инструктор в клубе.

Они останавливались на ночевки прямо у пустынного берега и жарили на костре осьминогов.

I'm gonna thump you on the rocks you stupid octopus crook,

I'm gonna turn you into turbot make you swallow the hook!

But you're a comma in a bed, your thigh's a-glowin' so white,

You empty-headed motherfucker, you're a-losin' your fight!

Белый совсем напрягся, видимо, что-то ему не так — или наоборот: врубается…. Ты врубаешься, чувак?

Если бы тебя сейчас увидел Форест Уитакер, то он бы тебя пристрелил. Глаза у тебя слишком наглые Достал бы из своего чемодана пушку, навинтил глушитель и — промеж глаз…

А вот и дипломат выполз, проиграл, что ли?

Жара, а он все равно в смокинге…

Сейчас снимет и начнет жрать пойло…

Хотя нет, довольный, видимо — выиграл…

Попался бы он Белому Тапиру, вот только такие по Брайтону не ходят…

И даже не ездят, ездят они по Лондону, на «бентли» и «ягуарах»…

Сраный мир!

Впрочем, он ведь — бывший дипломат, не надо думать, что здесь никто ничего не знает, если клиент появляется во второй раз и в третий, то о нем уже знают все…

I'm gonna shout the greatest prank of all your life's history:

This Adamastor is your Turbot! You start trembling, I see!

Yeah I'm a black-mugged leather-clad and gold-chain-wearin' boy —

But I've become the biggest shot just take a look at my groin!

Осталось еще две речевки и можно передохнуть, сполоснуть горло и похлопать чиксу по заднице. Задница у нее крутая, жаль, что в нее тогда не впендюрил! А сегодня она с белым, значит — работает. Хотя и тогда была не одна, но тот белый не выползал из казино, белые все — уроды, от них пахнет усталостью. Впрочем, этот помоложе, тот-то был лысый пентюх, разве что бабок полные карманы…

Как ее зовут?

Дипломат коктейль какой-то дринкает…

А вот и усатый, покачиваясь… Этот точно — проигрался…

Странная рожа, и курит какое-то крепкое дерьмо… Вроде бы «Captain Black» называется… Лучше бы травку смолил, от нее хоть запах приятный…

А чикса смотрит так нежно…

Или ему кажется?

Now take all wax outta your ears, because I got a complaint:

I just can't get no satisfaction I feel fuckin' restraint!

It's my trouble and disaster, not the bullshit of some creep,

It's your Turbot-Adamastor the Intruder of your sleep!

Зря он сегодня на работу поперся, лучше бы чипсы жрал да видик смотрел. Чует сердце — что-то будет, кому-то придется в рог дать… И скорее всего, белому, что с чиксой… Давно Вилли никого не бил, а от этого у него, как у бойцовского пса, — избыток невыпущенного адреналина вызывает паралич конечностей. У одной его подружки был стаффорд, так если он месяц никого не драл, то задние лапы у него отнимались и приходилось уколы делать — хвала Белому Тапиру, пес быстро оживал!

Белый на него как-то плохо смотрит, что-то ему в этом белом не нравится…

То ли он английский понимает плохо, хотя какой это английский, это чистый черный гон, чувак, тебе такое в твоей Лапландии и не приснится, ты ведь из Лапландии, а? Молчит, дурень, переваривает, сейчас Билли закончит последнюю телегу и даст тебе в лоб…

За что? Да просто не нравишься ты мне, вы мне сегодня все тут не нравитесь, но дипломат — клиент почетный, и этот пьяница с усами тоже — тюфяк с бабками, пусть и смолит дешевое дерьмо, а ты трахаешь мою бывшую чиксу, белый урод из Лапландии, и я дам тебе в рожу своей большой, сильной лапой…

Oh yeah, the biggest shot I am, but to the Realm of the Ghost

I had departed from the Planet with no offspring to boast!

So when you come to native grounds look for the gadget of glass

And the glamour chick who owns all gametes of first class!

Можно перевести дух, взять стакан с пойлом и влить себе в глотку.

Лоб мокрый, шея мокрая, сам весь мокрый.

Белый козел с чиксой стоит у борта, девка смеется, ее придурок курит.

Кажется, он что-то сказал в его адрес, а Вилли это услышал.

У Вилли хороший слух, Вилли все слышит, правда, мом?

Он отстегивает микрофон и разминает мышцы.

Надо снять майку — промокла насквозь.

Кинуть на палубу и пойти в сторону чиксы и белого придурка.

Подойти и сказать.

Хотя, может, это ему и показалось?

Так показалось или нет?

— Никогда, ты слышишь, никогда не говори при мне этого слова — негр! — сказал Адамастор и ударил белого в живот.

Тот согнулся, а чикса закричала. Дурная девка, зачем орать?

И царапаться тоже не надо, я все равно сильнее. Белый очнулся и начал махать руками. И остальные стали орать тоже, я ведь говорил — дурная будет ночка…

Только вот зачем усатый полез в драку, ему что, больше всех надо?

А дипломата не видно… Хотя нет — вон он, удерживает матросика, который вышел из рубки… У меня крыша поехала, мазэфака… Самое же интересное, что машутся везде, — сегодня у всех выброс адреналина…

Белый хватает свой дурацкий цилиндр… Усатый зачем-то орет «бомба», интересно бы только узнать: какая? What kind of bomb? А еще что-то где-то горит… Скорее всего, в казино… Матросы бегают с огнетушителями… «Голландец» полыхает как свечка… Усатый бежит к борту и прыгает… И зачем-то роняет в море тот самый цилиндр, в котором якобы — бомба… И чикса тоже прыгает… И дипломат…

А первым вслед за усатым ныряет белый… Наверное, за цилиндром…

Усатые приносят несчастье, так всегда говорит мом…

Вилли тоже пора прыгать…

Лучше прыгнуть, чем сгореть заживо…

Эти тупые никак не могут спустить на воду лодки.

Вилли прыгает за борт и с головой уходит под воду.

Выныривает, отфыркивается и начинает плыть к берегу.

Тому, который ближе.

Израиль, Иордания, Египет, Саудовская Аравия.

Главное, не попасть в Саудовскую Аравию, но и до Египта еще плыть и плыть…

Вилли размеренно машет руками.

Он хорошо плавает — все, кто вырос в Брайтоне, плавают хорошо…

За спиной видно зарево пожара, но видны и лодки — слава Белому Тапиру, они умудрились спустить их на воду!

Внезапно Вилли слышит сдавленный крик.

И видит белого, который плывет чуть впереди него.

Точнее — плыл, сейчас он начал тонуть.

Все же достал свой дурацкий цилиндр, вцепился в него и идет с ним ко дну.

Вилли не любит, когда кто-то тонет, он подхватывает белого и тащит вместе с собой. Гребет одной рукой, но плывет. И цилиндр плывет с ними. А берег близко, совсем близко, скоро можно будет почувствовать дно.

Вот оно.

Вилли чувствует дно, он стоит на дне, видны звезды, скоро начнется рассвет.

«Крутая вышла вечеринка!» — думает Вилли, вытаскивая безжизненное тело Банана на мокрый и еще холодный в ночи скрипучий иорданский песок.

Часть четвертая

Средиземноморье

Жанна

Ей хотелось опять под Малагу, на Коста-дель-Соль, в Марбелью, но туда можно было лишь с мужем — останавливались они обычно у его приятеля, шведского художника, давно осевшего в этом божественном приюте богатеньких, на которых так забавно смотреть из-за столика прибрежного кафе. Но муж внезапно укатил в Прагу — якобы по делам, а скорее всего просто пить пиво с друзьями, ее же отправил на Коста-Брава, в городок под названием Бланес, купив неделю в отеле «Беверли парк» с сумасшедшей скидкой.

Хотя про скидку все просто: добираться надо было автобусом, от Амстердама, через Бельгию и Францию, останавливаясь на ночь в придорожных отелях. Безумно дешевый тур, сказал муж, отправляясь в Прагу, тебе повезло, она улыбнулась, а про себя подумала, что ей действительно повезло: вот уже пять лет, как она не оставалась одна, без мужа, без ребенка, из России прилетела присмотреть за малышкой мать для нее это тоже — своеобразный отдых…

Ей действительно повезло, хотя частенько она называла это везением утопленницы — наверное, стой минуты, как он встретил ее в аэропорту Амстердама, и вместо того чтобы увезти домой и дать отдохнуть с дороги, принять душ, поесть в конце концов, посадил в свой «пежо», и они покатили на обзорную экскурсию по городу, площадь Вестермаркт, церковь Вестеркерк, музей Ван Гога, музей гашиша, площадь Дам, королевский дворец… Под конец Жанна взмолилась и сказала: хочу писать!

Английский она учила все предыдущие годы, уже точно зная, что на родине ей места нет, а значит, нет и судьбы. В двадцать восемь через Сеть познакомилась с Рене — совсем не голландское имя, но мать у него была француженкой, отец давно умер, мать перебралась обратно во Францию, так что в первый же совместный вояж они отправились к ней под Бордо. Рене представил ее как свою невесту и даже погладил по еще не выпиравшему животу: она была беременной.

И беременной, на восьмом месяце, обвенчалась с ним в скромной лютеранской церкви. Скоро родилась Катарина, из России прилетела мать, пробыла с ними две недели, улетела обратно, а когда Катарине исполнилось два месяца, Рене повез их в Таиланд — она чуть с ума не сошла тогда, хотя быстро поняла, что здесь это в порядке вещей, с грудным ребенком тащиться на край света.

Рене был старше ее на пятнадцать лет, легок на подъем и больше всего любил уезжать куда подальше из своей не очень солнечной Голландии.

Четыре, а то и пять раз в год, не считая деловых поездок.

В деловые поездки Жанна с ним не ездила, зато первых два голландских лета улетала на месяц с малышкой к родителям, а на третье внезапно сказала себе: хватит!

У нее не было ностальгии, с первой же недели она приказала себе забыть о том месте, откуда была родом, и попытаться стать здесь своей, хотя прекрасно понимала всю невозможность этого — мозги никак не могли окончательно перестроиться на западный лад, и прежде всего потому, что она все равно оставалась русской женщиной.

Собственно говоря, именно поэтому Рене и женился на ней, устав от многолетнего холостяцкого и вполне устроенного бытия.

Местные женщины до сих пор вызывали в ней ужас, и она искренне жалела всех этих милых и таких практичных мужчин, не способных, к счастью, переживать пресловутое славянское безумие, но явно достойных иных подруг.

Не таких независимых и расчетливых, и — конечно же — не таких мужеподобных, хотя и предельно ухоженных.

Но к четвертому своему голландскому сезону она тоже стала ухоженной: экология, пища, отсутствие глобальных стрессов, да и просто — нормальная косметика.

Две ежегодных поездки в Таиланд и две в Испанию — одна на Канары, а одна в Марбелью, к другу Рене — позволяли ей постоянно быть загорелой, минувшей весной она чуть высветлила волосы, придав им рыжевато-каштановый оттенок, фигура уже пришла в норму после почти двухгодичного кормления Катарины грудью, и Жанна даже начала подумывать о том, чтобы устроиться на работу.

Английского языка для этого было мало, надо учить голландский, она ходила на курсы, свободно изъяснялась в магазинах и на улице, хотя для службы этого явно не хватало.

Вот только внезапно началась депрессия.

Она уже переживала такое в России, но там все было понятно — ни работы, ни перспектив, ни денег.

Одна любовь, но тоже — лишенная всякого смысла, в России после двадцати пяти все нормальные мужчины женаты, а она и девственности-то лишилась, когда ей было уже за двадцать.

Чуть-чуть за двадцать, но уже — за.

А потом пришла любовь, он был женат, у него была семья, она сделала от него аборт, хотя до сих пор думает, что надо было оставить ребенка.

Воспитывала бы двоих, ее подруга, вышедшая за датчанина и родившая ему маленькую датчанку, приехала в Копенгаген со своим сыном от такого же женатого любовника, ну и что?

Иногда они перезванивались, а перед прошлым Рождеством она даже махнула в Копен — на само Рождество они с Рене и с Катариной отбыли, естественно, к его матушке под Бордо.

Вот только после Нового года внезапно началась депрессия. Она даже подсела на прозак и часто вспоминала свою последнюю затяжную российскую тоску, когда ей даже пришлось занять денег и пойти на психоанализ, но закончилось это очередным бессмысленным романом с врачом. Они занимались любовью прямо в его кабинете, отчего-то он называл это «профилактическим лечением ее демонов», а Жанна, лежа на животе на подобающей кабинету кушетке, сдерживала слезы, хотя физиологически господин доктор всегда умудрялся довести ее до оргазма.

Но ей все равно было себя жалко.

Как стало жалко себя после Нового года, может, именно поэтому Рене и решил отправить ее одну на Коста-Брава. Сам укатил в Прагу, Катарина была с ее матерью, а она, наконец-то, оказалась одна.

Жанна одела юбку и легкий хлопковый топик, взяла сумочку, темные очки и спустилась в холл.

Из отеля можно выйти на улицу через главный вход, а можно и через бар.

Она предпочла последнее, сказала по марбельской привычке «оле!» и заказала кофе-соло.

Барменша средних лет, улыбнувшись, ответила ей «ола!», хотя что по-испански, что по-каталонски это все равно восходило к арабскому восклицанию «аллах!».

— Gracias! — сказала Жанна.

— Por favor! — парировала крупноносая барменша и опять улыбнулась.

Жанна допила кофе, еще в первый их совместный приезд в Испанию Рене сказал, что здесь лучший кофе в Европе, чего бы там ни говорили итальянцы и французы, и он был прав: банальный эспрессо, но в Испании в нем и крепость, и аромат, и смачность — все одновременно, пусть даже это ординарный кофе из машины, а не какой-нибудь там «Blue Mountain»..

— Hasta luego! — сказала Жанна.

— Hasta pronto! — ответила барменша.

— До свидания!

— До скорого!

Жанна вышла на улицу.

Жара еще не началась, та томительная, душная, дневная жара, которая падает на сиесту. На часах не было одиннадцати, она была одна, впереди неделя, а потом обратно в Амстердам, и дай бог, чтобы никакого прозака и депрессий…

Перекресток, за ним — еще один отель, «Blaumai», с очень веселенькими цветочками у входа. Можно пойти от перекрестка налево, параллельно морю, а можно и прямо — вон оно, там, чувствуется по цвету неба.

И повернуть по набережной, а обратно вернуться другим путем, она давно не ходила одна по чужому городу, пусть даже это маленький портовый городок.

На углу ресторанчик, «Mar Vent», название каталонское, «Море — Ветер». Хозяин, несмотря на ранний час, несет кому-то паэлью.

— Buenos dias! — говорит ему Жанна.

Тот машет рукой и отвечает теми же словами: красивая женщина, проходящая мимо, всегда заслуживает внимания.

А вот и море.

Набережная идет мимо длинного песчаного пляжа — узкий каменный бордюрчик, за ним — спускающийся к морю песок.

Это с одной стороны.

А с другой — кафе, ресторанчики, бары, она вспоминает, что не купила сигарет, в Испании они продаются или в автоматах в любом баре, или в лавках «Таббакос». Заходит в бар, покупает пачку «Benson Hedges» и вновь идет по набережной, еще не такой шумной и многолюдной, какой станет вечером, но и не пустой: торговцы сувенирами, художники с дешевыми картинками, специалисты по holiday tattoo — Рене бы обязательно изобразил себе на плече какую-нибудь рожу, хотя ей это и не нравится, но что поделать, отдых клинит голову, особенно этим страдают немцы, разукрашивают себя с макушки до лодыжек, будто от этого становятся мужественнее.

На нее смотрят, ей это нравится.

Мужчины здесь смотрят другими глазами.

У нее большая, крепкая грудь, она хорошо заметна под топиком.

Они улыбаются и говорят «hola»!

Она тоже улыбается, хорошо быть одной, хорошо, когда на тебя смотрят.

В Марбелье на нее так не смотрели, там другая публика, более пафосная.

Здесь все намного проще.

Набережная идет дальше, справа в море возвышается скала.

Она сворачивает к скале. Ей улыбается очередной местный мачо — он идет прямо по кромке воды, а перед ним, ныряя в воду и снова выскакивая и высовывая из пасти язык, бежит накачанный черный стаффорд, без намордника, лишь широкий кожаный ошейник с поблескивающей на солнце металлической бляшкой.

Здесь много собак, больше чем в Амстердаме.

Почти столько же, как в России.

Хотя там это чаще от страха, а здесь — она не знает, но еще вчера заметила, как здесь много собак.

На скалу ведет узкая дорожка, с отвесной стороны — железный поручень.

Жанна поднимается на самый вверх и смотрит в сторону горизонта.

Хорошо заметен большой белый лайнер — видимо, идет из Барселоны в сторону Франции.

Море внизу пенится и бьется о прибрежные скалы.

Темно-синее, видно, что глубоко.

Рене ей так и говорил: там всем хорошо, только море глубокое, но зато пляж!

Ей опять хочется кофе.

Жанна возвращается на набережную и идет в сторону порта.

Много деревьев и большие клумбы с цветами.

Ветер шевелит волосы, ей становится совсем хорошо.

Она садится под тент в ближайшем кафе, заказывает кофе и мороженое.

Напротив — крытая эстрада, вечером, скорее всего, здесь играет какой-нибудь оркестр, надо будет сходить, послушать…

Но не сегодня…

У нее еще шесть дней.

С остатками сегодняшнего — шесть с половиной…

Сейчас она выпьет кофе и доест мороженое, а потом пойдет обратно.

Поплавает в бассейне и вернется в номер, соседка уехала в Барселону, дамочка лет сорока из Роттердама…

На одиночный номер Рене не раскошелился…

Он высокий, выше чем метр девяносто.

— Por favor! — говорит она официанту, расплачиваясь.

— Gracias, seniora! — говорит он и добавляет по-английски: — You is so beautiful!

Она смеется и пристально смотрит на этого молоденького мальчика.

Тот не смущается, а лишь улыбается в ответ, они здесь все улыбаются, Жанна встает из-за столика и направляется обратно к отелю.

Но уже не по набережной, а по улице, в тени, возле домов.

Лавка «Таббакос», которая ей больше не нужна.

Магазин рыболовецких товаров.

Ювелирный магазин. В витрине кораллы и темный жемчуг, она не выдерживает и заходит внутрь.

От кондиционера в магазине прохладно, покупателей никого.

Ей очень нравятся кораллы, как нравятся всем близнецам.

И жемчуг ей тоже нравится.

— Solo estoy mirando! — говорит она продавщице.

— Я просто смотрю!

Та вежливо кивает головой и опять читает свой журнал.

Красивые вещи поднимают тонус.

Местные мальчики красивы.

Им под пятьдесят, им за пятьдесят, а они все равно мальчики.

У них в глазах — кайф от жизни.

Жанна выходит на улицу и закуривает.

А вот у этого очень красивые плечи, только взгляд какой-то затравленный.

Не местный взгляд.

Но плечи ей нравятся, она даже может позволить себе улыбнуться, рог favor…

И такой странный акцент у его английского… Она даже плохо понимает…

— Мадам… Вы не можете мне помочь?

Странно, ему что, денег надо?

— Немного, синьора, но у меня безвыходное положение… Тысячу песет, не больше…

Примерно пять долларов…

— У тебя странный акцент, парень… Ты откуда?

— Из России…

Жанна внезапно улыбается.

— А где в России?

Парень отвечает, и Жанна достает из сумочки тысячу песет: встретить возле ювелирного магазина в каталонском городе Бланес земляка — это стоит пяти долларов…

— А как тебя зовут? — спрашивает она, протягивая ему еще и сигарету.

— Банан! — отвечает тот и пристально смотрит на нее своими странными, уже не кажущимися ей такими затравленными глазами.

— Buenos dias, Banana! — тихо произносит Жанна и отводит глаза в сторону моря, где у ближайшего портового причала сейчас как раз собирается отшвартоваться катер, готовый направиться вверх вдоль побережья Коста-Брава. Скорее всего, до Тосса-де-Мар, хотя не исключено, что и до самого Кадакеса, но ей это все равно, она вновь смотрит на парня, а потом на своем родном, но уже приобретшем акцент русском языке вдруг говорит ему:

— Пошли быстрее, а то не успеем!

И направляется в сторону причала, не оборачиваясь, зная, что он последует за ней, как потерявшаяся и вновь нашедшаяся собачонка.

Только не ясно одно — какой породы.

Покупает два билета и все так же, не оборачиваясь, поднимается по трапу на верхнюю палубу.

Катер дает гудок и направляется к выходу из бухты.

— Куда мы едем? — спрашивает Банан.

— Обедать! — кратко отвечает Жанна.

Глаз бога

Вилли начал понимать, что ему привалило счастье.

Счастье принес с собой белый, счастье принадлежало белому, но счастье можно отнять, а белого убить.

Вот только убивать того, кому ты помог выжить, — нельзя, так говорит Белый Тапир.

Правда, убить белого проще простого — он все еще беспомощно лежал на песке, хотя уже дышал: недаром Вилли сделал ему искусственное дыхание, а потом помог согнуться пополам и с удовольствием смотрел, как тот выблевывает из себя морскую воду.

А когда белый снова рухнул на песок, закрыл глаза и забылся в каком-то подобии сна, то Вилли отвинтил крышку у никелированной хреновины, из-за которой случился весь этот бардак.

И начал понимать, что ему привалило счастье.

Из открытого горлышка на него смотрел глаз бога.

Глаз Белого Тапира.

Того Белого Тапира, которого Вилли никогда не видел, но про которого слышал, еще в те времена, когда жил в Брайтоне и шлялся в районе западного мола.

Потому и банду свою они назвали «Белый Тапир», а Даниэль стал их предводителем.

Ведь это он рассказал им о настоящем боге, который живет на далеком острове в Индийском океане.

Боге справедливом и честном, для которого все равно, кто ты такой — мусульманин, христианин, буддист, иудей, кто там еще?

Беда лишь в том, что у бога один глаз — второй он потерял много тысяч лет назад.

Никто не знал, как это произошло.

Они сидели вечером на пляже, с Атлантики дул холодный ветер, начинался шторм. Даниэль рассказывал про Белого Тапира.

Про одноглазого бога, который всех спасет, но лишь тогда, когда вновь обретет второй глаз.

Вилли слушал, открыв рот.

Ему хотелось, чтобы их спасли: его, мать, сестру.

И подружку сестры, равно как и ее брата, и их мать — у нее были такие классные буфера, что в штанах у Вилли сразу вставало, как только он заходил к ним домой.

На подружку тоже вставало, но меньше — она была еще малявкой и титьки у нее торчали не так круто. У мамаши же были настоящие мнучки!

Именно в тот вечер Даниэль и предложил им создать общество «Белый Тапир» — они разбредутся по всему свету и начнут искать глаз бога.

— У нас нет денег! — сказал тогда Вилли.

— Ты умный мальчик! — ответил ему Даниэль, а потом объяснил, что деньги они тоже будут искать.

— Как? — спросил Вилли.

— У кого-то их много, — сказал Даниэль, — и тогда они начнут с вами делиться, а вы будете приносить эти деньги мне, как в банк. А когда их накопится очень много, то я куплю вам билеты и вы поедете искать глаз!

После чего Даниэль достал нож и предложил всем поклясться на крови.

И они поклялись, каждый сделал надрез на кончике мизинца, потом выдавили по капельке крови в пластиковый стаканчик, разбавили дешевым виски из бутылки, которая была у Даниэля в кармане, и выпили — по глотку.

Шторм начинался не на шутку, волны заливали пляж, и им пришлось сматываться.

— До завтра! — сказал Даниэль. — Завтра вечером!

Вилли посмотрел ему вслед и подумал, что когда-нибудь он тоже станет таким большим и сильным, а на шее будет носить такую же цепь.

Большой, сильный черный Вилли найдет глаз, и Белый Тапир увидит, что творится на этом свете.

И тогда он всех спасет, и мир станет другим…

Вилли дошел до дома и понял, что домой ему не хочется.

Мать смотрела телевизор, сестра где-то шлялась, а отчим…

Про отчима Вилли даже не хотел вспоминать.

И он решил зайти к другу, в конце концов, если мать у того не спит, то можно попялиться на ее титьки…

Мать друга звали Джиной.

— Тетя Джина! — говорил Вилли, заваливаясь к ним домой.

Тетя Джина открыла дверь и посмотрела на Вилли.

— Тебе чего, парень? — спросила она.

У Вилли пересохло во рту: она была в халате, но халат не был застегнут.

И прямо на него смотрели ее буфера.

— Парень, — протянула тетя Джина, — ты что, язык проглотил?

Вилли облизал губы кончиком языка, и тогда она вдруг все поняла, засмеялась, а потом сказала:

— Может, ты и прав, заходи!

Он ничего не понял, но вошел следом. В доме было темно, ни подружки сестры, ни его друга.

А может, они уже спят? Или где-то шляются?

Вилли было интересно, он не чувствовал никакой опасности, но по спине все равно пробегали мурашки.

— Иди сюда! — сказала Джина и вошла в открытую дверь.

Вилли последовал за ней.

— Закрой! — приказала та.

Вилли хлопнул дверью и услышал, как щелкнул замок.

Было темно и душно, в комнате пахло потом и спиртным.

Он ничего не видел и не знал, что будет дальше. Внезапно он услышал шорох, а потом почувствовал, как его взяли за руку.

У Джины была сильная ладонь, она сжала его руку своей и потянула к себе.

И Вилли уткнулся лицом прямо в ее голую грудь.

— Ты ведь этого хочешь, мальчик? — то ли спросила, то ли просто сказала та, а потом повалила его на себя и показала, что надо делать.

И Вилли сделал это, как через неделю сделал это и с ее дочерью, подругой сестры, потом снова с ней, а потом начал делать это со всеми девчонками, которые позволяли.

Черные позволяли все, иногда позволяли и белые.

А еще Вилли просил деньги, и их ему тоже давали.

Правда, для этого приходилось быть сильным.

Не таким, как Даниэль, конечно, таким ему еще предстоит стать.

И он им стал, совсем скоро, когда огрел отчима по башке обрезком водопроводной трубы.

А через год Даниэля загребли и Вилли занял его место.

История Белого Тапира не то чтобы забылась, просто стала вроде легенды, о которой даже не принято вспоминать.

Но про себя Вилли знал, что это правда.

И когда Даниэль вышел из тюрьмы, то Вилли сказал ему, что помнит: главное — это найти глаз бога!

— Ты прав, мальчик! — ответил ему Даниэль.

Вскоре после этого он уехал в Барселону, но временами звонил Вилли и спрашивал, как дела.

А когда Вилли сам был в Барселоне, то они встретились.

Даниэль стал вальяжным, ездил на большой машине и у него было два мобильника.

Он помог Вилли деньгами и дал много адресов и телефонов: в разных странах.

Сам бог был на далеком острове, но слуги его были везде.

— Если что, — сказал Даниэль, — ты всегда найдешь помощь…

Вилли опять посмотрел на глаз, потом на белого.

Белый приходил в себя, глаз подмигивал.

Он был в стеклянной ампуле, а на той — странные символы. ZZX 222.

Вилли понятия не имел, что они значат.

Просто ZZX 222, хотя, может, это молитва.

Он часто думал, как надо молиться Белому Тапиру, и даже сам придумал одну:

Белый Тапир, самый могущественный Белый Тапир!

Сделай так, чтобы все мы были счастливы!

Сделай так, чтобы все мы были богатыми!

Сделай так, чтобы мы любили друг друга!

Самый могущественный Белый Тапир!

Но теперь он знал настоящую молитву, надо просто повторять про себя: «ZZX 222, ZZX 222, ZZX 222!»

И смотреть в небо!

Вилли посмотрел в небо и увидел, что наступает рассвет.

Белый сел на песок и впялился в глаз бога.

Было видно, что белый сердится.

Вилли опять захотелось его убить, но он сдержался: белый сам должен отдать глаз, это не деньги, глаз отнимать нельзя.

— Close! — сказал белый хрипящим голосом.

Вилли понял.

Солнце вредно для глаза.

Он поднял с песка крышку и завинтил сосуд.

И начал думать, что делать дальше.

Скоро станет совсем светло, и тогда их здесь быстро найдут.

Местные пограничники, арабы с печальными и неистовыми глазами.

Им надо добраться до Акабы, там у Вилли есть приятель.

От приятеля Вилли позвонит в Амман, приятель ему это позволит.

Приятель ему вообще все позволит — Вилли помогал тому много раз…

Белый встал на ноги и, покачиваясь, пошел к воде.

Зашел в воду и зачем-то начал умываться.

Сейчас у него заболят глаза, и он не сможет видеть — вода здесь соленая, очень соленая, даже солонее, чем в Брайтоне.

Такой соленой была лишь киска тети Джины.

Вилли ее до сих пор помнит.

Глубокая и всегда мокрая.

— Эй! — крикнул Вилли белому.

Тот оглянулся.

— Как тебя зовут? — спросил Вилли.

Белый поморщился, протер глаза руками и сказал:

— Банан!

— Banana, — повторил Вилли и добавил:

— It's cool!

Это круто…

Естественно, у Банана не было документов, но сейчас их не было и у Вилли.

Но документы — это фигня.

Через пару часов они будут в Акабе и там найдут все.

Главное: чтобы белый не упал по дороге, Вилли не хочет переть его на себе.

И потом: когда один прет на себе другого, то это уже подозрительно.

Он сказал белому, чтобы тот поторапливался.

Тот кивнул, взял сосуд с глазом бога и повесил на плечо.

Вилли еще раз посмотрел на море: солнце взошло и хорошо было заметно то место, где ночью полыхал «Летучий голландец» — до сих пор на воде плавала всякая дрянь.

Внезапно он вспомнил чиксу и подумал, добралась ли она до берега, решил, что добралась, и зашагал по песку в сторону города.

Белый потащился за ним.

Хотелось пить, воды у них не было, солнце начинало палить.

Если так, то они могут и не дойти, а это будет плохо.

Они — это белый со странным именем, сам Вилли дойдет, он сильный, он большой и черный.

Но он не может оставить Банана, тогда пропадет Глаз бога, ведь белый должен отдать его Даниэлю сам.

Но Даниэль в Барселоне, а туда еще надо добраться.

Вилли подумал, сколько отсюда до Барселоны и присвистнул.

Получалось, что очень далеко.

Они шли по краешку моря, петляя, то поднимаясь вверх по тропинке, то вновь спускаясь к воде.

Внезапно Вилли остановился: они уперлись в бухточку, а в бухточке была лодка.

Какой-то иорданец ловил рыбу.

Или осьминогов.

Или иную пакость.

Он сидел к ним спиной и сосредоточенно смотрел в воду.

Вилли сделал белому знак, чтобы тот умер.

Белый упал между камней и исчез.

«Так исчезают ящерицы!» — подумал Вилли.

А потом тихо спустился к воде и прыгнул в лодку.

Сжал горло араба руками и немного подержал.

Затем отпустил — араб свалился на дно лодки, но рот его открывался: слава Белому Тапиру, Вилли не хотел его убивать!

Он просто связал ему руки и вынес на берег.

И положил в тень — если сможет сам освободиться, то выживет. Если нет, то все в руках Белого Тапира!

Потом Вилли поманил белого, тот спустился к воде и прыгнул в лодку.

Вилли завел мотор и добавил оборотов.

И они пошли в сторону Акабы.

По морю — совсем ничего, главное, не напороться на камни.

Идти пришлось вдоль берега, чтобы их не засекли ни евреи, ни арабы.

Пусть их видит один Белый Тапир!

Хотя пока он не может их увидеть, но если все будет хорошо, то скоро он увидит их всех.

Как только Вилли передаст Даниэлю глаз.

А Даниэль переправит его на остров.

Тогда Тапир выйдет из джунглей, и мир изменится!

Они уже подплывали к Акабе, Вилли сбросил обороты.

Им не надо в основной порт, им надо к рыбачьей пристани.

Именно туда переплавляли контрабанду.

Арабы тоже выпивают, а евреи любят гашиш.

Точнее, некоторые арабы выпивают, а некоторые евреи любят гашиш.

А девочек любят все.

Вилли вдруг подумал о том, что уже два дня никого не трахал.

Это плохо, это мешает думать.

А думать ближайшие дни придется много: надо добираться до Аммана, надо лететь в Барселону.

И для всего этого нужны деньги.

И документы.

Вилли подрулил к пирсу и заглушил мотор.

Дом Мустафы был неподалеку, скромный белый Двухэтажный домик.

И главное, что Мустафа был дома — сам открыл Дверь и провел их внутрь.

И принес арбуз, отправив жен готовить мясо.

Жен у Мустафы всего две, но ему хватает.

Вилли подумал, не стоит ли попросить его поделиться.

Хотя бы на сегодня.

Но потом решил, что если и стоит — то попозже, когда они обговорят все дела.

Мустафа ничему никогда не удивлялся, не удивил ся и сейчас.

Он принес телефон, и Вилли позвонил в Амман.

Все номера, продиктованные Даниэлем, он помнил наизусть.

— Иншалла! — ответил ему мужской голос.

— Белый Тапир! — тихо произнес в трубку Вилли.

После этого он отошел к окну и начал разговаривать.

Белый спал в кресле, Мустафа ел арбуз.

Вилли закончил разговор и передал трубку Мустафе.

Тот начал слушать голос на том конце провода и только кивал головой.

А потом положил трубку и уважительно посмотрел на Вилли.

Вилли вдруг почувствовал, что устал.

Что хочет есть и спать, а еще — интересно, какую жену ему может уступить Мустафа?

Хотя Вилли все равно, главное, чтобы между ног была киска.

Арабские киски тоже недурны — Вилли это знает.

Мустафа вышел из комнаты, потом вновь вернулся, но уже с «дипломатом» в руках.

Вслед за ним вошли жены, одна несла блюдо с кебабом и рисом, вторая — кувшин с соком.

Лица у обеих были открыты, первая была постарше, вторая — совсем еще девочка.

Вилли всегда предпочитал постарше, может потому, что всю жизнь был благодарен Джине.

Он улыбнулся, и первая, и вторая потупили глаза.

Мустафа отослал женщин и открыл «дипломат».

В нем был ворох паспортов, Мустафа начал протягивать их по очереди Вилли.

Главным для Вилли всегда была свобода, а потому он хорошо знал, какие паспорта чего стоят.

Хотя не надо зарываться: американский, канадский и швейцарский выбирать не стоит.

Вилли выбрал два коста-риканских паспорта, один на имя Рикардо Фуэнтеса — им будет белый.

А сам он будет Исидро Тамайо.

Мустафа принес цифровую камеру и сфоткал Вилли.

Потом они распихали Банана, и Мустафа опять нажал на кнопку.

Вилли ел кебаб с рисом и запивал соком, чуть поспавший белый к нему присоединился.

Когда Банан доел, вытер губы и потянулся за арбузом, то Вилли объяснил ему, кто он сейчас такой.

— Я не говорю по-испански! — ответил Банан.

— Ну и что? — спросил Вилли.

— Коста-Рика… — сказал Банан и замолчал.

Доел арбуз и продолжил:

— Там все говорят по-испански!

— Для пограничников будешь немым! — сказал ему Вилли и подумал, что неплохо бы поспать. Часика два-три.

И лучше — с одной из жен Мустафы.

— А ты говоришь по-испански? — спросил его Банан.

— Por favor! — ответил Вилли.

Мустафа принес готовые паспорта, Рикардо Фуэнтес взял свой, а Исидро Тамайо — свой.

Еще Мустафа протянул Исидро пачку долларов и большой черный пистолет.

Доллары Вилли взял, а пистолет протянул Мустафе обратно — если будет надо, достанет в Барселоне в Барио Чино можно найти хоть базуку!

— Иншалла! — сказал Мустафа. — Вы можете поспать, в Амман отвезу вас ближе к ночи…

— Иншалла! — ответил ему Вилли и пошел вслед за Мустафой.

Банан разлегся на диване в той комнате, где они ели кебаб.

Хозяин открыл одну из дверей, и Вилли увидел приготовленную постель.

Он похлопал Мустафу по плечу, закрыл за ним дверь и пошел в душ — Мустафа мог себе позволить иметь в доме три ванных комнаты.

А когда Вилли вышел из душа, то обнаружил в постели старшую жену Мустафы, и это его порадовало.

Когда-нибудь он отплатит Мустафе за доброту.

Обязательно!

Вилли сквозь сон посмотрел, как женщина бесшумно выскальзывает в дверь, и опять закрыл глаза.

У него всего несколько часов для сна и надо хорошенько выспаться!

До Аммана ехать много часов.

И в Аммане тоже много дел.

Хотя билеты до Барселоны им должны приготовить — Мустафа обещал позвонить по указанному телефону и попросить забронировать места.

Глаз Белого Тапира стоил этих хлопот.

Глаз бога!

Тело старшей жены Мустафы было мягким и приятным, а от киски хорошо пахло.

Интересно, смог ли бедолага-рыбак развязать веревки?

Белый Тапир не должен оставить бедолагу помирать на берегу…

Вечером Мустафа повез Вилли и Банана в Амман, а ровно через сутки господа Исидро Тамайо и Рикардо Фуэнтес вылетели из Амманского международного аэропорта через Кипр в Барселону.

Земляничные поляны навсегда

Самым смешным соседом оказался бритоголовый немец.

Хотя они все тут были смешными, эти полуденные отдыхающие, решившие на пару часов сменить пляжный отдых на морскую прогулку, пусть даже и с пешими экскурсиями, хотя экскурсии в основном в Тоссу, до нее лишь невнятные пляжные местечки — Санта-Кристина, Боаделла, Финале… Разве что кому взбредет в голову сойти на берег в Льорет-де-Маре, хотя навряд ли — город этот, столь почитаемый российскими туристами, даже отсутствует на карте Каталонии в таком престижном путеводителе, как «Испания» издательства «Дорлинг Киндресли», пусть и помещен там же на схематичном плане побережья Коста-Брава, чего не удостоились ни Санта-Кристина, ни Боаделла, ни Финале, оказавшийся всего лишь причалом в уютной маленькой бухточке с небольшой проплешиной желтовато-песчаного пляжа, заполненного нагими телами.

И при виде этих тел немец, и до того вызывавший Жанны плохо сдерживаемые смешки, — мало того, что в каждом ухе болтается по четыре металлических серьги, да еще нелепая раскраска от макушки до пят, какие-то звезды и полосы, да еще черепа и драконы, сколько, интересно, стоило ему все это брутальное holiday tattoo? — небывало оживился, что-то залопотал одному из сыновей, восседавших вокруг, как будто он был вождем племени забавных и очень уж киношных краснокожих.

— Ja, ja! — засмеялись сыновья, а один из них, по виду самый старший, прыщавый, нагловатого вида подросток лет четырнадцати, тоже отмеченный серьгами в каждом ухе, но уже лишь по две, толкнул локтем сидящую рядом мать, и пышногрудая сероглазая немецкая фрау тоже засмеялась, достала из большой пляжной сумки цифровую камеру, протянула ее сыну, тот передал отцу, и бритоголовый начал оголтело нажимать на кнопку, будто стараясь намертво впечатать в память аппарата безмятежных нудистов, лениво оттягивающихся на берегу Средиземного моря, ловящих загар вперемежку со свежим бризом, немилосердно дующим со стороны африканских берегов, нагоняя не только мимолетную и лишь кажущуюся прохладу, но и довольно приличную волну, отчего Жанне, плохо переносящей даже самую маленькую качку, стало не по себе.

Тебе плохо? — спросил странный земляк.

Катер дал гудок, отошел от пирса и вновь стал бодро рассекать волны, стремясь обойти следующие мыс, за которым должны показаться невысокие пальмы набережной, и отели Льорета, и очередной пляж уже не с сотнями, а с тысячами тел, и опять горы, с одной стороны — море, с другой — горы, еще не Пиренеи, а просто какие-то горы, название которых она не знает, как не знает сейчас вообще ничего, прежде всего того, зачем оказалась на этом катере, отчего ее тошнит от качки и почему рядом сидит мужчина, попросивший называть его Бананом.

— Тебе надо выпить! — сказал Банан.

Жанна попыталась улыбнуться и кивнула.

— Наверное, внизу, — продолжил Банан, — там должен быть бар…

Они протиснулись мимо немца с большим семейством, «ja, ja» летело им вслед, Банан первым нырнул в коридорчик, из которого можно было попасть в туалеты, а можно в бар.

Куда они и спустились по крутой, но удобной лесенке, помещение было небольшим, негромко играла музыка.

У крайнего столика сидел носатый тип в очках и с усами щеточкой, перед ним стоял большой бокал пива, тип читал газету и курил какие-то вонючие сигариллы.

Ее спутник посмотрел на типа, Жанне показалось, что Банан вздрогнул.

Тут катер опять качнуло, она уцепилась за локоть спутника, тот бережно подвел ее к самому дальнему столику и так же бережно посадил на жесткий круглый табурет, привинченный к полу.

А сам сел напротив.

— Hola! — крикнул Банан бармену, а потом чуть тише произнес:

— Two whisky, please! With ice, but no water!

Им принесли два виски, как и было заказано: со льдом, но без воды. Пойло прошло по горлу, скользнуло в пищевод, и внезапно камень, лежавший в желудке, растворился, стало горячо и приятно. Жанна сделала второй глоток и посмотрела на земляка.

Ей показалось, что она его уже видела.

Еще на родине, задолго до своего голландского замужества.

Она даже помнит, когда и как это было.

Весной, в конце марта — начале апреля, у нее тогда еще был роман, очередной и пустой, с редким сексом и частыми разборками.

В тот день они встретились в центре, она предложила куда-нибудь зайти: промерзла насквозь, захотелось согреться и выпить.

Жанна опять глотнула виски, в стакане осталось немного.

Банан молча курил, его виски стояло нетронутым.

Маленькая забегаловка в каком-то подвале.

И как сейчас — мало народа.

Сколько ей тогда было?

Года двадцать четыре, а еще она помнит, что пила тогда Martini Bianco… В той забегаловке вообще присутствовал итальянский уклон: кофе капуччино, кофе эспрессо, какие-то итальянские сладости, пицца, лазанья, паста, паста и еще раз паста…

Банан наконец-то потянулся за своим виски.

Носатый тип допил large beer и попросил еще. Она выпила первый бокал мартини. Попросила повторить.

Играла музыка.

Естественно, итальянская.

Сладкозвучные аппенинские голоса.

До сих пор в голове крутится одна фраза:

Senza amare andare sul mare…

По-русски что-то вроде:

Без любви блуждать по морю…

Без любви вообще страшно, а вот так, по морю — просто «Летучий голландец»!

Она потом эту песню еще несколько раз слышала, но очень давно.

Senza amare andare sul mare…

Волнение усилилось, брызги волн бьют в иллюминаторы.

А когда он тогда пришел в эту забегаловку?

Она помнит, что заиграла эта песня и на улице пошел дождь со снегом — через окно было хорошо видно, шторы не были задернуты.

Потом пришла компания, несколько человек.

Как раз в тот самый момент итальянская музыка закончилась и началась другая, Beatles.

Она не знает названия, никогда не любила Beatles, та песня была грустная и красивая.

Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields.

Nothing is real and nothing to get hung about.

Strawberry Fields forever…

Позволь, я провожу тебя вниз, ибо я ухожу в земляничные поляны… Ничто нереально, и не из-за чего волноваться… Земляничные поляны навсегда…

Она вновь смотрит на земляка. У него действительно красивые плечи.

И от него пахнет не так, как от западных мужчин. Хотя она знает лишь запах Рене, испанцы — пусть они тоже западные, но ведь совсем другие…

Living is easy with eyes closed, misunderstanding all you see.

It's getting hard to be someone but it all works out, it doesn't matter much to me.

Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields.

Nothing is real and nothing to get hung about.

Strawberry Fields forever…

На этих словах она разлила мартини по столу и начала громко смеяться.

Даже слишком громко, приятель поморщился и сказал: — Успокойся!

Она обернулась и посмотрела на соседний столик. Скорее всего, за ним он и сидел. Тот, кто называет себя Банан.

Не снимая куртки, в джемпере — отчего-то ей всё это запомнилось…

Пусть даже столько раз говорила себе: надо забыть! Жить легко с закрытыми глазами, неверно понимая все, что видишь… Все труднее становится быть кем-то, но все получается, это не так уж важно для меня Позволь, я провожу тебя вниз, ибо я ухожу в земляничные поляны… Ничто не реально, и не из-за чего волноваться Земляничные поляны навсегда…

Это, наверное, очень красиво — земляничные поляны, не клубничные, а именно земляничные, маленькие зеленые кустики с такими же маленькими белыми цветочками.

А что она будет делать с этим русским?

Она была пьяная тогда, почти целая бутылка мартини… После они еще поехали к ее подруге, та обрадовалась, стала с ней целоваться… А приятель решил, что они лесбиянки и закатил истерику, схватил пальто и выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

No one I think is in my tree, I mean it must be high or low.

That is you can't you know tune in but it's all right,

That is I think it's not too bad.

Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields.

Nothing is real and nothing to get hung about.

Strawberry Fields forever…

Носатый уже третье пиво пьет… А может, четвертое, она не считает… По-моему никто не сидит на моем дереве, я имею в виду — оно должно быть высоким или низким. То есть, понимаешь, ты не можешь врубиться, но это нормально, то есть, я думаю, это не слишком плохо. Позволь, я провожу тебя вниз, ибо я ухожу в земляничные поляны. Ничто нереально и не из-за чего волноваться. Земляничные поляны навсегда…

Они все здесь — без любви блуждают по морю, вдвоем не так тоскливо.

Так тогда ей подруга и сказала: — Вдвоем не так тоскливо! — и полезла к ней целоваться. Бармен что-то говорит…

Она не слышит, волны бьют в иллюминаторы, голос бармена почти не различим из-за шума двигателей… Как их называют? Мотор? Турбина?

— Что он говорит? — спрашивает Жанна.

— Через пятнадцать минут Тосса! — отвечает Банан.

— Я хочу в туалет! — говорит Жанна.

— Тебе плохо?

— Нет, — говорит Жанна, — я просто хочу в туалет…

Always, no sometimes, think it's me, but you know I know when it's a dream.

I think I know I mean a «Yes» but it's all wrong, that is I think I disagree.

Let me take you down, 'cause I'm going to Strawberry Fields.

Nothing is real and nothing to get hung about.

Strawberry Fields forever.

Strawberry Fields forever.

Они встают из-за столика. Носатый все еще сидит, но смотрит в иллюминатор, — интересно, сколько пива в него влезет?

Но сейчас он тоже встанет, катер идет до Тоссы потом — обратно.

Тосса де Map, жемчужина каталонского побережья.

Так пишут в путеводителях.

А еще — типичное и одновременно удивительное по своей красоте местечко западного Средиземноморья.

— Ты меня подождешь?

Он кивает головой и остается в коридорчике.

Ей становится совсем хорошо, она моет руки и выходит из туалета. Всегда, а не иногда, думай, что это я, но, знаешь, я знаю, когда это просто сон. По-моему, я знаю, что имею в виду «да», но это неверно, и, по-моему, я не согласен. Позволь, я провожу тебя вниз, ибо я ухожу в земляничные поляны. Ничто нереально, и не из-за чего волноваться. Земляничные поляны навсегда.

Они вышли обратно на палубу, ветер стих, волна уменьшилась.

Катер повернул к берегу, хотя, чтобы добраться до Тоссы, надо обогнуть еще один мыс.

Но она уже увидела нахохлившийся на вершине замок, и сторожевые башни, и древнюю каменную стену, то взбирающуюся вверх, то вновь спускающуюся вниз. Народ начал кучковаться ближе к корме, опять появился смешной раскрашенный немец со своим семейством, а потом из бара, покачиваясь, но твердо стоя на ногах, возник носатый. Банана опять передернуло, Жанна взяла его за локоть и вдруг почувствовала какую-то невнятную, будто предостерегающую тоску.

К этому времени катер уже обогнул скалу, и замок на ее вершине открылся во всей своей суровой и одновременно домашней красоте. Он возвышался над морем, которое все катило и катило волны оттуда, со стороны Африки. Солнце пересекло зенит. Жанна снова посмотрела на замок и внезапно подумала, что никогда еще не видела ничего подобного.

Она надела темные очки и пошла к трапу, приготовленному улыбающимися молодыми матросиками. Банан послушно шел за ней следом.

Senza amare andare sul mare… — внезапно зазвучало у нее в голове, — без любви блуждать по морю…

Уже на длинном деревянном мостике, ведущем к набережной, их обогнал носатый.

Бритоголовый немец со своим семейством тащился сзади, и Жанне показалось, что даже чайки начали кричать «ja, ja!»

Институт послеконтактной реабилитации

— Это великий город! — сказал Дикий Вилли Банану.

Дон Рикардо поморщился: он терпеть не мог великие и большие города, пусть до сих пор самым большим был тот, в котором Максим жил, а самым великим — столица ОАЭ Абу-Даби, вот только нормальному человеку назвать его великим сложно.

Несколько минут назад они вышли из подземного перехода на площади Каталонии.

— Это крутой город, чувак! — повторил Дикий Вилли и устремился прочь от перехода, прямо к дверям «Hard Rock Cafe».

Банан почувствовал, что с головой у него что-то не то.

Вилли маячил впереди, он был бодр и весел, хотя всю прошедшую ночь смолил косяк за косяком и жутко гоготал, мешая Максиму спать. Сам он не курил, только влил в себя литр какого-то дешевого красного вина из пакета и быстро отрубился под Виллино гоготанье, невольно вдыхая сладковатый дым травы.

Ночевали они в дурацкой квартире в Барио Чино, на третьем этаже многоквартирного дома, подъезд был грязным и неприветливым, а у дверей вообще толклись мрачно-неприятные типы, впрочем, Вилли только осклабился им вместо приветствия — их и сдуло.

А наутро, когда Банан, с трудом дождавшись, пока Исидро Тамайо, насвистывая что-то дебильное, выползет из душа, сам залез под тугую струю и принялся тщательно поливать ледяной водой раскалывающуюся с похмелья голову, Вилли сел к телефону и набрал тот номер, что ему продиктовали еще вчера в аэропорту.

Один длинный гудок, второй, третий… После четвертого сняли трубку и, к большому удивлению Адамастора, раздалась не испанская, а английская речь.

— Hi! — сказали ему и продолжили: —The International Institute of Postcontact Reabilitation! Вилли охренел: он готов был услышать все, что угодно, но только не «Привет! Международный институт послеконтактной реабилитации!»

Но Банан с минуты на минуту мог выползти из душа, и Вилли, чувствуя, как пересыхает во рту, назвал имя Даниэля.

— Mister Daniel is absent, — послышалось в ответ — please, call later…

Вилли выругался.

Даниэль где-то шлялся, надо перезвонить позже может, через час, может, два, а то и три, а вдруг за это время что-то случится с тем сокровищем, что белый хранит в своей металлической посудине, хотя, если рассуждать здраво, раз с ним все еще ничего не случилось, то за несколько часов мало что изменится.

Разве что белый сбежит.

Хотя куда ему одному — в Барселоне?

Банан наконец-то вышел из душа.

Вилли сообщил ему, что сейчас они покинут эту долбаную квартиру и пойдут в город, а по дороге он должен будет сделать несколько звонков.

— Несколько? — зачем-то переспросил Банан.

— Может, хватит и одного! — уклончиво ответил Вилли.

И на этих словах, дождавшись, пока Банан оденется и прихватит с собой никелированный сосуд, Вилли вышел из квартиры.

От Китайского квартала до Рамблас совсем недалеко. Вилли быстро и уверенно шел вперед, держа за ориентир статую Колумба.

Банан так же быстро шагал за ним, широкая, почти квадратная спина заслоняла восходящее барселонское солнце, человек-монстр, крабоящик, неразгаданный кроссворд, вот кем был сейчас для Банана Вилли.

Напряжение нарастало.

Оно догоняло со стороны порта, с моря.

Хищно поглядывало темными глазами на встречных прохожих.

И двигалось навстречу — уже не с моря, а из города там, где высится здание Международного торгового центра, где торчат мачты подвесной дороги, где кабинки фуникулера плывут над тобой, одни, направляясь в сторону горы Монтжуйк, другие наоборот — вниз, к конечной станции, рыбацкому поселку Барселонете.

Банан ничего не мог понять.

С того момента, как они с Марго поднялись на палубу плавучего казино, все вышло из-под контроля.

Впрочем, может, это случилось и раньше — в ту самую минуту, когда он решил, что ему надо поехать с Ириной на Крит.

Или еще до того, в далеком городе у далекого моря, когда, вломившись воскресным днем в свою старую школу, он достал из курящейся азотом емкости то, что уже какую неделю таскает с собой, только непонятно — зачем.

Но если подумать, то контроль над ситуацией был утерян им в ту ночь, когда он, пьяным до галиков, уснул в отеле со странным названием «Пиратская бухта», и ночью к нему в номер вломился тот самый тип, что сейчас мощно шагает впереди, крабоящик, человек-монстр, неразгаданный кроссворд, МС Адамастор, Дикий Вилли, ведущий за собой Банана на веревочке.

Внезапно Вилли остановился и махнул рукой.

А потом нырнул в ближайшую подворотню.

Банан следовал за ним, Вилли уже входил в открытую дверь небольшого бара.

— Жрать хочется! — сказал он Банану, когда тот нагнал его у стойки.

У Максима все еще трещала голова, ему хотелось не есть, а опохмелиться.

— Хереса выпьем, — сказал Вилли, — и закусим, тут клевые тапас!

Они взяли хереса, тарелочку с хамоном, тарелочку с кальмарами в кляре, «кальмарес фритос» а также «мансанильяс» — оливки без косточек, фаршированные красным перцем.

Голова у Банана начала приходить в себя, но он чувствовал, что напряжение все растет.

Вилли слез с табурета и пошел к телефону, стоящему на дальнем конце стойки.

И опять начал звонить.

Но снова не дозвонился.

Тогда они выпили еще по хересу, а потом — по крепкому кофе.

И вновь оказались на улице.

— Куда мы идем? — спросил Банан.

— Я звоню, — ответил Вилли, — а ты смотришь город, представь, что ты — турист!

Банан попробовал представить себя туристом.

Как турист он пялил глаза на «Каса Мила», думая о том, что такого кривого здания никогда еще не видел. Как турист уставился на «Саграда Фамилия», и через несколько минут ему стало казаться, что устремленные ввысь башни есть не что иное, как застывшие на солнце чудовища, которые как раз сейчас начнут просыпаться, нагнут свои головы, хищно ухмыльнутся, а потом кинутся на него. Как турист он поднялся вслед за Вилли на гору Монтжуйк, обошел вокруг крепостной стены, добрался до насыпного вала и вдруг застыл, почти перестав дышать.

Потом все же сделал вдох, затем — выдох, и вновь посмотрел вниз.

В белесоватой, влажной дымке перед ним распахнулась Барселона. С торжественными шпилями соборов и огромной чашей стадиона «Ноу Камп». С Готическим кварталом и Триумфальной аркой, с базиликой Санта-Мария-дел-Мар и парком Гуэль. С бульваром Рамблас и статуей Колумба, за которой начинался порт. Отсюда хорошо была видна гавань, и длиннющий насыпной мол, у которого двумя белыми призраками парили на едва различимой с высоты горы Монтжуйк водной глади Средиземного моря круизные многопалубные лайнеры. Но напряжение никак не отпускало, а Вилли все звонил и звонил чуть ли не из каждого встречающегося на пути автомата, но все без толку.

И они вновь спустились в город, странными путями Вилли довел его от фуникулера до площади Каталонии, они прошли подземным переходом и вынырнули из него как раз напротив «Hard Rock Cafe».

Тогда-то Вилли и сказал ему:

— Это великий город!

А потом произнес:

— Это крутой город, чувак!

Время перевалило за три, в разгаре была сиеста.

В животе опять квакало.

Они зашли в Макдоналдс, что в самом начале Рамблас, взяли по гамбургеру, коле и кофе и поднялись с подносами на второй этаж.

У Банана кружилась голова.

Он надкусил нелепую американскую булку и подумал, что город за окном встречает его очень странно хотя в первый раз он попал в город, где хотел бы жить.

До этого он жил там, где ему доводилось жить, а тут ему этого сразу захотелось.

Но он был здесь незваным гостем, с документами на имя невнятного коста-риканского господина, да и сопровождающий его то ли компаньон, то ли наперсник пусть и чувствовал себя здесь как рыба в воде, был слишком темен кожей, и глаза его таили в себе нечто, чему Банан никак не мог подобрать определения.

Максим вдруг подумал, что не исключено — сегодня он умрет.

Но если где и умирать, то именно в Барселоне, тогда на какое-то время, но ты все равно станешь частичкой этого города.

Хотя бы потому, что в графе «Место смерти» напишут: Барселона…

Банан дожевал гамбургер, выпил уже остывший кофе и спустился вниз.

Вилли опять звонил, было ясно, что на этот раз Адамастор дозвонился.

Говорил он с кем-то на испанском, безбожно коверкая слова, а потом вновь перешел на английский.

Но Банан ничего не слышал, он даже не пытался прислушиваться — чему быть, того не миновать, время подошло к четырем, сиеста заканчивалась, с платанов на Рамблас опадала сухая листва, а зеленые пятипалые листья шелестели на свежем ветерке, дующем со стороны порта.

Вилли вышел из Макдоналдса следом и сказал:

— Через час нас ждут!

— Кто? — поинтересовался Банан.

Вилли стал необыкновенно серьезным, помолчал минуту, а потом ответил:

— Один мой старый знакомый, еще с Брайтона…

Банан все понял.

Пока они летели на Кипр, а потом ждали в Никосии рейса на Барселону, Вилли успел рассказать ему не только о том, как он чуть не пришил своего отчима, но и как в его жизни появился человек, называющий себя Даниэлем.

И еще он обмолвился о Белом Тапире.

Когда Вилли заговорил о Белом Тапире, то голос его начал дрожать.

И он странно посмотрел на Банана и на никелированный термос с ампулой.

Но потом объявили рейс на Барселону, они пошли к нужному выходу, и было уже не до рассказов.

А сейчас загадочный Даниэль ждал их через час.

Судя по всему, это было недалеко — Вилли умерил свою прыть и лениво шел по Рамблас.

Они остановились у живых скульптур — Банан так и не смог понять, кого они изображают.

Затем притормозили у большой клетки с попугаями, и Вилли вдруг принялся щебетать, а попугаи недовольно хрипели в ответ, и Банан засмеялся.

Вилли посмотрел на часы.

Оставалось еще с полчаса, они присели за столик в первом встречном кафе, и Вилли заказал пива.

Банан почувствовал, как напряжение спадает вместо этого подползает страх.

Платаны все так же лениво шелестели зелеными пятипалыми листьями, а желтые медленно отрывались от ветвей и плавно падали на бульвар.

Банан незаметно проверил, как держится на ремешке термос.

— Пойдем! — наконец сказал ему Вилли.

Банан молча кивнул.

Вилли расплатился и повернул в сторону ближайшего перекрестка.

Они перешли на другую сторону, Вилли внимательно смотрел по сторонам.

Внезапно он остановился, потом вновь пошел — между двумя домами была узкая щель, и Вилли нырнул в нее.

Банан последовал за ним.

Это был жилой квартал, но первые этажи сплошь заняты офисами.

Было тихо и безлюдно.

Шум Рамблас остался позади, они вынырнули в ином мире.

Нужный им дом был пятым по правой стороне, в здании один подъезд, возле него два чугунных фонаря и красивая скамейка.

А у входа, по обе стороны от двери, висело несколько латунных и медных табличек.

Вилли начал пялить на них глаза, зачем-то шевеля губами.

Третья табличка слева гласила на английском:

«The International Institute of Postcontact Reabilitation».

— Что за хрень? — поинтересовался Банан.

— Понятия не имею, — ответил Вилли, — но мне сюда!

— А я? — спросил Банан.

— А ты подожди, — сказал Вилли, — вот видишь, какая скамейка шикарная!

Банан сел на шикарную скамейку и стал наблюдать, как Вилли нажимает кнопку домофона у нужной таблички.

Вскоре дверь открылась, и МС Адамастор исчез в глубине здания.

А Максим достал сигарету, прикурил и начал смотреть на асфальт.

Тот был серым, почти таким же серым, как и в том городе, где он жил.

Но все равно — другим, более теплым, что ли.

Скоро Максиму надоело смотреть себе под ноги и он уставился на дверь.

Та была плотно закрыта, внутри, на одном из этажей, находился Международный институт послеконтактной реабилитации.

И никто не мог объяснить ему, что это за фигня.

Банан докурил сигарету и закрыл глаза.

Судя по всему, Даниэль, босс Вилли, чуть ли не президент этой фигни.

Или директор.

Какого только бреда не бывает в мире!

Видимо, здесь реабилитируют тех, кто повстречался с пришельцами.

Приводят их в норму, вновь учат общаться с людьми.

Любить обычных женщин, а не чешуйчатых, и говорить на человеческих языках, а не на тех, на которых общаются…

Кто?

Ну эти…

Хотя, может, это просто крыша, подумал Банан.

Под видом межконтактной реабилитации они тут гонят героин…

Или ставят какие-нибудь опыты…

На Палтусе тоже ставили опыты, и Палтус пропал..

От него осталась сперма, и она сейчас в ампуле. ZZX 222.

Он знает это сочетание наизусть.

Только до сих пор не понимает, что ему с этим делать.

Действительно — все вышло из-под контроля, а ведь тот черный чувак во сне велел ему сделать вполне определенную вещь.

Вилли все еще торчит в институте.

Наверное, трахает какую-нибудь чешуйчатую, каждые пятнадцать минут у Вилли возникает желание кого-нибудь трахнуть…

А сам он так и не трахнул Марго, хотя она этого хотела…

Интересно, выплыла она или нет?

Скорее всего, что да, такая женщина не может утонуть…

Как их называет Вилли?

Чиксы?

Клевая чикса с крутым набором гамет…

Ему надо было взять шприц, надеть перчатки, широко раздвинуть ей ноги и оплодотворить. Влить содержимое ампулы между ног Марго.

И она бы понесла, была бы сейчас беременна ребенком Палтуса.

А потом родила, и что бы он стал делать?

Банан чувствует, что засыпает, солнце все еще жжет, хотя и не так сильно, как днем.

Уже шестой час, скоро начнет смеркаться — к восьми должно стать совсем темно, интересно, выползет ли Вилли до этого времени?

С утра было безумное напряжение, а сейчас странный, чуть ли не абсолютный покой.

Наверное, к смерти…

Смерть нашла его в Барселоне.

В городе, где хочется жить…

Ему больше нигде так не хотелось жить, как сегодня в Барселоне.

Только, наверное, это была бы совсем другая жизнь…

Тогда он действительно был бы Рикардо Фуэнтесом.

Или — Исидро Тамайо, Вилли на этого Исидро со своей рожей не тянет…

Где же Вилли?

Уже седьмой час, Вилли надолго застрял у таинственного Даниэля.

Глаза совсем не смотрят, Банан засыпает, и ему ничего не снится.

Он спит крепко и безмятежно.

Улица пуста, отчего-то по ней никто не ходит.

Точнее — почти никто, но редкие прохожие не обращают на Банана никакого внимания.

Дверь из подъезда открывается, на улицу выходит Вилли.

Он молчит и таинственно улыбается.

Банан спит и все так же не видит снов.

Вилли делает странный круг и подходит к нему сзади.

— You are nice guy, Banana! — говорит Вилли и внезапно бьет его ладонью по шее.

Тот хрипит и валится на асфальт.

Вилли достает из кармана шприц и быстро делает укол.

Затем бережно поднимает сосуд с глазом бога, вешает себе на плечо и только потом, так же бережно, взваливает себе на спину бесчувственное тело Максима.

И тащит к припаркованному рядом с подъездом «сеату», возле которого уже стоит вышедший из подъезда следом за Вилли стройный, седоволосый, черный человек с мрачными глазами.

Даниэль открывает багажник, Вилли укладывает туда Банана и захлопывает крышку.

— Он не задохнется? — спрашивает он у Даниэля.

— Будем надеяться! — отвечает тот и протягивает руку за сосудом.

Вилли нехотя передает термос и садится в машину.

— Куда мы его? — спрашивает он у Даниэля.

— Выкинем где-нибудь на побережье, отсюда подальше! — отвечает тот и трогает машину с места.

Они выезжают на Avinguda Diagonal, пробок нет.

Даниэль увеличивает скорость, и через полчаса великий город Барселона захлопывается за ними, как створки тех самых раковин Святого Иакова, которые Банан в своем далеком детстве знал, как морские гребешки, но так и не попробовал в одном из небольших ресторанчиков Барселонеты, мимо которых они еще утром быстро шагали с Диким Вилли, и Банан, разглядывая пустые по утру столики, думал о том, какие, наверное, счастливые люди сидят здесь теплыми средиземноморскими вечерами.

«Сеат» с Даниэлем за рулем, Диким Вилли на переднем пассажирском сидении и Бананом в багажнике вырулил на платную автостраду, ведущую в сторону побережья, и седоволосый еще больше увеличил скорость.

Средиземноморье

Невыносимость солнца, уползающего за горизонт.

Сказочная Тосса, замок на вершине скалы, внезапно возникший над головой и подаривший ей освобождение.

Это ощущение возникло сразу, как только они начали подниматься вверх к крепостной стене.

Здесь по-другому дышалось, и Жанна внезапно почувствовала, что тоже становится другой.

Ей больше не было себя жалко.

И ей никого больше не было жалко, даже парня с красивыми плечами, что заторможенно тащился по жаре рядом с ней.

Они остановились на крутом утесе, отсюда хорошо было видно море, возле берега совсем мелко, даже с высоты просматриваются черные пятна морские ежей.

— А почему — Банан? — вдруг спросила она.

— Старая история! — ответил тот и отвел глаза.

— У всех есть старые истории! — сказала Жанна.

— Козлы! — внезапно проговорил Банан.

Как раз в этот момент сверху спускались французы, приехавшие сюда, по всей видимости, с той стороны границы, из Перпиньяна.

Один из них, в блейзере с позолоченными пуговицами и фуражке с лакированным козырьком, напяленной на голову несмотря на одуревающую жару, курил трубку и гордо озирался вокруг, будто вся эта гора некогда была его вотчиной, а замок на вершине — родовым гнездом, осмотром развалин которого он и занимался в этот полуденный час.

— Чем это они тебя так? — удивилась Жанна.

Банан безразлично проводил французов глазами и выругался.

— Повтори! — попросила Жанна.

— Не понял! — сказал Банан.

— Я давно не слышала такого классного мата! — она засмеялась и вдруг подумала, что если этот день начался с сумасшествия, то и пройти должен под знаком безумия, может, действительно, именно этого ей не хватало все последние годы?

Она побезумствует и успокоится.

И вернется домой, в Амстердам, к дочери и к Рене.

— Вот я и говорю, — продолжал Банан, — они мне, наверное, вкололи какую-нибудь дрянь, и я отрубился…

— Покажи! — попросила она.

— Что? — недоуменно спросил Банан.

— Плечи и руки! — приказала Жанна.

Банан послушно снял рубашку. Они все еще торчали на краю утеса. Люди шли вверх, люди спускались вниз, а они стояли на самом обрыве, он был без рубашки, а она пыталась обнаружить хотя бы одно маленькое красноватое пятнышко, след от невнятною укуса.

И нашла.

— Верю! — сказала она.

— Завидую, — мрачно ответил Банан, — я сам уже ничему не верю, я просто попал…

— Вот если я тебя сейчас толкну вниз, — сказала Жанна, — то ты действительно попал…

— Толкни! — попросил Банан.

— Дурачок! — сказала Жанна и подставила ему губы.

— Жарко! — сказал Банан, отпуская ее от себя.

— Пойдем в тень! — проговорила Жанна, вновь направляясь вверх, к вершине, к безмятежно разлегшимся на горячих камнях развалинам.

Тень начиналась за ближайшим поворотом, уже за крепостной стеной, пусть дорога все петляла и петляла, но невысокие пинии позволяли перевести дух от солнца, как давали такую возможность и многочисленные маленькие ресторанчики, прилепившиеся у самой стены.

— Вот этот! — сказала Жанна. — Смотри, как здесь красиво!

Внутрь они не пошли, сели за столик на воздухе, между очередной пинией и невысокой здесь стеной, море было за их спинами, но оно чувствовалось, его сильное дневное дыхание было слышно даже отсюда — почти на полпути к вершине, даже больше, чем на полпути, — если посмотришь вниз, то становится страшно.

Им принесли рыбу, запеченную в соли, «пескадо дель соль», молодое белое вино и хлеб по-каталонски — большие подсушенные ломти, натертые чесноком и помидором, сбрызнутые оливковым маслом да посыпанные солью и перцем.

— Рыба, хлеб и вино! — довольно сказала Жанна, принимаясь за свою порцию.

Банан был настолько голоден, что промолчал.

— Бедный мальчик! — с непонятной язвительностью сказала Жанна.

Максим отставил тарелку и мрачно спросил:

— Ты чего издеваешься?

— Послушай, — сказала она, — это ведь тебе дали по голове, а потом всадили в руку укол? Тебе?

— Мне! — тихо ответил Банан.

— Это у тебя отобрали ту самую штуку, из-за которой ты и попал?

— У меня!

— Вот видишь! А ты сидишь, ешь рыбу с красивой женщиной и даже не думаешь, что делать дальше… Я — красивая женщина?

— Красивая! — промямлил Банан с набитым ртом.

— Ты меня еще не видел, — сказала Жанна, — и даже не нюхал… Понюхать хочешь?

— Что? — удивленным голосом спросил Банан.

Жанна улыбнулась, опустила руки под стол, незаметным движением стянула трусики, потом достала и протянула их Банану.

— Знаешь, — сказала она, — я где-то читала, что некоторые испанские мужчины часто носят это в нагрудном кармашке, вместо носового платка. У твоей рубашки есть кармашек?

— Ты сумасшедшая! — сказал ей Банан.

— Ты лучше думай, что будешь делать! — сказала Жанна.

— Уберу платочек! — сказал Банан и действительно убрал в нагрудный карман рубашки.

— Настоящий испанец, — ехидно сказала она, — ну а что дальше?

— Не знаю! — честно ответил Максим, чувствуя, как ее запах начинает перебивать запахи моря и растущих поблизости пиний.

— Тебя обокрали и чуть не убили, — презрительно сказала Жанна, — а ты ешь рыбу и нюхаешь женские трусики, действительно — Банан!

— Слушай, — не выдержал он, — ты чего ко мне пристала? Сама позвала меня сюда!

— Ты стоял и клянчил деньги, такой же жалкий, как и все русские…

И она заплакала.

— Эй! — сказал Банан.

— Сваливай! — тихо проговорила Жанна, — если еще надо денег, то скажи — сколько…

Он отодвинул тарелку, тяжело и мрачно посмотрел на нее, встал из-за столика и резко зашагал вниз к морю.

— Иди, иди! — закричала она ему вслед, а потом вскочила и побежала вдогонку.

— Seniora! — раздался удивленный возглас владельца ресторанчика, — Por que?

— Lo siento! — крикнула она на бегу, а потом добавила: — Pronto!

И она действительно скоро вернулась, почувствовав всю глупость происходящего, пусть сваливает, пусть убирается, пусть исчезает туда, откуда взялся и никогда больше не появляется, хотя с чего бы это ему появиться вновь?

Допила вино, отломила кусок хлеба, с сожалением посмотрела на него и положила обратно.

Затем попросила счет.

Сказочная Тосса смеялась над ней, как над ней смеялись все и всегда.

— Pardone! — сказала она хозяину, забирая сдачу.

— Gracias! — улыбнулся тот без всякого смущения.

Жанна встала и пошла дальше, к вершине, на тот самый высокий холм, что был естественным продолжением развалин замка.

Этот идиот уже ждал ее там.

Она не могла понять, как он здесь оказался, ведь она сама видела, как он быстро спускался к морю, так быстро, что бежать за ним она не стала.

А сейчас он был здесь, сидел прямо на камнях, хорошо еще, что солнце уже не стояло в зените.

— Ну? — спросила она, садясь рядом, — что ты надумал?

— Я убью его! — ответил Банан.

— Кого? — переспросила Жанна.

— Вилли, — сказал Банан, а потом, помолчав, уточнил: — Адамастора!

— У тебя документы-то есть? — спросила она.

Он хмыкнул и достал свой коста-риканский паспорт.

— Рикардо Фуэнтес! — прочитала вслух Жанна и засмеялась.

Раздались голоса: какие-то очередные немцы…

Даже не очередные, те самые, что плыли с ними на катере.

Фрау совсем взопрела, сняла с себя лифчик и тащится, тряся грудями.

Именно, что тащится — вслед за семейством, папаша же с сыновьями прыгает впереди, с камня на камень, с плиты на плиту, цифровая камера все в руках, как и там, возле нудистского пляжа.

Жанна смотрит на фрау и вдруг резким движением снимает топик.

— Пусть подышат! — кокетливо говорит она Банану.

Тот безразлично смотрит на ее грудь, так же безразлично, как совсем недавно сунул в нагрудный карман ее трусики — вон они, все еще торчат кружевным платочком белого цвета.

— Ты, наверное, больной! — зачем-то говорит Жанна, закрывает глаза и подставляет грудь солнечным лучам.

На вершине Тосса-де-Мар, на самой, самой вершине…

Ей хочется, чтобы он сделал это прямо сейчас, несмотря на шарахающихся рядом немцев.

На жару и то, что она вся мокрая от пота.

И не только пота.

Трусики хоть сдерживали влагу, сейчас между ног озерцо.

Больной Банан не обращает на нее никакого внимания и даже не смотрит на затвердевшие соски.

— Отмороженный, — говорит ему Жанна, — может, ты проснешься?

— Я не сплю, — говорит Банан, все так же не обращая на нее никакого внимания, — я думаю…

— Он думает, — говорит о нем в третьем лице Жанна, все еще сидя с закрытыми глазами, — интересно, что происходит в его голове?

Банан не подхватывает игру, он все так же мрачен, солнце потихоньку начинает свой путь к горизонту.

— Хочешь, я тебе помогу? — спрашивает Жанна.

Он не отвечает, она открывает глаза и видит, что Банан пытается что-то нацарапать палочкой на валяющемся рядом плоском камне.

Она может снять юбку, но тогда на ней совсем ничего не останется.

А здесь — не пляж нудистов, хотя кому какая разница.

Но и так она его не соблазнит, ему ничего сейчас не надо, этому сумасшедшему русскому с коста-риканским паспортом.

Хотя она тоже — сумасшедшая русская, замужем за голландцем.

Милый Рене, сегодня надо ему позвонить.

Может, ему уже надоело пить пиво в Праге.

«Мы все сумасшедшие!»— думает Жанна и опять закрывает глаза.

Одна сумасшедшая подруга в Дании, другая — в Турции, всегда любила восточных мужчин.

Работает гидом в турагентстве и весь сезон живет с мужем прямо на яхте. Яхта…

Жанна резко встает и смотрит на Банана.

— Слушай, — говорит она, — этот твой парень — Он ведь рэпер?

— Рэпер! — так же заторможено отвечает Банан.

— И играет в клубах?

— Играет!

— Тогда тебе его просто вычислить!

Банан смотрит на нее и не врубается.

Она опять садится рядом, но уже лицом к лицу, почти прикасаясь сосками к его груди.

Смешно смотреть на свои собственные трусики в чужом кармане.

Рене бы этого не понял.

Временами он чертовски целомудрен.

Хотя его возбуждают черные чулки.

Она давно не надевала черных чулок, даже для мужа.

Чулки на резинках и без пояса, некоторых это очень возбуждает.

— Послушай, — говорит она, — в этом мире не так много мест, где они тусуются в сезон, те, кто играет по клубам…

Банан смотрит на нее, солнце все ближе и ближе скатывается к линии горизонта.

Немцы опять прошмыгнули мимо, видимо, решили двинуть обратно.

— Тебе надо определить места…

— А на что я поеду? — говорит Банан.

— Я сейчас позвоню подруге, — говорит Жанна, — она в Турции, в одном очень прикольном месте… Там в сентябре отвисает вся Европа… Понял?

— Понял! — говорит Банан и добавляет: — А на что я туда поеду?

— Ты у меня займешь, — говорит Жанна, — на дорогу… Потом отдашь… Ты ведь отдашь?

— Не знаю! — честно отвечает Банан.

— У них там в сентябре фестиваль, — говорит Жанна, — клубных диджеев и МС, а если ты его там не найдешь, то ищи дальше…

Она достает из сумочки мобильник и набирает номер.

Подруга на месте и подтверждает, что фестиваль действительно будет. В ближайший уик-энд, то есть через четыре дня.

И говорит, что если этот тип прилетит, то они поселят его на несколько дней у себя, на яхте. Так и быть. Хотя это не яхта. Просто такая лодочка под парусом.

— У тебя должен быть смысл, — говорит Банану Жанна, заканчивая разговор, — у тебя сперли термос, и ты должен его найти хоть в Турции, хоть в Таиланде…

— Почему в Таиланде? — нервно спрашивает Банан и отстраняется от Жанны подальше: ее грудь совсем близко, это сейчас нервирует.

— Потому что там тоже тусуются… В Таиланде, в Доминиканской Республике, на Мальдивах… Везде… Не мир, большая тусовка… Слушай, — вдруг спрашивает она его, — что в термосе?

— Ампула, — честно отвечает Максим, — а в ней сперма моего друга…

Жанна начинает смеяться и долго не может успокоиться.

Но потом затихает, берет топик и надевает его, груди прячутся под тонким хлопком, можно вставать и идти обратно к пирсу.

— У тебя своей, что ли, нет? — грубо спрашивает Жанна.

— Ты чего от меня хочешь? — внезапно взрывается Банан.

— Сама не знаю, — честно отвечает она и добавляет: — Сейчас уже ничего…

Они спускаются вниз, вот и дорога, ведущая к гавани.

Солнце уже рухнуло в море, красноватые тени па темно-синей воде.

Но катера еще ходят: вон один стоит у пирса и ждет желающих.

Желающих немного, и почти никого, кто плыл с ними в эту сторону.

Хотя одного она узнала: он сильно пил в баре, а потом устроился прямо здесь, на пляже, рядом с дощатыми мостками.

Краснолицый, носатый, с черной щеточкой усов.

Еле тащится, ползет перед ними, как полуживой жук.

Которого не раздавили каблуком, точнее — не до конца раздавили. Недодавили. Недодавленный жук.

Жук вползает на палубу, за ним вспрыгивает Банан, матрос помогает подняться Жанне.

Море успокоилось, качки больше не будет.

И ничего больше не будет.

Кроме Рене, Катарины, Амстердама и редких поездок на родину.

Зато сегодняшний день останется в памяти.

Как у нее между ног набежало целое озерцо, но это ничем не кончилось.

Хотя перед этим она сняла трусики и подарила их малознакомому мужчине.

Жест, как в кино.

Она всегда хотела жить, как в кино.

Наверное, в чем-то ей это удалось.

Вот только ей никогда не давали по шее и не вкалывали в руку какую-то гадость.

И не везли в багажнике, и не выкидывали под мостом рядом с въездом в славный каталонский городишко Бланес.

Забавное это место — Средиземноморье, здесь уже тысячи лет происходят всякие странные истории.

Вот и она вляпалась в такую, пусть даже не по своей воле.

Просто пожалела одного типа и провела потом день в смешном безумии.

Катер подходит к старому бланесскому порту, им лучше выйти на следующей, на пляже Abanel.

Так ближе до гостиницы, ведь деньги там, в номере, запертые в сейф.

Главное — не потерять ключ.

Она лезет в сумочку, ключ на месте.

Носатый выходит вместе с ними, вспомнила — вчера он входил в отель «Blaumar».

Невыносимость солнца, уползающего за горизонт.

Они входят в отель, на рецепции никто не обращает внимания на ее спутника.

Интересно, в номере ли соседка?

Соседки в номере нет, Жанна открывает сейф и достает бумажник.

Денег в нем немного, Рене дал ей с собой пятьсот долларов и попросил не тратить.

Когда на будущий год введут евро, станет, наверное, проще, но пока у нее доллары, и их приходится менять.

— Русские должны помогать друг другу, дон Рикардо! — с усмешкой говорит Банану, протягивая деньги.

Тот молча берет сложенные купюры и кладет в нагрудный карман, рядом с ее трусиками.

Она протягивает руку и выдергивает их из кармана.

— Тебе сейчас не до этого! — улыбаясь, говорит Максиму и бросает трусики на пол, у дверей в ванную.

Сейчас он уйдет, и она их постирает.

Потом примет душ.

И сделает что-нибудь еще.

Например — расслабит себя сама.

Он слишком завел ее, надо освободиться.

Хотя можно подождать соседку и посмотреть, как та прореагирует на заигрывания.

А можно и то, и то.

Но главное — чтобы он ушел как можно скорее.

— Ну, — говорит Жанна, — уходи, телефон я тебе дала!

— Спасибо! — отвечает Банан и уходит.

Она закрывает дверь, входит обратно в номер и долго стоит у лоджии, отчего-то не рискуя ступить на светло-коричневатую плитку пола, но потом все же выходит, садится в шезлонг и звонит Рене по мобильнику. Объясняет, что ее обворовали в Барселоне и просит срочно выслать денег через Western Union.

Да, конечно, впредь она будет осторожнее.

Пусть не сердится, она скоро вернется, хорошо, если он уже будет дома.

Отключает телефон и тупо смотрит, как солнце скрывается за отчетливо различимыми отсюда Пиренеями, с одной стороны горы, с другой — море, на глаза наворачиваются слезы, но тут в дверь стучат, и она идет открывать соседке, стягивая по пути топик и думая о том, как сейчас будет смотреться в полутемном номере ее грудь.

Часть пятая

Галикарнас

Бесы

Вилли был доволен, можно даже сказать — счастлив.

Жизнь начинала меняться, а это всегда хорошо.

Даниэль так и сказал на прощание:

— Ты мой лучший ученик, Вилли! Я присмотрю, чтобы у тебя все было хорошо!

Вилли поудобнее устроился в кресле, лететь оставалось около часа, жаль, нельзя курить, зато никто не запрещает жевать дурацкую никотиновую резинку, хотя это то же самое, что любить резиновую женщину.

Женщин вокруг было много, и Вилли с удовольствием смотрел по сторонам.

Если бы в свое время он не встретил Даниэля, то ничего бы этого не было.

И его скорее всего уже не было — получил бы по голове и давно был где-нибудь закопан.

Или сожжен, последнее предпочтительнее.

Огонь очищает, говорит Белый Тапир.

Вилли много слушал в последнюю встречу, а ему много рассказывали.

Еще там, в Барселоне, когда он, оставив смешного белого чудака у подъезда, поднялся к боссу и с гордостью сообщил, что нашел глаз, остается лишь его забрать.

Именно Даниэль придумал, как это сделать.

Белого было жалко, но Даниэль сказал: — Все они бесы, Вилли, наша задача — очистить от них мир!

Вилли опять повертел головой: самолет, полный бесов, летел в Стамбул, белые бесы, желтые бесы, один только он был здесь черным, хотя дело не в цвете кожи, нет, Даниэль так и говорил:

— Ты можешь быть любого цвета, Вилли, но ты не должен быть бесом!

Белый Тапир и должен возродиться для того, чтобы с земли исчезли бесы.

Богатые бесы, самодовольные бесы, обманывающие бесы, не любящие никого, кроме самих себя и не понимающие, что мир принадлежит не им.

Мир принадлежит Белому Тапиру, и, как только он сможет видеть, мир изменится!

Вот только доставить глаз — не его задача.

Даниэль взял это на себя.

Он поблагодарил Вилли, дал ему денег, купил билет в Стамбул, хотя и спросил:

— А зачем тебе туда надо, брат?

Вилли заулыбался.

Даниэль никогда еще не называл его так.

— Так зачем? — повторил Даниэль.

— Я хочу оттянуться, — ответил Вилли, — потусоваться и наораться вволю…

— Ты ребенок, Вилли, — нежно сказал ему Даниэль, — ты большой ребенок, мой брат Вилли!

И с этими словами он произвел его в звание «адепта Белого Тапира».

За «адептами» шли «бригадиры», потом — «магистр», которым был сам Даниэль.

Но что значит слово «адепт», Вилли не знал.

Он вообще предпочитал меньше знать и больше чувствовать, хотя временами любил полистать какой-нибудь журнальчик.

Можно даже «Playboy», пусть это и не для таких мужиков, как он.

Но в аэропорту он смог прикупить только «Playboy» и уже попялился на всех этих титькастых теток, каждую из которых с таким бы удовольствием трахнул.

Пусть и молоденькие, но все равно — тетки.

Жадные, наглые, злые, знающие цену своим дыркам.

Даниэль прав: одно слово — бесы!

Только вот убивать их не надо, те, кто хочет убивать, поступают неправильно.

Им просто надо объяснить, что когда проснется Белый Тапир, то всем станет лучше.

Белый Тапир научит всех любви.

И справедливости.

И что надо делиться.

Богатым — с бедными, бедным — с беднейшими.

И что белые не должны бояться черных, равно как желтых и коричневых.

Как все это удастся Белому Тапиру — Вилли не знал.

Он опять открыл журнал.

Соседка рядом проснулась и стала пялиться в окно.

Славная такая соседка, хорошо бы ей вставить.

Навряд ли ей когда-нибудь вставлял такой крутой черный чувак.

Вилли улыбнулся.

Мечтать не вредно, вредно не мечтать…

Он опять начал разглядывать картинки, а потом решил почитать.

Что-нибудь не очень большое, где не так мною незнакомых слов.

Но напоролся на текст с дурацким названием: «Если у тебя психоз».

Вилли с детства часто называли психом.

Хотя это они сами все психи, козлы недоделанные, пипетки тронутые!

Одно слово: бесы.

Из текста он мало что понял.

Но главное уяснил.

Оказывается, во всем виноваты такие особые хреновины в голове.

Автор называл их «эндозепинами».

Чем больше этих самых эндозепинов, тем ты психованнее.

Потому что хреновины эти вызывают чувство страха, отчаяния и даже развивают фобии.

Что такое «фобии», Вилли тоже не понял, но у соседки решил не спрашивать — она так сладко потягивалась в своем кресле со сна, что он просто нутром чувствовал, какое у нее гибкое и славное тело.

Чтобы ты не психовал, говорилось в статье, надо повышать в организме количество других хреновин — эндорфинов.

Чем их больше, тем тебе кайфовее.

А чтобы их было больше, лучше чаще трахаться.

Вилли подумал и решил, что автор прав на все сто и «Playboy» не такой уж дерьмовый журнал, каким он считал его раньше.

В нем есть и кое-что полезное, кроме фотографий титькастых теток.

Если ты чаще трахаешься, то ты веселее.

Можно, конечно, закидываться, смолить, колоться, от этого тоже вставляет.

Но потом бывает тяжелый отходняк, а от траханья — никогда.

Всегда только весело, а это значит, что увеличивается количество этих… Как их…

Вилли снова посмотрел на страницу.

Да, правильно.

Эндорфинов.

Наверное, бесы потому и бесы, что у них больше тех, других.

Отчего они и психуют, становятся злыми, раздражительными, у них проявляются чувства страха и отчаяния.

У Банана это тоже было.

Хорошо, что они не убили Банана, Вилли к нему привык.

Если Белый Тапир даст им еще разок увидеться, то Вилли извинится и скажет: — Так было надо, друг! У тебя было то, что тебе не принадлежало, и мы должны были это забрать. Но я ведь не сильно ударил тебя по шее, друг, сказал бы Вилли, да и укол поставил так нежно, как только мог…

Нога соседки внезапно прижалась к ноге Вилли.

Потом соседка ее убрала.

Последний раз, когда он вставлял в самолете, тоже началось с этого.

Тогда он летел в Таиланд, а это очень долго.

Много свободного времени.

Между прочим, Даниэль сейчас летит в Бангкок.

Он не говорил об этом, но Вилли умный, Вилли подсмотрел в билете.

На столе лежало два билета. Один для Вилли, на Стамбул.

Другой — для Даниэля.

Барселона — Бангкок.

И глаз летел с Даниэлем.

А это могло означать только одно: Белый Тапир где-то там.

Конечно, не в самом Бангкоке, намного дальше.

Вилли тогда ездил на Пхи-Пхи.

Такой островок в Андаманском море.

Его подрядили в очередной клуб, но рэп в тот раз не покатил.

Хотя островок ему понравился.

Вилли соскучился по рэпу, Вилли хочет толкать и гнать телеги.

Потому когда Даниэль задал вопрос:

— Скажи, куда ты хочешь, Вилли, я куплю тебе билет, ты этого заслужил! — он ответил:

— В Бодрум!

Такое славное местечко на западном побережье Турции.

Полуостров, где дышится легко.

Вилли оторвется, Вилли уйдет в штопор!

Вилли будет гнать рэп!

Чтобы было поменьше этих, как их там…

Он опять открыл журнал.

Да, правильно.

Эндозепинов.

У соседки их точно много, как убрала ногу, так больше и не придвигает.

Когда он летел в Таиланд, то все было по-другому.

Да и соседка была другой: миниатюрная крашеная блондинка, до плеча не доставала.

Она прижала ногу, тогда Вилли положил ей на колено руку.

Хотя у него не рука — большая черная лапа.

Лапища.

Он сжал коленку, потом погладил.

И понял, что девчонка готова.

Тогда он передвинул руку левее и положил между ног.

Она даже не пискнула, когда он полез ей в трусы.

Лишь села поудобнее и раздвинула ноги.

И Вилли нежно вбуравил в нее большой черный палец. Утопил его в узкой и мокрой кунке.

Тогда он еще не догадывался, что вокруг — бесы.

Может, просто был моложе.

Пусть не намного, но все равно — глупее.

Это сейчас он — адепт, а Даниэль просто так словами не бросается!

Эта соседка тоже ничего, грудь, правда, маловата. Какая грудь — сразу ясно. У этой же под блузкой торчит что-то малозаметное, наверное, одни соски…

Зато ноги длинные…

А еще у нее короткая стрижка и волосы окрашены в черный-пречерный цвет.

Он ничего не может с собой поделать, если женщины тоже бесы, то пусть.

У нее большой рот.

И очень пухлые губы.

Он хорошо знает, что делают такие губы.

Когда он летел в Таиланд, то рот соседки был маленьким, и она даже не смогла хорошенечко отсосать.

Пришлось поставить ее на унитаз и вставить.

Но вошел он тогда легко, пусть и не на всю глубину.

Кунка была мелковата.

Вилли чувствует, что возбужден, и смотрит на соседку.

Та отводит глаза и пялится в окно.

Им скоро на посадку, так что все бесполезно.

«Бесы, — думает Вилли, — бесы!»

А Даниэлю еще лететь и лететь.

С посадкой в Карачи.

«Много городов на свете!» — думает Вилли.

Но он знает, что Белый Тапир живет не в городе.

Ему нечего делать в городе, Белому Тапиру.

В городах душно и много дерьма.

Белый Тапир должен дышать свежим воздухом.

Пусть даже влажным и дождливым воздухом джунглей.

Вилли был в джунглях, в тот раз, в Таиланде.

Неужели Даниэль тоже едет туда, где болтается в море остров Пхи-Пхи?

Соседка неприятно склабится, Вилли видит, что у нее большие зубы.

Если он ей всунет, то она проглотит его всего.

Белым интереснее давать за щеку, чем черным.

Смешно смотреть, как черный болт ходит за белой щекой.

От белых по-другому пахнет, совсем по-другому.

Правда, черные чиксы пахнут смачнее.

Родные, вонючие, черные чиксы.

Если бы он знал, что у него будет такой стояк, то лучше бы закинулся.

Хотя он дал слово Даниэлю, что не будет жрать всякую гадость, а слово надо держать.

Соседка просит пропустить ее.

Говорит с акцентом.

Непонятно, откуда.

Бедненькая, захотела в туалет.

Интересно, что сейчас с тем белым парнем и увидит ли он его еще?

Вилли смотрит, как покачивается при ходьбе ее узкая задница.

Это плохо, что узкая, он предпочитает побольше.

Но зато у нее длинные ноги, иногда это очень удобно.

Бесы начинают просыпаться.

Ему бы тоже надо отлить, совсем скоро — Стамбул.

А от Стамбула еще пилить и пилить.

Двенадцать часов автобусом — он узнавал.

Если бы полетел чартером, то сел бы прямо там.

Но Даниэль сказал: никаких чартеров, полетим регулярным, так безопаснее, Вилли.

Он выбирается из кресла и топает к туалету.

Большое желание вломиться в кабинку к соседке но он ведь обещал Даниэлю быть осторожнее.

— Пока глаз не доставлен на остров, — сказал Даниэль, — мы должны соблюдать осторожность, Вилли!

Остров, все же Белый Тапир на острове…

Жаль, что Даниэль не взял его с собой.

Но он пообещал, что Вилли когда-нибудь сам увидит Белого Тапира, когда тот опять сможет видеть и они начнут войну против бесов.

Все кабинки заняты.

Вилли ждет.

Всем предлагают сесть обратно на место, они идут на посадку.

Вилли ждет.

Наконец, одна дверь открывается — тщедушный тип, усы щеточкой, красное лицо и здоровый нос.

Так и хочется зажать его между указательным и средним пальцами и сделать типу больно.

Вилли заходит в туалет и закрывается.

Ему становится хорошо, даже в этом есть удовольствие — отлить, когда уже невмоготу.

Этого типа он где-то видел, где-то и когда-то.

Хотя он видел уже столько всяких типов, что и не сосчитать.

И все они — бесы!

Даниэль прав, все они — бесы, и этот бесовский мир — дерьмо!

Его надо сделать лучше.

Приятно было бы пострелять, но Даниэль сказал:

— Никакой стрельбы, Вилли, нам поможет Белый Тапир!

А Вилли любит стрелять, только давно не приходилось. Пожалуй что с Брайтона.

Но можно и руками.

Вилли моет руки, вытирает бумажным полотенцем и выходит из туалета.

Чикса на месте, опять пялится в окно.

И зачем-то шевелит своим большим пухлым ртом.

Не повезло ему с соседкой, у нее на морде написано:

— Чего ты сидишь тут рядом, большой и черный?

Наверное, она чувствует, что он ее хочет.

И боится.

Они все его боятся.

И правильно делают.

А сам он боится только Даниэля.

Потому что Даниэль может все!

Даниэль знает, где Белый Тапир.

Сейчас Даниэль летит к Белому Тапиру и везет с собой глаз!

Глаз лежит в том же сосуде, но Даниэль добавил туда свежего дыма.

Чтобы глаз дольше сохранился живым, сказал он ему, иначе Белый Тапир нам не простит!

Вилли сидел и смотрел, как Даниэль это делает.

Надёл белый халат, натянул перчатки.

Достал специальными щипцами ампулу и сменил в сосуде раствор.

Снова закрепил в нем ампулу.

Туго завернул крышку и сказал:

— Ну все, можно ехать!

И начал запаковывать сосуд.

Зачем-то завернул его в полотенце, потом положил на самое дно большой дорожной сумки.

Застегнул молнию.

На глаза у Вилли навернулись слезы.

Такого с ним еще никогда не было — чтобы у него на глаза навернулись слезы.

Но он привык к мысли, что глаз — его собственность.

Пусть даже на время, но его.

Если бы сейчас напротив сидел не Даниэль, то Вилли убил бы того человека.

Но Даниэлю можно все. Вилли сдержался, слезы исчезли, как исчез и сосуд с глазом.

Самолет пошел на посадку.

Соседка вздохнула с облегчением.

Скоро она отмучается — черный бугай больше не будет сидеть рядом и пялиться на ее рот.

Он уже не хочет ее, он ее ненавидит.

Все зло от таких, зло и несправедливость.

Им надо, чтобы в мире не было Вилли.

Чтобы он никогда не рождался.

А если его угораздило родиться, то ему нельзя летать в одних с ними самолетах и ходить по одним улицам.

Есть одну еду и дышать одним воздухом.

Он для них — дерьмо!

Вилли кожей чувствует, как соседку корячит от неприязни к нему.

Ничего, подожди, скоро мы расстанемся.

И они действительно расстаются — на время.

Пока проходят паспортный контроль и бредут по зеленому коридору.

И теряют друг друга.

Но не на всегда.

А до того момента, пока Вилли не садится в автобус и не замечает бывшую соседку по самолету, сидящую в пятом кресле по левому ряду.

Та тоже замечает его и отводит глаза.

Вилли хмыкает и проходит дальше.

Смотрит на билет, его место по правой стороне, в седьмом ряду у окна.

Садится и понимает, что влип.

Ему не вытянуть ноги, они затекут, а ехать очень долго.

От Стамбула до Бодрума двенадцать часов.

Ровно половина суток.

Депрессия

Марго сидела впереди, не оборачиваясь, но Банан совершенно точно знал, что это она — такие же крашенные волосы, такой же запах. Он не задавался вопросом, откуда она взялась в автобусе, просто в кресле перед ним сидела Марго, а у окна — Вера.

Через проход — Ирина.

Позади — Жанна.

Впереди, сзади, слева, справа.

Справа, слева, сзади, впереди.

Он был обложен, взят в клещи, загнан и пойман.

Кого тут не хватало, так это сестры, но Банан был уверен — она тоже появится.

Они специально подстроили все так, чтобы у него не было выхода и он не смог убежать.

Внешне им до него не было дела, но они присматривали за ним, прислушивались к его сонному дыханию ждали пока он проснется. Тогда-то они и вспомнят, зачем сели в один с ним автобус, отправившийся ровно в 23 часа 50 минут по местному времени с центрального автовокзала города Анталии в город Бодрум. Семь часов в пути, через горы, по петляющему горному шоссе. То устремляющемуся вверх, то резко проваливающемуся вниз. Вот только на посадке он никого из них не приметил. Какие-то бельгийские студиозы, парочка местных турецких продвинутых с бритыми головами и пирсингом, английская дамочка сильно в возрасте и с большими бриллиантами в ушах, очередные вездесущие немцы, целая группа. Будто опять все возвращается, он снова в Испании, плывет на катере из Бланеса в Тоссу.

И все повторяется.

Это ощущение не покидало его весь день.

Он не просто попал в «уже было», двери открылись и сомкнулись за спиной, хорошо хоть, что сменили интерьер.

Было влажно, будто он опять в аэропорту Шарджи, хотя не так жарко, не за сорок, а под тридцать, но влажно и душно, и пот прошиб его, как и тогда, когда он только выпал из самолета в Эмиратах, еще не зная, что грузный, встретив его у выхода, повезет в отель-призрак, где пьяной ночью к нему впервые явится…

Кто?

Банан не хотел вспоминать. Он осмотрелся по сторонам и почувствовал, как к горлу подступает странный ком: не тошнота, а что-то более непонятное, какой-то животный непредсказуемый страх, солнце ласково поигрывало на глянцево-зеленых пальмовых листьях, опять пахло морем, над которым совсем недавно, минут двадцать назад, самолет сделал разворот, взревел и резко пошел на посадку, но интерьер комнаты был другим, да и сам он уже стал другим, вот только сейчас ему было страшно.

Он пересчитал оставшиеся деньги: двести пятьдесят долларов.

Точнее, двести в долларах, плюс пятьдесят уже обмененных на местные лиры, около семидесяти миллионов — он никогда не чувствовал себя таким богатым.

И загнанным.

Вновь оказавшимся в той же комнате, из которой сбежал, вот только некто поменял в ней мебель.

Билет на автобус обошелся ему в двадцать миллионов, плюс еще пятнадцать он отдал за такси, чтобы отвезло в какой-нибудь отель подешевле.

Таксист кивнул головой и ухмыльнулся.

Банан почувствовал, что рубашка стала мокрой.

Надо бы зайти в магазин и купить новую.

Эту — выбросить.

Пальмы по обочинам бульвара.

Бархатный сезон в разгаре.

Еще хорошо бы прикупить новые джинсы, если не хватит лир, можно доплатить долларами.

А в отеле принять душ и поспать.

Марго не оборачивается, а вот Ирина смотрит на него, будто хочет что-то сказать.

Таксист весело ведет старенький «мерседес», сворачивает с одного бульвара на другой, потом опять сворачивает, и они выруливают на набережную.

Банан видит море, оно далеко внизу, тихое, спокойное сегодня, все то же Средиземное, но совсем другое.

Ощущение знакомой комнаты не проходит.

Четырехэтажный отель, построенный в невнятном месте.

Ладно, что название другое, не «Пиратская бухта», а «Полковничья бухта»… The murad bay, вроде бы «мюрад» — это полковник…

Точно не знает, но в подобном отеле он уже был.

Ему пришлось разменять еще пятьдесят долларов, расплачиваясь на рецепции.

Номер на третьем этаже, в отеле опять — никого.

Рубашка мокрая, хоть выжимай.

Банан выходит на улицу, на набережной ни одного магазина, лишь ресторанчики.

А магазин вон там, в глубине квартала.

Абсолютно пустого, только рыжеватая собака, изнывающая от душной и влажной жары.

Даже не магазин — затрапезная лавчонка с сонным хозяином.

Тот просыпается и подозрительно смотрит на Банана.

По-английски не понимает ни слова, тогда Максим тыкает пальцем, ему протягивают светлую рубашку с короткими рукавами, голубые джинсы и показывают в дальний закуток лавки: там примерочная.

Закуток меньше метра.

Выщербленное зеркало в старой деревянной раме.

Банан смотрит на себя и решает, что рубашка и джинсы подойдут.

Главное — не дорого.

Все остальное — суета.

Марго внезапно оборачивается и скалит зубы.

Шипит, как змея.

Банан боится открыть глаза. С открытыми глазами станет еще хуже.

Ему еще не было так страшно.

Если это и депрессия, то на химическом уровне.

Он ничего не может с собой поделать, ему хочется умереть прямо сейчас, здесь, в автобусе, переваливающем через очередной хребет, — уши вновь заложило, он больше ничего не слышит.

Даже шипения Марго.

И того, что говорит Ирина.

Они собрались здесь — понятно зачем.

Предъявят ему счет, пусть он ни в чем и не виноват.

Скоро придет сестра, она объяснит, что дело в другом.

Когда-то давно у него был друг, но он исчез.

Друг был ее возлюбленным.

Бывает возраст, когда любовников называют возлюбленными.

Возлюбленный исчез, друг должен его найти.

Или возродить.

Для ее же счастья, но как это объяснить?

В номере нет ванны, лишь душевая кабинка.

В том номере ванна была.

Хотя это тоже — отель-призрак.

Тот был призраком, и этот — призрак.

Банан боится призраков, сейчас он может в этом признаться.

Палтус стал призраком много лет назад.

И постоянно гонится за ним — как «Летучий голландец».

Ничего не бывает просто так — Банан это давно понял.

Сны тоже не бывают просто так.

Максим выходит из отеля, ему надо поесть, ресторан в отеле закрыт, откроется к ужину.

Непонятное это место — «Полковничья бухта».

На рецепции что-то промямлили о sea food, морепродукты в ресторане за углом.

Но ему не хочется морепродуктов, ни креветок, ни моллюсков, ни осьминогов, ничего подобного.

Ему хочется съесть кусок мяса, и главное: чтобы не очень дорого.

Один ресторанчик за другим, и все пусты.

Депрессивное место, новая рубашка становится такой же мокрой, как и выброшенная.

Сегодня ему не нравится Восток, но он здесь не по своему желанию.

Он уже давно ничего не делает по своему желанию, просто — так получается.

— Так получается! — говорит Максим Ирине.

Та отворачивается и смотрит в окно.

За окном ночь.

По проходу между кресел идет стюард с салфетками и лимонным одеколоном: будет протирать желающим руки.

Это приятно, когда тебе протирают руки лимонным одеколоном.

Банан останавливается у очередного ресторана, из открытых окон доносится западная музыка.

Какой-то старый рок-н-ролл. Очень старый. Чуть ли не Пресли.

Все правильно, Элвис Пресли, «Hound dog». Он заходит — так же пусто, как и везде. Хозяин читает за столиком газету. Похож на грузного из Эмиратов: такой же большой и с длинными волосами, забранными в косу. Но совсем седой.

Хозяин отрывается от газеты и что-то говорит Банану.

— Only english! — отвечает тот. Хозяин переходит на английский.

Максим садится за столик у окна и читает меню. Выбирает стейк и заказывает пиво. Потом передумывает, заменяет пиво на кофе. Спиртного не хочется, станет еще хуже, даже от пива.

На стенах, кроме портрета Ататюрка, фотографии рок-звезд.

От Пресли и Beatles до тех, кого Банан не знает. Звезды турецкого рока. Рок-н-ролльный ресторан.

Хозяин улыбается и говорит, что любит эту музыку, по уик-эндам у него тут даже группы играют. Депрессия не проходит, но смягчается. Приносят стейк.

— Enjoy your food! — говорит седоволосый хозяин. Банан кивает, сейчас он станет наслаждаться едой и станет легче. От еды всегда становится легче, как и от секса. А вот от выпивки — нет.

— Легче становится от музыки, — говорит хозяин, — хотите, поставлю Beatles?

Банан отрезает кусочек стейка.

I am he as you are he as you are me and we are all together….

Стейк не лезет в горло.

С этого все и начиналось, в другом месте и другом отеле, пару месяцев назад.

Или три?

Сбился со счета, потерял ощущение времени… Я — это он, как ты — это он, как ты — это я, и все мы — единое целое… — Что за песня? — спрашивает Банан хозяина.

Тот наливает себе кофе и садится напротив.

«I'm the Walrus»[4],— говорит хозяин.

— Про что она? — продолжает допрашивать его Банан.

Хозяин улыбается и отпивает кофе.

Банан хвалит стейк, сестра никак не может появиться в автобусе, а ведь лишь она может его спасти.

— Так про что? — продолжает Банан.

— Про то, что мы все — пришельцы! — внезапно отвечает хозяин и низко склоняется над столом.

Он начинает говорить тихо-тихо, почти шепотом: — Они сами были пришельцами, я это точно знаю…

— Кто — они? — спрашивает Банан.

— Beatles! — отвечает хозяин и заговорщически подмигивает.

А потом продолжает:

— В них вселился космический разум!

Банан доедает стейк.

Хозяин абсолютно безумен, но про себя он может сказать то же самое.

Если спокойно сидит здесь и слушает всю эту белиберду.

Но ведь именно подобная белиберда и привела к тому, что его жизнь изменилась.

Вначале он встретил Адамастора.

А потом начал искать сперму Палтуса.

И нашел.

Затем у него украли ампулу.

С маркировкой ZZX 222.

— У меня украли ампулу! — говорит хозяину Банан.

Хозяин смотрит понимающими глазами, а потом предлагает повнимательнее вслушаться в песню.

Как раз звучит строчка Не кажется ли вам, что джокер смеется над вами?

Don't you thing the joker laughs at you?

— Ты все понял? — спрашивает хозяин и внезапно предлагает мороженое за счет заведения.

Банан благодарит за мороженое и думает, к чему смеется джокер.

И кто он, в конце концов, такой?

— У них в песнях есть все! — говорит хозяин, — это как Библия…

— То есть, я найду ампулу? — спрашивает Банан.

— Убежден! — говорит хозяин и начинает петь вместе с Beatles:

I am the eggman, they are the eggmen.

I am the walrus,

Goo goo g'joob…

— Гу гу г'джуб гу гу г'джуб! — вторит ему Банан.

— Главное: не раскисать! — говорит хозяин. — Не найдешь в одном месте — ищи в другом… В том месте, куда ты едешь, ты ничего не найдешь!

— А куда я еду? — спрашивает Банан.

— Ты ведь мне сам сказал, — отвечает седоволосый, — в Бодрум…

Банан думает и понимает, что ничего подобного не говорил.

Но стейк был вкусным, плохие люди не могут готовить такую вкусную еду.

Просто — ему везет на сумасшедших, видимо, он сам такой.

— Пора начинать! — говорит Ирина.

Марго улыбается и достает из-под сиденья плеть.

Вера крепко прижимает левое запястье Банана, Жанна бережно сжимает пальцами его шею.

А сестры все нет, и его уже ничто не спасет.

— Я — человек-яйцо! — кричит им Банан. — Оставьте меня в покое!

— Еще кофе? — спрашивает хозяин.

— Воды, — говорит Банан, — просто холодной воды!

Появляется холодная вода в высоком, запотелом стакане.

Страх отошел, забился в дальний уголок мозга.

— Слушай Beatles, — произносит хозяин, — тогда ты найдешь свою ампулу.

«Не найду!»— печально думает Банан.

Автобус останавливается. Последняя остановка перед Бодрумом.

Максим открывает глаза и выбирается из кресла.

Светает. Почти все пассажиры спят.

Английская дама с бриллиантами в ушах даже похрапывает, а вот турецкие продвинутые молодые люди выходят вместе с ним из автобуса.

Холодно, рубашка не согревает — сильный ветер дует со стороны гор.

Банан идет в туалет — он платный.

Ноги затекли и побаливают.

Небо светлеет, но еще заметны точки звезд.

И полная луна, огромная, красная, зловещая, как вчерашняя депрессия.

Или еще сегодняшняя?

Если он выбрался из комнаты, то она должна пройти. Если он все еще там, то депрессия просто спит, но тогда с минуты на минуту проснется.

И зашипит голосом Марго.

Банан оглядывается по сторонам: турецкие молодые люди курят у передней двери автобуса, шофер пьет чай, стюард бегом возвращается со стороны туалета.

«Вчера был странный день, — думает Банан, — хотя стейк на самом деле был очень вкусным!»

Когда он уже расплатился и выходил из ресторана, то хозяин сказал ему вдогонку:

— Take care!

— Береги себя!

Хотя это может значить — берегись!

Так береги себя или берегись?

Шофер позвал всех обратно в автобус, Банан плюхнулся на свое место.

Английская дама напротив все так же похрапывала.

Он устроился поудобнее и попытался уснуть, но сна больше не было.

Автобус катил под гору, слава богу, ни Марго, ни Ирины, ни Веры, ни Жанны.

Сон, чуть было не перешедший в кошмар, хотя вчера он ничего не пил.

Внезапно появилось солнце и осветило скуластые, невнятного цвета горы.

Чем оно становилось ярче, тем горы все больше обретали конкретный цвет: они были коричневатыми, с редкими клочками зелени.

Автобус резко тормознул, а потом покатил вниз.

И Банан увидел море.

Оно было справа, выплыло из-за головы спящей англичанки.

Дорога подошла совсем близко к обрыву. Кроме сероватой, будто окутанной легким туманом воды, за окном ничего не было.

Но туман начал рассеиваться, и море постепенно стало окрашиваться голубовато-жемчужным цветом, то самое Эгейское море, на котором он уже побывал в этом году.

Только в другой жизни.

Банан это отчетливо понимал.

Депрессия то ли еще не смогла проснуться, то ли решила не просыпаться вовсе.

Дорога пошла под резким углом вниз, лучи восходящего солнца проникали сквозь толщу воды, и хорошо стали видны освещенные ими рыбные садки — один, второй, третий, четкие темные квадраты, расположенные на желтоватом призрачном дне.

А потом Банан увидел невысокие белые дома.

Автобус, сбросив скорость, начал петлять по улочкам, то опять вверх, то вниз, пока не вырулил, наконец, к автовокзалу, и не остановился рядом с такими же экспрессами, пустыми и одинокими в этот ранний час.

— Бодрум! — сказал в микрофон водитель.

Потом подумал и зачем-то добавил:

— Галикарнас!

Галикарнас

Кролик ел вареную кукурузу, смешной карликовый кролик с длинными темными ушками.

Сам он был белым, вот только поверх шкурки будто специально нарисовали аккуратные темные пятна.

Банан шел по бодрумской набережной. Его бодрило, его галикарнасило, пьяно покачивало, пусть и был он абсолютно трезв, — просто в воздухе кто-то распылил веселящий газ.

Впервые Максим ощутил это с самого утра, еще на bus station, когда выпал вслед за англичанкой из автобуса, и ему вдруг ударило в голову: появилась необыкновенная легкость, произошел небывалый выброс адреналина, пришло предчувствие чего-то, что Должно произойти с ним в ближайшие дни в месте, от самого названия которого веяло бодростью.

Город Бодрум.

Хотя водитель был прав, кому Бодрум, а кому Галикарнас, по крайней мере, когда Александр Македонский, он же Великий, ровнял это место с землей то делал он это не в Бодруме.

И точно так же не в Бодруме правила некогда Артемизия I, при наследнике которой, тиране Лигдаммде, местный уроженец по имени Геродот, тот самый, которого впоследствии назвали «отцом истории», был вынужден бежать из своего родного Галикарнаса, даже не подозревая, что столетия спустя овдовевший царь Мавсол, супруг почившей Артемизии II, велит построить здесь одно из семи чудес света, по именованное его современниками «мавзолеем», раз валины которого будут видны даже после того, как Александр прикажет в 333 году до нашей эры сровнять этот город с землей.

А еще века спустя осевшие здесь рыцари-иоанниты выстроят на развалинах мавзолея крепость и нарекут ее именем Святого Петра. Темно-серая, угрюмо возвышающаяся над жемчужно-зеленой бодрумской бухтой и делящая ее пополам.

С невысоких холмов сбегают вниз белые невысокие дома, как слева, так и справа от крепости покачиваются яхты и яхточки, да еще бесшабашно пахнет морем. А ближе к линии горизонта хорошо различимы в дымке тумана сероватые глыбы островов, один из которых называется Кос. Территориально он принадлежит другой стране: греческий остров Кос, где тоже есть крепость иоаннитов, но кроме нее еще и Асклепион, древнее святилище, посвященное уроженцу острова, знаменитому врачу Гиппократу, заодно — наверное, экономии ради, — богу Аполлону судя по всему, некогда и распылившему над всеми окрестными островами и прибрежной частью материка веселящий газ.

Банан ничего не ведал об Аполлоне, Геродоте и Гиппократе. Прямо со станции он позвонил по выданному Жанной номеру, выслушал бойкие указания о том, как лучше добраться до яхты, где со своим гражданским мужем-турком в летний сезон обитала подруга его случайной испанской знакомой, заплатил за разговор и пошел вниз от bus station, чувствуя, как с каждой минутой нарастает лихорадящая волна веселья, сумасшедшая энергия пропитывает тело и от депрессии не остается и следа, пусть даже видимых причин для этого нет.

И невидимых — тоже.

Нет никаких причин для веселья, разве что узкие улочки и узкие проемы окон, ажурные арки, за которыми проглядывает уже не серовато-жемчужное, а голубое, как в детских снах, море, и идут мимо веселые люди с улыбающимися глазами. Никто из них не носит респираторов и противогазов, никто не боится веселящего газа — Банан еще раз делает полный вдох легкими. Он забыл, куда идти, но тут все просто — главное, найти набережную, а там крепость Святого Петра, яхты слева, яхты справа, ему надо в левую часть, особые приметы: коричневая корма, на которой должно быть написано «Paradise».

Суденышко под названием «Рай».

Он спускается к набережной, еще нет девяти, но солнце уже отчаянно пригревает, днем, наверное станет совсем жарко.

Отчетливо видна крепость, скорее серовато-белая, чем темно-серая. А может, это на каменных стенах так причудливо играют солнечные блики? Банан сворачивает влево, огибает часть стены и выходит к морю. Яхт на самом деле множество, и большая часть — с коричневой кормой, да почти у всех и корпус коричневый, только вот мачты более светлого дерева, или же так окрашены — под цвет свежеструганной сосны.

«Mirabella», «Metem», «Murad» (целый ряд на букву «m»), затем сразу начинается «а» — «Afrodita», «Ambrosia», «Ambassador», Банан ищет обещанный «Рай», но никак не может найти. Одни яхточки отходят от берега и направляются к островам, другие просто фланируют параллельно набережной. Солнце становится заметно выше, вода вспыхивает серебром, и очередная доза адреналина оказывается в крови у Банана. Он снова вдыхает воздух распахнувшимися легкими, голова опять идет кругом, еще немного — и он свалится здесь же, на набережной, упадет рядом с божественной эгейской волной, вот тогда мозг и начнет засыпать под ее тихий шелест, не выдержав этого безумного напора энергии, готовой вначале поглотить его, а уже потом — раздавить…

Корма «Рая» возникает внезапно.

Банан видит толстушку, снимающую белье с веревки.

— Эй! — кричит Максим, — это вы — Лариса?

Толстушка смотрит на Банана и машет ему рукой.

Он осторожно ступает на узенький трап и вот уже спрыгивает на корму.

У Ларисы, как и положено толстушке, смешливые глаза.

— Мне Жанна звонила, — говорит, протягивая ему руку, — ничего, перекантуетесь у нас сколько надо!

Банан пожимает руку и только кивает.

Он ничего не знает: ни сколько ему надо, ни что он здесь будет делать.

Но на всякий случай говорит:

— Три дня!

А потом добавляет: — Может, четыре!

— Да хоть неделю! — говорит толстушка, а потом объясняет, что на самом деле жить на яхте не очень удобно, спать ему придется на маленьком диванчике, хотя он может это делать и на палубе, но ночи уже холодные, а в пользовании туалетом здесь есть своя специфика, сейчас она покажет…

Она показывает, Банан кивает головой: все понял. Это помпа, типа насоса, ее качаешь, вода поступает куда надо. И все смывает. А не качаешь — не смывает.

Толстушке пора на работу, возить туристов.

Муж приедет вечером, тогда и познакомятся.

Город маленький, он тут быстро все найдет.

Днем жарко, но уже не так, как летом.

Вода еще теплая, но в Средиземном море теплее.

Если он захочет есть, то на берегу прорва ресторанчиков.

Она так и говорит: «прорва».

А деньги менять лучше в банке, там курс выше.

Лучше все равно расплачиваться лирами.

Но она может поменять и сама.

Банан меняет еще пятьдесят долларов, после дороги у него почти ничего не осталось.

— Купаться можешь прямо с яхты, — говорит Лариса, — только смотри, чтобы никто не придавил!

Банан кивает.

На самом деле ему очень хочется в воду: надо причаститься, вновь ощутить себя живым.

Когда ты в море, то ты — живой.

В Испании он так и не зашел в море, наверное, поэтому и получил по шее.

А еще укол в руку.

И остался без ампулы.

Сволочь Вилли!

Где тут его искать?

Солнце все выше, вода искрится сильнее.

Банан садится на палубу и чувствует, как ему хорошо.

Ему давно уже не было так хорошо, наверное, с тех пор, как он в последний раз был дома.

Но больше у него его нет.

Теперь он бездомен, даже паспорт ненастоящий.

Банан достает паспорт и смотрит на фотографию.

«Синьор Рикардо Фуэнтес».

Wanted!

Разыскивается некто синьор Рикардо Фуэнтес, известный также под кличками «Максим» и «Банан», особо опасный преступник, похитивший стратегически важный объект, ампулу под индексом ZZX 222 со спермой некоего Палтуса, представляющую судя по всему, особый интерес.

Вот только для кого?

Банан встает с палубы и спускается внутрь яхты.

Ему хочется кофе. Лариса сказала — захочешь кофе или чая, посмотри внизу.

На яхте должен быть камбуз, но это — на настоящей.

А «Рай» — прогулочная лодка с мачтой и мотором.

Есть ли здесь камбуз — неизвестно.

Хотя кофе есть, как есть и газовая плитка. Работающая от баллона.

Банан варит кофе и опять поднимается на палубу.

Удивительно, но совсем не хочется есть, разве что припрет потом, когда он выпьет кофе и поплавает.

Он уже раздет — сделал это сразу, как ушла Лариса.

Варил кофе в одних плавках и сейчас пьет кофе в одних плавках.

На самом деле wanted не он.

Некто Вилли, он же МС Адамастор.

Еще более опасный преступник, паспорт выдан на имя коста-риканского гражданина Исидро Тамайо.

Похитил ампулу с маркировкой ZZX 222 у уже известного Банана.

Что-то говорил при этом о глазе бога.

Глаз бога, зачем он ему?

Банан ставит чашку на палубу, подходит к бортику и смотрит в воду.

Она прозрачна, видно, как глубоко.

На дне заметны темные камешки, между которыми быстрыми тенями мелькают редкие серебристые рыбки.

Банан делает вдох, затем выдох, потом опять вдох, вновь следует выдох.

И прыгает в воду.

Ныряет до дна, переворачивается, резко отталкивается ногами и всплывает.

Отфыркивается и плывет.

Прочь от яхты, в сторону открытого моря, по направлению к острову Кос.

Вначале вода кажется холодной, но с каждым гребком становится все теплее.

И опять этот веселящий газ.

Жаль, что далеко не уплывешь — лодки, катера, яхты, действительно, может прижать.

Максим разворачивается и плывет обратно.

Белые дома сбегают к воде, белые дома плывут навстречу.

Вон там, слева, клуб «Галикарнас».

Вилли может быть там со своими дурацкими телегами.

А может и в любом другом клубе, здесь их множество.

Или в местечке рядом, Гюмбете, там еще больше.

Надо пойти в город, поесть и посмотреть афиши.

И взять какую-нибудь местную газету, здесь ведь должны быть газеты…

Банан подплывает к борту, хватается за леер и поднимается на палубу.

Обсыхает и чувствует, что хочет спать.

Море убаюкало, успокоило, выгнало адреналин.

Ложится под тент и мгновенно засыпает.

Даже не проваливается в сон — просто закрывает глаза и отрубается.

А когда снова открывает их, то уже смеркается.

Ларисы все еще нет, как нет и ее турка.

Самое время пойти и поесть.

Максим одевается, закрывает каюту, прячет ключ в указанном месте и сходит на берег.

Корма «Рая» теряется в сумерках, на набережной загораются фонари.

Банан ныряет в какую-то арку и вновь выходит на набережную. Непрерывная вереница ресторанчиков и кафе, хорошо, что цены выставлены прямо на улице.

Выбирает, где подешевле, за столиком сидит один, возле соседнего официант веселит посетителей — мужчину средних лет с дочерью и пару, он тоже средних лет, она — помладше, официант показывает им забавный трюк с рюмкой.

На столике перед ними — газета.

У Банана дрожат руки: газета ему необходима, но как бы ее взять?

Официант шкурой чувствует, что один из клиентов нервничает.

Быстро заканчивает трюк, облитая водой девочка-подросток радостно смеется, ей вторят остальные.

Официант раскланивается и исчезает, а появляется уже с подносом, на котором заказанная Бананом еда.

— So funny! — говорит Банан.

— Очень смешно! — соглашается официант и ставит перед ним тарелку с барабулькой, которую местные называют странным именем «барбунька».

И бутылку белого вина.

— Newspaper! — говорит Банан, глазами показывая на все еще смеющуюся компанию.

— Just a moment! — предлагает подождать ему официант и опять растворяется в совсем уже черной бодрумской ночи, а когда появляется, то в руках у него обещанная газета.

Называется «Aegean sea» — «Эгейское море».

Банан ест жирную барбуньку и запивает легким вином.

С моря дует ветер, полная луна выползла на самую середину неба.

Нужное объявление на седьмой странице, предпоследней, в самом низу.

«Nightmare party! МС Adamastor and his terrible rap! The special guest of Bodrum rap-festival. The Halikarnas club. Only one night!»

«Вечеринка кошмаров! МС Адамастор и его устрашающий рэп! Специальный гость Бодрумского рэп-фестиваля. Клуб Таликарнас». Только одна ночь!»

И дата.

Завтрашнее число.

Банан склабится.

В кровь опять поступает адреналин.

Веселящаяся компания расплатилась и ушла.

Он тоже расплачивается, и с тоской думает, как мало лир и долларов у него осталось.

Хорошо бы найти Вилли здесь.

Найти и отобрать ампулу.

Об остальном можно будет думать потом, решать проблемы надо по мере их поступления — так однажды сказал ему грузный.

Но если что-то случится и встречи не произойдет…

Или Вилли окажется хитрее…

То, что он сильнее, Банан уже знает. Здоровенный черный чувак. Громила.

Банан опять выходит на набережную и идет по направлению к «Раю».

Смешной карликовый кролик с длинными темными ушками ест вареную кукурузу, которую продает такой же веселый, как и недавний официант, очередной местный турок в белой рубашке и черных брюках.

Кролик ест кукурузу аккуратно, держа початок передними лапками.

Ветер с моря усиливается, луна занимает уже половину неба.

Возле продавца кукурузы кучкуется народ. Курящий сигару толстяк в шортах. Его спутница в длинной белой юбке. Мамаша с двумя детьми.

Тут же и папаша, с незажженной сигаретой в руке. И тощая девица с плоской грудью и короткими черными волосами, явно крашенными.

Большим пухлым ртом и злыми холодными глазами.

Она наклоняется поближе к кролику. Банан смотрит на плотно обтянутые джинсами ягодицы. Не выдерживает и легонько гладит рукой, И тут в него будто ударяет молния — женщина оборачивается, в глазах ненависть.

— Excuse me! — говорит Банан и добавляет: — But you so beauty!

— He понимаю! — отвечает та по-русски.

Банан облегченно вздыхает и по-русски повторяет только что сказанную фразу:

— Извините! — говорит он — Но вы такая красавица!

Ненависть исчезла, зато появилась растерянность.

Кролик перестал есть кукурузу и начал умывать мордочку, как кошка.

— Смешной! — говорит Банан.

— Вы здесь давно?

— С сегодняшнего утра! — нейтральным голосом отвечает Банан, чувствуя, как запах желания, исходящий от худой особы, становится нестерпимым.

— Марина! — говорит та и кокетливо протягивает руку.

Он называет свое имя.

— Вы в каком отеле остановились? — спрашивает она.

— Я не в отеле, — говорит Банан, — я у знакомых. На яхте…

— И я не в отеле, — говорит Марина, — в апартаментах, так дешевле…

— Хочешь где-нибудь посидеть? — спрашивает Банан, машинально проверяя, в кармане ли оставшиеся деньги.

Та кивает головой.

Они оставляют в покое принявшегося за следующий початок кролика и идут к ближайшему бару.

«Если я не найду завтра Вилли, — думает Банан, — то мне кранты…»

Бар называется «Moonlight driver», стойка прямо под навесом на улице. Банан помог Марине взобраться на табурет и почувствовал, что его ладони стали потными.

— Что будешь пить? — спросил он.

— Немного виски! — расслабленно ответила она и достала из сумочки сигарету.

Где-то в небе, совсем рядом с улыбающимся шаром полной луны, открылись дополнительные отверстия, и очередная порция веселящего газа хлынула на город Бодрум, некогда Галикарнас.

Перед ними поставили два стакана с виски. Банан рассчитался и подумал, что ничего не бывает просто так, видимо, это тоже входит в неведомые планы того, кто все затеял.

За стойкой на стене висела афиша, напоминающая о nightmare party МС Адамастора.

По крайней мере, ему будет с кем туда пойти!

Марина

Она всегда хотела уехать и почти никогда никуда не уезжала.

Не потому, что не могла — боялась, как и всего в жизни. Хотя будучи Скорпионом по гороскопу, внешне вела себя совсем иначе — смело, нахраписто, временами развязно и вызывающе: лишь бы никто не заподозрил ее в том, что она боится.

Родителей, мужчин, начальников — когда в ее жизни появились начальники — и даже подруг.

А чтобы меньше бояться, она вывела для себя особый жизненный закон, по которому всё в этом мире есть просто сделка.

Родителям хотелось, чтобы она была достойной дочерью, — она, насколько это получалось, и была такой, даже когда ей исполнилось двадцать, затем двадцать пять, она продолжала быть примерной девочкой, но это стоило родителям ежемесячных пожертвований, а когда они не поступали, то она просто переставала им звонить.

Что касается мужчин и начальников, то эти два понятия в ее жизни стоило объединить, она спала со всеми мужчинами, которые были ее начальниками, а значит, что и со всеми начальниками, которые были мужчинами.

Женщин она боялась еще больше, потому что на самом деле ее тянуло именно к ним, может, из-за того, что была она не просто стройной, а худой, с маленькой грудью и еле заметными сосками, да и между ног у нее было не так уж чтобы совсем просторно, и каждый второй самец — а все мужчины однозначно самцы — делал ей больно, пусть даже потом на смену боли приходила вначале та теплая, а затем и обжигающая волна, лучше которой временами она ничего не могла представить.

И на какое-то время это мирило ее с собой.

Но только — на какое-то время, пока она опять не начинала думать, что всем надо от нее лишь одного: обидеть, унизить, попользоваться, заплатив при этом как можно меньше.

Последний начальник попользовался ею дома, потом взял с собой на очередные переговоры в Барселону, а там внезапно решил расплатиться с ней на всю последующую жизнь. Купил билет на самолет, заказал место в автобусе, оплатил проживание в Бод-Руме, и даже сделал так, что на месте ее ожидал еще один билет — уже домой.

Но все это с условием — больше она его никогда не увидит.

Хотя положенные за внезапное увольнение деньги он ей тоже выплатил, наличными, в Барселоне.

Сказочная отчасти история, если бы только этом все закончилось.

Она не могла даже выплакаться как следует — последний вечер они провели в ресторане, потом была последняя ночь, она напилась и утром не могла вспомнить, что он с ней делал, но болели все отверстия, и она подумала, что, может быть, и хорошо, раз все происходит именно так.

Вот только поплакать все равно надо.

Лучше уже в самолете.

Только в самолете ее соседом оказался здоровенный черный, и она весь полет дрожала от непонятного страха — от него пахло чем-то совершенно незнакомым, беспробудно чужим, хотелось залезть под кресло, свернуться там малюсеньким комочком, чтобы лишний раз не попадаться ему на глаза.

Так что она не смогла выплакаться, как не сделала этого и в автобусе — дурная шутка, но сосед по самолету тоже оказался в нем и даже подмигнул, тихо насвистывая туповато-ритмичный мотивчик.

Внезапно ее заинтересовал большой перстень па безымянном пальце черной руки.

Если что Марина и любила всерьез в этой жизни, то, перстни, и не потому, что сходила от украшений с ума.

Пусть она и боялась всего, но, будучи Скорпионом, действительно обладала часто невнятной, порою обескураживающей, иногда доставляющей неприятности, а временами дающей иллюзорное подобие власти силой.

Да и книги любила читать исключительно о силе.

Худющая секретарша с малюсенькой грудью, скуластым личиком и востреньким, задранным кверху носиком.

Смешная темноглазая мышка.

И эти большие черные глаза вроде бы притягивали силу, а временами даже излучали ее.

Так что увидев перстень на безымянном пальце, она поняла, что этот парень — не просто гора мускулов, обтянутых черной кожей.

Он из посвященных, намного более посвященных, а это — шанс.

Пристроиться, присосаться, незаметно вползти под кожу.

Попробовать иной крови, и от этого измениться самой.

Подобного нельзя с начальниками, как и со всеми прочими похожими мужчинами — у них нет силы, лишь похоть распаленной плоти.

А силе нужна сила, тогда пропадает страх.

Марина почувствовала дрожь, черный спокойно спал в своем кресле, но дрожь не проходила, ее лихорадило, как бывает, когда поднимается температура.

Тогда она закрыла глаза и попыталась вползти черному в голову.

Но черный был сильнее, и ее не впустили.

Дверь захлопнулась, больно прищемив палец, — тоже безымянный и тоже на правой руке.

Вот тут Марина заплакала.

Беззвучно, чтобы никто из соседей не видел, ни красномордый носатый мужик с усами, ни пожилая дама, ни юный красавчик, сидящий рядом.

Никто!

Наконец-то она плакала, слезы вымывали из нее страх, отчаяние, всю томительную, годами накапливающуюся пустоту. Да так и уснула — в ожидании, когда в голове черного приоткроется дверь и она проскользнет туда.

И дождалась, но уже когда, измученная долгой дорогой, оказалась в тех самых апартаментах, что снял ей на неделю ставший бывшим начальник, — две комнаты с кухней и ванной, во дворе небольшой бассейн, упирающийся в живую ограду: юные кипарисы перемежаются с узловатыми низкорослыми соснами, за которыми ряд таких же низкорослых и отчаянно чуждо выглядящих пальм.

Она бросила вещи, прошла в спальню, ничком легла на кровать, вот тогда дверь и открылась. А за ней вкрадчивой, холоднокожей ящерицей уже ждал ее черный, скаля белющие зубы.

Он был голым и лоснящимся, когда же Марина увидела, что у него между ног, то ее затрясло.

Но тот велел не бояться, сказав, что не тронет — никогда не любил худых.

И вновь стал что-то насвистывать, а она смотрела на него и думала, где он скрывает силу.

А потом вдруг стало холодно, и она почувствовала, что черный чего-то боится.

Не всего, не как она, но в нем тоже есть страх, как есть он у всех в этом мире.

Она не рискнула спросить, что так напугало его, просто попыталась увидеть, и это удалось: смутно, через маркую пелену, застилающую глаза.

Черный боялся человека, которому сделал больно.

Он жалел его и больше всего страшился увидеть вновь — ящерицы стыда сновали по телу черного, темно-зеленые, пурпурно-черные, белые с голубыми крапинками.

Поэтому и сам вначале притворился ящерицей.

Марина принялась снимать пресмыкающихся, но они цеплялись коготками за лоснящуюся кожу и громко шипели, высовывая длинные тонюсенькие язычки.

И тогда она поняла, что надо сделать.

Разбиться в лепешку, но найти того человека: он должен быть здесь, бродит, скорее всего, по близлежащим улицам.

Она найдет и избавит черного от страха.

Получит часть его силы и перестанет бояться.

Страх на страх, сила на силу, вдвоем они одолеют все.

Станут властителями мира.

Она тихо прикрыла дверь, сходила в ванную, потом переоделась.

Когда надо, можно побыть приманкой.

Накрасить глаза и губы, прежде всего — губы, пухлые и большие, для приманки в самый раз.

Надеть тесные джинсы — пусть видят, какая у нее попа.

И такую же тесную маечку, чтобы выпячивала соски.

Не забыть темные очки — солнце еще высоко, будет слепить глаза.

И выйти из дома, пройти мимо бассейна, зачем-то улыбнувшись юным кипарисам, низкорослым соснам и пальмам, томно качающим листьями.

Она не впервые работает приманкой, вот только раньше добыча бывала не столь велика.

Главное — набраться терпения, охота может оказаться долгой.

Час… второй…

Приходится перекусить и выпить стакан вина.

И снова — на охоту.

Все время надо помнить лицо, а ведь она видела его мельком, через пелену, застилающую глаза….

Мужчина лет тридцати, с короткой стрижкой… И очень красивые плечи… Хотя это не примета, вон идет с красивыми, и вон, но все это явно не то.

То появляется случайно, даже не появляется: спи ной чувствует добычу.

Стемнело, гудят от усталости ноги, увидела смешного маленького кролика и решила внимательно рас смотреть.

Ушки черненькие и черные пятнышки по тельцу — ящерицы были противнее, этот просто симпатюля!

Наклонилась над ним, тут и произошло.

Кто-то стоял сзади и смотрел, не отводя глаз.

Впивался, буравил, прожигал взглядом спину.

Она знает, что сейчас произойдет — рыбаки назвали бы это поклевкой.

Охота, рыбалка — какая разница….

Ее гладят по попе, крючок уже во рту.

— Excuse me! But you so beauty!

— He понимаю! — говорит она.

Мужчина облегченно вздыхает и по-русски же повторяет:

— Извините! Но вы такая красавица!

Надо изменить взгляд, надо сделать так, чтобы оп понял: это она попалась, это она — дичь… рыба…

Цель — что охоты, что рыбалки.

Прилипает к нему, стреляя глазами.

Если хочешь, можешь считать меня блядью, течной сучкой, одинокой бабой в поисках плотской любви.

На самом деле мне нужен не ты, нужна сила, которую даст другой. Он боится тебя, он спас тебя, а значит — ты должен исчезнуть или же стать рабом.

Они заходят в бар со странным названием.

«Moonlight Driver».

Яркий свет полной луны перешибает игрушечный отсвет многочисленных фонарей.

Она будет пить виски, всегда предпочитает виски.

А потом он может ее проводить.

С афиши за стойкой смотрит черный.

Но дверь закрыта, теперь она долго будет закрыта.

Его дверь, ее открывается просто — поворот ключа, и они уже в доме.

Ты хочешь поплавать? Или не любишь плавать в бассейне?

Ему не до бассейна, он хочет совсем другого, мнет соски, целует пухлые губы.

Наживка проглочена полностью, осталось выждать момент.

Расстегивает ей джинсы, потная ладонь лезет в трусики.

Хорошо бы, если бы у него был поменьше, ей не хочется боли, мать всегда говорила, что у нее инфантильное физическое развитие.

Если черный добавит ей силы, то она примет и черного, ведь она станет другой, по-настоящему красивой.

— Я красивая? — спрашивает Марина.

И выскальзывает из рук, выбегает из дома, стягивает одежду и плюхается в бассейн.

Он нагоняет ее в воде и прижимает к бортику.

Вода теплая, от нее пахнет химикатами.

Ничего, потом можно принять душ и смыть с себя следы формул.

Она поворачивается спиной.

В воде не так больно, даже не чувствует, как он входит в нее.

Не стоит его топить, надо придумать что-нибудь другое.

Вот только понять бы — что.

Но это потом, волна приближается, волна накрывает ее с головой.

Он уже спускает — изголодался.

Ничего, она это поправит, добыча пока не готова, добыче надо еще.

Уже в доме, на еще не расправленной постели, ласкает его ртом…

Потом ложится на живот — почему им всем так нравится ее попа?

Открывается дверь.

Черный. Смотрит и улыбается.

— У тебя слишком большой, — говорит ему, — мне не выдержать!

— Убей его! — отвечает черный. — Ему нет места на этой земле, он мне мешает, он знает, что я забрал!

— Это даст мне силу? — спрашивает, чувствуя, как ее буравят все сильнее и сильнее, и, несмотря на боль, уже предвкушая приход новой волны.

— Это всем даст силу! — говорит черный, — и мне, и тебе, всем, кто верен Белому Тапиру!

Она не знает, кто такой Белый Тапир.

Марина лежит на животе и сжимает ягодицы, волна на подходе, пока не стоит его убивать, через пять минут, десять — какая разница…

Он сползает с нее и громко произносит:

— Ты великолепна!

А потом внезапно засыпает, проваливается в утробный сон.

Все, добыча готова, беспомощно спит на спине, между ног смешной огрызок, будто кролик доел початок, дожевал крепкими и острыми зубками.

Трясет за плечо — спит, не просыпается.

Садится на кровать и начинает думать.

Можно пойти на кухню — здесь есть кухня.

И найти там нож…

— Не вздумай! — из-за неплотно прикрытой двери шепчет черный.

Но тогда как?

Ударить по голове?

— У тебя не хватит сил, и потом — Белый Тапир не хочет крови, лучше свяжи, засунь в рот кляп и оставь, а сама исчезни, растворись в воздухе, убеги…

— Но сила?

— Я найду тебя, когда будет надо, я ведь обещал….

Она не думает, что ее вновь обманут, и делает, что велят: на кухне, в шкафчике, находит моток веревки, оттуда же берет рулон скотча. Идет обратно в комнату, не забыв прихватить тупой столовый нож, — надо будет обрезать концы.

Мужчина все спит, он никогда не узнает, что ей приходилось связывать мужчин, — один из начальников предпочитал именно так, в шутку, ради игры.

Тогда ей, правда, помогали — подставляли то руку, то ногу, сейчас намного труднее.

Но справляется, петля на запястья, потом привязать к спинке кровати.

Он просыпается, но и ноги уже в петле.

— Мне было хорошо! — говорит она. — Мне и сейчас хорошо, это все игра, побудь, как и я, беззащитным!

Он принимает слова всерьез, даже улыбается, дурачок!

Сладко и влажно целует в губы, потом заклеивает ему рот скотчем. Потерпи, это ненадолго, скоро я вернусь и буду тебя любить!

Выходит из спальни, будто собравшись в ванную или на кухню.

Закрывает дверь и чувствует, как ее колотит.

Нет сил стоять — голой, истерзанной попой плюхается на каменный пол у двери.

Внутри хлюпает его семя.

Надо помыться и сделать что-то еще…

Но что?

— Исчезни! — говорит черный из-за двери. — Растворись, беги со всех ног, хоть в горы, хоть в море…

Она кивает головой.

В душ не пойдет, лучше нырнуть в бассейн, там и вымоет из себя все следы.

— Я сейчас! — кричит она. — Еще пять минут!

Из спальни раздается мычание.

Быстро окунается и вылезает из бассейна.

Одежда валяется там, где ее бросила.

— Не мешкай, — говорит черный, — пора исчезнуть!

Надевает джинсы и майку на мокрое тело. Быстро идет в сторону таких же юных, как и утром, кипарисов.

— Беги, — шепчут ей в спину, — чего ты медлишь, беги!

И она бежит не в горы, к морю.

Улица петляет, она петляет вместе с ней.

Другая улица, уже чувствуется запах воды — совсем другие формулы, чем в бассейне.

Чуть не натыкается на одинокого типа, пьяно покачивающегося и медленно бредущего — скорее всего, в отель…

Большой нос, под ним усы…

У нее тоже большой нос, она знает, что похожа на мышку, как знает и что не красива, не стоит обманываться!

Вот уже берег, поздно, но люди толпятся на набережной. Смеются, размахивают руками, о чем-то громко говорят…

Он ее уже потерял, если сам не сможет освободить руки, то так и останется лежать на кровати.

А если завтра не придут убирать, то он умрет, комнаты забронированы на семь дней.

Ее разбирает смех.

И хочется плакать.

Марина смотрит в воду и думает, что теперь делать.

— Прыгай! — говорит черный. — Чего ты ждешь?

— Я плохо плаваю! — тихо отвечает она.

— Вспомни про силу, ты не должна бояться!

— Я боюсь! — чуть громче произносит она.

Ее толкают в спину, она падает в море. Другие формулы облепляют ее, ящерки барахтаются рядом, ящерки страха, перескочившие на незагорелое тощее тело с лоснящейся кожи черного.

Темно-зеленые, пурпурно-черные, белые с голубыми крапинками.

Ящерицы стыда, превратившиеся в ящериц страха.

Женщина пытается плыть, вот только ее тянет ко дну, а берег рядом, бесшабашный берег со множеством веселых фонарей.

Но ярка сегодня полная жизнерадостная луна, бросающая на поверхность Эгейского моря широкую золотисто-красную дорожку, за которую можно уцепиться руками, как за спасательный круг, и забраться на нее, будто на плот, а потом лечь на спину и смотреть — на ту же луну, на звезды, чувствуя, как тебя потихоньку покачивает слабая прибрежная волна. Зачем-то она становится все сильнее, берег скрывается, тонет в непроглядной черноте, лишь луна, звезды, море, я исчезла, говорит Марина, но из-за плотно закрывшейся двери в ответ не доносится ни слова.

У самого берега резко взревела уже не слышимая ей сирена спасательного катера. Ветер подхватил плотный, низкий звук и понес его дальше, в сторону открытого моря, волоча над спящими островами и множеством рыбацких суденышек, вышедших пару часов назад на ночной лов.

Как раз сейчас рыбаки закончили ставить сети.

Нечто

Банан сидел на пляже. Его колбасило.

Палтус шел по самой кромке моря. Банан отчетливо видел, как он приближается, неся в правой руке только что пойманного осьминога.

Осьминожек был совсем маленьким — именно таких подают здесь в прибрежных ресторанчиках.

Банан смотрел на Палтуса и думал, что надо бы побыстрее зайти в воду и уплыть как можно дальше: к острову Кос, за остров Кос, уплыть к любой, даже чертовой, матери, но как можно дальше…

— Ты чего тут сидишь? — спросил подошедший Палтус.

— Я ее потерял! — грустно ответил Банан.

— Мы все ее потеряли! — веселым тоном сказал Палтус и покрутил в воздухе осьминогом.

— Ты не понял, — мрачно проговорил Банан, — я нашел то, что ты мне велел, а потом потерял! Да и вообще: жизнь — дерьмо! Тебе рот скотчем заклеивали?

— Смотри, какой осьминог смешной, — сказал Палтус, — ты помнишь?

— Они там другие, — ответил Банан, — там все другое.

— Что у тебя с руками? — спросил Палтус. Запястья у Максима были ободраны и кровоточили.

Когда он понял, что никто не собирается не то что ласкать его, но даже развязать руки и ноги, отклеить скотч, вызволить, выпустить на свободу, то беспомощно завыл залепленным ртом, только потом сам испугался невнятного, спертого мычания и затих, пытаясь понять, что будет, и будет ли вообще еще что-нибудь…

Хорошо, что сучка оставила свободным нос, можно дышать. Вдыхать, выдыхать, снова вдыхать.

И одновременно напрягать кисти.

Они уже стали затекать, скоро совсем онемеют, и тог да все — нет больше Банана, как и ничего нет, разве что все ниже нависающий потолок со смешной цветной люстрой. Вдох, выдох, напрячь левую кисть, расслабить, потом — правую… В голове возникает шум, далекий, приглушенный, будто ночной прибой пробивается сквозь сон, еще вдох, еще выдох, люстра раскачивается, в висках появляется боль. Если ему удастся освободить хотя бы одну руку, только одну, пусть левую, пусть правую, тогда получится и все остальное — сучка не могла завязать так, чтобы он не распутал узлы. Вдох, выдох, зачем ей все это было надо, но стоит ли об этом, не до того: левая, правая, вдох, выдох, боль с висков перепрыгнула в центр головы, хотя бы свет не включала, что ли, так нет, выходя из комнаты, щелкнула выключателем, и нет ее, мосластой шлюшки с тощей жопой, еще раз напрячь левую кисть, потом — правую, вдох, выдох…

Ему удалось высвободить левую руку, когда он уже думал что этого никогда не случится и что сейчас он просто начнет сходить с ума — сумасшедшему ведь все равно что с ним произойдет. Именно в этот момент кисть выскользнула из петли. Максим чуть не взвыл от боли, буквально дотащил — каждое движение давалось с трудом — руку до лица, содрал скотч, почему-то вдруг выдернув из прошлого бесподобное ощущение, испытанное много лет назад, когда с ноги у него снимали гипс — тот накрепко сросся с волосами, и Банан истошно завопил, когда доктор резким движением, таким же резким, каким он содрал с лица скотч, освободил его.

Сейчас он тоже завопил, потом засмеялся, на глазах выступили слезы. Надо приниматься за правую руку, одной левой это не просто, но можно, все можно, я найду ее и убью, разрежу на куски, отдам муравьям… Наконец правая рука тоже на свободе. Банан садится и чувствует, как разламывается позвоночник, массирует руки, долго, пять минут, десять, спешить пока некуда, но уже пора браться за ноги, она действительно не умеет вязать узлы… Садится на кровать, пытается встать и падает.

Можно отлежаться, но он ненавидит эту комнату.

Ползет к выходу, толкает дверь — хорошо еще, что не закрыта на ключ.

Выползает в коридор.

Наружная дверь даже не прикрыта, в щель пробивается рассвет.

Банан ползет по коридору. Переваливается через порог и выпадает во двор. Пытается встать, снова падает, но заставляет себя встать и доковылять до бассейна.

И плюхается в воду, голый, ободранный, с кровоточащей душой.

Плыть он не в состоянии, просто торчит в воде бессмысленным поплавком, зато вода дает ему силу боль в руках и ногах стихает, позвоночник перестает ныть, а главное — можно дышать ртом, вдох через нос выдох через рот. Медленно заполняя и так же медленно освобождая легкие.

Главное — вспомнить, где одежда, если в доме, то туда он все равно не пойдет!

Банан вылезает из бассейна и оглядывается по сторонам.

Слава богу, она здесь, все правильно, раздевался ведь здесь, у бортика, да так и оставил.

Даже плавки валяются.

И паспорт в кармане джинсов, здравствуйте, господин Рикардо!

Натягивает плавки, штаны, рубашку и сматывается, продираясь сквозь живую изгородь, кипарисы, сосны и дурацкие пальмы, как безумный лось. Хитрожопая сучка, попадись мне только, думает Банан, тащась вниз, в сторону моря. Еще совсем рано, но город полон тенями — ночные персоны возвращаются из клубов, дансингов и дискотек.

И он такая же тень, может, чуть бледнее, хотя кому до него какое дело?

Он доходит до моря, тупо плетется по набережной, понимая, что ему никак нельзя завалиться сейчас на яхту с завлекательным названием «Рай».

Может, попозже, когда боль уйдет, и он вновь превратится в нормального человека.

— Еще чего! — говорит Палтус. — Нормальным ты уже никогда не будешь!

Банан смотрит на него и с ужасом понимает, что больше не видит.

Никакого Палтуса с осьминогом в руках.

Рядышком торчит странный тип, внимательно разглядывающий сидящего на песке Банана.

И при этом — поет.

Хотя лучше сказать: напевает.

Something in the way she moves

Attracts me like no other lover

Something in the way she woos me…

Милая такая песенка, особенно, если слушать ее часов в пять утра — хочется застрелиться…

Тип в шортах и майке, под майкой хорошо заметно упитанное брюшко. А на лице борода, рыжеватая и аккуратно стриженная, очень такой домашний тип, вызывающий расположение… В том, как она движется, есть нечто, Что притягивает меня, как никакая другая любовница, Нечто в том, как она кокетничает со мной…

— Ты это про что? — с трудом ворочает языком Банан.

— Don't worry, — говорит тип, а потом добавляет: — Everything is gonna be allright!

— А я и не беспокоюсь! — отвечает Банан.

Тип улыбается и продолжает мурлыкать:

I don't want to leave her now

You know I believe her now

Somewhere in her smile she knows

That I don't need no other lover

Something in her style that shows me…

— Замолчи, — говорит Банан, — ты мне мешаешь. Я не хочу уходить от нее сейчас, Знаешь, теперь я ей верю. Где-то в ее улыбке скрывается знание, Что мне не нужна никакая другая любовница. Что-то в самом ее облике показывает мне это…

— Лучше бы ты был Палтусом, — говорит Банан, — по крайней мере тогда бы все понял…

Полноватый опять улыбается.

— Слушай, — говорит он Банану, — у тебя крутой акцент, ты кто? Немец?

— Нет! — отвечает Банан.

— Ясно, что не англичанин, не ирландец, не шотландец… Датчанин?

— Нет! — опять отвечает Банан.

— Ты похож на испанца или итальянца, — говорит полноватый, — я прав?

Банан играет в привычную игру, опять выкидывая «нет».

— Странно, — говорит бородатый и вдруг вновь начинает мурлыкать.

You're asking me will my love grow

I don't know, I don't know

You stick around now it may show

I don't know, I don't know…

— Я знаю эту песню, — устало произносит Банан, — ее все знают… Ты спрашиваешь, станет ли моя любовь сильней, Я не знаю, я не знаю, Ты не отходишь ни на шаг, чтобы увидеть все самой, Я не знаю, я не знаю…

— Ты — русский! — внезапно очень громко говорит полноватый и начинает громко смеяться.

— Чего тут смешного? — обиженно спрашивает Банан.

— Я догадался, — продолжает смеяться тип, — ты — русский!

— Сумасшедший русский! — тихо, будто сам себе, говорит Банан.

— Я тоже сумасшедший! — смех бородатого стихает, он достает из кармана шортов пачку сигарет, смотрит на Банана, потом протягивает ему пачку и представляется:

— Георг, из Австрии… Для всего мира — Джордж!

А еще через паузу:

— Повар Джордж!

Банан закуривает и думает, чего этому повару надо.

Наверное, куролесил всю ночь в Бодруме, а сейчас вот отдыхает. Дышит свежим воздухом на берегу.

Проветривает проспиртованные легкие.

Его никто не связывал и не заклеивал ему скотчем рот.

Хотя он тоже — сумасшедший.

— А ты почему сумасшедший? — спрашивает Банан.

Повар Джордж хитро улыбается и показывает в сторону горизонта, где уже можно, пусть и с трудом, различить контуры острова Кос.

— Видишь? — говорит он.

— Вижу! — отвечает Банан.

— Там сейчас моя жена, бывшая, с моей дочерью. Сама она из Бирмы, ее еще называют Мьянмой… Мы познакомились в Таиланде, ты был в Таиланде?

— Нет! — отвечает Банан.

— Зря, — говорит Джордж, — там хорошо… В Бирме плохо, но моя бывшая жена очень хорошая, она позвонила мне в Вену и сказала, что сидит с моей дочерью на острове Кос без денег…

— Ты привез ей деньги?

— Она сказала, что ей не надо денег, а надо большой альбом с видами города Вены, ты был в Вене?

— Нет! — отвечает Банан.

— Что-то ты нигде не был… Хотя понятно, у тебя ведь этот паспорт…

— У меня другой паспорт! — говорит Банан и уточняет: — Сейчас другой!

Затем достает из кармана свой коста-риканский паспорт и показывает Джорджу.

— Этот — хороший, — кивает тот головой, — ты даже в Вену с ним можешь съездить…

— Мне не надо в Вену! — говорит Банан. — Я не найду там того, что ищу…

— Ты и так не найдешь, — ухмыляется бородатый повар, — что-то искать вообще бессмысленно… Лучше поехали на остров Кос!

Банан смотрит на него и начинает напевать: Нечто ждет нас на пути, она знает об этом, И все, что мне нужно — это думать о ней, Нечто в том, что она показывает мне… Я не хочу уходить от нее сейчас, Знаешь, теперь я ей верю…

— Все правильно! — говорит Джордж и подхватывает:

Something in the way she knows

And all I have to do is think of her

Something in the things she shows me

Don't want to leave her now

You know I believe her now…

— Мне не надо на остров Кос! — убежденно отвечает Банан.

— Тогда в Аргентину, — предлагает Джордж, — меня как раз один богатый тип позвал готовить себе стейки, ты любишь стейки?

— Я люблю стейки! — вспоминая о том, что ничего не ел со вчерашнего дня, отвечает Банан.

— Я очень хорошо готовлю стейки! — проникновенно, с уважением к самому себе, говорит Джордж, — у меня есть один фирменный соус на базе перца чили, ты любишь перец чили?

— Очень остро! — честно отвечает Банан.

— Привыкнешь! — убежденно говорит Джордж. — Съездишь со мной на остров Кос, потом поедем в Аргентину…

— Мне не надо в Аргентину! — взмаливается Банан.

— Жизнь — дурацкий бег за неведомым, только бежать лучше на фоне роскошных пейзажей! — очень серьезно говорит Джордж. — Тогда тебе действительно не надо в Аргентину, тебе надо в Таиланд, вот там — пейзажи!

— У меня нет денег! — с ехидной усмешкой отвечает Банан, вдруг ловя себя на мысли, что точно такие же слова произносил не так давно женщине по имени Ирина.

Вера, Ирина, Марго, Жанна. Ночную сучку звали Мариной.

Ободранные запястья уже не болят.

— Ты играешь в казино? — спрашивает Джордж.

Банан мотает головой.

— А я играю, — говорит Джордж, — только мне нужно, чтобы жена была рядом…

— Какая? — машинально спрашивает Банан.

— Последняя! — честно отвечает Джордж, задумывается, а потом говорит: — Третья! Мы сейчас заберем ее из отеля и поедем на остров Кос — я должен отвезти альбом с видами города Вены своей второй жене и дочери…

— Ничего не понял! — с отчаянием говорит Банан.

Джордж достает еще две сигареты из пачки, одну протягивает Банану, вторую закуривает сам.

— Все просто, — говорит Джордж, — если я играю в казино без жены, то я не умею охранять свой карман, понял?

— Понял! — отвечает Банан.

— А если я играю, когда жена рядом, то мой карман под присмотром, я выигрываю, и она меня уводит, понял?

— Понял! — опять повторяет Банан.

— На прошлой неделе я выиграл, много, и она меня увела, о'кей?

— О'кей! — отвечает Банан.

— И у меня сейчас есть деньги, не думай, что я добрый, я просто сумасшедший австрийский повар, но ведь и ты сумасшедший русский, понял?

— Нет! — честно мямлит Банан.

Джордж задумался, поднял с песка круглую, розоватую гальку и швырнул в море.

Та запрыгала по воде, повар кидает камешки хорошо.

Банан тоже берет камешек и кидает следом, получается хуже — тот сразу тонет, споткнувшись на первой же волне.

— Мы сейчас зайдем за моей женой, — говорит Джордж, — и пойдем на катер. Катер отвезет нас на остров Кос. Там мы увидим мою вторую жену, и ты убедишься, как красивы бирманские женщины. Потом я куплю тебе билет до Бангкока, и ты полетишь в Таиланд. Или до Паттайи — куда будет билет, туда и куплю. И ты найдешь там себе бирманскую женщину, у них груди красивей, чем у таек, это я точно знаю — сравнивал…

— А без острова Кос нельзя? — спрашивает Банан. — Мне тут вечером надо в одно место…

— Нет, — убежденно отвечает Джордж, — я должен уехать на Кос немедленно, потому что завтра улетаю в Вену, так что мне еще надо сюда вернуться… Едем прямо сейчас!

Нечто ждет нас на пути, она знает об этом, И все, что мне нужно — это думать о ней, Нечто в том, что она показывает мне…

— Мне пора, — говорит Джордж, встает с песка и отряхивает шорты, — ты решился?

Банан решился.

Ему надоел дурацкий бег за неведомым. Джордж прав — если бежать, то лучше на фоне роскошных пейзажей.

Банан встает с песка и смотрит на море. Солнце уже взошло, и розоватый лучик, перескакивая с волны на волну, торопится побыстрее добраться до берега.

— Идем! — говорит Джордж, направляясь в сторону набережной. Шагает он быстро: первый катер на Кос отходит через час, а ведь еще надо вспомнить в каком из чемоданов лежит упакованный в оберточную бумагу и перевязанный такой же розоватой, как и перескакивающий по волнам солнечный лучик, ленточкой альбом с видами города Вены, что так нужен его второй жене, выбравшей именно альбом, а не деньги, пусть даже у него и есть такое правило — с больших выигрышей помогать.

Тогда он и впредь будет выигрывать.

Хорошо, что на пляже встретился этот сумасшедший русский, да к тому же умеющий говорить.

Даже приятно, что с крутым акцентом.

А то всегда было ощущение, что русские — немы.

Поэтому пусть летит в Таиланд.

Хотя груди у таек действительно не такие, как у бирманок, но он сам убедится в конце концов, для начала может проверить у его второй жены.

Надо бы и самому слетать в Таиланд, но ему надо в Аргентину.

Затем он возьмет джип и снова поедет по Сахаре, один.

Потом придумает что-нибудь еще.

Жена ожидает его и совсем не удивляется, что Джордж кого-то с собой притащил.

Она знает: он — сумасшедший.

Зато классно готовит стейки под острым соусом, как, впрочем, и все остальное.

Муж знакомит ее с русским, хорошо, что она уже нашла альбом.

Пора на катер.

Точнее — судно на подводных крыльях.

Меньше часа — и ты на Косе.

Жена садится у окна, Джордж рядом, русский — через проход.

На причале появляется краснолицый, носатый, запыхавшийся мужчина с густыми черными усами, опоздавший на только что отбывшее судно.

Достает из зеленоватой пачки сигариллу «Captain Black» и закуривает.

До следующего рейса сорок минут. Мужчина, немного подумав, разворачивается и идет в ближайший от пристани бар, где можно наконец-то выпить свой первый за предстоящий день beer.

Large beer, если точнее.

Бармен незамедлительно наливает ему большую кружку, носатый привычно сдувает с края пену и делает глоток.

К концу второй кружки Джордж с женой и расслабленно дремлющий в кресле Банан подплывают к острову Кос.

«Нечто ждет нас на пути, она знает об этом…» — вдруг вспоминает Максим и открывает глаза.

Джордж подмигивает ему, краснолицый тушит сигариллу и быстренько выходит из бара: если он закажет третью кружку, то опоздает и на следующий рейс, хотя, впрочем, так ли ему надо — переться сегодня на остров?

Уверенные местные чайки с резкими криками то падают в море, то вновь взлетают, но уже держа в клювах мелких серебристых рыбешек, которыми — если хорошенечко приглядеться — кишит прибрежная толща воды. Впрочем, так всегда, пока солнце не встало в зенит и не наступило даже для сентября самое жаркое время суток.

Часть шестая

Сиамский залив

Сиамский залив

На самом деле Джордж был не прав, когда говорил Банану, что бирманские женщины превосходят по красоте тайских, — бирманки действительно очень красивы, но в юности, а к тридцати они теряют свою привлекательность, тайки же еще какое-то время держатся. Что касается самого Таиланда, то в этом австрийский повар оказался прав на все сто, хотя первое впечатление Максима от Бангкока было отвратительным.

Но он и не должен был слишком долго торчать в этом масляном, душном, обжигающем звуками городе. На первый раз Банан лишь прикоснулся к нему, растерянно пялясь в окно кондиционированного автобуса, везущего с три десятка ополоумевших от долгого перелета, да еще с посадкой в Карачи, пассажиров, следующих прямиком из аэропорта Донг-Мыанг в Паттайю. 147 километров, это около двух с половиной часов по автостраде Суккхумвит. Обычно путь минует Город ангелов, но водитель, напевно и мягко прошептав что-то в микрофон, все же решил за вернуть в город, потом, по всей видимости, сжалился и на очередной развязке резко ушел в восточном направлении, оставив в стороне не только небоскребы, занозами торчащие в утреннем липком мареве но и привычные его местному глазу маленькие домишки из тикового дерева, стоящие на сваях прямо в воде клонгов — своеобразных узких улочек, тут и там ответвляющихся, как ветви от гигантского дерева, от реки Чао-Прайи.

Максиму не повезло — в Таиланд он попал под конец сезона дождей, хотя тропические ливни отличаются удивительным свойством: бурно начавшись, так же бурно прерваться на время, чтобы потом полить с той же силой и опять внезапно закончиться, вот только небо остается постоянно затянутым серой ряской, на которой периодически возникают неправдоподобно-черные болотные кочки.

Что не мешает солнцу палить сквозь тучи, и ни низкое затянутое небо, ни дожди не могут ослабить этой влажной, сумасбродной, тропической жары.

Над рисовыми полями курился туман, сквозь него темными шахматными фигурками проявлялись угрюмые буйволы с покорно склоненными головами.

Банан дремал, цепляясь порою глазами сквозь некрепкий сон то за очередного буйвола, то за внезапно возникшую и так же мгновенно пропавшую за окном плантацию ананасов, рядом с которой, у самой обочины дороги, стоящий под зонтом таец ждал, пока кто-нибудь не притормозит и не купит парочку плодов. Точно так же летом и осенью на всех дорогах России торгуют клубникой, вишней, яблоками, крыжовником и иными садовыми дарами.

Но Максим не думал об этом, рисовые поля и ананасовые плантации продолжали мелькать за окном до тех пор, пока автобус не свернул наконец к Паттайе, будто нырнув в еще более влажный — к крепкому дождевому бульону примешались морские испарения — воздух, отчего возникший город показался ему расплывчатым, смазанным, будто небрежно нарисованным растекающейся тушью прямо на автобусном стекле.

Банан попытался разглядеть сквозь рисунок море. Временами что-то такое же серое, как небо, мелькало за стеклом, потом вновь появлялись дома, и оно исчезало, чтобы возникнуть опять уже не серым, а темно-синим, с ошметками черного — это сквозь тучи пробилось солнце. Автобус сделал первую остановку, и Максим решил, что выйдет на следующей, тем более, что опытный австрийский повар не советовал ехать до автовокзала.

И еще он дал ему пару следующих дельных советов: остановиться лучше в простеньком guest hous'e, но чтобы в комнате обязательно был вентилятор, — это «а». И «б»: ничего не есть с уличных лотков, а лучше выбирать те места, где пусть немного, но попахивает европейцами.

Вот только не объяснил — как это.

Автобус опять начал притормаживать. Банан подхватил из сетки сумку, презентованную ему последней женой Джорджа, дамой средних лет с мелированными прядями, и — вслед за парой молодых европейски «рюкзачников» — вышел из подмороженного кондиционированного салона в хлюпающий влагой, совершенно чуждый и такой непривычный ему мир.

Он не знал, где он сейчас, на какой улице, в каком районе.

У него не было карты, да если бы и была, то все равно невозможно в первые же минуты разобраться где ты находишься, пусть надписи на английском вид ны так же отчетливо, как и сделанные на тайском, и хорошо заметен указатель со стрелочкой:

Walking Street.

Но Максим пошел в противоположную сторону — по направлению к морю, к Сиамскому заливу, в сторону Джомтьена. «Рюкзачники» растворились в противоположном направлении, и больше Максим их никогда не видел.

Найти приемлемый guest house оказалось несложно.

Таблички, написанные от руки, клочки бумаги на затянутых жалюзи окнах первых этажей — везде предлагали угол, и Банан, утомившись от самого себя и бесцельного долгого пути, открыл первую приглянувшуюся дверь и быстро сговорился о цене в 150 бат за ночь — часть поварских денег он поменял еще в Донг-Мыанге, теперь у него были две серых купюры по тысяче бат, две светло-фиолетовых по пятьсот, пять сотенных красных бумажек и три синих, по пятьдесят. Он сразу заплатил за одну ночь и — соответственно — половину этого и часть следующего дня, прошел в отведенную ему комнату, маленькую, но с вентилятором, который томно вращался под потолком, гоня не столько прохладу, сколько размазывая по углам липкую жару, загоняя ее под простенькую кровать на бамбуковом каркасе, на которую Максим бросил сумку и уселся сам, абсолютно не понимая, зачем он оказался здесь и как это вышло.

На улице снова пошел дождь, сильный, бьющий струями в окно.

Райский угол казался совсем не райским. Рубашка на Банане была мокрой, сам он обливался потом, хотелось одного — поскорее вымыться.

Душ находился в коридоре, как и туалет. В туалете он увидел ползущего по стене большого черного таракана, больше похожего на мутанта из дурацких американских фильмов. Хорошо еще, что тот не стал склабиться, а лениво скрылся под унитазом. Банан нажал на смыв и полез в душ.

Облегчения это не принесло, он уже настолько пропитался влагой, что та сочилась из пор, влага внутри, влага снаружи… Максим вытерся, оделся и решил, что надо выйти на улицу, может, хоть тогда он поймет, отчего Георг насильно выпроводил его в тот конец света, где наконец-то ему и предстоит найти то ли счастье, то ли — как и положено пребывающему в стране, официально придерживающейся буддистской религии, — нирвану.

Но пока ни счастья, ни нирваны, хорошо хоть, что Дождь снова затих. Максим вышел на улицу — клубились тропические сумерки, сквозь желеобразный воздух тут и там мерцали огни рекламы. Банан повеселел, захотелось есть, и он пошел, шаря глазами по сторонам, в поисках чего-нибудь с запахом европейцев.

Но вокруг царили другие запахи — пахло подгоревшим маслом, на котором стоящие под грязно-серыми навесами тайки и тайцы прямо на открытых жаровнях готовили бесчисленных и невнятных гадов круто приправленных такими же бесчисленными и невнятными специями.

А еще пахло канализацией и — временами — морем которое было там, за спиной. Он углубился в паутину улочек и переулочков, пробирался между жаровнями и навесами, отмахивался от нежных и певучих окликов. Вновь стало накрапывать, под дождем он дошел до Walking Street. Неподалеку горела неоновая вывеска, обещающая сказочный sea food. Банан попробовал воздух — к ставшей привычной смеси канализации, моря и дождя прибилась струя чего-то экзотического, так что он смело вошел под большой навес и жутко обрадовался, увидев, что за одним из столиков сидят люди с белыми, пусть и обгоревшими до невменяемой красноты, лицами.

Через десяток метров от «Sea Food Laguna» — так именовалось местечко, куда забрел Банан, — зажглась вывеска над заведением с завлекательным названием:

«Daniel's White Tapir A GoGo».

Что приблизительно можно перевести, как стриптиз-бар «Даниэлевский белый тапир».

Или «Белый тапир Даниэля. Стрип-бар».

Работает с шести вечера до шести утра.

Не чета, конечно, таким местам, как «Planet Rock», «Rodeo Girls» или «Cotton Club», где от немцев, австралийцев, шведов и американцев не продохнуть даже в сезон дождей, не говоря уже о периоде с ноября по апрель, когда тоскующие мужские сердца жаждут как местного солнца, так и местных развлечений, но Даниэль может быть доволен.

Особенно сегодня — на работу приняли новую девчонку откуда-то с севера. Ей еще нет двадцати, но она не застеснялась, когда Даниэль велел оголить грудь и пройтись перед ним вдоль маленькой сцены на втором этаже, — дурацкие местные законы, любое публичное раздевание допустимо в помещении выше первого этажа, смешно.

Даниэль взял пиво и приказал девчонке снять трусики.

Лобок был выбрит, теперь надо посмотреть со спины.

Тугая коричневая попка, девчонка будет звездой.

Наклонись!

Она покорно наклоняется, широко расставляя ноги. Даниэль чувствует, как у него начинает набухать.

Банан смотрит на официанта, предлагающего на выбор одну морскую тварь за другой.

Моллюски, креветки, снова моллюски.

Что-то из морских ежей.

Рыба, еще рыба.

Даниэль щелкает пальцами, бармен включает музыку.

Девчонка выпрямляется и начинает двигать бедрами. Покачивает ими то влево, то вправо. Плавные, легкие движения.

Пока гостей нет, надо убедиться, что она действительно чего-то стоит.

Темп музыки убыстряется, девчонка поворачивается к Даниэлю.

Как ее зовут?

Он до сих пор плохо различает тайские имена.

Но это понятно — живет здесь не весь год, если бы не Вилли, то и сейчас был бы в Барселоне.

Бедный, глупый Вилли!

Банан выбирает креветок и просит, чтобы не очень остро.

Так, чуть-чуть, как для прочих европейцев.

Официант улыбается, они здесь все улыбаются.

И очень тихо говорят — интересно, они вообще кричат когда-нибудь?

Европейцы запивают еду местным пивом.

Банан тоже просит большой бокал.

Вместо кондиционера — вентиляторы, это хорошо, от кондиционеров его морозит.

Девчонка продолжает танцевать. Даниэль лениво думает о том, что завтра надо отправляться на остров.

Это далеко, даже отсюда далеко.

Вначале на юг, до Пхукета.

А там с острова на остров, как простой безалаберный турист.

Катер ждет на севере, на одном из Суринских островов.

Он сядет на него ночью и заведет мотор.

Но потом заглушит — когда подойдет к архипелагу.

Девчонку можно испробовать, но хозяин не должен этого делать, пусть даже она не против.

Они здесь все не против.

Как же ее зовут?

Креветки большие, Банан никогда еще не видел таких больших креветок.

А соус ярко-красный, с зелеными разводами.

И все равно острый, зато необыкновенно вкусный.

Очищает одну креветку, затем другую.

Еще там, на Косе, жена Георга рассказала смешную историю о том, как на день рождения ее матери они наелись креветок и им всем стало плохо.

Потому что ели их вечером, а на ночь нельзя много протеина, серьезно резюмировал Джордж.

Банан поглощает протеин, а ведь время к вечеру.

Точнее, на улице тропическая ночь: темнеет здесь рано, еще до семи.

Вновь начинается дождь, пятый, шестой раз за день?

Даниэль снова хлопает девчонку по попке, и тут раздается телефонный звонок.

Он берет трубку, продолжая гладить симпатичные коричневые ягодицы.

Это Вилли.

Бедный, глупый Вилли.

Вилли говорит, что тоже летит сюда, ему приснилось, что его зовет к себе Белый Тапир.

Вспомнил, девчонку зовут Убон, как и одну из дочерей короля Рамы.

Вон его портрет, над стойкой бара.

— Тебе не надо сюда лететь, Вилли!

Убон сильнее прижимается к Даниэлю, он чувствует, какая она теплая.

Ничего не остается, как испробовать глубину.

Хозяин ныряет в пещерку.

Там мокро, как и положено в дождливый сезон.

— Ты не должен прилетать, Вилли! — сурово говорит Даниэль, продолжая нащупывать дно новенькой.

Он даст ей денег. Не так много, конечно, как европейцы, но за все надо платить. Тысячи бат хватит остальное доберет с других.

Вилли невменяем.

Ему приснился сон: Белому Тапиру грозит несчастье.

Он должен спасти его, сам будет охранять глаз.

Банан высасывает последнюю креветку и вытирает губы салфеткой. Белые соседи ушли. Он один в забегаловке, на улице, естественно, дождь.

100 бат, да еще за пиво…

Сколько всего?

Расплачивается и выходит на улицу.

Пусть дождь, но здесь везде дождь.

Все равно он мокрый от пота, влага внутри, влага снаружи.

Даниэль спускает в Убон, та вскрикивает, держась руками за стойку.

Трубка брошена обратно на рычаг.

Если этот сумасшедший прилетит, то не увидит Белого Тапира.

Никто не должен видеть Белого Тапира, только Даниэль.

Белый Тапир красив — красивее всего на свете.

Теперь у него появится второй глаз.

Он проснется, выйдет из-под дерева и пойдет к морю.

А Даниэль будет идти следом и молиться.

И Белый Тапир даст ему власть и деньги, хотя деньги — уже власть.

У Даниэля есть деньги, но их мало.

Убон одевается и уходит, прихватив тысячу бат.

Надо уезжать прямо сегодня, времени нет, безумный Вилли объявится здесь на днях.

Скорее всего, послезавтра.

Когда он сам уже будет на острове.

Даниэль отдает распоряжения бармену — тот присмотрит за заведением.

Тайцам можно доверять, если им хорошо платить.

Если всем платить, то порою можно и доверять!

В зале появляются первые посетители.

Даниэль идет в закуток за стойкой, достает кейс с металлическим цилиндром.

В цилиндре — глаз бога.

Становится перед ним на колени и молится.

Белый Тапир!

Самый могущественный Белый Тапир!

Единственный бог, который защищал и защищает меня!

Покровитель всех, у кого печальные глаза!

Повелитель всех, у кого веселые глаза!

Бессмертный Белый Тапир, принеси мне счастье!

Встает с колен, закрывает кейс на ключ и опять выходит в зал.

Там уже весело.

Убон покачивает грудью перед крючковатым носом пьяненького белого.

Тому так нравится, что он нетерпеливо и сладострастно облизывает языком верхнюю губу с нависшей над ней жесткой щеточкой усов.

С этого можно содрать намного больше тысячи бат.

Она сделает ему массаж в одной из маленьких комнат на третьем этаже. Доставит бедолаге счастье.

У каждого — свое счастье.

Только Белый Тапир знает, какое нужно ему!

Даниэль спускается по лестнице и выходит на улицу.

Льет дождь, под дождем идет белый, без зонтика.

Еще один белый в поисках счастья.

Когда Белый Тапир сделает Даниэля счастливым то у белых больше не будет счастья.

Они и так богаты, у них есть все.

Хватит!

Банан чувствует, что промок до нитки.

Надо переждать дождь, зайти в любую открытую дверь.

Хотя бы в эту.

Игривая вывеска с полуодетой девицей и надписью «Daniel's White Tapir A GoGo».

Немолодой, седоволосый и сухощавый то ли негр, то ли мулат сталкивается с ним в дверях.

Улыбается и пропускает вперед.

В руках кейс, прикрепленный металлической цепочкой к запястью правой руки.

А на шее — две золотых цепочки, звенья одной поменьше, другой — крупнее.

Одна белого золота, другая — темно-желтого.

И почти такие же темно-желтые, хищные, совсем не человеческие зрачки.

Банан видит лестницу на второй этаж, оттуда доносится музыка.

Человек с кейсом садится в подъехавшую машину, та скрывается в дождливой тропической тьме.

От острого соуса в животе начинается пожар.

Банану вновь хочется пить, но тут, судя по всему, дорого.

Для него очень дорого.

Он смотрит на девчонку, обслуживающую носатого туриста с густыми черными усами.

Где-то он его уже видел, и не раз.

У девчонки крепкая грудь с большими коричневыми сосками.

Пасть носатого так и нацелена на них.

Банану машет рукой другая, вот она уже направляется к нему, плавно покачивая бедрами.

Максим резко разворачивается, сбегает по лестнице и выходит обратно на улицу — дождь вновь затих, и Максим бесцельно плетется вверх по Walking Street в сторону торговых центров «Mike» и «Royal Garden Plaza», пока даже не подозревая об их существовании.

Убон смотрит, как предполагаемый клиент достает из зеленоватой пачки темную сигариллу и решает, что если подаст ему огонь, то он будет еще быстрее готов отправиться на массаж.

Она долго ждала момента, когда сможет уехать в город, сажать рис совсем не так приятно, да и потом — нужны деньги…

Банан видит перед собой неоновую надпись «Royal Garden Plaza» и отчего-то решает зайти в одну из широко раскрытых дверей этого трехэтажного торгового центра, что находится между Beach road и Pattaya 2nd Road. Вся дорога заняла не больше пятнадцати минут.

Надежда

Совсем незаметно Будды стали для нее такой же привычной частью окружающего, как каучуковые и ананасовые плантации, банановые рощи, джунгли с высоко торчащими над зелеными холмами верхушками пальм, рисовые поля с покорными круторогими буйволами, а главное — привычным стало постоянное тепло. В высокий сезон, когда дождей нет, в низкий, когда муссоны нагоняют ливни и под ними торжественно мокнут как Будды медитирующие, так и находящиеся в состоянии аскезы, и свободные от страха, и призывающие землю в свидетели, и лежащие, уже готовые перейти в нирвану, и даже Будды идущие, хотя временами, когда тепло переходит в жару, идти здесь никуда не хочется, разве что натянуть ласты и маску да прыгнуть в море.

Это и покорило ее раз и навсегда — море и постоянное тепло.

А еще то, что в этой стране все очень просто, в ней нет проблем, как нет этого слова в местном языке.

Точнее, они, конечно, есть, но все предпочитают жить так, будто их не существует.

Впервые Надя приехала сюда с отцом — это был его подарок дочери на восемнадцатилетие.

Был март, дома лежал снег, ветра с севера, с арктического побережья, пусть с запозданием, но нагоняли отвратительную ледяную стужу, так что в аэропорт пришлось ехать в теплых вещах. Еще у трапа, ожидая своей очереди на посадку, она подумала, что, наверное, никакого Таиланда не существует, потому что не может быть того, чего просто не может быть.

Уже на пересадке в Ташкенте потянуло теплом, жаль, что нельзя было выйти из здания аэропорта, оставалось лишь любоваться зеленеющей за окнами травой и тоскливо смотреть в сторону голубого, с белесыми полосками облаков, неба.

А в Бангкоке она сразу хватанула жары. Теплые вещи еще в Ташкенте были засунуты в чемодан — отцовская меховая куртка и ее дубленка, но и легкую ветровку, которая была на ней, захотелось немедленно содрать и забыть о ее существовании, лучше всего — навсегда.

Бангкок ее ошарашил, они провели там сутки, отец, уже второй раз бывший в Таиланде, записал их на экскурсию в храм Изумрудного Будды и в Большой Дворец, но ей больше всего понравилась поездка по клонгам на моторной лодке. Она не понимала, где находится и что с ней происходит, просто глазела по сторонам, обалдело смотря на стирающих белье таек, плещущихся тут же смуглых ребятишек, и на небоскребы, нервно прошивающие небо.

Потом они сели в автобус и поехали на самый юг где острова. Почти четырнадцать часов в дороге, но восемнадцатилетие стоит того, чтобы встретить его в раю, — так говорил отец, и он оказался прав. Если это был и не рай, то что-то очень похожее, по крайней мере когда автобус въехал на мост, отделяющий Пхукет от материка, то сердце у нее учащенно забилось при виде белейших пляжей с еще немногочисленным утренним людом, и она вдруг поняла, что навряд ли захочет обратно, хотя возвращаться все равно придется.

Но Надя выкинула эту мысль из головы, оставалось десять дней, и лишь потом снова дорога в Бангкок, опять самолет, а затем снег, ветра, хорошо бы, если не со стороны Арктики.

Их подвезли к отелю — отдельно стоящая рецепция и рассыпанные по холму бунгало.

Первый день они с отцом отдыхали, она пару раз окунулась в море, но почувствовала, что сегодня еще не готова слиться с ним — усталость от самолета, от Бангкока, от автобуса.

И рано пошла спать, уснув, так и не дождавшись, пока отец вернется из бара.

Проснувшись же утром, увидела, что его в номере нет — видимо, пошел поплавать до завтрака.

Тогда она вылезла из кровати, отдернула легкую штору — за окном зеленели незнакомые деревья, сквозь них просвечивала темно-голубая, временами переходящая в такой же темно-зеленый, как и цвет листьев, поверхность Андаманского моря.

И тут она услышала шум за окном: две небольших обезьянки упоенно занимались любовью на ветвях большого вычурного дерева. Самочка неприятно осклабила зубы, видимо, это у нее была такая улыбка. А самец, оседлавший ее сзади, абсолютно спокойно и размеренно предавался соитию, иногда равнодушно посматривая в окно, из-за стекла которого на него с удивлением глядела молодая светловолосая девушка с лицом, усыпанным веснушками.

Это первое настоящее утро на островах ей запомнилось на всю жизнь.

Тем более, что это было утро ее дня рождения.

Как оказалось, отец был не на пляже — он договаривался о подарке, но она узнала об этом уже после завтрака, когда он велел собираться, сказав, что их ждет катер: сегодня она впервые попадет в царство рыб, ведь она сама по гороскопу Рыба, его ненаглядная рыбка, а значит, должна увидеть свою стихию изнутри, погрузиться с аквалангом. У отца был опыт и был сертификат, но она никогда не плавала даже с маской, хотя ее с детства водили в бассейн, и тренер даже делал на нее ставку, но родители воспротивились профессиональному плаванию — могла испортиться фигура.

Плавать она научилась прекрасно, фигура у нее не испортилась, разве что грудь ей самой казалась маловатой, да еще эти веснушки — одна из тех отвратительных проблем, которыми полна жизнь.

Но здесь ей стало плевать как на веснушки, так и на маленькую грудь. Катер уже ждал их, равно как и небольшую кучку остальных желающих, у пристани.

Что самое забавное: инструктором была женщина, Мэри-Энн. Именно так, в два слова: Мэри-Энн!

На первый раз они ушли от берега недалеко, к одному из соседних необитаемых островков. Инструктаж начался сразу, как только катер набрал ход, а закончился в небольшой бухточке, где их учили плевать на стекло маски, а уже потом ополаскивать ее в воде, затем — надевать костюм, но главное — пользоваться регулятором, правильный вдох, правильный выдох, да еще надо правильно держать во рту загубник, правильно отжимать кнопку поступления воздуха, все надо делать правильно!

Мэри-Энн была рослой и такой же светловолосой, как Надя, и у нее тоже были веснушки, хотя на загорелом лице они казались просто стайками темных точек — будто мальки, плывущие под поверхностью воды.

Отец плюхнулся в море первым, с ней вместе ныряла Мэри-Энн. Разовое погружение без сертификата не позволяет плавать без инструктора, как не разрешает и погружение на глубину больше шести метров, но в тот день ей хватило и первых шести. Это сейчас для нее нет проблем и в пятнадцати, и в двадцати, а с особой смесью в баллонах можно и намного глубже.

Вначале они покрутились у верхушки кораллового рифа, потом инструктор, все еще нежно сжимая Надю за руку, потянула вслед за собой глубже. Тогда и возникло впервые это ощущение найденного дома: Рыба была среди рыб и смотрела на рыб, маленьких и больших, желтых и красных, полосатых и серебристых.

Рыбы мельтешили вокруг нее, над ней, под ней, а еще были шары ежей, и бодро ползущие крабы, и полупрозрачные суетящиеся креветки, и даже что-то таинственное и большое в тени, почти у самого дна, на предельной сегодня для нее шестиметровой глубине.

Но главное произошло, когда Мэри-Энн жестом показала, что пора подниматься, время истекло.

Надя еще раз взглянула вниз, туда, где начиналась недоступная ей глубина, и увидела, как из толщи воды прямо к ним плывет большая и мрачного вида рыба. Вначале ей подумалось, что это акула, но, приглядевшись, она поняла, что это кто-то другой, но тоже большой, очень большой, темно-коричневый с фиолетовым оттенком и мрачно выпяченной челюстью. Она дернула Мэри-Энн за руку. Та взглянула на рыбу, сложила большой и указательный пальцы в колечко, мол, все о'кей, но все же быстро заработала ластами и потянула за собой Надю к поверхности — кто знает, что придет в тупую голову гигантского группера, вдруг он решит поиграть с ними, а сил у него столько, что мало не покажется!

То, что это был группер, она объяснила Наде уже на палубе, сняв костюм и вытирая волосы большим белым полотенцем.

Тогда-то отец и сказал на своем ломаном английском, что у дочери сегодня — день рождения.

Мэри-Энн вдруг заулыбалась и предложила подарок от себя: еще одно погружение для именинницы, бесплатное, после обеда.

Обед был тут же, на катере. Надя впервые ела «том-ям», острый суп с креветками, хотя тогда для них его приготовили на европейский манер: почти без перца чили. Но все равно он был острым, и его было приятно заедать пресным клейковатым рисом.

Отец попросил пива, она же ограничилась минералкой, а после обеда, немного передохнув, снова ушла с Мэри-Энн под воду.

Группера на этот раз они не встретили, но зато она увидела толстое, извивающееся тело мурены, мелькнувшее и исчезнувшее в одной из коралловых пещер, а потом прямо перед ней вдруг возникла средних размеров черепаха, торжественно следующая из одного неведомого пункта в другой; но уже снова пора выходить, и Надя послушно поднялась на поверхность.

Когда они добрались до бунгало, то ей хватило сил лишь принять душ и упасть на кровать. Кое-как отец растолкал ее на ужин, а после, когда он опять пошел в бар, Надя отправилась на берег — побродить у воды и послушать шум моря.

И тут, у моря, она встретила Мэри-Энн. Та была в шортах и легкой, почти прозрачной блузке, они пошли вдоль берега вместе, а потом — до сих пор она не может понять, как это случилось — Мэри-Энн обняла ее и принялась целовать. Надя не сопротивлялась, с удовольствием подставила губы, позволила оголить грудь. Так, обнимаясь и целуясь, они дошли до скрытой непроницаемой темнотой тропической ночи маленькой соседней бухты и легли на песок. Она отвечала на ласки благодарно и нежно, восторгаясь чужой крепкой грудью с затвердевшими коричневыми сосками, прижимаясь ртом к светловатым волосикам паха, пытаясь побыстрее добраться языком до остро пахнущей щели и слушая, как прерывистое дыхание Мэри-Энн соединяется с шумом волн Андаманского моря.

А потом ее окатило совершенно другой волной, и она отключилась на время, а очнувшись, поняла, что все еще лежит на пляже, голова ее покоится на голом животе подруги, а та нежно и бережно перебирает волосы у нее на голове.

Когда они прощались, то Надя ревела, да и Мэри-Энн не скрывала слез, надарила ей кучу всяких смешных подарочков и сунула визитную карточку: телефон, мобильный телефон, e-mail здесь, e-mail в Ирландии, откуда она родом, но где предпочитает бывать как можно реже.

А дома их ждал снег, только уже начавший таять и почерневший. И все так же были ветра, но не северные, а западные, желающие сбить с ног, повалить на грязный от темного снега асфальт и тащить по нему вперед, неизвестно куда и зачем.

Она ходила в институт, с удовольствием отвечала на расспросы про Таиланд и ждала, напишет ли ей Мэри-Энн.

Та не писала, тогда Надя сама послала ей невнятное письмо по электронной почте.

Ответ пришел через несколько дней — Мэри-Энн не было на месте, была с клиентами в туре на дальних островах, она ее помнит, если будет желание, то пусть приезжает еще. Желание было.

Уехать и не возвращаться.

Началась летняя сессия, Надя сдавала экзамены и чувствовала, что все здесь не так и она не дома.

Хотя было тепло, но это было не то тепло.

И все здесь было не тем.

Она смотрела на фотографию Мэри-Энн, вспоминала большого группера, мурену и черепаху, зеленовато-синие воды Андаманского моря и тихо плакала, уткнувшись в подушку.

А осенью записалась на курсы — ей хотелось получить сертификат PADI, тогда она в силах сделать то, что задумала.

Часть денег ей дал отец, остальное она заработала сама, моя посуду в местном Макдоналдсе.

Сертификат ей вручили после Нового года, к этому же времени закончился и скоропалительный роман с тренером — мужчины лучше относятся к тебе, когда с ними спишь, по крайней мере, в некоторых ситуациях это необходимо.

Тренер не только научил ее основам дневных и ночных погружений, но и лишил девственности, так что после вручения сертификата был ей уже не нужен.

Ей была нужна Мэри-Энн, но та писала редко, хотя сквозь жесткие и колючие латинские буквы порою пробивалась нежность.

Надя тоже стала писать — в Таиланд, в разные клубы, рассылала свое резюме по электронке. Временами ей отвечали, но чаще всего нет.

Девятнадцатилетие она встретила дома, опять с севера, со стороны Арктики, дули ветра.

Мэри-Энн внезапно уехала обратно в Ирландию и перестала писать.

А потом случилось чудо: на очередное послание с приаттаченным резюме ей ответили положительно и предложили место под Паттаей. Денег пообещали не много, как говорится, стол и кров, добираться придется за свой счет, но они помогут с рабочей визой, а это — главное.

И она решилась.

Отец устроил скандал, мать махнула рукой.

Но отец все же согласился оплатить билет.

В один конец.

One way ticket.

Не на Луну, до Бангкока.

Если захочет обратно — пусть заработает сама.

Но вот уже два года, как ей обратно не хочется.

Отец приезжал минувшей зимой. Соскучился.

И заметил, как она изменилась.

Но это не странно — ей уже почти двадцать два.

Она давно не красится и не обращает внимания на веснушки.

И на то, что у нее все еще маленькая грудь.

Если не родит, грудь такой и останется, но рожать Надя пока не собирается.

Хотя у нее бывают бойфренды. С одним даже прожила полгода.

Тоже — на островах.

А в Паттайе проторчала немного. Всего три месяца.

Получила рекомендацию и стала двигаться южнее. Пхукет.

Замечательный остров Пхи-Пхи.

Тайцы говорят Пи-Пи, это прикольно!

На Пхи-Пхи у нее и появился бойфренд, диджей из Германии.

Немецкий бой и русская герл, только вот бой, оказывается, любил поторчать, а она этого не переносит — море не любит вкрученных.

И они расстались, здесь в этом не видишь проблемы, если захочется, найдет нового, но пока ей не до того.

Как-то зимой, в высокий сезон, она увиделась с Мэри-Энн, та была с мужем, то ли дантистом, то ли юристом, в общем, очень даже приличным человеком.

А еще она была с маленьким ребенком — родила месяца за три до поездки в Таиланд.

Они немного поговорили, выпили по коктейлю «май тай» и разошлись навсегда.

В тот вечер Надя плакала, впервые в Таиланде.

Хорошо, что было плечо, чтобы выплакаться.

Еще в Паттайе она начала посещать шоу трансвеститов и даже подружилась с одним, хотя, может, лучше сказать — одной? В общем, одной такой симпатичной особой, приехавшей откуда-то из Северной Европы, и нашедшей, как и она, прибежище в этом постоянном размягчающем тепле.

И с Мэри-Энн она тоже встретилась в Паттайе, хотя сама уже жила на островах.

Просто так получилось: отец написал, что родственники прилетают на две недели и он ей кое-что послал.

Лучше бы не посылал, слишком долго и навзрыд она ревела после той случайной встречи с Мэри-Энн, а потом вдруг укусила Берни в плечо так сильно, что он завопил и легонько ударил ее по щеке — ему еще сегодня участвовать в шоу, а с укусом на плече это не cool!

А потом простил — ведь они были настоящими друзьями. Она никогда не спала с ним ни как с мужчиной, ни как с женщиной. Они любили смеяться и ходить, взявшись за руки, как это принято в Паттайе, — смешно глядеть, как пожилые белые хрычи таскаются по улице за руку с миниатюрными и такими нежными, кажется, сейчас взлетят и растворятся в воздухе, тайками.

Они тоже вот так брались за руки и шли куда-нибудь вечером по Walking Street, если, конечно, Берни был свободен… Но больше этого не будет, никогда не будет — она только что посадила его на автобус до Бангкока, точнее, прямо до аэропорта Донг-Мыанг. Берни срочно надо домой, что-то с матерью, не надо думать о самом плохом, сказал он ей, впервые представ в мужской одежде, без макияжа, сняв свой роскошный, цвета воронова крыла, парик.

— Ты и не думай! — ответила она.

Он беззащитно улыбнулся и пошел в автобус, направляясь в мир, где выпадает снег и всегда много проблем, а она, не дождавшись, пока автобус отъедет от неказистого паттайского автовокзала — туалеты здесь чем-то напоминают родные, российские, хотя это понятно, туристы редко приезжают сюда, их доставляют прямо в отели, а тут местные, так что туалеты можно не вылизывать до блеска, — села в тук-тук и поехала обратно в город, смотря на серое нависшее небо: низкий сезон закончится лишь через месяц, на Пхукете сейчас тоже дожди и такие течения, что даже плавать запрещено!

Надя вышла на Walking Street, было темно, опять шел дождь.

Милый Берни был так добр, что оставил ей ключ от квартиры.

Каморка из двух комнат с маленькой кухней.

Ванная и туалет.

Когда будет уезжать, то ключ оставит у домовладельца.

Сегодня ей не хочется готовить, лучше поесть в городе.

Можно зайти в «Royal Garden Plaza», там на первом этаже «Salad Ваг», где хорошо готовят «том-ям».

Начавшая идти на убыль луна внезапно проявилась на серо-черном, почти уже ночном паттайском небе.

Надя прошла мимо фонтана и с удивлением посмотрела на колготящуюся между струй ребятню — странно, но даже в сезон дождей фонтан работает, будто воды мало!

Потом, мельком взглянув на словно врезавшуюся в фасад дома копию маленького красного самолетика в натуральную величину, вдруг решила пройтись по торговым залам и лишь затем что-нибудь перекусить: она не очень любит шопинг, но временами на островах ей его не хватает.

Откровения шопинга

Вообще-то «Royal Garden Plaza» — место дорогое, хотя давно известно, что подобные заведения не столько для покупок, сколько для бесцельного фланирования.

Банан ничего этого, естественно, не знал.

Ни про покупки, ни про фланирование.

Он просто нырнул в одну из дверей и сразу же почувствовал морозящее дыхание кондиционера. Появилась мысль развернуться и выскочить обратно, в тепло, но снаружи вновь разразился тропический ливень, так что ничего не оставалось, как вспрыгнуть на эскалатор и поехать на второй этаж.

Сойти с ленты и медленно пойти вдоль серебристо-серых стен, минуя витрины бутиков и ощущая себя полнейшим идиотом от того, что вдруг оказался в самом неподходящем для себя месте.

Местных почти не видно, да и вообще посетителей немного — впереди тащился бритоголовый верзила в кроссовках, навстречу медленно двигалась пожилая пара типично скандинавской наружности, да еще несколько человек маячили за ярко освещенными витринами с ювелирными украшениями.

Максим терпеть не мог магазины.

Дома он предпочитал по ним не ходить.

Хотя дом — это где?

Как говорил Джордж: «Жизнь — дурацкий бег за неведомым, вот только бежать лучше на фоне роскошных пейзажей!»

Значит, дом всегда там, где ты сейчас.

Пейзаж за окнами невнятен, зато внутри все серебристо-серое — стены, потолок, даже гул кондиционера кажется серебристо-серым, не говоря уже о нагоняемой им совсем не тропической стуже.

Совсем скоро руки у Банана заиндевеют, и не только руки.

А потом он покроется льдом, не белым, не голубым, а таким же серебристо-серым, плотным, без пузырьков воздуха внутри.

И застынет, не в силах сделать ни шагу.

То ли у этой витрины, то ли — у следующей.

За этой какие-то шмотки, мило смерзшиеся аккуратной глыбой. Банан проскальзывает мимо, но шмотки этим недовольны — они склабятся вслед, фырчат, наглеют, пожилая пара останавливается в недоумении, но потом также вальяжно продолжает свое фланирование по торговым рядам. Максим пытается согреться, но изо рта валит пар, глаза ищут рубильник кондиционера — бесполезно, он явно включается с центрального пульта, тот скорее всего в подвале, в подсобном помещении, или же в одном из маленьких коридорчиков, отползающих скрюченными щупальцами то влево, то вправо…

Поворот, следующий, миловидная светловолосая девушка стоит на электронных весах.

Девушки любят взвешиваться.

Интересно, это за плату?

Взвешивание стоит один бат, чего Банан так и не узнает.

Еще поворот, знакомые буквы WC.

Здесь туалет.

Открывает нужную дверь, странно, но здесь не так холодно.

Он весь мокрый, будто вышел из сауны.

Прямиком — к писсуару.

Когда же выходит обратно, то девушки на весах уже нет, он видит ее удаляющуюся фигуру в хлопковой майке и шортах.

Шорты розовые, майка — бледно-желтая.

Почти как волосы.

Они у нее забраны в задорно торчащий хвост.

Маленький пучок сена.

Или соломы?

Сено-солома, сено-солома.

По цвету больше похоже на солому, выгоревшие на солнце волосы соломенного оттенка.

Опять становится холодно.

Снова лед.

Другая витрина, за ней так же склабятся вещи.

Максим проносится мимо, вслед летит злобное «ату»!

Еще не хватало, чтобы они бросились в погоню.

Надо скрыться, залечь, переждать — пока не выглянет солнце.

Лед растает, вновь наступит тропическая жара.

Соломенная девушка как раз за этой витриной, смотрит джинсы.

Перебирает джинсы.

Выбирает джинсы.

Примеривается к джинсам.

Она к ним, они к ней, ему не нужны джинсы, ему надо как можно скорее выбраться отсюда.

Но не получается, он не может найти эскалатор.

Того больше просто нет, кто-то свернул в рулон, взял под мышку и унес.

Еще одна витрина, за ней о чем-то базарят телевизоры.

Звука не слышно, видно лишь, что в каждом кто-то о чем-то говорит.

Банан проскальзывает в салон.

Здесь теплее, кондиционер морозит не так зверски.

Опять обливается потом, но ледяные тиски разжимаются, можно повернуть голову.

Налево, направо, снова налево.

Улыбающийся продавец что-то говорит ему из-за прилавка.

Банан тупо смотрит и мотает головой.

На самом большом экране выпуск новостей CNN.

На этот же выпуск настроен еще с десяток моделей, кто-то где-то едет по пустыне.

Слева от продавца CNN, справа — Sky-TV, тоже выпуск новостей.

В них показывают наводнение. Где-то случилось наводнение, видно, как срывает крыши домов, потом рушатся стены, люди лезут на одно-единственное дерево.

По пустыне едут на джипе, пустыня ровная, песок светло-желтого цвета.

Но все равно темнее, чем волосы у девушки, у той они действительно — соломенные.

Над деревом зависает вертолет, появляется веревка, кто-то за нее хватается.

Внезапно во всех телевизорах, настроенных на CNN, начинается рябь.

Продавец не обращает на это никакого внимания. С кем-то болтает по мобильному телефону и улыбается.

Банан пялится в самый большой экран. Рябь прекращается, но уже никакой пустыни. Вместо привычного логотипа CNN бессмысленный набор букв и цифр. ZZX 222.

А вместо ведущего в студии — лицо Палтуса. Тот тоже улыбается и пристально смотрит на Банана. С большого экрана и с десятка тех, что поменьше.

— Тебе чего? — говорит Банан.

Продавец отрывается от телефона, смотрит на Максима и вновь продолжает разговор.

Палтус не отвечает, зачем-то подмигивает и начинает странно приплясывать.

— Эй, — говорит Банан, — что с тобой?

Тот ухмыляется и выпаливает в ответ:

Типа в позе эмбриона ты валяешься зря!

Ты какого добермана прикатил за моря?

Забашлял и типа круто все теперь у тебя?

Мелко плаваешь, брателло, говорю тебе я!

Банан недоуменно крутит головой.

Это уже было.

Именно с этого все и началось.

И больше этого быть не должно!

А Палтус продолжает, перескакивая сразу через несколько строк:

Отобью тебя о скалы, осьминог-дурачок,

Словно палтуса поймаю я тебя на крючок!

Ты лежишь, как эмбрион, во тьме белеет нога,

Сразу видно, мазэфака, не сечешь ни фига!

— Перестань, — говорит Банан, — это не твоя песня!

Палтус останавливается и переводит дух.

Видно, что он вспотел, на лбу крупные капли, глаза лихорадочно блестят.

— Была не моя, — слышится в ответ, — стала моя!

Справа, где все еще вещает Sky-TV, раздается недовольное гудение.

Наводнение прерывается, экраны мельтешат наглой сероватой рябью.

Продавец заканчивает разговор, смотрит в ближайший к нему телевизор, спокойно достает какие-то бумаги и начинает просматривать.

Палтус уже не смотрит на Банана, заметно, что его больше интересует человек, возникший сейчас одновременно на десятке телеэкранов.

Бритоголовый афро-американец, пристально вглядывающийся в лицо Палтуса.

Банан знает его, именно он несколько недель назад ударил его в живот, сказав при этом:

— Никогда, ты слышишь, никогда не говори при мне этого слова — негр!

— Это он, — сказал Банан Палтусу, — он украл у меня ампулу!

— Это не ампула! — ответил Вилли. — Вы сами не знаете, что это!

— Отдай! — кратко сказал с экрана Палтус. — Это совсем не то, что тебе надо!

Вилли засмеялся.

Несколько телевизоров замигали, потом погасли.

Продавец отошел от своей стойки и начал нажимать кнопки.

Один, второй, третий…

Все нормально, Вилли опять во всех справа.

Как и Палтус — слева.

— Не отдам, — говорит Вилли, — да этого уже и нет у меня!

Палтус перестает улыбаться и вновь выпаливает:

Да, я круче всех на свете, только в царство теней

Я ушел, а на планете не оставил детей!

Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет.

И шикарную чиксу с крутым набором гамет.

— Понял? — спрашивает Палтус.

— Это моя песня, — говорит ему Вилли, — а раз песня моя, то и глаз мой!

— Чья это песня? — спрашивает Палтус у Банана.

Банану вновь становится холодно.

Ему хочется опуститься на пол, сжаться, стать невидимым.

— Так чья это песня? — спрашивает Вилли у Банана.

Банан смотрит на самый большой экран.

Палтус улыбается и исчезает.

Банан видит холм, невысокий, зеленый, пологий холм.

И идущую по холму свою сестру, Мартышку.

Потом видит себя — совсем маленького.

Он помнит, что это последний холм по дороге к морю.

За ним лишь полоса песка и нежные августовские волны, плавно накатывающие на берег.

Банан вспоминает, что это было за несколько лет до того, как Мартышка познакомилась с Палтусом.

Тогда они сели на электричку и поехали вдоль берега.

Не убежали из дома, просто — решили попутешествовать.

Хотя бы несколько часов.

Вышли на той станции, которая им больше понравилась.

И пошли к морю через холмы.

По дороге он чуть не провалился в какую-то глубокую штольню, но сестра успела его подхватить.

А потом дала по голове.

Больно, но справедливо.

Это случилось минут десять назад, сейчас они уже перевалили через последний холм и идут к морю.

Наверное, это были лучшие минуты в его жизни.

Он мог погибнуть, но он не погиб, а сейчас спускается по уже подсохшей августовской траве и вот-вот как ступит на горячий прибрежный песок.

Разденется и зайдет в воду.

И Мартышка тоже зайдет в воду, его лучшая на свете сестра.

— Это чья песня? — спрашивает он у сестры.

Та не отвечает.

— Мартышка, — просит Максим, — вспомни, чья это песня?

Она улыбается, внимательно и лукаво смотрит на брата, потом подбирает веточку и начинает выводить на песке слова.

Банан читает первую строчку:

Ну а если ты не веришь, что я Палтус, твой друг…

— Уберите эту девку! — громко говорит Вилли.

Палтус смотрит на Вилли и предлагает тому заткнуться.

Мартышка принимается за следующую строку:

Повидай сестру Мартышку, чей задок так упруг…

Продавец снова говорит с кем-то по мобильному телефону.

— Сам заткнись! — отвечает Вилли Палтусу.

На песке возникает третья строчка:

И спроси ее, какого цвета я дарил ей халат…

Палтус, Банан и Вилли внимательно смотрят на то, как Мартышка приступает к четвертой.

Но она не спешит, задумчиво смотрит в сторону горизонта, полоса воды там уже не синяя, а почти черная, это у берега вода голубая, но потом она становится синей, затем — темно-синей, к горизонту чернеет, и чернота с угрожающей быстротой наползает в сторону берега.

— Шторм идет! — говорит Мартышка брату — Пора сматываться!

— Я еще не наплавался! — капризно отвечает тот.

— Нас смоет, дурачок! — произносит сестра.

— Эй, — говорит Вилли — там должна быть еще одна строчка!

— Нам пора, — говорит Мартышка, — сейчас начнется!

Половина неба уже черная, пусть даже здесь, на берегу, все еще ярко светит солнце.

Но каток катится, море притихло, скоро оно встанет на дыбы и обрушится.

Взметнется ураганный ветер, тонны воды будут падать с неба.

Шторм, дождь, ветер.

— Бежим! — кричит сестра брату, вскакивая с песка.

Банан хватает вещи в охапку и несется за ней, обратно на холм.

— Строчка! — кричит Вилли им вдогонку. — Ты забыла последнюю строчку!

— Я тебе подскажу! — ехидничает Палтус.

Первый раскат грома. Палтус что-то произносит, видно, как на экране шевелятся губы.

Видно, но не слышно.

Тогда они все равно промокли до нитки — дождь застиг их почти у станции, но когда они влезли в электричку, идущую в город, то почему-то были очень счастливы и беспричинно смеялись.

Электричка ехала вдоль берега, берег пожирали здоровенные волны, за окном все было темным, с непрерывно распарывающими мглу зигзагами молний.

Мартышка притихла, а потом сказала брату:

— И она ответит: «Белого! а что тебе, брат?»

— Это ты о чем? — спросил тот.

— Не знаю, — сказала сестра и заплакала.

— Вот видишь, — сказал Вилли, — все правильно, это моя песня!

— Отдай, — спокойно проговорил Палтус, — это не твоя ампула!

Улыбающийся афро-американец снова покачал головой.

У продавца опять зазвонил мобильник.

Тот послушал, покачал головой в недоумении, потом вышел из-за прилавка и пошел к Банану.

По CNN показывали сюжет о торнадо где-то в Америке.

По Sky-TV очередной захват заложников.

Банан взял телефон и поднес к уху.

Голос был незнакомым, низким и неприятным.

От таких голосов ничего хорошего ждать не приходится.

Голос советовал свалить отсюда как можно быстрее.

Иначе будут неприятности.

Точнее — он уже и так в неприятностях по макушку.

А что будет дальше — никому мало не покажется.

В Барселоне — это только цветочки.

Тогда его пожалели, больше не будут.

Понял?

— Понял! — тихо ответил Банан, а потом вдруг разозлился и задал дурацкий вопрос:

— А ты, собственно, кто такой?

В мембране хрюкнули, но потом тем же низким и неприятным голосом произнесли:

— Зови меня Даниэль!

И связь прервалась.

По CNN начались сказки шоу-бизнеса.

По Sky-TV долдонили о новом африканском вирусе.

Банану стало жарко, он почувствовал, что голова идет кругом.

Кружится, вертится, мотается из стороны в сторону.

Надо за что-то схватиться, иначе он сейчас упадет, грохнется на пол, потеряет сознание.

Его о чем-то спрашивают.

Максим оборачивается, в глазах туман, но сквозь него, пусть и с трудом, он видит ту самую молодую особу с соломенными волосами.

Сердобольный голос:

— What kind of problems?

Банан напрягается и вдруг отчетливо понимает, что отвечать по-английски не может.

Слова не приходят, их выморозило.

— Мне плохо! — говорит Банан по-русски и вдруг вцепляется женщине в плечо.

Та ошарашено смотрит на него и по-русски же говорит:

— Отпусти!

— Не могу! — сипло произносит Банан. — Я сейчас упаду!

Женщина грозится позвать полицию.

— Мне все равно! — говорит Банан. — Зови!

— Тогда замолчи! — говорит женщина решительным тоном и добавляет: — Только не цепляйся так, синяки будут!

Она идет к эскалатору, Банан висит на ней.

— Осторожнее, — произносит светловолосая, помогая встать на ленту.

Банан мотает больной головой.

Эскалатор спускает их на первый этаж, вон уже двери.

Дождя опять нет, призывно мелькают яркие огни паттайских ночных фонарей.

Снова душно, липко, влажно.

— Ну и куда мне тебя? — спрашивает женщина, глядя на Банана.

— Не знаю, — честно отвечает тот, моля Бога лишь об одном — чтобы его не оставили здесь. Один не пройдет и десяти метров, рухнет на асфальт, заберут в полицию, а может и вообще испустить дух…

— Дернуло сегодня пойти по магазинам! — раздраженно говорит Надя, подзывая первое же такси.

Договаривается о цене и открывает заднюю дверь.

Банан сидит на корточках, она помогает ему встать и впихивает в машину — сам он сесть не в состоянии.

Его вновь начинает морозить, он опять покрывается коркой льда.

Надежда просит притормозить у аптеки и выскакивает за аспирином.

Исключительное выдалось приключение — подобрать в торговом центре больного соотечественника.

Берни долго бы смеялся, узнав, кого она сейчас везет к нему домой.

Хотя заболеть здесь в сезон дождей не сложно, особенно при местных кондиционерах — только вот сами тайцы отчего-то не простывают.

Покупает аспирин и возвращается к машине.

Соотечественник на заднем сидении учащенно дышит. Надежда оборачивается и трогает ладонью лоб — у бедняги жуткий жар.

— Это не его песня! — отчетливо произносит по-русски незнакомец.

Надя просит водителя ехать побыстрее, у приятеля высокая температура, ему поскорее надо в постель.

Внезапно небо очищается от туч, хорошо видна пошедшая на убыль, но все еще огромная луна, игриво отражающаяся в спокойных ночных водах Сиамского залива.

Дурак на холме

Лопасти вентилятора лениво вращались под потолком с чуть слышимым гулом.

Банан их не видел, он лежал на кровати, закрыв глаза, и слышал ровный, негромкий гул — будто надоедливый шмель залетел в комнату с жаркой улицы.

Шмеля надо бы убить, но для этого требуется поднять руку.

Руки слушались плохо — Банан попробовал пошевелить правой, потом левой, чуть приподнял правую над одеялом, но не смог удержать. То же самое случилось и с левой. Он был слаб, шмель все продолжал гудеть, хотя бы посмотреть, где он летает, а то решит сесть на лицо и потом укусит.

Максим открыл глаза.

Сразу поплыли веселые радужные круги, вот они отлетели куда-то в сторону окна и растворились в нем.

Прошли сквозь жалюзи, будто их и не было.

Окно напротив кровати, никакого шмеля там нет.

Есть вентилятор — над кроватью, стоит чуть повернуть голову, как ты видишь мерно вращающиеся лопасти.

Еще в комнате зеркало с тумбочкой и плетеное кресло-качалка.

Это все.

Стены белые, жалюзи на окне тоже белые.

И лопасти вентилятора кажутся белыми.

Банан решил сесть на кровать, с трудом откинул тонкое одеяло и снова лег.

— Эй! — сказал Банан.

Он хотел произнести «эй» громко, но получилось шепеляво и себе под нос.

Ему это не понравилось, он набрал в легкие воздуха и попробовал громче:

— Эй!

Никто не ответил, лишь все так же тихо гудел под потолком вентилятор. Банана не слышат и не услышат, что ему тогда делать?

Он сполз с кровати и попытался встать.

Его закачало, но все же он встал и потащился к двери.

Точнее — сделанной из бамбука занавески, закрывающей проем в стене.

Раздвинул бамбуковые жердочки — они смешно застучали друг о друга, негромко и рассыпчато.

Там еще одна комната, чуть побольше.

На маленькой лакированной скамеечке сидит молодая женщина и читает книгу.

Услышала стук и обернулась.

До этого Банан ее никогда не видел. Она улыбается и встает, отложив книгу.

— Привет!

— Привет! — с той же интонацией повторяет Банан.

— Ты как?

— Я где? — спрашивает Банан.

— У меня! — отвечает она, а потом добавляет: — Точнее, у Берни…

— А ты кто? — спрашивает Банан и чувствует, что ему опять хочется лечь, стоять было тяжело, правда, можно схватиться рукой за стенку, так будет легче, но лучше опять лечь…

— Два дня пролежал, — говорит женщина, — таблетки пил, но ничего не соображал, ты сейчас что-нибудь соображаешь?

Банан качает головой.

— Тебя как зовут?

Банан попытался вспомнить и не смог.

— У тебя паспорт не русский, — продолжает женщина, — если ему верить, то тебя зовут Рикардо… Ты — Рикардо?

Банан опять качает головой. Он точно знает, что он не Рикардо, но не может вспомнить — кто.

Женщина берет его за руку и усаживает рядом, на такую же скамеечку.

Напротив телевизор, но он выключен.

Еще в комнате музыкальный центр и стойка с дисками.

— Меня зовут Надя, — говорит женщина и гладит Банана по голове, — я увидела тебя в торговом центре, в «Royal Garden Plaza», в том месте, где торгуют телевизорами, тебе было очень плохо, ты вцепился мне в плечо, вот видишь — до сих пор синяк!

На ее загорелом плече отчетливо заметен небольшой желтоватый синяк.

— Ты так вцепился, что я чуть не заорала, а потом поняла, что тебе плохо, у тебя жар… У тебя два дня был жар, ты все время лежал, я поила тебя и давала таблетки, помнишь?

Банан покачал головой, он ничего не помнит, он не знает, где находится, у него в голове натянута пружинящая белая бумага, с которой внезапно пропали все слова.

Исчезли, растворились, осыпались.

Их смыли.

— Давай температуру померяем! — говорит Надя и достает термометр.

Банан качает головой.

— Дурачок, — произносит она, — не бойся, открой рот…

Банан открывает рот, кончик термометра оказывается прохладным и совсем не страшным.

— Только не кусай! — говорит Надя.

Банан сжимает губы и обиженно моргает.

— Или ты хотел по-русски? — спрашивает она. — Под мышку?

Банан не может ответить, у него во рту термометр. Надя встает и идет к музыкальному центру.

— Давай, я какую-нибудь музыку поставлю, правда, у Берни одно старье…

Покопавшись в куче компашек, достает наконец одну и вставляет в проигрыватель.

— Еще пару минут потерпи!

Приятный мужской голос поет из колонок:

Day after day alone on the hill…

Банан не понимает ни слова, но почему-то знает, о чем идет речь. День за днем в одиночестве на холме, Человек с дурацкой ухмылкой сидит совершенно неподвижно, Но никто не хочет знать его, Они видят, что он просто дурак…

Надя достает термометр и смотрит на шкалу.

— Смешно, — говорит она, — тридцать пять, еще вчера вечером было под сорок…

— Это про дурака, — отвечает Банан, — он сидит на холме…

Она смотрит на него внимательно.

— Может, тебе еще полежать?

— Нет, — капризничает Банан, — я хочу послушать дальше.

— Слушай! — Надя пожимает плечами.

But the fool on the hill

Sees the sun going down,

And the eyes in his head,

See the world spinning around…

— Это про меня, — гордо говорит Банан и декламирует: Но дурак на холме Видит, как солнце катится вниз, И глаза в его голове Видят, как кружится мир…

— Тебе помыться надо, — произносит Надя, — ты грязный и отвратительно потный после такой температуры, а потом я тебя бульоном напою. Сам помыться сможешь?

Банан пожимает плечами.

Надя вздыхает, встает и протягивает ему руку.

— Так как тебя все же зовут?

Банан опять пытается вспомнить и не может.

— Пошли! — говорит Надежда, берет его за руку и ведет в душ.

Душевая кабина совсем маленькая, она снимает с Банана трусы и бережно вталкивает под струю воды.

Потом достает с полочки губку и гель для душа и намыливает Банана, аккуратно, как вещь, поворачивая из стороны в сторону.

Из комнаты все еще доносился мужской голос, поющий о том, что Он вовсю разошелся, голова его в облаках, Человек с тысячью голосов, говорящий отчетливо и громко, Но никто не слушает его Или хотя бы звуки, которые он издает…

Банан фыркает и думает о том, что это могут быть за звуки.

— Осторожнее, — говорит Надя, моя ему спину, — мне еще не хватало, чтобы ты тут упал и сломал себе ногу, я и так не знаю, что с тобой делать!

Банан ничего не отвечает, он сам не знает, что ему со всем этим делать. Он пытается хоть что-нибудь вспомнить, но так и не может. Сейчас он дурак на холме, человек с тысячью голосов, которого никто не слушает, который видит, как солнце катится вниз, но сам все сидит и сидит на вершине холма, какой-то холм он видел совсем недавно, с этого холма все и началось, если попытаться вспомнить, что это за холм, что он там делал, то он сможет вспомнить холм и кто он такой, а если он вспомнит, кто он такой, то поймет, где он и что с ним сейчас, а самое главное — как он здесь оказался…

— Давай здесь помою! — Надя намыливает у него между ног.

Делает она это бережно и даже нежно, Банану приятно, он жмурится.

Дураки любят, когда их моют.

Что он делал там, на вершине холма?

И кто там с ним был?

Этот кто-то некогда его тоже мыл, вот это он помнит.

Так же бережно и нежно.

Но это была другая женщина и совсем в другом месте.

Тогда он был совсем маленьким.

Он это помнит — как когда-то был маленьким.

На белой бумаге проступают некоторые слова.

Пока их очень мало, лист же должен быть исписан весь, сверху донизу, с одного края и по другой, слова впритык, строчки наползают друг на друга, временами сливаются — так много должно быть слов.

— Теперь я тебя обмою! — говорит Надя, откладывает губку и берется за душевой шланг.

Банан послушно подставляет то один бок, то другой, наклоняется, она моет ему голову, еще раз окатывает всего, потом выключает воду.

— Я тебя вытру, — говорит, беря большое полотенце.

Та с холма его тоже вытирала, но давно, очень давно.

Тогда он еще не был дураком.

But the fool on the hill

Sees the sun going down,

And the eyes in his head,

See the world spinning around…

Он уже слышал эти слова, он даже знает, что ему хотят сказать.

Но все еще ничего не может вспомнить.

Дурак на холме, совсем маленький дурачок.

А рядом кто-то постарше.

Женщина…

Девушка…

Девочка…

Скорее всего, последнее.

Девочка рядом на холме, он видел все это совсем недавно.

— Пойдем, — говорит Надя, — тебе снова надо лечь! Банан послушно идет за ней, держась рукой за стену. Трусы он оставил в душе, так она велела — оставь, говорит, я их постираю.

Может, это все же она была с ним на холме? Нет, не может — она явно моложе, а он был моложе той, другой…

Хотя в мире может быть все. Голос, певший про дурака на холме, поет уже иную песню.

Они вновь проходят сквозь бамбуковые жердочки. Смешной стук, тук-тук-тук, будто кто-то стучит в окно.

Тропический дятел.

Окно все еще закрыто жалюзи.

— Ложись, — говорит Надя, — я свежий бульон сварила, сейчас принесу.

Банан ложится и вновь смотрит на вентилятор.

Тот все так же негромко гудит, лениво вращая под потолком лопастями.

Лопасти отбрасывают тень, интересно смотреть, какой странный получается узор.

Надя приносит бульон.

— Сейчас выпьешь и опять поспишь, а потом будем решать, что нам делать…

— Не знаю! — говорит Банан и пьет бульон.

— Ты — русский? — спрашивает Надя.

Банан пожимает плечами.

— Ты говоришь по-русски, но у тебя не русский паспорт, и ты не помнишь, как тебя зовут… Может, мне тебя сдать в посольство, в Бангкоке?

— Это где? — спрашивает Банан.

— Это здесь, в Таиланде, — раздраженно отвечает Надежда, — где ты и находишься!

— А как я сюда попал? — спрашивает Банан.

— Приплыли, — отвечает женщина, — тебе лучше знать… Вообще-то самолетом, у тебя билет в паспорте был…

— Не хочу! — говорит Банан.

— Чего не хочешь?

— Не хочу в посольство, я должен вспомнить…

— Ты поспать должен, проснешься и все вспомнишь, хорошо?

Банан возвращает пустую чашку из-под бульона.

— Спасибо!

Закрывает глаза и сразу же засыпает.

И вновь оказывается на холме.

На том же холме, что он видел на днях.

Но рядом с ним та женщина, которая только что поила его бульоном.

Этого не должно быть, но это именно так.

Им надо спуститься к морю, оно лениво плещется о песчаный берег, начинающийся у подножия холма.

Над холмом кружат странные птицы, это не чайки, скорее — вороны.

Они набрасываются на них с клекотом, бьют крыльями, сгоняют с холма.

Спасение только в воде, но до нее еще надо добраться.

Надя чуть впереди, вот она достигла кромки песка, вот входит в воду и плывет.

Банан ныряет за ней, первая же волна накрывает его с головой, он никак не может вынырнуть на поверхность.

Ему хочется кричать, но он знает, что вода сразу же хлынет в раскрытый рот, заполнит горло и легкие.

Тогда он утонет, опустится на дно рядом с большим, поросшим буро-зелеными водорослями и усыпанным ракушками камнем, а потом из толщи воды появятся рыбы.

Вначале маленькие. Потом побольше.

А затем приплывут большие и плоские пожиратели падали.

Раньше он знал, как они называются.

Но сейчас — забыл.

Такое смешное слово, из шести букв.

У него еще был друг, они называли его этим словом.

Только он не помнит: ни друга, ни слова, лист бумаги в голове все еще почти бел.

Поворачивается у камня, стараясь как можно глубже забиться под него, — большая плоская рыбина тянется к нему своим щелястым ртом.

Был дурак на холме, стал дурак на дне.

Пытается отогнать рыбу, та не унимается — такой вкусный свежий утопленник!

И тогда Банан кричит.

Вода попадает в рот, начинает заполнять легкие.

Кто-то подхватывает его и пытается вытянуть из воды.

Но это бесполезно, его уже нет, он там, на дне, хорошо видно, как большие палтусы отщипывают кусочки от его тела.

Вроде бы палтусы.

У него был друг.

Когда-то давно.

Его тоже звали Палтусом.

Банан опять кричит и открывает глаза.

Знакомые лопасти вентилятора под потолком.

Рядом с кроватью — молодая женщина, загорелое лицо с россыпью веснушек, светлые волосы, забранные для удобства в хвост.

— У меня был друг, — говорит ей Банан, — мы его называли Палтусом!

— Кто это — мы? — спрашивает Надя.

Дурак на холме рядом с морем, с моря подул ветер, небо стало черным.

Тогда они побежали.

— Мы с тобой побежали! — говорит Банан.

— Мне ехать надо, — раздраженно говорит Надя, — мне надо обратно, я могу работу потерять… А с тобой вот что делать?

Банан откидывает одеяло и садится на край кровати.

— Я пойду, — решительно говорит он, — тебе надо ехать, ты и так для меня много сделала, спасибо!

— Один ты не сможешь, — произносит Надежда, — ты еще никакой!

— Никакой! — повторяет Банан и задумывается.

Когда его вытаскивали из воды, то что-то кричали.

Он должен вспомнить.

От него отогнали рыб и вытащили на поверхность.

Потом бесчувственное тело выволокли на берег и положили на песок.

Стали выливать из легких воду.

Перегибали пополам, заставляли блевать.

Вода все выливалась и выливалась, и — наконец — он задышал.

Он лежал на спине, дышал и смотрел на солнце.

В это время кто-то сказал ему:

— Слава богу, а ведь ты был никаким, Банан!

Это ему сказали: «Банан!»

Его так назвали.

Значит, это и есть его имя.

Банан улыбается и смотрит на Надежду.

— Вспомнил! — говорит он.

— Что? — спрашивает Надя, листая расписание рейсов из Донг-Мыанга в Пхукет.

— Как меня зовут! — говорит Банан и сладко потягивается.

Надя откладывает расписание — десять самолетов день, автобусом дешевле, но она и так уже задержалась. А этого придется взять с собой. Она не знает, почему так решила, но надо — нельзя ведь оставлять больного на улице.

— Ну и как?

— Банан! — отвечает Банан и радостно смеется.

— Час от часу не легче! — с укоризненной интонацией говорит Надежда и с состраданием смотрит на голого осунувшегося мужчину, который скорее всего еще и сумасшедший.

Дурак на холме, которого она потащит за собой в Пхукет.

Человека не могут звать Бананом, она знает это совершенно точно.

Если, конечно, он не crazy.

Хотя мужчина довольно мил и скорее всего безопасен.

И потом — он русский, а она, надо признаться, соскучилась по русским. Не тем самодовольным, которые приезжают сюда на отдых, а по нормальным, с заклинившей головой, которыми до краев полна Россия.

Ходячий кусок родины по имени Банан.

— Тебе надо еще выпить бульона, — говорит Надя, — а потом можно и мяса поесть, мяса хочешь?

— Хочу! — отвечает Банан, чувствуя, что он действительно зверски хочет есть.

Город ангелов

Город ангелов впустил их в себя ближе к полудню.

Город ангелов.

Великая столица.

Крунг Тхеп Маха Накхон, известный еще как Бангкок.

Собственно Бангкок, если верить путеводителю по Таиланду из серии «Le petit fute» имя небольшой рыбацкой деревушки, некогда расположенной рядом с местом впадения реки Чао-Прайи в Сиамский (Таиландский) залив Тихого океана. Переводится оно как «деревня оливкового дерева», но сами тайцы предпочитают название, данное еще великим королем Рамой I, собственно и превратившим заштатное поселение в столицу. До этого таковой был город Аютия, находящийся в шестидесяти километрах вверх по течению Чао-Прайи. Именно тогда на месте деревушки был построен форт, охранявший наиболее удобный путь подхода к столице и выполнявший вдобавок роль таможенного поста. Естественно, что форт тоже стали называть Бангкоком, под этим именем он и вошел в европейские описания Сиама. Когда же бирманцы разрушили Аютию, то столицу перенесли на ее нынешнее место, город поглотил форт, но европейцы все продолжали называть его Бангкоком, хотя официально на тайском это был Город ангелов.

Великая столица.

Крунг Тхеп Маха Накхон.

Ближе к полудню, когда солнце стало припекать из-за низких серых туч, никак не способных пролиться на землю очередным безумным дождем, автобус, в предпоследнем правом ряду которого сидели Надя и Банан, въехал в Бангкок. Именно в этот день ливни взяли передышку, и люди бродили по улицам, широко открывая, как рыбы, рты: в спертой и душной, полной влаги, но лишенной тяжело падающей с неба воды атмосфере невозможно было дышать.

Всю дорогу Банан молча смотрел в окно. Лист бумаги в голове так и оставался почти чистым, хотя на нем уже написали несколько слов.

Например, Банан.

Вроде бы его имя.

А еще — Палтус, когда-то для него это слово много значило.

Было еще имя молодой женщины — Надя, но цвет составляющих его букв разительно отличался от того, которым были выведены первые два.

Банан и Палтус написаны черным цветом.

Надя — синим.

Больше слов на листе не было, так что Банан пялился в окно, пытаясь выловить те, которые были ему необходимы.

Буйволы опять покачивали круторогими головами, вновь мелькали за окном рисовые поля и бамбуковые рощи, но ему казалось, что он видит все это впервые.

Надя спала, закинув голову, расслабленно положив руки на колени.

Внезапно ей стало неудобно, она заворочалась, что-то тихо проговорила себе под нос и положила голову на плечо Банану.

Тот замер, боясь спугнуть присевшую отдохнуть бабочку. Ему нравилось смотреть на ее большие, светло-желтые, почти соломенного цвета крылья — бабочка сложила их вертикально и так же вертикально подняла усики антенн.

Если ее погладить, то она вспорхнет и исчезнет, пролетит сквозь стекло и затеряется в придорожных джунглях, в густой тропической поросли, сочащейся цветами, зеленью и ночным дождем.

Но он не смог удержаться и легонько прикоснулся к сложенным крылышкам.

Они напряглись, потом медленно раскрылись, бабочка вздрогнула и взлетела.

Надя повернула голову и открыла глаза.

— Зачем я все это делаю? — спросила она Банана, который, засмущавшись, снова уставился в окно.

Надя замолчала и опять тихо засопела во сне.

Внезапно Банану стало спокойно. Ему даже показалось, что совсем скоро он вернет хоть одно убежавшее из памяти слово, но они никак не давались, растворялись в придорожной зелени — так исчезла в ней недавняя бабочка, так где-то потерялось его прошлое, которое все равно надо будет поймать, вот только он понятия не имеет, когда и как ему это удастся.

Автобус, миновав одну за другой две развязки, выехал на проспект Рамы IV и прямиком устремился к Восточному автовокзалу.

Надя окончательно проснулась, посмотрела на часы и сказала:

— Боже, у нас еще куча времени!

Часть самолетов на Пхукет была снята — не сезон. На оставшиеся рейсы свободные места нашлись лишь на последний, в 22.00 по местному времени.

В аэропорт надо было приехать часам к девяти, так что весь день выдался свободным — как от дел, так и от дождя.

На рейсовом автобусе они доехали до старого города на правом берегу Чао-Прайи, пешком дошли до улицы Четупхон, тут Банан и понял, отчего еще на автовокзале Надя переоделась, сменив шорты и майку на легкое платье с короткими рукавами. Перед ними был вход в монастырь Спящего Будды, и следовало уважать местные обычаи — не оголять плечи, не показывать длинные красивые ноги. Скорее всего, самому Будде на это было наплевать, чего не скажешь о бритоголовых монахах в оранжевых тогах, мелькающих тут и там самоуверенными тенями.

Будда был невероятно огромным, спокойно лежащим на боку и переливающимся настоящим золотым Цветом. Если он и ожидал нирвану, то она была уже совсем близко — таким спокойным казалось его умиротворенное бронзовое лицо.

Надя сложила лодочкой ладони рук, склонилась перед статуей в низком поклоне, закрыла глаза и стала медленно раскачиваться на одном месте, что-то шепча себе под нос.

Пахло благовониями, у Банана от них заболела голова.

Наконец Надя перестала качаться и направилась к выходу.

Он послушно пошел за ней, а Будда остался лежать и ждать нирваны. Выйдя из храма, они вновь оказались во влажном бангкокском воздухе и направились в сторону Чао-Прайи; миновали еще одно обиталище Будды, уже Изумрудного, но заходить туда не стали, запахло рекой, тут у Нади в сумочке зазвонил мобильник.

Она достала телефон.

— Это тебя!

Максим взял телефон и прижал мембрану к уху.

— Don't fly! — сказали ему, — don't fly to Phuket, Banana!

Голос был незнакомым и неприятным.

— Не понимаю! — честно сказал Банан, ведь английская часть бумажного листа в голове была девственно чиста.

— I'm getting angry, — сказал тот же голос, — if you go anyway!

— Послушай, что он говорит! — Банан протянул мобилу обратно Надежде. — Я ни слова не понимаю!

— Repeat, please! — сказала та, взяв телефон.

Банан увидел, как у нее округлились глаза.

— Тебе велят не лететь, — сказала Надя, пристально смотря на Банана, — ты во что влип, парень?

— Не знаю, — честно ответил Банан, — я действительно ничего не знаю!

Абонент уже прекратил разговор, его номер не определился, так что странный звонок не оставил после себя никаких следов, кроме мурашек, пробежавших по спине Банана да ставших испуганными глаз молодой светловолосой женщины.

— Ошиблись, наверное! — сказал Банан.

Надя кивнула головой.

Они подошли к пристани, стоявший у берега прогулочный катер как раз собирался отчаливать.

— Успеем? — спросила она.

— Не надо! — вдруг выпалил Банан и добавил: — Лучше скорее уехать!

— Нет, — сказала Надя, — у нас билеты на вечер, так что придется ждать…

Банан хотел ей признаться, что ему страшно, но промолчал.

Они пошли по набережной, мимо реки.

Много-много туристов и много-много местных.

И все улыбаются.

Таиланд — страна улыбок.

Небо все так же затянуто серыми облаками, и все так же нет дождя.

— Можно поесть, — предложила Надя, — ты любишь sea food?

— Это что? — спросил Банан, поняв, что не помнит значения и этих слов.

— Увидишь! — сказала она.

Они подождали тук-тук, который шел как раз в сторону Сукхумвит-роуд, обратно через весь город. Банан пялился на возникающие по сторонам и так же исчезающие небоскребы, а Надя странно смотрела на него. Мобильник больше не звонил.

До места они добирались минут сорок. Наконец тук-тук остановился на пересечении Сукхумвит-роуд и Сой-Асок, чуть ли не прямо у входа в переполненный «Seafood Palace» — гибрид рынка и ресторана, где вначале надо самому пройти по торговым рядам и купить живность, а потом уже отдать ее официанту, тот унесет ее на кухню, там с ней и сделают то, чего желают клиенты.

Тайцев здесь было намного больше, чем европейцев, пахло морскими тварями, и Банану вдруг отчего-то стало весело.

Они выбрали рыбу и попросили приготовить ее по-китайски.

Время уже подбиралось к пяти, Надя заказала местного некрепкого пива, официант быстро поставил две бутылки на столик, а потом ушел за рыбой.

В этот момент опять раздался звонок.

Надя даже не стала передавать телефон Банану.

Она просто слушала, и Банан видел, как она краснеет.

Потом абонент отключился, у Нади вновь стали испуганные глаза.

Официант принес рыбу, но она так и стояла на столике нетронутой.

— Что он сказал? — спросил Банан.

— Что мне не надо брать тебя с собой!

— Почему? — спросил Банан.

— Так велит Белый Тапир!

— Это кто еще? — недоуменно спросил Банан.

— Не знаю, — тихо проговорила Надя, а потом добавила: — Он что, решил сбить самолет?

— Бред! — сказал Банан и добавил: — Что сбить?

— «Боинг-737»! — ответила Надя.

— Ага! — сказал Банан. — А что это?

— Это такая штука, — серьезно сказала Надя, — которая называется «самолет», мы в нем полетим, по нам долбанут ракетой, самолет загорится и начнет падать… Потом мы упадем в море, но выплывем, я ведь инструктор по дайвингу, я хорошо плаваю! Там будет необитаемый остров, мы доплывем до него и выберемся на берег… — Она сделала паузу, а потом, наконец-то принявшись за рыбу, заговорила медленно и тихо: — Ты залезешь на кокосовую пальму и принесешь мне самый большой плод…

— Я взберусь, как макака! — гордясь тем, что внезапно вспомнил нужное слово, громко высказался Банан.

Надя замолчала.

Она вспомнила свое первое таиландское утро на Пхукете.

Две обезьянки на дереве занимались любовью, а она смотрела на них и удивлялась тому, как долго они это делают.

— Ты чего? — спросил Банан.

— Затем мы, наверное, займемся любовью, — вдруг вырвалось у нее, — ты и я, хочешь?

Она покраснела и уставилась в тарелку.

— А если мы не выплывем? — спросил Банан, поедая свою порцию.

— Тогда мне не надо брать тебя на Пхукет, — сказала Надя, — и ты останешься жив…

— Ты тоже, — сказал Банан, — но только я больше ничего не вспомню…

Рыба уже была съедена, официант взял деньги и ушел.

Они вышли из ресторана.

— Я все равно боюсь, — сказала Надя.

— Он больше не звонит! — рассудительно ответил Банан.

Они нашли остановку автобуса, но ехать в аэропорт было рано, хотя уже надвигались быстрые местные сумерки, и кто знает, что могла принести с собой темнота.

Белый лист в голове Банана потихоньку заполнялся словами, но нужных там все еще не было.

Они шли по улице и играли в игру.

Надя называла вещь на русском, Банан тщательно записывал ее на листе.

Город ангелов начинал жить ночной жизнью.

В районе Патпонг открылись заведения GoGo.

Первый прогулочный катер отправился в вечерний круиз по реке, отшвартовавшись от причала Си-Прайя, что на противоположной стороне от португальского посольства. Прогулка была с запланированным ужином, повар уже готовил первую порцию для шведского стола, сильный ветер дул со стороны берега, сгоняя в воду мелькавших над зажженными фонарями крупных ночных бабочек.

У терминала внутренних линий аэропорта Донг-Мыанг техники начали предполетный осмотр «Боинга-737», который должен был через три часа вылететь в Пхукет.

Старшему из бригады что-то не нравилось, он не улыбался, как делал это обычно, а мрачно переговаривался по рации со старшим службы технического контроля.

Неполадки в шасси, которые невозможно устранить за оставшееся время.

Старший связался с представителем авиакомпании, тот запросил по компьютеру количество проданных и забронированных мест.

Всего пятнадцать человек собирались лететь в Пхукет.

«Боинг» этой модели вмещает 117 человек.

Представитель запросил заместителя директора по полетам, тот дал указание сменить борт.

Если большой самолет не исправен, то можно послать поменьше.

Но тоже комфортабельный и безопасный.

В запасе такой был только один.

Довольно старый, но хорошо зарекомендовавший себя «DC-940», построенный еще в семьдесят восьмом году и несколько лет назад перекупленный у японской компании «Тоа Доместик».

До Пхукета 862 километра.

На «боинге» это пятьдесят минут полета, на «DC» чуть больше.

Чтобы пассажиры не стали ворчать, компания предоставит бесплатное спиртное хорошего качества.

И не местного производства.

За час с небольшим они не устанут.

Самолет срочно вывели из ангара и начали готовить к полету. Ровно по расписанию рейс не уйдет будет небольшая задержка.

Старший техник опять начал улыбаться, все было в порядке, уже показался заправщик.

Банан и Надя подъехали к аэропорту.

Стойка регистрации. Улыбающаяся девушка в белой блузке берет билеты и проставляет места.

Она ничего не говорит о замене самолета: зачем волновать пассажиров заранее.

Банан вслед за Надей идет на посадку.

Несет свою сумку — зашли за ней утром, перед автобусом.

И Надину сумку — давно не носил так много вещей.

Народа на рейс очень мало.

Пока всего восемь человек.

С ними — десять.

Затем появляется еще один.

С красным лицом и в матерчатой тропической шляпе цвета хаки.

Большой крючковатый нос, под ним — густые, топорщащиеся черные усы.

Курит что-то очень крепкое. Банану знаком этот запах.

В висках начинает пульсировать, но лист в голове не пополняется новым словом.

Хотя и должен — Банан это чувствует, но ничего не может вспомнить, ничего!

Их с опозданием зовут на посадку — должны были это сделать на сорок минут раньше.

Подходят еще три человека, пожилая пара и молодая девушка, непонятно, вместе они или девушка — отдельно.

Перед выходом на поле дежурная начинает что-то говорить по-английски.

Все прислушиваются. Банан тоже, но ничего не понимает.

Только отдельные слова кажутся знакомыми. Excuse me… Our company… Your flight… Извините… Наша компания… Ваш полет…

— Они сменили самолет, — говорит Надя, — полетим на каком-то другом, но обещают, что будет приятно…

— Все равно! — бубнит Банан, вслед за Надей входя в трубу, ведущую к самолету.

Идти недалеко, вот они уже на борту. Устраиваются на своих местах, салон почти пуст.

Стюардесса смотрит бумаги и переговаривается с кем-то по рации.

— Мы кого-то ждем? — спрашивает у Нади Банан. Та пожимает плечами. Банан застегивает ремень и закрывает глаза — вдруг на белом листе появятся недостающие слова?

Стюардесса нервничает, должен быть еще один человек, но он запаздывает. Наконец-то!

Здоровый, бритоголовый афро-американец влетает в салон и плюхается в первое же пустое кресло. Почти час, как они должны быть в воздухе. Если бы летел «боинг», то он бы не опоздал.

Но, с другой стороны, им повезло, что борт заменили, — сейчас они взлетят и будет бесплатная выписка. Желающим даже шампанское.

— Ты любишь шампанское? — спрашивает Надежда.

Банан кивает головой, пытаясь вспомнить, что это такое.

Вилли застегивает привязной ремень и смотрит в темную дыру иллюминатора: вдалеке маячат рассыпчатые огоньки терминала.

Самолет с тихим гудением трогается с места и ползет на взлетную полосу, прочь от живущего уже несколько часов загадочной вечерней жизнью Города ангелов, Великой столицы, Крунг Тхеп Маха Накхоп, что через несколько мгновений рассыпется под его брюхом и крыльями ярчайшими гирляндами огней, но потом окончательно растворится в серо-черной пелене дождевых облаков. Скроется извилистое русло реки Чао-Прайи, исчезнет 89-этажный небоскреб гостиницы «Вауоке-2», не говоря уже о королевском дворце и многочисленных монастырях и храмах, лишь Будда, ожидающий нирваны, повернет голову и посмотрит вверх, но потом вновь застынет в своем золотом великолепии.

Самолет с ревом пронесся по взлетной полосе, взлетел и начал взбираться на нужную высоту.

Очередной рейс Бангкок−Пхукет начался.

Часть седьмая

Архипелаг

Белый Тапир

Даниэль заглушил мотор.

Катер по инерции прошел еще несколько метров и остановился, покачиваясь на легкой утренней волне.

Остров скрывался в тумане, лишь верхушки прибрежных пальм будто лезвиями прорезали белесое марево. Как только взойдет солнце, то туман рассеется, тогда они покажутся полностью, как и белый коралловый песок бухты, прибрежные скалы, уходящие в воду мангровые деревья, да и непроходимые заросли, ведущие в самую чащу, туда, где под большим старым деревом, оплетенным лианами, живет Белый Тапир.

Двадцать лет назад, в Сан-Франциско, безумный старый китаец поставил остров на кон, чтобы отыграться в сикбо, — но Даниэлю в тот день везло, так что китаец проиграл уже не только свои деньги, но и то, что ему не принадлежало.

Как не принадлежало и не принадлежит никому, хотя официально выигранный им остров, находящийся в самом центре архипелага Мергуи, собственность государства Мьянма (бывшая Бирма) — замечательной страны с маоистами у власти и экономикой, основанной на торговле наркотиками.

Двадцать лет назад в Сан-Франциско Даниэль тоже приторговывал этой гадостью. И с китайцем он познакомился лишь потому, что дали наводку — через старикана можно было выйти на настоящий белый товар.

Старикан же предложил сыграть в сикбо.

И проиграл.

Товар.

Деньги.

Остров.

Что случилось потом с китайцем — он не знает до сих пор.

Но ему тоже пришлось уносить ноги, партнеры старика хотели скинуть его в залив.

Именно поэтому годы спустя Даниэль оказался в Брайтоне, но тогда он уже знал, что за остров подсунул ему китаец.

Волна начала разворачивать катер, со стороны материка усиливался ветер — конец сентября, пора грохочущих дождей и сильных штормов.

Ему повезло, вот уже сутки, как небо выдерживает паузу, но это не надолго.

Даниэль посмотрел за борт — в прозрачной воде были отчетливо заметны угрюмые шары морских ежей с длинными, полосатыми, ядовитыми иглами.

Хорошо, что он был в кроссовках, — черные туфли мягкой кожи снял сразу, как оказался на Пхукете.

Тогда же отстегнул от запястья кейс, убрал вместе с туфлями в заранее припасенный рюкзак, куда засунул и цивильные брюки с рубашкой, сменив их на шорты с майкой — типичный турист, каких здесь множество.

Даниэль спрыгнул за борт и пошел к берегу, таща за собой на швартовой веревке катер.

Вода доходит до пояса, берег совсем близко, белесое марево тумана рассеивается прямо на глазах, уже видны прибрежные пальмы, днище скрипит о песок, последнее усилие и можно привязать катер к ближайшему стволу, а самому сесть рядом и перевести дух, смотря в сторону горизонта, где такие же небольшие острова рассыпаны по поверхности моря, слева, справа, острова побольше, острова поменьше, но только один из них может быть назван островом Благодати.

Или Святым островом.

А еще — островом Чуда.

Китаец знал, что делал, когда называл координаты.

Смешные цифры: широта, долгота.

И когда советовал пройти вглубь острова, и ничего не бояться.

Даниэль никогда не забудет того, что увидел, когда впервые прополз почти на брюхе сквозь прибрежные мангровые деревья и, весь в царапинах и ссадинах, проклиная безумного старика, потащился вверх, разрубая припасенным мачете многочисленные лианы.

Тропинок не было — откуда им здесь взяться?

И никакой живности, кроме насекомых и птиц.

Был полдень, и было влажно.

Парило, Даниэль обливался потом.

Большие бабочки летали низко над землей, а над головой пересвистывались и перекрикивались незнакомые и горластые местные птахи.

Китаец не сказал ему, что там, в центре острова.

Он лишь промычал: если ты это увидишь, то никогда не пожалеешь!

Даниэль принял ставку и назвал свои шесть цифр.

Китаец — свои.

Удача была на стороне Даниэля, но тогда он этого не понял.

Китаец из желтого стал белым.

Даниэль улыбнулся: игра закончилась.

Идти с каждым метром становилось труднее, нож отсекал лиану за лианой, солнце едва просвечивало сквозь полог густого леса.

И вдруг он увидел его.

На небольшой круглой поляне, под старым деревом с мощной кроной.

Он был не золотым, он был белым. И он спал.

Даниэль вдруг ощутил то, чего никогда до этого не чувствовал за все годы своей жизни на земле: преклонение, восхищение, какую-то необыкновенную гармонию, что снизошла на него в тот момент, когда он увидел это странное существо из белого металла.

Не платина и не белое золото, что-то совершенно другое, то ли драгоценный дар звезд, то ли послание неведомого бога.

Хотя, может, само это существо было богом — тогда понятно, почему старый китаец как последний свой шанс поставил на кон именно этот остров, позабытый всеми где-то в центре архипелага Мергуи.

Спящим богом — Даниэль провел рукой по небольшому хоботу и подумал, что он уже видел подобное существо.

Чуть ли не в зоопарке.

Есть такие животные, надо лишь вспомнить, как их называют.

Вроде бы — тапирами.

Маленькие недоразвитые слоники.

Он сел на траву и засмеялся.

Испуганные птицы взмыли с вершины дерева. Бог открыл один глаз и посмотрел на Даниэля.

У него перехватило дыхание, он смотрел богу в лицо и чувствовал, как отчаянно колотится сердце.

— Ты пришел? — спросил бог. — Зачем?

Даниэль не мог вымолвить ни слова, губы распухли, язык не шевелился.

— Это хорошо, что ты пришел, — продолжил бог, — мне надоело здесь одному…

Даниэль хотел сказать, что он не один, что у него весь мир и что стоит ему захотеть, как мир приползет сюда на коленях, иссушив море, выпив его до дна, уничтожив все, что может помешать добраться до острова.

— Не надо, — сказал бог, — они мне не нужны, мне нужен ты!

Наконец-то Даниэль смог шевельнуть губами.

— Зачем? — покорно и раболепно прохрипел он, неотрывно смотря в единственный открытый глаз.

Второй не был закрыт, второго просто не было.

Пустая глазница грозно глядела на Даниэля, и от этого по спине поползли мурашки, будто он оказался на краю глубочайшей пропасти и сейчас рухнет в нес, полетит вниз, на камни, ощерившиеся острыми краями там, на самом дне.

Бог ничего не ответил.

Он закрыл глаз и опять заснул.

Даниэль сидел рядом и пытался понять, что ему хотели сказать.

— Мне нужен ты!

Но зачем?

Вновь на все лады запричитали громкоголосые местные птахи.

Неподалеку журчал ручеек, Даниэль встал с травы и пошел к нему.

Наклонился, набрал в ладони воды и умыл лицо.

И все понял.

Бог был в изгнании.

Может что и в плену.

Все эти распухшие от жира, розовые, в костюмах, замороженные, мертвые, все эти европейцы и американцы заточили его сюда. Лишили одного глаза и обрекли этим на бессилье. Бессильный бог, но сказочно красивый. А они — есть ведь нечто мертвящее в том, какие они непрозрачные, мутные, прикованные к своим инфантильным затеям и игрушкам и делающие весь мир несчастным!

Слова сами возникали в голове Даниэля, он смотрел на свое отражение в ручье и чувствовал, как в сердце поселяется ненависть.

А еще — любовь к богу, к великому Белому Тапиру, который спал за его спиной.

Даниэль поднялся и посмотрел сквозь полог леса на небо.

Где-то там светило солнце, где-то там был мир европейцев и американцев.

А здесь был спящий бог, который хотел одного — снова обрести свой второй глаз, а вместе с ним и былое могущество.

Вот тогда он проснется, и мир изменится.

И задача Даниэля — найти этот глаз, вот что хотел сказать ему Белый Тапир!

А когда он найдет его, то станет наместником бога.

Как Аллах.

Как Исса.

Они вместе начнут вершить судьбы этого убогого мира.

Деньги, власть — все будет у Даниэля, а главное — у него будет собственный бог с двумя жемчужно-белыми, нежнейшего цвета глазами.

Даниэль взял рюкзак, закинул на спину и направился к мангровым зарослям.

Он давно уже не навещал бога, ему было нечего ему принести.

Но сейчас в рюкзаке покоился запертый на ключ кейс, а в кейсе лежал холодный металлический цилиндр, в котором и хранился глаз.

Главное — донести его в сохранности и преподнести богу.

Что-то говорило Даниэлю, что это будет непросто. Ему могут помешать, он кожей чувствует, как за спиной клубится опасность.

Еще не явная, пока только ожидаемая.

Надо переждать, затаиться на берегу, чтобы опасность миновала, и лишь тогда идти в чащу — слишком много лет ждал Даниэль этого момента, чтобы вот так, в одночасье, проиграть…

Он развернулся и пошел вдоль берега.

Если ждал так долго, то можно подождать еще.

До вечера — вечером будет спокойнее…

С моря задул ветер, волна стала усиливаться.

Даниэль положил под голову рюкзак и заснул.

Ему снился старый китаец — он качал головой и грозил ему пальцем.

А потом появился Вилли.

Вилли летел в Бангкок, хотя Даниэль приказал этого не делать.

Вилли хотел отобрать глаз, он желал сам отдать его богу.

Вилли надо было убить еще там, в Барселоне. Вилли стал очень добрым, он не дал прикончить белого, который нашел цилиндр.

Но если он не убил Вилли тогда, то надо сделать это сейчас, пока глупый рэпер еще летит в самолете и не успел добраться до острова…

Даниэль проснулся и посмотрел в сторону моря.

Горизонт затягивало черным, время шло к сумеркам: он проспал много часов.

Хотелось пить. Теплая, не очень приятная на вкус вода была в рюкзаке. Даниэль выпил половину, плотно завернул крышку и убрал бутылку обратно в рюкзак.

Хорошая вода будет в ручье.

А еще может пойти дождь, он тоже принесет воду.

Но до этого надо успеть вручить дар богу.

Ветер с моря усиливался, на горизонте собирались черные тучи.

Даниэль решительно направился вглубь острова, главное — успеть, пока не стало совсем темно.

Опять мангровые деревья, опять лианы.

Птиц не слышно, наверное, уже спят.

Ощущение опасности так и не проходит.

Наоборот, оно стало ближе, будто кто-то угрожающе дышит в затылок и в спину.

Даниэль убыстряет шаги, но идти тяжело, смеркается, плохо видно, что под ногами.

До поляны, должно быть, совсем близко, хорошо, что недавно было полнолуние и еще большая луна ярко светит сквозь листву.

Призрачный свет указывает дорогу.

А Вилли все же долетел до Бангкока — Даниэль чувствует это шкурой.

Он долетел и сейчас сидит в другом самолете, опасность все ближе, надо решать, что делать.

Вот и поляна.

Бог спит, как все последние сотни лет.

Он просыпался один раз — когда Даниэль впервые увидел его.

— Ты пришел? — спросил он тогда. — Зачем?

Сейчас Даниэль знает, что ответить, но прежде надо устранить опасность.

Он снимает рюкзак и бережно кладет к ногам бога.

Потом идет к ручью и долго пьет.

Есть не хочется, хотя продукты — в рюкзаке.

А еще есть мачете, большой нож, которым можно добывать пищу.

И убивать, если придется.

Но пока Даниэль займется другим.

Он собирает сучья и разжигает небольшой костер.

Достает из бокового кармана рюкзака небольшую бутылочку с бесцветным порошком и высыпает немного себе на ладонь.

Смотрит на горящий костер, на спящего бога, потом пытается разглядеть небо — сквозь густую листву ничего не видно, но он чувствует, что там собирают ся тучи.

Самолет не должен долететь до Пхукета.

Вилли не должен сойти на берег и найти остров.

Вилли вообще должен исчезнуть.

Даниэль бросает порошок в костер, огонь вспыхивает сильнее и становится зеленоватым.

Теперь надо встать на колени и поклониться богу.

— Я пришел! — говорит Даниэль. — Ты меня ждал?

Тот не отвечает.

Он спит, ему не хочется просыпаться.

— Молюсь единому господину миров, — продолжает Даниэль, — единственному, кто создал добро и зло, кто разделил истинное и ложное! Ты велел, и я принес тебе то, что у тебя отобрали, я нашел это, всемогущий!

Бог по-прежнему молчит, но Даниэль и не ждет ответа, он вновь вспоминает про распухших от жира, розовых, в костюмах, замороженных, мертвых, всех этих европейцев и американцев, заточивших бога, лишивших одного глаза и обрекших на бессилье. Но больше этого не будет, никогда не будет, Даниэль принес то, что они отобрали, он нашел это, и он принес, ты слышишь, бог?

Раздаются грозовые раскаты — пауза закончилась, очередной циклон собрался где-то в районе Южно-Китайского моря, пересек за считанные часы Сиамский залив, прокатился над Малайским полуостровом, зацепив пограничную частичку Мьянмы и Таиланда, где и встретился с другим циклоном, идущим со стороны открытого океана и гонящим жестокий шторм к берегам Бенгальского залива. Небо распарывают молнии, ливень заливает разожженный Даниэлем костер, но чувство опасности утихает: колдовство и молитва сделали свое дело — Вилли не долетит до Пхукета, Даниэль в этом уверен!

Он забирается под дерево и смотрит, как стена воды омывает бога.

Как раз в этот момент «DC-940» вошел в полосу грозового фронта.

Самолет начало мотать из стороны в сторону. Надя испуганно прижалась к Банану.

Вилли очнулся от недолгого сна, самолет резко пошел вниз, потом опять начал карабкаться вверх, но вновь сорвался, и его опять замотало из стороны в сторону.

Появившаяся стюардесса попросила всех пристегнуть ремни.

И ушла в кабину.

Было видно, как за окнами хлещут молнии.

В динамиках забулькало, потом захрипело, и прорезался мужской голос.

Банан ничего не понимал, но Надя побледнела.

— Что случилось? — спросил Максим.

— Они говорят, что надо надеть жилеты, на всякий случай! — тихо проговорила Надежда.

Краснолицый пассажир с большим носом стал кирпичного цвета, затем кирпич обесцветился.

Опять появилась стюардесса и стала показывать, как надевать жилет.

Банан достал из-под сидения жилет и протянул его Наде.

Та покачала головой и привстала, отстегнув ремень.

Банан достал из-под ее сидения еще один жилет, в висках у него запульсировало, внезапно ему стало весело.

Жилеты были ярко-красными, особенно Банана позабавили фонарик и свисток.

— Только не трогай вот это! — сказала Надя, показав на темную веревочку, — тогда он сразу надуется!

— А когда надо? — спросил Банан.

— Когда упадем! — сказала Надя.

— Мы не упадем! — убежденно проговорил Банан.

Самолет еще раз попытался удержаться на нужной высоте, но странно зачихал, взвыл и резко пошел на снижение.

Вилли поймал за руку напуганную стюардессу и попросил принести виски без льда — надо бы взбодриться.

Он успел сделать пару глотков, и только потом понял, что вокруг творится явно не то.

Все сидели в жилетах, все низко пригнулись в своих креслах.

Он отбросил стакан в проход, подумав, что виски был не так уж и плох, а потом полез за жилетом.

И даже успел натянуть его до того, как самолет с натужным ревом врезался в горбатую поверхность воды и раскололся пополам.

Небо внезапно успокоилось, дождь прекратился, молнии исчезли — грозовой фронт пошел дальше, в сторону Андаманских островов и Шри-Ланки, оставляя за собой неспокойное, возбужденное, прерывисто дышащее море.

Твой блюз

В голове у Вилли мельтешили пятна.

Затылок разламывался от боли, будто по нему со всей силы врезали бейсбольной битой.

Только вот в последний момент рука подающего сорвалась, и вместо морга Вилли оказался в реанимации.

— Гематома! — весело сказал врач после томографии.

— Что с тобой сделали, красавчик! — печально произнесла стоящая у кровати в белом халате мом.

— Будем лечить! — тем же тоном добавил врач и достал из нагрудного кармана халата здоровущий шприц. Вилли разок видел по ящику, как таким шприцем ветеринары лечат лошадей. Те ржут, брыкаются и пытаются укусить. Тогда им на морду надевают мешок.

— Будешь брыкаться, надену мешок! — грозно сказал врач и погрозил шприцем.

— Не противься, красавчик, — нежно сказала мом, — укольчик поставят, и ты уснешь!

— Уснешь, — так же нежно произнес врач, — и будут тебе сниться сны…

Вилли снилось, что он летел в самолете.

Сидел в переднем кресле второго салона, пил шампанское и слушал в наушниках музыку.

Какой-то блюз, который включила стюардесса.

Шампанское было не в кайф, но на халяву Вилли не стал отказываться.

Зато блюз покатил крутой, его даже можно переделать и толкать самому, если он опять займется этими делами.

— У него в голове шумит! — встревоженно сказал врач.

— Это с детства, — пригнулась к его уху мом, — у него с детства в голове все время шумит, поэтому он такой странный…

— Ну да, — согласился врач, — постоянно подставляет голову под удары!

— Рисковый, — улыбнулась мом, — за справедливость, если видит, что кого-то обижают, то обязательно вступится…

— Вот и вступился! — сказал врач и приставил шприц к голове Вилли.

— Это зачем? — испугалась мом.

— Надо откачать шум, мешает! — возвестил врач и вонзил шприц в лоб.

Вилли даже не почувствовал укола. Он спал после шампанского, в голове шумело — играла музыка.

Высокий голос пел мрачный блюз.

Yes I'm lonely wanna die,

Yes I'm lonely wanna die,

If I ain't dead already, ooh,

Girl, you know the reason why…

Вилли сквозь сон покачивал головой в такт.

— Эй, — недовольно сказал врач, — осторожней, я еще не закончил.

Он пытался выкачать шум, как насосом откачивают воздух. Да, мне одиноко, я хочу умереть, Да, мне одиноко, я хочу умереть, Если я до сих пор не умер, о, Крошка, ты знаешь, почему…

Первые слова застучали о стеклянные стенки шприца.

— Это что? — еще более встревоженно спросила мом.

— Последствия гематомы, — серьезным тоном сказал доктор, — сгустки крови, превратившиеся в слова. Они стучат у него в голове и создают шум, шум заставляет голову болеть — будто там внутри птицы машут крыльями и колотят ими о черепную коробку. А еще — клюют мозг. Вам клевали мозг?

Мом никогда не клевали мозг, и она честно сказала об этом врачу.

— Мало, — сказал доктор, смотря на слова и сгустки в шприце, — надо повторить…

— Вы же хотели, чтобы он уснул, доктор!

— Он и так спит, — сказал доктор, — мы здесь все спим!

Вилли продолжал спать, а самолет — лететь.

Спать было приятно, музыка продолжала играть, высокий голос все еще пел блюз.

In the morning wanna die,

In the evening wanna die,

If I ain't dead already, ooh,

Girl you know the reason why…

— Есть люди, которые хотят умереть! — сквозь сон сказал доктор и добавил: — С детства, с самого рождения…

— Вилли не такой! — возмутилась мом. — Посмотрите только, какой он красавчик!

Красавчик потянулся в кресле, самолет уже приближался к полосе грозового фронта. Утром хочу умереть, Вечером хочу умереть, Если я до сих пор не умер, Крошка, ты знаешь, почему…

— Почему? — сквозь сон спросил Вилли у встревоженно пробегающей мимо стюардессы.

— Еще шампанского, сэр? — спросила та вышколенным голосом.

Вилли замотал головой.

— Виски, — сказал он, — у вас есть виски?

— Выживет? — спросила у доктора мом.

— Еще как, — отрапортовал тот бодрым голосом, — вот если бы ему снесли половину черепа… Впрочем… Я бы попробовал склеить…

— Как это? — удивилась мом.

— Как горшок! — сказал доктор и добавил: — Клеем… Берешь клей, берешь горшок, зачищаешь края наждачной бумагой…

— У черепа тоже? — спросила мом.

— Тоже, тоже! — закивал головой доктор и продолжил.

My mother was of the sky,

My father was of the Earth,

But I am of the Universe,

And you know what it's worth…

— Доктор, — укоризненно сказала мом, — вам это не к лицу!

— Извините, мадам, — расшаркался тот, — просто шум, он как вирус, передается воздушно-капельным путем, хотя может и через кровь…

— Надышались? — поинтересовалась мом.

— Укололся! — сказал доктор, а потом, помешкав, добавил: — Случайно! Надо сменить шприц!

Он бросил шприц в стоящее на полу ведро, тот разлетелся вдребезги, по стенкам ведра запрыгали буквы, из которых складывались следующие слова: Моя мать была родом с небес, Мой отец был родом с земли, Но я принадлежу вселенной, А ты знаешь, чего это стоит…

— Мом, — спросил Вилли, не открывая глаза, — а что, ты и вправду с небес?

— На небесах — Бог! — укоризненно сказала мом.

— Значит — ты Бог! — торжественно произнес Вилли.

— Вот твой отец — он сейчас на небесах, — так же торжественно продолжила мом, — хотя и лежит в земле, а я здесь, с тобой…

— Мы тоже на небесах! — сказал Вилли.

Самолет стало швырять из стороны в сторону.

Доктор поудобнее ухватился за изголовье кровати, на которой лежал Вилли, и взял со стеклянного столика второй шприц.

Этот был еще больше. При одном взгляде на него мом задрожала.

— Это же не для людей, док! — сказала она.

— Зовите меня Даниэль, — ухмыльнулся доктор, — можно просто Дэнни. А что не для людей — так мы все здесь не люди…

Мом заплакала.

Ее красавчик был хорошим мальчиком и совершенно точно, что человеком.

А сейчас ему снова вонзят в лоб иглу и высосут последние мозги.

Выкачают, вытянут, оставят ребенка с пустым черепом.

— Хорош ребеночек, — сказал доктор Дэнни, — настоящий кобелина, вон что между ног!

— Это семейное, — гордо ответила мом, — у покойного отца такой же штырь был, если не больше…

Доктор медленно потянул на себя поршень шприца, было отчетливо видно, как в прозрачной тубе заметалась новая порция слов.

The eagle picks my eye,

The worm he licks my bone,

I feel so suicidal,

Just like Dylan's Mr.Jones…

Стюардесса принесла виски.

У нее было испуганное лицо.

У всех людей в самолете были испуганные лица.

Краснолицый с большим носом и густыми усами с вожделением уставился на стакан с виски, который Вилли держал в руке.

— Enjoy your drink! — сказал краснолицый и добавил: — Marko… Marko Vanderdecker…

Вилли поймал за задницу опять куда-то бегущую стюардессу и попросил виски для Марко.

Доктор Даниэль внимательно изучал откаченную из Виллиной головы очередную порцию слов. Орел выклевывает мой глаз Червь высасывает мою кость Я хочу покончить с собой Точно Диланов Мистер Джоунз…

— Странные симптомы, — сказал доктор, обращаясь к мом, — он что, всегда крутит в голове эту песню?

Та покачала головой.

Она этого не знала и не знает, она вообще плохо представляет, что творится у Вилли в голове.

Самолет полностью вошел в полосу грозового фронта, но Вилли этого не знал.

Он лежал на кровати и смотрел на доктора.

У того были веселые глаза, он опять держал в руке шприц.

— Мне надоело, — сказал Вилли, — от этих уколов что-то не то… Вначале странно квакает, а потом куда-то ухает…

— Спи, красавчик! — сказала мом. — Тебя сильно ударили, доктор тебя лечит…

— Это плохой доктор, — возразил Вилли, — он хочет меня убить!

Доктор засмеялся.

Орел пролетел над головой Вилли и злобно щелкнул клювом.

Клюв был желтым и острым, такими же острыми были орлиные когти. Вилли отчетливо видел, как орел примеривается ими к его груди. Сейчас рухнет на него камнем и полоснет когтями по телу. Тогда доктору придется зашивать рану без анестезии.

— Это можно, — сказал доктор, — все можно!

Мом запричитала и принялась отгонять орла.

Тот злобно щелкал клювом, клекотал, но улетел, пробив самолетную обшивку.

Из дыры потянуло омерзительным холодом.

Краснолицый выпустил из руки стакан с виски, тот исчез вслед за орлом.

Вилли опять попытался уснуть, ему все это не нравилось, в голове мельтешили пятна и превращались в слова.

Black cloud crosses my mind,

Blue mist round my soul,

Feel so suicidal,

Even hate my rock and roll…

Эта дура никак не может выключить музыку.

Они падают, скоро погибнут, а музыка становится громче и громче.

Чертов врач мог бы поставить нормальный укол.

Когда ставят нормальный укол, то уши закладываются сладкой ватой, а тело исчезает. Ни легких, ни сердца, ни печени — ничего.

Даже глаз нет: вместо них просто отверстия, через которые ничего не видно.

И тогда становится хорошо.

Не надо дышать, видеть, слышать…

— Дыши! — гундосит доктор.

— Смотри! — мяукает мом.

Вилли улыбается и слушает. Черная туча затмевает мой разум Синяя дымка окутывает мне душу Так хочу покончить с собой Что даже ненавижу свой рок-н-ролл…

— Веселая песенка, — обращается Вилли к краснолицему соседу и внезапно замечает, что лицо у того больше не красное.

Оно потемнело, глаза пучатся, вылезают из орбит.

— Эй, — говорит Вилли, — парень, что с тобой?

— С ним все нормально, — ухмыляется доктор Дании, — просто он уже готов… Почти готов… Скоро будет готов… Ты тоже скоро будешь готов!

Вилли пытается встать с кровати.

Ему осточертел этот долбаный док со своим шприцем. Нагнал черную тучу на разум, в голове бардак. И вся она исколота. Но все равно продолжает болеть. Если он сейчас не встанет, то доктор его залечит… Залечит, долечит, улечит. От Вилли ничего не останется, одна дырка в черепе. Большая, сквозная дырища, в которую свищет ветер, доктора самого надо скрутить и положить на кровать, связать руки, привязать ноги, отобрать шприц и поставить укол в голову — чтобы знал, как это больно…

— Больно, — соглашается доктор, — поэтому и не хочу!

— Что ты творишь, красавчик? — спрашивает мом, смотря, как Вилли соскакивает с кровати.

— Я жить хочу, — кричит Вилли, — а этот придурок собирается меня убить, ты что, не видишь, мом?

— Ты уже не живешь! — говорит доктор и вдруг поет: — Твой самолет падает, падает, скоро рухнешь ты в океан!

В ответ Вилли только смеется.

Загоняет доктора в угол между стеной и кроватью, потом резким ударом бьет в челюсть.

Тело доктора сползает на пол.

— Сильный мальчик! — с гордостью говорит мом.

Вилли смотрит по сторонам.

Стюардессы не видно, в салоне лишь испуганные пассажиры.

Краснолицый стал совершенно белым.

Странное имя — Марко…

Да и фамилия глупая — Вандердекер…

Вилли смотрит дальше.

Ему становится грустно.

Тот парень, которого он вначале спас, а потом дал по шее в Барселоне.

У него печальные глаза, у его подруги — тоже печальные.

— У меня печальные глаза? — спрашивает Вилли.

— У тебя красивые глаза, — отвечает мом, — ты самый замечательный мальчик!

Наушники валяются рядом, в голове вновь нарастает волна боли.

Он даже не слышит, как высокий голос в наушниках тянет последние слова:

Wanna die, yeah, wanna die,

If I ain't dead already, ooh,

Girl, you know the reason why!

Безжизненное тело доктора все еще валяется между стеной и кроватью.

— Его надо выбросить, — обращается Вилли к мом, — давай, я за ноги, ты за руки!

— Мне не справиться, — пугается мом, — он тяжелый!

— Он лазил ко мне в череп, — отвечает ей Вилл и, — много лет назад, присосался как червь, высасывал мозг, тот стал мягким и податливым… Я чуть не умер… Хочу сдохнуть, йе, хочу сдохнуть. Если я еще не подох, оу, Крошка, ты знаешь, почему!

— Поэтому и не умер, — убежденно заявляет мом, — и не должен, вцепись руками в кресло, Вилли, сильнее, пригни голову… Ты надел жилет?

Все уже надели жилеты, все сидят в жилетах, напуганные и с бледными лицами. Руки Вилли тоже становятся белыми, смешно смотреть, как белеет черная кожа, иногда он думал — как это, быть белым, сейчас можно сказать, что в этом ничего хорошего, белых надо жалеть, черных тоже надо жалеть, всех надо жалеть… Мом, говорит про себя Вилли, ты сейчас на небесах, откуда и спустилась когда-то, скажи, мом, что будет, останусь ли я в живых или так и сгину там, куда мы сейчас все падаем, падаем, падаем…

Ему хочется встать, подползти к запасному выходу, открыть и выпрыгнуть, не дожидаясь, пока самолет шмякнется о вздыбленную, бурлящую поверхность, голос в наушниках замолчал, стюардесса уже не плачет, сжалась в комочек и сидит, не женщина, — приготовившийся к смерти эмбрион, который должны абортировать, их всех сейчас абортируют, а потом, мокрых и скользких, завернут в пластик и выкинут в мусорное ведро под названием океан, он сглотнет их, слижет языком, даже не чувствуя вкуса, — пятнадцать случайных тел, не добыча, просто недоразумение, радужное пятно от горючего разольется по поверхности, ошметки фюзеляжа и тени от крыльев, пустой пластиковый ящик из-под бутылок с минеральной водой, несколько никак не тонущих чемоданов, хотя нет, вот один погружается, за ним торжественно ныряет второй, зато самый большой никак не может уйти следом, странный чемодан, загадочный чемодан, впрочем, Вилли всегда знал, что в этой жизни много загадочного.

В голове опять замельтешили пятна. Затылок разламывался от боли, будто по нему со всей силы врезали бейсбольной битой. А самым мерзким было то, что он болтался в воде, как пустая бутылка, как поплавок, как кусок коряги.

Спасательный жилет не давал утонуть, воротник плотно подбирал шею, голова торчала высоко над водой.

Волны слегка покачивали, будто объясняя, что ничего страшного, они просто поют прощальную колыбельную — скоро рассветет и покажутся акулы, вот тогда уже больше никогда и ничего не будет.

Боль в голове не утихала. Вилли смотрел туда, где начала проявляться нежно-розовая полоска восходящего солнца, и пытался понять, что с ним произошло и как он здесь очутился.

Пятна замельтешили сильнее. Вода попала в глаза, Вилли почувствовал жгучую резь, а когда она поутихла и он вновь смог увидеть, что происходит вокруг, То солнце уже появилось над горизонтом, и его первые еще нежаркие лучи освещали плот и три человеческие фигуры на нем.

Вилли попытался закричать, но из пересохшего горла раздался лишь невнятный хрип.

Тогда он замахал руками, заколотил ими по воде, одна из фигур шевельнулась и замахала в ответ.

Что-то неясное мелькнуло в стороне, как раз на полдороге между ним и плотом.

Вилли пригляделся: ему показалось, что это был темноватый, грозно скошенный верхний плавник акулы.

Чемодан Вандердекера

Марко Вандердекер всегда знал: когда-нибудь это случится, и самолет с ним на борту обязательно упадет в воду.

Впервые представив себе подобную картину, он так испугался, что пришел в отчаяние и зарекся больше летать.

Только произошло это давно.

Сейчас даже сложно сказать — когда.

Он был еще мальчиком, они с мамой летели из Кейптауна к бабушке, в Австралию.

Именно тогда он впервые поинтересовался, отчего у него такое странное имя.

Совсем не голландское, хотя все они в семье — голландцы, пусть и не живут на родине.

Несколько поколений уже разбросаны по миру.

— В честь предка! — сказала мать очень тихо.

— А кто он был? — спросил маленький Марко.

— Летучий Голландец, — все так же тихо ответила мать, — капитан Марко Вандердекер…

— Тот самый? — спросил Марко, как раз недавно наткнувшийся в отцовской библиотеке на книгу, так и называвшуюся — «Летучий голландец».

— Тот самый! — ответила мать и принялась за свежий номер «Вога».

А Марко стал думать про свое имя и про того, первого Марко.

Лететь предстояло очень долго. Самолет шел высоко, снизу был ровный ряд плотных облаков, звук турбин убаюкивал, и он заснул.

Мать накрыла его пледом.

Откуда-то со стороны мыса Доброй Надежды налетел жуткий вихрь и начал мотать его суденышко в разные стороны.

Небо было черным, океан — тоже.

Марко стоял на палубе и выкрикивал незнакомые слова.

Грубые, жестокие, совсем не такие, каким его учили дома, в школе и в церкви.

Ему надо было пройти мимо мыса Доброй Надежды и дойти до тихой глубокой бухты, где можно было починить корпус судна и залатать паруса.

Но волны вздымались до самого неба, тонны воды обрушивались на палубу.

Так и было написано в книге, хранящейся на одной из полок отцовского кабинета.

А еще в ней рассказывалось, что капитан Вандердекер был отличным мореходом и плохим человеком — в тот шторм он продал душу дьяволу, чтобы не погибнуть.

Когда он выкрикнул последние слова, обращаясь к ревущему ветру, то буря стихла, но вокруг капитана на палубе стояли одни скелеты.

Капитан плюнул под ноги, взялся за штурвал и направил парусник в бухту.

Внезапно штурвал закрутился сам собой, судно повернулось кормой к берегу и снова пошло в открытое море, унося в кильватерной струе призрачную тень успокоившегося шторма. Но стоило любой посудине показаться на горизонте, как небо опять становилось черным, капитан же стискивал зубы, пытаясь сдержать клокотавшую внутри ненависть к тем, кто — в отличие от него — мог погибнуть, но пока еще был живым…

Марко вздрогнул во сне и открыл глаза.

Мать спала, журнал лежал у нее на коленях, открытый на рекламе купальников, — несколько девушек на коралловом песке и голубая полоса моря, тянущаяся до горизонта.

Облаков за окном уже не было, внизу тянулась необозримая водная гладь, спокойная и умиротворяющая при взгляде с такой высоты.

И ни одного суденышка, лишь далекая сине-черная гладь, над которой летел сейчас высоко-высоко в небе маленький Марко.

Он поудобнее устроился у круглого окошка и продолжил смотреть вниз.

Внезапно ему показалось, что поверхность океана начала пульсировать, приподниматься, потом из нее стремительно, как ракеты, вылетели два щупальца.

Они начали приближаться, вот они совсем рядом сейчас ухватятся за фюзеляж и потянут самолет вниз к безбрежной поверхности океана. Она проглотит их, вновь сомкнет волны и последним, что он услышит, будет громкий смех его предка, капитана Марко Вандердекера, того Летучего Голландца, в честь которого отец дал ему такое странное, совсем не голландское имя…

Марко заплакал.

Проснувшаяся мать успокоила его, тогда он снова заснул, забыв про все, и больше не вспоминал.

Но когда, проведя месяц у бабушки, они засобирались обратно, он наотрез отказался лететь, заявив, что самолет обязательно упадет и океан съест их, как большие рыбы поедают маленьких, маленькие — еще более маленьких, а те — водоросли и совсем малюсеньких рачков.

Мать подумала и решила, что обратно они поплывут на корабле.

— Ты не боишься по воде? — спросила она.

По воде Марко не боялся, страх был заперт там, в небе, высоко над океаном.

— Я больше никогда не буду летать! — сказал он матери.

Но младший Вандердекер вырос, и ему все равно пришлось летать. Когда самолет шел над сушей, то все было еще ничего, но стоило под крыльями появиться бескрайнему водному пространству, как давний детский страх возвращался, и Марко пил, глотая одну порцию виски за другой, пока не забывался в тяжелом, дурном сне. Просыпался же лишь к посадке, с трудом соображая, где он и как его зовут.

А летать приходилось много — отец оставил Марко бизнес, требующий постоянного присутствия то в одном конце мира, то в другом, мир же наш состоит, в основном, из воды.

Наконец Марко не выдержал и решил пройти курс у психоаналитика. Стоило это больших денег, психоаналитик долго, из недели в неделю, копался в его бессознательном, пытаясь убедить последнего из Вандердекеров в том, что причина всех его страхов не в далеком уже детском испуге, а в еще более ранней родовой травме, которую они совместными усилиями должны найти и уничтожить все ее последствия.

Травма никак не находилась, счета росли, а летать было надо.

Водная гладь под крыльями и брюхом самолета сразу же напоминала о виски, хотя на суше он предпочитал пиво.

Временами темное, но больше любил светлое.

Иногда нефильтрованное, но все же лучше не очень крепкое.

Зато в большой кружке — одна, вторая, после третьей в голове и в желудке наступала приятная тяжесть, Марко с удовольствием закуривал свои любимые темные сигариллы «Captain Black», продирающие горло и очищающие мозг.

Но чтобы добраться до сигарилл и пива, надо провести какое-то время в воздухе.

И пить виски, а значит — напиваться. У Марко стала болеть печень, да и там, на суше, виски все чаще смешивалось с пивом, и не по тому приятному принципу, когда «виски на пиво — чудно на диво»…

А по другому: «пиво на виски — будут излишки»… Он обрюзг, лицо приобрело кирпично-красный оттенок.

В делах начался спад.

Печень стала болеть еще сильнее.

Марко плюнул на психоаналитика и решил лечь в клинику для алкоголиков.

Его подштопали, промыли кровь, подчистили душу.

И из нее опять начал выпирать страх.

Вот тогда это и произошло.

Врач, выписывая его из клиники, довольным тоном сообщил, что беда Марко, как и многих других, не в том, что он пьет, а в том, что он пьет слишком много.

Будто пытается от чего-то убежать.

Уйти, забыть, вырвать из памяти.

И Вандердекер-младший вдруг честно рассказал доктору как про предка, так и про то, что самолет все равно когда-нибудь упадет и Марко не спасется.

— Ерунда, — сказал доктор, — если самолет упадет в океан, то есть шанс, там ведь спасательные жилеты…

— Они не помогают, — сказал Марко, — я смотрел статистику, жилет — это так, фикция…

— А что помогает? — равнодушно спросил доктор, заполняя бумаги.

— Спасательные плоты, — сказал Марко, — но на самолетах их не бывает, они большие, для них нет места!

— Так придумайте что-нибудь сами! — сказал доктор и равнодушно улыбнулся.

Марко попрощался и поехал домой.

В тот же вечер он придумал чемодан.

Он не знал еще, как его сделать, но точно представлял, что это должно быть.

Внешне — нормальный чемодан, только, может, чуть побольше, такой очень большой кофр.

Но в нем нет вещей, когда этот чемодан попадает в воду, то он сам раскладывается, боковые стенки заполняются воздухом, и получается плот.

А еще в чемодане есть НЗ.

Пища, вода, фонарик, нож.

Марко лег спать, но никак не мог заснуть — мозг напряженно работал, пытаясь понять, как сделать такую штуковину.

Под утро Вандердекер все же заснул, но решения проблемы во сне так и не увидел.

Оно пришло позже, через месяц, когда он опять летел, в этот раз над Атлантическим океаном, и вновь накачивал себя виски, жалея о тех деньгах, которые заплатил в клинике.

Внезапно в голове что-то щелкнуло.

Стюардесса как раз объясняла, как пользоваться жилетом.

Он слышал это уже множество раз.

Но сейчас в голове что-то щелкнуло, Марко достал из кармана блокнот, ручку и начал рисовать схему.

Еще три месяца ушло на доработки, потом он начал искать мастера.

На маленькой фабрике под Гаагой, специализирующейся на средствах спасения в экстремальных ситуациях, ему ответили согласием, хотя банковский счет Марко после этого резко уменьшился.

Но он был готов на все, главное — чтобы чемодан был наконец построен, тогда страх исчезнет, тот давний детский страх маленького Вандердекера.

Чемодан сделали за две недели, внешне это был солидный кофр крокодиловой кожи, хотя на самом деле использовался совсем другой материал — из тех, что применялись в космической промышленности.

Каркас был сделан из легчайших и сверхпрочных сплавов.

А еще в чемодан был вмонтирован небольшой электромотор — чтобы он мог плыть, как лодка.

И радиомаяк, включавшийся при ударе чемодана о воду.

Марко забрал свою драгоценность и увез домой.

Весь вечер он сидел, пил пиво, смотрел на чемодан и думал, что отныне все пойдет как надо.

Еще на фабрике они проверили, как эта штука работает, бросив изобретение Вандердекера в бассейн, — чемодан раскрылся, Марко даже прыгнул в него и торжественно проплыл бассейн по периметру.

Так что сейчас все пойдет как надо, вот только…

Вот только как сделать так, чтобы чемодан всегда был с ним, — он слишком велик, чтобы проносить его на борт как ручную кладь.

И еще — одно дело бассейн, другое — настоящее море.

Или океан.

Марко смотрел на чемодан и чувствовал, что у него возникает непреодолимое желание как можно скорее очутиться в воздухе.

Сесть в самолет и перелететь через Средиземное море.

И через Красное.

Но лучше — через все океаны, кроме Северного Ледовитого.

Отныне Марко Вандердекер постоянно был в воздухе.

Небо над Тихим океаном.

Небо над Атлантикой.

Небо над Индийским океаном.

Он прилетал из одного места в другое, приходил в себя, оставлял чемодан в номере и шел пить пиво.

Бродил по барам, потом опять улетал.

Он ловил катастрофу, как люди ловят бабочек.

Или — большую рыбу.

Только у него пока не получалось.

Он даже перестал пить в воздухе. — Каждый раз, когда самолет отрывался от взлетной полосы, Марко молился, чтобы это наконец случилось. Любое потряхивание кабины воспринималось им как начало самого главного праздничного фейерверка в его жизни, но почему-то ничего не случалось, и он опять принялся за виски, всерьез и на земле.

Таинственная космическая ткань, замаскированная под крокодиловую кожу, потеряла свой первоначальный блеск, стала потертой, как и положено выглядеть обивке чемодана бывалого путешественника.

Замки потускнели.

Временами Марко открывал его, менял сухой рацион и запас воды, смазывал мотор, потом закрывал опять.

Все чаще и чаще ему снилось, что самолет с ним уже падал в океан и чемодан не открылся.

Он не открылся, и Марко утонул!

Тогда он просыпался в холодном поту, шел к бару и наливал себе чего-нибудь покрепче.

На два пальца, временами — на три.

Смотрел на стакан, опустошал его одним глотком и снова тащился в постель.

Иногда во сне к нему приходил предок.

Летучий Голландец. Капитан Марко Первый.

В истлевшей треуголке, с давно потухшей трубкой, которую он никогда не вынимал изо рта.

Вандердекер-младший вежливо предлагал ему виски, но тот отказывался и произносил лишь одну фразу:

— Ты приговорен к скитаниям, как и я, теперь ты меня понимаешь?

— Понимаю! — отвечал Марко. Предок показывал желтые гнилые зубы и с жутким, нагоняющим мурашки хохотом растворялся в темноте.

А самолеты, на которых летал Марко, все не падали, и он уже начал подумывать о том, что скоро сойдет с ума.

Бог не любил его, Бог проклял его точно так же, как самого первого Вандердекера.

Но когда старенький DC, на котором он летел из Бангкока в Пхукет, затрясло, Марко вдруг увидел улыбку Бога.

Добродушную, во все лицо.

Марко тоже улыбнулся и даже согласился выпить очередной стаканчик виски, который заказал ему перепуганный афро-американец, сидящий впереди.

Самолет швыряло. Бог смеялся.

Вот-вот как это случится!

Он все же надел жилет — чемодан стоял в багажном отделении, и неизвестно, что еще надумает Бог, вдруг решит, что Марко должен немедленно пойти ко дну, а волшебный чемодан будет нестись по поверхности океана, пустой и подгоняемый ветром.

Эксперимента ждать пришлось много лет.

Марко засмеялся.

Кто-то сказал сзади: — Этот уже сбрендил!

Марко засмеялся еще громче и запел.

Самолет падал в воды Андаманского моря, но он этого не знал.

Зато он знал, что самолет падает и что совсем скоро станет ясно, работает чемодан или нет.

Это просто: если он не утонет и сможет выбраться из кабины, то жилет удержит его на воде, и надо будет лишь оглядеться.

И прислушаться.

Радиомаяк в чемодане заработает, маленький наушник, всегда вложенный в ухо, если Марко находится в воздухе, примет сигнал.

Будто спутник: бип-бип, бип-бип.

Самолет ударился о воду, Вандердекер погрузился в кошмарную темноту.

Дернул за шнурок на жилете, тот надулся, Марко полетел к поверхности.

Он действительно не утонул, как тонет сейчас неподалеку самолет.

Он выплыл, странным образом выбравшись из разрушенного салона, — впрочем, если бы сидел в хвосте, то это бы не удалось.

В левом ухе что-то пискнуло, ожил наушник.

Марко слушал бип-бип и был счастлив.

Никого больше нет, а он есть!

Звук в ухе раздавался все громче, Марко уверенно плыл в сторону чемодана.

Только это уже был не чемодан, а плот.

Марко схватился за невысокий бортик и перевалился внутрь.

Снял жилет, зажег фонарь и осмотрелся.

Неподалеку барахтались двое, били по воде руками, при этом громко и отчаянно кричали.

Вандердекер включил мотор, тот закашлял, зафыркал, но так и не заработал.

Тогда он открепил от борта маленькое разборное двухлопастное весло, собрал и погреб к барахтающимся.

Женщине и мужчине.

В самолете они сидели как раз позади него.

Плот рассчитан на четверых, троих выдержит подавно.

Марко весело насвистывал, женщина схватилась за плот, что-то сказав на незнакомом языке.

Он покачал головой, она перешла на английский.

Благодарила и просила помочь своему другу, тот совсем обессилел.

Марко кивнул, подождал, пока женщина залезет на плот, и начал грести в сторону мужчины.

Банан лишь беспомощно улыбнулся, когда Надя протянула ему руку.

Марко, отложив весло, схватился за другую, вдвоем они вытащили Банана из воды.

Обломки самолета «DC-940», так и не долетевшего до Пхукета, медленно опускались на дно.

Оставалось еще несколько часов до рассвета.

И тут Марко сообразил, что видел этого парня уже не раз. Тот частенько попадался ему на глаза в последнее время, возникал привидением из никуда и в никуда же проваливался, чтобы потом очередным белолицым призраком явиться вновь. А значит — слава богу! — все это кем-то подстроено, ведь просто так ничего не бывает, и все в жизни взаимосвязанно, как говаривал древний китаец Чжуан-Цзы, притчи которого Вандердекер любил перечитывать столь же часто, как и историю о далеком предке, первым в роду получившем прозвище Летучий Голландец!

Утерянный рай

Все тропические острова похожи один на другой — необыкновенно синее небо и такое же синее море, напоминающее магический кристалл, в самый центр которого поместили дивный дар, иллюзию из иного мира, что-то такое, чему не должно быть места на этой земле.

С белым коралловым песком пляжей, высокими точеными пальмами, густыми прибрежными зарослями и манящей пасторальной дикостью вершиной, покрытой открыточными джунглями, если, конечно, остров этот не скучный атолл, на котором лишь песок, несколько пальм да лагуна с мелкой и невыносимо теплой водой.

Банан смотрел на возникающее из воды волшебное видение.

Он даже знал, как оно называется: слова вновь начали приходить в голову, лист бумаги уже покрылся множеством гласных и согласных букв, мир потихоньку обретал так внезапно утраченные черты, вот только это был совсем другой, лишенный прошлого мир.

Банан потихоньку вспоминал, как и что называется, но многое еще оставалось там, в чуть отступившей, но так и не рассеявшейся до конца мгле.

Плот медленно приближался к берегу, черный человек, которого они подобрали в воде уже засветло, оказался слишком тяжелым — втроем они едва вытащили тело из воды. К этому времени Банан уже пришел в себя: будто кто-то внезапно провел ему по лицу губкой, смоченной в животворном растворе, и опустошающая усталость, равно как и ломающая кости боль, исчезли, остались лишь неприятная резь в глазах да обжигающая сухость в горле, которую не уничтожили даже несколько глотков воды из пластиковой бутылки, любезно протянутой Банану хозяином плота.

Тогда-то они и услышали крик, а потом Надя испуганно показала рукой на скошенный треугольный плавник, мелькнувший среди волн.

За первым плавником показался второй, потом третий, она вдруг заулыбалась, что-то шепнула владельцу плота, тот начал грести сильнее, вот они уже рядом с дельфинами, ныряющими возле последнего оставшегося в живых пассажира.

— Дельфины, — сказала Надя Банану, — они не хотят, чтобы он утонул…

У черного человека были закрыты глаза, он покачивался на воде, как труп.

— Живой, — сказала Надя, — просто потерял сознание…

Банан перегнулся через бортик и ухватился за воротник спасательного жилета.

Надя рыбкой сиганула с плота, дельфины с любопытством посмотрели на нее, развернулись и поплыли, игриво подныривая под набегающие волны, вновь выскакивая на поверхность и опять исчезая в необыкновенно синей прозрачной воде.

Подплыв к Вилли, она принялась выталкивать его из воды. Банан тащил за воротник, Марко, отложив весло, принялся помогать.

Они втащили Вилли на плот, солнце уверенно всходило над горизонтом.

Марко снова взялся за весло и стал грести, пытаясь держаться за дельфинами. Вандердекеру казалось, что они не просто резвятся впереди, а указывают ту дорогу, что была, как выяснилось, предначертана еще много лет назад, когда на борту самолета, летевшего из Кейптауна в Сидней, он впервые понял, что судьба готовит ему нечто иное, чем всем остальным, сидящим в том же салоне. Но тогда, по какой-то роковой случайности он воспринял это как нечто ужасное, несущее гибель, хотя на самом деле эта дорога должна была привести его в рай.

И рай наконец показался.

Дельфины сделали прощальный круг и исчезли в волнах Андаманского моря, а перегруженный плот медленно приближался к вырастающему из воды белому берегу, лениво подгоняемый тем же тихим утренним ветром, что вкрадчиво шевелил листья склонившихся в сторону мелководья пальм.

Банан спрыгнул в воду и принялся толкать плот сзади.

Было тихо, слышался лишь плеск весла — ни крика чаек и иных морских птиц, ни жужжания насекомых над водой.

Рай приоткрыл двери, плот вскользнул в них, двери снова закрылись. Плот с шорохом ткнулся о берег и остановился.

Банан посмотрел на Надю, потом на Марко.

Смешной краснолицый человек с большим носом и густой щеточкой усов.

Если бы не он, то они бы не выжили.

Банан попытался вспомнить, что было до того, как он увидел Надю, у него не получалось.

Выходит, что до Нади не было ничего.

Плот стоял у берега, на плоту лежал черный человек без сознания.

Втроем они перенесли его под ближайшую пальму и положили в тень.

Марко пошел обратно к плоту — посмотреть, сколько у них еды.

Они с Надей сели на песок рядом с безжизненным телом черного, ветер шумел в верхушках пальм, потихоньку гнал на остров уютную, идиллическую волну.

И тогда Надя заплакала.

Наверное, это действительно был рай, только здесь их никто не ждал.

— Эй, — сказал Банан, — ты чего?

— Мне здесь не нравится! — сказала Надя.

— Здесь так тихо, — проговорил Банан, — так хорошо!

Надя заплакала сильнее. Банан провел ладонью по ее лицу, то ли пытаясь вытереть слезы, то ли просто — желая успокоить и приободрить.

— Никогда, — продолжила Надя, — никогда нам не выбраться отсюда!

— Смотри! — сказал Банан.

Надя посмотрела и увидела, что черный открыл глаза.

Он пристально смотрел на Банана, в глазах был испуг.

Черный чтото прошептал, потом попытался встать.

— Что он сказал? — спросил Банан.

— Что ты — его злой дух! — ответила Надя и улыбнулась.

Черный помотал головой, привстал, а потом рухнул перед Бананом на колени.

— Эй! — громко сказал Максим и замолчал. Внезапно на языке закопошились английские слова:

— What's happened to you? Why are you afraid of me?

— Он не тебя боится, — сказала Надя, — просто он когда-то сделал тебе больно…

Сзади подошел Марко и закашлял. Он был мрачен — одному еды хватило бы на пару дней, но вчетвером они слопают все за раз.

I'm gonna thump you on the rocks you stupid octopus crook,

I'm gonna turn you into turbot make you swallow the hook!

But you're a comma in a bed, your thigh's a-glowin' so white,

You empty-headed motherfucker, you're a-losin' your fight! —

внезапно забубнил черный, так и не вставая с колен.

Марко достал из пакета одну банку консервов, вслед за ней вторую, потом — третью. Четвертой не было.

— Это он о чем? — спросила Надя, посмотрев на Банана.

Банан напряг память.

Когда-то уже слышал эти слова, и они что-то значили.

— Осьминог, — задумчиво сказала Надя, — причем здесь осьминог?

Что-то взорвалось в голове у Банана.

Банан вспомнил этого осьминога.

Он видел его очень давно, еще до прибытия в рай.

Впрочем, тогда тоже был рай — только море называлось по-другому, но как — он не знает. Отобью тебя о скалы, осьминог-дурачок, Словно палтуса поймаю я тебя на крючок! Ты лежишь, как эмбрион, во тьме белеет нога, Сразу видно, мазэфака, не сечешь ни фига!

Тогда он сидел на высокой скале, напротив него, на торчащем неподалеку из моря большом плоском камне, двое любили друг друга.

— Если не хватит еды, — сказал Банан, — то будем ловить осьминогов…

— Octopus! — радостно возопил Марко и достал из пакета несколько упаковок быстрорастворимой лапши.

Банан попытался вспомнить другие слова из текста про осьминога. Там должно быть что-то вроде: Типа, в позе эмбриона ты валяешься зря! Ты какого добермана прикатил за моря? Забашлял и типа круто все теперь у тебя? Мелко плаваешь, брателло, говорю тебе я!

Марко протянул бутылку с водой, Максим прополоскал рот, хлебнул и передал бутылку Наде.

Та, сделав глоток, протянула ее Вилли.

Тот отпил и вернул бутылку обратно Марко.

В раю стало припекать. Тень от пальмы поползла змеей и скрылась в зарослях.

Ни бабочек, ни птиц, ни жуков.

Мертвый рай с потрясающе синим морем!

Банан все пытался вспомнить, когда он мог слышать странные строки, внезапно возникшие в голове.

Но они исчезли так же, как появились.

Осьминог полз по дну возле берега и подмигивал Банану.

Банан попытался его поймать, но тот ускользнул и, вслед за тенью, растворился в мангровых кустах.

В открытой консервной банке лежало несколько кусочков осьминожьего мяса. Банан посмотрел на них и брезгливо поморщился.

— Ешь, дурачок! — очень знакомым голосом сказала Надя, кто-то и когда-то говорил с ним таким же голосом, но еще там, в другой жизни.

Черный подцепил последний кусочек и отправил в рот.

— Вот он — хороший мальчик, — тем же голосом сказала Надя, — посмотри, все съел!

Банан посмотрел.

Вилли действительно съел все.

«Как его зовут?» — подумал Банан.

Черный улыбнулся и не ответил.

— Тебе надо поесть, — сказала Надя, — обязательно!

Банан стал брать из банки кусочки и класть в рот.

Марко и Вилли радостно хлопали в ладоши.

«Чикса…, — внезапно подумал Банан, — скоро должно появиться слово «чикса!»»

Он протянул банку Марко и посмотрел на Вилли.

Тот послушно выпалил в ответ:

Oh yeah, the biggest shot I am, but to the Realm of the Ghost

I had departed from the Planet with no offspring to boast!

So when you come to native grounds look for the gadget of glass

And the glamour chick who owns all gametes of first class…

— Сумасшедшее место, — сказала Надя, — мы здесь все уже тронулись!

Банан пытался понять, что протарабанил сейчас черный: Да, я круче всех на свете, только в царство теней Я ушел, а на планете не оставил детей! Как вернешься ты домой, найди стеклянный предмет И шикарную чиксу с крутым набором гамет….

По отдельности каждое слово было знакомым, но смысла он не разбирал.

— Надо искать еду, — сказал Марко, — еду и воду, кто пойдет со мной?

Кто ушел в царство теней? Что за стеклянный предмет?

Вилли улыбнулся и вслед за Марко потащился в сторону зарослей.

— А мы по берегу, — сказала Надя, — там должны быть съедобные ракушки!

Она шла впереди, Банан смотрел на ее спину.

Спина женщины в раю.

В мертвом раю, утраченном раю, так и не обретенном раю.

Надя была в шортах и майке, уже высохших и прилипших к телу.

Банан чувствовал, что начинает понимать смысл утраченных слов.

Можно ничего не вспомнить, но открыть для себя заново.

Чикса с крутым набором гамет…

Банана лихорадило, он убыстрил шаги, догнал Надю и сильно схватил за руку.

— Ты с ума сошел! — сказала та, посмотрев в его обезумевшие глаза.

Банан ничего не ответил, притянул ее к себе и сунул правую руку под майку.

— Эй, — сказала Надя, — совсем рехнулся! Мы все тут скоро погибнем!

Банан вновь ничего не ответил. Смущенно, будто впервые в жизни, чуть прикасаясь кончиками пальцев, он гладил ее грудь — чикса наконец-то нашлась, вот она, рядом, только ничего, совсем ничегошеньки не понимает!

— Хорошо, — тихо сказала Надя, — может, в последний раз… — И добавила: —Я сама!

Сняла майку, бросила на песок, потом стянула шорты и кинула рядом.

Банан смотрел на ее худенькое, загорелое тело и вдруг почувствовал, как по щекам потекли слезы: он любил эту женщину всю жизнь, а нашел лишь перед смертью, — слово «смерть» пульсировало в голове и заставляло плакать.

Они улеглись на белый коралловый песок, рядом с лениво плещущими волнами Андаманского моря.

Надя оплела его ногами. Банану было уютно в ее лоне, том самом, которого он ждал всю жизнь.

Он смотрел на ее лицо с закрытыми глазами и думал, сколько раз еще сможет так же нежно и на всю глубину входить в нее, — наверное, столько же, сколько они пробудут здесь, в этом Богом заброшенном раю, с двумя спутниками, пробирающимися сейчас по джунглям к самой вершине острова, только сейчас ему не до спутников. Надя еще сильнее обхватила его ногами и задрожала, Банан не смог сдержаться и начал изливаться в нее, а она принимала его семя с какой-то странной, благодарной улыбкой на успевших припухнуть от поцелуев губах.

Банан замер. Она попыталась столкнуть его с себя, а потом сказала:

— Слезь, мне тяжело!

И засмеялась.

Банан встал.

— Чикса! — сказал он. — Ты — моя чикса!

— Если пробудем здесь долго, то я тебе рожу! — засмеялась Надя.

— Мы не протянем долго, — сказал Банан, — если нас никто не спасет…

— Здесь нас никто не спасет, ты не представляешь, где мы…

— Где? — спросил Банан.

— Судя по всему, где-то у побережья Бирмы, — ответила Надя, — а если это так, то мы можем быть лишь на одном из островов архипелага Мергуи…

— Ну и что? — недоуменно проговорил Банан.

— В этом архипелаге около восьмисот островов, — сказала Надя, — и лишь маленькая часть из них обитаема, а туристические катера не заходят дальше границы с Таиландом…

— Значит, будем ждать! — сказал Банан.

— Не хочу, — ответила Надя, — не хочу больше ждать!

И она опять потянулась к Банану.

Тот не противился, лег рядом и позволил ей ласкать себя, чем, как не любовью, заниматься в этом странном и таком одиноком раю?

Он принимал ее ласки и смотрел в безмятежно синее небо, и ему казалось, что белесые облака, изредка проплывающие в вышине, складываются в бессмысленный набор слов, которые и так постоянно мельтешат у него в голове, а смысл так и неясен, хотя смысл всегда бывает неясен, наверное, для этого Бог и создал мир — чтобы попытаться понять, зачем он это сделал и почему…

— Я — красивая? — спросила Надя, приподняв голову.

— Очень! — сказал Банан, подумав, что он давно уже никому не говорил правды, а значит, пора. Только странно, что происходит это именно здесь и сейчас, в последние то ли минуты, то ли часы, то ли дни его жизни…

— Если мы спасемся… — сказала Надя и замолчала.

— Спасемся! — произнес Банан и добавил: — Иначе и быть не может!

— А где мы тогда будем жить? — тихо спросила Надя.

— Где захочешь! — ответил Банан.

— Ты не хочешь обратно?

Банан попытался понять, о чем она говорит, и не смог.

Слово «обратно» ничего не значило, он опять не мог вспомнить, в голове снова появилась неприятная тяжесть.

— Нет, — на всякий случай ответил он, — обратно я не хочу.

Надя провела рукой по его животу, потрепала волосы на лобке и сказала:

— Кажется, я люблю тебя!

Банан ничего не ответил, он смотрел в небо, пытаясь прочитать странную надпись, будто сотканную из появившихся облачков.

В зарослях раздался шум — кто-то ломился сквозь них, пытаясь выбраться напрямую к берегу.

Надя села и потянулась за майкой.

Потом быстро надела шорты.

— Тут никого нет! — сказал Банан.

Из зарослей выскочил Марко. У него были совершенно безумные глаза.

— Там! — закричал он, — там!

— Нет, — сказала Надя, — я тебя прошу!

Банан быстро зашагал к зарослям.

«Это не рай, — думал он, — это что-то совсем другое…»

В зарослях было темно и сыро после недавно прошедшего ливня.

Марко подошел к морю и начал смотреть вдаль, будто пытаясь вымыть соленой и горькой водой из памяти въевшуюся в нее картину: мертвое тело, свисающее головой вниз с верхушки большого старого дерева, растущего в центре небольшой поляны, что находится в самой глубине этого необитаемого и такого тихого острова.

Возвращение Палтуса

Тень под брюхом Белого Тапира светлела, хотя ночь еще не поползла к рассвету.

Даниэль поморщился.

Он не любил, когда дела шли не по плану.

Вот дождь — это по плану. Он просил бога, и тот ему ответил.

А значит, Вилли не долетит до острова. Даниэль не знает, что с ним будет, но Вилли не долетит до острова и не найдет Белого Тапира.

Ливень начал стихать, громовые раскаты ушли в сторону, да и молнии сверкали уже вдали от острова, а вскоре лишь редкие капли продолжали падать на землю сквозь ветви большого старого дерева, под которым стоял Белый Тапир.

Тут Даниэль и заметил свет.

Вначале ему показалось, что это действительно светлеет тень, но какая может быть тень, когда вокруг кромешная тропическая ночь, а костер давно погас, прибитый струями безжалостного дождя?

Но свет усиливался, Даниэлю стало страшно.

Может, бог обиделся и решил очнуться от многовековой спячки, не дожидаясь, пока он откроет цилиндр?

Надо спешить, крышка поддается туго, Даниэль с усилием пытается повернуть ее, но ничего не получается.

Его бьет дрожь, руки трясутся, цилиндр падает на землю.

И в этот момент из брюха Тапира появляются языки пламени.

Холодные, зеленоватого цвета.

Как из ракетного сопла при старте.

Даниэль не раз видел по ТВ запуск ракет.

Французских, американских, русских, даже японских.

И всегда удивлялся тому, отчего у пламени зеленоватый оттенок, хотя скорее всего это просто какие-то глюки при цветопередаче.

Пламя не должно быть зеленым — желтым, чуть красноватым, с белыми проблесками, но только не зеленоватым. Такое возможно лишь при тайных обрядах, а какое колдовство при запуске ракеты?

Но в экране телевизора у пламени всегда зеленый оттенок.

Даниэлю показалось, что он сейчас у себя дома, в Барселоне. Сидит в кресле и смотрит на экран.

Пламя изливалось беззвучно. Даниэль лишь слышал, как шуршат по листьям последние капли дождя.

Зачем-то он вспомнил Убон и подумал, что когда будет в Паттайе, то надо провести с ней побольше времени — пусть сделает ему массаж, а не только подставит дырочку.

И внезапно понял, что никогда больше не будет в Паттайе.

Как и в Барселоне, и в Брайтоне, и в Сан-Франциско.

В Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Токио.

Сеуле, Мельбурне, Копенгагене.

Никогда и нигде не будет.

Тапир оторвался от земли и начал подниматься над поляной.

Языки пламени росли, странно, но кто-то включил в телевизоре звук.

Сейчас они вырывались с неприятным и грозным шипением, будто там, внутри белого корпуса, проснулась большая голодная змея.

Как-то в Южной Африке Даниэлю показывали одну — шуруруку, еще ее называют бушмейстер.

Страшнее кобры, гаже любого смертоносного аспида.

Но тогда это была мертвая змея, а сейчас — живая.

А значит — бог не любит его, он чем-то обидел бога, и тот решил отомстить.

Даниэль встал на колени и поднял голову.

Тапир парил над поляной, змея в брюхе отчаянно шипела.

Даниэлю хотелось спросить, что он сделал такого, отчего должен умереть?

Ведь он всегда любил только одного бога — Белого Тапира.

И даже принес ему глаз.

Цилиндр все еще валяется неподалеку от потухшего костра, никелированный цилиндр с так и не отвинченной крышкой.

Змея в брюхе продолжает шипеть, только Даниэлю кажется, что это уже не змея.

Что-то еще более страшное: непонятная, чуждая сила, что вот-вот вырвется наружу и подхватит его, подкинет для забавы вверх, а потом бросит с высоты на землю, и он разобьется.

Или повиснет мертвым, вниз головой, зацепившись ногами за ветку этого старого дерева.

Даниэль закричал.

Надо выключить телевизор, разбить, кинув в экран цилиндром. Тогда языки пламени исчезнут, и Белый Тапир вновь опустится на землю.

Но он не опускается, наоборот — начинает расти.

Даниэль завороженно смотрит, как парящая над поляной фигура становится все больше и больше.

Вот она уже закрывает полнеба, он опять кричит, но бог не отвечает, равнодушный, бессердечный, отвернувшийся от него бог!

Наславший вдобавок змею, которая оплела его своим гибким телом.

Становится тяжело дышать, кольца сжимаются все сильнее. Даниэль чувствует, как ноги отрываются от земли.

Его поднимают вверх, но это еще не конец.

Сейчас змея распустит кольца, и он упадет вниз.

Хорошо бы до этого не дожить.

Он уже не боится — страх ушел, приближается смерть.

С глазами старого китайца, проигравшего ему в сикбо много лет назад.

Недаром еще с детства он слышал — не верь китайцам, они обманут!

Чертов китаец, зачем он тогда сел с ним играть?

Старик посмотрел на него так, будто наперед знал, что случится.

Когда-нибудь.

Сейчас.

Через пару мгновений.

Даже можно сосчитать.

Даниэль произносит про себя «раз».

Потом «два».

Больше ничего не происходит.

Лишь ночь доползает до рассвета, рассвет переходит в розовое и нежное утро, быстро сменившееся уверенным, жарким днем.

Если посмотреть сейчас на поляну со стороны, то хорошо видна фигура странного животного, сделанная из белого металла и стоящая у большого дерева, на котором, чуть покачиваясь, головой вниз висит человеческое тело — рот искривлен, будто перед смертью человек кричал, да так и умер, скорее всего от ужаса.

А неподалеку от дерева валяется никелированный цилиндр с неотвинченной крышкой.

Вилли вначале долго пялился на Даниэля, потом на цилиндр, потом опять на Даниэля.

На Белого Тапира он не смотрел.

Лучше не знать, что здесь случилось, есть вещи, о которых лучше не знать!

Когда Надя и Банан, запыхавшись, вышли на поляну, то Вилли стоял на коленях и молился.

Тело на дереве чуть покачивалось.

Вилли молился за душу Даниэля, а еще — за свою душу.

Он просил бога простить его.

За все, что когда-то сделал.

Даже за то, о чем уже не помнит.

К примеру, он помнит, как разбил отчиму голову обрезком водопроводной трубы.

Сейчас бы он этого не сделал.

— Надеюсь, ты слышишь меня, господи?

Бог не отвечал, да Вилли и не нуждался в ответе.

Просто такой мир, господи, говорил он, полный мерзости и гноя.

Надо бы все это смыть и начать заново.

— А вот если ты не дашь мне увидеть, что будет в том, новом мире, то значит, мое место — на этом дереве, рядом с Даниэлем, я прав, господи?

Бог опять не ответил, и Вилли заплакал.

Наверное, первый раз в жизни — он не помнил, чтобы когда-нибудь плакал!

Надя подошла к нему и погладила по черному плечу.

— Перестань, — сказала она, — лучше давай снимем тело с дерева и похороним!

Вилли кивнул.

Надо было похоронить Даниэля.

Он подошел к дереву и стал карабкаться.

Даниэль застрял между пятой и шестой ветками, если считать снизу. Вилли пыхтел, но лез.

Руки саднило, один раз он чуть не сорвался — неудачно поставил ногу. Но удержался, оставались еще две ветви.

Непонятное дерево, каким образом оно вымахало таким большим?

Наконец он оказался рядом с телом и спихнул его на землю.

Труп Даниэля глухо шмякнулся о траву.

Вилли показалось, что Белый Тапир пробурчал что-то невнятное.

Наверное, похвалил его — мертвые должны быть в земле, не так ли?

Когда Вилли слез обратно, то Надя и Банан стояли у тела и о чем-то говорили на непонятном языке.

— What? — спросил Вилли. — Что?

— Stones! — ответила Надя. — Камни!

Вилли понял.

Им нечем копать землю, но здесь есть камни, на краю поляны их так много, будто кто-то приготовил специально.

Они положат тело под дерево и завалят камнями.

А рядом будет стоять Белый Тапир.

И охранять Даниэля.

Существо с одним глазом, то ли бог, то ли посланник бога — Вилли решил больше об этом не думать.

Он таскал камни, Надя и Банан заваливали тело.

Было жарко, как и положено душным и влажным тропическим днем.

Камней пришлось принести много, Вилли устал.

Он был мокрым от пота, руки болели, но он носил и носил камни, пока Надя не сказала:

— Хватит!

Они удовлетворенно посмотрели на гору камней. Вилли снова показалось, что Белый Тапир шевельнулся.

И скосил в его сторону свой единственный глаз.

Вилли знал, что второй там, в брошенном неподалеку от дерева цилиндре.

Можно взять и вставить на место, вот только что-то говорило ему: нельзя!

— Пойдем! — сказал Банан и повернул в сторону зарослей.

Надя направилась за ним, Вилли послушно потащился следом.

Но потом остановился и попытался понять.

Даниэль лежал под грудой камней. Белый Тапир стоял рядом. Судя по всему, всем довольный.

Значит, дело было не в глазе.

«Цилиндр! — подумал Вили. — Надо взять цилиндр!»

Именно цилиндр здесь был лишним, если бы в нем действительно был глаз бога, то Даниэль остался бы жив.

А раз так, то цилиндр принадлежит тому, у кого его отобрали, — белому, который ничего не помнит.

Но не помнит сегодня — вспомнит завтра.

Вилли был уверен, что завтра все равно наступит, даже если Бог услышал его молитву и вскоре смоет весь мир, наслав на него новый потоп, — когда он был маленьким, мом часто читала ему Библию.

Но завтра все равно наступит, а значит, надо отдать цилиндр белому.

Банан и Надя были далеко впереди. Вилли торопливо догнал их, крепко держа цилиндр в левой руке.

Они шли медленно, о чем-то разговаривая.

Женщина говорила спокойно и нежно.

Вилли улыбнулся.

Так говорят, когда любят и не ждут смерти.

А значит — все они будут живы.

И простой черный парень из Брайтона, и молодая, светловолосая женщина, и потерявший память белый, и второй белый, который испугался мертвого тела и убежал обратно на берег.

Вон он, сидит на корточках у самой кромки песка и смотрит в сторону моря.

Вилли тронул Банана за плечо и протянул цилиндр.

Тот недоуменно посмотрел на Вилли, потом неуверенно взял цилиндр.

— It's your property! — сказал Вилли.

Банан не помнил, чтобы у него когда-нибудь была подобная штуковина, но если дают, то отчего бы не взять?

Надя о чем-то говорила с Марко.

Банан сел рядышком и стал смотреть на цилиндр.

Потом попытался отвинтить крышку, получалось это с трудом — кто-то уже пытался открыть и чуть не свернул резьбу.

Наконец крышка поддалась, Банан начал крутить сильнее.

Потом снял ее и положил на песок.

В цилиндре лежала какая-то ампула, а еще из цилиндра несло холодом.

Максим взял ампулу из гнезда, поднес к глазам и стал рассматривать.

Ампула как ампула, внутри что-то молочно-белое, хотя на солнце кажется серебристым.

Цветом похоже на сперму или лунный камень.

А еще на ампуле маркировка. ZZX 222.

Непонятно, зачем отдал ему это черный.

Хороший парень, вон какие таскал камни там, на поляне!

Банан посмотрел на ампулу, встал с песка и подошел к воде.

Вилли что-то крикнул ему в спину, но он не различал слов, — ветер, дующий с моря, относил их обратно.

Размахнулся и кинул ампулу в море.

Она пролетела недалеко, гальку в детстве он кидал ловчее.

Сверкнула на солнце и упала в воду.

Большая глупая серо-белая птица, приняв ампулу за мелкую рыбешку, сорвалась с соседней волны, подхватила ее клювом и полетела в сторону открытого моря, где фиолетово-синяя вода означала большие глубины.

Птица попыталась проглотить ампулу, что-то ей не понравилось, и она выронила ее обратно в воду.

Банан не видел этого, он сидел на песке, рядом была Надя. Марко и Вилли сидели чуть поодаль и внимательно смотрели в сторону пустынного и безбрежного моря, но ведь это совсем не значит, что там не может появиться спасительный силуэт какого-нибудь судна.

Ампула начала погружаться — то ли ее содержимое оказалось тяжелее воды, то ли в силу каких-то непонятных изменений в физических законах, только она стала опускаться на дно, пока наконец не треснула под давлением, и ее содержимое смешалось с водой Андаманского моря.

И тогда произошло то, чего не ожидали ни Вилли, ни Марко Вандердекер, ни Банан с Надей.

Темные, непроницаемые глубины окрасились в молочный цвет, вода принялась нагреваться.

И некто, в привычном и уютном холоде спящий на самом дне, вдруг проснулся, вытянул из каменистой расщелины свое тело и ударил хвостом.

Может, гигантская доисторическая рыба, может, сам великий морской змей, но этот некто проснулся, ударил хвостом и начал подниматься из непроницаемых, темных глубин.

Поверхность моря принялась горбиться и вздыматься, как бывает, когда возникает цунами.

Еще никем и никогда не виданная волна пенилась, превращаясь в гигантскую водяную гору.

Некто снова взмахнул хвостом и, почувствовав, что вода опять становится холодной, решил вновь опуститься на дно.

Но волна не утихла, море слилось с небом, солнце моргнуло и скрылось за водяной завесой.

— Что это? — испуганно спросил Вилли.

Ему никто не ответил.

Надя крепко вцепилась в руку Банана, а Марко, закурив остававшуюся в пачке последнюю сигариллу «Captain Black», подумал, что будет делать, когда докурит ее до конца.

— Поцелуй меня! — попросила Надя.

Банан поцеловал ее и снова повернулся в сторону моря.

— Боже! — сказал Вилли. Такого он действительно никогда не видел да скорее всего больше и не увидит.

Солнце опять выскользнуло из-за водяной завесы. Под его прощальными лучами они сидели на белом коралловом песке и завороженно смотрели, как стена воды, приближаясь, становится все выше и выше, еще не понимая, что скоро она накроет их с головой и смоет вместе с островом, как уже смыла существовавший недавно мир.

— Вспомнил, — сказал Максим, — кажется, я вспомнил!

— Что? — спросила Надя.

Максим улыбнулся и промолчал.

— Эй, — сказал Марко Вандердекер, — вы что, забыли? У нас же есть мой чемодан!

Андрей Матвеев

Андрей Александрович Матвеев родился в 1954 году в Екатеринбурге, тогда Свердловске, потом жил в Томске, Перми, Владивостоке, затем вновь оказался в родном городе, где в 1977 году закончил факультет журналистики УрГУ. Работал журналистом, редактором, методистом по рок-группам, ночным сторожем в зоопарке. Печатается с 1988 года. До сих пор живет на Урале, регулярно выбираясь лишь в страны Средиземноморья.

Андрей Матвеев — очень странный писатель. Начав как нормальный прозаик, может быть много внимания уделяющий темам секса и безумия, в конце 1980-х — начале 1990-х он написал четыре роману два из которых («Частное лицо» и «Эротическая одиссея») случайно попали в лонг-лист тогдашнего Букера, после чего замолчал на несколько лет. Сменив манеру и «литературный» пол (после полностью сделанного в клиповой манере романа «Indileto»), он опубликовал под псевдонимом Катя Ткаченко роман «Ремонт человеков», который получил широкую скандальную славу. Изданная под тем же брэндом книга «Любовь для начинающих пользователей» стала настольной для многих тинейджеров. Матвеев превратился в дерзкого и сюрреалистического писателя.

Примечания

1

В этой главе использованы образы из песни The Beatles «I'm the Walrus» («Я — морж»).

2

Переводы песен и специально написанный рэп-текст — Дениса Борисова.

3

Название песни The Beatles, в точном переводе с английского — «Завтрашний день никогда не знает».

4

«Я — морж».

Content

Андрей Матвеев
Летучий Голландец

Часть первая Аравийское море

Отель-призрак

Палтус, одинокая ящерица

Я — морж

Аравийское море

Вера

Часть вторая Остров Крит

Завтра не знает, что будет завтра

Мартышка

Банк спермы

Остров Крит

Ирина

Часть третья Эйлат

Астральная половая агрессия

Марго

Эйлат

Счастье — это теплый пистолет

Дикий Вилли

Часть четвертая Средиземноморье

Жанна

Глаз бога

Земляничные поляны навсегда

Институт послеконтактной реабилитации

Средиземноморье

Часть пятая Галикарнас

Бесы

Депрессия

Галикарнас

Марина

Нечто

Часть шестая Сиамский залив

Сиамский залив

Надежда

Откровения шопинга

Дурак на холме

Город ангелов

Часть седьмая Архипелаг

Белый Тапир

Твой блюз

Чемодан Вандердекера

Утерянный рай

Возвращение Палтуса

Андрей Матвеев

Примечания