Владислав Юрьевич Морозов

Принуждение к войне. Победа будет за нами!

Посвящается светлой памяти моего дяди Балабанова Леонида Семеновича.

Практически все люди и события, описанные в книге, вымышлены и не имеют ничего общего с реальностью, а трактовка автором некоторых реальных исторических событий и фактов необязательно совпадает с общепринятой.

Глава 1

ПРИКАЗАНО ВЫЖИТЬ

«Они думали, будет за ними, а будет за нами».

Майор Лопатин.

Константин Симонов.

«20 дней без войны»

День, когда они вернулись. Окраина быв. г. Краснобельск. Урал. Граница Российской Демократической Республики и Свободной Дальневосточной Федерации. Демилитаризованная зона, контролируемая Миротворческим Комитетом Объединенных Вооруженных Сил. 2033 год. 13 мая. Вечер. Придорожное кафе «Заходь!»

Паника и ужас первых двух суток сменились смятением и тишиной, и мне это категорически не нравилось. Тем более что наступившая тишина была абсолютной, в полном смысле этого слова. Поскольку по-прежнему не действовали никакие виды связи, да и, откровенно говоря, вообще ничего не работало. Спасибо, хоть электричество пока давали, пусть и с перебоями – ближайшие ТЭЦ были вроде бы целы, да и по местной ГЭС ударов не наносили. Возможно, до поры до времени. Разом заткнулось и, казалось бы, органически незатыкаемое телевидение, и «мировая паутина», и мобильная связь с радио в придачу. И только подразделения ОВС тщетно, как слепые щенята, пытались шарить на коротких волнах. Но их паническо-истерические перекрикивания уходили в пустоту, натыкаясь на такие же вопли других вояк. Конечно, по идее, так им, сволочам, и надо, они это на все сто заслужили. Но за тринадцать лет необъявленной войны у меня почему-то впервые не возникало чувство мстительного удовлетворения. Оно конечно, ОВСники и прочие, им подобные, для нас, простых городских партизан, враги, но все-таки враги привычные, с которыми уже более-менее знаешь, как бороться. А вновь возникший на нашем игровом поле неизвестный доселе фактор оптимизма мне отчего-то не прибавлял.

Кафе «Заходь!» всегда было, по сути, постоянным местом сбора «сопротивленцев» в Краснобельском (или, если по номеру на армейских картах ОВС, «№ 16») секторе. И знают ли об этом ОВСовские контрразведчики – большой вопрос. Конечно, сейчас эти придорожные постаншлюссовые кафе это уже совсем не то, что раньше. Тогда, в первые годы, пьянки очень часто плавно перетекали в поножовщину и перестрелки, хуже чем на Диком Западе. Нынешняя клиентура – в основном ОВСовские вояки и «лицензированные» дальнобойщики, работающие на те же ОВС и обслуживающие нефтепереработку, которые эти вояки охраняют, в условиях, когда железная дорога ненадежна и занята трафиком цистерн с горючкой и прочими нефтепродуктами. Для оставшегося (в основном при той же нефтепереработке, да на ОВСовских ремзаводах) «лояльного» населения выезд за город (или как они там, у себя в комендатуре, культурно выражаются – «за пределы охраняемого периметра») всемерно ограничен – спецпропуска, драконовский лимит на бензин и прочее. Сейчас и личный автотранспорт-то мало у кого есть. Где-то это даже, наверное, обосновано – в составе конвоя, прикрываемого ОВСовскими MRAРами и прочей броней по округе все равно не поездишь. А если в одиночку – будет быстрый и откровенный кирдык. Поскольку вокруг полно разнообразных мин, а там, где кончаются охраяемые ОВС «сельхозлагеря» и хорошие дороги, начинаются всякие неучтенные поселения «нелоялистов», «дикие» повстанцы и еще много чего интересного. Да и «миротворцы», если уж ты, по дурости своей, поперся за тот же «охраняемый периметр», спасать тебя ни за что не станут, будь ты хоть сто раз «лоялист». А это кафе (как и несколько других подобных заведений) вроде уже и не за периметром, но при этом все-таки в пределах внешних ОВСовских опорных пунктов.

Сейчас «Заходь!» (как и прочие его местные аналоги), – весьма ценное место для сбора информации, да еще и стоит оно, считай, в черте бывшего города (когда-то до Аншлюса здесь была бензоколонка и небольшой торговый центр, часть строений с тех пор уцелело), поэтому из-за периметра сюда можно без напрягов дойти пешком. На пешие передвижения ограничений у «миротворцев» меньше (поскольку на себе много оружия или взрывчатки не унесешь, а обыскивать эти гады умеют хорошо, насобачились за столько-то лет), да и лицензия у «Заходь!» оформлена на круглосуточную торговлю алкоголем. А за периметром – только с 17.00 до 23.00, да и то с ограничениями – не везде, только слабоалкогольное, не крепче пива, курить в городских барах нельзя, плюс постоянные облавы, шмоны и т. д., и т. п. Так что сюда традиционно ходит и много специфической публики из города. Ну, а для всех нас это отмазка на случай очередной облавы – ну, захотел вполне лояльный человек выпить без ограничений, вот и зашел. А чего не зайти, раз ничего запрещенного с собой нет, да и личная иденткарта в порядке? Ну, а под видом пьянки-гулянки можно и серьезными делами заниматься. «Миротворцы» (а сейчас в контингент местных гарнизонов ОВС, кроме наших бывших продажных соотечественников из РДР, входят в основном болгары, норвежцы и итальянцы) на пьяные чудачества аборигенов всегда смотрели и смотрят сквозь пальцы. Нас же от пьянки меньше становится – а им только того и надо. Но сейчас в баре, как и везде, пусто, поскольку не до бухла всем нынче… Затаился народишко…

Цокая каблучками своих лаковых туфель, подошла походкой манекенщицы Машка Туликова. Она у нас тут поставлена за бармена и хозяйку, практически едина в двух лицах. Что про нее еще сказать – глаз не оторвать, если коротко. Призывная девочка, как с обложки «Плейбоя» – синие, слегка бессмысленные глазищи, капризно надутые губки бантиком, шикарная коса кофейного цвета, ну и размеры практически 90–60–90, плюс вечно на шпильках, мини-юбка в облипку, и блузочка с расстегнутым по самое не могу воротом. Живая ловушка для слабых на передок особей противоположного пола. По-моему, от одного взгляда на нее у любого мужика в штанах начинается заметное шевеление (если это, конечно, не АСО, новомодное «альтернативно-сексуально-ориентированное» создание, которых теперь среди европеоидов и янкесов чуть ли не большинство). Но тем не менее Машка – сугубо наш человек Можно сказать, проверенный товарищ и солдат, не хуже других.

Познакомились мы с ней лет семь назад и весьма своеобразно. Тогда она, совсем еще соплячка, в компании еще двух подобных ей «малолетних преступников» надумала обстрелять ОВСовский конвой. У нас там была запланирована своя операция, с использованием хитрого фугаса. И на контроле был лично я. Хрен его знает, возможно, Машка меня бы в тот день и убила. Мы тогда впервые стырили у «миротворцев» несколько комплектов «Гали». Хорошая штука, хотя правильнее ее называть «Голя» – голографический комплект индивидуальной защиты. Вмотирован в комбез, при включении размывает твои контуры под цвет местности, и плюс к этому можно спроецировать два-три своих изображения в стороне от себя, на расстоянии до 10–15 метров. То есть «Галя» качественно запутывает твоего противника в ближнем бою. Плохо в ней одно – при стандартном носимом комплекте питания ее хватает минут на 5-10 работы (правда, в бою больше и не надо). То есть надо все время бегать подзаряжаться к стационарному источнику питания, например, на БТРе. За это, а также за то, что ее «нанопокрытие» не пропускает ни воздух, ни воду, ОВСники «Галю» и не любят и иначе как «презером» не именуют. Короче, получилось так, что сначала рванул наш фугас, а потом Машкины напарники начали молотить из где-то по случаю надыбанного ПКМа из-за кустов по колонне. Их я остановить уже не успел, в отличие от Мяшки. Она позади них сидела, навроде прикрытия. Ну, выскочил я перед ней, а она без разговоров по мне из АКМСа. Рожки у нее были изолентой скреплены, так что она даже перезарядить успела, вот только нервы сдали, на втором магазине лупанула длинной, автомат и заклинило. Если бы я «Галю» не включил – наверное, был бы трупом. А так добежал до нее, дал по морде, закинул Машку, в комплекте с автоматом, на плечо и – бегом оттуда. Ну, и успел-таки до вертолетов, которые из того леса щепки сделали. А потом те щепки еще и фосфором посыпали. Потом всю эту акцию (девять убитых и двадцать один раненый ОВСник, два сгоревших броневика и грузовик) списали на Машкиных напарников, которых там же, на месте, и положили. Как говорится, «нашим легче». Не надо жертвовать собой, когда не просят…

А Машка потом рассказала, что в основном мстила за своих. Ну, это в нашей среде как раз привычно и понятно – мы все во что-нибудь не доиграли. Старшая сестра у нее была военный медик, в Рязани служила. А тамошняя десантура во время Аншлюса отказалась выполнять печально знаменитый приказ № 06066 («О неоказании сопротивления подразделениям НАТО») министра обороны РФ, ну и в итоге легли они там почти все, без разбора, вне зависимости от пола и возраста. А отец ее отчего-то отказался записываться в «лоялисты», потом начал протестовать, ходить на митинги и в итоге сгинул в каком-то исправительном лагере. Так что личный счет к ОВС у нее был изрядный. Ну, а потом ее подучили кое-чему полезному, и я Машку много раз повидал в деле – и трехэтажно матерящейся от боли в момент, когда покойный доктор Петруччо (вообще-то фамилия его была Петрухин, вот и звали его за глаза то Петруччо, то Петрарка) на моих глазах штопал ей рану на животе, и в вечернем платье на приеме у здешнего коменданта (коменданта этого она чуть позднее взорвала вместе с его персональной навернутой КШМ), и со снайперской винтовкой в руках, и верхом на мотоцикле, и в разных иных видах.

– Что-нибудь из «выпить-закусить» будешь, товарищ Проводник? – небрежно спросила Машка, подойдя ко мне. «Проводник» – это у нас вроде высшего звания, поскольку начинали мы (почти все) с того, что в первые годы водили беженцев из сектора в сектор. Тогда те, кто не хотел «лоялизироваться», могли свободно уйти к СДФовцам, под китайский протекторат. Ну, и оттуда, соответственно, наоборот. Это потом, через четыре года, случилась война с Халифатом, а еще через год, когда Индия с Пакистаном перехерачили друг друга и китайцам тоже слегка перепало (поскольку вздумали под шумок откусить себе кое-что), все предельно ужесточилось, и шляться через пресловутый «евро-азиан бордер» стало и вовсе проблематично. Вы только не думайте, что наше Сопротивление сдуру взялось копировать старую бандеровскую систему, весь этот «Верховный провод» с его «славой героям» и прочими причиндалами. У хохлов сейчас, кстати, полно своих проблем, аналогичных нашим. Я с некоторыми из них пол-года в проверочном лагере под Кажымом сидел, «подтверждая лояльность», и всякого наслушался. Так что «Проводник» – это у нас, скорее, как на Кубе, при незабвенном Фиделе. Что-то вроде титула «почетный команданте революции».

– Нет, Маш, ничего такого не надо. Недоборолся я с зеленым змием. Наши там как?

– Вроде уже подъезжать должны, – ответила Машка и неспешно отошла по направлению к стойке.

Вроде… Хотя о чем тут говорить, если чертова связь не работает четвертый день? Знали бы, сохранили бы хоть кабельные телефоны. А то приходится курьеров посылать, как при царе Горохе… Нет, тишина определенно давила. Даже патрульные броневики ОВС сегодня никуда не ездили. Обычно по три раза в день по дороге обязательно проезжают три-четыре обвешанных модулями динамической защиты «Супер-Страйкера» – передний обязательно с минным тралом и РЭБовской аппаратурой против радиофугасов. А сегодня – общий облом.

Зато было почти очетливо слышно, как разговаривают еще два «посетителя» этой кафешки. Тоже, разумеется, сугубо «наши люди». Из тех, что могли пригодиться сегодня. Рустик Хамретдинов – отрок, возрастом чуток постарше Машки, в кафешке числится чем-то вроде смеси «экспедитора» и «прислуги за все». Ну, и компьютерным спецом по совместительству. А его собеседник – это вообще еще живая легенда сопротивления, Владя Астахов. Этот еще с времен Аншлюса под чужой личиной живет (и потому он сейчас вовсе не Влад Астахов, а Петя Максимов), поскольку оказался в числе тех немногих, кто вначале сопротивлялся. Когда-то был он летчиком морской авиации Северного флота. На момент Аншлюса – один из 19 «палубников», умеющих взлетать и садиться на «Кузнецов» ночью. Это сейчас ржавый остов «Кузнецова» лежит на боку, на мелководье, возле Териберки, где его притопила не подчинившаяся Москве команда. Если его, конечно, окончательно не разобрали на иголки. А во времена оны с него самолеты летали – многим уже кажется, что этого и не было никогда…

В «момент ноль» Астахов в компании десяти сослуживцев оказался в Острове, под Питером, откуда они должны была гнать на Север отремонтированные Су-ЗЗМ. Командование Балтфлота, в отличие от местных армейцев известному приказу не подчинилось. А поскольку больше исправных самолетов у них не было, Владину эскадрилью отправили штурмовать натовские мехколонны, двигавшиеся к Питеру со стороны Эстонии. Пилотажников-палубников, никогда в жизни не атаковавших наземные цели… Короче, после того удара (вполне успешного, кстати, за это по Владе до сих пор Гаагский трибунал горько плачет, поскольку за подобные «военные преступления» у европеоидов нет срока давности) из 9 вылетевших (у двоих что-то забарахлило, а может, и зассали товарищи) уцелело 4, из которых 2 Су-33М по пути обратно сбили свои же армейские (но подчинившиеся приказу) С-400. Владину машину тогда повредили, и он, максимально отлетев в сторону Новгорода, катапультировался. Потом долго прятался по погребам и ямам, пока не срослась сломанная нога, ну а после перешел на нелегальное положение. Владин ведомый, Игорь Кочемасов, тогда дотянул до Уппсалы, но был выдан шведами в Гаагу и закономерно получил пожизненное. Можно сказать, легко отделался. Попадись он тогда русскоязычным трибунальцам из РДР – повесили бы за милую душу… Впрочем, это уже к делу не относится. Сейчас героический экс-палубник был мне нужен как шагово доступный специалист по авиации. И не более того. За неимением чего-то лучшего…

– Я же тебе уже объяснил – ближайшая крупная база ОВС была в Шарлыке, это около 200 километров от нас и полтораста от Оренбурга, – объяснял Рустик Астахову-Максимову, глядя в свой практически бесполезный теперь ноутбук. – И над ней, как говорят вояки из их местного гарнизона, был взрыв, чуть ли не в несколько килотонн. По всем признакам типичный надземный ядерный, с мощнейшим электромагнитным импульсом, который вырубил все, что только мог. Вот только никаких признаков радиации почему-то не было и нет.

– Это как так? – удивился Владя-Петя.

– А так. Я со знакомыми логистами и логистками из местного штаба уже перетер тему. У них в ОВС еще с времен войнушки с Халифатом соответствующая аппаратура всегда настроена. Судьба Израиля их все-таки чему-то научила. Так вот они ничего такого не фиксируют. И сами от этого в ахере. Опять же, судя по всему, в первые сутки было минимум несколько десятков ударов с этих штук – по основным военным базам и, возможно, крупным городам. Взрывы их аппаратура четко фиксировала. А никаких признаков радиоактивного загрязнения или осадков все нет, хотя уже три дня прошло. Как видно, они нас «чистыми» бомбами глушат…

– А связь?

– А хрюли связь? Во-первых, ни один спутник не работает, словно их или отключили, или вообще посбивали на хрен. Да и помехи какие-то в эфире присутствуют. Потому и не работает ничего. Вертолеты не летают, никакая наземная техника не ездит. Они там у себя сейчас как при царе Горохе – похватали автоматы и сидят по периметру, прудя в штаны от ужаса. Ну и пытаются всю автоматику в технике отключить. Только не больно-то получается, разучились, однако…

– И кто они такие?

– Спроси чего-нибудь полегче. У ОВСовцев в первый момент объявили боевую тревогу. Последнее сообщение было о нескольких сотнях целей по направлению с орбиты к поверхности. А потом – раз, и как отрезало. Ну, а потом пару раз эти штукенции пролетали. Ты же их, наверное, видел, по виду – гибрид «летающей тарелки» с бомбардировщиком вроде В-2, только здоровее в разы. И что это за штуки – хрен их знает. Понятно только, что ни у кого на Земле таких аппаратов нет… Не иначе – зеленые человечки с Сириуса-7…

Вот тут он прав. Именно явление огромного числа неизвестных воздушных целей и нанесенные с них удары разом поломали всю жизнь на планете. И цели эти упорно не хотели объяснять, кто они такие. Но в этом смысле нам, считай, повезло. Кроме больших объектов, в атмосфере над нами болтались и аппараты поменьше. И вчера нашим ребятам чисто случайно удалось сбить одну такую «мелочь». Стечение обстоятельств.

С ПЗРК мы с самого начала работать умели. Тем более в тот, особенно запомнившийся мне, первый раз ПЗРК был куплен у ОВСовцев и демонстративно брошен «на месте преступления». Меня тогда не удивило, что именно из-за этого факта пошел под суд румынский генерал-квартирмейстер Георгиу Безтрэску, но вот осуждение тогдашнего зам. главкома ОВС по снабжению, американского бригадного генерала Уоллеса Карабоциса, было чем-то из ряда вон выходящим. При этом на самолет и дурака-пилота им было плевать (хотя нам тогда и досталось кое-что интересное, в частности из системы опознавания «свой-чужой»), а вот продажа ПЗРК «террористам» задела ОВСовских прокуроров куда сильнее. Да, красиво оно тогда выглядело – ослепительно-голубое зимнее небо над заснеженным лесом, белесый инверсионный след «Супер-Хорнета» перечеркивается вторым, сероватым, от взлетающей ракеты, красно-черная вспышка, потревоженный вороний грай и болтающийся в синеве купол парашюта. Кстати, тот самолет оказался из ВВС РДР (на обломке крыла сохранились кокарды – такие же, как когда-то были у царской России. И пилотировала его молодая, вполне себе симпатичная девка. Так и стоят перед глазами буквы на груди ее комбеза: «Senior Leitenant Vasiliewa. Russian Democratic Republic Air Force» и абсолютное непонимание фатальности происходящего на лице. Мальчики, ведь вы же русские… Времени у нас тогда было мало, чтобы объяснять этой дуре, что у нас, на Урале, московских коллобарантов (которые давно потеряли счет тем, под кого ложились) брать в плен как-то не принято. Хоть мы тогда и забили связь помехами – пока поймут, что аппарат исчез с экранов радаров и на связь не выходит, пока проверят, пока поднимут дежурную пару аварийно-спасательных «Мерлинов». Короче, на все про все было у нас 35–40 минут от силы. Конечно, тогда было бы интересно допросить ту летчицу, но увы – ребятам пришлось ее по-быстрому прирезать и уходить, собрав важные для нас обломки…

Но сейчас все было куда сложнее. На любые попытки включения РЛС наведения эти штуки сразу реагировали и били на поражение. А тут у ребят оказалась под рукой пара «Утесов» (они сидели в засаде, поджидая пару ОВСовских вертушек) – ну они и постарались. Правда, потом пришлось очень резво уносить ноги, но, как мне доложили, часть обломков, в числе которых были и элементы системы упраления, они собрали и теперь везли сюда. А нам теперь предстояло понять – что же это вообще такое?

И словно кто-то прочитал эти мои мысли – на дороге загудел мотор. Звук был знакомый – тойотовский фургончик с логотипом компании «Гамма-Индастриз», один из тех, на которых развозят товар (ну и, понятное дело, не только товар) по местным магазинам да кафешкам. Подъехав, фургон сразу же привычно развернулся задом к кафешке. Скрипнули тормоза. Из кабины выбрались двое мужичков в спецовках с логотипами той же фирмы. Короткий и длинный, оба с мозолистыми ручищами и незапоминающимися лицами провинциальных могильщиков. Мужички перли по тяжеленной сумке. По иронии судьбы, короткого звали Ланге Борис Моисеевич, а длинного – Маленьких Иван Игоревич. Для своих – «Боря-Еврей» и «Ваня-Фугас» (он первое время всерьез баловался самопальными взрывными устройствами, через это даже двух пальцев на левой руке лишился). Борю одно время звали также Душман. Когда у нас еще существовали постоянные боевые группы, он одно время работал снайпером. И почерк у него был в стиле афганских «черных тюрбанов» – в горло ОВСовца, как раз над обрезом бронежилета. И все – медицина бессильна, «ранение, несовместимое с жизнью». «Еврей-Душман» – круто, правда? А Ваня когда-то под настроение резал РДРовских патрулей и одиночных (были и такие времена) полицаев то ли вязальной спицей, то ли заточенной стамеской, прикидываясь немым, калечным бомжиком. Но никакой клички он за эти конкретные боевые дела не заработал. Раньше в их боевой группе было четыре человека. Но Володя Гапанович три года назад попал в засаду и подорвал себя гранатой, не желая сдаваться живым, и прихватил с собой за компанию шестерых мудаков из «Дельта-Форс». А Славка Барановский чуть раньше подался, вместе со всем семейством, в СДФ, к китайцам под крыло. Там его следы и потерялись окончательно. С тех самых пор Боря с Ваней работали на пару.

– Товарищи, мы санпедстанцию не вызывали, – выдал я вместо «здравствуйте» стандартную парольную фразу. Сейчас она звучала как неуместная шутка.

– Мыша эсть? – спросил Боря с издевательским, южным акцентом, в свою очередь воспроизводя наш стандартный отзыв. Паролем нам уже давно служил бородатый анекдот про кавказского человека, устроившегося работать дефикатором.

– Машкин брат, что ли? – продолжил я валять дурака.

– Нэт, кырысин сэстра! – ответил Боря в том же стиле.

– Вам бы, товарищи, все смехуечки, – притворно обиделась Машка, слышавшая этот анекдот, наверное, в тысячный раз.

– Ну и как там наши скорбные дела? – спросил я, переходя к сути дела.

– Если честно – полный дурдом, – сказал Боря, подходя ко мне, и уточнил. – На внешних постах второй день почти никого. Это что же такое деется? Кстати, у них там эти перепуганные шлемазлы на постах между собой говорят, что сегодня мост через Волгу в щепки разнесли и трафик углеводородов по ж/д встал-таки…

Рустик и Владя-Петя только присвистнули. Даже у Машки от этой новости лицо сделалось слегка удивленное.

– Ну, не томите уже, – сказал я Боре. – Показывайте, что там у вас? Хвалитесь.

Пока что не проронивший ни слова Ваня, заметно кряхтя, взгоромоздил свою сумку на барную стойку.

– Все мы, естественно, не привезли, – уточнил Боря, ставя свою сумку на пол. – Это не в человеческих силах. Но зато мы практически все отсняли, благо камеры с собой берем всегда.

Это у нас такая полезная привычка выработалась – фиксировать детали акции, для отчетности. Потом такую запись можно в сеть выложить или подбросить кому надо. Между тем ребята вставили в ноутбук Рустика флешку. На экране перед нами тут же возникло весьма странное устройство. В полете его успели снять лишь считаные секунды, и эти кадры были сильно расплывчатыми. Просто какая-то каплевидная хрень или, скорее, вытянутый треугольник со скругленными углами. Типичное, я бы сказал, НЛО. А вот качество наземного обсъема обломков было уже куда лучше. Но что-то в этих обломках было явно не так. Даже на первый взгляд. Мне внутренняя структура неизвестного летательного аппарата почему-то напомнила то ли дерево, то ли скорлупу ореха. Нечто живое, словно и не собранное фабричным способом, а где-то и кем-то выращенное…

– А где у него двигатели-то? – поинтересовался решивший некстати прикинуться умным Владя-Петя.

– В том-то и вся фишка, – усмехнулся Боря. – Никаких признаков двигателей или топлива, хотя мы там все тщательно осмотрели. Насколько успели, конечно…

– Так как же оно тогда летало?

– А хрен его знает. Но зато система управления здесь стоит вполне людская, словно и неоттуда. Смотрится как совершенно чуждый элемент.

И действительно, на экране появилась вполне обычная приборная доска, в духе типичного истребителя-бомбардировщика – ж/к дисплеи и все такое. Странно…

– Такое впечатление, – продолжал Боря, – что там раньше были нормальное пилотское кресло и ручка управления. Только потом их, типа, демонтировали. Так сказать, переделка чего-то пилотируемого в нечто беспилотное. Обычные для нас элементы в сочетании с чем-то, ну абсолютно непонятным…

– Что-то многовато в твоих словах приставок «не». По сути-то что-нибудь есть?

– Разве что жесткий диск, – объявил Боря, доставая его из сумки. На вид все выглядело вполне обычно.

– Ну-ка, – свистнул я Рустика. – Давай проверь, исправен ли этот диск, и попробуй посмотреть, что в эту их автоматическую систему управления понаторкано.

– Это мы сей момент!

И Рустик с диском ускакал куда-то в сторону подсобки, где он держал свои хакерские причиндалы. Возился он там минут двадцать, после чего позвал нас.

– Ну и чего там? – спросил я, усаживаясь рядом с ним. Остальные столпились у нас за спинами, возбужденно дыша мне в затылок. При этом от Машки ощутимо пахло недешевыми духами и вишневым ликером. Взяла привычку поддавать на работе. Непорядок, если вдуматься…

– По-моему, командир, вполне обычная и не очень современная вещь. Такие же сейчас на многих истребителях-бомбардировщиках стоят. Мы подобные несколько раз со сбитых аэропланов и вертолетов снимали. Интересно, что у ОВСовцев защита от возможного взлома стоит куда солиднее, чем здесь. У меня, кстати, такое впечатление, что это с какого-то боевого самолета и скоммуниздили. В основном записаны вроде бы программы полета на разных режимах. Я подобное тоже неоднократно встречал, например, в беспилотниках и крылатых ракетах. Но интереснее другое – тут, похоже, абсолютно все на немецком. Ну а кроме прочего, там есть и какой-то очень объемный файл с текстами и картинками. Не иначе, какое-нибудь руководство… Вот, гляньте сами, командир. Вы же вроде по-немецки петрите…

Что верно – то верно. Немецкий я начинал учить в далеком детстве, которое попало еще на те чудовищно отдаленные от нас исторические эпохи, когда на планете существовали пионеры-ленинцы и пионеры-тельмановцы, колбаса за 2 рубля 20 копеек, трамвай и газировка с сиропом по 3 копейки. Тогда на карте мира еще имели место быть такие государства, как СССР и ГДР, а немцев делили на «правильных восточных» и «западных реваншистов». Эх, времена были…

Между тем на дисплее передо мной возник заголовок этого самого текстового файла.

– «Nur für Dienstbrauch», – начал я читать вслух. – «Sammlung Gebrauchsanweisung auf Leitung der Spezielle Flusgerat. Technische Hauptquartier Kriegs-Flug-Weltraum Truppen IV Reich. Mond. 1999».

По мере чтения я невольно почувствовал, как немеет язык и холодеет спина. Тем более что под заголовком был нарисован стилизованный орел гитлеровских люфтваффе, со свастикой и прочими причиндалами…

– Командир, и чего это все означает? – спросила Машка. – Может, все-таки переведешь?

– «Только для служебного пользования», – перевел я. – «Сборник инструкций по управлению и обслуживанию специальных летательных аппаратов. Техническое управление воздушно-космических войск четвертого рейха. Луна. 1999 год».

– Чего-чего? – удивленно переспросили в один голос все, кто стоял за спиной у меня и Рустика.

– Того самого, – ответил я. – Ребята, это, блин, никакие не зеленые человечки с Сириуса или Альфы Центавра. Это, похоже, вернулись те, кого наши деды и прадеды сильно обидели в 1945-м…

– Как так? – заметно удивилась Машка. – Немчики же в ОВС входят?!

– Это не немчики, ребята. Это, похоже, какие-то недобитые наци, в их чистом и незамутненном виде. Ох, лучше бы это все же были спруты со щупальцами, ей-богу…

– Почему? – как-то неуверенно поинтересовался Боря.

– А хотя бы потому, что они сейчас разом сведут все счеты со всеми, кто их в свое время побил, и в первую очередь – с нами. Главное, и дату, похоже, соответственную выбрали, поганцы…

– Какую дату? – заморгал глазами Владя-Петя.

– Сто лет со дня прихода Гитлера к власти. Имея в виду год. А про число и месяц вообще ежику понятно – они же вечером восьмого мая появились, в день капитуляции Германии.

– И че теперь? – спросила Машка.

– Теперь, похоже, наступает крендец нам всем, – ответил я и попросил: – Ребята, вы давайте-ка не толпитесь у меня за спиной. Лучше пока маленько расслабьтесь, выпейте-закусите. Неизвестно, что нам предстоит. Как говорят следаки: «В связи с вновь открывшимися обстоятельствами». А я пока почитаю, чего они еще в своем «Руководстве» написали. Вдруг чего умного и полезного для одоления супостата узнаю…

Ребята и девчата, на ходу обсуждая и переваривая услышанную информацию (от которой они, похоже, заметно прибалдели), отошли обратно, к барной стойке. Я бы сейчас тоже не отказался вмазать стакан чего-нибудь покрепче. Уж очень мне поплохело от прочитанного. Здесь я поймал себя на мысли, что, возможно, для нас это последний в жизни шанс выпить в спокойной обстановке…

Н-да… Чего угодно можно было ожидать, но только не этого. И самое главное – что я теперь должен со всем этим делать? Я вчитался в «Руководство». Да, похоже, нацистам когда-то привалило невиданное счастье заполучить чужую технологию. Чью именно – отдельный вопрос, про это они в своем электронном гроссбухе не писали. За яйца бы подвесить этих «дарителей». Если у них, конечно, имелись подобные половые признаки… Во всяком случае, в тексте присутствовали какие-то предельно странные символы, которые у меня не ассоциировались ни с какой человеческой письменностью и символикой (даже если вспоминать совсем древние каракули из курса всемирной истории – шумеров, кельтов или каких-нибудь ацтеков) и их расшифровка. Ну, и далее – как этой штукой управлять, куда чего втыкать, что нажимать, как активировать оборонительное и наступательное вооружение, как управлять в атмосфере и открытом космосе (все с прилагающимися схемами) и т. д., и т. п., вплоть до системы самоуничтожения. И похоже, все это годилось для любого летательного аппарата этих фашиков, вне зависимости от его размеров и назначения.

Так, ладно… И что дальше-то? Теоретически мы теперь можем захватить какой-нибудь их корабль, научиться им управлять, а потом… А что потом, кстати говоря? Что теперь – собирать народ и ставить где-то целенаправленную засаду, пытаясь подбить или принудить к посадке (последнее, конечно, – явные мечты клинического идиота) еще один их аппарат, причем делать все аккуратно, так, чтобы на нем можно было потом летать без большого ремонта?! Нет, бред полный. Это первый аппарат Боря с Ваней сбили чисто случайно, поскольку оказались в нужном месте в нужное время. А второй шанс нам теперь хрен дадут… Да и времени у нас практически нет. Чтобы хоть немного вникнуть в тонкости управления этой штукой, по идее, нужны дни, если не недели. Это при непременном условии, что мы захватим аппарат в летном состоянии. А как его сбить, я уже не говорю – захватить? Да и зачем оно все нам теперь? Мы же просто партизаны или, на языке ОВСовцев, «бандподполье». У нас нет ресурсов, чтобы задачи планетарного масштаба решать. У них таких аппаратов как минимум несколько сотен, если не тысяч, и захватом одного ничего не изменишь. А что тогда? Отдать данные ОВСникам? Они тоже не успеют, поскольку уже, похоже, и так получили по полной. Поздно уже. Хотя бы потому, что первоочередные военные объекты и крупные города этими наци уже, видимо, уничтожены. С ними, я так понимаю, не договоришься. Это ОВСников мы своей стрельбой из-за утла постепенно довели до нужного состояния – они уже почти дозрели. Даже начали говорить о выводе войск и свободных выборах. Видимо, достало их все время кровью умываться. И тут – на тебе…

Но эти ребята с летающих блюдечек явно смотрят на человечество как дисковая пила на свежие доски и никак иначе. Ну, и дальше все, видимо, пойдет быстро или очень быстро. «Чистый» аналог ядерного оружия в их руках – это более чем серьезный аргумент. И теперь они начнут дальше зачищать планету под себя, бить по второстепенным городам и объектам меньшей значимости – все равно мы ничего не успеем. Ни мы, ни господа оккупанты, никто. Тем более что энергию отрубят еще раньше. А на дизель-генераторах, ветряках и прочих солнечных батареях долго не продержишься, хотя и такого рода опыт у нас имеется. То есть получается – мы, по идее, имеем шанс что-то сделать, но никаких реальных возможностей для этого нет. Уже нет. Тогда выходит – а на фига козе баян? Полные данные о технике противника, которые мы все равно не успеем как-то применить… Вот гадство… Прямо слезы наворачиваются… Ведь самое поганое для любого партизана во все времена – помереть без пользы и ущерба для супостата…

Оп-па! Погодь-ка! И тут у меня в голове словно прояснилось. Ведь, оказывается, один раз в своей жизни я с этими лунными фашиками уже сталкивался. Только тогда все это не носило столь фатально-судьбоносного характера, одно слово «журналистское расследование». Да и давно это было. В те времена, когда называли меня не Проводником или Командиром, а Суперколумнистом и Военкором, поскольку я тогда работал все больше по журналистской части. Сейчас я от этого не далеко ушел, поскольку числюсь зам. отдела по пропаганде и контактам с местным населением при канцелярии регионального губернатора. Это сейчас мне за шестьдесят, а тогда я был куда глупее и, соответственно, моложе. Как говорят, в шестьдесят с небольшим не сделаешь того, чего мог сделать в тридцать. С большим. Я в те времена даже колонку светских сплетен в одной местной желтой газетенке вел, подписывая свои материалы «Маргинал Баблов». И, что характерно, всем нравилось. Ну, да чего теперь вспоминать… Дело прошлое… Но, как бы там ни было, у меня (а значит, где-то и у всего человечества) есть шанс выкарабкаться из этой задницы, только если удастся переправить этот жесткий диск и прочую документацию самому себе. В тот год, когда нас всех в очередной раз всерьез пугали апокалипсисом, якобы предсказанным в календаре древних майя.

Не смейтесь, ребята, это не бред. Я действительно имею возможность локально перемещаться во времени. Возможно, единственный или один из немногих на планете. Способ перемещения – некий портал. Я не знаю, по чьей прихоти этот портал оказался именно в Краснобельске, да еще на соседней улице, в одном квартале от моего дома. Открыл я это дело совершенно случайно, в 1997 году. Дело было летом. Прекрасным июньским вечером (было около 23.00 и уже смеркалось) я стоял на углу улиц Космонавтов и космонавта Комарова. Позади меня были трамвайные рельсы, слева – магазин сети обжорных супермаркетов «Понюшка», слева сквер, тянущийся к недалекому парку Победы, а впереди – магазинчик «Роспечати».

Собственно, почтово-филателистическая торговая точка «Союзпечати» была в этом доме всегда, чуть ли не с давнего 1955 года, когда этот дом только построили. Магазины к этому времени уже закрылись, трамваи почти не ходили, машины ездили мало, да и не гулял вокруг почти никто. И чего я тогда вдруг остановился на том углу – сам не знаю. Просто шел домой и ни с того ни с сего задержался. Правда, нельзя сказать, что был я в тот момент совсем трезвым. Короче, стою я, дышу вечерним воздухом. И тут словно из воздуха неподалеку сгустилась размытая полупрозрачная фигура. Словно сотканная из воды или горного хрусталя. Нечто в духе «Хищника» из первого одноименного фильма, где молодой еще Арни Шварценеггер с большого испугу рубил огнем «Минигана» просеку в каких-то центрально-американских джунглях. Правда, было видно, что это никакой, к примеру, не инопланетянин, а, похоже, обычный мужик среднего роста, в чем-то вроде плотно облегающего комбеза, с рюкзаком или ранцем за плечами. Подошел этот кекс к запертым дверям «Роспечати», произнес какие-то слова и вошел, пройдя прямо сквозь стену. Ну, а уже войдя, внутри сказал что-то еще. И, опять-таки, по иронии судьбы, я тогда шел с задания – снимал в одном месте, где снимать было категорически нельзя. Поэтому в рабочем разгрузочном жилете из толстой джинсы у меня на груди была закреплена одолженная у одного специфического умельца замаскированная, хитрая камера во вполне рабочем состоянии. Пленка в ней тоже еще была. И при явлении фигуры я камеру инстинктивно включил на запись. Ну, и все, что я тогда увидел, автоматически зафиксировалось, а то бы я позже, чего доброго, подумал, что рехнулся. Или принял бы явление странной фигуры за побочные явления алкогольной интоксикации, хотя и выпил немного, чисто для снятия стресса…

Однако последующий просмотр пленки убедил меня в реальности произошедшего. Далее уже включилось профессиональное любопытство. Поставить у места появления неизвестного скрытую камеру, параллельно ведя визуальное наблюдение, было делом техники. Анализ наблюдений и записей позволил делать кое-какие выводы. Неясная фигура появлялась на том углу регулярно, на протяжении трех лет, во второй четверг и иногда в третий вторник каждого месяца. Вне зависимости от погоды и времени года, практически в одно и то же время. И всегда в момент появления на улице вокруг не оказывалось ни одной живой души. А на мою скрытую камеру неизвестный (а судя по голосу, это всегда был один и тот же человек) внимания не обращал. Слова его, произносимые при проходе сквозь стену, выглядели вроде бы полной абракадаброй, но, по-видимому, являлись неким «отпирающим» кодом. А войдя внутрь, неизвестный, как оказалось, называл год, месяц, число и час. Причем, как я позже определил, то ли на испанском, то ли на португальском языке. Это обстоятельство выглядело для меня самым странным.

Правда, вопросов и без того было изрядно. Если это, скажем культурно, некий «портал» для перехода во времени, то почему он открыт и локализован именно здесь, в Краснобельске, и именно в это время? Да еще и какими-то то ли испанцами, то ли португальцами?! Ведь в нашем городе никогда не было ничего важного, я уж не говорю – судьбоносного. Ну, губернский центр, позже – город-миллионник, ну, несколько заводов (главным образом – химических, нефтеперерабатывающих и авиамоторных), когда-то имевших «союзное» значение, плюс железнодорожный узел. А больше-то чего? Ни мыслителей, ни великих ученых, ни центров мировой науки, ни серьезных оборонных объектов у нас здесь отродясь не было. И если это «портал», то почему размытая фигура перед тем, как в него войти, возникает словно из ниоткуда, а иногда выходит из портала и тоже пропадает неведомо куда? Соскакивает с некоего глобального «транспортера» и пересаживается, так сказать, на локальный? Зачем и кому нужны такие идиотские сложности?!

Да, забыл сказать – обратно неизвестный тоже проходил, но сделал в этом направлении значительно меньшее количество «ходок». На одно прохождение «оттуда» приходилось шесть-семь «туда». Слова при выходе он, кстати говоря, произносил совершенно те же, что и при входе, из чего я и сделал вывод о том, что это некий «универсальный код». Появлялся неизвестный в течении трех лет, с 1997 по 1999 год включительно. После того, как он перестал появляться, портал продолжал исправно работать – он действует и поныне. И что интересно, неизвестный при этом проходил, судя по произносимым им датам, всегда в прошлое. Но почему-то в довольно-таки недалекое, в более чем странный отрезок, с лета 1988 по декабрь 1994. Интересно, зачем кому-то понадобилось шляться именно в это время и именно здесь?

Как ни ломал я голову, ответов на это у меня не было, да и до сих пор нет. Разумеется, мне стало любопытно попробовать воспользоваться «порталом» самому. Конца явлений незнакомца я ждать, разумеется, не стал. Выбрал день и час и наконец-то решился. Конечно, сильно опасался, что меня «запеленгуют» и повяжут на месте, как «зайца», но обошлось. Произнес предварительно заученный «универсальный код» и нормально вошел прямо в стену. Произнес еще раз – и вышел. Ну, портал это или не портал – не знаю. Внутри все выглядит как недлинный коридор со сводчатым потолком, одним входом и одним выходом. Все в серых тонах, сами стены на ощупь довольно мягкие, словно диванная обивка. «Дверь», откуда входишь, выглядит почти черной, а «выход», наоборот, словно слегка подсвечен. Далее я попробовал «вводить» даты и все прочее. Быстро подтвердилось, что «портал» действительно работает только в одном направлении – «назад в прошлое». Даже в следующий день попасть было нельзя. При назывании дат из будущего у меня в голове что-то раздраженно квакало, и выходной проем мигал ядовито-желтым цветом. То есть нельзя полностью отрицать, что на будущее этот аппарат мог работать, но, возможно, эта функция у него была предварительно заблокирована или требовала иного кода. А с другой стороны – уж больно примитивно и буднично все это выглядело. Голосовой пароль и все прочее. Самодеятельность какая-то. Станция юных техников. У Г. Уэллса или в фильме «Назад в будущее» подобные агрегаты выглядят куда солиднее… А вот при попадании в прошлое за «выходной дверью» сразу возникала деталь пейзажа. Делаешь шаг – и ты уже там.

При возвращении, как сразу же выяснилось, «точка входа» была обозначена. Подойдя к нужному месту, начинаешь слышать в голове звук, эдакий то ли зуммер, то ли нечто, похожее на «морзянку». Произносишь код и оказываешься «в исходной точке отправления» – секунда в секунду. Понятное дело, выяснил я это не сразу, а со временем, методом сугубо научного тыка. А когда выяснил, как эта система работает, попытался понять, как этим можно воспользоваться с какой-никакой выгодой. Называтся, «дали дураку автомат»… Да, таскать «оттуда» и «туда» можно было все что угодно. Разумеется, с условием, чтобы оно проходило в габариты «двери». То есть, грубо говоря, любая носильная кладь. Соответственно, при желании можно было протащить сквозь время что-нибудь типа шкафа средних размеров. Вопрос – что мне это реально давало? Ну, допустим, появилась у меня работающая сугубо в прошлое машина времени. Дальше-то что? Вокруг-то во все времена – только родной Краснобельск и ничего более. Если это период после 1955 года, то тут все просто – оказываешься у того же дома, только с другой стороны – во дворе. Ну, а если раньше – уже возможны варианты. Хотя до того как эту часть города стали застраивать, здесь были в основном поля, болотца и пустыри. Где-то с 1949–1950 года (до постройки дома с «порталом») здесь была в основном сплошная строительная площадка. А раньше – тоже ничего особо выдающегося. С конца 1930-х начинали появляться окрестные заводы, которые на моей памяти уже шли под снос.

Как-то, оказавшись в 1938 году, я, к примеру, наблюдал, как садился в местном аэропорту какой-то биплан, похожий на ПР-5. Только взлетная полоса аэродрома тогда была в черте города, в районе нынешнего цирка. А летом 1919 года я наблюдал, как над рекой гнались друг за другом, беспорядочно паля из пулеметов, два почти одинаковых серебристых «Ньюпора» – один с красными звездами, а другой с бело-зелеными колчаковскими кокардами. Вдалеке от самолетов рвалась шрапнель, а вокруг слышалась канонада. Как раз в том году легендарный красный начдив Чапаев (тот самый, что в одноименном фильме табуретки ломал) со своей 25-й дивизией форсировал нашу реку Белую… Ну, а если перепрыгнуть, скажем, в середину XIX века, когда здесь и железной дороги еще не было, оказываешься, по сути, в чистом поле. Город с этого места практически неразличим, до него, а равно до ближайших деревень тогда было довольно далеко, вокруг ни одной живой души. Разве что какое-нибудь стадо с пастухом попадется или случайная подвода. Единственный ориентир – река. Да и то чем дальше залезаешь в прошлое, тем русло Белой и ее берега все менее похожи на свой современный вид. Они ведь тоже меняются.

Да, год можно было «заказывать» не обязательно вслух, но и мысленно. Причем язык, на котором ты это произнес, роли совершенно не играл – английский, немецкий, русский, – портал все равно срабатывал. Потом я испытал портал на длительность. Оказалось, что вполне можно отсутствовать минимум несколько суток, потом вернуться в «точку входа», в исходный день и час. Опробовал я это, как-то проторчав четверо суток в июне 1985 года. На большее меня тогда не хватило. Хотя, видимо, можно было спокойно болтаться в прошлом и несколько месяцев подряд. Вопрос только – а зачем? Это в книгах про «попаданцев» все выглядит хорошо и благостно. Но лишь только от того, что книжный «попаданец» сваливается либо в чье-то тело (обычно какого-нибудь великого князя, маршала, наркома, царя или Сталина), ну, или, как вариант, обладает каким-то невероятным даром убеждения и «универсальной отмычкой» для открывания всех дверей. В том числе тех, что ведут в «правительствующий сенат». А как быть, когда ты ничем таким не обладаешь? А тогда дела ваши хреновые, доложу я вам. Положим, одеться сообразно эпохе можно. Конечно, цвет, материал и покрой твоих шмоток могут вызвать вопросы, но на период с 1920-х и до XXI века обычный однотонный темный костюм в виде брюк с пиджаком может служить вполне универсальной одеждой. А вот чтобы правильно одеться, скажем, под середину XIX века – тут вам и знакомый театральный костюмер не поможет. Еще один момент – это, так сказать, «легализация». Надо же на всякий пожарный случай и документы иметь. И тут опять возникают неразрешимые проблемы. Ладно, советские паспорта на весь период существования СССР я себе с помощью определенного рода умельцев изготовил.

Конечно, подобный паспорт можно предъявить постовому милиционеру, в билетной кассе или, скажем, гостиничному администратору. Но при мало-мальски серьезной проверке подобную «липу» легко расколют. Тогда тоже не дураки были, зря, что ли, специальный карательный аппарат для этого содержали? А вот с бумагами на царский период – вообще полный облом, поскольку образцов многих тогдашних документов и в архивах зачастую не осталось. Еще один большой и больной вопрос – деньги. Ну, положим, у меня осталась пара банок с монетами советского и ельцинского периодов и несколько тысяч бумажных денег (правда, многие из последних были «павловками», появившимися только в 1990 году). Опять-таки вопрос с советскими деньгами относительно просто решался с помощью нумизматов. Большинство монет и купюр этого периода (кроме явных раритетов) к 2000-му почти ничего не стоило и в изобилии ходило по рукам. С царскими деньгами все было куда сложнее – их и в музеях, и у частников не сильно много сохранилось (как правило, в довольно-таки ветхом виде, надо сказать), а из купюр того периода лучше всего уцелели самые крупные. Но не придешь же на рынок или, там, на почту со сторублевкой? Это же по тем временам целое состояние, и подозрение вызовет, и сдачи, пожалуй, не дадут. А с деньгами, скажем, первой половины XIX века и более раннего периода – вообще труба дело. Хрен найдешь. А фальшак печатать – это целое производство организовывать, а зачем, спрашивается? Тем более что тогда почти наверняка пришлось бы рассказать про портал кому-то еще. А это во все времена чревато неприятностями. Что знают двое – знает и свинья…

Так что фальшивками я решил не баловаться – не хватало еще попасться с ними неведомо в каком году. Добавьте к этому, что в соответствующее время надо правильно говорить и вести себя соответственно эпохе. А кто этому обучит? Кто сейчас про это точно знает? Да никто! В общем, понятное дело, что сначала я решил попробовать изменить прошлое. Кстати, а как его менять? Притащить какой-нибудь образчик продвинутой технологии? К примеру, подарить Николаю I полную документацию на двигатель внутреннего сгорания и пулемет Максима или притащить Сталину схему с расчетами простейшего ядерного устройства, чертежи ракеты ФАУ-2, автомат Калашникова или еще что-нибудь подобное. А что дальше? Где гарантия, что все это попадет к кому надо, что они там, у себя, смогут это воспроизвести и правильно использовать? Тут могут годы уйти только на убеждение тех, кто должен принимать соответствующее решение, в своей правоте, и не факт, что они тебе поверят. Тем более что в чужом времени ты никто и звать тебя никак, да и личина твоя фальшивая. А кто фактически преступнику с фальшивой ксивой поверит? Иди доказывай потом, что ты не верблюд. То-то и оно…

Поэтому решил я пойти по проторенной дорожке и заняться разоблачительными пророчествами. В XIX век я лезть как-то побоялся. Сходил я туда несколько десятков раз, посмотрел издалека (в основном из-за кустов, угла или через щель в заборе) на жизнь тамошних аборигенов, послушал их разговоры и плюнул. Я бы там с самого начала выглядел как белый медведь в синагоге. Решил начать с 1901 года. Вот только и здесь все прошло почему-то неудачно, хотя я и в этом случае довольно долго приглядывался к реальности из-за кустов и углов. Одет я тогда был вроде бы соответственно эпохе (конечно, кирзовые сапоги это не совсем то, что тогда носили, но других я просто не нашел), да и деньги у меня были (правда, крупными бумажками), и некое подобие документов, удостоверяющих личность. И бумагу на имя Николая II я долго сочинял, как и положено, с «ятями». Вот только как передать это послание – я там и про Ленина, и про большевиков, и про русско-японскую войну с Первой мировой, и про Распутина, и еще про много чего понаписал. Мысль ехать самому в Петербург и там добиваться аудиенции, скажем, у кого-то из министров или великих князей, чтобы лично передать послание, показалась мне глупой. Я слишком хорошо отдавал себе отчет, что долго я там не продержусь и очень быстро, скорее всего, еще по дороге буду взят на заметку как некий подозрительный субъект. Примут за какого-нибудь революционера или шпиона – и пиши пропало. Поэтому я свое пророчество и облек в форму письма. Как такие вещи писались и на чье имя, я предварительно узнал. Ну, и решил отправить обычным порядком – по почте.

Вот только все сорвалось даже раньше, чем я предполагал. При своих предварительных «разведках» я в центр тогдашнего Краснобельска, да еще днем, старался не соваться. Ну, и пока спрашивал у прохожих дорогу к тогдашнему городскому почтамту – почему-то обратил на себя внимание городового и еле-еле от него сбежал. В итоге долго колесил по городу. А потом, фактически с отчаяния, просунул конверт, присовокупив к нему пятидесятирублевую бумажку, под дверь губернского жандармского управления (я просто проходил мимо него, и народу вокруг не было) и сделал ноги. Уже на окраине города я снова обнаружил за собой «хвост» в виде шустрого типа в штатском и, опять-таки не без труда, оторвался от него уже за городом, поскольку местность я при предварительных «вылазках» изучил неплохо. То ли жандармы тогда очень хорошо работали (а если так – то чего же они большевиков с их революцией проспали?), то ли я слишком явно выламывался из реальности – не знаю. Было в этом что-то неправильное. Потом, в своем времени, я попытался проверить возможные последствия – и ничего. Пустота. Похоже, не дали господа жандармы никакого хода тому письму. Деньги небось прикарманили, а письмишко в печке сожгли. По идее, тогда шарлатанов и лжепророков тоже более чем хватало. И даже тех, кто иногда говорил неглупые вещи, тогда и в грош не ставили. С чего это я вдруг стану исключением? После этого я на царское время тоже рукой махнул.

Ну, а далее я обратил внимание уже на куда более знакомый и привычный советский период, начав посылать предупреждения вождям и учителям. Тут, конечно, было проще, подозрений я не вызывал, а адреса, на которые посылать подобные письма, тоже предварительно узнал, да и пишущая машинка у меня сохранилась (не посылать же, право слово, Сталину распечатку на принтере?). Да и почтовых отделений тогда в родном городе уже было куда больше, так что риск повториться и попасться при этом практически исчезал. Короче, в разные годы я отправил 20 посланий: 1 – Ленину, 1 – Кирову, 3 – Сталину, 1 – Маленкову, 2 – Хрущеву, 3 – Брежневу, 3 – Андропову, 1 – Черненко, 2 – Горбачеву и 3 – Ельцину. Потом, по архивам 2000-х, пытался проверять хоть какую-то возможную реакцию – и снова ничего. Реальность меняться почему-то упорно не желала, и не было даже намеков на то, что кто-то эти мои письма просто подшил к делу, а не то что «принял к сведению». Единственное, что нашлось в документах: раза четыре, в разные периоды, «бравы ребятушки» из местного ОГПУ-НКВД-КГБ допрашивали краснобельских почтовых служащих. На предмет особых примет лиц, отправлявших в столицу нашей родины почтовые отправления и использовавших при этом поддельные паспорта.

Поскольку эти кампании по времени совпали с отправкой моих пророческих предупреждений, я решил, что речь тут, скорее всего, шла обо мне. Ну, и еще в 1998 году я наткнулся на ироничную публикацию в одной очень «желтой» газетенке. Где со ссылкой на ныне покойного В. Черномырдина было написано, что якобы еще в начале 1992 года в администрации Б. Ельцина получили некое письмо, где предсказывались события 1993 года, война в Чечне, дефолт и еще много чего. Но Борис Николаевич то ли якобы не воспринял его всерьез, то ли ему вообще не стали об этом письме докладывать – побоялись монаршьего гнева (если «монарх» был в тот момент трезв и адекватен). Понятно, что если письма эти до кого-то и доходили, то, скорее всего, читали их какие-нибудь третьестепенные мелкие сошки из наших партийных канцелярий или карательных органов. Ну и, видимо, считали эти послания чем-то, проходящим по категории «Творчество душевнобольных». И реагировали, видимо, соответственно. Я же не доктор Зорге по кличке Рамзай, чтобы мои писульки лично Иосиф Виссарионыч читал (кстати, и Рамзаю вожди тоже, честно говоря, не очень-то верили, пометки Сталина на его донесениях с предложениями послать в жопу подобного информатора все помнят).

А что еще в моем случае можно было реально сделать? Не только просто писать, но и лично ходить по инстанциям? Доехать до Москвы, с моими своеобразными и неполными представлениями о прошлом, неправильными речью и поведением и откровенно фальшивыми документами? Доехав (если повезет), какое-то время обретаться там и дойти, к примеру, до секретариата ЦК или приемной Верховного Совета СССР. Ну, и максимум, чего тут можно было добиться (если проделать это при жизни Сталина, разумеется), – аудиенции, скажем, с дедушкой Калининым или кем-то из его заместителей вроде Шверника. Да даже при попытке записаться на прием в краснобельском горкоме или обкоме мои липовые документы тут же бы определили как поддельные, что тут о Москве говорить! Да и кто я такой, чтобы меня там воспринимали всерьез? При их-то полном безверии и одновременной безоговорочной вере в ложные идеалы?

В любом случае меня с моими пророчествами сразу бы упекли в дурдом, и весь разговор. Это если повезет. В общем, я осознал, что для изменения истории моих мощностей явно не хватало. Невозможно кого-то в чем-то убедить, если у тебя нет реальных доказательств. Я-то знаю, что ждет их всех в будущем, но люди прошлого об этом не знают. Да и пророчества из XXI века в XX выходят в основном плохие. Кому понравится, если ему предскажут мировую войну и двадцать с лишним миллионов трупов? А если рассказать им про дальнейшее, то что будет после 1945 года? Или не поймут, или вообще на кол посадят… Нет, черт его знает, конечно.

Может, стоило поискать какие-то «обходные пути». Но для этого все равно надо было как минимум полностью легализоваться на каком-то из временных отрезков. А значит – пожить там хотя бы несколько месяцев или лет. Как уже было сказано выше – с липовыми документами, минимумом средств, в предельно непривычной среде, да еще и при всеобщей подозрительности. Не было у меня желания убивать свою жизнь на убеждение державных маловеров. Ибо, проторчав в другом времени несколько лет, отнюдь не помолодеешь, даже если здесь твоих похождений никто попросту не заметит. Раз вожди не хотят читать то, что написано пером, – бог им судья.

Потому далее я использовал портал уже в основном чисто утилитарно. Например, покупал в 1970-1980-х годах золотые украшения и продавал их в нашем времени. Только не так откровенно глупо, как показано в известном фильме «Стрелец Неприкаянный», – номера на деньгах и год выпуска купюр я сверял. Да и не в таких масштабах – у меня все-таки старых советских наличных был не чемодан. Ну, опять-таки с валютой химичил, покупал-продавал по наиболее выгодному курсу, но опять-таки чисто для себя и немного. Поскольку не было желания влезать в долги или впутывать в мои темные делишки кого-то еще. Ну, а потом, уже после Аншлюса, портал по-настоящему пригодился мне для дел сопротивления. С оружием у нас тогда, поначалу, было швах, но валютой разжиться проблем не было.

Поэтому я отправлялся в начало 1990-х, когда АКМС у нужных людей стоил как шарповский двухкассетник, а АКС-74 чуть дороже. Конечно, тогдашние лихие дельцы могли запросто подсунуть и спаленный в каких-нибудь бандитских разборках и «заказниках» ствол, но для нас это роли не играло. Тогда вообще все продавалось, что покупалось. Причем недорого. У нас в Краснобельске в те времена было вертолетное училище, руководство которого чуть позднее село в полом составе – продавали одновременно и айзерам, и еразам не только автоматы и патроны, но и исправные Ми-8 с комплектами запчастей и ракетным боезапасом. Причем сели не потому, что попались, а потому что вовремя не поделились с кем надо.

Я тогда, чисто для отмазки, сделал себе практически настоящее удостоверение офицера-снабженца приднестровской гвардии (поскольку на чечена я мордой не похожу), и в большинстве случаев обходилось без лишних вопросов. Короче, переправил я через портал более трех сотен стволов стрелкового оружия, несколько сотен гранатометов, туеву хучу боеприпасов, разнообразных мин и взрывчатки. Даже несколько ПЗРК надыбал по случаю. То-то ОВСовские особисты тогда страшно удивлялись – не иначе «эти бандиты» (мы то есть) нашли где-то старые советские склады с мобилизационными запасами на случай ядерной войны с НАТО. Сколько они времени, сил, денег и крови вбухали в поиски этих несуществующих складов – отдельный разговор…

Но на фоне нынешних глобальных бед это все были мелочи. А теперь у меня впервые есть шанс. Если не изменить, то спасти, хотя бы кого-то. Правда, отнюдь не факт, что и в этот раз все сложится удачно. Но надо попробовать, все равно выбора нет. Вот только год и число надо вспомнить…

Глава 2

АКВАЛАНГИ НА ДНЕ

«Ох, не буди казака, ваше благородие!»

Александр Розенбаум.

«Есаул молоденький»

Любите сюрпризы. Наше время. Испания. Страна Басков, г. Льянгрео между Сантандером и Хихоном. Конец мая. Жара. Перманентный кризис. Вечер. Берег Бискайского залива. Совместная германо-испано-российская поисковая экспедиция

– Ни черта они сегодня опять, похоже, не найдут, – сказал, зевая, Андрюха Беленький глухопростуженным голосом киношного Дарта Бейдера. – Вот помяни мое слово!

– А нам-то что, – ответил я. – Нас пока что время не поджимает. А всякого старого военного и военно-морского железа на здешнем дне просто до неприлично много. Тут же вообще можно полжизни нырять без особого видимого эффекта. Так что чем нервничать, лучше пользуйся ситуацией и наслаждайся. Все-таки здесь практически курорт, побережье Бискайского залива у самых подошв твоих стоптанных «вьетнамок» плещется. Когда ты или я еще сюда попадем?

– Ну да, курорт, – фыркнул своим насморочным носом Андрюха. – Ладно, я-то здесь хоть пару раз с аквалангом нырнул. По делу, так сказать. А ты-то что здесь вообще делаешь? Философствуешь?

– Ну, вообще-то у нас, в здешнем недоделанном «ЭПРОНе», ныряльщиков и так вдвое больше, чем аквалангов, – сказал я на это. – А я здесь присутствую исключительно в качестве приглашенного специалиста!

– Специалист! – сказал Андрюха и презрительно шмыгнул носом. – Понимал бы чего в подводно-поисковых работах вообще и в самолетных обломках в частности. Подписывается историком с дипломом, а до сих пор считает, что штык на «трехлинейке» трехгранный!

Да, тут он меня, что называется, уел. Действительно, штык на трехлинейной винтовке Мосина образца 1891/1930 года реально четырехгранный, да еще и с отверткой на конце.

– Это поэты и писатели придумали про трехгранник, – ответил я. – А я только повторил.

– Твои поэты через одного дегенераты, – ответил Андрюха до невозможности авторитетным тоном. – А ты, как и подобает представителю «желтой» прессы, не подумавши, повторяешь всякую чужую херню.

– Конечно, – в тон ему отозвался я. – У поэтов же не было твоего опыта черного археолога, расхитителя гробниц…

– Расхититель гробниц – это ты, – сказал Андрюха столь же авторитетно. – Во всяком случае, в душе ты практически Лар Крофтович Джонс. А я – поисковик и патриот!

– Ты не путай божий дар с яичницей, – усмехнулся я. – Патриот – это твое хобби, и не более того. В вашем поисковом деле каждый ржавый болт немалую цену в валюте имеет, а ты тут все прикидываешься гофрированным шлангом от противогаза, будто работаешь исключительно за компот…

Вместо ответа Андрюха громко высморкался в бумажную салфетку и присосался к своему высокому стакану с пивом. Пиво здесь было средней паршивости, но зато в меру холодное и дешевое.

Мы с ним сидели в прибрежной кафешке (по идее, это заведение, наверное, полагалось именовать «таверной», но оно было настолько облепленным рекламой «Кока-Колы» и от того безликим и еврообщепитовским, что называть его подобным образом язык не поворачивался), а вокруг млел под солнцем сонный курортный городок. По-особенному сонный, потому что сейчас крутом в Европе кризис. А в здешних местах кризис перерастал в откровенную жопу, безработица все увеличивалась, работяги откровенно дрались с полицией. В общем, в Испании было шумно и весело. Туристов из традиционных стран Еврозоны вокруг было возмутительно мало, а на тех, что все-таки приезжали, здесь буквально молились. Многие отели, ресторанчики и кафешки и вовсе стояли закрытыми. Поэтому мы со своими весьма небольшими деньгами были здесь и сейчас «вполне ничего себе клиенты». А попали мы сюда потому, что подвернулась «работенка по специальности». В связи с поиском немецкого четырехмоторного Ю-290, который в ночь на 20 апреля 1945-го летел то ли мимо этих мест в Испанию, то ли куда еще подальше. Был перехвачен парой английских «Бофайтеров», подбит и, в конечном итоге, упал где-то у этого побережья, не дотянув до суши. Конечно, по нашим весьма приблизительным расчетам. В общем, самолет как самолет, но на его борту, «по некоторым данным», вроде бы были ценности и архивные документы, в частности какие-то бумаги, связанные с РОА. Видимо, отчасти из-за последнего обстоятельства русские и вошли в эту экспедицию. Правда, я подозревал, что это все-таки не главное.

Испанцы – известные лентяи, и нам они обеспечивали в основном юридическую часть. Немцев в экспедиции участвовало двое, но исключительно в качестве наблюдателей. Один назвался историком, обнаруживший в архивах сведения об этом самолете, а второй якобы был внук одного из тех, кто на этом «юнкерсе» летел. Я только не понял – пилота или кого-то из пассажиров. Был с нами также один рыжий датчанин-ныряльщик по имени Кнут Хендебоорг. Из иных иностранцев поначалу приглашали еще двух болгар, имевших какой-то опыт подводно-нырятельных работ, – Неделчо Цецелкова и Протасия Карамаждракова, но они в последний момент отказались, видимо, по финансовым соображениям. Ну, а от нас приехало аж семь человек. И из них только я один не был полупрофессиональным поисковиком и ныряльщиком. Но я, во-первых, так или иначе дружил или был знаком с остальными участниками действа, а во-вторых, был единственным в этой компании историком со степенью, к тому же имевшим по теме публикации. Ну, то есть как по теме – про действия немецких подлодок у этих берегов я как-то писал. Хотя в данном случае – и это уже много. Остальные шестеро, в том числе руководитель (которого все предпочитали называть «играющий тренер») Володя Кирдяпкин и две девчонки, Дашка Сташук и Юлька Абрамова, имели некоторый опыт ныряния. Правда, аквалангов на семь ныряльщиков было всего четыре – опять-таки из соображения экономии средств. Андрюха то ли слишком интенсивно понырял в первые дни, то ли чересчур интенсивно налегал на местное холодное пиво – заработал насморк и теперь вынужденно халтурил. Правда, общую ситуацию это не сильно изменило: четыре аппарата на семерых, что на шестерых – разница в общем-то невелика.

Ребята ныряли уже вторую неделю. Не так чтобы уж очень интенсивно, но ныряли. И пока что без результата, хотя, по идее, перед этим проводилась проверка района эхолотом и прочей хитрой техникой. Вроде бы приборы действительно показали наличие на дне что-то типа обломков довольно крупного самолета. Лично меня смущало только слишком большое количество кусков, на которые оный самолет распался при ударе о воду. Если же он взорвался еще в воздухе, наша работа вообще теряла смысл. Не в сейфе же они золотишко с документами везли…

В целом я по поводу успеха экспедиции большого оптимизма не выражал, поскольку здесь еще с войны 1936–1939 гг. полно всякого хлама на дне. И, честно говоря, хрен различишь, где что лежит. Опять-таки специалисты мы были невеликие. Одно дело – достать из какого-нибудь озера Ильмень остов Миг-3 или там Ил-2 (чем уже неоднократно занимался наш Кирдяпкин со товарищи), и совсем другое – нырять в Бискайском заливе. Условия, мягко говоря, не те. Я иногда вообще не очень понимал – зачем мы сюда поехали? Но инициатива, похоже, исходила от тех самых двух немцев, которые якобы нашли какие-то документы про этот самолет. Ну, а наше участие в проекте, кроме поисков пресловутых документов РОА, похоже, объяснялось в основном тем, что только русские (то есть мы) согласны нырять за очень условную, по европейским меркам, денежку. Фактически – за интерес. Конечно, слишком долго нырять наши ихтиандры не могли, но еще недели три вполне можно было работать. Тем более что вокруг фактически хоть и бедноватый, но курорт, винище, океанский пляж и т. д.

Кстати, упомянутых немцев звали одного Фридрих Луттерберг, а второго Иоганн фон Мюкенхайм – Ганс и Фриц, смех, да и только. При этом чернявый и носатый Луттерберг больше походил не на типичного немецкого кнабе, а на обыкновенного еврея, а мордастый фон Мюкенхайм, всегда к месту и не к месту подчеркивавший свое древнее дворянское происхождение (чуть ли якобы не с времен Фридриха Великого), как оказалось, прожил добрую половину жизни в ГДР и даже успел побыть мелким функционером FDJ – тамошнего комсомола. Это я отметил, поскольку в разговорах с немцами выступал еще и в роли толмача. Из наших никто немецкий толком не знал, а по-испански и англо-американски и наши, и немцы говорили с пятого на десятое. А я когда-то, очень давно, учился в немецкой спецшколе. Как раз в те времена, когда у нас с ГДР был полный Дружба-Фройндшафт, переходящий в Ваффенбрудершафт. Ну и в голове у меня что-то с тех времен осталось.

Оба немца торчали здесь же, через два столика от нас, но, приняв дозу чего-то не слишком крепкого, пребывали в нирване. Их участие в поисковом процессе не требовалось, да, по-моему, они уже устали от этих бесплодных поисков. Остальные наши сейчас были на судне («судно» – это громко сказано, ибо это была лоханка типа заурядного МРТ, то есть малого рыболовного траулера). Мне там делать было нечего. Там вообще лишним не место, в силу скромных размеров посудины. В общем, оставалось сидеть и ждать результатов.

– Слушай, поисковик и патриот, – спросил я Андрюху. – А если честно, ты, к примеру, Ю-52 от Ю-290 визуально отличишь?

– Ну, не знаю. Я в натуре-то ни того, ни другого не видел. Только на картинках.

– Вот то-то и оно. А здесь еще с веремен Герники много чего должно лежать.

– Это какой такой Герники?

– Той самой, с картины Пикассо, из школьного учебника. Не знаю, как у вас, а в нашей продвинутой школе эту картину еще именовали «Пожар в доме пьяницы Сидорова». И даже подражания пытались рисовать.

– Это ты к чему?

– Да ни к чему, просто та самая Герника километрах в полтораста отсюда. Сел на автобус и поехал.

– И чего это я там не видел?

– Приобщиться к истории не желаешь? Тут же в 1937-м такая драчка была и на море, и на суше, и в воздухе – загляденье. Наши с немцами из «Кондора» рубились почем зря. По слухам, именно здесь испанец Моркильяс завалил в воздушном бою первый в истории «сто девятый» «мессер».

– А на фига мне эта самая история? Я ею еще со школы сыт по горло…

– Оно и видно. Ну, допустим, нырнешь ты и найдешь на дне обломок самолета времен той самой, местной, гражданской войны – и что будешь делать? А это, между прочим, может быть весьма ценная находка. У испанцев в музеях не сохранилось, к примеру, ни одного раннего Bf-109B/C/D и даже Е. Подозреваю, что местные за эти обломки могут хорошо заплатить, даже несмотря на нынешний кризис и полный упадок как нравов, так и финансов.

– Ну, «мессер» от «юнкерса» я уж как нибудь отличу, а если нет – так ты поможешь.

– Эх, простая ты душа. Не только в самолетах дело. Я о тех боях вообще. Что вот ты, как очень средний, современный россиянин, к примеру, знаешь о местной гражданской войне?

– А чего это я «очень средний»? На фига мне о ней знать-то? Много чести местным мудакам. Ведь продули же в конечном итоге. Если бы знали заранее – наверное, были бы умнее и по другому действовали.

– Так-так, это уже интересно. И что, по твоему, наши могли такого сделать, чтобы республиканцы выиграли? Реально я имею в виду?

– Ну, хотя бы регулярные войска сюда привезти, как те же итальянцы.

– Великолепно. Соображалка у тебя все-таки работает, несмотря ни на что. Только знаешь, оказывается, испанская война тем и интересна, что как ты ни прикидывай варианты (если, конечно, не делать совсем фантастических допущений вроде применения нашей стороной реактивных самолетов или ядерного оружия), переиграть ее в нашу пользу упорно не получается.

– Это почему?

– Во-первых, рассуждай логически. Везти в Испанию войска и оружие можно было только по морю. Значит, с Балтики или Мурманска транспортировать сюда, в Сантандер или Бильбао, на север Испании, или через Черное море, Босфор и Средиземное море в Барселону или Валенсию. Северный фронт у республиканцев, как известно, приказал долго жить уже в октябре 1937 года, остался только южный маршрут. При этом что на север, что в Барселону можно было прорываться только отдельными кораблями-блокадопрорывателями, да и те регулярно перехватывали и топили франкисты с итальянцами. Причем топились и захватывались все без разбору, в том числе и советские суда. Потому получилось так, что основной поток оружия в итоге шел через Францию – привезли туда морем, там сгрузили, а оттуда уже посуху – в Испанию. Только французы, несмотря на то, что правили у них тогда разные левые, были еще и членами «Комитета по невмешательству в испанские дела». А значит, захотят пропустить оружие – пропустят, не захотят – не пропустят. Или пропустят с задержкой. Или, к примеру, снимут с самолетов бомбодержатели, пулеметы и прицелы и пропустят их в таком, разоруженном, виде. Короче, сделают так, как им левая нога прикажет. Отчасти из-за этой отдающей проституцией позиции всяких там Леонов Блюмов и прочих деятелей из тамошнего «Народного фронта» Испанская республика и дала дуба, предварительно помучавшись. А ты представь – каково было в те времена везти морем из СССР, скажем, пару полнокровных стрелковых дивизий.

– Представил, ну и что?

– А очень сомнительно, чтобы в СССР в тот момент сумели наскрести столько транспортов, чтобы привезти такое количество войск разом. Даже в 1941-1942-м в тот же Севастополь с Кавказа больше пехотной бригады за раз не возили, да и то с великими проблемами. Один раз, во время второго штурма Севастополя, привезли в четыре приема стрелковую дивизию с танковым батальоном Т-26, да и то Черноморский флот чуть не надорвался. И потом, одно дело Севастополь, от которого до Новороссийска по прямой километров 400, а совсем другое – Барселона или Бильбао, до которых минимум в десять раз дальше. И опять-таки мимо «нейтральных» англичан и враждебных итальянцев. То есть получается, что транспортов тогда не было. И опять же, для того, чтобы прикрывать конвои, нужны боевые корабли, а где их было взять?

– Как где? Уж тут-то мне мозги не пудри! Ведь был же у нас тогда какой-никакой флот!

– Вот именно, что какой-никакой. Что можно было тогда реально послать в дальний поход? На Черном море один линкор, на Балтике – два, и все в середине 1930-х в перманентной модернизации. Как наши линкоры плавали у океанских берегов (даже не в открытом океане, а к примеру, в здешнем Бискайском заливе), все помнили по 1929 году, когда «Парижскую Коммуну» переводили вокруг Европы на Черное море и линкор при этом попал в шторм и чуть совсем не утоп. Пришлось валютой за ремонт платить. Новые эсминцы типа 7 и лидеры начали худо-бедно плавать только к 1938 году, с ужасающим количеством брака и недоделок. Крейсер «Киров», как известно, довели до ума только в конце 1939-го, он еле-еле на финскую войну успел, а его систершипы вошли в строй еще позже. Тогда остается что – три старых крейсера с Черного моря или эсминцы – «Новики»? Так и тех, и других было мало, к тому же у тех же испанцев крейсера и эсминцы были не хуже. Да и не научились советские военные моряки плавать далеко в открытом море в те-то времена. Если помнишь, боевые службы в Средиземном море и других морях-океанах начались только с середины 1960-х, а точнее, после «шестидневной войны» с евреями в 1967-м. Да и ничто был тогда наш флот против тех же итальянцев. Кстати, и у франкистов тогда помимо прочего было два вполне ничего себе тяжелых крейсера – «Канарис» с «Балеаресом». Так что тут мы были практически бессильны. И наши вожди это, похоже, отчетливо понимали, поскольку, кроме четырех торпедных катеров Г-5 да советников, (от которых из-за отсутствия практических навыков особой пользы не было, даже, к примеру, в качестве командиров подводных лодок) ничем в морском плане республике не помогли. Да, кстати говоря, и во всем остальном была примерно та же фигня. И пулеметы ШКАС клинило через раз, и патронов бронебойных, трассирующих и зажигательных к ним в природе не существовало. И качество наших самолетов, к примеру, было, мягко говоря, низким. Лучше всего себя в Испании показали, как это ни странно, вполне заурядные на тот момент бипланы Р-Z и И-15. У И-16, как оказалось, были сплошь негодные моторы и бракованные силовые узлы крыльев – конструктивная недоработочка, а у бомбардировщиков СБ вообще не было никаких достоинств, кроме высокой скорости, да и то вначале…

– И что, все было настолько плохо?

– Не то слово. Если лучшие И-16 в Испании были с американскими, контрабандно купленными движками «Райт-Циклон», а моторы М-100 с СБ после ремонта и переборки на испанских заводах работали лучше новых – о чем-то это говорит. Никуда не денешь более десяти лет разрухи и безвременья, которые в СССР продолжались с окончания гражданской войны и до первого «пятилетнего плана». Они на всем сказывались. К примеру, допустим, танки у нас тогда вроде бы были приличные. Но, опять же, Т-26 были довольно плохого качества, да и броня очень противопульная, на уровне итальянских танкеток. Даже обхаянный в разных книжках немецкий Pz-I был забронирован лучше Т-26. А противотанковые пушки немцы в Испанию завезли очень быстро. Да и зачем попу гармонь? Что толку было поставлять испанцам танки, которые они не могли правильно использовать? Поставили же им пол сотни БТ-5 после того, как проанализировали все недостатки тех же Т-26. Думали, раз у них лучше динамика, надежнее ходовая часть и броня потолще, чем у Т-26, то это что-то даст. И первый же бой на подступах к Сарагоссе – облом. Оборону франкистов «бэтешки» прорвали, но что толку, если пехота за ними не пошла, а ту, что пошла, отсекли? В итоге до трети танков потеряно, а общий результат близок к нулю. Нет, республиканцев тогда никто бы не научил воевать. У наших советников и опыта-то особого не было (гражданская война в России – не в счет). Эта война лишний раз доказала, что помимо прочего добровольцы (пусть и с принципами) ничто против профессионалов. Все эти «испанские Чапаевы» – самозваные полковники Листер и Модесто, или штабные чинуши вроде генерала Миахи или полковника Касадо против боевых генералов вроде Франко явно не тянули. Да и вообще это, по-моему, была последняя война по сугубо партийно-идеологическим соображениям, в силу глупости последних. Потом, во время Второй мировой, все уже было как-то проще и понятнее…

– И что из этого?

– А то, что как ты ее ни переигрывай, эту войну, – не выходит. Как ты ни переставляй людей, технику и прочее – ничего не вытанцовывается. Оттого и нет ни одной приличной книжки в жанре «альтернативной истории», где бы автор убедительно переиграл испанскую войну А те, что есть, выглядят откровенно глуповато…

– Н-да, ума у тебя, друг ситный, явно с избытком. Одних мозгов три лопаты. Ты, я смотрю, из любой фигни запросто лекцию сделаешь. Чего же, к примеру, преподавать куда-нибудь не пойдешь?

– На том стояла, стоит и стоять будет, а кто с чем к нам придет, тот тем и бит будет! А преподавать я и сейчас пытаюсь. Но помаленьку, сезонно, так сказать…

– А почему сезонно?

– Видишь ли, май фрэнд, там зарплатные деньги небольшие, а головной боли слишком много. Во всех российских вузах сейчас приросла к преподавательским местам публика, которой лет по 70–80, в лучшем случае – сильно за 60. Их молодость пришлась на полет первого космонавта, а зрелость – на ввод войск в Афган. Они потеряли себя еще году эдак в 1989-м и давно уже слабо представляют себе, какой сейчас год на дворе и в какой стране они живут. Но эти «возрастные» никого к себе не подпускают, корчат из себя незаменимых, великих ученых. Оно и понятно, они сидят словно ржавые шурупы в стенке, их оттуда можно только выломать. Руководство может их хоть дустом посыпать, хоть нагайкой лупить, они все стерпят. Надо же им кормить детей-внуков и прочих зятьев с невестками, которые у них в большинстве случаев наркоши, алкаши и тунеядцы. Лишних денег сейчас, как известно, не бывает, а бабки за всякие экзамены-зачеты тянут со студентов все без исключения. Дорогое это нынче удовольствие – высшее образование. А если этих «возрастных» и заменяют, то по великому блату и исключительно на их собственных отпрысков или родичей. Ну, или на тех, кого назначит институтское начальство, что в принципе одно и тоже. Проблема в том, что когда они, в большинстве своем, перемрут, нормальных людей на их места найти будет негде. На том наше высшее образование и накроется окончательно. Собственно, оно, считай, уже накрылось. Вот я, к примеру, работаю в этой системе от случая к случаю, и меня туда на постоянной основе чего-то не очень тянет. Даже тошнит местами от того, что я там вижу…

– Да ну, где это тебя так испугали?

– Не испугали, а, скорее, разочаровали. Меня вообще-то простым финским ножом не напугаешь. Пример – последняя моя преподавательская эскапада. Наш краснобельский агротехнический университет. Ну, из названия понятно, что раз провинциальный, да еще и сельскохозяйственный, то ничего путного от него ждать не стоит. Опять же, ты знаешь, что у нас в Краснобельске республика Шкабыртостан, и там людям со славянскими харями и фамилиями не очень-то комильфо. Но национальный вопрос у нас там – это нечто вроде нелепой и безобидной придури не самой умной и многочисленной части местного населеня. Во всяком случае, пока. В общем, закономерно, что и у преподавателей, и у студентов-агротехников обнаружилось столь полное отсутствие серого вещества в голове, что я только диву давался. Нет, ну, студенты – ладно. Это, так сказать, продукт суровой эпохи, теперь других просто не делают. А вот преподаватели… Я там, как это ни смешно звучит, политологию и прочую социологию преподавал, но, как выяснилось из отвлеченных разговоров, в сельскохозяйственных делах я петрю вовсе не хуже тех, кто там, к примеру, агрономию ведет. Исключительно потому, что я на дедовские шесть соток еще иногда езжу и что-то там сажаю и собираю. Прикинь, они там на втором курсе ставят опыты, которые мы ставили в третьем классе средней школы, по соответствующему советскому учебнику «Природоведение». Это когда проращиваешь семена гороха – кладешь в чашку Петри, поливаешь и накрываешь сверху бумажкой. Такие вот нынче морквоведы с высшим образованием…

– Ну и преподавал бы себе, раз ты такой продвинутый. Чего ушел-то?

– И не говори. По идее, контракт у меня был на год, да я еще и конкурс на должность старшего преподавателя прошел. Тошнотворная процедура, но у меня на нее хватило ума и нервов. Я же в нашей аспирантуре учился, там и не такое видал. И главное, я уже был морально готов там работать долго, уже и в режим начал входить (там ведь по субботам вкалывать приходится), и документы начал помаленьку заполнять, и студентов различать по лицам и фамилиям. Но вдруг – хоп, и крутой облом в одночасье…

– Это почему?

– На то, однако, много причин. Понятно, что я по их меркам слишком молодой, морда больно умная, местных псевдонаучных авторитетов заранее не уважаю, по мелочам не пресмыкаюсь и т. д., и т. п. Поначалу, естественно, всякие мелкие придирки пошли, типа того, что я неправильно лекции читаю. «В лекции превалирует личное мнение преподавателя» – как тебе такая формулировочка? И это учитывая, что в той же политологии основные понятия берутся из высочайше утвержденного учебника, который не тобой написан. Что тут вообще может быть «личного»? Ну, или что я журналы не вовремя заполняю. А как их заполнить, если было всего 2–3 лекции, и полного списка групп еще нет? Но это все, как говорится, со временем лечится, и хрен бы с ним.

Но тут все вдруг обрубилось враз. Является в наш «храм морквоведения и капустосадчества» некая голландская делегация. То ли тамошние специалисты по тюльпанам, то ли по марихуане, честно говоря, так и не разобрал. Это если бы они из Колумбии были, все бы сразу было ясно, а тут все-таки возможны варианты. Без предупреждения явились, заметь.

Обычно о визитах иностранцев за неделю предупреждают и начинают аврально потолки белить, паркет лачить, комитет по встрече выбирать и т. д., а тут – сразу. В общем, начинают водить этих голландских деятелей по универу. И запираются они в числе прочего ко мне, на семинар по социологии. И главный голландский хрен курлыкает через переводчика – а почему у студентов на столах книг нет? Я ему через переводчика же объясняю, что семинар, мол. Тетради, методички, распечатки докладов лежат – какого же вам еще? Ну, он поулыбался, мудень этот, даже мне ручку потряс на прощание. Однако сопровождающие его шестерки из числа местной микрочеляди оргвыводы сделали, похоже, заранее. То ли действительно отсутствие учебников их так задело за живое, то ли то, что у меня на спинке стула куртка висела (а я на этот семинар из другого корпуса прибежал, с лекции, а перемена, заметь, всего десять минут). Короче, через день вызывает меня наш завкафедрой Урванцев и говорит – так, мол, и так, ректор лично велел тебя уволить. И в глаза не смотрит. Я его, кстати, поначалу даже, можно сказать, уважал. Такой крупный, мордастый дядька, пчеловод-пасечник с несколько извращенным чувством юмора, усиленно корчивший из себя этакого независимого и себе на уме. Все любил плести, каким мачо был в молодости… А в тот момент он вдруг на моих глазах потек, как обвиняемый на первом допросе в НКВД во времена оны. И понял я, что никакой он не независимый, а банальное ссыкло компотное. И что все начальники в наших российских вузах одинаковы, несмотря на разные ранги, окраску, манеру говорить и одеваться.

Ну, посмотрел я изподлобья на этого дристуна. Раз велели, говорю, то увольняйте. И он так сразу обрадовался, аж прослезился и запрыгал. Даже начал «шикарные» предложения делать. А не поехать ли тебе, паря, типа, в деревню и там где-нибудь чего-нибудь преподавать, раз уж не везет тебе по жизни? А в заявлении (а у нас сейчас, сам знаешь, кроме как «по собственному желанию», никого и никогда не увольняют) мне предлагал приписать, что, мол, «по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами». Я такого писать, понятное дело, не стал. Но с тех пор вряд ли с ним какать на одно гектаре сяду. Если, конечно, встречусь с ним в этой жизни еще хоть раз, в чем я лично сильно сомневаюсь. Правда, позже я узнал, что ему незадолго до моего появления на этой кафедре пытались пристроить какого-то то ли ректорского, то ли проректорского сынка или племянника, да Урванцев тогда имел неосторожность послать начальство подальше. Вот они и нашли повод сквитаться. Главное, я ни ректора, ни проректоров, кроме одного, не то что не запомнил – я их ни разу в глаза не видел. Даже познакомиться не успел, не то что, к примеру, поругаться…

– Ну и какие из этого выводы?

– А выводы простые: когда паны дерутся, у холопов чубы трещат. А еще – тяжело в наше время быть сыном своих родителей.

– Это ты к чему?

– Это я к тому, что у меня или у тебя родители простые работяги. А самому сейчас в России пробиваться тяжело, если ты не сын замминистра, депутата, председателя нефтяной компании, продюсера или хотя бы какого-нибудь проректора по хозяйственной части… Эх, да что я тебе рассказываю… А вон, кстати, наши идут и вроде что-то тащат…

Действительно, к кафе приближалась группа знакомых нам лиц. Ихтиандры в компании с Гуттиэрами… Во главе рослый и авантажный Вова Кирдяпкин, за ним Юля, Дашка, Паша с Ильдаром и импортный ныряльщик Кнут Хендебоорг с выцветшей от морской соли рыжей бороденкой. Все одеты по-пляжному, то есть практически в неглиже и в шлепанцах. Загорелые до темно-шоколадного цвета. Походка у всех несколько усталая. Похоже, на сегодня товарищи поисковики отнырялись. Паша тащил какую-то позеленевшую трубку, у Кирдяпкина в руках тоже что-то было. Немцы за своим столиком заметно оживились, но ребята двинули прямиком к нам, и они сразу успокоились.

– Здорово, наука! – приветствовал меня Кирдяпкин.

– От науки слышу. Никак нашли что нибудь?

– На что это, по-твоему, похоже? – спросил Кирдяпкин, отбирая у Паши и протягивая мне ту самую «трубку». Оказалось, это не трубка, а оружейный ствол с какими-то деталями затворной коробки.

– На «дегтярь» похоже, – сказал я, рассмотрев находку поближе. – Причем больше похоже на ДТ или ДА, а не на ДП. Откуда?

– Оттуда. Со дна морского.

– Только это, больше ничего? Скорее всего, это СБ. На первые попавшие в Испанию «катюши» ставили как раз турели с ДА. Хотя на севере СБ почти не летали, разве что какой-нибудь разведчик приблудился…

– Судя по обломкам, самолет большой, но одномоторный.

– Тогда это, скорее всего, Р-5 или Р-Z. Хотя и их на севере не было, да и турелей с ДА на них вроде не ставили. Странно…

– Нет, что я, Р-5 не видел, что ли? Этот много здоровее. Причем вокруг куски гофрированной обшивки валяются.

– Гофрированной?! А ты ничего не путаешь?

– Побойся бога. Мы пару кусочков даже подняли, только тащить поленились. Они на судне остались. А еще девчонки бирку с мотора срубили. Она хорошо сохранилась – движок частично в ил ушел, но на нем, как видно, был толстый слой масла…

И Вова протянул мне табличку. Да, она была зеленоватая и потемневшая, но выбитые на ней кириллицей буквы и цифры читались более-менее отчетливо:

«М-34Р № 2928. Авиамоторный завод № 24 им. М.В. Фрунзе, г. Москва. 1935».

И чуть пониже:

«ДБ-1 № 0011».

Ну, ничего себе… Вслух я им, конечно, не сказал, что ДБ-1 – это военный вариант рекордного АНТ-25 (он же РД). И откуда он здесь мог взяться – я понятия не имею. Правда, ребята ко мне с расспросами и не лезли. Им было все равно, поскольку этот самолет они искать и поднимать не подряжались. Поэтому интерес к этой теме быстро угас. Но бирка и пара кусков мятого гофрированного дюраля все-таки остались у меня. В остальном дальнейшее ныряние продолжалось еще почти три недели. И уже под конец наши ныряльщики даже наконец-то нашли нечто, похожее на «основной объект» поисков. Правда, от того «юнкерса» мало что осталось – на поверхность подняли только приборную доску и один штурвал. Кроме того, на дне обнаружились элементы трех двигателей и детали центроплана. А вот никаких признаков обещанных ценностей, документов или останков экипажа найдено не было. Как видно, аппарат все-таки взорвался при падении, и пригонять судно с серьезным подъемным оборудованием смысла не имело, поскольку поднимать со дна было практически нечего… В общем, оставалось нанести место падения самолета на карту и разъезжаться по домам. Не то чтобы наши немцы были сильно разочарованы таким результатом, но я поймал себя на том, что после случайного обнаружения этого самого ДБ-1 они начали присматриваться ко мне как-то повнимательнее и выспрашивать у наших ребят разные подробности про мою жизнь и нынешнюю деятельность. Зачем им это было надо – я так до конца и не понял.

А по дороге домой я по разным делам заехал в Первопрестольную. И там чуть ли не первым делом направился прямиком к Боре Ухову, можно сказать, соавтору, другу и корешу, историку в майорском звании, последние лет десять просиживающему форменные брюки в центральном военном архиве МО РФ. На меня и мои находки Боря посмотрел как-то хитро и, нисколько не удивившись, сказал, что есть вещи, которые они тут обязаны хранить (а значит, не разглашать) теоретически вечно, в соответствии с пометками на папках. Так что он тут мне не сильно поможет. Так, покажет пару-тройку малозначительных в общем-то документиков. Кстати, почему-то пару месяцев назад к нему по поводу тех же ДБ-1 приходила какая-то бабенка. На вид ничего себе, с какими-то журналистскими корочками и допуском до работы в архиве, подписанным то ли министром обороны, то ли кем-то из лиц, приближенных к трону. Ей те малозначительные документы тоже пришлось показать. Но, так сказать, сугубо для старого друга, у него есть один знакомый ветеран, который, возможно, сможет-таки пролить свет на загадочное обнаружение обломков ДБ-1 в водах Бискайского залива. Зовут его Вячеслав Михалыч Кинёв, живет он в Питере, вот адрес, вот телефон. Дед этот, по словам Бори, был, конечно, тип весьма непростой, с большими тараканами, и мог сразу послать меня подальше. Но он рекомендовал мне ссылаться на него и представляться журналистом от авиации, что, в общем, недалеко от истины. В этом случае разговор наш мог состояться. Что делать, раз уж судьба под кинула загадочку – пришлось отправляться в северном направлении…

Глава 3

ИСПАНСКИЙ ВАРИАНТ

«От войн таких в душе светлеет, их не пошлешь так просто на…»

G. Brassens. «La Guerre de 1914-18».

Перевод М. Фрейдкина

Улетевшие за горизонт-1. Несколько позднее. Июль. Старая дача на Карельском перешейке

– Значит, говоришь, историк, – сказал мне Кинёв. – Ну-ну. Небось из тех, что на Витьку Суворова и иже с ним молится каждодневно и истово? Из либерастов то есть?

– Отнюдь, – ответил я. – Я, можно сказать, совсем даже наоборот. По-моему, «Ледокол», «День М» и их продолжения – не более чем фантастические романы в модном нынче жанре альтернативной истории. Да и написаны они, скорее всего, не самим Суворовым. Я это понял, когда по телику как-то показали большое интервью с ним. Человек же явно психически болен. Проще говоря – параноик, одержимый манией преследования. Был бы он не явным психом, кричащим на каждом углу, что его дважды приговорили к смерти, а мало-мальски нормальным человеком, – приехал бы еще в середине 1990-х в Россию. Дело его было в свое время приостановлено, и, скорее всего, дерьмократы его бы оправдали и извинились. А Ельцин бы ему ручку пожал и орден вручил, и был бы Вова Резун этаким «Солженицыным от военной истории». Так не поехал же – или из-за того же психоза, или потому что знал – ему здесь сразу начнут задавать очень неудобные вопросы, на которые он не сможет ответить, припомнят и подтасовки, и передергивания, и выдернутые из контекста фразы. Так что, по-моему, писаны эти книги группой английских советологов, причем к середине 1990-х они явно утратили всякий интерес к этой книжной серии, поскольку пошли повторы, самоповторы и переход на личности. Да и последние отечественные публикации они уже явно не отслеживают. Похоже, или они потеряли интерес к России и Сталину, или уже считают свою задачу выполненной…

– Да, вижу, что ты действительно историк, паря. Борька со всяким говном дружбу не водит… А про превентивную войну Гитлера в 1941-м что думаешь?

– А чего тут думать? Не вытанцовывается эта суворовская теория насчет того, что Гитлер упредил нас на две недели. Во-первых, наши настаивали, что с Гитлером должна состояться еще одна встреча в верхах, на которой будет подписан пакет новых документов по типу пакта Молотова-Риббентропа. С лета 1940-го наши вели по этому поводу переписку и посылали в Берлин специальных посланников. Вот только Гитлер и его рейхсминистры от такой встречи упорно уклонялись. По логике напрашивалось, что Гитлер высаживается в Англии и начинает прибирать к рукам Ближний Восток с его нефтью и прочими богатствами, а наши под это дело продолжают «освободительные походы». И не факт, что наши собирались в 1941-м воевать с Гитлером или нападать на Румынию, где торчала многочисленная немецкая группировка. На очереди были Балканы. Видимо, в общих чертах все было уже договорено, иначе почему коммунисты Тито подняли в Югославии восстание через три дня после начала войны между СССР и Германией? Так что наши, скорее всего, двинули бы туда, а попутно прихватили бы Болгарию, где никто не хотел воевать и были сильные русофильские настроения. И тогда – осуществление старой имперской мечты – СССР стоит у Босфора.

Но англичане сделали все, чтобы эти планы сорвать. Устроили эскалацию боевых действий на юге – разбили итальянцев в Африке, перебросили подкрепления в Грецию, а затем устроили этот дурацкий и непонятный переворот в Белграде. Да и Гитлеру, похоже, что-то такое дали понять. Зачем-то же Гесс полетел в Англию – не в тюрягу же он там собирался сесть? Но и его явно кинули. А результата инглишмены, так или иначе, достигли – срок начала «Барбароссы» сдвинули. Интересно, что, кстати, было бы, начни Гитлер не 22 июня, а по первоначальному плану – между 1 и 10 мая? Тогда бы они нас разбили, взяли Москву до наступления распутицы, а к началу зимы вышли бы на линию Архангельск – Астрахань, то есть выполнили бы свой план на 100 %. Но вместо этого Сталин и Гитлер завязли в грязи, вцепившись друг другу в глотку…

Я оборвал свой монолог и еще раз посмотрел на Кинёва. Все-таки он был очень старый. Старый, но тем не менее энергичный, что называется, живой. Против моих ожиданий. Найти его мне особого труда не составило. Кинёв (почему-то Боря Ухов именовал его Веник, читая фамилию наоборот. С прозвищами такое бывает. Например, со мной в школе учился Сергей Дудкин, так его в восьмом классе, когда и по литературе, и по истории проходили декабристов, пацаны ни с того ни с сего переименовали в Трубецкого, из чистого выпендрежа) был личностью достаточно известной, и о нем (особенно о его полярных подвигах) иногда еще писали периодические издания. Я, как оказалось, видел его (правда, издали) на одной околоисторической тусовке, где разговаривал с Виктором Плавским – одним из немногих еще живых ветеранов испанской войны. И Кинёв-Веник меня тоже вспомнил, опять-таки по этой встрече. Так что в принципе дальше уже было «делом техники» попросить одного знакомого пана редактора созвониться и договориться об интервью.

– Да, паря, вижу, что ты не просто историк. Ты правильный историк, а не какое-то дерьмо на палочке, – сказал, как мне показалось, весьма довольным тоном Веник, отхлебнув коньячку из стопки. Несмотря на преклонный возраст, он это себе иногда мог позволить. Тем более сегодня, похоже, подвернулся явный повод.

– А то. Я же еще в те времена учился, когда дипломы зазря не выдавали. И в метро ими не торговали. Не то что сейчас.

– Понятно. Так что тебя конкретно интересует?

– А для начала – происхождение вот этого.

И я выложил на стол перед ним позеленевшую от морской воды бирку с авиамотора и небольшой кусок мятого гофрированного дюраля. Веник нацепил на нос очки и со старческим сопением стал разглядывать буквы на табличке.

– Откуда это у тебя? – спросил он, слегка изменившись в лице.

– С самого дна Бискайского залива. Чисто случайная, кстати, находка…

– Вот, значит, куда их тогда занесло… – сказал Веник с какой-то непонятной интонацией.

Повисла минутная пауза, которую нарушило тусклое бульканье уже третьей по счету наполняемой стопки. Кинёв опорожнил очередной штофчик и, пожевав лимончика (эстет фигов), наливал себе очередную дозу. Разошелся старикашка нынче…

Телевизор в углу продолжал гундеть что-то о том, что в сирийском вопросе надо учитывать мнение всех сторон и повторение ливийского сценария невозможно. Короче говоря, продолжал изливать ту самую гнусную пургу, которой наши нынешние вожди прикрывают свою постепенную сдачу абсолютно всех позиций. Из форточки пахло морем и хвоей. За окнами маячила стена корабельных сосен, озаряемых закатным солнцем. За соснами можно было рассмотреть недостроенную красную крышу – по соседству с киневским «лежбищем» кто-то из скоробогатеньких возводил очередные хоромы на европейский манер. Видать, не у всех еще деньги в тугой мошне кончились. Впрочем, все это, видимо, еще впереди… На стене хозяйского кабинета тикали ходики. Знатные были часы, как бы даже не дореволюционные. А рядом с часами развешены были фотографии в деревянных рамках. Много фотографий. И новые, цветные, где Веник в окружении детей и внуков или на каких-то мероприятиях, в компании разных адмиралов и полярника-героя Галенчирова. Ого, а вот в компании с ним и люди посерьезнее – и Сортирный Мочитель, и пьяный Борька. А на фотках постарше – Хрущ и Леонид Ильич. Только Сталина не видать. Ну а больше всего фото старых – черно-белых. В основном – былые подвиги легендарного героя. Как правило, на этих снимках соблюдался приличествующий обстановке антураж в виде самолетов разных типов и снежно-полярных ледяных пейзажей на заднем плане. Были тут и Ан-2, и Ли-2, и Ил-14 с надписями «Полярная авиация». На более поздних снимках – еще и Ил-18 с Ан-12.

А вот военных фоток было немного – три штуки. На одной Кинёв в характерного фасона парадной форме при погонах был заснят в компании еще десятка аналогично обмундированных субъектов. В Параде Победы успел поучаствовать, что ли? На другой фотографии он, облаченный в шлем, комбинезон и унты, с нацепленным парашютом в компании еще двух пилотяг позировал фотографу на фоне тупоносого истребителя Ла-5 (или это был Ла-7?). На третьем снимке Веник сидел в кабине бомбардировщика Пе-2, и из-за его плеча в камеру смотрела еще одна личность в летном шлеме. Характерные обводы фонаря «пешки» и три «кубаря» на петлицах киневской гимнастерки говорили о том, что снималось это в начале войны – летом 1941-го или 1942-го.

– А чего так мало военных фото? – спросил я хозяина. – Скромничаете?

– Самое интересное в альбомах. Там много такого, чего не стоит вешать на стенку…

– Покажете?

– Не вопрос, – и Кинёв полез в один из шкафов своего кабинета.

– Скажите мне вот чего, дорогой обломок славного прошлого, – спросил я, глядя, как он копается в шкафу. – Каким образом вы умудрились получить орден якобы за Испанию?

– В каком смысле? – насторожился Веник, не прекращая поисков.

– А в том смысле, что вы в Испании реально не были. Я кое-какие документы просмотрел. Про вас там получается интересно.

– Что именно?

– Вы себе сколько лет приписали, чтобы досрочно в летное поступить?

– Ну, два с половиной…

Вот, блин, были времена. Люди, чтобы в армию пойти, себе года прибавляли. Те еще экстремалы были, судя по всему…

– И было вам в 1937-м сколько? Я имею в виду – реально, а не по документам.

– Неполных девятнадцать.

– И служили вы в том году в 9-й авиабригаде особого назначения ВВС РККА под Воронежем, так?

– Ну, так.

– А дальше с вами получилось совсем интересно. В ноябре 1938-го группу летчиков и штурманов из вашей авиабригады и вас в том числе наградили орденами Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Причем тем же указом Президиума Верховного Совета СССР аналогичные награды были пожалованы группе летчиков, танкистов и прочих вояк, летом 1938-го вернувшихся из-за Пиренеев. Так что формально вас приравняли к «испанцам», но реально-то никто из вас там и близко не был…

– Как узнал?

– Ну, это уже мое дело. Скажу только, что тот наградной список я проверил и сравнил с вашими личными делами.

– И что?

– А то, что с лета 1936-го по апрель 1939-го, то есть все время, пока шла Испанская война, ни один человек из данного наградного списка места постоянной дислокации не покидал и в «специальные командировки» не ездил. Не только в Испанию, но и, к примеру, в Китай.

– И что тебя удивляет?

– Спрашивается – откуда дровишки? За какие заслуги ордена? Учитывая, что тогда правительственными наградами не разбрасывались…

– Ты будешь смеяться, но ордена действительно за Испанию. И мы там были. Только не так, как ты думаешь. В ином качестве. Вот, смотри.

И Веник достал-таки из шкафа толстый, старомодный фотоальбом.

– Ты думаешь – на чем в 1937-м летала наша авиабригада? – спросил он, раскрывая альбом на какой-то, видимо, памятной ему странице. Я взял альбом из его рук, присмотрелся и откровенно обалдел.

На первом фото большая группа военных была снята на фоне очень большого и длиннокрылого одномоторного самолета с трехлопастным винтом. АНТ-25?! Что за чушь?! Я уже было разинул рот для неуместного вопроса, но тут увидел следующую фотографию. Там тот же (или однотипный) самолет был сфотографирован крупнее и с хвоста. Да, это был типичный АНТ-25, но в однотонной серой или серебристой (а может, и защитно-зеленой) окраске. И над его задней, штурманской кабиной торчал тонкий ствол пулемета ДА – установка один в один напоминала аналогичную турель бомбардировщика СБ. Звезды на фюзеляже или киле этого самолета видно не было, зато на руле поворота темнел номер «2». Возле пулеметной турели улыбались в камеру трое ребят в комбезах и пилотках. В одном из них при некотором напряжении фантазии можно было узнать юного Славку Кинёва. Кроме этого, меня заинтересовало еще одно фото, сделанное уже зимой. Там на фоне опять-таки АНТ-25 (правда, сам самолет был далеко и почти не в фокусе) стояла группа военных в шинелях, фуражках и буденовках В центре композиции выделялся представительно-барственный, гладко выбритый мордастый человек с большими светлыми звездами на петлицах шинели. Ни фига себе, один из первой «маршальской пятерки»!

– И когда это вас навещал Маршал Советского Союза Егоров? – спросил я, кивая на фотоснимок. – И где здесь ваша личность?

– А вот, – и Кинёв ткнул пальцем в стоящего во втором ряду с правого края субъекта в такой же, как у всех, шинели и буденовке. – А Егоров приезжал к нам в начале февраля 1937 года, – уточнил он.

– Так, – сказал я. – Вы хотите сказать, что летали на серийных АНТ-25?

– На ДБ-1, – уточнил Веник.

– Это получаются те семь машин из опытной партии, которые вроде бы были приняты от промышленности ВВС РККА, но реально не использовались?

– Не семь, – уточнил мой собеседник. – Не семь, а десять. И плюс к ним выпустили еще четыре прототипа, два из которых позже приспособили для перелетов Чкалова и Громова в Североамериканские Соединенные Штаты.

– Обожаю, когда пендосов именуют именно этим термином, – усмехнулся я. – Чувствуется старая закваска. То есть выходит, что вы у нас «первый на Луне»? И в тридцатые участвовали в операциях, о которых до сих пор никому ничего не известно?!

– Ну, типа того. Ты же в архивах долго копался, должен хоть что-то знать. Но, я так понял, ни фига не нарыл, даже с Борькиной помощью. А все оттого, что секретность – она штука многоуровневая…

– Ладно, вы не умничайте. Считайте, что я признал свое ничтожество и преклоняюсь перед вами. Лучше давайте рассказывайте дальше, что у вас там было с ДБ-1.

– Вопрос о серийном производстве ДБ-1 на авиазаводе № 18 в Воронеже подняли еще в 1933 году. Планировали построить полсотни таких машин. Но реально в 1935–1936 годах построили десять самолетов. Последние три машины из этой партии наш командир комбриг Шишкин принимал на заводе в начале декабря 1936 года. Считалось, что нам эти самолеты переданы для всесторонних войсковых испытаний. Что в те годы была концепция сверхдальнего, но тихоходного бомбардировщика, тебе известно?

– Ясный перец. Англичане свой «Веллсли» все-таки даже в войне использовали…

– Это они на нас насмотрелись, говнюки…

– Да ну?!

– Вот тебе и «да ну». Про то, что в 1936-м в Испании случился мятеж генерала Франко и началась гражданская война, повторять не надо?

– Не надо.

– Вот и славненько. А раз уж все так сложилось – и самолет на войсковые испытания поступил, и война, правда, у черта на куличках, заварилась, – решили опробовать новые игрушки в настоящем деле.

– Каким образом? Как в книжке одного писателя – посадили на борт специального представителя Сталина с чрезвычайными полномочиями, мешком золота и десятком головорезов в придачу и вперед? Вершить, так сказать, великие дела во имя мировой революции?! Правда, в той книге на ДБ-2 в Испанию летали, а рулить посадили лично Громова…

– Дурак тот, кто такое пишет, – не дал мне договорить Веник. – Да и не поместится в ДБ-2 десять человек. Он только внешне большой, также как и ДБ-1, кстати. А реально там внутри как в танке – что с них взять, с «летающих цистерн»…

– Выходит, вас туда гоняли как чистых бомберов? А смысл?

– Смысл был один – изучить маршруты, полетать над Европой на разных режимах. Опробовать движки, поскольку машины сильно отличались друг от друга – разные моторы, разные винты, разная капотировка. Даже системы охлаждения двигателей и то различались. Ну и попробовать побомбить реальные цели, в том числе и ночью. Посмотреть, опять-таки, готовы ли супостаты к ночным налетам наших доблестных ВВС. Другого смысла не было. Собственно говоря, руководство ВВС РККА прекрасно понимало, что военная составляющая мероприятия малозначительна. И тем не менее наши полеты очень пригодились. Думаешь, почему Чкалов и Громов так гладко слетали за океан летом 1937-го? А потому что заранее знали все о поведении машины на разных высотах, о расходе топлива и прочем. И отработали все это мы, выступив в качестве «собачек Павлова»…

– То есть вы хотите сказать, что была договоренность о координации действий с республиканцами?

– Типа того. Как только наши согласились оказать Испанской Республике военную помощь и туда пошли пароходы с оружием и добровольцами, был оговорен один совершенно секретный пунктик. О том, что СССР согласен совершить для поддержки республиканских войск несколько десятков боевых вылетов бомбардировочной авиации, но только ночью и по тыловым объектам мятежников. Оговаривалось, что посадки на республиканской территории допускаются только в крайних случаях (например – аварии), а о типе задействованных самолетов скромно умалчивалось. Интересно, что испанцы не стали возражать. Видимо, это предложение их сильно заинтриговало. Не исключено, что они решили, будто Сталин начнет гонять им на помощь косяки ТБ-3.

– А что было в реальности?

– В реальности было десять ДБ-1 в разной комплектации и с разными моторами. Из них реально применили в боевых условиях восемь машин. При этом одну из них потеряли…

– Да ну?! Это когда же?

– Не гони лошадей, паря. Давай по порядку. Итак, было восемь ДБ-1, бортовые номера 1, 2, 3, 4, 6, 7, 8, 10. Две машины, с бортовыми номерами 5 и 9, были в числе последних трех, полученных с завода № 18, и на них обнаружилось наибольшее количество различных дефектов и просто брака. Поэтому посылать эти два ДБ-1 в дальние рейды командование не рискнуло. Все машины были светло-серого цвета, с черными капотами, без звезд и прочих опознавательных знаков – нанесены были только бортовые номера. Бомбовая нагрузка составляла до одной тонны. В фюзеляже был бомболюк с вертикальной подвеской бомб, по типу СБ, плюс внешние бомбодержатели под центропланом. Работали, как правило, пятидесятикилограммовыми ФАБ-50. Из оборонительного вооружения стоял один ДА в верхней установке и иногда второй, такой же «кинжальный» ствол у стрелка снизу. Экипаж – 2–3 человека. В передней кабине пилот и второй пилот-штурман, которые в полете сменяли друг друга. Сзади – стрелок-радист. Наиболее опытные летчики из нашей бригады предпочитали летать без второго пилота, беря дополнительные бомбы и топливо, но после потери одной машины эту практику категорически запретили. И опять стали летать втроем. Ну, навигационное оборудование было весьма примитивное. Рации тоже. Крейсерская скорость была в районе 200–250 км/ч. Максимальная – до 360 км/ч, в зависимости от характеристик конкретной машины. Высота – до 7500–8000 метров максимум.

– Офигеть! Ну и как все протекало, в реальной боевой обстановке?

– Ты знаешь, довольно-таки буднично. Как известно, в июне 1937 года экипаж В. Чкалова на рекордном АНТ-25 без бомб пролетел 9130 км (если по прямой – 8582 км) по маршруту Москва – Портленд. Весь полет занял у него 63 часа 16 минут. При этом Чкалов плохо знал штурманское дело и поэтому летел отнюдь не идеальным маршрутом, многократно «вихляясь» в стороны. Экипажу М. Громова в июле того же года удалось улучшить это достижение. Они, опять-таки на АНТ-25, пролетели 11 500 км (или, если считать по прямой, 10 148 км) по маршруту Москва – Сан-Джасинто. Время перелета – 62 часа 17 минут. При этом в баках громовской машины еще оставалось топлива чуть ли не на тысячу километров, а маршрут, которым они шли, был идеально безупречен. По этой трассе до сих пор летают в Штаты рейсовые лайнеры…

– Ну, это я помню. Давайте все-таки «ближе к телу».

– Ну, так вот. Из самого Воронежа наши командиры летать не решились. Померили по карте и нашли идеальный, по их мнению, вариант. От Киева до целей западнее Мадрида – около 3000 км по прямой. В два конца, соответственно, 6000 км. Ну, понятно, летали не по прямой, но все равно больше 7000 км (а это все-таки много меньше, чем у Чкалова или Громова) не набегало. Ну а крейсерская скорость – в районе 250 км/ч. Соответственно, порядка 30–48 часов в воздухе. Максимально у кого-то из наших рейд занял 51 час с минутами, но горючки хватило. А работали так. В Воронеже подвешивали бомбы и с половинной заправкой перелетали в Борисполь под Киевом. А там заправлялись уже под самые пробки. Возвращаться старались туда же, но получалось это не всегда. Пару раз при возвращении приземлялись на Щелковском аэродроме под Москвой. В Борисполь перелетали ночью, дозаправлялись и затемно уходили на задание. Шли по южному маршруту, над Румынией, Болгарией, Венгрией, Югославией и югом Франции, на максимальном потолке. Радаров в те времена еще не изобрели, а истребителей, способных достать ДБ-1 на высоте, у балканских стран и подавно не было. У тех же венгров и болгар истребительная авиация тогда (в 1936–1937 годах) вообще пребывала в зачаточном состоянии. Так что реального противодействия на маршруте не было и не ожидалось. Больше неприятностей доставляла погода и несовершенство бортовых приборов. В общем, световой день – 10–12 часов – были в воздухе, в сумерках выходили на цель, бомбили, разворачивались и тем же макаром обратно. Всего мы выполнили более полусотни боевых вылетов. Экипажи каждый раз были разные, командование стремилось к тому, чтобы реальный боевой опыт получило как можно больше авиаторов. Обо всех вылетах я тебе рассказать не смогу, записи у меня остались только о первых пятнадцати…

С этими словами Кинёв полез в ящик комода и извлек оттуда пожелтевшую записную книжку в серо-зеленой клеенчатой обложке.

– Значит, так, – сказал он, раскрывая книжку. – Слушай и запоминай, повторять не буду. Я лично летал на боевые задания три раза. А рекордсменами в этом деле были наш командир, комбриг Шишкин Виталий Афанасьевич и бригадный, как мы его называли, флаг-штурман полковник Васильев Кирилл Тихонович. Комбриг слетал в Испанию девять раз, а Васильев – семь.

Первый боевой вылет состоялся 24 декабря 1936 года, экипаж – комбриг Шишкин, полковник Васильев и наш старший связист лейтенант Лынник в качестве стрелка. Бомбили цели в районе Толедо. Вернулись успешно. Франкисты признали, что у них в результате этого вылета были жертвы и разрушения, но они приписали этот налет (как и абсолютное большинство последующих) республиканским ночным Р-5.

Второй вылет – 27 декабря 1936 года. Экипаж – майор Пыжов, капитан Эльдзер и младший командир Елохин. Бомбили район Тэруэля. Точные результаты удара неизвестны.

Третий вылет – 28 декабря 1936 года. Экипаж – комбриг Шишкин, старший лейтенант Балабин и лейтенант Кинёв. Бомбили Толедо. Точные результаты неизвестны, но я лично видел из задней кабины, как внизу что-то горело.

Четвертый вылет – 31 декабря 1936 года. Экипаж – майор Ивченко и младший командир Савченко. Бомбили район Бургоса. Франкисты ничего не сообщили о результатах удара, но сам факт налета не отрицали. Экипаж Ивченко впервые летал на цель вдвоем. У них не сбросилась одна из бомб, и они благополучно доставили ее домой.

Пятый вылет – 3 января 1937 года. Экипаж – майор Пыжов, полковник Васильев и младший командир Солнцев. Бомбили Сарагосу. Вернулись благополучно, результаты неизвестны.

Шестой вылет – 14 января 1937 года. Экипаж – капитан Пырев и лейтенант Кухтин. Бомбили район Бургоса. Результаты точно неизвестны. На обратном пути из-за погоды и отказа части приборов они «блуданули» и впервые сели на Щелковском аэродроме под Москвой.

Седьмой вылет – 20 января 1937 года. Экипаж – капитан Чеботарев, старший лейтенант Алексеев и лейтенант Кинёв. Бомбили Кадис. Наблюдали взрывы на земле.

Восьмой вылет – 22 января 1937 года. Экипаж – капитан Самойлов, лейтенант Абидуев и лейтенант Лынник. Из-за технических неполадок в топливной системе вернулись с полдороги, сбросив бомбы в море, где-то у побережья Болгарии, предположительно в районе Ахтопола. Возвращение прошло благополучно.

Девятый вылет – 3 февраля 1937 года. Экипаж – комбриг Шишкин, капитан Эльдзер и лейтенант Кинёв. Бомбили район Севильи. Сбросили 12 ФАБ-50. Результатов удара из-за плохой погоды не наблюдали. Для меня это был третий, крайний вылет в Испанию.

Десятый вылет – 4 февраля 1937 года. Экипаж – капитан Пырев, лейтенант Букин и младший командир Копцов. Удар по району Бургоса с неизвестным результатом.

Одиннадцатый вылет – 8 февраля 1937 года. Экипаж – капитан Андрюшин, капитан Самойлов и младший командир Оноприенко. Бомбили Кордову.

Двенадцатый вылет – 10 февраля 1937 года. Экипаж – старший лейтенант Алексеев, капитан Чехвинцев и лейтенант Катыш. Бомбили район Саламанки. Сам факт налета франкисты позже подтвердили.

Тринадцатый вылет состоялся 13 февраля 1937 года. Вот и не верь тут в плохие приметы… Экипаж в составе майора с подходящей фамилией Корчагин и младшего командира Мыльникова с задания не вернулся. Они должны были бомбить район Эль-Ферроль – Ла-Корунья, который находился на пределе дальности. Корчагин считался одним из лучших в бригаде пилотов, но, как потом говорили, штурманом был неважным. Но при этом, несмотря на то, что это был его первый боевой вылет, пошел в него вдвоем со стрелком. В общем, самолет и экипаж пропали без вести. Все обстоятельства неизвестны, но уже в шестидесятые я узнал, что, возможно, Корчагин по пути к цели сбился с курса и засветло оказался над Бискайским заливом. Там его следы теряются, скорее всего, он упал в воду после полной выработки топлива. При этом вахта одного из английских торговых судов якобы видела 14 февраля 1937 года над Бискайским заливом самолет, похожий на ДБ-1. Командованию бригады за этот случай вломили по первое число и категорически запретили экипажам летать на задания вдвоем. Так что ты, как видно, бирку с мотора именно их самолета мне приволок. Других вариантов просто быть на может… Как бы там ни было, после столь досадного происшествия четырнадцатый вылет состоялся только 10 марта 1937 года. Экипаж – майор Ивченко, полковник Васильев и младший командир Шпак. Бомбили район Кадиса, с неизвестным результатом. Пятнадцатый вылет состоялся 22 апреля 1937 года. Летал экипаж капитана Куракова, лейтенанта Букина и младшего командира Бодрина. Бомбили район Севильи, как обычно, без точных результатов.

По дальнейшим вылетам у меня точных данных нет, хотя в конце июня 1937-го кого-то из наших вроде бы даже обстрелял ночной истребитель франкистов, – закончил Кинёв и блаженно (как мне показалось) улыбнулся. – Всего наша бригада совершила 54 дальних боевых вылета в Испанию, последний из которых состоялся в декабре 1937 года. На цели было сброшено более 70 тонн бомб. Точные итоги подавляющего большинства наших вылетов неизвестны до сих пор.

– И это все? Вы хотите сказать – вам есть, чем гордиться?! Вы затратили массу усилий, одной горючки сколько сожгли, а результат? Никто даже не обратил внимания на то, что вы там что-то побомбили!

– Ну, ты на нас больно-то не сволочись. Я же тебе сказал, что главное было – испытать технику. Именно благодаря нам Чкалов и Громов без проблем слетали в Америку. Кстати, тем самым они показали миру, что у нас есть самолет, который способен долететь с бомбами до той же Англии и благополучно вернуться назад. Ну и потом, сыграли свою роль утечки информации…

– Это какие такие утечки?!

– Не знаю, специально это было организовано или нет. Возможно, кто-то в республиканском руководстве (из числа тех, кто имел представление о сути дела) проболтался о нашей миссии журналистам или еще кому похуже. Говорили также, что, возможно, самолет майора Корчагина был сбит то ли португальскими, то ли английскими истребителями. И англичане сумели осмотреть его обломки, поднятые с морского дна. Во всяком случае, после перелетов Чкалова и Громова англичашки насторожились и зачем-то «довели до ума» свой «Веллсли», который потом даже пробовали использовать во время Второй мировой. Да и немцы о чем-то таком догадывались. Иначе зачем в Испанию в начале 1938 года поступило 3 ночных истребителя «Арадо» Ar-68? Других ночных истребителей в Третьем рейхе в ту пору не было. И что характерно, легион «Кондор» использовал эти «Арадо» по прямому назначению – для ночного патрулирования. А ведь заказ на эти истребители Франко наверняка сделал в середине 1937-го, в момент, когда наблюдался пик нашей активности. Так что летали мы явно не зря. Противник однозначно потратил на парирование нашей, чисто гипотетической, угрозы явно не меньше сил и средств, чем мы. А сколько мятежников и прочих марроканцев погибло под нашими бомбами – не суть важно.

– Возможно. Хотя этот ваш «испанский вариант» – очередное лишнее доказательство того, что в СССР казенные деньги не очень-то считали. На том и сгорели. Кстати, а с самолетами вашими что потом стало?

– Один, как я сказал, потеряли безвозвратно. Еще один уже по окончании боевой работы «разложили» при грубой посадке. Две бракованные машины использовали как источник запчастей. Еще три или четыре машины в 1938–1939-м «Бюро Особых Конструкций» переделало в рекордные высотные самолеты. Ну, а оставшиеся списали по износу…

– Ну, все как всегда. Вы мне лучше вот что скажите – как ваши вылеты смогли засекретить от своих? Тут-то возможностей для утечек было куда больше.

– Секретили, как могли. Официально считалось, что мы ночами «нарезаем круги» над территорией Союза. Типа, гоняем моторы, поверяя наши аппараты на дальность. Во всяком случае, в Борисполе мы лепили местным именно эту «легенду». А в Воронеже у нас особый отдел был – дай бог. Тем более 1937 год на дворе. А кроме того, у нас и на случай вынужденных посадок все было замотивировано. Летали мы без опознавательных знаков и формы. Теплое белье, свитер, меховые комбезы и кожанки без знаков различия. Комбезы, кстати, были импортные, то ли немецкие, то ли итальянские. Парашюты, шлемы – все импортное. Пистолеты и те импортные брали, у меня, к примеру, бельгийский «Браунинг» был. Документов с собой не брали. Только у командира экипажа с собой в каждом вылете был запечатанный пакет. А в нем – пять тысяч английских фунтов и паспорта с прочими бумажками на всех членов экипажа. Это на случай вынужденной посадки где-нибудь в Европах. По документам мы все числились русскими белоэмигрантами, служащими в ВВС Испанской Республики по найму. А подданство у нас всех в документах значилось фантастическое – или прибалтийское, или латиноамериканское. Ну а при допросе надо было врать про то, что мы везли дипломатическую почту республиканского правительства. И, кстати, мешок с чем-то похожим на эту самую диппочту у нас на борту в каждом вылете имелся. Так что все было в ажуре. Только все это не пригодилось, поскольку никаких афронтов не случилось. Ну, не считая майора Корчагина, конечно…

– И надо понимать, что почти всю вашу авиабригаду потом перестреляли злые чекисты? Поскольку вы шибко секретные, в загранку летали, да еще и враг народа Егоров к вам приезжал?

– Ты будешь смеяться, но ни черта подобного. Почему-то у нас в бригаде репрессировали только начальника особого отдела Копейко. Шишкин погиб 5 октября 1938 года, когда в районе реки Амгунь при поисках севшего на вынужденную самолета АНТ-37 «Родина» Гризодубовой, Осипенко и Расковой столкнулись «Дуглас» и ТБ-3. Тогда погибли 16 человек. Васильев в декабре 1939 года погиб на ДБ-3 во время очередного налета на Хельсинки. Ну а с остальными хлопцами из нашей бригады я потом встречался и на войне, и на северах. Меня, кстати, в числе многих в августе 1937 года направили в Москву для обеспечения еще одной дальней и секретной операции…

– Это какой же?

– Переверни страницу, – кивнул Веник на альбом в моих руках. Я пере вернул и обомлел. На одном снимке мой собеседник и еще несколько субъектов в кожаных пальто и куртках были сняты на фоне окрашенного в темные тона четырехмоторного самолета с блестящими трехлопастными пропеллерами. На другом фото было два десятка мужиков в форме и «гражданке» на фоне того же самолета. И среди этих мужиков я узрел несколько весьма запомнившихся по газетным расследованиям 1980-х годов личностей.

– Погодите, – сказал я. – Это что – пресловутый ДБ-А с бортовым номером «Н-209» и экипаж Сигизмунда Леваневского?!

– Они самые, – хитро улыбнулся Кинёв.

Мать твою ети… Я начал понимать, что, похоже, сегодня засижусь в гостях у фронтового друга очень надолго…

ЗАПРЕДЕЛЬНАЯ СЕКРЕТНОСТЬ.

ДЛИННЫЙ ЯЗЫК КОМБРИГА

Нечто вроде необходимого дополнения 1

Ночь с 25 на 26 июня 1937 года. Испания. Военный аэродром Алькала-де-Энарес в р-не Мадрида

– A lanzamiento! (К запуску! – исп.) – разорвал ночную темноту крик испанского капитана Альфонсо, и все сразу же пришло в движение. По взлетной полосе заметался свет фар и фонарей, забегали люди, затарахтели моторы автомобилей.

– Камрада Анатоль! На взлет!

Из облезлого беленого домика возле ВПП, путаясь в ремнях и пряжках подвесной системы парашюта, выбрался здоровенный курносый детина в кожаном пилотском шлеме и пижонской замшевой куртке.

– Чего там у нас? – недовольно осведомился он у стоящего тут же, рядом с майором Альфонсо, невысокого человека в берете и кожаном пальто. Этого человека детина знал под конспиративной кличкой «товарищ Мигель». И еще, как все советские здесь, знал, что Мигель – какой-то там очень крутой советник при республиканском командовании, и на самом деле он майор РККА.

– Наземные посты только что засекли одиночный самолет. Идет откуда-то со стороны Саламанки на северо-восток вдоль линии фронта.

Детина-летчик усмехнулся. Предшествующий день был на редкость спокойным. Без больших бомбежек и воздушных боев. Обе воюющие стороны безуспешно гоняли через фронт только одиночные разведчики. Вот и сейчас, похоже, наблюдалось что-то подобное.

– Опять разведчик? – поинтересовался детина.

– Скорее всего. Давай, по-моему, это удобный случай показать, на что вы способны.

Товарищ Мигель намекал на недавнюю просьбу главкома республиканских ВВС Сиснероса найти управу на беспокоящие ночные налеты «Юнкерсов-52» и итальянских «Савой-81» на Мадрид, Барселону и прочие крупные города. Понятно, что русские советники, не спросив подчиненных, горячо пообещали друзьям-союзникам найти управу на обнаглевших франкистов. Но пока что пробные ночные вылеты не давали никаких результатов.

– Он должен быть где-то на пяти-семи тысячах! – добавил товарищ Мигель, когда детина, кряхтя, занимал место в тесной кабине «чатоса». В темноте маленький зеленый И-15 выглядел серым, а красные полосы на его крыльях и фюзеляже – черными. Камрада Анатоль закрыл боковую створку кабины и осмотрел приборную доску, а также темное пространство перед собой. Откровенно говоря, советские летчики-истребители были очень плохо обучены летать ночью. Вот и сейчас, глядя на подсвеченную фарами нескольких автомобилей и одним дохленьким (чуть ли не из времен Первой мировой войны) прожектором на шасси допотопного «Рено» грунтовую полосу, камрада Анатоль откровенно затосковал… Как искать разведчика в одиночку в ночном небе, он представлял плохо, хотя ночь была лунной (но при этом не лишенной облаков) и это был не первый его ночной вылет. Между тем мотор «чатоса» чихнул и завелся, выходя на взлетный режим. Винт мгновенно превратился в туманный диск.

– Alejarse de tornillo! (От винта! – исп.) – заорал механик Мендисабаль, прыгая на подножку отъезжающего от истребителя пикапчика с автостартером в кузове.

– Bueno suerte! (Желаю удачи! – исп.) – крикнул пилоту майор Альфонсо и помахал рукой.

– Что он там говорит? – уточнил у оказавшегося рядом с бортом кабины И-15 товарища Мигеля камрада Анатоль.

– Ни пуха тебе, говорит.

– Тогда к черту! – крикнул камрада Анатоль и прибавил газу. И-15 загудел сильнее и, набирая скорость, покатился по полосе. По своему опыту камрада Анатоль уже знал, что взлететь ночью куда проще, нежели садиться…

В этот раз взлет прошел без особых проблем. Мельтешившие по ВПП Алькалы сполохи света быстро остались далеко внизу, и тупоносый биплан устремился вверх. Испанские пейзажи красивы днем, а ночная темень одинакова практически везде. Так что с ориентирами были напряги, при том, что сейчас видимость была приличная, хотя облака, иногда закрывавшие луну, все-таки сильно мешали наблюдениям. Посторнних источников света внизу почти не наблюдалось. Только у университетского городка, в районе линии фронта, время от времени мелькали бледные вспышки от разрывов снарядов полевой артиллерии. Огня зениток камрада Анатоль не наблюдал. Между тем минут за десять его И-15 набрал нужную высоту. Теперь оставалось только, напрягая зрение, искать противника визуально, что в отсутствие зенитных прожекторов представлялось пилоту почти дохлым делом. Следующие минут десять «чатос» летел на северо-восток, а его пилот усиленно вертел головой на 360 градусов. И – о чудо! Казалось, упорство было вознаграждено.

В неровном свете луны между облаков мелькнул какой-то неясный силуэт. Прибавив газу и разогнав свой далеко не новый И-15 до почти максимальных 300 км/ч, камрада Анатоль устремился наперехват. Как водится, на «чатосе» обзору мешало верхнее крыло и бликовавшее в лунном свете стекло козырька пилотской кабины. Тем не менее пилот «курносого» сумел рассмотреть противника. Это был одномоторный самолет – моноплан, окрашенный в однотонный светлый (по-видимому, стандартный для фашистской авиации серый) цвет. По идее, неизвестная машина слегка напоминала немецкий «Хейнкель-70», с которыми камрада Анатоль уже пару раз встречался в воздухе. Правда, безуспешно, поскольку догнать на не сильно быстроходном поликарповском биплане этот уходящий с набором высоты скоростной разведчик, чей пилот резко ударял по газам, было безнадежным занятием. Смущало то, что неизвестный самолет противника по размеру визуально явно превосходил «немца», особенно в размахе крыла. Да и обычных опознавательных знаков в виде принятых у мятежников черных кругов или бело-черных перекрестий на нем отчего-то не просматривалось. «Новый какой-то, сука», – решил для себя камрада Анатоль и ринулся в атаку. Удерживать вертлявый И-15 на боевом курсе при стрельбе всегда было непросто, но это было делом привычки, которая у камрады Анатоля уже выработалась. Когда все четыре бортовых ПВ-1 замолотили разом, «чатос» завибрировал всеми мыслимыми констрктивными элементами. Но, черт побери! Пулеметы оказались заряжены обычными патронами. Трассирующие пули советского образца в Испании были дефицитом, их очень мало привозили из Союза, к тому же «чатос» перед этим стоял в дежурном звене. А для дневных вылетов трассирующие пули, как считалось, вовсе не нужны. Камрада Анатоль мог поклясться, что он попал в разведчик франкистов, но единственным видимым эффектом от его стрельбы было оживление задней огневой точки разведчика.

Камрада Анатоль увидел тусклые вспышки турельного пулемета, отчетливо услышал, как несколько пуль продырявили перкаль крыльев, и резко бросил И-15 в вираж со снижением. На его беду, в этот момент какое-то очередное большое облако закрыло луну, и вокруг сгустилась почти полная темень. К моменту, когда пилот «чатоса» докрутил вираж и луна снова осветила «поле боя», никакого разведчика в пределах визуальной видимости уже не наблюдалось. Дальнейшие метания И-15 с выписыванием кругов и восьмерок в ночном небе ничего не дали. Пришлось возвращаться. Позже камрада Анатоль поразмыслил и понял, что ему тогда просто повезло найти разведчика в ночном небе. По самым скромным прикидкам, самолет противника шел с набором высоты и на скорости, видимо, сопоставимой со скоростью И-15. В этих условиях даже одна атака была большой удачей, а второй не могло быть физически. Поскольку камрада Анатоль честно заявил, что только обстрелял разведчика, а пожара или падения самолета не наблюдал, победа ему засчитана не была. В плоскостях «чатоса» насчитали пять пулевых пробоин, которые без проблем заклеили заплатками на эмалите механики Мендисабаль и Бустомантэ.

И на том вся эта история и закончилась бы, если бы комбриг ВВС РККА, умник, красавец, Герой Советского Союза, любимец женщин и вождя всех народов, а также муж известной кинозвезды Анатолий Серов не вспомнил о давнем испанском эпизоде на банкете в Кремле, под Новый, 1939 год. Тогда как раз уже много кого пересажали и перестреляли на почве профнепригодности, которую НКВД шило подследственным в виде вредительства и шпионажа в пользу Парагвая или Маньчжоу-Го, – и военных, и вождей, и конструкторов. А А.Н. Туполева как злостного врага народа закрыли в кутузку еще в октябре того же 1937-го. И с чего-то за банкетным столом, где помимо прочих присутствовали Сталин, Ворошилов и весь кремлевский ареопаг, под хванчкару и цинандали вдруг зашла речь о тех самых военно-технических вредителях. И комбриг Серов, будучи уже сильно подшофе, с пьяной откровенностью заявил, что уж Туполев-то, по его мнению, – точно отпетый контрик и вредитель, который, по его, Серова, глубокому убеждению, продал фашистам чертежи своего АНТ-25. И в доказательство детально пересказал с все той же чрезмерной искренностью нетрезвого русского человека ночной испанский эпизод, когда он обстрелял неизвестный самолет, ну очень похожий на нашу рекордную гордость. За каким чертом легендарному герою Серову, который сбил во время своей испанской командировки как минимум 8 самолетов противника (в том числе в конце июля 1937-го и один Ю-52 ночью, называется, набрался боевого опыта товарищ…), так запало в душу именно это – неизвестно.

Сталин, слушавший этот рассказ, нисколько не удивился. Только многозначительно переглянулся с Климом Ефремычем Ворошиловым. Не знаю, что уж там на самом деле было дальше, а только 11 марта того же 1939 года учебный УТИ-4, пилотируемый комбригом Серовым и легендарной летчицей-героиней Полиной Осипенко, не вышел из штопора. И закончилась эта блестящая карьера закономерно – урной с прахом в кремлевской стене. А уж открутили ему контргайку в моторе сексоты из внутренних дел, или сам он тогда допилотировался до ручки – про то история умалчивает. Поскольку не было в те далекие времена «черных ящиков». Зато достоверно известно, что Андрея Николаевича Туполева на допросах в Бутырке натурально задолбали, требуя сознаться в том, что это он продал Вилли Мессершмитту чертежи тяжелого истребителя Ме-110. Туполев уж и следователя мудаком называл, и как мог доказывал, что никогда истребителей не проектировал, поскольку его дело – тяжелые и очень тяжелые бомбардировщики, – не помогло. Поехал он в итоге в «шарашку», Ту-2 делать…

Мне про эту предельно странную историю с А. Серовым рассказал весьма заслуженный ветеран Виктор Плавский, тоже Герой Советского Союза, который, как штурман бомбардировщика СБ, тоже воевал в Испании и также присутствовал на том новогоднем банкете. Но до самого разговора со стариком Кинёвым я никак не мог понять – что это за бредовая байка и при чем во всей этой истории АНТ-25? Однако потом все встало на свои места…

Глава 4

БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

Я никогда бы не стал заниматься такой мелочью, как кража драгоценностей, но ты, дружище, даже не представляешь, как нынче дороги термоядерные боеголовки.

Антиплащ.

Из мультсериала «Черный Плащ»

Улетевшие за горизонт-2. Июль. Все та же дача на Карельском перешейке. Продолжаем разговор

– И каким это образом вы вдруг затесались в компанию к незабвенному Сигизмунду Леваневскому? – поинтересовался я у Веника, несколько выйдя из неизбежного в этой ситуации ступора.

– Как и все прочие. Мне Родина приказала.

– Хорошо. И что именно вам приказала суровая и милая Родина?

– Я тебе уже говорил. Человек двадцать личного состава из нашей авиабригады в начале августа 1937 года откомандировали для обеспечения дальнего перелета самолета ДБ-А, бортовой регистрационный номер «Н-209». Сначала я находился в Москве. А потом на аэродроме полярной авиации Ягельный в районе Верхней Золотицы. Это на побережье Белого моря.

– И чего именно вы там обеспечивали, дорогой акадэмик?

– Ну, лично я и еще несколько человек, летавших в дальние рейды на Испанию в качестве стрелков-радистов, консультировали их бортрадиста Николая Галковского. На предмет особенностей тогдашней радиосвязи и радионавигации в условиях дальних высотных полетов и сильного обледенения…

– И как консультации? В смысле результата?

– Ну, вообще-то Галковский тогда был чуть ли не флагманским радистом всех ВВС РККА и работал в НИИ ВВС по этой части. Так что, рассуждая логически, он про радиосвязь и радиооборудование знал поболее, чем мы все, вместе взятые. А результат известен – их экипаж погиб.

– Что значит погиб?! Официально они пропали без вести, и их до сих пор ищут разные, мягко говоря, неоднозначные личности вроде моего земляка Модеста Шмулдаева, который совмещает хобби в духе Лары Крофт с работой офтальмолога.

– Это по официальной версии. А реальность, как легко догадаться, была куда проще и яснее. Если в двух словах – экипаж Сигизмунда Александровича Леваневского погиб при выполнении секретного правительственного задания. При этом задание они выполнили.

– Погодите… Какое еще задание? Экипаж, если я не ошибаюсь, стартовал в трансполярный перелет вечером 12 августа 1937 года. На вторые сутки они доложили по радио о каких-то неполадках в одном из двигателей, после чего с ними пропала связь. И на этом все – дальше начались поисково-спасательные работы и всякого рода домыслы…

– Умный ты, а все-таки дурак. Это же официальная версия. Кто тебе всю-то правду расскажет? Или забыл, где живешь? Тем более что цели проводившейся операции оказались выполненными лишь частично.

– Какой операции? Объясните вы толком?!

– Переверни страницу, – сказал Кинёв, кивая на лежащий передо мной фотоальбом.

Я перевернул страницу и обалдел. Там Веник и еще десяток авиаторов были сняты среди какого-то приткнувшегося между полярных сопок аэродрома. И на заднем плане были два ДБ-А. Братья-близнецы погибшего Н-209. Только эти аппараты были в светлой (серой или серебристой) окраске и с красными звездами на положенных местах. Из турелей обоих самолетов торчали стволы пулеметов, а под крыльями одного из них висели какие-то непонятные штуковины несколько угрожающего вида. Занятно…

– А суть операции «Полярная зимовка» (кто только такое название придумал?) состояла в следующем. В районе Северного полюса еще с гражданской войны дрейфовал какой-то «золотой пароход». То есть говорили, что белые собирались вывезти за границу какие-то большие ценности, то ли пытались пройти Северным морским путем, которого тогда еще не существовало, на Дальний Восток, то ли еще как. Ну, всех подробностей я не знаю. Короче, поскольку белогвардейцы все делали в большой спешке, пароход их к зимовке во льдах приспособлен не был. В общем, его затерло, команда померла. А вмерзший в лед корабль почти двадцать лет мотало вместе со льдиной вокруг полярной шапки…

Интересно, а стоило ли мне рассказывать своему новому знакомому, как там все было на самом деле? Ведь он тогда невольно соприкоснулся с одной старой, не дающей мне покоя тайной. Это ведь был не просто «золотой пароход». Колчак, отступая на восток в 1919 году, передал свои полномочия Верховного правителя России Антону Ивановичу Деникину. Одновременно было решено передать Добровольческой армии и часть ценностей колчаковского золотого запаса, который еще именуют «золотой эшелон». Чехам и союзникам адмирал уже тогда не доверял, подозревая, что они или «зажмут» золото и упрут его с собой за границу (что и произошло в итоге), или сдадут его большевикам в обмен на собственные шкуры. По сухопутью связи между Сибирской и Добровольческой армиями не было. Соответственно, для передачи ценностей оставался один-единственный весьма рискованный путь – по Ангаре и Енисею выйти в Карское море и дойти морским путем до Архангельска, где еще держалась Северная армия генерала Миллера. План был предложен капитаном 2-го ранга фон Шлибеном, который когда-то вместе с молодым Колчаком участвовал в полярных экспедициях. План отдавал чистой авантюрой, но других вариантов попросту не было. И действительно, все делалось в большой спешке. Под рукой у фон Шлибена был только байкальский речной ледокол «Баргузин». Его грузоподъемность ограничивалась 250 тоннами, то есть реально можно было погрузить 16 железнодорожных вагонов по 100 пудов в каждом. Соответственно, отобрано было самое ценное. А именно – платина, драгоценные камни, ювелирные изделия и всевозможные документы о тайных вкладах и займах за рубежом.

Я пытался подсчитать примерную ценность этого груза, и по моим прикидкам, она была не меньше остальной части золотого запаса, который тогда сперли чехи. Ну, а в остальном история была детективная. Шестнадцать отобранных вагонов загнали в тупик на разъезде Горинск, рядом с речным затоном. И фон Шлибен с его минимальной командой грузил все это добро на ледокол. Причем, по некоторым данным, погрузка закончилась уже после прихода красных. Но они успели погрузиться и, как было задумано, отплыть. Как водится, красные об этой акции белых знали. И в составе команды «Баргузина» был агент ВЧК, некий балтийский матрос Артемий Сенькин. Четких планов товарища Дзержинского и компании насчет этого ледокола я в архивах не нашел. Видимо, уже при выходе в море Сенькин должен был поднять на борту бунт и увести судно в контролируемое красными или просто какое-нибудь глухое место.

Дальше в этой истории начинается самое интересное. До Карского моря «Баргузин», судя по всему, добрался, но далее, видимо, застрял во льдах. По имеющимся сведениям, в середине 20-х в Европе объявились один или двое моряков из команды ледокола. Их рассказы были сбивчивы. Якобы на борту была перестрелка, которая ничем хорошим не кончилась. Потом все произошло прямо как в «Двух капитанах» у Каверина. Часть команды осталась зимовать на ледоколе, а часть попыталась выйти из льдов пешим ходом. Судьба тех, кто остался, в том числе фон Шлибена и Сенькина, осталась неизвестной. Ну, а от вышедших добиться ничего внятного не удалось. Разве что, у белоэмигрантской верхушки сложилась полная уверенность в том, что где-то у Северного полюса дрейфуют черт знает где огромные ценности, принадлежащие им и никому другому. И, насколько я сумел установить, с начала 1930-х годов кое-кто в белоэмигрантской среде устроил некую нехилую возню, связанную с «полярными исследованиями». А эту возню, в свою очередь, отслеживало (или даже контролировало) ОГПУ. Дальше в моих исследованиях на эту тему был явный пробел. По идее, если «Баргузин» не был окончательно раздавлен во льдах, он должен и сейчас болтаться где-то в тех местах. И вдруг оказывается, что еще в 1937-м кое-кто пытался разгрызть этот «орешек». А что именно этот – абсолютно никаких сомнений. Просто потому, что никаких других «золотых пароходов» там быть не могло в принципе. В общем, я промолчал, решив не возбуждать излишний интерес товарища Веника к этой тайне.

– Ладно, – сказал я как бы после научного раздумья. – Дрейфовал пароход двадцать лет. А на двадцать первый год что изменилось?

– Я тебе уже сказал, что всех подробностей не знаю. Этим большие чины из НКВД занимались и до нас все детали не доводили. Я тогда понял так, что эмигранты сумели точно определить местоположение этого дрейфующего парохода и организовали экспедицию, чтобы своего не упустить. И более того, они к моменту старта Н-209 уже были на месте. В составе их экспедиции, как обычно, был чекистский агент. Он сумел передать примерные координаты их местонахождения и частоты тамошнего радиопередатчика. Белогвардейская экспедиция довольно регулярно выходила в эфир. Ну, средства радиопеленгации тогда были примитивными. Однако их рацию все же смогли запеленговать. То есть район поисков был более-менее локализован. А Леваневский здесь скорее просто подвернулся под руку со своим перелетом. Тем более что все планировалось заранее, и о будущем перелете подробно писали газеты всего мира.

Но главная «фишка» состояла в том, что никто точно не знал – частная это у белоэмигрантов экспедиция или они сумели опереться на какую-то из западных держав. И в этой связи совершенно понятно, что одно – иметь дело с частной инициативой кучки белогвардейцев, и совсем другое – если их финансировали или хотя бы прикрывали англичане, американцы, канадцы или какие-нибудь скандинавы. Поэтому решили так – экипаж Леваневского во время перелета пролетает над районом белоэмигрантских поисков, точно находит место и далее действует по обстановке…

– В каком смысле «по обстановке»?!

– В прямом. Надо было как можно точнее определить район, где копошатся белогвардейчики. Именно для этого на Н-209 напихали кучу дополнительной радиопеленгационной и связной аппаратуры, поставили наиболее мощную и совершенную импортную бортовую радиостанцию и назначили в состав экипажа такого специалиста экстра-класса, как Галковский. Правда, дополнительное оборудование изрядно перетяжелило самолет, и, возможно, это сыграло свою роковую роль в дальнейшем. В общем, Леваневский точно определял место и давал его координаты. Если по нему, к примеру, открывали огонь, он должен был посадить Н-209 рядом с этим самым «золотым пароходом» и устроить международный скандал. Поскольку, если у тех «плохишей» оказывалась с собой зенитная артиллерия, это автоматически означало наличие силового прикрытия третьей стороны. А раз так – «недобитые наймиты мирового капитала обстреляли мирный советский самолет, совершавший рекордный трансполярный перелет». Шикарный был бы газетный заголовок..

Бортового вооружения на Н-209, разумеется, не было, а вот на случай вынужденной посадки и возможных последующих силовых «разборок» на месте у них было стрелковое оружие. На каждого члена экипажа – «Маузер», один или два пулемета ДП плюс запас боеприпасов и ручные гранаты. Но самое важное было в другом. Следом за Н-209 спустя несколько часов должны были уйти два однотипных с ним ДБ-А, но уже в стандартной окраске ВВС РККА и с вооружением. Если Н-209 был бы обстрелян и сел на вынужденную, они изобразили бы «спасательную экспедицию». Так сказать, «явились бы раньше милиции, под видом дружинников, если старушка засвистит». Если бы по самолету Леваневского не стреляли, эти ДБ-А тем более вмешались бы в дело. У одного на борту имелся некоторый запас бомб и еще кое-что посерьезнее…

– Куда уж серьезнее…

– И тем не менее. Это были выливные авиационные приборы (они же ВАПы) с боевой химией. Какой-то новейший, разработанный у нас немцами, в обход Версальского договора, быстродействующий газ, устойчивый к морозу. А во втором ДБ-А было шестеро вооруженных до зубов парашютистов и груз для них. Рассуждали так, что если беляки не будут стрелять, то это значит, что они сами прячутся, и нет у них никаких высоких покровителей и прикрытия. И в этом случае – сначала бомбы и газ, а потом высадка десанта, который готовит посадочную площадку и прочее. Если же Н-209 сел бы на лед, десант выбрасывали, якобы на выручку, без предварительной огневой подготовки. А далее – опять-таки по обстановке. Рассматривались и другие варианты, включая такой, где Леваневский вообще не найдет точное местонахождение беляков.

– И что в этом случае?

– Леваневский продолжал бы перелет в соответствии с первоначальной задумкой, а пара ДБ-А продолжала бы индивидуальный поиск, к которому потом подключили бы еще авиацию – как минимум 3–4 Р-6 и АРК-5 полярной авиации и несколько ТБ-3. Хотя всех «запасных вариантов» я не знаю. В конечном итоге пара ДБ-А стартовала с аэродрома Ягельный под Архангельском в 4 часа 15 минут 13 августа 1937 года. Леваневский стартовал из Москвы 12 августа в 18 часов 15 минут. Принимая во внимание подлетное время Н-209 до Земли Франца-Иосифа, получится, что расстояние между ними и Н-209 было минимальным, хотя визуального контакта между этими тремя самолетами, конечно, не было.

– И вы хотите сказать, что лично были в составе экипажа одного из ДБ-А?!

– Нет. Я всего лишь отирался на аэродроме Ягельный, когда они оттуда стартовали. Был я там опять-таки в качестве «консультанта». Мы отбыли из Москвы 8 августа и 12-го уже были на месте.

– И что – кто-то из ваших слетал-таки на этих ДБ-А?

– Нет, мы там были в качестве резерва, на случай чего. На обеих ДБ-А, по-моему, были энкавэдэшные экипажи. Мы даже их фамилий не узнали. И в конечном итоге мы не понадобились.

– Почему?

– Да потому, что все пошло совсем не по плану.

– В каком смысле?

– В таком, что Леваневский задачу выполнил. Связь с ним поддерживалась до 17.53 14 августа. Все переговоры, разумеется, были кодированные. И в последней радиограмме, которую приняли у нас, в конце был цифровой код «48 3400 92». Позже в популярной литературе этот код как только не расшифровывали. Но реально он расшифровывался так: «48» – «Задание выполнено. Объект обнаружен», «3400» – условный квадрат на тогдашней карте Арктики, этот квадрат включал в себя ряд островов Канадской Арктики – Мелвилл, Виктория, Сомерсет и полуостров Бродер, «92» – «Огня не открывали. Действуем по второму варианту». То есть Н-209 должен был продолжать перелет, а «объектом» занимались бы экипажи двух ДБ-А. Но потом связь с Леваневским резко оборвалась.

– То есть что-то случилось? И что именно?

– А случилось следующее. Экипажи ДБ-А к цели вышли довольно точно. Обнаружили судно коммерческого типа, притулившееся к ледяному полю. Но вот второе судно, тот самый «пароход с кладом», с высоты четко не просматривался. То есть там вроде были какие-то нехарактерные для Арктики детали пейзажа, но их можно было принять и за торосы, и за обледеневший до последней степени пароход. Точно они рассмотреть не успели, потому что их атаковал истребитель…

– Чей?! Какой марки?!

– По рассказам членов экипажей ДБ-А, он был белого или светло-серого цвета, без каких-либо опознавательных знаков или номеров. А что касается типа – по их же словам, это был новейший моноплан. Или аппарат конструкции Северского, известный позднее как Р-35 или, к примеру, Кертис-Хок-75. Причем, похоже, в двухместном исполнении и оборудованный убирающимися лыжами.

– Ну, этого следовало ожидать. Ничего удивительного. Северский-то сам в прошлом царский офицер. Вот, видимо, и помог соотечественникам – продал или просто дал попользоваться одним из своих новейших прототипов. И что было дальше?

– Первым был атакован головной ДБ-А. По иронии судьбы, это был самолет, везший парашютистов. Истребитель успел дать по нему всего пару очередей. В итоге был убит один из бортмехаников, сидевший в хвостовой стрелковой установке, и легко ранены четверо парашютистов из шести. Самолет и прежде всего двигатели, бензобаки и органы управления не пострадали. Но о выброске парашютистов теперь нечего было и думать. Ну, а потом стрелок в верхней башне ДБ-А буквально изрешетил истребитель из своего ШКАСа. Тот задымил, потом загорелся и, как писали в Великую Отечественную советские газеты, «рухнул, объятый пламенем». Короче, появление этого истребителя спутало нашим буквально все карты. Зато тогда стало понятно, что случилось с Леваневским. Он обнаружил противника, передал координаты по радио, но потом, видимо, был атакован истребителем. При этом экипаж Н-209 вряд ли успел что-либо понять, а тем более, радировать об этом. В этом случае все предельно ясно. Н-209 был безоружен и загружен топливом сверх всяких норм. То есть они, видимо, умерли раньше, чем успели испугаться.

Но к появлению через короткое время еще двух самолетов хозяева истребителя оказались явно не готовы. А далее экипажи ДБ-А стали работать по одному из «запасных вариантов». Второй из бомбардировщиков слил над обнаруженным судном весь запас отравляющего газа. И тут случился еще один форс-мажор. На белоэмигрантском судне что-то сильно взорвалось, оно загорелось и начало тонуть. То ли у них там был большой запас взрывчатки, то ли они на случай чего предусмотрели живыми не даваться, и кто-то из них, уже подыхая от газа, привел в действие «адскую машинку». Кроме того, льдина оказалась явно маловата для посадки ДБ-А.

Они покружились над льдиной и набросали на нее цветовых маркеров (пузырей с ядовито-красной фосфорной краской). А потом, поскольку до бесконечности болтаться там они не могли, направились домой, сбросив бомбы и все лишнее в море. Поначалу «наверху» решили, что найти «ту самую льдину» будет несложно. Но в районе поисков резко и надолго испортилась погода. И тем не менее поисковые полеты (официально искали, понятное дело, самолет Леваневского) с участием лучших экипажей и техники полярной авиации и ВВС РККА продолжались еще долго. Даже в начале 1938-го поиски продолжались. Но как отрезало, и все было без толку. Поэтому в конечном итоге вся эта возня постепенно прекратилась. А мы вернулись в Воронеж еще в начале сентября 1937 года. Что потом стало с экипажами тех двух ДБ-А и прочими «нежелательными свидетелями» – судить не берусь. Могу только предполагать.

Интересно девки пляшут, подумал я. Выходит, «Баргузин» с золотишком на борту может до сих пор болтаться где-то там. Если его, конечно, за эти десятилетия все-таки не раздавило льдом или до него не дотянулись какие-то случайные в этом деле люди и структуры. Может быть, стоит поискать? Тогда как минимум нужен выход на тех, кто имеет доступ к соответствующим спутникам, то есть – к военным. А их услуги сейчас стоят запредельно дорого, поскольку особисты и военная прокуратура не дремлют. Да и рабочих спутников остается все меньше с каждым годом. Нет, здесь нужна очень длительная подготовка и тщательная организация при предельной конспирации. К тому же орел наш Галенчиаров с компанией, похоже, уже давно ищет то же самое. И пустые вагоны, утопленные в 1919-м у места загрузки «Баргузина», он во время последних погружений батискафов в Байкал, по-моему, однозначно нашел. Выходит, мне, фактически кустарю-одиночке, составлять конкуренцию типам вроде него? Тем, за чьей спиной откровенно маячит государство?! Да не смешите, на кой черт мне этот геморрой?! В общем, надо все это крепко обдумать на досуге.

И прикинуть свои шансы…

– И это все? – спросил я Кинёва.

– Да, более-менее. Что – плохая история?

– Нет, отчего же. Я практически безмерно счастлив, узнав изнанку очередной «тайны века». Вот только у меня к вам еще пара небольших, но все-таки профессиональных вопросов.

– Каких?

– В вашем личном деле, которое я нашел и посмотрел с Борькиной помощью, помимо прочего указано, что в 1945-м вас зачем-то отправили отрабатывать катапультные старты на истребителе «спитфайр» с кораблей Черноморского флота. Кому и для чего это было нужно и как эта командировка связана с вашей Золотой Звездой, полученной позже, якобы за Корею?

– Связь самая прямая, – ответил Веник и, кряхтя, полез за очередным альбомом. Я понял, что, похоже, имею реальную перспективу заночевать на этой гостеприимной дачке. Но оно того стоило, раз уж дедушку пробило на беспредельную откровенность.

САМЫЙ СТРАННЫЙ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Нечто вроде необходимого дополнения 2

То, о чем не узнал никто. 14 августа 1937 г. Где-то в небе над полярными широтами, в стороне от первоначального маршрута перелета

Огромная красно-синяя машина постепенно и неуклонно «сыпалась» вниз. Оба правых мотора остановились и, дымно чадя, горели, первый левый мотор тоже чихал и давал все больше перебоев. За самолетом уже давно тянулся белесый шлейф бензина, вытекавшего из продырявленных баков, и насквозь мокрый от пота человек с породистым голливудским лицом, в нелепом для данной ситуации черном костюме с галстуком, намертво вцепившийся в штурвал, более чем хорошо понимал, что уже, похоже, никуда не прилетит. Из всего экипажа в живых оставался только он один. Чертов пилот неизвестно откуда взявшегося здесь истребителя разрядил по их самолету весь свой боекомплект, едва только они успели дать радио об обнаружении объекта. Первый заход был справа-сверху, и он сразу же выбил оба мотора с той стороны. Они еще успели передать по радио, что встал крайний правый мотор, неизвестно, как поняла это сообщение Москва, поскольку никаких кодов на случай атаки воздушного противника у них вообще не было предусмотрено.

После этого их радиопередачи прервались окончательно – последовал второй заход сзади-слева, и пулеметные очереди прошили фюзеляж самолета слева, от носа до хвоста. И обладатель голливудской внешности остался жив только благодаря тому, что весь полет провел в правом кресле второго пилота. Штурман, второй пилот, радист и оба бортмеханика (у одного из которых, кстати говоря, остались дома жена и семеро детей, старший сын уже в армии служил, а младший был чуть ли не грудным) были убиты наповал, а его только слегка зацепило, царапнув по касательной левую руку. И сейчас ему оставалось только материться, мысленно и сквозь зубы, на родном польском и, пусть и не таком родном, но все-таки великом и могучем, русском языках. Истребитель отвязался и повернул, похоже, расстреляв все патроны, но симпатичный блондин за штурвалом осознавал, что шансов нет больше никаких. Действовать по плану, то есть попытаться сесть на лед возле объекта, они не смогли, поскольку второй пилот (а точнее, учитывая характер основного нынешнего задания, первым пилотом был как раз он), опытный испытатель и военный летчик-истребитель, попробовал оторваться от противника, сманеврировав и форсируя моторы на малой высоте. Увы, тщетно. Поскольку истребитель был из самых современных. Да и летчик на нем сидел явно не из новичков. А теперь нельзя было даже толком определить местоположение – штурман был убит, а приборную доску непоправимо изрешетило словно дуршлаг. Компас, высотомер – все в кашу. Внизу тянулось студеное полярное моря стального цвета, с редкими вкраплениями небольших льдин. И, насколько хватало глаз, не было видно ни островов, ни хотя бы сплошных ледяных полей, пригодных для вынужденной посадки. А значит, садиться ему было некуда.

Стылый ветер, проникавший сквозь пулевые дыры внутрь кабины, обжигал и вышибал слезу. И человек за штурвалом уже проклинал себя за то, что ввязался в эту авантюру. Смерти он не боялся – все-таки еще сопляком-малолеткой провоевал всю гражданскую в самой что ни на есть пехоте и мог сдохнуть сто раз от пули колчаковцев или кинжала чеченов под Буйнакском (тогда про этот городишко еще мало кто знал), тифа или любой другой веской причины. Да и потом, когда он, уже инструктор морской авиашколы, намеренно вгонял в штопор вовсе не предназначенные для этого итальянские летающие лодки или когда при минимальной видимости летал над Арктикой на «Дорнье-Валях», спасая Джимми Маттерна, о смерти как-то не думалось. А вот сейчас… Безвестной смерти ему уж точно не хотелось. Ведь мировая слава авансом – вещь очень коварная. Во время спасения челюскинцев он, надо признать, не вывез с льдины ни одного человека. Поскольку расколотил на последнем этапе перегона закупленный у американцев за валюту «Консолидейтед». А значит, и летать ему было не на чем, поскольку тогда на Чукотке не было лишних самолетов. И тем большим был для него повод удивляться, когда в списке той самой «первой семерки» Героев Советского Союза он обнаружил свою фамилию на втором месте, сразу после Ляпидевского.

Да, он сильно смутился тогда, и смущение это не проходило вплоть до банкета в Кремле, где «отец народов» вдруг взял, да и поднял тост персонально за него. Это дорогого стоило. Тогда он и понял, что от него, как от «сталинского любимца», ждут очень многого и страна и ее вождь. Вот только дальше все пошло как-то наперекосяк. Он имел шанс быть первым «беспосадочным и трансполярным». На самом высшем уровне это доверили ему и более никому. Но его АНТ-25 вернулся с полпути из-за простой нелепой случайности – масла в бак налили слишком много. Ну а потом он сам все окончательно испортил, обозвав конструктора Туполева «вредителем» и другими нехорошими словами, да еще и в присутствии чуть ли не всего состава Политбюро. А как он в ярости скрипел зубами через два года, когда на абсолютно таких же самолетах без особых проблем перелетели через полюс экипажи Чкалова и Громова! Да, он рвался из кожи вон, доказывая свою полезность и компетентность. Продолжал полеты в полярных широтах, даже пригнал своим ходом из Штатов новый гидросамолет «Валти». Но этот перегон не был рекордным и беспосадочным. Выглядел этот полет солидно, но большого резонанса он не вызвал. Потому он и ухватился за этот большой и красивый гигант ДБ-А. Это был жирный шанс, но… Как только он всерьез заговорил о перелете, последовал вызов «на ковер» к начальнику ВВС РККА, а потом и к большим чинам на Лубянку. И Яков Алкснис лично разъяснил, что перелет – это, конечно, хорошо и агитационно, но сначала надо бы выполнить архиважное задание Родины. Огромные ценности, чрезвычайная секретность, то да се…

В общем, в конце концов получалось так, что управлять ДБ-А на большей части маршрута должен был военный экипаж. А он и отчасти «его собственный, персональный» штурман Витя (последний, правда, тоже когда-то служил в военной авиации) записаны в его состав больше для тех самых агитационно-патриотических целей. Отсюда, главным образом, и проистекало его пофигистическое отношение к матчасти и брезгливо-надменное к коллегам и самому перелету. Матчасть он не знал и, откровенно говоря, не хотел знать. Что самолет «сырой», понимал, но раз уж за второго пилота пойдет заводской испытатель и опытнейшие заводские бортмеханики в придачу – чего же беспокоиться? А раз рулить будут военные – пусть тогда они сами как-то выпутываются, готовя машину со всеми ее недоделками и проблемами к перелету. А уж он-то возьмется за штурвал в момент, когда надо будет садиться в Америке. Все равно на почтовых марках, которые они везли на борту, были заранее напечатаны его портреты, как за два года до этого, во время неудачного рейса на АНТ-25. И потому даже вечером накануне старта все члены экипажа поехали к семьям, а они со штурманом к Леониду Утесову – бухнуть и послушать песни под гитару. Да и на старт он явился в костюме и при галстуке (все остальные в комбезах и кожанках, а он такой фотогеничный, словно в театр собрался, а не через полюс лететь). Называется, расслабился, поскольку слишком переоценивал свои потенциальные возможности и удачу, которой у него, откровенно говоря, и не было в последнее время. И о чем ему теперь было жалеть? Что сам никогда не был военным летчиком и не знал, как себя вести под огнем? Увы, но и второй пилот с его военным и испытательским опытом здесь не смог ничего сделать, на невооруженной, перегруженной топливом машине, без протестированных баков, со снятыми парашютами и прочим. Собственно, Болховитинов им об этом неоднократно говорил, предупреждая, что им придется несладко – уж в очень большой спешке все готовилось. Оставалось надеяться, что два военных экипажа, идущих следом за ними на соответствующей технике, свою часть задачи выполнят.

В остальном, активно борясь за свою жизнь, он прожил он еще одиннадцать минут с секундами, ровно до того до момента, пока чихнул и остановился третий мотор. Самолет резко повело вправо, остатки горючего в пробитых баках взболтнуло, и случилось то, что должно было случиться, – искры с горящих движков наконец попали на текущее ручьем топливо. Гахнуло, и уже почти касавшийся воды правой консолью самолет исчез в облаке взрыва. На дно ушли уже фактически фрагменты.

Дальнейшее широко известно, самолет искали вплоть до 1980-х, причем совсем не там, где следовало. И на мысе Барроу, и в Якутии, и еще черт знает где. Реальное место падения сейчас уже и не определить, да и достать мелкие обломки с арктического дна проблематично даже в наши дни. Там глубоко, мутно и очень холодно.

А главная проблема была в том, что никто из тех, кто искал самолет, не знал о второй и на самом деле главной задаче того перелета. Все документы чрезмерно засекретили, а большинство свидетелей и участников вскоре так или иначе перестали существовать. Причем Я. Алкснис и все ответственные за акцию люди в высоких званиях из НКВД умерли не своей смертью менее чем через год. В 1941-м о главной цели перелета Н-209 знало от силы человек десять, а в 1960-1970-е – человек пять-шесть, включая и самого конструктора Болховитинова. В XXI веке последним, кто об этом помнил, вероятно, остался старикан Кинёв. Хотя, конечно, многие о чем-то таком догадывались, ибо были в этой истории некие странности. Так, матери того фотогеничного летчика-героя, жившей не где нибудь, а в панской Польше, правительство СССР положило ежемесячную пенсию в 900 злотых, а в 1939-м выдало единовременно крупную сумму, которой хватило на покупку дома. Похоронили старушку, умершую, кстати, уже после прихода в Польшу советских войск, тоже за счет казны СССР. Да и других родственников пропавшего героя в СССР не забывали. Так, словно он погиб в бою, а не сгинул безвестно над арктическими льдами. Много ли было в нашей истории подобных примеров? Хотя чего стоили догадки, если правду уже, вероятно, не узнает никто…

Глава 5

ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

Ну, вот мы и здесь, и что дальше?

приписывается

Нилу Армстронгу

Улетевшие за горизонт-3. И снова та же дача на Карельском перешейке. Июль. Время уже ближе к полуночи

За окном уже стемнело, и над вершинами сосен зажглись звезды, не очень типичные для здешнего, обычно туманного или пасмурного неба. Однако сегодня эти звезды светили как-то неласково. Возможно, все портил телевизор. На сей раз он демонстрировал некую старую «фильму про войну», где два вихрастых советских офицера с погонами майора и полковника, угрюмо уткнувшись мужественными лицами в карту, спорили о том, куда немцы перебрасывают механизированные части – на Береговое или на Рубановку? Я нашел пульт и переключил канал. На экране возник какой-то седоватый лженемецкий генерал с чухонской рожей, спрашивавший у прилизанного, востроносого офицерика в мундире не по размеру о том, где большевики будут наносить главный удар – на Пырлицу или на Бутешты? Я плюнул и переключился еще раз. На этот раз в телевизоре объявился какой-то мордастый полковник РККА с четырьмя шпалами на петлицах шинели, в полумраке что-то орущий в трубку полевого телефона. Орал полковник на тему – что ты там уперся в это Рождествено, жми на Снигири! Ночь отдавала каким-то сплошным, милитарно-географическим безумием. Хотя чего с нашего телевидения взять? Все фильмы о войне или старые, или гнусные, а иногда и то, и другое в одном флаконе. Зачастую приходится выбирать между какой-нибудь «Сволочью из Штрафбата», в которой зэки и девушки легкого поведения в сто первый раз успешно и из чистого патриотизма воюют с гитлеровцами, и поделками позднесоветского агитпропа вроде «Фронта за линией фронта». Фильмом «по документальному роману» Семена Цвигуна, брежневского свояка, который всю войну реально прослужил в особистах и даже ни разу не выстрелил по немцам.

Я переключился еще раз – «ЕвроНьюс» опять показывал Ближний Восток с разрушенными домами, перебегающими улицы солдатами, горелыми танками и черными вертолетами над белыми минаретами в ослепительно-синем знойном небе. На еще одном канале, в отечественных ночных новостях, возникло очень государственное лицо, уныло и в который уже раз заговорившее о «взвешенной позиции и учете мнений всех сторон в нашем внешнеполитическом курсе». Ох, и далеко же заведут нас эти честные глаза на телеэкране! Дальше, чем мы себе можем представить. И ведь обладатели честных глаз потом смогут устроить себе новую жизнь хоть в Рио, хоть в Торонто, хоть в Сиднее или Йоханнесбурге – с их-то банковскими счетами это не проблема. И совершенно понятно, к чему все в конечном итоге придет. Все очень знакомо – особенно памятливые еще вспоминают 1941 год. Только теперь в запасе у нас нет ни «успешного кризис-менеджера» в лице уже упомянутого генералиссимуса, ни 26 миллионов трупов, которыми можно прикрыть державное раздолбайство. Хотя, как говорил незабвенный поручик Ржевский – коли тонуть, не все ль равно, в песке иль камнях дно?

Веник наконец перестал ковыряться в шкафах и вернулся к столу с парой очередных альбомов. Разговор продолжался.

– Историями про «четвертый рейх» ты, паря, по жизни небось и близко не интересовался? – спросил он меня, садясь в кресло.

– Отнюдь, – ответил я, окончательно заткнув телевизор зеленой кнопкой «ленивчика».

– Ну, а раз интересовался – вероятно, как и большинство простых смертных, полагаешь, что все это сказки. И не было никакого «четвертого рейха» с его антарктическими базами и прочим чудо-оружием? А значит, про это можно только пародийные комедии снимать?

– Ну, почему же. Вовсе нет. Я-то как раз во что-то такое вполне верю. Вот только реальных фактов у меня, увы, маловато.

– Хочете фактов – их есть у меня. Не хотел я никому про это рассказывать, да сейчас повод уж больно подходящий. Чего это ради мне уносить такую информацию с собой в могилу? На том свете это все равно никто не оценит. В общем, с «четвертым рейхом» я столкнулся спустя год после окончания войны. И уже тогда имел возможность убедиться в том, что все это отнюдь не сказки.

– Ну-ну. Интересно, когда это было и где?

– В весьма холодных и жарких краях. Но давай по порядку. В общем-то ни для кого уже не секрет, что во время Второй мировой войны все воюющие стороны строго засекречивали всю метеорологическую информацию как имеющую важное стратегическое значение. Немцам в этой связи пришлось разворачивать сеть собственных метеостанций по всему миру, включая его самые отдаленные уголки. Прежде всего им это было надо для обеспечения успешных действий Кригсмарине и дальней авиации. Опять-таки, сейчас известно, что засекреченные немецкие метеостанции располагались даже на территориях, контролируемых СССР и союзниками. В частности – на островах Северного Ледовитого океана и на Гренландии. Правда, на Гренландии это не были постоянные станции – их разворачивали временно, для обеспечения некоторых конкретных акций, вроде прорывов «волчьих стай» подлодок к берегам Канады.

Ну и, разумеется, аналогичные станции, имеющие еще большее военно-стратегическое значение, были организованы нацистами в нескольких районах Антарктиды. Про них было известно немного. В частности, крупная базовая станция с подземным аэродромом у них была в районе Земли Королевы Мод, а станции поменьше – у моря Уэдделла, моря Амундсена, моря Росса и у ледника Шеклтона. Станции эти занимались не только и не столько погодой, а в большей степени поддержанием устойчивой связи с германскими кораблями и подводными лодками в Южном полушарии. После сентября 1939-го эта деятельность для них стала основной. Все помещения станций умные немцы, как правило, строили под поверхностью, в толще льда и горных пород. Наверх выводились только приборы для метеонаблюдений, антенны дальней связи и РЛС. Немаловажный факт – от воздействия погоды все эти внешние антенны и прочую аппаратуру защищали надувные купола сферической формы из специальной сверхпрочной ткани с воздухонепроницаемой пропиткой. На случай ураганов и при опасности возможного обнаружения противником все это хозяйство убиралось вниз, под поверхность. Однако это не всегда удавалось сделать быстро. И уже в конце 1943 года экипажи южноафриканских и американских патрульных самолетов, искавших в антарктических широтах немецкие «У-Бооты», совершенно случайно засекли с воздуха, а позже и засняли на пленку несколько полусдутых куполов, имевших при виде сверху форму выпуклого диска. Позднее союзными летчиками и моряками были замечены и несколько аэростатов, запущенных нацистскими метеорологами.

Воздушные потоки над Антарктидой из-за очень сильной неравномерности прогрева солнцем над заснеженными и каменистыми поверхностями и водой подвержены большой рефракции. Это я тебе говорю как специалист, который несколько раз зимовал на «шестом континенте». Так вот, подобное положение приводит к весьма значительным искажениям при визуальных наблюдениях за различными объектами и предметами. Отсюда, в частности, пошла разнородная информация об очень скоростных и быстро маневрирующих объектах, обладающих сверхзвуковыми скоростями и невидимостью «летающих дисках» и прочих явлениях того же порядка. Ну, и плюс к этому в Антарктиде были немецкие посадочные площадки. Самолетов там, правда, было всего ничего – или связные машины, или большие самолеты и летающие лодки для транспортных перевозок и ледовой разведки. Но наличие кое-какого опыта в этой области, в частности подготовленных ВПП, карт, персонала и прочего, натолкнуло фюрера на мысль о проведении совместно с японцами стратегической операции, как обычно, призванной переломить ход войны.

Сначала самолеты с японских авианесущих подводных лодок (были и такие, если помнишь) должны были нанести бомбовый удар по гидротехническим сооружениям Панамского канала и наглухо «запечатать» его. Одновременно немецкие подводные лодки, авиация и диверсанты должны были заминировать Суэцкий канал. Таким образом, Англия отсекалась от колоний, а американский флот оказался бы разделен по двум океанам. Соответственно, вся тяжесть морской борьбы и почти все союзное судоходство должны были как минимум на какое-то время, переместиться в южные широты, весьма близкие к берегам Антарктиды. А там на этот случай планировалось заранее построить аэродромы, с которых применялось бы помимо прочего и пресловутое «Вундерваффе». Правда, по самым достоверным данным, под «Вундерваффе» в данном случае понимались всего-навсего бомбардировщики вроде Не-177 и До-217 с управляемыми бомбами и крылатыми ракетами V-1 на борту Ну и, кроме того, там же планировалось посадить части японской палубной авиации с их торпедоносцами и пикировщиками.

Красивый был план. Если бы немцы и японцы успели до лета 1944-го, они как минимум могли бы сорвать высадку в Нормандии. Но, увы, немцам к этому времени стало категорически не до того. Более того, они вынуждены были свернуть деятельность большей части своих станций в Антарктиде. Их просто невозможно было нормально снабжать в условиях тотального господства союзников на море и в воздухе. А те, что остались, держались за счет лояльности некоторых «третьих стран» вроде Аргентины и Чили, имевших кое-какое присутствие в Антарктиде и почти открыто помогавших немцам. Поэтому немцы постепенно начали превращать этот проект в чисто пропагандистский. Начались утечки информации о тех самых «летающих дисках», сверхдальнобойных ракетах, более мощных, чем V-2, подземных городах, заводах и секретных гаванях на «шестом континенте». Достоверности этой информации добавляло то, что немецкие подводные лодки продолжали ходить в Антарктиду с целью снабжения тамошних баз или для остановки на пути в Японию. Соответственно, небылиц и слухов рассказы немецких подводников только прибавляли.

Характерно, что японцам об отмене планируемой акции ничего сообщить не удосужились.

Поэтому в Японии вплоть до конца войны увлеченно готовились к этим операциям. Достаточно вспомнить о том, что разбомбить Панамский канал самолетами, стартовавшими с подлодок, японские адмиралы продолжали планировать даже в августе 1945-го, то есть уже тогда, когда от Третьего рейха остались одни воспоминания. И мало того что планировали, так они еще и людей с техникой для этого усиленно готовили! Потом все удивлялись – зачем японцам сдался этот Панамский канал? А ведь все было запланировано. Тщательно и заранее.

Ну, а потом, уже после Победы, разработки этого плана попали к американцам. Позже часть этих документов выкрала наша разведка. Время было нервное. Оказалось, что куда-то исчезли некоторые немецкие технические новинки (про которые, правда, не было точно известно, существовали ли они вообще в металле), их разработчики и часть нацистской верхушки с документами и эфемерным «золотом НСДАП». Более того, и смерть Гитлера не сразу стала неопровержимым фактом. Считалось, что бесноватый фюрер сумел куда-то удрать.

В общем, взоры разведчиков обратились к Антарктиде – а вдруг именно там спрятано искомое? Американцы, как известно, послали в Антарктиду экспедицию адмирала Берда. Но это было уже в 1947-м. А мы успели раньше.

– Это в каком смысле раньше?

– Во всех смыслах.

И Кинёв раскрыл передо мной очередной альбом. На развороте было несколько фотографий.

Часть была сделана на палубе какого-то крупного корабля, на катапульте которого были установлены истребитель «Спитфайр Mk.IX» с красными звездами на фюзеляже и плоскостях и небольшая одномоторная летающая лодка КОР-2. На трех фото среди прочих матросов, механиков и пилотов у самолетов был запечатлен и мой собеседник. Еще на одном фото улыбающийся Веник был запечатлен в кабине «спитфайра» крупным планом.

– Это испытания по катапультному запуску «спитфайров», – пояснил Веник. – Проводились летом 1945-го на черноморском крейсере «Молотов». Официально считается, что это был проект «одноразового» истребителя для прикрытия боевых кораблей в море с посадкой на воду после выполнения задания. Нечто вроде английских «харрикейнов» – «катафайтеров», реально широко применявшихся в начале войны. Но на самом деле отрабатывали мы совсем не это. Пуски с катапульт, в которых участвовал я, начались в августе 1945 года. Конечно, реально они начались несколько раньше, но про предыдущий период я ничего рассказать не могу, поскольку сам в них тогда не участвовал. А в сентябре 1945-го, сразу после капитуляции Японии, до нас довели смысл реальной боевой задачи. На Балтийском флоте для похода к берегам Антарктиды формировался отряд кораблей в составе ледокола «Усыскин» и четырех новых, недавно переданных по ленд-лизу транспортных пароходов типа «Либерти» – «Профсоюз», «Тракторист», «Осиновец» и «Серафимович»…

– Стойте. Что еще за «Уссыскин»?

– Не «Уссыскин», а «Усыскин». Аэронавт такой был, героически погибший в середине 1930-х, во время подъема на стратостате на рекордную высоту.

– А-а, – вспомнил я. – Это тот, что вместе с Васенко и Федосеенко накрылся, что ли? Тогда помню. Прощения просим.

– Ну так вот, официально наша «Особая экспедиция 128» шла под флагом Севморпути. Официальной целью была объявлена доставка во Владивосток и далее, на освобожденные от японцев территории (Сахалин и Курилы), техники и оборудования для обеспечения дальнейшего устойчивого судоходства на дальневосточном участке Северного морского пути. Кстати, нам на борт реально погрузили массу грузов для полярников – продукты, теплую одежду, маячное оборудование, радиостанции, оснащение для метеостанций, лес для постройки домов, лендлизовские щитосборные дома и прочие подобные вещи, которые действительно везли по прямому предназначению.

– А зачем экспедицию отправили именно с Балтики? Не могли по тому же Севморпути пустить? По-моему, это уже получалась не секретность, а полная чушь. На месте американцев я бы в это не поверил ни в жизнь.

– Зря ты так считаешь. Думаешь, кого-то волновало мнение американцев? Просто старались обеспечить убедительность легенды. А Севморпуть во время войны регулярно не действовал. Ты про это должен знать. Достаточно вспомнить, с какими неимоверными трудностями переходили по нему боевые корабли с Тихоокеанского флота на Северный во время войны. За время войны там изрядно запустили навигацию, сократился персонал, число промежуточных зимовок и метеостанций. Все это еще предстояло долго и нудно восстанавливать. К тому же практически не было кораблей, пригодных для плавания во льдах. Тот же «Усыскин» ледоколом был весьма условным, скорее «пароходом ледокольного типа». А «Либерти» – вещь и вовсе не ледокольная. Ну и не забывай про мины, оставшиеся с войны, и прочие подобные «прелести»…

– А типа на Балтике мин совсем не было?

– Тогда минирован был весь мировой океан. Его тралили потом чуть ли не до 1960-х годов и то вытралили не все. Главное в другом. На Северном флоте не было крейсеров с катапультами, а нам надо было тренироваться до последнего момента. А на Балфлоте такие крейсера были. Точно так же, в Ленинграде было проще и быстрее грузить все необходимые полярные причиндалы, поскольку большая часть оборудования или делалась на ленинградских заводах, или имела трофейное либо лендлизовское происхождение и бралась со складов того же Балтийского флота. Да и все руководство Севморпути с Папаниным во главе тогда тоже сидело в Ленинграде, поскольку на северах сразу после войны было элементарно негде жить, не то что работать. И это тоже было в нашу пользу в плане сохранения основной легенды.

– А реально вы зачем отправлялись? Так сказать, «не для протокола».

– Искать в Антарктиде тайные убежища нацистов, документы, ценности, ну и, естественно, самих военных преступников из гитлеровской верхушки. Для этого были задействованы отдельная лыжно-десантная рота с горной и парашютной подготовкой (укомплектованная в основном профессионалами, последние два года войны резавшими в Карелии финнов и дитлевских егерей) с разведвзводом, инженерно-саперная рота, минометная батарея с четырьмя 8 2-мм минометами и артвзвод, имевший две самоходки Су-76М на уширенных зимних гусеницах. Из транспорта имелось 10 аэросаней HKЛ-16-41, 5 тягачей Я-12 на уширенных гусеницах и с адаптированными к морозу двигателями и около 10 транспортных тракторов С-2 и С-60. Аэросани и тракторы тоже предназначались полярникам. В приданный экспедиции авиаотряд входили 6 самолетов. Две летающие лодки «Каталина PBY-5» в варианте амфибий с убирающимся колесным шасси, имевшие стрелковое вооружение, бомбовые подвески и радары для поиска надводных целей. По окончании экспедиции «каталины» планировалось разоружить и передать полярной авиации. Кроме них, было два Ш-2 с утепленными закрытыми кабинами, которые тоже предназначались полярникам, и два «Спитфайра Мк. IX».

– А почему именно «спитфайры»?

– Потому что они имели наибольшую дальность и наилучшее навигационное оборудование из всех тогдашних истребителей советских ВВС, и отечественного производства, и импортных. Их взяли на случай возможного противодействия противника. Оба «спитфайра» облегчили, оставив из вооружения пару пушек, оборудовали дополнительными баками и на всякий случай бомбодержателями. Оба истребителя разместили на транспорте «Серафимович» – один в специально оборудованном подобии ангара на палубе, а второй в трюме. На «Серафимовиче» поставили катапульту (говорили, что она изначально предназначалась для какого-то недостроенного из-за войны крейсера) и грузовой кран. Кроме того, на каждом корабле стояло по десятку зенитных «Эрликонов». «Спитфайры» планировалось запускать с катапульты, а сажать потом на подходящую площадку рядом с кораблями, скажем, на льдину. На крайний случай предусматривалось и одноразовое использование этих истребителей. Старт с катапульты, а после выполнения задания покидание машины с парашютом поблизости от корабля базирования.

Понятно, что все это было слишком сложно и малоэффективно. Но противодействие противника не исключалось, а авианесущих кораблей в советском ВМФ тогда не существовало. Соответственно, организаторы не придумали ничего лучшего, чем подобный «катапультный цирк». Тем не менее готовились мы всерьез, и каждый летчик нашего авиаотряда мог одинаково хорошо пилотировать и Ш-2, и «спитфайр», и «каталину». Меня, впрочем, «затачивали» именно под истребитель. В процессе тренировок мы выполнили около сорока катапультных стартов на «спитфайрах». Крайние десять тренировок проводили уже на Балтике, зимой 1945–1946 годов, в Пиллау. В условиях, можно сказать, «приближенных к боевым». Понятно, что все самолеты нашего авиаотряда имели полярную яркую окраску и гражданские номера с регистрацией. «Спитфайры» были вообще без знаков и номеров, окрашенные в вишневый цвет. «Каталины» были тщательно «упакованы» и размещены на палубах «Профсоюза» и «Тракториста» до момента, когда экспедиция прибудет в район поисков и начнутся полеты. Кстати, грузовые краны и возможность размещения «каталин» были на всех кораблях экспедиции. Всего в нашей «Особой экспедиции 128» было задействовано около 400 человек, не считая команд кораблей, разведчиков, технических специалистов и настоящих полярников. Понятно, что все мы были переодеты в гражданское и по документам числились сотрудниками Севморпути…

– А не маловато ли 400 человек для решения столь глобальной задачи? И вообще, по-моему, соваться в Антарктиду именно тогда и с таким оснащением было чистой воды авантюрой.

– Это мы с тобой сейчас такие умные. А в 1945-м кто знал о реальных трудностях? У нас до войны, конечно, были наработки по поводу исследований Арктики. Но, например, капитанов, плававших по Северному морскому пути, были единицы. Кораблей для плавания в полярных широтах тоже не было. И вообще более-менее нормально плавать по Севморпути стало возможно только в конце 1950-х, когда были построены ледоколы нового поколения, сначала простые, а затем и атомные. А Антарктида оставалась «террой инкогнитой» много дольше. Опять-таки, мы же не американцы. Это им было по плечу в те времена потянуть практически любой, самый масштабный и дорогой проект. У них был, да и сейчас есть, откровенно говоря, такой офигенный военный флот, что они, как не фиг делать, смогли оснастить того же Берда всем необходимым. Разве нам тогда дали бы для похода в Антарктиду корабли класса эсминцев, не говоря уже о конвойном авианосце? У нас тогда о таком и мечтать не смели, тем более после военных потерь в корабельном составе. Поэтому торопились и импровизировали, как могли. Буквально наизнанку выворачивались. Конечно, катапульта со «спитфайрами» – это не очень удачное решение вопроса и где-то даже идиотизм. Но других-то вариантов просто не было. Кстати говоря, большинство полярно-антарктических ухищрений нам потом и вовсе не понадобилось, что обидно.

– Это в каком смысле? Взяли нацистов на голый понт?

– В прямом. Дойдем помаленьку и до этого, но давай уж я буду по порядку рассказывать, раз начал. Надо сказать, что, кроме основных пяти судов, у экспедиции была и «подводная часть». А именно – отряд подводных лодок В него входили три новейшие немецкие подлодки проекта XXI. Они были захвачены в готовом виде в Пиллау, Данциге и Готенхафене. Как теперь стало известно, часть трофейных германских подлодок наши тогда утаили от союзников. С этим все было проще простого. Эти лодки по документам не были приняты в состав Кригсмарине, а значит, в советских документах их обозначили как недостроенные и разобранные (или взорванные) прямо на стапелях. А реально их увели в наши порты и тщательно маскировали. Соответственно, ни на каких последующих переговорах о судьбе трофейных немецких кораблей эти лодки вообще не фигурировали.

– А подводные лодки-то там были зачем?

– На случай все того же возможного противодействия, к которому все готовились. Предполагалось, что недобитые нацисты могут иметь в своем распоряжении не только авиацию, но и подводные лодки, а также какие-нибудь боевые корабли или катера. А значит, возможность атаки судов экспедиции не исключалась. Ну и опять же, если бы кто-то из интересующих нас персон попытался бы сбежать оттуда в последний момент, их следовало торпедировать. На случай бегства по воздуху – катапульта и «спитфайры», по морю – подводные лодки. Правда, подводникам там особой работы не нашлось. В общем, к январю 1946-го все приготовления были в основном завершены.

И Веник показал мне несколько фотографий со следующего разворота альбома. Это были главным образом групповые снимки. Членов «Особой экспедиции 128» на них было легко опознать по обезличивающим свитерам, полушубкам, курткам-канадкам, унтам и валенкам. Но помимо них на некоторых фото присутствовали и какие-то личности в серых армейских и черных флотских шинелях.

– А это еще кто такие? – ткнул я пальцем в «группу товарищей» в центре одного снимка.

– Это в основном всякие шишки, отвечавшие за подготовку и отправку экспедиции. Вот этот, мордастый в центре, контр-адмирал Ямпольский из штаба ВМФ. Остальные во флотской форме – его свита или деятели из управления Севморпути. Тогда они все еще на военной службе числились и одевались соответственно…

– А те, что в штатском рядом с ними?

– Про тех точно не помню. Это, по-моему, какие-то «кураторы» из Москвы. Скорее всего, чекисты в высоких чинах, от самих Берии с Абакумовым…

– По фамилиям вы никого из них не помните?

– Да ты что, откуда. Столько лет прошло. Тем более они по другому ведомству проходили, и мы с ними напрямую не соприкасались. Да еще и секретность тогда была неимоверная…

– Понятно, – сказал я.

– А чего это ты вдруг заинтересовался? – спросил Веник. – Узнал кого на фото?

– Да нет, подумал – вдруг кто-то из них еще жив. Был бы лишний источник информации… Хотя, конечно, понятно, что это не Кузнецов и даже не Головко с Горшковым. Что-то я, кстати, во время войны такого флотоводца, как этот Ямпольский, не припоминаю…

– А он и не флотоводец. Он, по-моему, за снабжение отвечал. А куда потом делся – черт его знает. Во всяком случае, я его позже более не видел и даже не слышал о нем.

– Понятно. И что было дальше?

– А дальше все просто. 28 января 1946 года корабли нашей экспедиции вышли из Пиллау (который ныне Балтийск).

– Стоп, а чего зимой-то вышли? На Балтике, насколько я помню, ледовая обстановка зимой в 1940-е была аховая.

– Это ты Финский залив имеешь в виду. Мы же тогда не из «Маркизовой лужи» выходили, а из Восточной Пруссии, а там порты не замерзают. А потом, экспедицию планировали так, чтобы в Атлантике не попасть в жестокие осенние шторма. Отсюда и такая дата выхода. Подводники, кстати, вышли в море много позже. У них скорость была больше нашей, а реально снабжать их можно было только с борта кораблей основной экспедиции. А это было лучше делать вдали от берегов Европы, где полно любопытных. Собственно, по большому счету, тогда никому было не до нас. Только-только окончилась мировая война. Всюду на морях и океанах была невероятная активность – тралили мины, везли домой дембелей с фронтов, возвращали по домам пленных и репатриантов. Так что на нас особенного внимания не обращали. Тем более что «холодная война» еще не началась и отношение к русским во всем мире было пока еще более чем хорошее и уважительное. И тем не менее мы старались в иностранные порты без особой надобности не заходить. После Пиллау стояли только в Ростоке и Копенгагене. Затем прошли Ла-Маншем в Бискайский залив и, обогнув Пиренейский полуостров, в конце февраля 1946-го были в Дакаре. После Дакара к нам присоединились подводники, и мы начали производить полеты «каталин» на патрулирование. Далее мы заходили только в Уолфиш-Бей и Кейптаун, но ненадолго. Во всех случаях стояли на рейдах, и на берег никто не сходил. Кейптаун мы прошли в аккурат 1 апреля 1946-го. Надо сказать, что местные «хозяева» к нам особого интереса не проявляли. Летали, конечно, поблизости патрульные самолеты, да и военные корабли, бывало, маячили на горизонте, но близко они к нам не подходили. А мы уже переходили на «военный» режим. Стали готовить вооружение и технику к возможным боевым действиям, восстанавливать навыки и прочее. Например, я тогда пару раз слетал в составе экипажа на «каталине»…

– И как?

– Да никак Рутинные патрульные полеты и более ничего.

– А дальше?

– Дальше, 19 апреля 1946-го, мы прошли остров Буве и 1 или 2 мая оказались у побережья Антарктиды, в районе Земли Королевы Мод. В точке примерно посередине между построенными много позже японской антарктической станцией Сева и нашей Новолазаревской. Ледовая обстановка была более-менее, погода тоже не подводила. Соответственно, можно было выгружать технику на лед и следовать до берега. Кстати, точные координаты немецкой базы в этом районе у наших начальников откуда-то были. Как видно, разведка тогда хорошо работала. Но сначала наши начальники – капитан 1-го ранга Митрофанов и генерал-майор Локтев – решили провести разведку. Для этого в районе базы с двух наших «каталин» выбросили с парашютами 12 разведчиков и саперов при двух рациях. Те за двое суток нашли точное место расположения базы, обнаружили и разминировали тамошнюю взлетно-посадочную площадку. Доложили, что база покинута и заминирована. Поэтому всю технику и вооружение сгружать с судов не стали. Использовали несколько аэросаней и тягачи Я-12. Благо от места, где корабли нашей экспедиции пришвартовались к ледяному полю, до немецкой базы было всего около 80 километров. При этом саперов и технических спецов перекинули на место по воздуху. Благо, «Каталинам» теперь было где садиться. Ну, а дальше было дело техники – нашли подходящий для подъема техники на ледник склон, взорвали кое-какие торосы и пошли к базе. Через сутки были там.

– А вы там, на базе, были в каком качестве?

– А я там побывал уже под конец. Пару раз в составе экипажа одной из «каталин».

– На самой базе были?

– Был, но недолго и далеко не заходил. Наши саперы все разминировать не стали. Просто сделали проходы, а кое-что и вовсе временно разминировали. А перед нашим уходом мы там еще и своих ловушек навтыкали, Берду на радость. Так что ходить там было очень небезопасно. Да и не пускали внутрь кого попало. Так что я больше узнал от инженеров и саперов, которые базу долго и тщательно осматривали. А сам я видел немного.

– Ну и какие общие впечатления?

– С самого начала последовали сплошные разочарования. Оказалось, что на базе нет никаких производственных помещений или сборочных цехов. Зато там имелось огромное количество хорошо оборудованных складских помещений. По всему выходило, что это, как и предполагали наши пессимисты, всего лишь перевалочная база. По-видимому, на пути в Японию. За это говорили обширные портовые сооружения и укрытия для подлодок, вырубленные в толще ледника. Там могло поместиться не менее шести больших, океанских, подводных лодок. Более того, они могли там даже ремонтироваться. У этого подледного порта был выход непосредственно в океан. Но немцы, уходя с этой базы, подорвали или просто испортили большую часть портальных сооружений и механизмов и обрушили взрывом свод укрытия. Так что этот порт оказался отрезан от океана, и им больше нельзя было пользоваться.

Примерно то же самое было и с аэродромом. Там, как выяснилось, базировались только транспортные вертолеты Флеттнера. Иногда там производили ремонт самолетов. Но никаких признаков наличия там истребителей, в особенности – реактивных, хорошо организованной системы ПВО, ракет и прочего так и не обнаружилось. Правда, кое-какие детали от ракет Фау-2 (она же V-2 или А-4) нашлись на складах базы. Более того, там обнаружили и детали для более крупных ракет, видимо, двухступенчатых, типа А-9/А-10. Но все это лежало в упакованном и готовом к транспортировке виде. И никаких признаков того, что эти ракеты здесь хотя бы собирали, наши «технари» не нашли, как ни старались…

На этой фразе я заглянул в альбом и увидел там два фото, видимо, сделанные в Антарктиде. На одном снимке темная «каталина» с мелким гражданским номером СССР Н-989 взлетает (или садится?) на фоне ослепительно-белого окружающего пейзажа. На другом фото Кинёв в обнимку с еще каким-то молодым кексом (оба в зимнем летном обмундировании и шлемах) широко улыбается в камеру. На заднем плане видны открытые ворота здоровенного ангара, почти неразличимого на общем фоне местности, тягач Я-12 на широких гусеницах со «шпорами» и несколько человек, занятых перекуром.

– В общем, почти по всем пунктам получился полный облом, – продолжал мой собеседник свой рассказ. – Но в конце концов нашим поисковикам удалось-таки найти кое-что интересное. Во-первых, на складах базы помимо прочих остатков обнаружили комплекты тропического обмундирования, пробковые шлемы, таблетки хинина, противомоскитный репеллент и еще много чего. А во-вторых, один из прикомандированных к экспедиции контрразведчиков, майор Жмаченко, нашел на дне в одном из отсеков местного подледного порта нечто, похожее на утопленный сейф. Глазастый был особист, раз сумел рассмотреть его на дне, усеянном всякими железками и прочим хламом. Сейф подняли со дна за сутки, с помощью легководолазного снаряжения и уцелевшей лебедки. Потом ящик аккуратно вскрыли. Там обнаружились кое-какие документы, в основном, конечно, второстепенные. Правда, и того, что нашлось, вполне хватило для какого-никакого анализа. Оказалось, что эту базу с декабря 1939 года использовала на постоянной основе для собственного базирования некая секретная «флотилия 931», подчинявшаяся чуть ли не лично фюреру. В состав этой флотилии входило до 20 подводных лодок, серий XVII, IX и, в самом конце войны, – XXI. Все лодки были специально оборудованы для транспортных перевозок. Ходили они из Германии в Японию, Аргентину, Бразилию и Чили. При этом за войну флотилия потеряла не менее шести лодок разных типов. Но куда интереснее оказалось другое. В сейфе нашлась карта, из которой следовало, что лодки 931-й флотилии регулярно ходили еще и в Африку. Причем, судя по найденным записям, последние выходы подлодок с этой базы в июне-июле 1945 года были осуществлены именно туда. После чего деятельность базы была, по-видимому, окончательно свернута. Интересно, что на карте была обозначена ничем не примечательная точка на побережье тогдашнего португальского Мозамбика, между портами Келимане и Мозамбик, примерно на широте острова Мадагаскар. Там, по идее, никаких населенных пунктов не должно было быть. Более того, на карте была отмечена вторая точка, отстоявшая на 300 км от побережья Мозамбикского пролива. Выходило, что это – озеро Лукуба, куда от указанной точки на побережье можно было разве что подняться по рекам Замбези, Мукапо или Лугрио…

– Погодьте, – прервал я его. – Чего это нацисты потеряли в португальских владениях? Португальцы же вроде бы все-таки легли под англичан? Или нет?

– Ну, это вопрос спорный. Не забывай, что у них там тогда правил товарищ Салазар. По сути своей фашист, большой друг Гитлера, Франко и Муссолини. А он, несмотря на все договоры с теми же англичанами, мог помогать немцам или просто из чувства искренней симпатии, или за деньги. А деньги, как известно, не пахнут. Кстати, место было выбрано очень удобное – кругом джунгли и болота, до ближайшего города, где есть какая-то португальская колониальная власть, километров триста. Делай что хочешь, тем более что союзники побережье Африки в этом месте почти не контролировали – слишком далеко от обычных конвойных трасс. Тогда же вокруг Африки мало плавали, неизменно предпочитая Суэцкий канал. Даже в самые лихие моменты войны на море. В общем, с момента обнаружения этого сейфа выходило, что дорога нашей экспедиции лежит к берегам Африки.

– Вот это действительно анекдот. Полярная экспедиция с соответствующим оснащением отправляется в тропики! Как писал в невозвратные советские времена журнал «Крокодил»: «Нарочно не придумаешь»…

– И не говори. Для тропиков мы действительно были оснащены по минимуму, исходя из того, что после выполнения основной задачи экспедиции мы пойдем Тихим океаном до Владивостока. Но деваться было некуда. Первыми к берегам Мозамбика отправились подводники. Одна из подлодок ушла туда почти сразу же после определения местонахождения немецкой «африканской гавани». Ну, а в конце мая засобирались и мы. Взяли на покинутой базе все, что представляло интерес, заминировали ее и двинулись к берегам Африки.

– Людские потери у вашей экспедиции в Антарктиде были?

– Почти не было. Насколько я помню, погиб только один человек – старший сержант-сапер по фамилии Лупонев. Он подорвался на какой-то особо хитрой мине-ловушке при разминировании базы. Плюс было еще несколько легкораненых при аналогичных обстоятельствах. А из материальных потерь – разбили о торосы одни аэросани. С них демонтировали двигатель, а остальное взорвали. Вообще оказалось, что аэросани для Антарктиды – далеко не самый оптимальный транспорт.

– А что-нибудь еще интересное на той базе нашли?

– В каком смысле?

– Ну, например, в смысле обнаружения следов деятельности той же «Аненербе»?

– А, понимаю. Это сейчас модная тема. По-моему, нет. Хотя наши саперы говорили, что на нижних ярусах базы они видели какие-то, на вид очень старые бетонные или похожие на бетонные сооружения. Они еще удивлялись, мол, исходя из возраста этих построек, получается, что немцы там что-то строили аж в XIX веке. Но там были абсолютно голые стены без каких-либо материальных свидетельств. То ли там и не было ничего, то ли прежние германские хозяева все подчистили. Ну а документов никаких по линии «Аненербе», насколько я помню, тоже не нашли. То есть в общем-то и в этом вопросе вышел минус.

– То есть получается, что Берду после вас достались фактически «рожки да ножки»?

– Видимо, да. Только ты не забывай, что Берд в 1947-м был не только у Земли Королевы Мод, но и с другой стороны «шестого континента» – в море Росса. Чего уж он в тех местах мог найти – не знаю. У нас были четкие разведданные о том, что до последнего времени у немцев там функционировала только одна «точка» – та, на которой мы побывали. А все остальные базы и метеостанции нацисты свернули много раньше – еще в начале войны. Кстати, потом ходила история о том, что Берд со своими орлами на «нашу» базу проникнуть так и не смог. Якобы ихние саперы начали разминировать один из входов, и все тут же взлетело на воздух, так что и следов не осталось. Вот в это я как раз охотно верю. Наши саперные ребята были людьми, собаку съевшими на минах-ловушках. Они там понаставили кучу хитрых и абсолютно неизвлекаемых «сюрпризов» да плюс к этому связали всю систему минирования в единую цепь. Одна ошибка – и взрывается все разом. Видимо, так и получилось. Я, кстати, уже потом, в 1960-х, бывал в тех местах, и абсолютно никаких следов немецкой базы там не просматривалось. Это вообще был район сплошных разломов во льду. Видимо, от сильного взрыва ледник действительно дал трещину. Но точно я в этом не уверен, поскольку не специалист.

– Ладно. А что было дальше?

– Дальше? 29 мая наша экспедиция двинулась в сторону Африки. На месте были где-то 15 июня. Характерно, что перед выходом командование долго переговаривалось шифром по радио с Москвой, явно что-то такое решая. А потом на всех наших кораблях были подняты финские флаги. А вместо прежних названий были повешены таблички с фальшивыми, опять-таки финскими.

– А почему финскими?

– Видимо, это был один из «запасных вариантов». Финнами в тот момент было удобно прикрываться. С одной стороны, вроде и нейтральная страна, а с другой – их в 1944-м, в виде компенсации за участие в войне с СССР, считай, советизировали. По крайней мере частично. Соответственно, их флагом наши тогда могли прикрывать любую гадость – финны бы и вякнуть ничего не посмели в свое оправдание. Ну, а для ненужных свидетелей была сочинена легенда. Привлекли, дескать, финские суда для доставки грузов на Дальний Восток. Из-за огромных потерь в собственном плавсоставе, что, кстати, было чистой правдой. Правда, шита эта легенда была явно белыми нитками. Ведь никто же не подумал – а откуда у финнов, к примеру, транспорты типа «Либерти»? Но, похоже, это мало кого интересовало. В общем, к 15 июня мы были в Мозамбикском проливе. Перед этим подводники доложили о том, что «секретная гавань» в указанном на картах месте ими действительно обнаружена. Тут нашим подводникам помогли обстоятельства, и поскольку лодка у них была немецкая, они вполне сошли за прежних хозяев гавани. Ну, а потом, когда туда прибыла основная экспедиция, кое-что прояснилось окончательно. Оказалось, что немцы впервые объявились в тех краях еще году в 1938-м. Видимо, пока шла война в Испании и португальцы в числе прочих сражались там с «красными», их гитлеровские друзья «застолбляли» места с прицелом на будущую большую войну. При молчаливом согласии того же Салазара. Побережье там было, в общем, почти необитаемое. Но там все-таки имелась небольшая туземная деревушка. Интересно, что немцы ее не «зачистили», а установили с местными вождями дружеские отношения. Те должны были охранять тамошние сооружения и склады, тем более что немцы там поначалу постоянного персонала не держали. Ну и, естественно, туземцы должны были предупреждать о появлении любых чужих. За это с ними расплачивались довольно щедро – и продуктами, и охотничьим оружием, и еще много чем. У меня, кстати, на память о Мозамбике пара фото осталась.

И Кинёв перевернул страницу альбома. Действительно, там обнаружилась пара снимков. На одном мой собеседник в тельняшке стоял у борта корабля и смотрел на недалекий берег, закрывавший весь горизонт. На втором Веник, в одних только совдеповских черных футбольных труселях почти до колен, довольно улыбался в камеру на фоне темного пальмового леса. Справа от него стоял какой-то явно отечественный курносый красавец в таких же стандартных труселях. Только у этого на шее висел ППШ с рожковым магазином, а поверх трусов был изящно пристроен ремень с подсумками. А вот слева стоял и тоже улыбался колоритнейший африканский негр, одетый только в набедренную повязку из пальмовых листьев, но с маузеровской винтовкой за плечом.

– Это местный охотник, – пояснил Веник и продолжил: – Вожди свою часть договора выполняли аккуратно. При этом за все время существования этой тайной гавани ею ни разу не заинтересовались. Ни союзники, ни португальские власти, что интересно. В целом там были построены причалы, позволявшие принимать за раз до четырех подлодок или транспортных судов, были оборудованы разгрузочная площадка и склады. Все, естественно, было очень хорошо замаскировано. До примерно 1942 года немцы пользовались этой гаванью изредка. А вот в начале 1942-го началось. Местные рассказывали, что на место прибыл постоянный немецкий персонал. После этого немцы стали завозить сюда стройматериалы, какую-то технику и оборудование. Причем привозили все это не только подводные лодки, но и надводные корабли. Интересно, что, судя по описаниям местных, команды этих кораблей говорили на незнакомом аборигенам языке и выглядели несколько экзотически. Наши особисты, порасспросив туземцев, пришли к выводу, что корабли эти были в основном из Южной Америки…

– Это в каком смысле «порасспросив туземцев»? Они им что, «пятый угол» устроили прямо в соломенной хижине?

– Да нет, а зачем? Многие в тамошней деревне за годы общения с немцами научились сносно балакать на тевтонском наречии. А мы изображали из себя друзей их прежних «соседей», так что общались и расстались мы с туземцами вполне мирно. А в остальном там все шло по нарастающей. Немцы тогда смонтировали на месте несколько быстроходных десантных барж, паромов и лихтеров. После этого они начали перебрасывать технику, материалы и людей вверх по реке Лугрио, до озера Лукуба. Кстати, когда мы прибыли, в устье этой самой реки Лугрио, возле гавани, еще торчали две полузатопленные БДБ, с которых прежние хозяева сняли все мало-мальски ценное. Строительство шло 1942 и 1943 годы. Затем стройматериалы завозить перестали, но подлодки и корабли продолжали прибывать достаточно интенсивно. Движение по реке тоже продолжалось.

А с начала 1944 года местные стали видеть в небе над озером Лукуба яркие вспышки, летающие огни, взрывы и еще много интересного. Понятно, что все это они приписывали богам и прочим духам. Так продолжалось почти весь 1944 год. С осени 1944-го надводные корабли перестали приходить в гавань, подводные лодки тоже появлялись лишь изредка. Постоянный немецкий персонал значительно сократился. Движение по реке стало заметно меньше. Немцы разобрали или подорвали часть построек и погрузочно-разгрузочное оборудование. При этом паромы, БДБ и лихтеры они потихоньку топили в море, у побережья. Наши водолазы проверили и насчитали на дне штук двадцать мелких судов класса БДБ или паромов типа «Зибель». В последний раз «яркий огонь, летящий вверх по небу», туземцы наблюдали над озером Лукуба в апреле 1945 года. После этого немцы окончательно свернули деятельность, убрав оттуда свой персонал. Правда, подлодки туда еще некоторое время заходили. Последняя появилась в конце ноября 1945-го. Ее командир, уходя, попрощался, сказав, что они обязательно вернутся. Правда, оговорился, что будет это не скоро. Видимо, поэтому, когда явились мы, нас встретили весьма благожелательно.

Естественно было предположить, что в мозамбикских джунглях гитлеровцы запрятали ракетный полигон. Наши технические спецы воодушевились и стали готовиться к походу на озеро. У нас ничего похожего на БДБ не было. Поэтому для начала туда послали «каталину» с десантниками и саперами, которая села на озеро. Немецкий полигон был найден довольно быстро. Он оказался покинут и демонтирован. Поэтому от подъема крупных сил по реке отказались, ограничившись рейсами «каталин». Я там побывал, опять-таки в составе экипажа одной из летающих лодок. Действительно, немцы оборудовали в джунглях пусковые шахты для ракет. Правда, и от них, и от прочих тамошних построек мало что осталось. Уходя, они там почти все подорвали и сожгли. Тем не менее можно было определить, что на полигоне было пять стандартных пусковых установки для Фау-2 и одна огромная пусковая площадка для ракет значительно большего размера. Причем осмотр местности (в частности, в окрестных джунглях, в радиусе нескольких десятков километров, были найдены места нескольких крупных взрывов, сопровождавшихся высокотемпературными пожарами, видимо, отказавшие при пусках ракеты падали в лес) показал, что пусковыми установками пользовались весьма интенсивно. Оттуда явно были осуществлены десятки запусков. Нашлись там и кое-какие обломки ракет, а также обрывки документации. Больше всего повезло инженер-полковнику Василёву, который нашел среди прочих брошенных бумаг эскизную прорисовку очень большой ракеты, практически ракетного корабля…

– В каком смысле «очень большой»?

– Про двухступенчатую ракету А-9/А-10 представление имеешь? Ну так вот, к ней пририсовали третью ступень в виде четырех разгонных блоков размером поболее стандартной Фау-2…

– Так это же получается практически немецкий вариант нашей «семерки», которая Р-7?!

– Точно. Тем более что потом, уже в Москве, Василёв передал эти эскизы некоему полковнику Сергееву…

– Это Королеву, что ли? Ну ни фига себе!!!

– Именно. Интересно, что на эскизе был гриф секретности и дата – ноябрь 1943-го. Больше никакой документации на эту ракету найдено не было. В принципе нельзя исключать, что эту суперракету в числе прочих тоже запускали с африканского полигона. Вот только сколько было пусков, с какой целью и с какими результатами, можно только предполагать. Зная низкую надежность брауновских ракет, трудно допустить, что немцы добились каких-то положительных результатов с этим монстром. Хотя, конечно, ничего нельзя исключать. В общем, получается, что и у нашего «Востока» прослеживаются некоторые «немецкие корни». Такие дела.

– А дальше?

– А дальше все по плану. Обследовав полигон и собрав там все, что могло представлять хоть какую-то ценность, мы снялись с якорей. И здесь произошел единственный за все время нашего похода боевой эпизод. Кстати сказать, во время нашей стоянки у побережья Мозамбика мы держали средства ПВО в полной боевой готовности. У «эрликонов» всегда дежурили расчеты, а на катапульте «Серафимовича» в полной готовности стоял один из «спитфайров» с дежурившим в кабине пилотом. Дежурство несли по очереди, в течение всего светового дня. Так уж получилось, что 14 июля 1946 года, в день нашего отплытия из Мозамбика, в кабине в «готовности номер один» сидел именно я, в плавках и спасжилете. Корабли уже подняли якоря и уходили от берега, когда над нами вдруг появился небольшой двухмоторный самолет, сделавший круг. Когда он пошел на второй заход, мне скомандовали старт с приказом уничтожить его любой ценой. К этому моменту самолет идентифицировали как «москито», скорее всего, в варианте разведчика. Я запустил двигатель, и катапульта швырнула меня в воздух словно пинком под зад. Непередаваемое ощущение. «Москито» описывал второй круг над кораблями, когда я пошел на сближение с ним. Парни, сидевшие в его кабине, явно не ожидали столкнуться здесь с истребителем, но тем не менее среагировали быстро. Дали по газам и начали уходить со снижением. Их аппарат был не вооружен, а вот оторваться от меня на скорости они могли запросто. «Москито»-разведчик, да еще последних серий, мог уйти от моего «спитфайра-девятки», что называется, как от стоячего. Я сумел выйти «москито» в хвост, когда расстояние между нами стало быстро увеличиваться. Я, кстати, сумел рассмотреть, что самолет был в стандартной для английских разведчиков серо-голубой окраске и с подвесными баками, но без каких-либо опознавательных знаков или номеров. А я атаковал его на темно-вишневом «спитфайре» без опознавательных знаков. Так что это был, по сути, бой неизвестных самозванцев. Хотя, наверное, даже и не бой, поскольку они в ответ не стреляли. В общем, видимо, ребят ошарашило мое неожиданное появление. Если бы они маневрировали – может, и ушли бы. Но они потянули по прямой.

Когда они оторвались почти на километр, я увидел, что расстояние продолжает увеличиваться, и лучшего момента для атаки может уже не быть. Тогда я и влупил по ним из обеих пушек разом, без особой надежды на успех. Но дуракам, как известно, везет. Пара снарядов все-таки зацепили правое крыло «москито». За ним потянулся белесый след вытекающего топлива, скорость резко снизилась. Тогда я сблизился чуть ли не до пистолетной дистанции и влупил еще раз – по моторам и пилотской кабине. Ну, а третий раз атаковать не понадобилось. У «москито» загорелись оба мотора, и он, сильно дымя, пошел к воде. Я сопровождал его до момента касания волн. Из экипажа (а на таких разведчиках обычно летали вдвоем) никто не спасся. Видимо, не успели. На воде не осталось никаких обломков, только радужное пятно от масла и топлива…

– А что потом?

– Потом я вернулся к кораблям и доложил, что задание выполнено. Потом покинул машину с парашютом и был подобран из воды палубной командой. Мне объявили благодарность. В конце концов, я сумел выполнить то, для чего нас столько готовили. Все прошло успешно, поскольку экипаж «москито» на связь ни до боя, ни во время боя не выходил. Так что кого мы сбили – так и не узнали. На всякий случай на кораблях убрали всю псевдофинскую маскировку и подняли советские флаги, после чего экспедиция чинно направилась в сторону Мадагаскара. В районе нашего боя осталась одна подлодка, командир которой позднее доложил о том, что на следующий день там болтался английский «Сандерленд», явно кого-то искавший. Так что сбил я, наверное, или англичан, или каких-нибудь южноафриканских родезийцев…

– Звездочку на борту потом нарисовал, или, может, тебе орден дали?

– Как можно награждать за то, чего официально вообще не было? Это если бы все происходило в 1950-е, ставки были бы другие. А так – о чем говорить? Кстати, все интересное для нас на этом закончилось. «Каталины» частично разобрали и закрепили на палубах кораблей. До самого конца похода они больше не летали. Что же касается, к примеру, Ш-2, то их вообще не извлекали из трюмов. Короче говоря, почти полтора месяца, до самого Порт-Артура, весь наш летный персонал, и я в том числе, откровенно валяли дурака…

– Стоп, а почему Порт-Артур? Вы же вроде шли во Владивосток?!

– Все верно. После Мозамбика суда нашей экспедиции обогнули западное побережье Мадагаскара и двинулись дальше. По пути заходили в Коломбо и Сингапур. А 29 августа 1946 года бросили якоря в Порт-Артуре, где тогда, как известно, была наша военно-морская база. Там произошло окончательное разделение экспедиции. Всех военных и вооружение было приказано оставить в Порт-Артуре. С кораблей сняли зенитки. С «Серафимовича» демонтировали катапульту. Сгрузили оставшийся «спитфайр» и одну из «каталин». Вторая «каталина» со снятым вооружением и оба Ш-2 поплыли дальше на север. Также в Порт-Артуре оставили обе Су-76М и тягачи Я-12. Трактора и аэросани поплыли далее, вместе с прочим полярным имуществом…

– А люди?

– В основном их оставили дослуживать на месте, взяв со всех соответствующие подписки о неразглашении. Благо дела тогда всем хватало выше крыши. Насколько я знаю, наших саперов потом перебросили на Курильские острова разминировать японские «сюрпризы». Кстати, все четыре транспорта «Либерти» из состава нашей экспедиции остались на Тихом океане, и в конце 1950-х их, согласно пунктам соглашений о ленд-лизе, возвратили американцам. Ледокол «Усыскин» некоторое время использовали на Камчатке и Чукотке. Потом его переименовали в «Передовик», и в 1960-е он оказался в Игарке. Далее следы его теряются, видимо, списали по износу. Что же касается меня лично, то я потом почти год занимался тем, что облетывал и перегонял на территорию СССР из Китая трофейные японские самолеты. Тех типов, которые чем-то интересовали наших экспертов. Ну, а в конце 1947-го меня опять привлекли к полярным делам. Тогда стали всерьез задумываться о ледовых аэродромах за Полярным кругом. Прежде всего – для бомбардировщиков. Этим я потом и занимался почти три года. Назывались эти мероприятия «Высокоширотные экспедиции». И случилась там со мной еще одна история, возможно, связанная с этим долбаным «четвертым рейхом». Ну не отпускала меня эта тема…

Глава 6

БОЙ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

«Мы ответим сокрушительным ударом,

тем и этим,

потому что мы не даром получаем

наши офицерские рубли»

М. Фрейдкин

«Чортков-марш»

Третья высокоширотная экспедиция. 7 мая 1949 года. Чукотское море. Ледяное поле в 650 км от мыса Барроу и более чем в 800 км от мыса Шмидта

– А тут и не заперто, – сказал командир сопровождающих десантников, старлей Миша Бухвостов, заглядывая внутрь. – А я уж думал, рвать придется!

Бухвостов был тот еще спец по саперно-подрывному делу. И те кто видел его в форме во время штабных посиделок в основном экспедиционном лагере, могли разглядеть на его гимнастерке планки двух орденов Боевого Красного Знамени, двух Красной Звезды, Отечественной войны и «джентльменского набора» медалей – «Отвага», «Боевые заслуги», за Варшаву, Вену и Берлин. Отчетливый был профессионал, судя по всему.

– Ну, – спросил очкастый инженер Акимов. – И кто первый на амбразуру?

Группка из восьми человек стояла у зарывшегося в полярный снег диковинного летательного аппарата размерами чуть поболее транспортной «Дакоты». Ожидаемая находка по форме больше напоминала скорее не диск (о чем намекало московское начальство), а скорее вытянутую, сплюснутую каплю. Штукенция, похоже, плюхнулась на этот сплошной лед с довольно большой скоростью, пропахав при этом глубокую дугообразную канаву длиной метров триста. После чего аппарат, накренившись, замер в груде ледяного крошева, где, похоже, и вмерз окончательно. Интересно, что при такой, видимо, весьма жесткой посадке странный аппарат не получил каких-либо видимых повреждений. Больше озадачило другое – отсутствие каких-либо двигателей. У неизвестной фиговины отчего-то не было видно ни винтов, ни новомодных реактивных турбин. Вообще на ее матово-сером корпусе не было решительно никаких дырок Едва заметную щель вокруг входного люка удалось обнаружить далеко не сразу. После засовывания в щель лезвия финского ножа и последующего ковыряния этим ножом по периметру люка он со звонким чмоком открылся, откинувшись вверх.

– Разговорчики! Инженерно-научный состав – вперед! – скомандовал суровый майор (был он то ли из ГБ, то ли из армейской разведки) Стручков и добавил: – Мы с капитаном следом!

– Ладно, – не стал возражать Кинёв, командир экипажа Ли-2, доставившего эту группу на льдину. Его зелено-голубой самолет с надписью «Полярная авиация» и номером СССР-Н717 стоял неподалеку. Более вокруг не было никого – четверо бойцов в белых маскхалатах и второй пилот, лейтенант Пляцевский, курили возле машины. Еще двое бойцов, взобравшись на небольшие торосы, обозревали окрестности в сильные «адмиральские» бинокли. Ледяной простор вокруг был девственно чист, и даже ветра сегодня практически не было. Погодка как по заказу.

Вслед за Акимовым в люк полезли выглядевший заметно старше своих лет седоусый Семен Бадякин (тоже какой-то там авиационный инженер) и симпатичная шатеночка Зоя Павлова, вроде бы аспирантка или даже кандидат наук из подмосковного НИИ авиационной медицины.

– Так, – сказал Стручков. – Бухвостов, пусть бортрадист передаст, что у нас все нормально, и они уже могут сажать второй самолет. А мы переходим к следующей стадии операции.

– Так точно, – ответил Бухвостов, откидывая капюшон белого маскхалата на плечи и перебрасывая ППС за спину. Он со своими двумя выряженными в такие же маскхалаты бойцами как раз собирался закурить, в аккурат возле двух ящиков с взрывчаткой. Обыкновенная привычка саперов – людей, которые по жизни ошибаются три раза. Когда выбирают эту профессию, когда женятся, ну а про третью (главную) саперную ошибку у нас в стране знают даже детишки из младшей группы любого детского садика.

– Ну, тогда пошли и мы, – сказал Стручков, и они с Кинёвым, цепляясь ППСами за края люка, полезли внутрь. Там, на удивление, было довольно светло, но не холодно. Казалось, свет исходит прямо из сводчатого потолка, хотя никаких видимых ламп на нем не было. Фонари «инженерно-научного состава» здесь явно не пригодились.

– Ёлки-моталки, – сказал из глубины диковинного аппарата Бадякин то ли удивленно, то ли восхищенно. – Ни одного, блин, шва, словно его из цельного куска выдолбили или целиком отлили!

– Антинаучные вещи говорите, коллега, – ответил ему Акимов желчным тоном. – Ограны управления у него, что характерно, вполне обычные.

Кинёв и Стручков зашли за спины инженеров, где в кресле у приборной доски скорчилась человеческая фигура, возле которой деловито ковырялась Зоечка. Кинёв отметил, что приборная доска и штурвал здесь действительно были вполне привычного вида, да еще и с латинским шрифтом. Очень все это напоминало виденные Кинёвым в войну импортные «аэрокобры» или «спитфайры», на которых он маленько полетал-таки в свое время. Кресло тоже было довольно обычного вида, как на современных истребителях. Да и облаченный в серый комбез тощий мужик, сидевший в нем, тоже не казался уэллсовским марсианином. Вот только этот мужик был довольно давно и непоправимо мертв.

– Ну, что там с ним? – спросил Стручков, пролезая вслед за инженерами в хвост летательного аппарата и сдвигая ушанку на затылок – Вроде бы и не воняет, хотя температура близкая к комнатной.

За спиной мертвого пилота обнаружился обширный то ли люк, то ли дверь.

– Точно пока не скажу, товарищ майор, – ответила Зоечка, разглядывая упавшую на пол явно снятую с мертвеца кислородную маску – В баллонах у него, судя по всему, пусто. Или недостаток кислорода, или, к примеру, декомпрессия вследствие перегрузок. У него лицо слегка синюшное, а в ушах и ноздрях, похоже, – засохшая кровь. Но точно может показать только вскрытие. Мы такое при испытаниях на скорость иногда наблюдали.

– И давно он тут? – прогундел майор из хвостового отсека.

– Явно не меньше сорока восьми часов, товарищ майор.

– Ну, все сходится, – прогундел он в ответ, после чего инженеры полезли обратно.

– Ни хрена не понимаю, – сказал уже Акимов. – А где у него вообще-то двигатель?

– В Караганде и Нижней Тавде, – ответил Стручков недовольно, выбираясь в пилотскую кабину вслед за ним. – Ты, в конце концов, наука или ансамбль песни и пляски Мордовской АССР? Я, положим, тоже ни хрена понять не могу, но мне простительно – я человек без инженерного образования.

– И чего там такого непонятного? – поинтересовался Кинёв.

– Груз там. Тонн десять, наверное. Но ничего, блин, необычного. Мясные и рыбные консервы с американскими и канадскими этикетками, мука, какие-то лекарства, несколько ящиков свежих фруктов и полсотни заряженных кислородных баллонов.

– И все?

– А ты чего тут ожидал увидеть, капитан? Бомбу атомную?

– И все-таки как же оно летало? – продолжил разговор Акимов.

– А откуда я знаю? – в тон ему высказался Бадякин. – Я, хоть и с образованием, тоже в жизни ничего подобного не видел. Давайте-ка лучше поможем Зое Андреевне труп убрать.

Зоя освободила покойника от привязных ремней, и Акимов со Стручковым, кряхтя, потащили тело наружу. Зоечка расстегнула ворот меховой летной куртки и, передвинув пистолетную кобуру набок, села прямо на пол. Кинёв, поставив свой ППС к стене, с интересом взобрался в пилотское кресло, ловя при этом укоризненные взгляды Бадякина.

– Капитан, может, хоть ты, как бывалый летчик, объяснишь мне, как оно, едрит его мать, летало? – спросил он Кинёва. В его голосе сквозила какая-то безнадежность.

– Ну, кресло похоже, к примеру, на Як-17УТИ. А вот как летало…

И Кинёв вместо ответа обвел помещение рукой. Сейчас уже было видно, что пилотское кресло, ручку и педали управления и приборную доску сюда поставили практически кустарным способом взамен чего-то другого, что было здесь раньше. Причем это «ранешнее», похоже, имело куда большие размеры. И было четко видно, что вокруг пилотского кресла, на правой стенке кабины, полу и потолке буквально рассыпаны замысловатого вида «наросты», украшенные непонятными символами. От некоторых символов к органам управления и приборной доске тянулись вполне человеческого вида провода, на некоторых наростах были установлены опять-таки вполне привычного вида тумблеры, рычажки и кнопки. Некоторые «наросты» проводка связывала между собой.

– По-моему, какая-то выставка юных техников, – сказал Кинёв и добавил: – Кустарщина. И что характерно, я здесь не вижу абсолютно ничего, даже отдаленно похожего на какие-нибудь органы для запуска и управления двигателем. Кстати, меня больше другое занимает – как он летал и управлял этой штукой? Ведь здесь же вообще никаких иллюминаторов нету?!

Бадякин кивнул ему на лежащий под приборной доской шлем. Кинёв поднял его. Три толстых провода тянулись от затылка шлема к нескольким «наростам» на потолке кабины. Шлем был вполне привычного вида, вроде бы металлический, но очень легкий. Кинёв видел такие на фото в свежих западных авиационных журналах, которые иногда поступали в закрытые библиотеки «для лиц, имеющих допуск», на тамошних летчиках-реактивщиках. В шлеме смущало только массивное, закрывающее весь обзор чуть ли не до подбородка забрало, отлитое словно из мутного стекла или, скорее, хрусталя. При этом «хрустальная» деталь заходила и под металлическую оболочку шлема, чуть ли не закрывая затылок.

– Понял? – спросил Бадякин.

– Выходит, что-то типа перископа или кинокамеры, а изображение демонстрируется прямо в шлем?

– Вроде того, у нас с чем-то подобным балуются давно, но пока как-то без толку А здесь оно, похоже, работало.

– Это чья же технология? Что-то я ни у немцев, ни у англичан с американцами такого не припомню.

– А черт его знает. Зоя Андреевна, вот вы образованная девушка, вам эти знаки на потолке ничего не напоминают?

– Абсолютно ничего, – пожала плечами Зоечка, с интересом разглядывая «наросты» на потолке. – Я, правда, в этом не специалист, хорошего лингвиста бы сюда…

– Лингвиста! А может, еще и проктолога?! Блин, ну кто же знал!!

– Чего орете? – поинтересовался Стручков, снова влезая в пилотскую кабину. Вид у него был мрачнее некуда.

– Чего случилось, майор? – спросил Кинёв.

– Жопа случилась, капитан. Связь с вторым самолетом пропала. А минут десять назад передали, что над основным лагерем экспедиции пролетела «суперкрепость».

– Чья?

– Ты дурня-то из себя не корчи. Ясное дело, что американская. Наши «четверки» сейчас по плану летать вообще не должны. В общем, я приказал им поднимать истребители. По-моему, начинается что-то нехорошее.

И точно. Похоже, каша заварилась даже раньше, чем он предполагал. От самолета бежал боец в белом маскхалате.

– Ну, что там опять?

– Радио, трищ майор! Второй самолет подбили! Они плюхнулись на лед километрах в сорока от основного лагеря на вынужденную.

– Потери есть?

– Нет, им только оба мотора выбило.

– Кто атаковал?

– Сообщили, что «Твин Мустанги», F-82 ВВС США.

– Блин. Но раз они стреляли первыми, значит, и мы уже можем бить в ответ. Это, я бы сказал, единственный положительный момент. Все остальные – отрицательные. Давайте-ка все на свежий воздух.

Все покинули диковинный аппарат, и, похоже, очень вовремя. Потому что с тороса тут же соскочил и побежал к Стручкову явно встревоженный боец с биноклем.

– Тревога, трищ майор!

– Чего там еще у тебя?

– На льду какое-то движение! Километрах в пяти-шести! С северо-запада! Что-то движется в нашу сторону!

– Всем залечь! – гаркнул Стручков и добавил: – А ты, капитан, и ты, Бухвостов, со мной!

Отобрав у бойца бинокль, они влезли на торос.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – сказал майор раздраженно. – Какие-то фиговины на гусеницах. Вроде три штуки. И в них куча народу в белом. Поздравляю…

– Танки, что ли? – спросил Бухвостов донельзя деловым тоном, так, словно за его спиной стоял по крайней мере истребительно-противотанковый дивизион.

– А хрен его знает, – пожал плечами майор, передавая бинокль ему.

– Нет, это не танки, – констатировал старлей. – Гусеницы широкие, а верх открытый. Больше похоже на бронетранспортеры типа английского «универсала».

– Хрен редьки не слаще, – вздохнул Стручков. – А у меня восемь бойцов и три инженерных кадра, не считая меня, тебя, старлей, и троих из экипажа самолета. Два ДПМа и автоматы при минимуме гранат. Это против бронетранспортеров-то…

– Это не бронетранспортеры, – констатировал Кинёв, которому передал бинокль Бухвостов. – Это, трищ майор, американские гусеничные снегоходы. Спецтехника для Арктики. Нам таких в конце войны несколько штук по ленд-лизу завезли, но нам они тогда не пригодились. Они вообще-то не бронированные. Вот только на одном ясно видно крупнокалиберный пулемет, да и народу там больше тридцати человек..

– Спасибо, обнадежил!

В этот момент шум моторов заставил всех поднять головы. Низко над льдами прошла пара чем-то похожих на летающие оконные рамы «Твин Мустангов» с сине-белыми звездами на крыльях. Сделав круг над стоянкой Ли-2 и неизвестным аппаратом, самолеты со снижением ушли в сторону приближающихся снегоходов.

– Твою мать! – только и сказал Стручков. – И чего теперь делать-то?

– А какие были инструкции?

– На такой случай – абсолютно никаких. Прямая связь с Москвой строго по часам, да и то неустойчивая и из базового лагеря…

– Тогда, может быть, понажимаем все подряд кнопки наугад? – подал идею Кинёв. – Вдруг да эта хреновина заведется и взлетит?

– Я те понажимаю, специалист хренов! Раз такие пироги – действуем по обстановке. Быстро сюда фотографа. По возможности все заснять, взять образцы материалов и оторвать то, что можно увезти с собой. И давай, Бухвостов, быстро минируй фиговину.

– Ну, я как знал, что взрывчатка пригодится! – и старлей побежал выполнять приказание. За ним уже бежал боец с кинокамерой в руках и парой фотоаппаратов на шее. Оператор и оба инженера полезли в люк.

– Остальным занять оборону! – скомандовал Стручков и добавил, обращаясь к Кинёву: – А ты, капитан, заводи моторы и ставь самолет так, чтобы между тобой и вражеской техникой оказалась эта чертова фиговина. Сдается мне, они тоже сюда за ней приперлись, так что стрелять, видимо, будут очень аккуратно.

Кинёв со всех ног бросился исполнять приказание. Ли-2 с работающими на холостых оборотах двигателями встал хвостом к неизвестному аппарату в момент, когда в небе вновь возник басовитый звук авиационных моторов. Со стороны базового лагеря на небольшой высоте появилась четверка тупоносых Ла-11. Два ярко-красных и два стандартных – светло-серых, с красными звездами.

– Наконец-то явились, соколы, – сказал Стручков и, подойдя к Ли-2 вплотную, заорал, обращаясь к форточке пилотской кабины: – Эй, радист!

– Чего? – встрепенулся на своем месте Серега Котенков, военный и полярный радист с большим стажем.

– Передай ведущему четверки мой приказ – атаковать группу на снегоходах. Только сначала один холостой заход, а уже потом, если вдруг они начнут стрелять по ним или по нам, – огонь на поражение, но особо не усердствовать, раз у нас жертв пока не было. И никакой самодеятельности, нам надо, чтобы они просто остановились!

«Лавочкины», сделав круг, пошли в первую, холостую атаку. Все три снегохода резко встали, из них сыпанули горохом маленькие фигурки в белом. И сквозь рев моторов до ушей тех, кто залег позади неизвестной фиговины, долетел множественный звук выстрелов, а через секунду пальбу стрелкового оружия разом перекрыл мощный звук крупнокалиберного «браунинга». А еще через несколько секунд крайний слева в четверке, красный, Ла-11 беззвучно взорвался и, не прекращая снижения, вмазался в лед примерно в полутора километрах позади американских машин. К бледному северному небу поднялся столб бензинового дыма.

– Радист! – заорал Стручков в сторону форточки Ли-2. – Бить на поражение! Под мою ответственность!

Во втором заходе рев моторов «лавочкиных» сразу же заглушил дробный стук авиационных пушек. Цели были хорошо видны посреди ледяного поля, и штурмовка оказалась весьма действенной. Снегоход с крупнокалиберным «браунингом» на турели вспыхнул и взорвался, через секунду зачадил второй. Без огня, но с большим количеством дыма. Видно было, как несколько фигурок в белом расшвыряло словно кегли, и они остались лежать на льду в неестественных позах. Третий снегоход, резко развернувшись на месте, двинулся назад, под защиту дыма от горящих машин. Уцелевшие фигуры в белом, прекратив огонь, побежали за ним.

– Пусть еще раз зайдут! – заорал Стручков радисту Ли-2 и уже тихо добавил: – Эх, десяточек Ил-10 бы сюда, или Ту-2!

Тройка Ла-11 развернулась для нового захода.

– Воздух! – заорал Бухвостов. – Смотрите!

– Проклятье, их без хрена не сожрешь, едрена бабушка! – только и смог сказать Стручков. На атакующие «лавочкины» свалилась шестерка «мустангов». Серебристые, красивые машины, с красно-оранжевыми по арктической моде законцовками крыльев. Было видно, как они, разбившись на пары, сбрасывают похожие на капли подвесные баки и заходят в атаку на советскую тройку. Пилоты «лавочкиных» вовремя заметили противника (а может, их успел предупредить радист Ли-2) и, бросив штурмовку, ринулись навстречу новому противнику. Воздушный бой малопонятен с земли, но было видно, как один похожий на акулу F-51 вспыхнул после лобовой атаки пары «лавочек» и упал в нескольких километрах от места боя. Парашюта никто не видел, только тусклую вспышку и поднимающийся к небу столб дыма. Дальнейшая карусель завертелась прямо над головой Стручкова и остальных. Из свалки, сильно дымя, вывалились сначала один, а потом второй «мустанг» и, волоча за собой шлейфы дыма, ушли на северо-запад. А через минуту-другую густой хвост черного дыма потянулся уже за одним из Ла-11. Самолет начал снижаться, а спустя какие-то секунды от него отделилось темное пятно, быстро обретшее очертания человеческой фигуры, над которой распустился белый парашютный купол. Уцелевшие пара «лавочек» и тройка оставшихся «мустангов» разошлись в разные стороны. Сразу стало тихо. И в этот момент Стручков увидел, как к парашютисту бегут белые фигурки, а уцелевший снегоход тоже разворачивается в его сторону.

– Выручим? – спросил Бухвостов, поднимая с льда пулемет ДПМ и привставая. – Они же его в плен возьмут!

– Черт возьми, нас слишком мало, но вперед! – заорал Стручков, передернув затвор ППС, и добавил: – Только пленных нам и не хватало! Под мою ответственность!

– Ур-ра!!!

Услышав этот ни с чем не сравнимый совершенно неуместный здесь и сейчас вопль и редкую пальбу совсем рядом, Кинёв высунулся из грузового люка Ли-2 с автоматом наперевес, готовый тоже ринуться в драку Но увидел только, как Бухвостов и один из бойцов поливают пространство впереди себя из «дегтярей», а остальные, беспорядочно стреляя, бегут вперед. С некоторым удивлением Кинёв разглядел среди атакующих Зоечку и обоих инженеров. «Эта-то идиотка куда сунулась? Жить надоело?» – подумал было Кинёв. Но атака завершилась столь же быстро, как и началась. Через несколько минут атакующие уже возвращались. Впереди, рядом со Стручковым, хромал человек в летном комбинезоне, шлеме и унтах, с зажатым в кулаке пустым ТТ. Кинёв узнал в нем лейтенанта Рамиля Аюпова – одного из пилотов приданной экспедиции эскадрильи Лa-11. За ним боец в маскхалате вел Зою. Та спотыкалась и всхлипывала, прижимая правую руку к туловищу. Как позже выяснилось, дамочка невзначай словила три пули – в руку, плечо и бок. Далее топали оба инженера и оставшиеся десантники. На плечах они тащили двух убитых бойцов и трофеи – три винтовки Гаранда, пару автоматов М-3 и два диковинного фасона рюкзака белого цвета. Как смог рассмотреть Кинёв, еще двух солдат и сержанта Колосова ранило, но, видимо, легко.

Американцы тоже перестали стрелять. Оседлав уцелевший снегоход, они двинулись во все том же северо-западном направлении. В бинокль Кинёв разглядел на льду между горевших снегоходов больше десятка трупов в белом и смятый купол парашюта.

Между тем тройка «мустангов» сместилась с места боя и теперь кружилась вдали, над линией горизонта.

– Наши передают, что уходят! – заорал из форточки Ли-2 Котенков. – У них снаряды кончились, но остальные уже в воздухе!

– Ладно, пусть уходят! – ответил Стручков и проводил глазами уходящую пару Ла-11. Один из них, красного цвета, уходил с заметным снижением, кренясь с крыла на крыло и волоча за собой белесый след вытекающего топлива.

– Что делать будем? – спросил Бухвостов. – У нас все-таки раненые.

– Твои ребята этот чертов аппарат обфоткали? Образцы взяли?

– Так точно. В обоих аппаратах всю пленку извели плюс кинокамера. До стрельбы успели. Образцы инженеры вроде тоже успели…

– Взрывчатку заложили?

– Так точно!

– Тогда ждем, раненых перевязать и в самолет, двигатели не глушить, – сказал Стручков, вытирая кровь со щеки (его тоже слегка царапнуло пулей). – По-моему, у этих сволочей своя база где-то поблизости отсюда. Интересно только, почему это Москва не сочла нужным информировать нас и провести доразведку? Оно мне надо – из-за всякой фигни войну со Штатами устраивать?

– Ну, это ты уж у Москвы спроси, – пожал плечами Бухвостов.

– Спрошу, только…

И Стручков словно подавился словами. Потому что с северо-запада мощно загудело, и показались самолеты. Много. Четыре огромных четырехмоторных С-54, блестя серебром, прошли прямо над их головами. Из них горохом сыпались парашютисты, над которыми раскрывались цветные шелковые купола. Выше транспортников держались шесть «Твин Мустангов», а впереди них вилось еще и десятка полтора «мустангов» обычных, однофюзеляжных.

– К хреням все это! – заорал Стручков. – Старлей! Рви эту фиговину и быстро в самолет! Взлетаем, а то все здесь останемся!

– Шнур на шесть минут! – доложил Бухвостов, вваливаясь в тесный салон Ли-2 в момент, когда самолет уже рулил. – Я взрывчатку рядом с кислородными баллонами разместил! Должно рвануть как надо!

Первые американские парашютисты достигли земли еще до того, как лыжи Ли-2 оторвались от ледяного поля. Вслед самолету даже успели шмальнуть из «базуки», но, к счастью, не попали. Зато в хвост едва взлетевшему транспортнику тут же зашел F-51. Со своего левого, командирского места Кинёв слышал, как крупнокалиберные пули рубят обшивку фюзеляжа и в салоне все валятся друг на друга, при этом кто-то заорал от боли словно резаный. Тут же стал давать перебои левый мотор. За ним появился дымок, но Ли-2 уже набирал высоту.

И не жить бы им всем, если бы в этот самый момент наконец не взорвался неизвестный летательный аппарат. Беззвучная малиновая вспышка буквально слизнула с неба один из заходивших в новую атаку на Ли-2 «мустангов» – он словно растворился в небе. Его ведущему тоже не повезло. Ударная волна перевернула истребитель кабиной вниз, в этом положении опрокинув плашмя на лед, и F-51 исчез в ярком фонтане бензинового огня. Малиновое свечение пошло в разные стороны. Из кабины Ли-2 уже не было видно, как в воздухе буквально скомкало один из С-54. Не видно было и как вспыхивают и горят в воздухе парашюты еще не достигших земной поверхности американских десантников, а потом и сами десантники.

– Интересный эффект, – сказал с правого кресла Пляцевский, возвращая Кинёва к реальности, когда самолет заметно тряхнуло. – Никогда такого красивого зарева не видел! – добавил он, обернувшись и заглянув в форточку.

Кинёв промолчал и выглянул в салон. Среди царившего там беспорядка и суеты он увидел полные боли глаза Зойки, а еще рассмотрел лежащего на полу лицом вниз инженера Акимова. На спине его курки была дыра размером с кулак, из которой торчали клочья окровавленного меха, а под ним расплывалась темная лужа. Увидел и что майор Стручков с закрытыми глазами лежит на лавке, и один из бойцов бинтует ему голову…

– Командир, никак наши! – крикнул Пляцевский.

Вернувшись за штурвал, Кинёв увидел на встречном курсе восьмерку Ла-11 и понял, что смерть на сей раз, похоже, откладывалась.

У них впереди было еще длинное расследование, подписки о неразглашении, а у некоторых и награды.

Старший лейтенант Михаил Бухвостов позже служил в ВДВ, где в 1960-е стал известен как один из ближайших друзей и сподвижников легендарного «дяди Васи» Маргелова. Умер в 1974 году, будучи генерал-майором. Инфаркт.

Майор Юрий Стручков умер 13 мая 1949 года, через пять дней после описываемых событий, в военном госпитале г. Певек, так и не придя в сознание. Слишком сильные повреждения нанесли его черепной коробке ударившие по касательной осколки крупнокалиберной пули и куски дюраля.

Зоя Павлова выжила, несмотря на тяжелое ранение. Позже работала у С.П. Королева, участвовала в разработке советских космических скафандров и прочих систем жизнеобеспечения. Стала доктором наук. Умерла в 1992 году. Ее сын и внучки, как выяснилось, совершенно не в курсе, чем она занималась в конце 1940-х. Видимо, она поняла условия подписки о неразглашении буквально.

Лейтенант Рамиль Аюпов погиб в октябре 1951 года при освоении реактивных Миг-15. Похоронен в Джанкое.

Инженер Семен Бядякин, демобилизовавшись, с конца 1950-х работал в НИИ Арктики и Антарктики, и Кинёв однажды даже встречался с ним в Антарктиде. Распить полбанки спирта со старым знакомым он не отказался, но вспоминать о той экспедиции 1949 года категорически не захотел. Умер в 1970-м от рака желудка.

Куда делись фото– и киносъемки места падения неизвестного летательного аппарата, образцы материалов, а также пилотский шлем и труп неизвестного пилота (единственное, что инженеры с помощью бойцов Бухвостова сумели «оторвать и унести с собой») – не знает никто.

Все девять человек, погибших в ходе советской «Третьей высокоширотной экспедиции» (включая майора Стручкова, который по документам проходит как «инженер-майор авиации»), по архивным данным, числятся ушедшими из жизни «вследствие катастрофы транспортного самолета». Американцы, чья аналогичная экспедиция была зашифрована как «Полярная весна-3» («Polar Spring-3»), только в 1999 году (после рассекречивания некоторых документов) признали, что в ходе нее «в авариях и катастрофах» было потеряно 12 единиц авиационной техники (без указания типов) и погибли 41 человек. Остальные детали засекречены до сих пор.

Глава 7

СТАВКА БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЖИЗНЬ

– Так что же теперь, на том и конец?

– Конец-конец… Концы в воду!

Орел-Мужчина.

Из мультфильма «Падал прошлогодний снег»

Улетевшие за горизонт-4 и не только. Все та же дача. Окончание разговора и путь домой. Июль. Уже утро

– Замечательный военный рассказ, – сказал я, когда Кинёв закончил свое повествование. – Особенно мне про атаку с громким «ура» понравилось. Практически сплошные полные штаны.

– А что нам, по-твоему, надо было этого придурка Рамиля оставить им в качестве живого сувенира? Знаешь, какой это был бы международный скандал? Они бы его в клетку посадили и за деньги показывали!

– А так, значит, скандала не было? И тогда, по-вашему, выходит, что эта «тарелочка» принадлежала недобитым фашикам? Вас что, именно на это однозначно ориентировали?

– Не знаю, парень. Честно, не знаю. Это уже потом у меня в голове начали как-то связываться эта арктическая хрень и наш поход в Антарктиду и Мозамбик 1946 года. Да и то, на мой взгляд, там многие концы с концами не сходятся. Та экспедиция в 1949-м была послана за другим. Собственно, всем понятно зачем. Атомная бомба у нас тогда была еще «на выходе», ее только в августе 1949-го рванули, да и то не в аэротранспортабельном виде, а болванку на вышке. А кратчайшие маршруты для ее доставки в «логово дяди Сэма» уже начали разрабатывать и вострили лыжи на атомные удары по Северной Америке. Поэтому мы в основном обеспечивали полеты Ту-4, которые проходили раз или два в неделю.

– А чего так редко-то?

– А тогда этих самых Ту-4 еще совсем мало было выпущено. Да и нас там немного было. Человек триста с небольшим. «Научники» (всякие там полярники-метеорологи-медики), авиаторы и два взвода охраны чисто «для солидности». Никакого тяжелого вооружения. Десяток Ли-2 и С-47, двадцать три Ла-11, всякая мелочь вроде По-2, Ш-2 и Ще-2 и пара разведчиков Ту-2Р. И как-то раз один из наших Ту-2Р, предварительно проходя по маршруту, подготовленному для Ту-4, и сфоткал странный объект, лежавший на льду. А на обратном пути экипаж разведчика видел и несколько американских самолетов, болтавшихся рядом с тем квадратом. Мы тогда на льдине уже три недели торчали и потихоньку домой собирались. Начальство проявило пленку и, почесав репу, запросило Москву. Те слегка подумали и велели проверить. Но просто так, больше, видимо, на всякий случай. Я так понимаю, исключительно для очистки совести. И я, хоть убей меня, не знаю, помнили ли еще тогда в Москве про наши антарктические и мозамбикские дела, поскольку никаких конкретных ориентировок не было…

– А почему вы не провели глубокую предварительную разведку района? Вы что, не предполагали, что там, у американцев, работает аналогичная экспедиция? Ведь летали же вокруг их самолеты, вы же это сами видели! Если бы вы заранее про это точно знали, возможно, не пришлось бы так резво уносить оттуда ноги…

– Во-первых, у нас такого приказа не было. Мы вели разведку только в заданных районах, строго по маршрутам полетов Ту-4, и это было согласовано на самом верху. Да, наши радиоразведчики постоянно ловили американские переговоры, в большом и, я бы сказал, возрастающем количестве. Но считалось, что их самолеты, которые нас разведывают, – это ничего особенного. Такое и раньше уже бывало, наших коллег во время предыдущих подобных экспедиций тоже «пасли» почем зря, это считалось в порядке вещей, тем более что и мы, и янки откровенно побаивались друг друга и вели себя более чем корректно. А к примеру, с их кораблями или наземными силами в этих местах до нас никто не сталкивался и сталкиваться, честно говоря, не собирался. А во-вторых – чем было разведывать-то? Ну, была у нас пара Ту-2Р, из которых один все время чинился, а второй гоняли круглые сутки. Из 23 «лавочкиных» штуки четыре тоже были в ремонте. Да и горючки у нас просто не было на глобальную, поквадратную разведку. Нам же ни дополнительного топлива, ни людей, ни самолетов под новую задачу никто не дал. Это тебе не сейчас, когда можно попу от кресла не отрывать, поскольку всяких хитрых спутников на орбите полно висит. А тогда их, считай, вообще не было ни одного. Ну, кроме Луны, разумеется. Так что сунулись мы туда на голое «фу-фу», практически как полные идиоты. Сначала по маршруту слетала пара Ла-11. Они по радио подтвердили наличие объекта на месте. Ну, а уже после них и я полетел. Интересно, что мой самолет американцы явно проморгали, видимо, потому, что я шел на бреющем, а вот второй, где, кстати, и была основная группа «научников», сразу же перехватили и подшибли. А в итоге пробыли мы на месте неполных пять часов, чуть не устроили войну с США, потеряли несколько человек убитыми и слиняли, так толком ничего не узнав.

В Москве вожди потом еще полгода кипятком писали, боялись, что война с Америкой все-таки будет. Еще бы – фактически гражданские советские полярники (наша экспедиция была якобы от Севморпути, и Папанина, говорят, тогда чуть кондратий не хватил) устраивают перестрелки и воздушные бои с американской армией. Всех военных из экспедиции тогда срочно отозвали «до особого распоряжения». А оставшиеся на месте гражданские, которые после нас еще немало полетали над теми льдами, говорили, что на месте взрыва неизвестного аппарата американцы ковырялись еще месяц, не меньше. А базовый лагерь у них оказался вообще огромный. Наши, как-то пролетая мимо на Ли-2, насчитали на земле десятка три четырехмоторных самолетов плюс самолеты поменьше, вертолеты, снегоходы, сборные домики и прочее. Но войны тогда так и не случилось, и слава богу, кстати…

– И что решили в итоге? Оргвыводы-то были сделаны?

– А ничего особенного не было. Не знаю, докладывали ли про это самому Сталину, но, по-моему, из столичных кабинетов это все уж больно пошло и банально выглядело. Ладно, допустим, нашли мы неизвестный науке аппарат, который непонятно как и за счет чего летает. Но зачем к нему тогда приделали самые заурядные органы управления от обычного истребителя? И пилот там оказался не какой-нибудь спрут со щупальцами или там ракопаук с Пандоры, а опять-таки обыкновенный до обыденности белый европеоид. И груз на борту ну совершенно идиотский – жратва да кислород в баллонах. Так что в Москве, похоже, сразу же приняли все это за американские же скрытые происки. В этом их, похоже на то, в основном этикетки на консервах убедили.

Кстати, вот тут они в своих комментариях и про «немецкий след» вскользь упомянули. Дескать, все возможно – сперли трумэновские орлы у гитлеровцев году этак в 1945-м нечто, действующее на непонятных принципах. Но разобраться в нем до конца не успели, вот и переделали под себя уж как смогли. Но тогда дальше начинался полный цирк. В эту легенду категорически не вписывался ни груз, ни место, где мы аппарат нашли. С чего это вдруг сверхсекретную хреновину с неизвестным науке двигателем вдруг гоняли в качестве самой обычной транспортной «дакоты», да еще и в Арктике? Ничего попроще и посмешнее не смогли придумать для снабжения своих полярников?! Даже полный идиот понимал, что, по идее, такому аппарату место на сверхсекретном полигоне вроде «Зоны 51». В общем, здесь у московских, аналитиков очень быстро заехал ум за разум, а потом, я так понимаю, мозги и вовсе закипели. Видимо, от всех несообразностей этого эпизода. Поэтому они и предпочли плюнуть на эту ерунду, а дело засекретить и сдать в архив.

– А с вами-то потом что? Правительственная награда или «выговор с занесением»?

– Наказывать меня не стали. По идее, там за все отвечал лично майор Стручков, зря он, что ли, все время орал «под мою ответственность!». А поскольку он погиб – с мертвого спросу никакого. А вот к награде меня, похоже, еще тогда представили. Но я Героя получил в 1952-м, формально – за полеты на Ил-28 над Южной Кореей и Японией. Мы тогда Тэгу несколько раз бомбили ночью и летали над Фукуокой и Сасебо.

– С какого перепуга кому-то понадобилось бомбить Тэгу? И зачем?

– А чисто для профилактики. Разведка доложила, что в Тэгу у американцев появилось несколько «сэвиджей» и «скайрейдеров» с, как тогда говорили, «спецоборудованием». Предполагалось и наличие на тамошней авиабазе наличие «спецбоеприпов» – тактических ядерных или химических.

– И что?

– Ну, побомбили маленько с неизвестным результатом, и разведка сразу же перестала фиксировать подобные подозрительные поползновения. Всего и делов. Так что награда получилась, так сказать, «по совокупности».

– Да, это все, конечно, очень интересно. А вы еще в 1946-м не подумали о том, что немцы соорудили в африканских джунглях не просто ракетный полигон, а именно классический космодром? Место-то было почти идеальное. Близко к экватору, колония дружественного нейтрального государства. Глушь. До границ Южной Африки или Эфиопии, где у союзников могли быть средства объективного контроля вроде РЛС, расстояние полторы тысячи километров. Тут можно было пускать ракеты каких хочешь типов и в каком угодно количестве. И разве вам не приходила в голову мысль о том, что немцы с этого космодрома могли спокойно дотянуться, скажем, до Луны и получить там доступ к технике каких-нибудь древних, еще дочеловеческих цивилизаций или, как говорили в одном старом эстонско-польском кино, «пришельцев с далеких звезд»?

– Это вы сейчас все такие умные. А тогда – нет. Про пришельцев тогда говорили и писали только на гнилом Западе. Они тогда проходили по категории «небывальщина». К нам эта мода пришла позже, ближе к 1960-м. А при Сталине мы все просто строили коммунизм, и забивать голову всякой ерундой нам категорически не рекомендовалось. Вплоть до отобрания партбилета. А за чем-то необъяснимым видели прежде всего нечто приземленное – происки врагов из-за «железного занавеса» или всяких там шпионов-вредителей-отравителей-космополитов и прочих вейсманистов. Да и кто их тогда видел, кстати говоря, эти самые космодромы? Это я про Фау тогда знал много лишнего, но таких, как я, было в Союзе чертовски мало. Я уже потом, много позже, стал про это всерьез задумываться. В том числе когда во время первых пусков с Байконура увидел в хронике кое-что смутно знакомое. Я даже попытался проверить свои догадки. Уже в конце 1970-х, когда в Мозамбике победили коммунистические партизаны Саморы Машела из ФРЕЛИМО, я пытался к этому вопросу вернуться. Мне тогда пришлось несколько месяцев заниматься транспортными перевозками наших Ил-76 в Бейру, Мапуту и Луанду. Возили мы туда практически все, от перловки до реактивных установок «Град». Сам я туда не летал, из Москвы руководил, но были у меня там хорошие знакомые из числа наших военных советников. Я их, помнится, попросил осмотреть берега озера Лукуба.

– И что?

– И ничего. Они слетали туда на вертолете, прихватив с собой любительскую кинокамеру. Оказалось, что озеро за тридцать лет сильно разлилось и заболотилось, видимо, в силу каких-то естественных причин. Так что практически все немецкие сооружения ушли под воду. А исследовать озеро подробнее не стали, поскольку, похоже, сразу же произошла какая-то «утечка информации», и Ми-8Т моего знакомого после посадки пыталась атаковать пара то ли «вампиров» ВВС Родезии, то ли «Импал» ВВС ЮАР. Так что им пришлось быстро уносить оттуда ноги. Добавлю, что никакой туземной деревни в устье реки Лугрио тогда уже не было и в помине, а от тамошних портовых сооружений сохранились лишь жалкие остатки. При этом у тех, кто там побывал, сложилось впечатление, что деревню сожгли, причем недавно – в 1960–1970-е. И плюс к этому в районе бывшей деревни было набросано то ли с вертолета, то ли с самолета изрядное количество противопехотных мин. Мины были новые, юаровского, итальянского и израильского производства, выпущенные в 1960-е годы. Из этого я сделал вывод, что дело тут нечисто и кто-то совсем недавно «подчищал хвосты» той, давней, тайны…

– Пленка сохранилась?

– Увы, я или дети с внуками ее где-то посеяли, наверное, во время переездов. Да и не было на ней ничего интересного. Так, озеро, джунгли и прочее. В общем, я к этой теме до сегодняшнего дня больше не возвращался. А что касается полигона – да, это была удобная позиция для испытаний. И, по моим приблизительным прикидкам, та самая, трехступенчатая, ракета-монстр при случае могла долететь оттуда до территории США. Равно как и до СССР. Ее же явно для этого делали…

– И все-таки в то, что нацисты могли оттуда летать на орбиту, или даже на Луну, вы таки не хотите до конца верить?

– Ты знаешь, скорее нет, чем да. Да, тогда я узнал, что в 1940-е пресловутые «летающие тарелки» или «диски», видимо, пилотировались людьми и что приборы на них стояли довольно заурядные. Да и сбить их поначалу не составляло никакого труда. В Розуэлле в 1947-м «тарелочку» сбили самые обычные истребители, по-моему, те же «мустанги». В 1956-м шведские перехватчики СААБ J-29 сбили над своей территорией еще один «диск», и тоже без особых усилий. Я эти случаи упоминаю, поскольку лично видел кое-какие документы на этот счет. Но ведь потом почему-то пошли несообразности. Начиная с 1960-х, «тарелочки» вдруг стало невозможно не то что сбить, но даже догнать. И на радарах их метки исчезали, и от истребителей они уходили, «как от стоячих». Внешне все осталось вроде бы прежним, а вот содержание кардинально изменилось. Хочешь сказать, за десяток лет они столь сильно развились и усовершенствовались?

– А вы думаете, техника совершенствуется только на Земле? Десять лет – это очень большой срок Эпоха, по сути. Вон в 1992-м у нас еще не было ни одного мобильного телефона или DVD, а сейчас? Вы таки не готовы допустить, что хозяева «тарелочек» тоже как-то развивали технологию? И если это все же не гитлеровцы, то кто?

– Не знаю, парень. Про немцев версия, конечно, где-то занимательная, но… Может, это все-таки какие-нибудь потомки древних или «жители морских глубин»?

– Ага. Вы под старость поверили в чудеса или всерьез занялись теорией заговора? Почему тогда не предположить, что это «мировая закулиса» с масонами или клевретами преподобного Муна или Рона Хаббарта во главе? Скажите лучше, что не хотите приписывать столь выдающиеся технические достижения тем, кого вы победили в 1945-м. И, кстати, ответьте мне на вопрос – а чего они тогда столько лет зазря летают? Давно бы уж взяли, да и паработили нас всех скопом. Раз уж они такие продвинутые.

– По немцев ты абсолютно прав. Им в свое время никакое «вундерваффе» не помогло. А в остальном – как знать, как знать. Может быть, их время еще не пришло. Или не нужны мы им совсем, и они ждут, пока человечество, скажем, передохнет естественным образом, чтобы спокойно занять пустую планету…

– Ага, щас. Человечество покончит с собой только очень громко, сильно при этом навоняв и надымив всем назло. Зачем им та пустыня, которая останется после ядерной войны с ядерной зимой в придачу? Или аналогичная помойка после глобальной экологической катастрофы? Знаю я все эти «естественные способы». Ну, тогда эти ребята в «тарелках» точно полные идиоты…

– Идиоты, не идиоты, а вот только летают они пока как-то мимо нас и водиться ни с кем не хотят. А нацисты, по-моему, все-таки были ребята прагматичные и приземленные. И, соответственно, удар по США или, к примеру, по СССР – это для них была, так сказать, объективная реальность. А вот орбитальные или даже межпланетные полеты «космонавтов Гитлера» – это, по-моему, явный перебор. Зачем? С них же фюрер отдачи в течение полугода требовал, причем с любого проекта. А иначе проект закрыть, а его участников – на Восточный фронт.

– Но ведь летали же! Вы последствия этого сами видели. И, кстати говоря, немаловажный момент – вы почему-то начисто забываете о том, что у Гитлера не было ни ядерных, ни даже химических боеголовок. Ни для Фау-2, ни для этой трехступенчатой ракеты. Да и приличной системы наведения в те годы просто не существовало в природе. Как вы совершенно справедливо заметили давеча, спутников, кроме Луны, не было, а с той аппаратурой, что была тогда, они и по Лондону-то своими Фау-2 не всегда попадали. А там было 250 км по прямой максимум. Они, по-вашему, были дураки – пускать простую, пусть и очень большую бочку с тротилом по площадям, на Нью-Йорк или Москву, наводя ее практически «по носку сапога»? Игра под кодовым названием «на кого фюрер пошлет», немецкий вариант старинной русской масленичной забавы «догони меня кирпич»? А значит, удар по США или СССР в тех конкретно-исторических условиях – просто пшик или информационное прикрытие чего-то большего. По-моему, в их планах все-таки были или какая-нибудь древняя орбитальная станция, или «лунный город». Уж больно хорошо все один к одному складывается…

– Ну да, теоретически ракеты такой огромной мощности, конечно, позволяли подобное, но все-таки – а зачем? Чего гитлеровцам могло понадобиться на орбите, я уж не говорю – на Луне? Нет, по-моему, это все-таки неубедительно и притянуто за уши. И пока ты или кто-то другой не укажут мне конкретных точек на небосводе или на лунном глобусе, я в это не поверю. Согласен, что в свете последних псевдонаучных и псевдоисторических публикаций подобные домыслы выглядят весьма соблазнительно. Таких баек сейчас развелось вагон и маленькая тележка… Хочешь, расскажу одну такую?

– Ну, допустим, хочу. А про что?

– Ты мне тут про «первых на Луне» давеча упоминал, а знаешь, кто у нас успел слетать на ракете до Гагарина?

– А что, такие были-таки?

– Ну, я знал про как минимум одного такого героя.

– И когда это случилось?

– 9 сентября 1953 года на полигоне Капустин Яр или, как его еще именуют разные пижоны и псевдоспециалисты, КапЯр.

– Вы-то откуда про это узнали?

– А занесло меня туда по делам службы. Пролетом. Так что я все это действо лично наблюдал.

– И что?

– В тот осенний день на ракете Р-1 (русифицированная Фау-2) на высоту более 50 километров (точнее сказать не могу, поскольку официальных документов или показаний приборов я сам не видел) впервые поднялся советский человек. Конечно, поскольку он слетал по баллистической траектории и на орбиту не выходил, считать его космонавтом никак нельзя. И тем не менее…

– И как звали первопроходца?

– Ефрейтор артиллерии Василий Кульбаев. Вызвался добровольцем…

– Стоп – а почему артиллерист?

– А потому, что тогда все ракетчики числились по артиллерийскому ведомству и носили скрещенные пушки на погонах…

– Так. А почему именно он? И потом это что – была стандартная ракета?

– Ракета была как раз не стандартная. Тогда на Р-1 уже не раз поднимали по баллистической траектории собачек Сначала по одной, а потом попарно. Собачки были в прочной капсуле, при парашюте и всевозможной аппаратуре, которая в основном писала их телеметрию. Ну, и один нетерпеливый молодой инженер из королевской конторы по фамилии Тимохович рассчитал, что, если отказаться от капсулы и части аппаратуры, Р-1 вполне сможет поднять в стратосферу человека «минимальных габаритов». Как раз накануне им из Германии привезли трофейный стратосферный костюм типа легкого скафандра – его немцы для своих пилотов-смертников готовили. Тех, что на двухступенчатой ракете А-9/10 должны были ударить по США, да не успели. Вот и получалось, что какой-нибудь шплинт в таком скафандре с кислородным прибором и парашютом в ракету должен влезть. А Вася Кульбаев, хоть и служил тогда срочную, на вид был как подросток лет тринадцати-четырнадцати. Ничего не поделаешь, военные годы, голодуха, то сё… Но при общей субтильности, малом росте и цыплячьем весе явных отклонений по здоровью у Васи тогдашние очень суровые военные медики не нашли. Потому было решено попробовать…

– И что, лично Королев это санкционировал?

– Королев сначала назвал это хулиганством и пустил Тимоховича по матери. Вроде бы даже до рукоприкладства дошло. Но потом С.П. чуток охолонул, слегка подумал и разрешил. Он тоже иногда любил похулиганить. Только провели они это по документам вроде бы как рядовой пуск, без каких-либо живых существ на борту. Васю Кульбаева, конечно, предварительно потренировали парашютным прыжкам, в том числе с реактивных самолетов и с очень большой высоты. Ну, а уже потом запустили. Скрюченого в три погибели в головном отсеке Р-1.

– И чем все закончилось?

– Нормально закончилось. Штатно, я бы сказал. На заданной высоте обтекатель головной части отделился, и Вася, маленько попарив в свободном падении, благополучно спустился на землю под куполом парашюта. Ничего себе не повредив и не сломав. Королев ему руку пожал. Вот только собак он все-таки считал более надежным и дешевым вариантом. А потому больше решил не рисковать.

– А дальше что было? Кстати, почему тот же Тимохович никогда и нигде не упоминается?

– А дальше все было очень просто и, я бы сказал, даже пошло. Вася Кульбаев получил внеочередное воинское звание «младший сержант» и месячный отпуск домой. В 1955-м он дембельнулся и уехал на Целину, почти как Иван Бровкин из известного фильма. А в 1957-м, в год запуска первого спутника, он погиб. Говорили, трактор перевернулся, что ли. А Тимохович летом 1954-го утонул – лодка во время рыбалки перевернулась. Бывает. Тут и сказочке конец… Кстати говоря, история с Васей вполне логична. Вспомни американцев, которые в 1940–1950-е тренировались для своей ракетно-космической программы, испытывая с использованием стратостатов скафандры, средства спасения и прочую аппаратуру. А у нас тему стратостатов благополучно похерили еще до войны, и иных вариантов, кроме тех самых Фау, тогда просто не было.

– А почему никакие документы об этом случае до сих пор не всплыли?

– Ты что, не знаешь нашу секретность? Высшему руководству про это не докладывали, у них тогда других дел хватало, как раз недавно Хозяин умер. У нас и про пуски Р-1 с собаками вспомнили только недавно, в XXI веке. Подожди, может, еще и всплывет что-то… Вот так вот. А ты говоришь, «гитлеровцы на Луне»…

– Н-да, это все, конечно, тоже очень интересно. И тем не менее вернемся к нашей основной теме. Почему никто элементарно не сложил два плюс два и не задумался, что ваша экспедиция открыла тогда в Антарктиде своего рода «ящик Пандоры»? Плыли за одним, нашли другое и в итоге вышли на третье. Кстати, а вы случайно не знаете – как отреагировало тогдашнее руководство СССР на информацию, полученную вашей экспедицией? И отреагировало ли вообще?

– Я только знаю, что все результаты того похода строжайше засекретили, а нам запретили о нем даже вспоминать, – ответил Кинёв и, подняв со стола пульт, включил телевизор. На экране возник какой-то музыкальный канал, где разбитная темноволосая бабенка в сопровождении оркестра пожарников в зеленых мундирах и надраенных медных касках пела что-то про перекур и взятую за основу тишину.

– Тогда мне все понятно. Значит, товарищу Сталину об этом, скорее всего, вообще не докладывали. А всяких мелких сошек, которые, собственно говоря, и организовали экспедицию 1946 года, по-видимому, интересовало полумифическое золото Третьего рейха и прочие бумажки, а уж точно не самолеты и ракеты с летающими тарелками. А поскольку золота вы там не добыли, они спокойно подшили дело в архив и успокоились. А в 1949-м высокоширотными экспедициями занимались совершенно другие люди и структуры, которые просто ничего не знали о событиях трехлетней давности. И они даже не попытались сопоставить два события. В итоге все, как и следовало ожидать, закончилось полным идиотством. Короче говоря, перед нами очередной яркий пример того, как косность бюрократов советской административно-командной системы сгубила перспективное дело…

– Это ты к чему?

– Блин, да туда к вам, на льдину, всех, каких только возможно, спецов надо было посылать, толпу «очкариков с отвертками» под прикрытием всех ВВС Красной Армии. Чтобы захватили этот аппарат целым и невредимым, любой ценой вывезли и разобрались в нем! А потом – какие открылись бы горизонты, аж дух захватывает! Так нет, вы аппарат прошляпили и подорвали. Американцы и шведы сбили нечто подобное, и им, я так понял, достались в основном обгорелые обломки. То есть и у них получился полный облом… В общем, без уточненных данных, а лучше – конкретных координат, вы не признаете, что я в этом вопросе прав.

– Точно так.

– Ну, и значит, мне, как Сане Григорьеву в «Двух капитанах», теперь остается «положить жизнь на добывание доказательств»?

– Да брось ты, парень, – сказал Веник, мрачно глядя на экран, где теперь дрыгали попами какие-то очередные «поющие трусы», сразу даже и не поймешь – мальчики или девочки. – Твой Саня Григорьев пошел на принцип, а это самое худшее, что бывает в жизни с человеком. Да, уел он Николая Антоновича, а дальше-то чего? Получается, что его дальнейшая жизнь и деятельность утратили и смысл, и цель. А это печально. А в нашем случае никаких доказательств, похоже, все равно нет. Как говорил главный отрицательный персонаж той же книги Ромашов – жизни не хватит на поиски. Возможно, кстати, что неправы мы оба, а в реальности это что-то третье. Кто знает?

– Вот именно, – сказал я. – Жизни тут действительно не хватит. Тем более что никто из нас не знает, когда эта самая жизнь заканчивается…

В общем, примерно на этом мы с ним и расстались, поскольку за разговорами сильно утомились. У меня уже голова плоховато соображала, и язык ощутимо заплетался. Я сгреб в сумку свои испанские трофеи и, пожелав хозяину доброго здоровьичка, вышел на свежий воздух.

Было уже практически утро. Как в стихах и песнях, тихое и туманное. Почему-то я вдруг подумал (интересно, почему?), что через калитку в воротах дачи мне выходить не стоит. Все равно старик не пойдет ее за мной не закрывать, а времена сами знаете какие. Еще зайдет в открытую калитку кто-нибудь нехороший, да сопрет на даче у Веника чего-нибудь, нужное в хозяйстве. Вон у него на участке – и сарай, и гараж, а замки хиленькие. А забор у него был невысокий и без «колючки» поверху. Совершенно не в стиле нашего времени, когда все оплетают не просто колючей проволокой, а словно свернутой из бритвенных лезвий «егозой». В общем, я недолго думая сиганул через него и, зевая, побрел по кустам к ближайшему разъезду, на электричку. И мимоходом я вдруг рассмотрел в утреннем тумане возле киневской дачки силуэт какого-то темного внедорожника. Я в них вообще плохо разбираюсь. То есть, конечно, «Гелендваген» от «Паджеро» отличу, но здесь, на таком расстоянии, да еще и в предрассветном сумраке, точную марку машины или номера рассмотреть было нереально. Интересно, что, когда я накануне днем входил сюда, никакой машины в этом месте не было. Во внедорожнике бодрствовали некто, в количестве никак не менее двух рыл. Причем одно рыло, сидевшее за рулем, курило. Меня они, разумеется, не заметили, да и не могли заметить, поскольку я вышел практически им за спину. Чего они здесь потеряли, интересно знать? Тогда я этому особого значения не придал, поскольку вокруг было полно вилл современных скоробогатеев – мало ли кого тут могут караулить эти ребятки средней крутости. Кстати, с равной долей вероятности это могли быть и какие-нибудь ментополицаи или люди из иных силовых структур. В общем, не стал я тогда думать на эту тему. Возможно, что зря.

Осознание этого догнало меня через двое суток, когда я уже сидел в Пулково и ждал рейса на родной Краснобельск. Так сказать, последний «бонус» испанской экспедиции – перелет до дома за счет заказчика. При этом чувствовал я себя не лучшим образом. Бодун, он и есть бодун. Хотя я обычно похмельем не страдаю, в данном случае в организме смешалось несколько видов несовместимой алкогольной гадости. Да еще и выпивалось все это хаотично и при минимуме закуски – тоже непередаваемый стиль нынешнего времени. Накануне мы хорошо посидели (а если точнее – «погудели») на прощание у Вовы Кирдяпкина. Оказывается, пока он со своими «лучшими людьми» мотался по Испаниям и нырял в теплые моря, основная часть его «водоглазов» достала со дна Невы у трижды проклятой когда-то Московской Дубровки очередной утопленный нашими при переправе танк, на сей раз – Т-26. К отмечанию этого события я невзначай и присоединился. Собственно, Кирдяпкин пьянку продолжил и далее. Я же для этого физической возможности уже не имел.

Из похмельной нирваны меня вывело настойчивое треньканье мобилы. Ни с того ни с сего звонил Борька Ухов, который предельно мрачным голосом вдруг задал мне предельно странный вопрос – когда я в последний раз видел нашего дорогого Веника?

– Позавчера, очень рано утром. На рассвете. Когда я заглянул в соседний сад. А что случилось? – поинтересовался я.

– Кончай прикалываться. Все очень серьезно. Тут позвонила его внучка. И говорят, что вчера утром ему позвонила какая-то баба и назначила встречу по какому-то, видимо, очень важному для него поводу. Ну, журналисты у него всегда были частые гости, это все в порядке вещей. Короче, вчера Веник вывел из гаража на даче свою белую «Волгу» образца 1992 года и лично поскакал на ней в Питер, поскольку встречаться они должны были там.

– Меня почему-то сильно настораживает этот эпитет – «были»? Объясни толком, что случилось?

– Объясняю. Ему врачи уже давно и настоятельно не советовали самому садиться за руль – все-таки дедушке девятый десяток, и зрение так себе, да и реакция уже не та. Но он иногда все-таки позволял себе вытыриваться. Вот и сейчас выдрючился, на свою голову. Короче, вчера вечером влетел в аварию на Приморском шоссе.

– И что?

– И насмерть. Но все очень похоже на типичный несчастный случай. В него врезалась иномарка. Как позже оказалось, угнанная накануне. А поскольку те, кто ею управлял, с места происшествия успели смыться, ГИБДДшники считают, что, скорее всего, это были какие-то бухие или обдолбанные малолетки. Покататься захотели.

– Блин. И что дальше?

– А ничего. Приметы на двоих из иномарки вроде есть. Ищут. Только у самого покойного в крови нашли изрядный процент алкоголя. Получается, что он где-то не менее чем за сутки до этого крепко поддал. А раз так, то не исключают, что он отчасти и сам виноват…

– Так это он при мне коньяк трескал. Раздухарился на вспоминалово и весьма прилично вмазал под это дело. Черт, знал бы – удержал. А теперь, получается, его смерть отчасти и на моей совести?

– Да не бери ты в голову. Домочадцы Веника, кстати, хоть и скорбят сердечно, сильно его смерти не удивились. Как мне его внучка рассказала, старичок в последнее время был, мягко говоря, со странностями и уже раза три влипал в неприятности, которые могли кончиться фатально для него. В том числе и на машине. Да и поддавал он, как выясняется, чаще, чем следовало бы.

– А баба? – спросил я.

– Какая баба?

– Ну, та, которая звонила.

– A-а, так она потом перезвонила. Сильно удивлялась, отчего они со стариком не встретились. Ну, а когда ей объяснили, в чем дело, – выпала в осадок. Она тут, похоже, совсем не при делах…

Дальше разговор пошел довольно никчемный, поскольку в голове у меня все еще больше смешалось. Я, конечно, рассказал Боре про внедорожник, но особого впечатления это сообщение на него, похоже, не произвело. Еще я посоветовал ему на правах друга семьи изучить и по возможности скопировать архив покойного. Пока потомки что-нибудь с ним не сделали, как это уже было со снятой в Мозамбике кинопленкой. Ну, с этим-то уж, как сказал Боря, точно никаких проблем не будет. Тут я могу не беспокоиться. После этого он пожелал мне доброго пути и отключился.

Пока видавший виды Ту-134 со странным логотипом UEBal (какие-то совершенно фантастические удмуртско-екатеринбурго-бурятские авиалинии) на неоднократно перекрашенном белом борту нес меня до Краснобельска, в моей голове роились всякие мысли. В том числе и нехорошие. Самое главное, я решил, что надо-таки попробовать хоть раз воспользоваться моим порталом в чисто спасательных и благородных целях. Скажем, попробовать перескочить в тот день и позвонить Венику, чтобы он в Питер категорически не ездил. Хороший дед был, жалко. Так хоть какая-то польза будет от моих игр со временем. А то в последнее время я порталом пользовался в основном для мелких манипуляций с валютой и не более того. Правда, не факт, что Веник мне поверит и не поедет. Мало ли из-за чего ему эта баба стрелку забила – вдруг действительно нечто архиважное? Может, даже настолько, что это полностью блокировало его инстинкт самосохранения. Такое ведь тоже очень может быть.

С этими мыслями я задремал в своем кресле, а потом и не заметил, как очень капитально уснул. Сны мне снились яркие, подробные, но какими-то обрывками. Эти сны я начал видеть после того, как несколько раз «попрыгал» через портал туда-сюда по времени. Возможно, так проявляются какие-то долгосрочные последствия временных перемещений. Спросить-то мне в любом случае, не у кого. И к чему мне такое снится – сам не знаю…

Я стою на темно-серой полетной палубе какого-то ненормально здоровенного боевого корабля довольно футуристического вида (уж не тот ли это самый «Мистраль»?) с развевающимся Андреевским флагом на корме. Там же смутно просматриваются золотые буквы с названием корабля: «Анатолий Сердюков». Рядом раскручивают винты, готовясь к взлету, два небольших вертолета буржуазной марки «Линке» с российскими красно-сине-белыми звездами на бортах. К вертолетам бегут на погрузку какие-то вооруженные до зубов спецназовцы. Морды у них вполне расейского облика, а вот форма, снаряга и оружие совершенно незнакомых мне образцов. Такое чувство, что их экзоскелетные полужесткие комбезы прямо на ходу меняли камуфляжную раскраску…

Другой сон. Я вижу себя словно со стороны. Точно я, только с рюкзаком, в обрывках армейского защитного химкомплекта, с АКС-74 наперевес. Я в противогазе и ОЗК поверх зимней одежды бегу по зимнему лесу, с горы вниз к покрытой грязно-серым льдом реке. И хотя места до боли знакомые, «лесом» окружающее можно назвать весьма условно. Лес этот сгорел дотла на корню еще той, роковой осенью. И торчат из метрового снега вокруг меня черные палки, по консистенции похожие на каменный уголь. И снег вокруг серый с коричневым оттенком, пополам с пеплом, а небо – дымное и серое. Вечные сумерки, где уже очень давно не видели солнца. И все это очень активное, по сути, медленно убивающее тебя. Потому и противогаз с ОЗК – чтобы элементарно не дышать этим. Дыхание хрипит и сбивается под резиновым «намордником», ноги проваливаются по колено в эти погребальные снега самой последней зимы. Но бежать надо. Потому что за мной бегут те, кто плохо видит, но хорошо чует и при этом очень хочет кушать. Полуслепые, покрытые коростой от старых ожогов дикари в лохмотьях, размахивающие ржавыми, плохо заточенными железяками и повизгивающие от гастрономических предвкушений. Те, кто встретил «момент ноль» вне укрытий и умудрился выжить.

Большинство их скоро передохнет, но до того момента они – самое опасное зверье этого бредового мира. Конечно, у меня и автомат, и пистолет, и «граната блаженства» для экстренного самоподрыва, только на бегу стрелять не стоит. Патроны нечеловечески дороги, и стрельба очередями в этих условиях не просто расточительство, а роскошь. При том, что голодных догоняющих явно многовато. И тем не менее я ушел и в этот раз. На бегу я все-таки срезаю одиночным одного из «недогарков», а потом, выскочив на лед реки, падаю и, утвердив ствол на импровизированном ледяном бруствере, без суеты кладу еще троих. Остальные намерений продолжать погоню не выказали, исчезнув из виду, и я, пятясь и озираясь, ушел-таки за реку. Впрочем, обед утех дикошариков, видимо, все-таки получился роскошный. Своих-то жмуров они тоже охотно жрут. Они вообще все жрут, эти бывшие человеки…

Новая картинка. Иллюминатор какой-то орбитальной станции, размерами много больше МКС. Я стою, а точнее, парю возле него в невесомости по причине отсутствия гравитации. Внизу виден затянутый сероватыми облаками и циклонами синеватый Тихий океан. Ниже просматриваются два пристыкованных к причальной мачте шлюза станции крупных космических корабля абсолютно неизвестного мне типа. При этом на борту ближнего из кораблей четко виден красный с несколькими золотыми звездочками флаг КНР. Да и технические надписи внутри станции почему-то сплошь на китайском и испанском языках…

Другое сновидение. Красненький холодный закат начала зимы или самого конца осени. Я сижу на башне БМП-3, упираясь ногами в закрытый люк механика-водителя. На коленях лежит РПК. А вокруг, насколько хватает глаз, прихваченное первым морозом перекопанное картофельное поле с остатками желтой ботвы, по которому валяются закоченевшие трупы десантников, так и не успевших отстегнуться от парашютов. Такое впечатление, что их всех перестреляли еще в воздухе, скопом. И отсюда в душе зреет ненависть к неведомым стратегам, пославшим этих вояк на убой. На некоторых убитых видны голубые беретки. Среди покойников деловито расхаживают мужички полувоенного вида в разнотипном камуфляже, собирают оружие, боеприпасы, снарягу и грузят все это в стоящий неподалеку зеленый «ЗиЛ-131». Некоторые прихватывают с собой и купола парашютов. И чей-то простуженный голос настойчиво гундит у меня над ухом на тему того, что «ребят сгубили ни за понюх табаку»…

Далее. В размытом зеленоватом свете ночной оптики маячат скелеты каких-то небоскребов. Где-то внизу слышится лязг гусениц, а какой-то энергичный голос у меня в шлеме не рекомендует нам выходить из машины наружу, поскольку часть наших внешних датчиков-анализаторов неисправны, а по Пятой авеню нам сейчас все равно не проехать. Надо или вызывать БРЭМ, или двигать по обходной…

Две фигурки, одна из которых я, болтаются на стропах под белыми шелковыми куполами. Внизу маячат безжизненные серо-желтые алжирские пески, а синее небо вокруг насквозь пронизано плотным потоком свинца и смерти. Пули со свистом буравят воздух, иногда делая дырки в парашютных куполах. Потому что вокруг двух парашютистов ходит кругами какой-то маленький тупоносый биплан, похожий то ли на «Гладиатор», то ли на «Спад» из времен Первой мировой, с какими-то трехцветными кокардами, нос и передние кромки его нижних плоскостей пульсируют рваными бледно-оранжевыми вспышками. Его пилот лупит из всех стволов и позорно мажет по мне. Ему явно очень хочется за кого-то отомстить, и до земли просто нечеловечески далеко. Но при этом я понимаю, что мой напарник, скорее всего, уже убит, поскольку висит на стропах, как мешок, абсолютно без признаков жизни…

Новый сон. Какой-то жалкий, полудохлый бункер. Энергии давно нет, вентиляция не тянет. Все давно заражено и промерзло. И тем не менее вокруг полно людей. Я о них запинаюсь в почти полной темноте. Лежат вповалку, бродят от стены к стене, ползают. Кругом кашель, хриплые выдохи, стоны. Мужики, бабы, детишки, старики. Доходяги. Кандидаты на тот свет, поскольку бункер этот, считайте, уже спекся. И ничего-то у них нет. Ни жратвы, ни даже дров и огоньку, чтобы костер разжечь. Только в одном отсеке развели костерок. Хиленький, который толком и не греет, и не светит. А что мне здесь? A-а, искал я кого-то, но не нашел. И потому ухожу, четко осознавая, что все вокруг умрут не сегодня, так завтра. А они, похоже, и сами это понимают и уже ничего не просят. Я с оружием и твердо стою на ногах, а значит, просто пришибу любого в ответ на любые просьбы и вопросы. Это вначале кидались со всех сторон. Солдат, хоть что-нибудь, ради бога! Сколько раз я это слышал… Только зима продлилась два года, а запасы в бункерах были не бесконечные…

Картинка меняется рывком. Теперь это весна, почти что лето. И очень похоже, тот же самый бункер. Точнее, то, что от него осталось. Воды по колено, нижние ярусы затоплены совсем. И кругом скелеты разного размера в лохмотьях сгнившего тряпья, вроде бы даже в тех же самых позах. Тухловатая вода чавкает под сапогами. Наверх ведет ржавая металлическая лестница, и в ее проеме видно голубое небо и солнце. Даже пение каких-то птиц слышно. А еще мне сверху орет напарник. Непечатно, на тему – фигли я сюда полез? Все равно тут еще с зимы все покойники. И я лезу наверх, понимая, что, по капризу судьбы и природы, жизнь все-таки продолжается, но уже далеко не для всех…

Предыдущее видение сменяется ядерным взрывом, который мгновенно окрашивает африканскую саванну в багровые тона. Я падаю в какую-то яму, ощущая, как по верху, шелестя и пульсируя горячим воздухом, проходит ударная волна. Раскаленный песок сыплется мне на спину, шурша по бронежилету.

– Попали, – ору я в микрофон своего шлема. – Операция по принуждению к миру успешно завершена! Можно вызывать парламентеров! Когда радиация спадет!..

Господи, ну почему мне не снятся зеленые тропические острова, восходы с закатами на полнеба, песчаные пляжи, красивые девки в неглиже, теплые моря и ласковый прибой в Каннах или Ницце? Почему вместо этих земных радостей мои сны дышат кислой пороховой вонью, лязгом гусеничных траков и визгом пулевых рикошетов? С чего мне снится всякая кровь, война, стрельба и беготня, как какому-нибудь стебанутому геймеру? Было это со мной или еще будет? Или это вообще не мои воспоминания? Эх, несчастный я человек…

Домой я добрался поздно ночью совершенно разбитым. Сразу же завалился спать и опять увидел странный сон, примерно на ту же тему, но еще смешнее. Будто еду я в машине, а вокруг стоит разодетый народ и мне почему-то приветственно машет. Потом смотрю, а народ-то какой-то ненашенского вида, и машина открытая. А рядом со мной на сиденьях – смутно знакомая симпатичная брюнетка в розовом костюмчике и темно-синей блузке и какой-то мордастый тип в дорогом костюме. Тут я начал лихорадочно озираться по сторонам, высматривая окно книжного склада, и проснулся. Но не от ужаса или пули Ли Харви Освальда, а от настойчивого стука в дверь.

За дверью стояла большая сумка, и более никого не было. Какая-то, надо сказать, смутно знакомая сумка, но почему-то я точно знал, что у меня такой никогда не было. Мама, которую стук тоже разбудил, поинтересовалась – а что это за хрень творится в воскресенье с утра пораньше? Пришлось врать, что вчера по дороге домой из аэропорта оставил эту предназначенную Димке сумку у Саньки. Димка – это один мой приятель, у которого давно перегорели предохранители в голове на почве военно-исторической реконструкции. Маме он, как и многие другие знакомые мне шизики, был известен, но поверила она мне или нет – не знаю. Я ведь врал, не задумываясь, а в сумке, наверное, могла быть и бомба. К счастью, это была не бомба. Точнее, там нашлось нечто помощнее бомбы. Практически штука посильней, чем «Фауст» Гете. В итоге в сумке обнаружился какой-то жесткий диск, очень много листков с печатным текстом и неприлично подробная записка – от меня мне. Из 2033 года. Я такими вещами никогда не баловался. И вовсе не потому, что боялся «нарушить пространственно-временной континуум». Просто в моей жизни не было каких-то одномоментно-судьбоносных событий, которые позднее потребовали бы какой-либо радикальной коррекции. Иными словами, я ничего в своей жизни менять как-то не собирался. Поэтому каких-либо контактов через портал с самим собой я всегда категорически избегал. До сего дня. А раз я эту традицию нарушил – значит в будущем настал-таки какой-то первостатейный форс-мажор. Почитал я написаную знакомым почерком писулю и понял, что случился не просто форс-мажор, а полный звиздец. Откровенно говоря, от прочитаного волосы на голове зашевелились. Хоть вой, хоть сразу вешайся.

Нет, относительно нашей страны я давно не имею никаких иллюзий и хорошо о ней и особенно о ее руководителях не думаю. Что нас рано или поздно додавят, как когда-то додавили Югославию, я тоже никогда не сомневался. Это вообще даже сейчас очень легко просчитать. Особенно когда вокруг говорят одно, делают другое, а в итоге получается третье. Что нас через прием во всякие эфемерные экономические и политические структуры так или иначе втянут в чуждые нам разборки с большим кровопролитием, я тоже никогда не сомневался. Как и в то, что за этим последует неизбежная потеря суверенитета, распад и новые границы. Это все мы уже видели в той же Югославии. И ведь действительно, те, кто все это заварил, сдав всех и вся, сольются за бугор и будут там очень хорошо жить. А те, кто больше всех драл глотки, требуя «демократии» и «власти народу», по большей части будут этим же народом безжалостно истреблены (ну, неправильный нашим либерастам народ достался, чего уж там). Или, что еще хуже, останутся без привычной работы и финансирования и сдохнут под забором. Поскольку любой оккупационной администрации нужны не псевдодемократические мудаки и болтуны-горлопаны, а исключительно верные цепные псы, готовые, если что, для укрепления «нового порядка» стрелять и вешать тех, кого хозяева прикажут… Хоть родного папу с мамой. И такие люди будут очень востребованы в момент, когда углеводороды потекут прямо в Европу и Китай, минуя Москву. А чиновный аппарат и банкиры поймут, что новым хозяевам они больше не нужны (у них своих дармоедов хватает), а значит, разом окажутся не у дел и все те, кто их обслуживал, от сферы услуг до шоу-бизнеса. Вот тогда в бывшей нашей столице и ее окрестностях станет очень некомфортно жить по причине отсутствия средств и пропитания. И выхода оттуда не будет, ибо паспорта несуществующей страны в Европе и Америке будут более недействительны. А пришедшие к власти на этой волне энергичные мерзавцы (нынешние демократы умерли бы от удивления, узнай они сейчас, кто это будет) все вопросы с лишними едоками будут решать очень некрасиво, но крайне эффективно. Заменяя канавой подходящей глубины и парой автоматов уголовный кодекс, суд, присяжных, прокурора и адвоката…

Да, я и сейчас понимаю, что наши несчастные армейские продержатся против любого противника или 17, или максимум 40–50 минут, не больше. Но все оказалось еще хуже. Когда нас окончательно аннексировали (в записке мой двойник из 2033-го сей процесс культурно именовал «Аншлюс»), армейские превзошли сами себя. Ибо по приказу сбежавшей власти стреляли друг в друга. Выполнившие приказ уже летевшего на частном самолете в Лозанну «верховного» о капитуляции – в невыполнивших. Этого от них вряд ли ожидали даже самые закоренелые пессимисты вроде меня. Ну, да и хрен бы с ними со всеми. Все это, по-моему, было неизбежно. Про себя тогдашнего я, как оказалось, тоже все очень верно понимал. И что поначалу, как и многие, сделаю вид, что люблю оккупантов до гроба, делом докажу лояльность и буду плодотворно работать на их благо и всем улыбаться. А все свободное время буду посвящать исключительно убиванию тех самых оккупантов и их приспешников (в том числе и своих же коллег) самыми жестокими, нецивилизованными и даже запрещенными Гаагской конвенцией способами. Спросите – зачем? А потому что так неправильно, и все тут. С любыми оккупантами на твоей земле надо бороться, особенно если больше некому. Ну, не должно их быть – ни здесь, ни вообще, в природе. И в общем, логично, что нам очень скоро придется продолжать дело талибских «черных тюрбанов» и прочих подобных им «героев нашего времени».

Ладно, недорого наша страна стоила и стоит. Сгинет – не особо жалко. Тем более что люди так или иначе останутся. А как будет называться то место, где они живут, – уже не суть важно. Это я еще готов стерпеть и перенести. Но вот возврат тех, с кем мой дед когда-то воевал, по моим понятиям, не лез ни в какие ворота. Причем мой дед по черным крестам бронебойными лупил. Он с ними сражался очень конкретно, большую часть войны – в истребительно-противотанковой артиллерии, семь железок и четыре ранения. Мы же в давней войне с теми гадами столько народу положили, хотя это никто в мире и не оценил. И вдруг они придут как победители?! Так сказать, явление почтеннейшей публике лошади в кожаном кардигане. Нет, западная цивилизация пусть валится в тартарары, мне их, откровенно говоря, совсем не жалко. Заслужили. Но ведь оно же неправильно – возвращение этих нелюдей! Даже еще более неправильно, чем то, что скоро сотворят с нашей страной. С теми, кто делал из людей абажуры, надо воевать по любому. А это значит – человечество надо все-таки спасать. Не президентов США, германских канцлеров, английских королей, банкиров с Уолл-стрит и прочую сволочь из высших эшелонов. Им и так найдется где спрятаться, они и при ядерной войне выживут. Простых людей надо спасать. Тех, которые сами по себе ни в чем не виноваты и которых большинство. Н-да, правильно классики когда-то писали о том, что в каждом из нас коммунар борется с подонком… И вот это уже будет стоящая война. Может, и не моя, но та, которую действительно стоит выиграть. Даром, что ли, я этим порталом завладел? Поигрался и будет. Зато теперь наконец-то появилась действительно важная и, я бы даже сказал, великая цель.

Потом я почитал распечатки из сумки. Блин, как же быстро вернулась тема, поднятая в разговоре на киневской даче! Старик не поверил бы, если бы узнал все, что знаю я. Поскольку ему пришлось бы признать мою правоту. А я теперь знал об этих нацистах почти все. И что у них две базы на Луне. Одна, главная, в море Изобилия. А вторая – малая, в кратере Вальтер. И ведь что характерно, плато Фра-Мауро, куда янки в свое время свои «Аполлоны» сажали, – совсем рядом. Может быть, их тогда действительно качественно пуганули эти детишки и внучки фюрера из «фиртен райха»? Теперь я знал, как управлять их аппаратами, прослушивать их каналы связи, как можно их уничтожать и много других интересных вещей.

Кстати, в мелочах я тоже в основном оказался прав. Как следовало из исторической справки, имеющейся в полученном мной тексте, в 1940-е недобитые фашики обладали только самыми простейшими кораблями. Исключительно для ближних орбитальных перемещений. У них тогда функционировала только малая база в кратере Вальтера, а на ней могли одновременно находиться меньше двух сотен человек. А началось все это с того, что в 1945-м, после трех неудач, два гитлеровских космолетчика, Мельд и Цеттель, сумели-таки сесть возле этой базы и запустить ее систему жизнеобеспечения. Потом прилетела еще пара экипажей. Сообща они расконсервировали технику, разобрались в ее управлении и т. д. А уже в 1960-е они добрались и до огромной (судя по всему, это действительно был целый город) базы в море Изобилия, где имелась техника посерьезнее. Чуть ли не сотни кораблей. А может, и какой-то автоматический завод по их производству – текст исторической справки был без особых подробностей. Ну, и «я из 2033-го» совершенно правильно определил возможную «точку приложения сил». Не знал бедный Веник, какую услугу он перед смертью оказал человечеству. Сам, наверное, не ожидал. Выходило так, что все это (прежде всего – техническое руководство из сумки) должно было попасть, скажем, в 1946–1947 годы. И попасть так, чтобы материалы дошли до кого надо. Клин, как известно, вышибают клином. Вот пусть с гитлеровскими недобитками и разберутся еще при жизни нашего усатого генералиссимуса его конкретные ребята. Запас времени должен быть такой, чтобы они сумели среагировать, серьезно подготовиться и добыть-таки тот аппарат со льдины, в 1949-м. Если они это сделают – в этой поганой реальности точно что-то изменится. Если же нет – значит все зря, и не стоило мне эту бодягу вообще затевать. Конечно, плакать и жалеть я в случае неудачи тоже не буду. На миру, как известно, и смерть красна. А если меня в 2033-м зачистят за компанию со всем остальным человечеством – это совсем не повод грустить. Но все-таки не попробовав что-то изменить, то есть без борьбы, я не сдамся никогда.

А потом были лихорадочные две недели работы. Так сказать, «за вашу и нашу» – за выживание человечества. Пришлось с помощью знающих людей адаптировать найденный диск, много переводить, распечатывать, даже делать зарисовки и прочее. Короче, сделать полученные материалы такими, чтобы их поняли люди из 1940-х. Ну и при этом еще и чрезвычайно интенсивно «прыгать» через портал. Иначе – никак. Честно скажу – никогда в жизни так не вкалывал…

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ НОВЫХ РИМЛЯН

Нечто вроде необходимого дополнения-3

Отрывок из протокола одного допроса

Документ 127-15556-8 от 19 октября 1945 года. Гриф «Совершенно секретно». Место записи – закрытая дача в районе Абрамцево (объект № 440)

– Майор, переведите ему еще раз – он верно понял мой вопрос?

– Так точно, товарищ полковник, он понял!

– Хорошо. Так что вы можете сообщить по сути вопроса, то есть по поводу странных дисковидных летательных аппаратов и антарктических экспедиций, организованных по вашему непосредственному приказу?

– Ответ на этот вопрос займет довольно много времени.

– А мы с вами никуда не торопимся. Слушаю вас внимательнейшим образом.

– Для ответа на ваш вопрос надо вспомнить о личности Рудольфа Доллингера.

– А кто это?

– Не знаете? То-то. А при других обстоятельствах и не узнали бы никогда. Но извольте, я расскажу вам о нем. Рудольф Доллингер – мой друг. В начале Первой мировой войны мы вместе служили в 16-м Баварском пехотном полку. Потом он добровольно отправился служить в авиацию, где летал на цеппелинах и бомбардировщиках, и закончил войну в чине лейтенанта.

– Откуда он был родом и чем занимался?

– Родом из Мюнхена, мой одногодок. Из старинного, но обедневшего дворянского рода. Его отец был ученым и занимался древними языками и культурами, особенно его интересовали древние цивилизации Междуречья и Тибета. Рудольф тоже проявлял к этому живой интерес с самого детства. Хотя до Первой мировой войны он учился на инженера. Но полностью не закончил курс обучения и пошел добровольцем на фронт…

– Чем он занимался потом, уже после войны?

– Он вернулся в университет и продолжил учебу. При этом он, можно сказать, стоял вместе с нами у истоков создания партии. Только по какой-то странной иронии судьбы он официально не вступил в нее до известных событий 1923 года.

– Почему?

– У него всегда была масса каких-то важных дел. Поэтому он предпочитал отмахиваться от моих предложений. Говорил, что еще успеет. Да я и не настаивал. Тем более что он и так был чрезвычайно полезен всем нам. Можно сказать, что он тогда сделал для становления движения больше, чем все другие мои заместители и близкие соратники. В конце января 1923 года он был одним из организаторов и активным участником 1-го съезда НСДАП в Мюнхене. А 8–9 ноября того же 1923 года участвовал в неудачной попытке государственного переворота…

– «Пивной путч»?

– Это вы его теперь так называете. Хотя сейчас это уже неважно. Рудольф был ранен, а сам этот факт позволял потом причислить его к числу мучеников и ветеранов движения. Но его судьба сложилась не совсем так, как у большинства из нас. Благодаря деньгам и, главным образом, связям своей семьи он смог избежать ареста и эмигрировать за рубеж, где успешно завершил обучение и получил диплом инженера. Сначала он уехал в Панаму, а потом в Соединенные Штаты, где и закончил образование.

Добавлю, что он никогда не терял связей со старыми партийными товарищами, ссужал деньгами, помогал семьям. Мне он помог в опубликовании первого тома «Майн Кампф». Рудольфу это было несложно, поскольку он в конце 1920-х сумел резко разбогатеть. Говорят, что сначала, во времена «сухого закона», он помимо прочего торговал спиртным. Позже он, будучи действительно очень талантливым инженером, участвовал в различных высокотехнологичных проектах. Работал в американской авиапромышленности, близко сошелся с Говардом Хьюзом и Чарльзом Линдбергом. Параллельно он продолжал умножать свои капиталы. Так, во время Чакской войны между Боливией и Парагваем в 1932–1934 годах он сильно разбогател на торговле оружием обеим воюющим сторонам. В условиях эмбарго на поставки вооружений организованные им фирмы выступали посредниками при покупке боевой техники. При этом он продавал одной стороне танки, а другой – противотанковые гранаты. Одним самолеты, другим – зенитки. Одновременно он выступал меценатом для ученых (главным образом учеников и соратников его покойного отца), работавших в интересующей его области – древние культуры, языки, артефакты. Позже некоторые из них стали работать в «Аненербе».

– И что было дальше?

– В 1933-м Рудольф осел в Парагвае, хотя паспорт у него по-прежнему был панамский. В 1934-м он приехал в Рейх и был принят как герой. Но по его просьбе, без малейшей огласки. Я вновь предложил ему вступить в партию и войти в партийное руководство. Но после долгой беседы со мной он сумел убедить меня в том, что его полезность в нынешнем качестве будет куда более высокой. И для партии, и для Рейха. Он стал фактически моим специальным неофициальным посланником по техническим вопросам на Западе. Он помогал нам в покупке или (если не было иного способа) похищении последних образцов западной техники и технологий, выполнял мои личные и деликатные поручения, проводил тайные переговоры. И в конечном итоге именно он сообщил нам некоторые детали насчет Антарктиды.

– Что именно?

– Его ученые частично расшифровали какие-то древние документы, кажется, на языке шумеров. Там, если мне не изменяет память, говорилось о том, что в нынешней Антарктиде, с примерным указанием места, в доисторические времена спрятано нечто, позволяющее властвовать над пространством, а возможно, и временем.

– И вы сразу ухватились за это?

– Ваша ирония неуместна. Раз уж вы сейчас со мной об этом разговариваете, эта тема, видимо, интересует и ваших высших руководителей. Конечно, мы заинтересовались. Тем более что частично этот проект финансировал лично Рудольф. Привлекли к работе «Аненербе». В 1936-м в Антарктиду отправились наши первые экспедиции. А в конце 1938-го в Рейх были доставлены два весьма странных аппарата…

– Вот с этого места, пожалуйста, подробнее. Вы лично видели эти аппараты?

– Да. В 1940-м, если мне не изменяет память, в сентябре, во время поездки по Восточной Пруссии я лично осмотрел один из аппаратов.

– И как впечатление?

– Как художник могу сказать, что чисто эстетически это было совершенство. Никаких лишних линий, форма и пропорции просто радовали глаз. Возраст этой находки точному научному анализу не поддавался, но, как можно было понять, те, кто этот аппарат построил, были анатомически подобны нам, людям. Внутри аппарата должны были находиться три пилота. Там же были найдены три странных шлема из сверхпрочного прозрачного материала, по форме похожие на большие человеческие черепа, полые внутри и без нижней челюсти. Ученые из «Аненербе» считали, что управление аппаратом осуществлялось силой мысли, через посредство этих шлемов.

– Так называемые «Хрустальные черепа»?

– Да, их называли так. Специалисты «Аненербе» для сохранения секретности и введения противника в заблуждение позже изготовили несколько десятков поддельных «черепов» и организовали утечку соответствующей информации. Похоже, кое-кого им удалось запутать.

– А второй аппарат?

– Он был в полуразобранном виде, и в конечном итоге для исследований годился только один аппарат. Если верить утверждениям исследователей, это действительно был не просто летательный аппарат, а штука, якобы способная проходить еще и через время. Но реально все оказалось куда хуже и сложнее. Дальнейшие исследования показали, что это, так сказать, кабина экипажа с частью управляющего оборудования. Вроде аппаратуры наведения в ракете Фау-2. И эту самую кабину надо было присоединять к летательному аппарату с мощным двигателем. Поскольку, по их предположениям, для прохождения через время требовалось разогнать аппарат в атмосфере до скорости, в несколько раз превышающей скорость звука. А такого аппарата с таким двигателем у нас не было. Точно так же оказалось, что для того, чтобы шлемы как бы «ожили», их надо подключить к источнику энергии. Компактному, но одновременно очень мощному. А такого у нас не было. Соответственно, мы попробовали по мере сил разрабатывать и то, и другое. Но ни работы с новыми видами энергии и «тяжелой водой», ни всевозможные проекты сверхскоростных летательных аппаратов успеха не имели. Шла война, и нам уже элементарно не хватало ни времени, ни средств. К тому же в самом конце войны я вдруг узнал, что как минимум о части наших работ вокруг этого аппарата хорошо известно вашему военному руководству. Признаюсь, это был большой и неприятный сюрприз для всех нас.

– А как работы по аппарату были связаны с тайным ракетным полигоном?

– Самым прямым образом. Уже в 1942 году стало ясно, что с имеющимися у нас техническими средствами здесь практически ничего нельзя сделать. Поэтому чуть раньше Рудольф предложил еще идею. Точнее, две идеи. В частично расшифрованных древних текстах говорилось, что у тех, кто построил этот аппарат, было нечто вроде «промежуточного аэродрома» на Луне. Место было точно указано в текстах. А кроме того, в тех же документах определялись две земные географические точки, чья символика на древних картах совпадала с символами на шлемах – тех самых «хрустальных черепах». Ученые из «Аненербе» предположили, что там расположены какие-то средства, позволяющие связаться с хозяевами аппарата, возможно, через посредство этих самых шлемов. Значит, у нас тогда было два пути – добраться до Луны какими-то доступными нам средствами и одновременно достичь этих двух «точек на карте». Располагались они, кстати говоря, в Судане и Тибете. Потом определили, что там находились какие-то очень древние, заброшенные храмы.

– И что же было дальше?

– Рудольф взялся за осуществление ракетной программы, альтернативной работам фон Брауна. Осуществлял ее некто Эрих Грюбе. Молодой инженер, которого нашел Рудольф. Я видел его всего один раз, и, по-моему, этот юноша знал слишком много для своих лет и должности. Говорят, что многие считали этого Грюбе чокнутым. Программа была сверхсекретной, о ней ничего не знали ни фон Браун, ни мои заместители по партии. Правда, Гиммлеру о чем-то таком донесли, и он поспешил зачислить Брауна с большинством его коллег в СС. Видимо, он сделал это из конкурентных соображений, поскольку программой Грюбе занималось «Аненербе», а финансировалась она частично Рудольфом, то есть официально иностранным частным лицом. О всех деталях этой программы я осведомлен плохо, было много других неотложных, государственных дел. Даже точное месторасположение их полигона мне неизвестно. Они работали в пожарном темпе, но тоже мало что успели. Знаю только, что до конца войны людям Рудольфа удалось успешно запустить две или три ракеты, на борту одной из которых находился сам Грюбе. Но о том, достигли ли они Луны, неизвестно до сих пор. Документации по этой программе было мало, и вся она, видимо, была уничтожена. Так же, впрочем, как свидетели и сам полигон. Умение заметать следы всегда было одной из сильных сторон Рудольфа.

– А «хрустальные черепа»?

– Как я уже сказал выше, «черепов» было три. Экспедицию в Тибет должен был проводить японский профессор Катцухида Такуми, давно и плодотворно сотрудничавший с «Аненербе». Соответственно, в конце 1943 года один из «черепов» самолетом тайно доставили в Мукден. Летом следующего года экспедиция должна была состояться, но нам о ее результатах так ничего и не известно. Возможно, она вообще не состоялась. Соответственно, «череп» сейчас может находиться в Японии или ее бывших владениях на континенте – Манчжурии, Бирме, Корее. Вторая экспедиция в течение 1943 года провела разведку в Судане, и летом 1944 года я отправился туда. Но случилось так, что местные жители сдали экспедицию «Аненербе» в полном составе англичанам. Говорили, что за деньги. Соответственно, надо было все начинать сначала. В декабре 1944-го в Судан опять отправились разведчики, но чем там все закончилось, мне тоже неизвестно. По моим сведениям, основная группа ученых из «Аненербе», направлявшаяся в Судан, застряла где-то между Сараево и Венецией. В конце марта мне докладывали о том, что они вместе с «черепом» находятся на нелегальном положении между Белградом и Триестом и не могут никуда оттуда уехать или улететь. Из-за непрекращающихся авианалетов и постоянных изменений линии фронта. Что с ними стало потом – мне неизвестно.

– А третий «хрустальный череп»?

– Третий череп, насколько я знаю, оставался в Берлине до самого конца. Где он теперь, я затрудняюсь себе даже представить. Что же касается аппарата, то его, согласно рапорту, уничтожили. Взорвали или затопили вместе с подземным комплексом, где его исследовали. Это все, что я могу вам рассказать по этому поводу.

– Неужели? Такие усилия, чудовищные расходы – и ради чего? Ведь ваши ученые фактически ничего не добились.

– Неужели ваши руководители, полковник, не хотели бы властвовать над временем? Иметь возможность все изменить или вообще переиграть? Это же оружие, какого еще не бывало в мировой истории! А мы по крайней мере попробовали это сделать. Хотя я признаю, что история не отпустила нам для осуществления этого грандиозного замысла ни достаточного времени, ни настоящих средств. Возможно, это получится у кого-нибудь в будущем…

– Хорошо. А где сейчас Рудольф Доллингер?

– А вот об этом вам лучше спросить у него самого. В последний раз он приезжал в Рейх в ноябре 1944-го. С тех пор я его больше не видел. Подозреваю, что сейчас он где-то в Западном полушарии. Он частное лицо, официально никак не связан ни с Рейхом, ни с партией. И у него высокие покровители в среде тамошних «сильных мира сего». Подозреваю, что у него много мест жительства и паспортов. А кроме того, он мог спокойно изменить и внешность. Так что поймайте его и расспросите обо всем. С вашими возможностями это, по-моему, не трудно.

– Поймаем, не сомневайтесь. А теперь следующий вопрос. Скажите – за каким чертом ваш заместитель Рудольф Гесс полетел в Англию 10 мая 1941 года?

Глава 8

МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Вот сейчас я брошу сигарету,

Люк задраю, в перископ взгляну

Через окуляры на полсвета

И пойду заканчивать войну

Сергей Орлов. «Мой лейтенант»

За нашу и вашу победу. 20 мая 1946 года. Окраина Краснобельска. Берег р. Белой

– Так кто должен прибыть? – спросил милицейский капитан Халиков у двух стоявших рядом с ним товарищей. Был теплый, но нежаркий день. В окрестных кустах томились засевшие еще с утра солдатики из местного гарнизона и милиционеры. И тех, и других было в общей сложности десятка три.

– Сам не знаю, – сказал руководивший операцией «товарищ из центра» по фамилии Лепилкин. Был он в черной кепке, начищенных хромовых сапогах и кожаном реглане без знаков различия, но все местные именовали его исключительно «товарищ старший майор госбезопасности».

– Сказали перехватить персону с важными документами, вот мы его и ждем.

При этих словах стоявший тут же старший лейтенант Малкин из областного МГБ сделал страдальческое лицо и расстегнул воротник тесного кителя. Он тут тоже бегал как савраска с самого утра.

– Халиков, – спросил вдруг Лепилкин ни с того ни с сего. – А как тебя по имени-отчеству?

– Дубарис Мударисович, – ответил Халиков. На его тощем азиатском лице при этом не промелькнуло ни тени эмоций.

Было слышно, как Малкин за его спиной непроизвольно, но отчетливо хрюкнул.

– У вас чего, – спросил Лепилкин наконец, явно не сразу переварив услышанное, – хроническая семейная нелюбовь к детям и внукам по мужской линии?

Халиков только молча пожал плечами. Он и сам не знал, с чего у него вдруг именно такие имя и отчество.

– Ладно, Дуб… То есть, тьфу, капитан, – продолжил Лепилкин. – Люди твои на месте?

– Так точно. С утра еще сидят, а кое-кто и с ночи. Ни поесть, ни по нужде сходить. Товарищ старший майор, вы хоть объясните, кого мы тут ловим?

– Точной ориентировки у нас нет. Сегодня в 17.00 местного должен появиться некто. По предварительным данным – мужчина в штатском. Возможно, он будет с портфелем, папкой или сумкой. Возможно, придет не один. Вооружен будет или нет – мы тоже точно не знаем. Он должен передать мне секретные документы особой важности. Я должен эти документы забрать. После чего наша задача – захватить этого кадра. И по возможности – живым.

Халикову и Малкину от этих слов почему-то стало невыразимо скучно – за прошедшую неделю им про это повторяли уже раз сто. Разные начальники и в разных кабинетах.

– Шпион? – спросил Халиков с некоторой надеждой.

– А хрен его знает, капитан, – пожал плечами Лепилкин. После чего снова вперил орлиный взгляд в торчавший среди свежей майской травы железный прут, измазанный белой и синей краской. Это было то самое место встречи, назначенное неизвестным.

Вообще в последний месяц вокруг сонно-провинциального, послевоенного Краснобельска поднялся невероятный шухер. Просто чудовищный. Сначала последовала целая цепь каких-то непонятных облав, обысков и арестов случайных лиц, в основном из числа командировочных А две недели назад в город приехала целая следственная бригада МГБ из самой столицы. Местные милиционеры и эмгэбэшники шептались между собой о том, что дело тут в разглашении каких-то страшных государственных тайн. По слухам, московские ловили какого-то особо опасного преступника, который для связи пользовался услугами краснобельского почтамта, но до сих пор так и не был пойман. И вот сегодня его наконец должны были взять, что называется, «тепленьким». Халиков еще раз оглядел окрестности. Он совсем идиот, что ли, этот «особо опасный»? Тут же абсолютно голое место! Берег реки, картофельные поля, травка, кусты, небольшие болотца, грунтовая дорога. Километрах в трех-четырех начинались городские окраины – бараки, сараи, заводские здания. Сюда же невозможно было ни подойти, ни уйти отсюда незамеченным! Что за глупость со стороны преступника – воткнуть в землю железяку и встречаться возле нее с вооруженными оперативниками? Да еще зная наперед, что уйти тебе не дадут? Может быть, он прямо из-под земли вылезет? Или тут какой-то подвох? Халиков работал в органах еще с довоенных времен и по долгу службы навидался всякого, но участвовать в столь непонятном мероприятии ему приходилось в первый раз. От тягостных раздумий его оторвал шум мотора. По дороге пылил разболтанный милицейский мотоцикл М-72 с коляской. Водила резко осадил своего «железного коня» возле потертой, давно потерявшей родной черно-глянцевый цвет «Эмки», на которой приехали столичные сыскари и «сопровождающие их лица». Из коляски, с трудом разогнувшись, выбрался пассажир – еще один местный «чекист» в штатском.

– Ну, чего у вас там нового? – спросил у него Лепилкин с прежним, хмурым выражением на лице.

– Ничего нового, трищ старший майор! Ни на вокзалах, ни в городе никого подозрительного. Проверили несколько человек, двоих задержали, но все это явно не то.

– Хорошо, возвращайтесь. При любых изменениях обстановки докладывать мне немедленно!

– Так точно!

Переодетый оперативник попой вперед упал обратно в коляску, и мотоцикл, трясясь и воняя бензиновой гарью, утарахтел обратно, в сторону города.

– Двадцать минут осталось, – сказал Лепилкин, глядя на часы, ни к кому особо не обращаясь. – И нигде ничего. Он что, с неба свалится, как святой дух?

Малкин и Халиков молча пожали плечами. Им-то откуда было про это знать? Последние минуты тянулись, как обычно, чрезвычайно медленно. Когда до срока осталось десять минут, Лепилкин приказал всем проверить оружие. По кустам защелкали затворы ППШ и мосинских карабинов. Опера потянули из кобур и карманов табельное оружие. Даже Халиков расстегнул кобуру своего потертого нагана с вытяжным ремешком, из которого всерьез еще не стрелял ни разу в жизни. За пять минут до назначенного времени московский опер лейтенант Алешкин вылез из «Эмки» и достал из чехла кинокамеру. У еще двух милиционеров, сидевших в кустах, были фотоаппараты. Вроде бы к встрече все было готово, но к назначенному месту никто почему-то не шел. Собравшиеся уже начали нервничать. И, как и следовало ожидать, проморгали момент появления своего «фигуранта».

Он словно сгустился из воздуха. Только что его не было, и вдруг – оп! Стоит у самого железного прута и улыбается. Немая сцена продолжалась с минуту. Только после этого наконец затрещала кинокамера и защелкали затворы фотиков в кустах. Лепилкин, держа правую руку в боковом кармане реглана, не спеша двинулся навстречу неизвестному. «Фигурант» оказался молодым мужиком вполне славянского облика, в серой куртке и темно-синих брюках. На ногах – что-то вроде кедов. В руках толстенный пакет из плотной коричневой бумаги, к которому сверху чем-то похожим на прозрачную изоленту был приклеен белый конверт. Тоже довольно толстый. И ни оружия, ни иной поклажи при нем не было.

– Вы из Москвы? – спросил неизвестный, когда Лепилкин подошел к нему вплотную.

– Старший майор госбезопасности Лепилкин, – представился майор. – Я уполномочен принять у вас известные вам документы.

– Ну, раз уполномочены – нате.

И неизвестный протянул Лепилкину пакет с приклеенным конвертом. Тот принял ношу левой рукой, но чуть не уронил. Пакет был тяжелым, как «Война и Мир» Льва Толстого.

– Возьмите и передайте сами знаете кому, – сказал неизвестный, все так же улыбаясь.

– Хорошо, – ответил Лепилкин и, усмехнувшись, спросил: – Только как вы, милейший, отсюда уйдете, а?

В этот самый момент старший майор выдернул из кармана правую руку с взведенным ТТ.

– А элементарно уйду, точно так же, как и пришел, – неизвестный словно и не отреагировал на наведенное дуло.

– Руки вверх! – заорал Лепилкин, явно теряя самообладание. – Взять его!

По этой команде из кустов с шумом и хрустом ломанулись солдаты и милиционеры. Стволы наперевес, морды лиц изготовлены к ближнему бою. Даже милицейский проводник-собаковод Янборисов со своим Рексом на поводке полез из зарослей.

– Как же вас много, ребята, – сказал неизвестный донельзя скучным голосом. – Вашу бы энергию, да на мирные цели. Страна непуганых идиотов, профессиональных понятых и патриотов…

– Заткнись! – снова заорал Лепилкин, направляя ствол ТТ прямо в лоб неизвестному. – Руки вверх!

– А вот хрен тебе!

Вслед за этой репликой неизвестный произнес какую-то короткую, совершенно непонятную фразу и через секунду исчез. Столь же стремительно, как и появился. Никто, включая Лепилкина, не успел даже и глазом моргнуть, не то что, к примеру, выстрелить. Откровенно прибалдевшие солдаты и милиционеры разом остановились, опустив оружие.

Один молодой солдатик откровенно перекрестился. Удивленный служебно-разыскной Рекс у ног Янбарисова недоуменно тявкнул.

В повисшей тишине Лепилкин произнес витиеватую, длинную фразу, местами состоявшую из междометий и включавшую некоторый экскурс в отдельные особенности человеческой анатомии. Это его стихийное выступление завершалось адресованным ко всем собравшимся вокруг бойцам и командирам шикарным предложением – заняться любовью с крупным и некрупным, рогатым и безрогим скотом. Вплоть до полного отторжения рогов…

Со стороны города зашумели моторы. По дороге тряслись уже знакомый М-72 и гарнизонная полуторка ГАЗ-MM с набитым милицией и солдатами кузовом. Подкрепление… Очень вовремя…

– Ты хоть снял это? – спросил Лепилкин у оператора Алешкина, который со все еще разинутым от удивления ртом торчал поодаль.

– Как появился – нет, трищ старший майор. Не успел я камеру включить. А как испарился – наверное, заснял.

– Гребаные уроды, – сказал Лепилкин, беря тяжеленный пакет под мышку и убирая ТТ обратно в карман. – Ладно. Всем отбой!

Потом рапорты и объяснения всех участников этой операции вызывали многочисленные приступы аппаратного бешенства у начальников самого разного ранга, от министра МГБ Виктора Семеновича Абакумова включительно. Просмотр прилагающихся фото– и киноматериалов эту реакцию только усугублял. А рядовые солдатики и милиционеры из оцепления на людях вообще несли какую-то ахинею. Дошло даже до того, что на краснобельское «место преступления» потянулись какие-то богомольные старухи. В итоге лично министр Абакумов приказал взять со всех участников операции, вплоть до последней машинистки, подписки о неразглашении обстоятельств дела под страхом высшей меры. Это возымело действие, и ситуация вроде бы успокоилась. Хотя засада у места явления странного «опасного преступника» продолжала сидеть вплоть до октября 1946-го, до первого снега. Впрочем, главное все равно было достигнуто, поскольку документы Лепилкин передал-таки «кому надо».

Глава 9

АЛЬТЕРНАТИВА

«Где-то я все это уже видел»

Биф Таннон.

Из х/ф «Назад в будущее-2»

Третья высокоширотная экспедиция. 7 мая 1949 года. Чукотское море. Ледяное поле в 650 км от мыса Барроу и более чем в 800 км от мыса Шмидта

– Всем отойти, открываю люк, – сказал собравшимся неизвестный офицер двухметрового роста из числа военных, недавно прибывших в экспедиционный лагерь. – Прошу сохранять спокойствие!

Их там много было, таких здоровых и невозмутимых. Эти неизвестные, которые в количестве вооруженного до зубов воздушно-десантного батальона (со средствами усиления, да еще и с горнолыжной подготовкой!) прибыли сюда с неделю назад, сразу же начали хозяйничать и ставить всем свои условия, а также вызывали у остальных участников высокоширотной экспедиции массу закономерных вопросов. Хотя бы потому, что их командир, некий грузинистый полковник (один случайно видевший этого полкана в Москве полярный профессор утверждал, что там этот офицер разгуливал в погонах генерал-майора) Важа Зазаевич Купарадзе, по прибытии предъявил начальнику экспедиции какую-то весьма солидную бумаженцию. Точнее – сразу несколько бумаженций. Официальный начальник экспедиции, академик Вениамин Иполлитович Стопский, тут же встал перед ним буквально навытяжку. А ведь он был еще из тех былинных первопроходцев, кто, проворонив «Челюскин», отмораживал задницу вместе со Шмидтом, Ворониным и прочими плакатными героями во время «героической эпопеи» 1934 года, кавалер двух орденов (Трудовое Красное Знамя и Знак Почета) и прочее. А рядовым летчикам, военным и полярникам никто ничего объяснить вообще не удосужился, ибо не их ума это дело. Так что никто даже достоверно не знал, кто они такие, эти «спецпосланцы», – армия, флот, разведка или, к примеру, госбезопасность. Жили и снабжались они обособленно, всемерно подчеркивая важность и секретность миссии, с которой прибыли. Впрочем, сегодня многое на их счет наконец-то прояснилось.

– Пэрвыми внутр заходят тэхники, – сказал с сильным акцентом мордастый чернобровый полковник Купарадзе (этакая услада глаз провинциального педика), отвечавший за обнаружение и охрану объекта. – Осталным ждать!

Тридцать человек немедленно рассредоточились и замерли в полной готовности у зарывшегося в полярный снег диковинного летательного аппарата размерами чуть поболее транспортной «дакоты». Ожидаемая всеми находка по форме больше напоминала не диск, а скорее вытянутую, сплюснутую каплю. Штукенция, похоже, плюхнулась на этот сплошной лед с довольно большой скоростью, пропахав при этом глубокую дугообразную канаву длиной метров триста. После чего аппарат, накренившись, замер в груде ледяного крошева, где, похоже, и вмерз окончательно. Интересно, что при такой весьма жесткой посадке странный аппарат не получил каких-либо видимых повреждений. Больше озадачило другое – отсутствие каких-либо двигателей. У неизвестной фиговины отчего-то не было видно ни винтов, ни новомодных реактивных турбин. Вообще на ее матово-сером корпусе не было решительно никаких дырок. Однако все те же офицеры-разведчики, сверяясь с каким-то описанием, достаточно быстро нашли едва заметную щель на корпусе и после недолгих манипуляций отверткой и еще каким-то инструментом открыли входной люк.

– А ваши луди, майор, пусть к объэкту нэ прэближаются! – объявил Купарадзе.

Стоявший у него за спиной майор Стручков на это только пожал плечами. Он все меньше понимал проиходящее. Чем дальше, тем сильнее.

– Поныли мэня? – повторил Купарадзе.

– Так точно, товарищ полковник, – не стал возражать Стручков, еще раз оглядывая окрестности. Кроме их родного, экспедиционного Ли-2 с надписью «Полярная авиация» и номером СССР-Н717, на льду были рассредоточены еще пять Ли-2 и четыре С-47. Все – свежеокрашенные в белый цвет, без каких-либо номеров и опознавательных знаков. Для себя Стручков отметил, что самолеты стояли на льду более чем грамотно, словно в ожидании вражеского авианалета. Вокруг самолетов заняли оборону с полсотни бойцов в белых маскхалатах. А по периметру самолетной стоянки торчали, задрав ребристые стволы в небо, четыре ДШК на треногах. Вообще-то Стручков чисто механически отметил для себя ряд странностей. Все бойцы и командиры этого «спецбатальона» были вооружены какими-то длинными, им самим доселе невиданными автоматами, чем-то похожими на немецие «Штурмгеверы-44», диковинными самозарядными карабинами и ручными пулеметами с круглыми патронными коробками снизу, столь же неизвестной конструкции.

А еще у бойцов этого батальона было с собой несколько явно противотанковых устройств, похожих на улучшенные немецкие «панцерфаусты», несколько стереотруб и ненормально большое количество радиостанций – не менее двух раций на отделение. Причем рации были новейших образцов, этого или прошлого года выпуска. Экспедиционные радисты о таких даже и не слышали. По идее, эдакие молодцы, суворовские «чудо-богатыри», запросто и с минимальными усилиями могли уделать любого противника. А экипаж их экспедиционного Ли-2 во главе с капитаном Кинёвым и прибывшая с ними группка инженеров, собравшись в кружок, буднично покуривали в сторонке. Удивление от лицезрения неизвестного аппарата уже спало, и теперь у них у всех было явное ощущение того, что их сюда, похоже, взяли исключительно «для мебели».

Стручков еще раз посмотрел по сторонам. Белое на белом. Бледное небо над полярным снегом и льдом. Необъятный простор вокруг был девственно чист, и даже ветра сегодня практически не было. Погодка как по заказу. Вопрос только в том – кто заказчик?

Между тем из люка неизвестного аппарата неспешно вылезли трое. Они тащили чье-то явно мертвое тело. Последовали какие-то приглушенные команды, и труп тут же подхватили словно только этого и ожидавшие у люка «носильщики». Они быстро поволокли тело в один из Ли-2. Через минуту этот Ли-2 взревел моторами и порулил на взлет.

– Тэпэр пошла вторая группа! – бодро скомандовал Купарадзе.

От самолетов к неизвестному аппарату метнулись несколько человек, в том числе двое в летных комбинезонах. Все делалось молча, быстро и слаженно, так, словно уже было многократно отрепетировано.

Между тем Купарадзе подозвал к себе бойца с рацией на спине и что-то ему приказал.

Через минуту в небе слитно загудело множество моторов. Скоро в пределах видимости возникли две шестерки тупоносых Ла-11. Пара истребителей тут же пошла прикрывать только что взлетевший Ли-2. Оставшиеся разделились на звенья и начали ходить кругами над местом действия. А еще через пару минут с той же стороны появилась девятка бомбардировщиков Ту-2. Они прошли на большой высоте и скрылись за горизонтом. Их тоже прикрывали аж целых три пары «лавочкиных».

– Предварительная готовность! – заорали между тем из открытого люка.

– Готовьтэсь к взлету! – ответил им Купарадзе и опять подозвал к себе радиста.

В этот момент на северо-западе, там, куда улетели Ту-2, послышались отдаленные взрывы. Горизонт осветился вспышками. А потом шум авиационных моторов опять начал приближаться – бомбардировщики и их прикрытие возвращались. На горизонте после их налета что-то загорелось. К небу поднимались три столба густого дыма.

– Готовность пять мынут! – крикнул Купарадзе, застегивая воротник своей пижонской каракулевой бекеши и провожая взглядом улетающие бомбардировщики. И уже минуты через три в небе возник сухой, воющий металлический звук, и над его головой проскочило два десятка тусклоблестящих, словно капли ртути, явно реактивных истребителей. Стручков не без удивления узнал в них виденные на недавнем параде в Тушино Як-23, отметив при этом, что ни красных звезд, ни бортовых номеров на истребителях не было. Эдакие воздушные пираты без опознавательных знаков. В принципе в основном составе высокоширотной экспедиции догадывались о наличии где-то поблизости крупного ледового аэродрома. Но наличия там такого количества Ту-2, а уж тем более – столь многочисленных новейших реактивных истребителей никто явно не ожидал. По всему выходило, что к захвату неизвестного летающего объекта в Москве готовились заранее и весьма тщательно. И черт его знает, что там у них еще могло базироваться. Теперь Стручков готов был поверить хоть в дирижабли. Реактивные «яки» стремительно проскочили в сторону дымов над горизонтом. При этом две пары отделились от основной группы и, присоединившись к Ла-11, также начали описывать круги и восьмерки над неизвестным летательным аппаратом.

– Взлэтайте! – скомандовал Купарадзе. На его лице играла довольная улыбка.

– Всем отойти и залечь! – заорали сопровождавшие его офицеры. Все, естественно, подчинились.

Люк неизвестного аппарата закрылся. Спустя пару минут вокруг него возникло заметное дрожание воздуха типа того, которое бывает над чем-то кипящим. Затем он с глухим хряском начал медленно отрываться от льда. Еще через минуту-другую аппарат в облаке мелкого снежно-ледяного крошева завис в паре метров над поверхностью льда. Потом аппарат начал медленно, но уверенно подниматься вертикально вверх. Выглядело все это на взгляд случайного зрителя несколько диковато, поскольку взлетал аппарат совершенно беззвучно. Впрочем, рев и свист турбин четверки Як-23 все равно заглушали все окружающие звуки.

Поднявшись вертикально метров на сто, аппарат медленно перешел в горизонтальный полет и, постепенно набирая скорость, двинулся в сторону основного лагеря экспедиции. Обе пары Як-23 сопровождала его на некотором расстоянии.

– Все! – крикнул Купарадзе. – Сворачиваэмся и улэтаем! – И добавил: – Заданые выполнэно, всэм спасибо!

Стручков, как и многие другие, случайно причастные к этой операции люди, так и не понял до конца смысла происходящего. Он не мог знать и о том, что накануне попытка перехвата их группы транспортных самолетов, перелетавших к месту аварии неизвестного летательного аппарата, была вовремя отбита многочисленными истребителями прикрытия. При этом ВВС США потеряли три «Твин Мустанга» и четыре «мустанга». Советской стороне это обошлось в пару сбитых и два поврежденных Лa-11. Он также не мог знать и о том, что бомбы девятки Ту-2 уничтожили все три американских снегохода, частично поубивав, а частично рассеяв направлявшихся к месту вынужденной посадки этого непонятно чего (в американских документах оно именовалось UFO, но в СССР тогда таких слов еще не знали) десантников «вероятного противника». При этом другая группа из 16 Ту-2 качественно пробомбила ледовое поле вокруг американского базового лагеря.

Человеческие жертвы были минимальны, но главного пилоты бомбардировщиков добились. После их визита оттуда без серьезной работы по заравниванию воронок не мог взлететь даже истребитель, не говоря уж о четырехмоторных С-54. В итоге американцам пришлось завозить в свой лагерь дополнительную строительную технику. Но даже после этого ВПП восстановили только на шестые сутки. Стручков не мог знать и о том, что «лавочкины» и «яки» полностью изолировали район с воздуха. Так, что ни один американский самолет не смог приблизиться к нему более, чем на 50 километров. Как ни странно, никакого международного скандала не последовало. Американцы молча скушали эту горькую пилюлю. Ну а организаторы операции с советской стороны могли вертеть на своих кителях дырки для очередных орденов. Ведь они выполнили задание, преподнеся к грядущему через полгода юбилею любимого вождя и учителя, друга всех детей и физкультурников весьма ценный и, главное, оригинальный подарок.

Разумеется, со всех, даже случайных, участников операции взяли подписки о неразглашении. Кое-кого вроде бы наградили. Правда, всего через два года произошли события, заставившие забыть о многом из недавнего прошлого. В том числе и об этом эпизоде, значение которого поначалу мало кто оценил.

Глава 10

ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

Одержание победы методом своевременной ретирады с поля боя признается большинством современных милитарных доктрин.

Менестрель Лютик.

Анджей Сапковский «Башня Ласточки»

Самая странная победа в самой неизвестной войне. Наше время. Краснобельск. Ночь. Начало августа. То ли эпилог, то ли пролог

Когда я спиной вперед вылетел из 1946-го обратно в родной XXI век, честно говоря, не знал, смеяться мне или плакать. Адреналинчик, конечно, был еще тот – выскочить из-под не меньше тридцати нацеленных на тебя стволов… Ох и рожи у них были, у этих ребят с горячим сердцем, холодной головой и длинными руками!

Интересно, кстати, что из всего этого выйдет в конечном итоге. Легко предположить, что если мои усилия тщетны – у нас всех в запасе в любом случае 20 лет какой-то, пусть и не самой счастливой, но все-таки жизни. Правда, жизнь эту можно по мере желания и улучшить в нужную сторону. Замутить что-нибудь этакое, «с Блэк-Джеком и шлюхами», как выражался легендарный робот-сгибальщик Бендер из «Футурамы». Поскольку трезвыми глазами смотреть на то, что происходит и еще будет происходить вокруг, по-моему, не стоит. А вот если наши предки все-таки отреагировали правильно и своевременно – будут возможны и куда более интересные варианты. Правда, стихийно может сложиться и нечто такое, по сравнению с чем возвращение недобитых нацистов покажется детской игрой в коняшки. Товарищ Сталин, как известно, удивлять умел.

Было начало четвертого ночи. Ночная тьма, как обычно у нас в это время, еще не очень прохладна, но вокруг уже и не жарко. К тому же было душновато, похоже, дождь, который синоптики обещали еще утром, все еще продолжал собираться. Снимая и убирая по карманам резиновые перчатки (не хватало мне еще наставить на тех документах свои отпечатки пальцев, оно конечно, с тех пор 65 лет прошло, но бумажки-то подшиваются, вдруг потом да и всплывет где?), я невольно ругнул себя за то, что напялил на себя куртку из брезентухи. Правда, куртка была хитрая – подарок одного вояки, сувенир с Северного Кавказа. На ее подкладку пошел легкий импортный бронежилет. Якобы куртку нашли среди прочих трофеев в каком-то очередном бандитско-ваххабитском схроне. По словам моего знакомого, пистолетную пулю от «макарки» она вполне способна удержать, хотя от «калаша» такие импровизации, безусловно, спасти не могут. Да кто бы спорил. От него, родимого, и тяжелые армейские броники обычно не спасают. Он их рвет, аки картонные. Ну и кроме того эта куртка, по идее, сильно упрощала мой внешний вид, делая его более привычным для глаз людей, живших в 1940-е годы. Я расстегнул куртку и потихоньку двинулся домой. Вокруг не было ни души, светили редкие и тусклые фонари. Как обычно у нас в городе в любой день, кроме больших революционных праздников. Пора завалиться в койку и спокойно дрыхнуть. Отдыхая от трудов праведных. Хотя мне можно было особо и не торопиться. Мама все равно до утра на даче у тетки, так что дома в любом случае никого. Можно гулять хоть всю ночь. Я перешел трамвайную линию и, повернув направо, двинулся было по тротуару вверх. И тут неожиданно каким-то боковым зрением засек две темные фигуры, которые возникли из-за угла и целенаправленно поперли прямо ко мне. Правда, до них было еще далековато, но на улице вокруг вообще больше никого не было, а значит, это, безусловно, кто-то по мою душу.

Я, двигаясь вдоль домов, слегка ускорил шаг. Обернувшись через пару секунд, я увидел, что эти двое словно намагниченные повернули за мной и тоже несколько ускорились. Фонари, как я уже сказал выше, у нас горят еле-еле и через один, но я все же сумел кое-как рассмотреть, что это не какая-то там обычная на нашей окраине шпана, а некие рослые, короткостриженные ребятки в темных брюках и таких же куртках. Причем у одного куртка слева была подозрительно оттопырена чем-то довольно тяжелым. Так обычно выглядит со стороны подмышечная кобура с пистолетом. И не просто пистолетом, а большим пистолетом. И по тому, что эти двое ребят упорно старались не терять меня из вида, я понял, что они, скорее всего, не местные и города нашего не знают совсем. Ладно, теперь бы еще выяснить, что вообще происходит и кто они такие. Если они и дальше от меня не отвяжутся – значит точно топают конкретно за мной. Может быть, и дома у меня сидит засада? Еще пара-тройка таких вот красавцев. Вскрыли дверь, погасили свет и ждут, пока я войду, чтобы долбануть промеж глаз резиновой палкой, кастетом или, скажем, рукояткой пистолета. Весело, черт возьми… И все-таки интересно, кто они такие. Нет, доблестные ментополы или люди из каких-нибудь привычных нам спецслужб давно бы уже палили в воздух и орали: «Стоять! Руки на затылок! Вы задержаны!» Ну, или что-нибудь еще в том же духе, размахивая при этом ксивами в красных обложках, табельными стволами и «браслетами». А эти двое почему-то прут молча и познакомиться со мной поближе явно не торопятся.

Что же это тогда – ответная реакция тех, у кого я сегодня невзначай пытался украсть (а может, и украл-таки) законную победу? Тогда это просто похвальная прыть с их стороны. Они меня архибыстро вычислили. Хотя чего тут гадать, с тем же успехом это могут быть и, к примеру, гипотетические спецслужбисты из иных времен и реальностей, узнавшие о моих дилетантских упражнениях с временным порталом. Как говорил Фима Королев Коле Герасимову: «Тут-то они тебя и возьмут, тепленького…» Хотя представители какого-нибудь «Патруля Времени», по моим представлениям, не должны, потея и отдуваясь, бегать за потенциальным арестантом пешком. Они должны возникнуть прямо перед тобой, зачитать, в чем именно ты перед ними виновен, а потом выкинуть тебя в окно. Из небоскреба, с сотого примерно этажа. Прямо на крышу какого-нибудь припаркованного внизу «Дюзенберга». У нас тут, конечно, не Нью-Йорк, но и выпасть с девятого этажа на крышу какой-нибудь сраной «Лады Приоры» – тоже как-то мало радости. Немягко это, культурно выражаясь. Но эти двое, по-моему, к пресловутому «Патрулю Времени» имели самое отдаленное отношение. Пришла и вовсе идиотская мысль – а может, это, к примеру, роботы? Этакие Терминаторы, демо-версия. Хотя от Терминаторов я бы, наверное, так запросто на своих двоих не убежал. С чем-то подобным без как минимум РПГ-7 или килограммового фугаса лучше вообще не связываться. Да и многовато чести для меня будет – сразу два киборга на хвосте. Я ведь и в своей нынешней и будущей жизни на Джона Коннора как-то не тяну, я в тамошнем сопротивлении «шишка» весьма небольшая. Так что и эта догадка – тоже полный бред. Ну, и что мне теперь со всем этим делать? Не бегать же от них целые сутки?

А значит, напрашивался простой и логичный выход – маленько помотать их за собой (раз уж у меня какое-то время есть), а потом попробовать оторваться. А уж как мне оторваться от них в родной Речниковке (говорят, деревня такая когда-то тут была, а до этого – поместье некоего помещика со странной фамилией Речников, отсюда якобы и проистекает название нашей части города) – не вопрос. Ничего сложного тут нет.

Ну и ладно. Теперь, коль уж я определился с тем, что должен делать дальше, я начал действовать осмысленно. То есть начал петлять по темным дворам с разбитым асфальтом, постепенно уводя преследователей в сторону бывшей промзоны. Они от меня не отставали, хотя по-прежнему старались особо не приближаться.

А оторваться я собирался элементарным путем. Используя фактор, про который так просто и не объяснишь человеку приезжему. А именно – наши непонятные и запутанные подземные коммуникации. Природные пещеры и старые известняковые выработки в наших краях есть, но их не сильно густо. При этом у нас ни в городе, ни в окрестностях каких-либо сверхмощных укрытий на случай войны нет, кроме пары складов федрезерва. Есть, конечно, в предгорьях Урала, километрах в 250 северо-восточнее Краснобельска, недалеко от Чернорецка, грандиозный бункерный комплекс, рассчитанный чуть ли не на четверть миллиона народу. Вроде бы даже полностью автономный, с атомными котлами, артезианскими скважинами и прочей приблудой… Страшно секретная вещь, обозначенная на всех натовских картах… Правда, рассчитан этот комплекс изначально не на нас, а на столичную челядь со Старой площади и Рублевки. Начинали его строить еще в 1980-е. Но я никогда не мог понять – от нас до Москвы больше двух часов лету, а подлетное время баллистической ракеты – максимум минут сорок. Ведь не успеешь смыться, как ты ни крути. Так что этот комплекс нужен был только в том случае, если вся челядь соберется там заранее, а значит, начнет войну первой. А в нынешней ситуации он вообще ни к чему. Бункер первого удара, блин… Ну и у нас в Краснобельске, конечно, никогда не было метро. Но при этом во многих дворах у домов старой постройки до сих пор торчат из земли кубические бетонные «грибки» в виде небольших будок Это бывшая вентиляция подземных убежищ. Еще в раннем детстве мы с приятелями туда лазали. Но, к разочарованию своему, неизменно обнаруживали, что на глубине метров трех-четырех все они завалены железом, обломками старых досок и всяким иным мусором, и дальше хода нет. Потом, уже когда я целенаправленно занялся отдельными вопросами истории родного города и достаточно близко сошелся с некоторыми из тех не вполне нормальных своих земляков, кто заболел на всю голову разными местными загадками и чудесами, наконец понял для себя, что это такое.

Наша окраина в основном строилась, начиная с конца 1940-х, когда здесь достраивали начатый еще до войны нефтеперерабатывающий завод и окончательно обустраивли эвакуированный в войну из Баклевска авиамоторный. Нет, отдельные дома появились здесь еще году в 1938-м, но это все-таки скорее исключение. Как жилой район Речниковка начиналась после 1945-го, в частности, с построенных пленными немцами двух– и трехэтажек. Ну и по всему выходило, что, исходя из опыта прошедшей войны, «генеральный проект» предусматривал создание под капитальными зданиями района целой сети подземных укрытий и иных сопутствующих им сооружений. Причем, судя по всему, это были еще не противоатомные укрытия, а обычные бомбогазоубежища. Наши вожди и маршалы тогда упорно думали, что воевать в конце 1940-х – начале 1950-х мы будем примерно как в Великую Отечественную. То есть пустим в Европу многотысячную лавину танков. Атомных бомб у наших потенциальных противников тогда было еще мало, а у нас поначалу и вообще не было. Подумаешь, долетит какой-нибудь одиночный В-29 или В-36 с атомной бомбой до цели. Если его, конечно, не сшибут где-нибудь по дороге наши МиГ-15 и МиГ-17. Ну, снесут они в сумме пяток городов. Но это же не фатально, так сказать, в пределах нормы (это когда, по нашим стандартам, процент убитых не превышает 20).

В общем, прежде чем возвести фундамент, под каждым третьим жилым домом сооружали «нечто». Плюс к этому подвалы части домов оборудовались под примитивные бомбоубежища. Но уже в 1960–1970-е все эти сооружения использовались жителями домов как зимние хранилища для картошки, иных овощей и съестных запасов. Сам в таких местах картошку хранил, знаю. Однако это все была лишь верхушка айсберга. Поскольку у этого строительства был и «второй слой». Как мы с друзьями подметили еще в детские годы, те же «грибки» вентиляции уходили уж слишком глубоко под землю, отнюдь не в те укрытия, что были в подвалах домов. Соответственно, уже тогда можно было предположить, что на глубине имеется и второй уровень подземных сооружений. Однако позже оказалось, что все эти укрытия недостроенные и брошенные.

Интересно, кстати, почему? Ведь там обнаружились и очень большие помещения. Точно так же выявилась и серьезная сеть подземных соединительных коридоров и штолен. Например, в сторону авиамоторного завода идет подземная штольня, где может спокойно проехать средних размеров грузовик. Часть помещений даже была разделена на комнаты, боксы и отсеки. Но при этом там никогда не было мебели, дверей, электричества, водопровода, труб отопления и прочих удобств. В лучшем случае обнаруживались недостроенные фундаменты под какое-то оборудование и предварительная разметка (например, под электропроводку и выключатели). Строили-строили и вдруг в одночасье забросили?

Но объяснения этому были довольно простые. Говоря культурно, концепция изменилась. Я так понял, что в 1957–1959 годах, когда большинство наших пяти– и четырехэтажек вводили в эксплуатацию и заселяли, новые подземные сооружения уже не закладывали, а заложенные ранее до конца не доделывали. Поскольку в политике и военной доктрине возник ряд несообразностей. Исторические условия поменялись коренным образом. К этому времени накопился достаточный практический опыт ядерных испытаний. И уже в середине 1950-х пришло осознание того упрямого факта, что нам теперь нужны убежища специализированные, противоатомные. Поскольку атомных бомб уже были тысячи, да и сверхзвуковые стратегические бомбардировщики в большом количестве появились у обеих сторон. Я не знаю, планировали ли переделывать то, что уже было заложено. Только, похоже, к тому времени пришло и понимание того, что это вряд ли целесообразно, а также того, что на всех убежищ точно не хватит. Американцы в те же годы пережили аналогичный параноидальный психоз и пришли к сходным выводам. А уже ближе к 1960-м все стало и вовсе кисло. Поскольку, кроме бомбардировщиков, появились крылатые и, что самое главное, межконтинентальные баллистические ракеты. А мощность водородных бомб стала зашкаливать до десятков мегатонн. И даже полным идиотам стало ясно, что такая «сверхбабахалка», которая при взрыве сотрясает всю планету и оставляет воронку, четко видимую с орбиты, надежд на выживание почти не оставляет и никакое убежище от нее не спасет. А те, кто уцелеет на глубине, все равно сдохнут, поскольку будут напрочь снесены все входы-выходы, вентиляция и прочее.

В общем, очень похоже, что это подземное строительство постепенно заморозили. При этом большую часть уже построенных сооружений, как оказалось, засыпали землей и строительным мусором, кое-что даже залили бетоном, что-то использовали в качестве фундаментов для построек совершенно иного назначения. А остальное просто бросили. Нет, часть сооружений, похоже, достроили, но уже в более поздний период и по новым стандартам. В нашей части города есть несколько крупных, относительно новых бункеров. Но они все размещены под госучреждениями или больницами, там и сейчас МЧС иногда проводит плановые учения. Точных схем старых убежищ нет, похоже, их когда-то частью засекретили, а частью уничтожили. Лазать туда кому попало опасно, да и особого смысла нет. Туда даже бомжи не суются, поскольку нет никаких удобств и зимой там холодно, как в могиле, а летом пыльно и душно, так что нечем дышать. К тому же что-то со временем обвалилось. Где-то соединительные штольни оказались напрочь перекрыты городскими коммуникациями более позднего периода. Где-то, сунувшись сдуру, упрешься в затопленные грунтовыми водами или талой весенней водой отсеки. В некоторые укрытия вход существует только из-под земли, поскольку внешние входы-выходы давным-давно засыпаны, а сверху над ними давно поднялись или жилые дома, или, к примеру, дороги. Короче, тут можно сгинуть с легкостью необыкновенной. Насовсем. Даже у местных МЧСников есть негласное правило – не лазать туда искать пропавших. Из-за этого под землей иногда можно найти подгнившие трупы и даже человеческие костяки – понимающие бандюки и прочий криминогенный элемент из местных знают, что лучшего места, чтобы быстро избавиться от трупа, нет. Другой вопрос, что они обычно ленятся тащить покойника далеко, а прямо под входными лазами трупаков иногда все-таки находят, если ментополы попадаются небрезгливые и непугливые.

А попасть туда, в общем, довольно легко. Есть оставшиеся со старых времен колодцы, выглядящие один в один как канализационные. Но ведущие не в городскую дерьмотечку, а в соединительные штольни и проходы. В общем, мой план текущих действий был прост. Выйти к ближайшему входу в наши «катакомбы». Если пойдут за мной – помотать их под землей, завести подальше, в какой-нибудь тупичок А самому ближе к утру уйти оттуда через другой ход. То есть оторваться чисто. Пока они вылезут без постороней помощи обратно, времени пройдет прилично. А я, глядишь, уже сориентируюсь и чего-нибудь да предприниму. К тому же на крайняк была у меня в одном подземелье заначка – один мой слегка криминальный приятель просил припрятать ТТ, и не дома же мне его держать? Правда, искать ствол придется долго и на ощупь, поскольку, кроме подсветки в мобиле, ничего нет, а ее надо экономить. К тому же ствол весь в масле, да и патронов в обойме того ТТ всего четыре штучки – больно-то не разгуляешься…

В общем, я застегнул куртку и пошел далее быстрым шагом. Петляя и срезая углы по темным дворам. Позвонить ментополам? Ага, щас. У нас в Речниковке, как известно, полиция ведет себя в духе немецких оккупантов в Белоруссии. Оправдывает последнее переименование. Как говорят в народе – полицай опора оккупантов. По одному они не ходят, из расположения не выходят, сидят за высоким забором и все больше ездят по району на патрульных машинках, да и то там, где дороги получше, а на ночные вызовы раздраженно отвечают: «Мы после 22.00 не работаем». А редкий заблудший дневной патруль обычно занят тем, что пытается оштрафовать каких-нибудь малолеток, в открытую пьющих пиво. Участкового я лично не видел лет двадцать и даже не знаю, как он сейчас выглядит. До 1991-го был у нас какой-то солидный дяденька с погонами капитана, так он уже давно на пенсии. Вообще-то у нас в районе сотрудника полиции можно встретить разве что утром или вечером возле РУВД, в момент, когда он идет на работу или с работы. Так что это не вариант. Кстати, что я им скажу? Криминала-то пока что нету… Остается полагаться только на себя…

Я перешел улицу и двинулся дальше вниз, вдоль трамвайного полотна. Двое в темном все так же шли за мной. Я метнулся через обломки снесенных домов и свежую стройплощадку вправо, петляя мимо замершей на ночь строительной техники, через проемы в гофрированных заборах. Они – за мной. Спотыкаясь и с трудом не падая в колдобинах. Ладно, считайте, что сами напросились. Я перескочил трамвайные пути. Теперь вокруг меня были двухэтажные дома, уже несколько лет ожидающие сноса. Справа через дорогу бывшая заводская, а ныне просто столовая, за моей спиной – бетонный забор авторемонтных мастерских. А передо мной у перекрестка торчал искомый люк Крышку с него вполне могли сдать в лом, но у нас приемщики уже давно не берут такие крышки, даже поколотые на кусочки. За это сразу штраф или статья. Хотя на окраинах и особенно в промзоне за 1990-е годы часть люков стырили. Там сейчас шикарный шанс свалиться в открытый люк, особенно если какому-нибудь идиоту вздумается совершить ночную прогулку. Только там уже давно никто не гуляет, а тем более – ночью. Что интересного может быть среди сплошных заборов с колючкой поверху?

Я без особого усилия открыл люк, поддев крышку лезвием перочинного ножа, и соскользнул вниз по ржавым осклизлым металлическим скобам в стенке лаза. При этом бросил взгляд на двоих своих преследователей. Увидев, что я делаю, они наддали и почти побежали ко мне, но, увы, не успели. Я уже был внизу. Как говорится, чик-трак, я в домике… И я сразу же рванул вправо, где подземный ход раздваивался. Дошел до места, где параллельно коридору начинали идти недостроенные комнаты, и затаился в одной из них, имевшей сразу три выхода в разные стороны. Внешний люк я за собой не закрыл и теперь прислушивался – полезут они за мной или нет?

В подземной, душной тишине казалось, что наручные «командирки» тикают словно стенные куранты с боем. По моим часам прошло минут десять или чуть больше. А потом у входа завозились. Кто-то явно лез вниз по скобам. Спускаются. Причем их там точно было больше одного, потому что легкий стук подошв о скобы и бетонный пол повторился три или четыре раза. Трое или четверо? Поскольку люк я за поворотом коридора не видел, точнее определиться не мог. Да и темно, хоть глаз выколи… Блин, откуда еще-то двое взялись? С неба спустились? Серьезные дела заваривались. Похоже, так просто они от меня не отстанут. А это плохо. До пистолета-то еще надо добраться. Собственно, и с этим ТТ я буду вооружен очень условно, с этаким-то «безразмерным» боекомплектом. То есть я так и так безоружен. Голым профилем на ежа не сядешь… Значит, остаются все те же догонялки. Но уже подземные. Ладно, хрен они меня догонят. Я тут практически дома, по своей земле хожу. А они – по чужой. Поймав себя на мысли о том, что от стресса уже начинаю мыслить категориями из «Живых и мертвых» Константина Симонова, я обратил внимание, что в районе входного люка что-то уж как-то тихо. Ну, решительно никакой движухи. И, что называется, накаркал. Потому что в тишине, как-то рывком, по слуху ударило несколько частых хлопков, перемежаемых ни с чем не сравнимым визгливым дребезгом пулевых рикошетов от бетонных стен. Одна пуля, отрикошетив не менее двух раз и окончательно потеряв скорость, упала метрах в трех от меня. Было такое впечатление, что сначала несколько раз пальнули одиночными, а потом дали серию, нечто вроде короткой очереди. Потом стрельбу обрезало так же резко, как она и началась. Послышался слабый звук, похожий на падение чего-то мягкого, но тяжелого. Блин, да что там происходит, что еще за пальба? Они там что, одурели? Уже друг в друга стреляют? Совсем сбрендили, или кто-то из них случайно на спуск нажал? Я это не заказывал!!! Идиотизм какой-то происходит, а мне потом иди доказывай, что я тут ни при чем. А может, они вообще не за мной шли? С кем-то перепутали? А потом их, типа, достали-таки те или тот, за кого они меня приняли? И этот кто-то уже ждал их под люком, пропустив меня мимо целым и невредимым? Господи, что за ерунда! Самое главное, что происходит нечто непонятное, во всяком случае, для меня. А это самое плохое, что вообще можно придумать.

Между тем тишина вокруг стояла практически гробовая. Наконец я решился высунуться. Тишину не нарушали практически никакие посторонние звуки. А вот к душному запаху пыли и затхлости прибавился некий новый оттенок – ощутимо завоняло порохом. Прокравшись за поворот, я высунулся из-за угла и в свете уроненного кем-то на пол горящего фонаря увидел картину, достойную Куликова поля или Бородина. Я поднял фонарь (хороший, кстати, импортный, такими сейчас пользуются, к примеру, рыбаки и охотники из числа особо богатеньких) и осмотрелся. Похоже, стрелять тут начали сразу из двух или даже трех стволов. На бетоне было заметно несколько свежих выбоин. По полу среди гильз и еще каких-то явно оброненных предметов распластались несколько тел. Похоже, пятеро. Не двое, не трое, а пятеро! Двое – те, что уже были слегка знакомы мне, ну, и еще двое мужиков, одетых практически аналогично им.

В дальнем углу, под скобами входного люка, скорчился на полу у стены плотный мужик в светлой рубашке, темной куртке и брюках. У ног мужика, среди нескольких стреляных гильз, покоился темный, кургузый предмет, в котором я, посветив фонариком, узнал автоматическую трещотку с глушителем. А именно – укороченный немецкий МР-5. Редкая штука в наших широтах. Ее потребители – в основном наши потенциальные супостаты по НАТО. Всякий спецназ и прочие диверсанты. В свое время это изделие Хеклера и Коха быстро вытеснило израильский коротыш «Узи» в роли лучшего автомата для перестрелок в стесненных условиях сортиров, лифтов и стенных шкафов. Интересная находка, короче говоря. Казалось, что спереди на физиономию владельца немецкого автоматика словно плеснули чего-то темного, вроде вишневого варенья. Видимо, пуля попала ему в лицо, а точнее – в лоб. Оставшиеся три мужика лежали лицом вниз, практически друг на друге. Ран на их телах я не видел, но было понятно, что все трое явно и непоправимо мертвы. Похоже, что и эти трое были вооружены «бесшумками». Во всяком случае, один пистолет с глушителем валялся поодаль, но не похоже, что из него хоть раз выстрелили.

А вот пятый труп и вовсе поверг меня в оцепенение. Поскольку оказался не совсем еще трупом, а скорее, если можно так сказать, вполне «живым объектом», правда, с явно угасающими жизненными функциями – темноволосой женщиной в черной, залитой темным просторной майке или блузке, черных же леггинсах и черных балетках на плоской подошве. С понятием дамочка. Хорошо экипировалась, однако, вся в темном… Не то что я, дурак. Чуть в стороне от нее валялась черная же дамская сумка из тех вполне модных, что сейчас бабы таскают на плече. Женщина, держась обеими руками за живот, бессмысленно и почти бесшумно возилась на полу. Скользя острыми носками своих грязных лаковых балеток по полу, она согнула ноги в коленях и с явным усилием приподнялась на локтях, пытаясь осмотреться. Я заметил, что справа на бетоне, у ее ног валяется внушительный пистолет с глушителем. По характерным угловатым очертаниям я опознал в оружии что-то из свежих, полукомпозитных «Глоков». Тоже та еще находка, час от часу не легче. Бандитская разборка в уральской провинции, да еще с использованием весьма продвинутых, импортных стволов? Та еще непонятка.

– Ты кто такая вообще? – спросил я, подойдя ближе. При этом луч фонаря я направил снизу себе на лицо, чтобы она хотя бы смогла меня рассмотреть.

– Больно, черт… Кишки свозняк чувствуют, – простонала женщина, опять попыталась приподняться и натужно закашлялась. Говорила она по-русски чисто, но как-то слишком правильно произнося слова, со странными интонациями и ударениями. Или это у нее акцент такой? Из угла рта на ее подбородок потекла темная струйка. Вообще при близком осмотре незнакомка показалась мне очень симпатичной, среднего роста, то ли шатенкой, то ли брюнеткой, на вид лет тридцать, не меньше, в чертах лица какая-то нездешняя острота и правильность линий. Этакий «латиноамериканский стиль». И, что характерно, очень смуглая. То ли сильно загорелая, то ли действительно какая-то южанка. Правда, сейчас эта южная красавица была предельно растрепана и густо запачкана подвальной пылью, а также собственной кровью. Под ее глазами были видны черные потеки расплывшейся туши, сползавшие по щекам. И ей явно было очень больно.

– Ты кто такая, как зовут? – повторил я свой вопрос.

– Ингрид. И я тебе не враг.

Да, точно. Я не ошибся. По-русски она все-таки говорила с каким-то неуловимым акцентом.

– Ты откуда сюда свалилась?

– Издалека.

– А как здесь оказалась?

– Я тебе помогала.

– Что-то не помню, чтобы я хоть кого-то в целом свете просил об этом. Так это ты их?

– Я.

– Зачем и за что?

– А они бы все равно не отвязались и убили тебя. А у меня к ним свои счеты.

Вот даже как?! Я что, выходит, невзначай вляпался в какую-то чужую вендетту? Этого мне только и не хватало для полного счастья!

– Ну, свела ты с ними счеты, а дальше что? Тебе-то кто теперь поможет, а? Давай-ка я тебя наверх вытащу да «Скорую» вызову. Ведь так же и помереть недолго…

При этом я посмотрел наверх и понял, что сделать это будет нелегко. Эти чудаки на большую букву «м» закрыли за собой входной люк.

– Нет. Не суетись. Все равно уже не успеем. Нельзя было всего предусмотреть заранее. И они, к сожалению, все-таки успели выстрелить в ответ. К тому же там, наверху, в машине торчит пятый из их группы. Возможно даже, что он тебе знаком. Он тебе точно уйти не даст…

Какое интересное кино. Похоже, это все-таки не чужая разборка, а нечто, напрямую касающееся меня лично. Ну-ну…

– Мне что, и его тоже придется убить?

– Вполне возможно, что да.

– И кто они такие?

– А это неважно. Важно, что они работают на тех, кто хочет, чтобы вернулись эти, ну те, которые проиграли войну в сорок пятом.

Вот кое-что и проясняется. Все-таки почившая в бозе империя решила нанести ответный удар? Круто, ничего не скажешь.

– Их интересовал конкретно я?

– Да.

– Зачем я-то им сдался?

– Всех деталей я не знаю. Знаю, что ты уже сделал или еще должен сделать что-то, очень неприятное для них, а точнее, их хозяев.

– Допустим. А ты-то сама чего с ними не поделила?

– А мой дед, так же как и твой, всю жизнь с ними воевал, начиная еще с Испании…

Интересно, кто она все-таки такая? Чей, так сказать, агент. На происки военных или спецслужбистов это ну совсем не похоже. Не те методы и масштабы. Мафия какая-нибудь? Секта? Тайный орден громобоев или буреносцев? А если она, к примеру, иностранка, то почему по-русски хорошо говорит? От этой непонятности мне ее где-то даже жалко стало. Хотя тут скорее замешан какой-нибудь «тайный орден Интербригадовцев». Правда, мои предки к гражданской войне в Испании 1936–1939 гг. отношение имеют самое отдаленное. Разве что дедов младший брат Иван, который был танкистом, в свое время повоевал там и даже орден заслужил. Вот только он погиб в начале 1943-го под Великими Луками, и о деталях у него уже не спросишь…

На этой фразе неизвестная мне Ингрид, чье состояние явно стремительно ухудшалось, попыталась встать, но ее правая рука подогнулась, и она со стоном опустилась в исходное положение, спиной на пол. Я взял фонарь в левую руку и нагнулся над ней, оценивая тяжесть ранений. Интересно, как это она еще жила? Как видно, один из этих козлов успел полоснуть ее автоматной очередью. Она их всех, похоже, положила наповал из своего «Глока». Но один из них, как видно, все-таки «забил гол почета», насовав ей ответных свинцовых примочек из красивенького германского автоматика.

В теле красавицы застряло штук шесть пуль. Правое плечо, не меньше двух в живот и левое бедро. Входное пулевое отверстие на ее плече была почти незаметным. Раны же на талии, похоже, ощутимо кровоточили, на груди и животе отблескивали в свете фонаря темные, влажные пятна. А кровь из раны на бедре запачкала всю ее левую ногу вплоть до подошвы туфли. И тем не менее она еще была в сознании. Я осторожно приподнял ее с пола и перетащил немного в сторону посадив спиной к стене. Пол в том месте, где она лежала, был весь в темных кровяных пятнах.

– И все-таки кто тебя послал? – спросил я.

– Это неважно. Считай, что друзья. Ты, похоже, забыл, что, согласно вашей поговорке, один в поле не воин, – простонала она слабым голосом, отняв от простреленного живота сильно дрожащую ладонь левой руки и с явным отвращением рассматривая свои окровавленные пальцы.

– Ты что, была одна? – спросил я ее. – Зачем ты в одиночку сунулась в эту перестрелку?

– А иди ты к черту. Я умираю, – сказала красавица еле слышно. Она снова закашлялась и вытерла тыльной стороной левой руки кровь с подбородка.

– Ты точно была одна? – повторил я еще раз.

– Одна. Я умираю, – повторила брюнетка и добавила: – Идиот.

На этом месте красавица хрипловато закашляла, передернувшись всем телом. При этом ее правая нога чиркнула по полу носком туфли. Она зачем-то опять попыталась подняться с пола, и на ее губах снова появилась кровь. Последовала пара конвульсий, и она затихла, нелепо вытянувшись на полу у стены. Теперь это, похоже, было уже окончательно все – прощупывание пульса никаких результатов не дало. Ну, и ни хрена-то я от нее не узнал. Кроме того явного факта, что за мной охотились какие-то странные типы, похоже, желающие меня убить. Но про это я, положим, и так догадался. Сам и без посторонней помощи. Получается, только время потерял. Зато влопался во вполне реальную «мокруху» с пятью трупами сразу. Но тем не менее держалась эта дамочка хорошо. Был бы я, к примеру, в фуражке – ей-богу, отдал бы покойной честь. Я закрыл ей глаза и вытер кровь и тушь с лица найденной в ее сумке салфеткой. А еще в сумке было шесть (!) запасных обойм для «Глока», косметичка, мобильник, пара кредиток и водительские права европейского образца. И там, и там написано имя «Ingrid Gonsales» и более ничего. Получается, действительно откуда-то из Испании закатилась дамочка. Называется, нашла место и время, чтобы умереть. Приперлась из черт знает какого далека, чтобы, корчась от боли, испустить дух в занюханном подземелье на границе Европы и Азии… Правда, все-таки прихватив с собой за компанию четырех вооруженных злодеев – не у всех даже очень крутых вояк это порой получается. Эх, Ингрид батьковна, нашла бы ты меня дня на два раньше – многое было бы куда понятнее. Мы бы с тобой и поговорили, и, может быть, еще кое-чего… А так – иди теперь гадай. Почему именно я? Почему здесь возникла именно она? Почему именно в этот день и час? Кто такие были эти четверо и почему они настроились на радикальное решение проблемы? В общем, никаких ответов, а сплошная головная боль.

Ну и что мне оставалось делать дальше? Раз пятый злодей наверху – надо его как-то нейтрализовать. Я натянул резиновые перчатки (хорошо, что я их перед этим не выкинул, а сунул в карман) и подобрал с пола автомат МР-5. Потом, слегка пошарив по каманам его мертвого хозяина, достал пару запасных рожков. Пистолеты я подбирать не стал, решив, что с меня и одной этой волыны хватит. Не коллекционировать же их, в самом деле? Вооружившись, я полез к другому выходу из подземелья – метрах в ста отсюда узкий лаз, по которому можно было только ползти, вывел меня в коллектор центрального отопления. Похоже, коммунальщики до сих пор так и не догадались, зачем прямо над трубами в стене зияет эта неряшливая дыра. Осторожно сдвинув круглую бетонную «блямбу», закрывающую выход (еще одна «светлая память о девяностых»), я вылез на свежий воздух. Было темно, фонарей здесь почти совсем нет. Но я все-таки рассмотрел стоявший, не доезжая трамвайных путей, метрах в пятнадцати от того люка, куда я влезал накануне, уходя от преследования, темный внедорожник с потушенными фарами. За рулем кто-то сидел. И хорошо, если он там действительно один. Во всяком случае, было видно, что он опустил стекло и курит. Похоже, что нервничает. Ну, дальнейшее было делом техники, благо вокруг кусты, деревья, кучи мусора и окружающий стройку несплошной забор из гофрированной жести. Я подкрался сзади на четвереньках и понял, что, скорее всего, имею дело с непрофессионалами. Потому что сидящий за рулем тип смотрел куда угодно, только не назад. В момент, когда он выкинул окурок на улицу, я поднялся во весь рост, направив в открытое окно, прямо ему в лицо, увенчанный глушителем ствол автомата.

– Руки! – изрек я тихо, но, наверное, достаточно убедительно. – Подними так, чтобы я их видел!

В момент, когда незнакомец поднял руки, я вдруг узнал его, несмотря на то, что в салоне внедорожника было довольно темно. Это был тот самый чернявый и носатый, не похожий на классического немца Фриц Луттенберг, с которым мы не сильно давно расстались в Испании. И, что характерно, там он старательно изображал, что русского языка не знает совсем. А здесь гляди-ка, сразу понял, чего от него хотят. Или это такая сила убеждения? Доброе слово плюс «Кольт» сорок пятого калибра. Называется, давно не виделись. Немая сцена, блин…

– Здравствуйте, Фриц Виллибальдович, – сказал я ехидно. – Не ожидал встретить вас здесь, на узких улицах моего родного города, да еще так скоро…

– Та пошьол ти! – ответил этот немецкий хрен. С сильным акцентом, но тем не менее на вполне приемлемом языке родных осин.

– О-о, а я-то думал, что вы по-русски вообще не понимаете. А вы еще и шпрехаете на нем, оказывается. Век живи, век учись.

– Та, я есть понимать русски язык. Убьери орьюжие, дюрак…

– Не уберу. И если не хочешь, чтобы я немедленно спустил курок, – отвечай на вопросы. Ферштейн?

– Йа.

– Ну, вот и зер гуточки. Зачем вы, чертовы уроды импортные, притащились сюда?

– Нам быль нужьен ти.

– Ты уже в Испании знал, кто я такой?

– Частьично. Мнье приказали за тобьой набльюдать.

– А здесь ты за каким, спрашивается, оказался?

– Бюквально трьи днья назад приказали сречно узнат, что ти сделал или намерен сдьелать.

– В каком смысле? Твоих боссов что, заинтересовали вопросы, связанные с перемещениями во времени?

Он посмотрел на меня полностью непонимающе, как на идиота. Ну, или как один идиот на другого.

– Ньет. Их интерьесовали какие-то попавьшие к тьебе докюменты. Очьень важные.

– Те, которые через двадцать лет помешают этим гитлеровским недобиткам вернуться с триумфом?

– Можньо и так сказат. Дьеталей я нье знаю…

– Поздно, дорогой товарищ Думкопфф Блейбенов. Все, что от меня требовалось, я уже сделал. Теперь возвращение вашего «Фиртен Райха» может серьезно осложниться или даже вообще не состояться. И не гляди на крышку люка. Твои друзья и коллеги мертвы. Они тебе не помогут.

– Это ти их убьиль?

– Нет, какая-то баба с испанской фамилией Гонсалес. У которой, похоже, какие-то свои счеты лично к вам.

– Химмельхерргот! И она здьес?

– Да.

– И гдье она ест?

– Увы, но она уже ничего не ест. Поскольку тоже умерла, получив смертельное ранение в живот. От твоих подельников, кстати говоря. Так что кина не будет, электричество кончилось…

– И что ти намьерен делат тепьерь?

– А ничего. Скажи лучше прямо – на кого ваша гоп-компашка работает?

– А оно тебье надо?

– Ты давай отвечай, лучше не зли меня. А то застрелю, козел ты нерусский. Спецслужы или какое-то государство? Ты сам-то на немца не очень-то и похож. Так что я могу предположить, что это Штаты со своими ЦРУ или, к примеру, «Моссад» еврейский. В порядке компенсации за Холокост, а?

– Ньет, йа немьец. А нашью работьу оплачьивалы чьастные лица. Очьень богатие и влиятьельние частние льица.

– Ну?! А что за лица? Как легко догадаться, из далекой Аргентины или Парагвая? Какие-нибудь приятели Скорцени или Эйхмана?

– Ти почтьи угадал, Ванья.

– Ну, это как раз нетрудно, герр немец-перец-колбаса. Все недобитки и адепты святого Адольфа традиционно тусуются где-то там, поскольку в вашей ФРГ за неонацизм и по сей день судят весьма сурово. Ты сам, кстати, не нацист?

– Ньет.

– А кто же ты? Кто вы, доктор Зорге?

– Йа патриот Гьермании.

– Замечательно. Мой дед с такими, как ты, «патриотами» четыре года воевал, жалко, что всех не перебил. И что, у вас небось уже и в высших сферах Евросоюза поддержка имеется?

– Йа на этот вопрос нье бюду отвечьат. Что будьешь делать дальше, Ванья? Ти всье равно не сможьешь что-то измьенить…

– Смогу, родной мой Фриц. Уже смог. Интересующие тебя материалы сегодня попали к кому надо. По назначению.

– Это к комьу? К вашьим продажньим клоунамь из правьительства или спецьслюжб? Да оньи завтра будьут у тьех, кто мнье платит!

– Нет, Фриц. Ты ошибаешься. Бумаги попали к Сталину.

– К комьу?!

– К Сталину Иосифу Виссарионовичу. В 1946 год. Понял или по буквам повторить?

– Ты врьешь. Что, в вашьей дьикой странье кто-то построиль машьину врьемени?

– Я не знаю, кто ее построил, но она действительно существует. И работает. И то, что тебя интересует, уже находится именно там, где я сказал. Может, осознав это, ты теперь сам застрелишься, а?

– Нье дождьешься, Ванья…

При этих словах его правая рука метнулась куда-то вниз. Как видно, нервы у арийца все-таки сдали… Мне ничего не оставалось, как надавить на спуск. И почувствовав пульсирующую отдачу автомата в руку и плечо, наблюдать, как голова незадачливого агента, нанятого неонацистами за деньги, мгновенно исчезла в вихре темных брызг, непоправимо загадивших салон машины. Ну, похоже, вот и все. Уняв адреналиновую дрожь в коленках, я подошел к люку и, приподняв крышку, кинул глухо брякнувшие при падении автомат и запасные магазины туда. Пусть уж оно лежит там, где лежало, а доблестная полиция выясняет, чьи это художества. Я задвинул крышку люка и, снимая перчатки, пошел прочь.

Я отошел метров на двести, когда собиравшийся почти сутки дождь наконец сгустился в душной ночи. И с неба полило, густо и качественно. Я метнулся под крышу трамвайной остановки на повороте, где, кроме пустой скамейки, торчал еще и закрытый киоск. Раньше эти торговые точки работали круглосуточно, но потом, когда их владельцам последовательно запретили продавать сначала водку, а потом и пиво, их число начало стремительно сокращаться. Поскольку газировка, курево, сок и жвачка в наших широтах большой прибыли не приносят. А те ларьки, что, как и этот, еще остались, работают максимум до 21.00–22.00. В общем, вокруг по-прежнему никого не было. Да и какой дурак будет шляться по улице в пять часов утра? Разве что я… Дождь попер какой-то прямо-таки осенний. Лило буквально стеной и минут двадцать, не меньше. А когда потоки иссякли и на лужах успокоились последние пузыри, я глянул в ту сторону, откуда пришел, и увидел нечто странное. Внедорожника, который с этого поворота прекрасно просматривался, на прежнем месте не было. Что еще за фигня? Куда это он делся? Я инстинктивно кинулся назад. Нет, точно, пропала машина. Словно ее там никогда и не стояло. Ни малейших признаков. Как это может быть, интересно знать? Даже несмотря на дождь, я прекрасно слышал, что мотор точно никто не включал. А уж мысли о том, что за двадцать минут кто-то взял, да и уволок машину, к примеру, эвакуатором или на буксире, у меня и вовсе не возникло. Полная чушь. Мистика. Ерунда антинаучная. Что сегодня – постный день у сурков? Иначе почему случилось столько абсолютно непонятных вещей, именно сегодня и именно со мной? В люк я, естественно, заглядывать уже не стал. Итак, внедорожник исчез, словно растворился (хотя вроде бы был отнюдь не сахарным), дождь напрочь смыл все следы.

Ну и ладно, чего же мне еще желать? Все равно сегодня в моей голове уже наметалось столько всего, что сразу и не разберешься. Во всяком случае, без поллитра. На этой мысли я вдруг осознал, что уже иду по улице, немузыкально насвистывая себе под нос мелодию песни «На позицию девушка провожала бойца». Причем иду я не вверх, параллельно трамвайным путям, то есть домой, а вправо – зачем-то волокусь обратно, к порталу. Словно ноги сами понесли меня туда – проверить, как оно там. Вообще-то мысль невредная, учитывая, что недавние визитеры могли быть и не одни. Вдруг еще кто-нибудь в гости придет, а у меня, понимаешь ли, патроны кончились.

– 109 verstockteletzteheld 85, – привычно произнес я, подойдя к порталу. И так же привычно шагнул в его серую полутьму. А войдя внутрь, сразу понял, что что-то тут явно не то. Блин… «Выходов» из портала теперь стало два, а не один, как было накануне. Причем второй «выход» слегка подсвечивается розовым. Это что – какой-то глобальный подвох или… Неужто реальность раздвоилась из-за моих недавних действий? Вот это уже нечто новенькое. Прежде я здесь ни с чем подобным не сталкивался. И почему-то у меня не возникло даже мысли о том, что, если я шагну в этот второй, вновь открывшийся проход, со мной может случиться нечто плохое. Потому далее я действовал по своей привычной методике. То есть назвал вчерашнее число – 12 августа и время – 5.00. После чего без особых колебаний, угрызений совести и прочих самокопаний шагнул прямо навстречу чему-то неведомому.

Меня вынесло в раннее летнее утро, не сильно отличающееся от «нашего». Едва оглядевшись, я понял, что вчера-то это вчера, да только какое-то, мягко говоря, не такое. Сквер с липами и трамвайные пути были на своем обычном месте. А вот окрестные дома сильно изменились. Во-первых, некоторые стали ощутимо выше, не по четыре-пять, а по восемь-десять этажей. Во-вторых, на фасадах появилось много декоративной лепнины, всяких башенок и беленых карнизов. Этакий законченный вариант «сталинского ампира», которого тут, в нашей Речниковке, по идее, никогда не было. Кроме того, во дворах, где в привычной мне реальности располагались дома более поздней постройки (в основном пресловутые «хрущевки» с малогабаритными квартирами), теперь также торчали здания того же «сталинско-ампирного» фасона. Без каких-либо архитектурных упрощений 1960-х. Потом, при более тщательном рассмотрении, обнаружились и другие откровенно режущие глаз детали – начисто исчезли пластиковые «евроокна» и закрытые балконы, нигде не было видно ни одной спутниковой «тарелки» или кондиционера, да и количество телеантенн на крышах ощутимо уменьшилось. Небось тут одна телепрограмма, да и та показывает в основном лик «Большого Брата»?

Кроме того, мой взгляд поразило полное отсутствие какой-либо даже самой невинной рекламы, которой был щедро обвешен и даже, я бы сказал, обляпан тот, другой город, из «нашей» реальности. Нет, то есть вывески, конечно, были, но примерно такие, какими они, на моей памяти, были году этак в 1987-1990-м. За моей спиной был все тот же, вечный магазин «Союзпечать», за углом – магазин «Подарки». Вместо одного банка – «Сберкасса», вместо другого, через дорогу – «Столовая № 9». Вместо супермаркета торговой сети «Малинка» – прежняя вывеска магазина «Продукты». Интересно, что же тут у них произошло? Или наоборот – как раз ничего-то и не произошло? С заметным усилием захлопнув открытый от удивления рот, я перешел дорогу и неспешно двинулся по скверу. Позади меня простучал по рельсам трамвай. Я оглянулся. Вагон привычной красно-желтой окраски, вот только дизайн вагона был какой-то довольно староватый и несколько непривычный. В сквере обнаружились исчезнувшие в привычном мне мире еще в 1980-е годы массивные скамейки из чугунного, с завитушками литья и толстых деревянных планок, окрашенных ядовито-зеленой масляной краской, и массивные урны серебристого цвета. Кроме этого, заметно улучшилось качество асфальтового покрытия, бордюры торчали не как у нас, через один, а подряд, и к тому же были недавно и аккуратно побелены. Также вокруг было непривычно много цветов типа бархоток и прочих анютиных глазок, не только на клумбах, но и в белых гипсовых чашах, последние из которых у нас там сгинули опять-таки вместе с социализмом. Деревья и трава на газонах росли как-то гуще и выглядели очень ухоженными. А по сторонам сквера по-прежнему не было видно ни одной рекламы или соответствующей «нашей» реальности вывески. Сплошные «Овощи-фрукты», «Детский сад № 52», «Лыжная база спортобщества «Спартак» и, наконец, «Блинная». К примеру, вместо «Блинной» уже лет десять как должен был быть коммерческий ресторан «У Марата», а вместо «Овощей-фруктов» – офис «Урал-Траст-Кредит-Банка». Сильно у них тут все сдвинулось. Ну, или наоборот, не сдвигалось. Между тем сквер наконец кончился, и я вышел к нашему парку Победы. Парк был на прежнем месте, как и его вечный огонь. А вот памятник там был какой-то другой, большой и совсем мне незнакомый. Несмотря на очень ранний час, кое-какое уличное движение все-таки присутствовало. По улице мимо меня проехало несколько легковых машин. Опять-таки каких-то очень странных, не похожих решительно ни на что «наше». Точно не иномарки, но и ни на какое-то знакомое изделие нашего автопрома не похожие. Какие-то гибриды, похожие на безумную помесь «Волги» ГАЗ-24 с не самыми современными моделями, скажем, «Вольво». Потом проскочило несколько грузовиков и автоцистерна с надписью «Молоко». А вот грузовики были вполне похожи на МАЗы или ЗИЛы-130. Во всяком случае, их внешний облик глаза уже не резал.

Дождавшись зеленого сигнала светофора, я перешел улицу и вступил на центральную парковую аллею. Парк здесь был, в общем, такой, как и у нас. Все как всегда – березы, лиственницы, американские клены, ели, кусты жасмина. Кругом все те же старомодные скамейки, урны и фонари. Ширина аллеи сохранилась вроде бы прежней, только под ногами была не новомодная мелкая брусчатка, а опять-таки большие квадраты бетонных плит, от которых у нас избавились еще в начале 1990-х. Массивные гранитные кубы у входа сменились двумя более изящными лепными столбами с завитушками из дубовых и еще каких-то, по-моему, лавровых листьев. «Парк Побед» – прочитал я надпись на них. Именно так – из слова «победы» каким-то образом пропала конечная буква «ы». Интересно, у них тут что, не одна великая победа была, а сразу несколько? Масштабный подход. Это что-то новенькое… Справа от главной аллеи замер на постаменте серо-зеленый танк с гвардейским знаком на башне. Только здесь это был не привычный мне Т-34-85, а Т-54 образца 1946 года, с неклассической для этого танка башней с так называемым «заманом» (то есть обратным скосом) и контейнерами для пулеметов СГ-43 на надгусеничных полках. На постаменте было написано «Слава советским танкистам!» и более ничего. Ладно, в конце концов, танк как танк. Пусть и не той модели.

А вот слева вместо здания «Музея боевой славы» среди лиственниц и берез торчал на высоком, задранном к небу постаменте диковинный серебристый летательный аппарат с красными звездами. Далеко не сразу я догадался, что это такое. Больше всего неизвестный агрегат напоминал экспериментальный бомбардировщик-ракетоплан (он же крылатая ракета) «Буря» С. Лавочкина. Правда, прототип «Бури» летал в беспилотном исполнении, а у этого наличествовал длинный фонарь пилотской, да еще, похоже, и двухместной кабины, какие-то странные подвески из продолговатых металлических штуковин, похожих то ли на подвесные баки, то ли на бомбовые кассеты. Ну и кроме того, аппарат на постаменте имел красный бортовой № 25 с тонкой черной окантовкой и полный комплект опознавательных знаков ВВС СССР. На постаменте, как и следовало ожидать, наличествовала крайне информативная надпись «Слава советским летчикам!».

Обдумывая, кто и с кем бы это мог воевать на пилотируемом варианте «Бури», я вернулся на главную аллею и двинулся к центральному монументу. Да, здесь памятник был другой. Я бы даже сказал – радикально другой. Стела была выше и смотрелась как-то богаче, а вместо фигуры некогда закрывшего собой амбразуру вражеского ДЗОТа рядового стояло сразу несколько скульптурных композиций. Вечный огонь был выведен не прямо над гранитными плитами, как у нас, а заключен в вычурную чашу с надписью «Никто не забыт, ничто не забыто». Не люблю я это выражение, так же как и формулу «Вечная память». Есть в этих выражениях что-то не очень искреннее, поскольку у нас очень быстро забывают буквально все, а никакой «вечной памяти» в действительности не существует. В центре же композиции я с большим удивлением увидел две до боли знакомые фигуры. А именно – В.И. Ленин в компании И.В. Сталина стоял на возвышении над огромным глобусом, на котором отсвечивали позолотой очертания континентов. Ильич, привычно задрав бороденку, указывал простертой над глобусом рукой куда-то, видимо, в светлую даль, а задумчивого вида Коба как бы простирал над глобусом растопыренную пятерню. Фигуры были опять-таки в откровенно винтажном стиле, из чего я сделал вывод, что здешний монумент поставлен явно раньше привычного мне 1985 года.

Пониже глобуса с двумя вождями на гранитных постаментах, как бы опоясывая вечный огонь, стояли еще три скульптурные группы. Слева – обмотанный пулеметными лентами матрос в бушлате и бескозырке с мосинской винтовкой на плече, бородатый солдат в шинели и папахе с нашитой наискось лентой и девушка в буденовке и кожаной куртке, с кобурой маузера на боку. Подпись – «Героям Великой Октябрьской Социалистической Революции 1917–1922 гг.». По центру располагалась вторая группа, тоже вполне себе классическая – солдат в стальной каске, гимнастерке и плащ-палатке, с автоматом ППШ на груди. Рядом с ним танкист, в шлеме и комбезе с ППС наперевес и девушка в военной форме и пилотке, с санитарной сумкой под мышкой и наганом на ремне. «Героям Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» – гласила подпись. А вот третья, правая, скульптурная группа оказалась интереснее всех. В центре – солдат в пилотке и каком-то очень хитрого вида комбинезоне с большим количеством карманов, наколенниками и налокотниками. На груди – автомат АК-47, на боку противогаз, а за спиной… Нет, вовсе не рюкзак. Агрегат за спиной у этого бронзового солдата имел снизу нечто вроде ракетных дюз. Ранцевый движок, что ли? Ого, ничего себе?! Рядом с «человеком-ракетой» застыл некто в скафандре и гермошлеме. Сразу и не поймешь – космонавт или какой-нибудь летчик-стратосферщик (а может, и пилот той самой «Бури» с постамента). Но на боку – большая кобура. Третьей в этой скульптурной группе была девушка в туфлях, халате и круглой шапочке с чем-то, похожим на папку, в руках. Не определишь – то ли имелся в виду медик, то ли это символ какого-нибудь ученого. Химика или, к примеру, физика. А вот подпись под этой троицей была еще интереснее: «Героям Великой Освободительной войны 1951–1962 гг.».

Так вот какие у них тут были громкие победы, оказывается! Значит, воспользовались все-таки моим подарочком… То есть войну-то, получается, я выиграл. Без солдат, планов, ядерного оружия и танковых армий. Хотя про этот отрадный факт не знает, да и уже никогда не узнает ни одна живая душа на планете. И никто в целом свете, похоже, ничего не заметил и не понял. Но что характерно, на этой чисто виртуальной войне были-таки вполне реальные убитые. Аж целых шесть штук..

Я медленно обошел монумент справа. И в стороне, позади него, там, где никогда не стояло ничего подобного (в этом месте всегда торчала беседка с характерной треугольной крышей, имевшая в народе название «Дельтаплан»), узрел еще один постамент, на котором покоился серо-голубой, с темно-зеленым низом и белой ватерлинией торпедный катер. Хотя нет, пардон, приглядевшись внимательнее, я понял, что это катер из ранних ракетных, что-то в духе обычного «Комсомольца», но вместо торпедных аппаратов по бокам от его рубки торчали два гофрированных ракетных контейнера. Надпись на постаменте особой оригинальностью не отличалась: «Слава советским морякам!» А вот слева я увидел нечто совсем интересное – там, где прежде, а точнее, в «нашей» реальности был похоронен умерший в 1985 году единственный в нашей республике Дважды Герой Советского Союза Муса Галиев, я обнаружил сразу две могилы, а над ними – гранитные постаменты, увенчанные бронзовыми бюстами. Две вполне мужественные головы, один, похоже, был в кителе с открытым воротником, галстуком и погонами, а второй в чем-то вроде летного или десантного комбеза или, к примеру, маскхалата. А вот подписи – это для меня было самым интересным. «Дважды Герой Советского Союза полковник Салимьянов Равиль Мустафиевич. 1921–1963 гг.», а чуть пониже – силуэты двух золотых звездочек, напротив первой подпись: «Кёнигсберг 1945 г.», а под второй – «Мидлсбро 1952 г.». Ничего себе, получается, здесь уже в начале 1950-х годов советская армия высаживалась в Англии? Интересно, с моря или с воздуха? Или и так, и сяк? Впрочем, надписи под вторым бюстом оказались еще забавнее: «Дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Дубовик Анатолий Иванович. 1924–1989 гг.», а под звездочками: «Сиэтл 1958 г.» и «Монтевидео 1962 г.».

Я стоял с, похоже, опять разинутым ртом и, натужно соображая, прикидывал – а что же я тогда, ребята, собственно говоря, выиграл? И стоило ли вообще ЭТО выигрывать? Ведь хрен, как всем известно, редьки отнюдь не слаще. И если Сталин задавил недобитых гитлеровцев, то он, похоже на то, устроил остальному человечеству такую «кузькину мать», что даже Карибский кризис, помноженный на Афган, покажутся всем сущей мелочью. Я сразу живо представил себе, как лихие советские ребятки, ведомые каким-нибудь Пашей Судоплатовым или Илюшей Стариновым, на трофейном, добытом в Арктике с моей помощью аппарате, летят к лунной базе нацистов. Тихо проникают туда и без единого выстрела уничтожают немногочисленный тамошний персонал. А потом вслед за ними приходят другие, инженеры в погонах, которые берут все бесценные трофеи скоротечной лунной кампании в свои руки, и борта сотен боевых орбитальных кораблей увенчивает уже не свастика, а красная пятиконечная звезда. Представил, как наши танковые армады и десантники с ранцевыми движками без труда перемахивают Эльбу, Рейн и Ла-Манш, как ракетопланы Лавочкина и обычные самолеты разносят в пух и прах глубокие тылы НАТО, а сотни ракетных катеров топят все, что может плавать в Атлантике. Как грозный и неуязвимый противник спускается с орбиты прямо на головы американцам, и небо над Соединенными Штатами озаряется сотнями адских вспышек того самого взятого как трофей у нацистов «чистого» ядерного оружия. Как советская морская пехота чуть позже высаживается с морских или орбитальных кораблей в Южной Америке. Как оставшиеся от крупных городов западного полушария руины или кратеры зарастают бурьяном, а новоиспеченные американские колхозники спустя несколько лет снимают «гарний урожай бурякив» с полей Техасщины и Аризонщины.

Нет, меня эти картинки отчего-то совсем не обрадовали. Но тем не менее отступать было уже поздно. Поскольку, похоже, именно из-за моих недавних действий и возникла-таки эта новая, где-то страшноватая, но вполне убедительная, альтернативная нашей реальность. Возможно, способная обрадовать кого-нибудь, но только не меня. Хотя бы потому, что у меня в голове не хватало цифр на то, чтобы даже приблизительно представить количество погибших в этой «Великой Освободительной войне 1951–62 гг.». Ну да ладно. Будем считать, что недобитые нацисты все-таки получили свое, что от меня и требовалось. Теперь же мне следовало подумать о себе, любимом, поскольку дальнейшие визиты непрошеных вооруженных гостей не исключались. По пути обратно к порталу мне навстречу попался ранний постовой милиционер, который внимательно, но без особого подозрения посмотрел на мою грязноватую куртку и джинсы. Видок у него был еще тот. Белая летняя форма вполне современного покроя, даже с карманами на «липунах», но при этом на белой фуражке – красный околыш и старая, еще сталинского, похоже, образца милицейская кокарда, а на плечах – красные погоны с желтыми Т-образными лычками. Старшина, значит, причем с погонами, отмененными в конце 1960-х годов. Правда, меня куда больше удивило, что милиционер был не вооружен – у него на поясе висела только портативная рация. Именно рация, а не, к примеру, радиотелефон. Весело, черт побери! Полный триумф социализма – ни тебе спутникового телевидения, ни Интернета, ни мобильной связи. Хотя кто знает, плохо это или хорошо? Зачем, спрашивается, при коммунизме мобильники? Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, Мао и Че Гевара про Интернет, как известно, ничего не писали…

Добравшись до портала, я понял, что мои несчастные мозги вот-вот закипят. Поэтому, как добрался до дома, я уже, честно говоря, не помню. Просто упал и заснул, как убитый. И проснулся уже под вечер, с больной головой. С трудом представляя, где же я нахожусь. Но не успел я толком продрать глаза и прийти в себя, как вернувшаяся с теткиного огорода мама сообщила мне, что давеча звонила какая-то говорившая со странным акцентом баба. По голосу похожая на иностранку.

– Она представилась, имя назвала? – спросил я.

– Назвала. Игрид Гонсалес кажется.

– И чего она хотела? – спросил я, внутренне холодея.

– Тебя спрашивала, обещала перезвонить. Ну и на всякий случай номер оставила.

– А какой сегодня день? – задал я маме неожиданный вопрос.

– Тринадцатое августа, вечер, – ответила она, заметно удивившись, и в свою очередь ехидно поинтересовалась: – Опять, что ли, шары залил со своими обалдуями? До того, что уже и дни недели потерял?

Под удивленным маминым взглядом я лихорадочно полез сначала в ящик стола, а потом в шкаф. И давешнее письмо от меня мне, и сумка с жестким диском и прочими материалами были на прежнем месте. Отнюдь не исчезли. Следующим моим шагом был немедленный телефонный звонок Борьке Ухову с вопросом – а как там обстоит дело с творческим наследием покойного Кинёва, а то скоро близится сорок дней со дня его гибели.

– Какой гибели? – не понял меня Боря. – Ты вообще в порядке, френдище?

– Я-то в порядке. Но он же в аварии разбился без малого месяц назад. Ты что – забыл?

– В какой такой аварии? Он живее всех живых, я с ним позавчера созванивался. Он, кстати, о тебе спрашивал. Говорил, что вы с ним очень плодотворно побеседовали. Ты накануне точно ничего не пил и не нюхал?

Вот же паразитство… Мне пришлось что-то мямлить, извиняться и откланиваться с наилучшими пожеланиями. Что, черт возьми, произошло? Пока, судя по всему, получалось, что из-за предпринятых мной действий действительно возникла эта непотребная альтернативная реальность. Но почему тогда наш «базовый вариант» тоже столь быстро и неуловимо изменился? Ведь явно произошло нечто такое, из-за чего в событиях трех последних недель случился какой-то неслабый сбой. И в итоге мертвые почему-то ожили. Ну, в этом-то, положим, как раз нет ничего плохого. Куда интереснее другое – раз диск и записка не исчезли, дальнейшее развитие событий возможно и по прописанному там невеселому сценарию. Возможно, что и без явления в конце пьесы гитлеровских недобитков, но тем не менее… Радости-то все равно мало. Во всяком случае, теперь мне надо было как минимум побеседовать с этой ожившей кстати и вдруг Ингрид Гонсалес, а также узнать, жив ли еще дорогой герр Луттенберг и на кого именно он сейчас работает. Ведь, по большому счету, ничего еще не кончилось…

Чуть позже я получил-таки ответы на ряд вопросов, узнав для себя много нового и интересного. Но это уже совсем другая история…

Content

Владислав Юрьевич Морозов
Принуждение к войне. Победа будет за нами!

Глава 1 ПРИКАЗАНО ВЫЖИТЬ

Глава 2 АКВАЛАНГИ НА ДНЕ

Глава 3 ИСПАНСКИЙ ВАРИАНТ

Глава 4 БРИЛЛИАНТЫ ДЛЯ ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

Глава 5 ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ

Глава 6 БОЙ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Глава 7 СТАВКА БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЖИЗНЬ

Глава 8 МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Глава 9 АЛЬТЕРНАТИВА

Глава 10 ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ