ОЛЬГА СТЕПНОВА

Миллиметрин

Сборник рассказов

Из цикла «Миллиметрин»

Дудка

– Продам счастье, – перечитал Алексеев объявление в газете. – Недорого.

Счастье – это было то, чего так не хватало Алексееву.

– Надо же, ещё и недорого! – недоверчиво покачал он головой и протянул руку к телефону.

– Але! Это вы продаёте счастье? – спросил он, когда ему ответил весёлый девичий голос.

– Я!

– И что, правда – недорого?!

– Ей крест!

– А если оптом возьму, скидочку сделаете?

– На счастье скидочек не бывает, – ответил девичий голос таким тоном, что Алексееву стало стыдно.

Ехать пришлось за город.

Дом, в котором продавалось счастье, оказался деревенской лачугой. Алексеев даже хотел развернуться и уйти: разве может в такой конуре продаваться счастье?!

Но внутренний голос, который просыпался исключительно в минуты сомнений, твёрдо сказал ему: «Попробуй! Чем чёрт не шутит».

Калитку открыла веснушчатая, толстая девушка. Без лишних разговоров она протянула Алексееву маленький свёрток и сказала:

– Пятьсот рублей.

Алексеев отдал деньги и развернул газёту. Внутри оказалась деревянная палочка с дырками.

– Что это? – обиженно спросил Алексеев, чувствуя, что его надули.

– Дудка, – объяснила девушка.

– Я не умею играть на дудке, – нахмурился Алексеев.

– А на ней не надо играть. Если чего захотите, в дудку дунете, и всё исполнится.

– Врёте!

– Ей крест!

– А зачем же вы тогда продаёте такую чудесную дудку?

– Вы берёте, или нет? – рассердилась девушка.

– Беру, – растерялся Алексеев и сунул дудку в карман.

Вот дурак, счастье захотел недорого купить!!!

Калитка захлопнулась у него перед носом, лязгнув железной щеколдой.

Автобуса не было сорок минут.

Алексеев выкурил с десяток сигарет, проголодался и очень замёрз.

Через каждые пять минут ходили маршрутные такси, но это было непозволительно дорого для Алексеева.

Прошло ещё десять минут. Алексеев так разозлился на себя за бесполезную поездку, что в сердцах выбросил свёрток в урну. Ну не дудеть же в дудку, чтобы автобус пришёл! А впрочем…

«Чем чёрт не шутит», – сказал внутренний голос, который ничего не говорил просто так.

Наплевав на косые взгляды, Алексеев развернул свёрток, достал дудку и дунул в неё изо всех сил. Дудка издала резкий, противный звук.

– Хочу, чтобы автобус пришёл, – шепнул Алексеев и тут же увидел на горизонте жёлтый «Икарус».

– Совпадение, – развёл Алексеев руками, но на всякий случай сунул дудку в карман.

Борисов на работе чуть со смеху не помер.

– Что, говоришь, счастье нашёл?! Волшебную дудку купил?! За пятьсот рублей?! Желания, говоришь, исполняет?! А ну-ка, ха-ха-ха, хочу, чтобы пивной дождь пошёл! – Раздув щёки и покраснев от натуги, Борисов начал дуть в дудку, но та не издала ни звука.

– Смотри-ка ты, – удивился Алексеев, – хозяина знает!

Он отобрал дудку у Борисова и тщательно вытер её носовым платком.

– Хочу, чтобы с главной бухгалтерши юбка свалилась! – провозгласил Алексеев и дунул. Дудка отозвалась резким гудком.

Главная бухгалтерша была надменной блондинкой тридцати пяти лет с интересными формами.

Через пять минут главная ворвалась в кабинет, потрясая над головой бумагами:

– Борисов! Алексеев! Что вы в ведомостях, разгильдяи, наворотили?! Почему у меня ни один показатель не сходится?! Чем вы тут занима…

Не успела главная договорить темпераментный монолог, как дверь за её спиной на мощных рессорах стала закрываться и, цепанув шлевку, в которой крепился поясок, разорвала юбку на бухгалтерше пополам. Под юбкой оказался сложный корсет с утяжками и накладками, которые прибавляли формам бухгалтерши интересностей…

Ойкнув, бухгалтерша умчалась, подхватив юбку и уронив бумаги.

– Фантастика! – прошептал потрясённый Борисов. – Но, скорее всего – совпадение.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал Алексеев, чувствуя, как от счастья сосёт под ложечкой.

Ужинал он в ресторане.

Сначала в японском, потом в китайском, потом в мексиканском, а потом так вообще – в чешском.

Потом его затошнило, и он вернулся домой. На такси, разумеется, потому что с деньгами проблем не было.

«И зачем деревенская девка продала эту дудку? – думал Алексеев. – Да ещё так дёшево… А сама-то, сама-то живёт в такой халупе! И ходит в обносках!»

Из дома он позвонил Борисову.

– Ты это, передай завтра на работе, что я больше там не работаю.

– Понятно, – с неприкрытой завистью вздохнул Борисов и повесил трубку.

Было только двенадцать часов, полночь. Алексеев решил, что может позволить себе сегодня ещё одно желание.

– Хочу Потапову, – сказал он и дунул в дудку.

Потапова была двадцатилетней соседкой Алексеева. Он давно и безуспешно её хотел. Со своей проплешинкой и брюшком Алексеев никак не вписывался в идеалы юной красавицы, поэтому без дудки тут было не обойтись.

Дудка недовольно крякнула, но через десять минут Потапова стояла у него на пороге в прозрачном халатике и просила соль.

Соль тут была не при чём, поэтому Алексеев незамедлительно потащил Потапову в спальню. Она и не думала сопротивляться, бормотала только, что соль ей всё равно нужна, потому что дома у неё прорва голодных гостей.

Какая всё это была мелочь и шушера – автобус, рестораны, юбка бухгалтерши, и даже Потапова…

Этой мелочью Алексеев был счастлив ровно двадцать четыре часа.

От ресторанов его воротило и хотелось кефира, кефира и только кефира – фруктового, с отрубями.

Для этого и дудка была не нужна.

А Потапова оказалась смешливой дурой с нарощенными ногтями, предпочитающей оральный секс. Не то, чтобы Алексеев был против такого секса, но предаваться исключительно ему, было как-то глупо и некультурно.

Часами «Патек Филип», машиной «Майбах», парочкой вилл на Майями, огромным счётом в швейцарском банке, квартирами в Париже, Лондоне и Берлине, домиком в Ницце и личной футбольной командой Алексеев обзавёлся одним свистком.

Вторым свистком были улажены вопросы с визами, налоговой и признанием в высшем свете.

С женщинами Алексеев решил подождать. А вдруг все они – дуры с нарощенными ногтями, предпочитающие оральный секс?! В принципе, можно было подумать и о мужчинах, но думать о них Алексеев стеснялся, имея даже «Майбах», «Патек Филип» и уважение в высшем свете.

Был ли он счастлив?!

О, да!

Правда, от мысли, что в любой момент он может получить всё, что захочет, начинало сильно тошнить и хотелось в туалет по-маленькому.

Хотелось эту дудку чем-нибудь озадачить. Чем-нибудь эдаким. Невыполнимым. Или хотя бы трудновыполнимым. Алексееву казалось, что если дудка исполнит какое-нибудь фантастическое желание, он будет более счастлив.

– Хочу на Луну, – сказал он дудке, нажарившись на пляже Ипанема и проиграв в казино Лас-Вегаса миллионное состояние.

Дудка издала такой неприличный звук, который издавал Алексеев в детстве после бабушкиного горохового супа.

– Делай, что тебе говорят, – вздохнул Алексеев и тотчас же оказался на Луне.

И чуть мгновенно не сдох от страха, холода, темноты, одиночества и нехватки кислорода. В лёгких хватило воздуха ровно настолько, чтобы крикнуть: «Домой!» и дунуть в дудку, которая отозвалась радостным свистом.

– Ну, ты даёшь, – испуганно выдохнул Алексеев, оказавшись на леопардовой шкуре в своей вилле в Майами.

Экзотики расхотелось. Впрочем…

– Хочу быть президентом Соединённых Штатов, – попробовал пошутить Алексеев.

Дудка сердито свистнула, и наутро Алексеев проснулся в Белом Доме. Всё было бы ничего, но жена осталась от прежнего президента.

За три дня Алексеев так устал от президентских хлопот, что свалился с температурой. К тому же, в Белом Доме, как выяснилось, опять же, предпочитали оральный секс.

– Вертай всё обратно, – обессилено дунул в дудку Алексеев.

С этих пор он стал осторожен в желаниях. Более осмотрителен, что ли.

Например, он решил, что с плешью, животиком, короткими ножками и рыжей порослью на груди пора бы расстаться.

– Сделай-ка, ты меня самым красивым мужиком в мире, – попросил он дудку и весело дунул в неё.

Дудка отозвалась тихим писком.

Утром Алексеев без особого интереса рассматривал в зеркале своё отражение. Ему достались тёмные волосы, голубые глаза, безупречные бицепсы, высокий рост, гордая осанка, и взгляд с многозначительной поволокой. Его внешность была безупречна.

Был ли он счастлив?

О… да.

Он был так счастлив, что помереть хотелось.

«И чего девка так дёшево продала эту дудку?» – иногда думал он.

В его постели побывали все голливудские красотки, но и они предпочитали оральный секс! Тогда Алексеев без стеснения перешёл на красавцев, так как сам стал красавцем хоть куда, но… ему не понравилось. Любовь с мужчинами показалась ему негигиеничной, скучной и очень однообразной, хотя и там присутствовал оральный секс.

Алексеев попробовал быть поп-звездой, депутатом государственной Думы, арабским шейхом, нефтяным магнатом и даже лидером международной преступной группировки. Всё это оказалось утомительно и в конечном итоге – скучно.

Однажды утром он проснулся на своей вилле с отвратительным ощущением, что он не знает, чего хотеть.

– Верни-ка ты меня домой, в хрущобу, что ли, подруга, – обратился Алексеев к дудке. – И сделай опять рыжим, плешивым, толстым и низким. Надоело видеть в зеркале этого знойного пидора.

Весело пиликнув, дудка беспрекословно исполнила странное желание.

Оказавшись в старой квартире, в своём прежнем облике, Алексеев почувствовал некоторое успокоение.

Пару дней дудка пролежала без использования. Пару дней Алексеев думал, чего бы ещё захотеть.

Может быть, вечной жизни?!

При мысли о многих миллионах лет беспечного существования у Алексеева заныло под ложечкой, и он покрылся холодным потом. Пожалуй, он подождёт с такими глобальными желаниями. Вдруг цивилизация погибнет, планета взорвётся, дудка сгниёт от старости, а он будет скитаться во Вселенной в темноте, страхе и одиночестве?

Но чего же тогда просить?! Чего желать?

Дудка успела запылиться от невостребованности на прикроватной тумбочке…

Может, попросить таланта? Только зачем?

С талантом надо работать, а работать Алексееву не хотелось.

Здоровья?! Его вроде бы и так хватает.

От бесцельного валяния на диване Алексеев начал толстеть, но просить у дудки хорошей фигуры было лень и неинтересно. Алексеев попросил собственный тренажёрный зал и пару дней с ленцой потел там под присмотром личного тренера.

– Хочешь дом в Калифорнии и голливудскую жену в жёны? – сонно спросил он тренера, когда тот надоел ему бесконечными придирками.

– Хочу, – выпучив глаза, кивнул тренер и тут же испарился по мановению дудки вместе с тренажёрным залом.

Жизнь у Алексеева, несмотря на отсутствие проблем, уверенно заходила в тупик.

Друзей не было. Любви не хотелось.

Всё это он мог получить мгновенно, по одному свистку. И от этого становилось тошно.

У него появилась привычка разговаривать с дудкой.

– Ну, хоть бы у тебя был лимит на желания! Вспомни, у твоих сородичей были ограниченные возможности! У цветика-семицветика было всего семь лепестков, Хоттабыч с каждым желанием хозяина лишался одного волоса в бороде, и их становилось всё меньше, золотая рыбка вообще была сволочь страшная – она и желания-то не очень охотно выполняла! А ты? Никакого характера. Только свистни! Хоть бы раз что-нибудь не исполнила, или исполнила бы, но не так. Всё интересней бы жить было!

Дудка молчала.

– Может, загадать, чтобы ты стала моей женой? Молодой и прекрасной?

Дудка молчала, а Алексеев подумал вдруг, что она будет несносной женой, к тому же наверняка любящей оральный секс, учитывая её прошлое дудки…

Счастлив ли он был?

О, да.

Счастлив, как только может быть счастлив обладатель чудесной дудки.

Но не более.

Началась затяжная депрессия. Отменять её свистком не хотелось.

Алексеев целыми днями думал, чего бы ещё захотеть, чтобы стать ещё счастливее.

Может, попросить что-нибудь для человечества?

Отсутствия войн и болезней, например. Чтобы все стали добрыми, красивыми, здоровыми, умными, порядочными, культурными, интеллигентными…

Представив беззубый, приторно—прекрасный мир, Алексеев чуть не завыл от тоски.

Нет, он начнёт с малого.

– Хочу, чтобы Пётр Петрович с первого этажа помолодел и начал ходить, – приказал он дудке и победно дунул.

Петру Петровичу было восемьдесят девять лет, он лет десять как был парализован и всё не мог отдать богу душу.

Увидев утром соседа, прогуливающегося во дворе с собакой, Алексеев обрадовался. Пётр Петрович выглядел лет на сорок, седина осталась у него только на висках, а ногами он перебирал не хуже своей борзой.

– Пётр Петрович, вы счастливы? – спросил Алексеев соседа, но наткнулся на непонимающий, мрачный взгляд.

– Застрелиться хочу, – ответил Пётр Петрович.

– Почему? Вы так чудесно помолодели, начали ходить…

– Да потому что я должен был помереть! – заорал Пётр Петрович. – Я уже дарственную на квартиру дочери написал, а теперь что?!! Теперь ей с детьми и мужем где жить?!

– Но это же такое счастье, такая удача вновь обрести здоровье и молодость! – пробормотал Алексеев.

– Всё должно идти своим чередом, – хмуро сказал Пётр Петрович, и эта простая мысль поразила Алексеева. – Всё! Человек не может выйти из точки А и придти в точку Б, не протопав собственными ногами каждый сантиметр пути, неважно – усыпаны эти сантиметры розами, или утыканы гвоздями, понимаете, молодой человек? Если бы я, чтобы помолодеть и встать на ноги, боролся, сопротивлялся, делал гимнастику, страдал, делал всё возможное и невозможное, тогда – да, я обрадовался бы полученному результату. А так… словно кто-то взмахнул волшебной палочкой. Это пошло, гадко, а главное – дочке негде жить. Застрелиться хочется.

Вечером Алексеев попросил дудку, чтобы Пётр Петрович снова состарился и его разбил паралич.

Всё должно идти своим чередом. Из пункта А нельзя попасть в пункт Б, не протопав каждый сантиметр своими ногами.

Как просто.

Как идиотски всё просто, а главное – дудка для этого не нужна.

Утром позвонил Борисов и сказал, что они с отделом собираются в выходной на пикник. Алексееву вдруг так захотелось вместе с отделом в выходной на пикник, так захотелось… как не хотелось «Майбах», «Патек Филип» и уважения в высшем свете. Это было первое желание за последнее время, которое не пришлось вымучивать. И для этого опять-таки не нужна была дудка!

Пикник прошёл весело, с дешёвой водкой, с подгоревшими и пересоленными шашлыками, с матерщинными анекдотами и скидыванием последних рублей на канистру пива.

Алексеев был счастлив.

Дудка лежала у него в кармане, и в ней не было надобности даже для того, чтобы наскрести денег на пиво.

Все звали Алексеева обратно в контору, и главная бухгалтерша тоскливо вспоминала, как ловко и всегда вовремя Алексеев сдавал свои отчёты и ведомости.

– Борисов, – шепнул пьяненький Алексеев своему другу. – А хочешь, я подарю тебе дудку?

– Нет, – замотал отрицательно головой Борисов.

– Почему?! – искренне удивился Алексеев. – Она все желания выполняет. Ей крест!

– Раз ты её даришь, значит, здесь что-то нечисто. Нет, не хочу!

Алексеев удивился такой проницательности Борисова.

И как ему самому в голову не пришло, что раз та деревенская девка так дёшево продала такую чудесную дудку, значит, здесь что-то нечисто?!!

На работу он вышел с понедельника.

Дудка по-прежнему лежала в кармане, но он не дунул в неё даже тогда, когда у него в буфете не хватило десяти копеек на кекс с изюмом.

Всё должно идти своим чередом.

Даже автобусы.

Наутро Алексеев дал объявление в газету.

– Продам счастье, – продиктовал он вежливой девушке. И, подумав, добавил: – Недорого!

Ода навигации

(На трезвую голову не читать)

Летела кошка.

И думала:

– Я ж летать не умею!

А началось всё с того, что за ней погналась собака.

Шавка была маленькая и злобная, как все маленькие шавки.

Большому псу кошка бы морду начистила, а с шавкой связываться не стала. Бежала кошка от шавки, бежала и вдруг… полетела.

Летела кошка и думала:

– А летать-то круче, чем бегать!..

Бац!!!

Врезалась кошка в птичку.

– Дура ты! – закричала птичка. – Разве кошки летают?! У вас же навигации никакой!

– Сама дура, – огрызнулась кошка, потирая ушибленный лоб. – Летают те, кому летается! И навигация тут не при чём!

– Ну, лети, лети, – усмехнулась птичка. – Намучаешься ещё.

Летит кошка дальше.

Смотрит, самолёт навстречу пилит.

– Если я в него врежусь, конец самолёту, – подумала кошка. – Права птичка: навигация в полёте – первое дело!

Самолёт принял вправо и облетел кошку.

– Повезло самолёту, – подумала кошка.

– Повезло кошке, – подумал самолёт и сообщил на землю, что над городом кошки летают.

Летит кошка дальше.

Смотрит, грозовая туча на неё надвигается.

– Надо же, – подумала кошка, – сколько в небе всякой дряни летает! Надо бы навигацией позаниматься…

– Ща как жахну! Чтобы кошки не летали! – подумала грозовая туча. И жахнула.

Только мимо.

– Повезло кошке! – подивилась туча.

– Мазила, – подумала кошка. – А ещё грозовая туча!

Летит кошка дальше.

Жрать хочет, а приземлиться не может.

Стемнело уже.

Видит кошка – звезда падает. Зацепилась за неё кошка, но звезда мимо земли пролетела.

– Что ж ты, сволочь, мимо земли падаешь! – разозлилась на звезду кошка. – Я же с голоду сдохну!!

– Куда хочу, туда и падаю, – надменно усмехнулась звезда. – Будут тут за меня всякие голодные кошки цепляться! Да я специально мимо земли пролетела!

– Без навигации никуда, – тоскливо подумала кошка, выпустив из когтей вредную звезду.

Летит кошка дальше.

Жрать хочет. Спать хочет. В туалет хочет, но, как чистоплотная кошка, писать на лету не может себе позволить.

Светало уже.

А кошка всё приземлиться не может.

Смотрит, журавли клином летят.

Кошка, не будь дурой, впереди главаря пристроилась.

– Куда летим? – спрашивает её главный журавль.

– На юг, – вздохнула кошка, припомнив, куда обычно летят журавли.

– А мы на север! – удивился главный. – Весна же! И как ты впереди нас оказалась?!

– У меня с навигацией плохо, – пожаловалась кошка.

– Так чего ж ты летаешь?! – возмутился журавль. – Вали отсюда, а то с курса меня собьёшь!

Летит кошка дальше.

Плачет.

Потому что приземлиться не может. Потому что летать надоело. Потому что курса не знает – куда лететь.

И вдруг видит…

Кот навстречу летит!

Персидский! И тоже плачет. Шерсть развевается, шары по полтиннику.

– Давно летаешь?! – крикнула ему кошка.

– Вторые сутки, – говорит кот. – От собаки бежал, бежал, и вдруг взлетел… А как приземлиться, не знаю.

– А с навигацией у тебя как? – поинтересовалась кошка.

– Хреново! Сбил две баллистические ракеты, поцарапал летающую тарелку, протаранил воздушный шар и ещё больше накренил Пизанскую башню.

– Вот и у меня неприятности, – вздохнула кошка. – Непорядок это – кошкам летать без знания навигации.

– Непорядок, – согласился персидский кот. – Может, вместе полетим?

Кошка согласилась, потому что кот был симпатичный.

Летят они дальше. Целуются, ведь жрать всё равно нечего.

Наконец, кот говорит:

– Как бы на орбиту не вылететь, а то вообще приземлиться не сможем!

– Эх, жалко, мышки не летают! – вздохнула кошка.

– Жалко «Вискас – вкусные подушечки» не летает! – мечтательно поправил её кот.

– Твою мать!! – завизжала кошка. – Зато собаки летают!!

Прямо на них летела маленькая злая шавка и громко брехала.

Судя по тому, что на шее у неё болтался мёртвый десантник-парашютист, с навигацией у шавки было ещё хуже, чем у кошки с котом.

– Снижаемся! – заорал кот и стал падать, увлекая за собой кошку.

Они приземлились на крышу и проорали там до утра, то ли от любви, то ли от голода.

Мораль?!!

Чтобы найти своего кота, нужно не бояться взлететь, не имея понятия о навигации…

Миллиметрин

«Квадратурину» посвящается.[1]

Никогда ничего не покупал Сашка у коробейников, а тут поддался минутной слабости, купил у уличного торговца какую-то косметическую дрянь.

«Миллиметрин» – было написано на аэрозольном баллончике.

«Для увеличения», – приписано внизу мелкими буквами.

Вот только – чего, не уточнено.

Сашка отдал за аэрозоль аж тысячу семьсот рублей, и теперь клял себя, на чём свет стоит, за бездарно потраченные деньги. Предстояло бог весть на что доживать до зарплаты, а что увеличивать загадочным аэрозолем, было решительно непонятно.

Разве что…

Сашка трепетно относился к своему организму, поэтому сначала побрызгал аэрозолем персидскому коту то, что хотел увеличить у себя.

За ночь ничего удивительного с котом не произошло.

Сашка понял, что уличный торговец его надул, чего и следовало ожидать.

Сашка выбросил «Миллиметрин» в мусорное ведро, но вдруг вспомнил, что кот давно и безнадёжно кастрирован. Сашке стало безумно жаль тысячи семисот рублей. Он достал баллон из ведра и для чистоты эксперимента щедро обрызгал аэрозолем кактус на подоконнике.

На работе он спросил у гламурной Райки, которая читала глянцевые журналы и была в курсе всех парфюмерно-косметических новинок:

– Рай, ты не знаешь, для чего используют «Миллиметрин»?!

– По-моему, им тараканов травят, – пожала плечами Райка.

Признаваться, что это не отрава, а нечто косметическое, купленное на улице у продавца с обветренными щеками, Сашка не стал – постеснялся.

Интернет по поводу «Миллиметрина» тоже ничего не сказал.

Сашке стало обидно и горько. Он занял у Горкина пятьсот рублей до зарплаты, купил на ужин пакет гречки и ради экономии денег вернулся домой не на маршрутке, а пешком.

Дома его поджидал сюрприз.

Из маленького пупырышка кактус увеличился до размеров арбуза.

– Ух, ты! – только и смог сказать Сашка. – Ух, ты…

Он поставил кактус в центр стола и обошёл вокруг него три раза, на каждом круге отчаянно протирая глаза.

– Ух! Ты! – прошёл с приплясом последний, четвёртый круг Сашка, и, схватив «Миллиметрин», посмотрел на него другими глазами.

«Для увеличения» было написано на баллончике и не указано – чего.

– А всего! – радостно заорал Сашка и… со всей дури обрызгал пакет гречки.

Через полчаса пакет раздулся до размеров мешка, а гречка стала величиной с черешню.

– Кошмар, – ужаснулся Сашка возможностям «Миллиметрина». – И это всего за тысячу семьсот рублей?!!

Он проверил аэрозоль на флаконе с мужским парфюмом, на телевизоре, на газете, на носках, на зубной щётке, на куске мыла, на карандаше, на скрепке и на ноже с вилкой, пока, наконец, до него не дошло, что он делает глупости.

Баллончик не безразмерен, а у Сашки куча нерешённых проблем…

Первым делом Сашка снял джинсы и побрызгал себе то, что накануне брызгал коту. Не то, чтобы у Сашки были проблемы с размерами, но кому не хочется больше?!

Результат превзошёл все его ожидания. Плавки стали малы, джинсы тоже, стены стали тесны, и … мир показался крошечным.

Сашка бросился к телефону и позвонил Анне.

– Анютка, я очень тебя люблю! – признался он в новых масштабах своего существования.

– Вот новость-то! – улыбнулась на том конце Анна, не догадываясь о его новых возможностях и запросах.

– Мы должны немедленно встретиться, – прошептал Сашка.

– Где? В твоей конуре? – усмехнулась Анька. – Давай лучше завтра, на моей даче. Родители уедут на выходные в пансионат.

Дача у родителей Анны находилась в элитном посёлке.

Дом двести тридцать квадратов и сорок соток земли.

Конкурировать с такими хоромами в своей одиннадцатиметровой малосемейке Сашка не мог, но на этот раз он решил довести дело до конца.

– Ты должна немедленно приехать ко мне! Иначе многое потеряешь…

– Ну, хорошо, – неожиданно согласилась Анна.

Через полчаса она была у него.

Первым делом Анна заметила кактус.

– Ничего себе как подрос! – удивилась она. – Чем удобрял?!

Вместо ответа Сашка снял джинсы и показал свою главную гордость.

– Ничего себе! – выпучила Анна глаза. – Чем удобрял?!!

– «Миллиметрином», – честно признался Сашка и показал Анне баллончик.

– «Для увеличения», – прочитала Анна надпись на аэрозоле. – А что им можно увеличивать? Только… это?!

– Всё! – выпалил Сашка. – На что ни брызнешь, всё увеличивается!

– Ой! – прижала Анна аэрозоль к груди. – А можно… Можно мне немного попользоваться?!

– И что тебе увеличить надо? – захохотал Сашка. – У тебя и так всего сполна – и папа, и мама, и деньги, и…

– Грудь! – выпалила Анна. – У меня грудь маленькая!

– Ну… пожалуй, да… Пожалуй, можно её увеличить, – согласился Сашка и щедро побрызгал Анне содержимое лифчика.

Грудь выросла за двадцать минут под бдительным Сашкиным присмотром до полноценного пятого размера.

– Есть! – крикнул Сашка.

Анна завизжала от восторга и бросилась Сашке на шею.

Но до секса дело так и не дошло… Какой секс, если можно всё увеличить?!

Всё!!!

– Сашка, дай, дай мне ещё немножко «Миллиметрина», я увеличу…

– Что? – строго спросил Сашка.

– Бриллиант! – Анна показала колечко с крохотным бриллиантиком.

– Ладно. Это тебе подарок от меня, – улыбнулся Сашка и щёдро обрызгал камень «Миллиметрином».

Бриллиант медленно увеличился до размеров грецкого ореха.

– Губы! – крикнула Анька. – Немедленно увеличь мне губы!

– Ну, нет, – возмутился Сашка. – Я не люблю губастых девушек. Я их боюсь.

– Ладно, – легко согласилась Анна. – Без губ обойдусь. А знаешь, мы с тобой занимаемся ерундой. К нам в руки попала волшебная палочка, а мы… кактусы увеличиваем и свои естественные пропорции нарушаем.

– Но ведь хорошо нарушаем! – обиделся Сашка. – Неужели тебе не нравится?!

– Это всё ерунда, – отмахнулась Анна. – Нужно увеличивать важные, нужные вещи! Ум, например. Талант! Любовь, наконец! Я хочу, чтобы ты любил меня ещё больше, Сашка! – Она обняла Сашку, прижавшись к нему новой грудью.

– Скажи, а что нужно побрызгать, чтобы увеличить любовь? – дрогнувшим голосом спросил Сашка.

– Не знаю… Голову, наверное. Или сердце…

– А чтобы ум увеличить?

– Голову.

– А талант?

– Опять голову!

– Боюсь, башку сильно раздует… Станет голова как воздушный шар, и не факт, что ума прибавится.

– Да-а, – задумалась Анна и начала быстро ходить по комнате, размышляя, как бы разумнее и с наибольшей пользой употребить «Миллиметрин». – А давай квартиру твою увеличим! – оживилась она. – Тогда мой папа разрешит мне выйти за тебя замуж.

– Анька, ты гений! – обрадовался Сашка. – Конечно, квартиру! Как я сам не догадался!

Они крепко обнялись, закрепляя своё единодушное решение пожениться, и приступили к работе.

«Миллиметрином» обработали косяки, плинтуса, стены и потолок. Анна показывала, где брызгать, а Сашка, прикусив язык от усердия, брызгал, брызгал и брызгал прозрачную жидкость, позабыв, что баллончик не безразмерен…

«Миллиметрина» не хватило на одну стену, кухню и туалет.

Одновременно с тем, как Сашка вдруг понял это, стены квартиры зловеще затрещали, задрожали и стали медленно раздвигаться.

Дом закачался.

Анна пронзительно завизжала – то ли от страха, то ли от восторга.

Кот пронзительно заорал, чего с ним не случалось с момента кастрации.

Сашка замер с пустым баллоном в руках.

Свет внезапно погас, наверное, электропроводка нарушилась…

За стеной закричали соседи.

Наконец, треск затих, стены перестали дрожать, а дом качаться.

В дверь заколотили соседи.

– Откройте! Немедленно! – послышался голос старшего по подъезду Гусева – личности резкой и неприятной.

Вспыхнул свет, словно и не было никакой аварии.

Анна бросилась к Сашке. Они крепко обнялись, ощущая, что новые размеры некоторых частей тела мешают им теснее прижаться друг к другу.

– Ох, лучше бы ты губы мне увеличил, – зажмурившись, прошептала Анна.

– Да-а… – огляделся Сашка. – Хорошо, что мозг не задело. А то – ум, талант, любовь! Неизвестно ещё, что получилось бы. Ишь, как квартиру-то перекособочило! Кажется, этот дом теперь только под снос.

Комната увеличилась до размеров спортзала, но в углу – там, где не хватило «Миллиметрина», – зияла огромная дыра, в которую ветер задувал снег.

– Покажите квартиру! – пинал дверь разъярённый Гусев. – У меня комната как пенал стала!!! Меня стенами чуть не раздавило!!!

– И меня! И меня! – завопили другие соседи.

– Теперь мы никогда не поженимся, – заплакала Анна. – Никогда мой папа не разрешит мне выйти замуж за парня, чьи соседи претендуют на его жилплощадь! Никогда не разрешит!

Соседи начали ломать дверь с жуткими выкриками: «Ух! Поддай! Ещё поддай! У-ух!»

– Бежим! – закричал Сашка.

Он схватил Анну за руку и подтащил к огромной дыре в стене. Прыгать было невысоко – всего второй этаж. Внизу, мягкой периной расстилался высокий сугроб.

Входная дверь под напором соседей треснула, дрогнула и поддалась.

– А-а! – закричала Анна в прыжке.

– А-а! – нагнал её Сашка в полёте.

Они упали в сугроб, барахтаясь, выбрались из него, и со всех ног помчались к остановке.

– Ну, что я говорил?! – вопил сверху Гусев. – Этот гад за наш счёт расширился!! Перепланировку он сделал, сволочь! Держи его! Держи квартирного вора!

Но погоня заглохла на уровне дыры в стене. Прыгать со второго этажа никто не рискнул.

– Где ты его покупал? – на бегу крикнула Анна.

– Кого?

– «Миллиметрин» этот чёртов!

– Возле метро!

– Едем туда!! Купим его целый ящик и подарим соседям. Пусть расширяются!

– Ну, нет! – Сашка резко остановился. – Ну, уж нет! Ум, талант, любовь и квадратные метры я никому не дам увеличивать «Миллиметрином»!

– Даже соседям? – остановилась Анна.

– В особенности соседям, – покачал головой Сашка. – Видела, какие огромные дыры получаются?!

– Так мы много «Миллиметрина» купим! У меня деньги есть.

– Всё равно не получится. Всё равно его будет мало, сколько бы ни купили, и всё равно где-нибудь останется дырка! А если кто-нибудь захочет увеличить земной шар?! Нас засосёт чёрная дыра человеческой жадности! Нет уж, больше никакого «Миллиметрина». Лучше я буду бомжом без квартиры, прописки и кактуса.

– А знаешь, что? – задумчиво сказала Анна, рассматривая огромный бриллиант на пальце. – Я попробую уговорить папу, чтобы ты временно пожил на нашей даче. Ремонт там сделаешь, печку починишь, крыльцо отремонтируешь, а потом… потом мы всё равно поженимся, потому что от такого умного, талантливого и любящего зятя будет невозможно отказаться.

– А соседи? – прошептал Сашка, прижимая Анну к себе. – Они так и останутся жить в тесных пеналах?

– Приедет комиссия, признает дом аварийным и всем дадут новые квартиры, – успокоила его Анна.

– Мне только нужно забрать кота, – пробормотал безмерно счастливый Сашка. – Кота, кактус и мешок гречки…

Золотая рыбка

«Солнце, я буду любить тебя вечно. Артур».

Я хотела ещё раз перечитать надпись, выгравированную с обратной стороны кольца, но…

Кольца на пальце не оказалось.

Я поднесла руку к глазам, и зачем-то пересчитала пальцы. Мизинец был на месте, а моя золотая рыбка с чёрными бриллиантами глаз с него бесследно исчезла.

Я заревела. Горько, навзрыд. А что ещё я могла сделать?! Чёрт дёрнул меня поехать в этот круиз по Атлантическому океану залечивать душевные раны. Я решила доказать себе, что упиваюсь свободой, что я только рада разрыву, который сама же и организовала, заявив Артуру, что устала от рутинных отношений, всё больше смахивающих на семейные. Глаза у Артура из голубых стали чёрными, он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что зазвенели китайские колокольчики, украшавшие арку.

Честно говоря, я не думала, что так получится. Я просто кокетничала, решив, что он ринется освежать наши отношения, пригласив меня куда-нибудь прокатиться вместе. Например, по Атлантике. На худой конец – вместе на дачу в воскресенье. Но он просто изменил цвет своих глаз и ушёл, а мои дурацкие колокольчики исполнили реквием нашему полуторагодовалому роману. Я рассмеялась тогда, слушая грустный перезвон. А что я ещё могла сделать?! Он ушёл помпезно и пафосно – так же, как и любил меня все эти полтора года. Свечи – непременно ароматические. Цветы – розы, конечно, а что ещё кроме роз?! Музыка – классика! Рестораны – самые дорогие и занудно шикарные. А в подарочек – изысканная золотая рыбка на мизинец, с чёрными бриллиантовыми глазами и надписью, выгравированной изнутри.

Солнце! Вечно! Любить! Артур! Каждое по отдельности и все вместе эти слова были глупыми и напыщенными. Даже имя.

Я купила круиз сама. Я сгорела от солнца на палубе, до перебоев в сердце наскакалась на дискотеках, перепробовала все самые экзотические коктейли в барах, и даже позволила себе отвратительно-безумную ночь с одним одиноким путешественником. Именно эта ночь меня доконала. От путешественника воняло свежими яблоками, и он оказался любителем жёсткого порно. Утром я решила поплавать в сетке, которую выбрасывают с лайнера в океан для купальщиков. Я подумала, что только солёная мощь океана сможет смыть с меня яблочный аромат и следы сексуальных фантазий загорелого мачо. Когда я вернулась на палубу, мне вдруг очень захотелось перечитать глупую надпись на золотой рыбке, но…

Мизинец был на месте, а рыбка уплыла в Атлантический океан. Наверное, я похудела за эту гнусную ночь, наверное, отощал даже мизинец и рыбка моя…

Так мне и надо. Жёсткое порно, глянцевый юноша с мышцами, подкормленными анаболиками, гадкая, дорогая кровать в каюте, которая к утру стала скрипучей и запах… В жизни не съем ни одного яблока. Моя рыбка не вынесла этого. Она уплыла в океан. Так мне и надо.

«Солнце, я буду любить тебя вечно».

Я вытерла слёзы. Никто и никогда не напишет мне больше таких пафосных, глупых, таких замечательных слов. Если бы я не боялась акул, то немедленно утопилась бы. Остаток круиза я безвылазно просидела в каюте.

Он позвонил через три месяца. За это время я похудела так, что возвращалась домой не по главной дороге, а дворами, сокращая путь тем, что легко пролезала в узкую щель между железными прутьями высокого забора. Я перестала краситься, мне было плевать, во что я одета. Оказалось, что быть шикарной я хотела только для человека, который звал меня Солнце. Мои глаза из голубых стали серыми, а не запила я только потому, что панически боялась состояния, именуемого похмелье.

Он позвонил и буднично произнёс:

– Вера, приехал Серёга в отпуск на три дня и как всегда хочет провести с нами вечер. Он не знает, что мы расстались, а я не хочу его расстраивать. Давай, забабахаем ужин, проведём вечерок как прежде. Чего тебе стоит?

«Он первый раз не назвал меня Солнце», – подумала я, а вслух сказала:

– Я не умею готовить рыбу.

Серёга был его другом детства, работал на рыболовецком судне и иногда заваливался к Артуру в гости с какой-нибудь огромной, вонючей рыбиной, которой непременно нужно было восхищаться и как-то её готовить.

– А я на что? – усмехнулся Артур и повесил трубку.

Поняв, что через тридцать минут я увижу его, я пошла в ванную и сделала себе грим «а ля Вера Холодная». Раз я не Солнце, буду Верой. Холодной.

Осётр еле вошёл в мою крошечную кухню. Серёга заливисто хохотал и требовал комплиментов своему нестандартному подарку. Артур вежливо улыбался и прятал от меня глаза. В отчаянье я заявила, что сама справлюсь с этим монстром, схватила нож и замерла над огромной тушей, припоминая, какие действия нужно проделать с рыбой, прежде чем её можно пристроить на гриль. Кажется, главное действие имеет название «потрошить». Я буду потрошить осетра, пока парень по имени Артур режет овощи и открывает бутылку сухого вина. Я буду потрошить его так, как потрошу сейчас свою душу, дав согласие на этот совместный вечер.

Гадкие внутренности привлекли моё внимание тем, что в них что-то притягательно и ненатурально блестнуло. Отбросив брезгливость, я ухватила то, что никак не могло быть частью скользких, убогих потрохов. Я ухватила это и вытерла прямо о джинсы.

– Вера, зачем ты запихала в рыбу моё кольцо? – недовольно спросил подошедший сзади Артур.

На меня смотрела чёрными бриллиантами глаз моя золотая рыбка.

«Солнце, я буду любить тебя…»

Золото имеет мистическую силу, теперь я это точно знаю. Рыба ушла от меня, когда я совершила невероятную, преступную глупость. И вернулась, когда я искупила вину, исхудав от горя до состояния скелета, истосковавшись до серых глаз, превратившись из Солнца в Веру Холодную.

– Не смей называть меня Верой, – сказала я, надела кольцо на палец и скользкими, вонючими руками обняла его за плечи.

Артур не отшатнулся. Он посмотрел на меня прежним взглядом и спросил:

– Ты в этом уверена, Солнце?..

Я поймала его рот губами, не дав договорить.

– Вы извращенцы, друзья! – ввалился на кухню Серёга.

Я с трудом оторвалась от забытых губ.

– Это ты извращенец. Тащить из Атлантики осетра, только чтобы с нами поужинать!

Серёга захохотал ещё громче.

– А вы и поверили! Да я купил его в соседнем магазине!

Да здравствует гражданский брак!

Да здравствует гражданский брак, пацаны!

Вот я домой как—то на рогах пришёл. Мы с Васюком до пяти утра отмечали Всемирный день борьбы с засухой и опустыниванием территорий, а потом в шахматы играли. Васюк ладьёй был, я – конём. Я выиграл, потому что ладья – фигура статичная и малоподвижная, её в милицейский «Газик» после двух ходов запихнули, а я зигзагами ускакал.

Домой захожу, а Людка моя в коридоре в халате топчется, глаза красные, – видно, что не ложилась. Принюхалась ко мне и грустно так спрашивает:

– Тебе борщ погреть?

– Какой, – говорю, – Людк, борщ, когда за окном рассвет брезжит и пора кофе в постель тащить?

– Ну и тащи, – сказала Людка, пошла в нашу спальню, легла в нашу кровать, под наше пуховое одеяло с красными петухами.

А теперь скажите мне, пацаны, если бы у меня в паспорте штамп стоял, что Людка состоит со мной в законнейшем браке, стала бы она мне в пять утра борщ предлагать?!

Кофе она мой с удовольствием выпила, потому что кофе я варю хорошо в независимости от времени суток, количества выпитого и праздника, который мы с Васюком отмечали.

И только с удовольствием выпив кофе и жарко прижавшись ко мне под одеялом с красными петухами, Людка призналась в том, что вместо кофейных зёрен я смолол сушёную черёмуху, а вместо сахара бросил в чашку лимонную кислоту.

А теперь скажите мне, пацаны, если бы Людка была моей законной женой, сказала бы она мне спасибо за такой «кофе»?! Жмурилась бы она от удовольствия, глотая черёмуховый отвар, щедро приправленный кислотой?!

… Вот я и говорю, пацаны – да здравствует гражданский брак!

Три года в таком браке состою, и счастье стало постоянным спутником моей жизни: квартира прибрана, обед на плите, одежда постирана, кошка накормлена, на окнах рюшечки, на кровати оборочки, тапочки нагреты, носок в носок вложен, чтобы не потерялся.

Опять же, вопрос тёщи сам собой отпадает. Согласитесь, пацаны, вопрос тёщи в этом деле – принципиальный?

Поехали мы к Людкиной маме на дачу. Мама мне тяпкой на грядку указала и говорит: «Поли, коли приехал. Нам мужская сила нужна!» Пока они с Людкой на крылечке курили, я в пять минут ту грядку обработал. Только, как выяснилось, вместо сорняков всю морковку подчистую выдернул. Думаете, мне мама хоть слово грубое сказала?! Вздохнула только: «Бестолковый ты. Просто диверсант какой—то! Хорошо, что я на соседской грядке тебя сначала проверила. Ладно, давайте баню топить и шашлык жарить».

А теперь скажите мне, пацаны, стала бы мне Людкина мама так ласково врать, что я чужую морковку выдернул, если бы Людка была моей законной женой? Не стала бы, пацаны. Она бы хай до небес подняла, что я их с Людкой без морковки оставил, что век ей счастья не видать без каротина.

А так она мне рюмочку налила, пока я шашлыки жарил, и баню так растопила, что я чуть сизым дымком через трубу к небу не поднялся.

А вечером сама перину мне взбила и снова рюмочку налила, и снова слова грубого не сказала, когда я, прибивая портрет Людкиного папы над кроватью, лицом к стенке его приколотил. Вздохнула только: «Ну чисто диверсант! Хорошо, что я для проверки тебе сначала мужа Людкиного покойного подсунула, а не папочку нашего. А этот нехай так висит, ему так даже лучше».

Вот тут я, пацаны, малость взбеленился. Не знал я, пацаны, что у Людки моей муж какой—то там был. Какой такой муж? А я спрашивается – кто? И почему я козла этого на стенку должен вешать, пусть даже и мордой к брусу?

Я говорю:

– Мама! Какой—такой муж, блин? Почему муж? А я – кто?!

А мама мне говорит:

– Так Людка—то моя ведь не девочка. Какой—никакой жизнью половой и до тебе жила. И муж у неё был, и не какой—нибудь там гражданский, а настоящий, в загсе фиксированный. Только помер он. Не вынес счастья обладания моей Людкой.

– И что, – говорю, – и свадьба была, мама?

– И свадьба была, и платье белое, и фата до пола, и кукла на капоте, и крики «Горько!» и море водки и песни до утра и прочие отвратительные, мещанские штучки.

– Почему же это, мама, отвратительные, отчего же – мещанские? – спрашиваю.

Люська в это время на кровати сидела. Зыркнула она на меня, в подушку уткнулась и заплакала вдруг, затряслась. По мужу своему помершему, по законному, наверное, убиваться стала.

Тошно мне, пацаны, стало. Начал я портрет от стены отковыривать, да всё никак не могу – хорошо прибил, надёжно.

– Как почему? – возмутилась мама. – Как отчего?! Да знаю я как вы, молодёжь, сейчас к печати в паспорте относитесь. Пережиток всё это! Не говоря уже о белом платье, фате и криках «Горько!». И вообще, чего ты меня мамой—то называешь? Несовременно это и беспонтово. Зови меня Таней. Ну, Тань Иванной в крайнем случае. И чего это ты стойку на слово «муж» сделал? Ты у нас бойфренд, а это в сто раз круче. Правда, Людка?!

Смотрю я, а Людка моя рыдает в подушке, ходуном аж вся ходит.

Тут у меня, пацаны, ревность взыграла.

Я портрет от стены оторвал, Людку от подушки отпихнул, сунул ей фото под самый нос и говорю:

– Что, по законному своему плачешь? По нему тоскуешь? Что ж не говорила мне никогда, что ты вдова?!

Смотрю, а Людка моя не плачет, а вовсе даже наоборот – хохочет.

– Мам, – говорит и за живот от смеха держится, – мам, а он никак приревновал меня к Петьке—покойнику!

– Ах, ты…, – заорал я. – Он ещё и Петька?!

Уставился я на портрет, а там красавчик такой с белогвардейскими усиками.

Гадко мне, пацаны, стало, и нисколько не легче, что Петька этот в покойниках числится. Хрястнул я портрет об пол. Стекло вдребезги, рамка в хлам. Мама посмотрела на останки эти и говорит:

– А и правильно, чего покойников на стенку вешать? Давайте папу присобачим, только лицом к народу.

– А отчего он помер—то, Петька этот? – вдруг разобрал меня интерес.

– Отравился, – хихикнула Людка.

– Чем?!

– Да вот также к маме приехал, в баньке попарился, шашлычков поел, рюмочку выпил, папин портрет прибил и…

Струхнул я, пацаны. Чувствую, плохо мне – голова кружится, тошнит, колени трясутся, а этот гад усатый с пола меня глазами буравит.

Ноги подкосились, я на кровать упал.

– Меня—то за что? – шепчу. – Я ж вам всего лишь бойфренд, никаких обязательств, одни удовольствия…

А Людка с Таней… с Тань Ивановной хохочут:

– Да пошутили мы! Вставай, бойфренд «одни удовольствия»!! Вставай! Пошутили мы!!

– Как, – говорю, – пошутили? Зачем пошутили?

Чувствую, лучше мне стало – ничего не болит, не кружится, не подкашивается.

– Так и пошутили. Петька наш алкоголик был. Пил всё, что горело, вот и употребил один раз жидкость для чистки ванн. До больницы довезти не успели.

– Ваш Петька?! ВАШ?! – заорал я.

Вот не думал я, пацаны, что такой неживой, портретный пацан может вывести меня из себя.

– А я—то чей?! – спрашиваю. – Чей я?! Почему не мой портрет на стенку вешаете, а этого белогвардейского алкоголика?!!

– А у нас портрета твоего нет, – говорит Тань Ивановна. – Ты же сам говорил: пережитки всё это и условности – фото, рамки, штампы, загсы. А Петька, тот условности уважал и считал, что пережитков не существует. Вот только пил без ума, гад, а так – золотой мужик был. – Подняла мама портрет с пола, к груди прижала и понесла куда—то.

Смотрю я на Людку – хороша, зараза.

Хороша Маша, да не наша!

Потому что нигде, пацаны, не записано, что Людка эта – моя. И фамилия у неё – другая. Дурацкая такая фамилия – Петрова. То ли дело у меня – Пендрюковский.

Я Людку за руку взял и к себе притянул.

– Людка, – говорю, – хочешь стать Пендрюковской?

– Ой, – засмеялась она, – а зачем это?

– Нет, ну так хочешь ты или нет?

– Даже не знаю. Фамилия какая—то дурацкая!

– Это моя фамилия, Людка!

– Да?!

Хотел я обидеться, но вдруг вспомнил, что фамилию—то мою она и правда не знает. А зачем она ей? Паспорт мой Людка в глаза не видела: она не просила, я не предъявлял. Дома мы с ней по именам общаемся, в койке тоже. Утром ушёл, вечером пришёл. Зачем бойфренду фамилия?

– Слушай, – говорит Людка, – а прикольная фамилия! Если честно, я Петровой запарилась быть. Этих Петровых как собак нерезаных, а Пендрюковской я одна буду!

– Значит, согласна?

– Что?!

– Ну… это… пойти…

– Куда?

– Ну куда бабы ходят?

– По—разному бывает. Случается, что и на три буквы женщин посылают.

– Тьфу! Не дай бог тебе, Людка… Всех убью!

– Да кого убивать—то? За что?!!

– Людка! Не путай меня. Я ведь в загс тебя зову. Типа замуж.

– Ты?!

– Я.

– В загс?!

– Ну да. Только не смей говорить, что не согласна.

Тут мама зашла с веником и каким—то другим портретом в руке.

– Мам, – хвастливо говорит Люська, – а Пендрюковский меня замуж позвал!

– Кто это? – удивилась мама.

– Как кто? Витька! Бойфренд наш!

– Ой, какая неудачная фамилия, – покачала головой мама. – Неужели ты готова стать Пендрюковской?

– Мам, а я выиграла!

– Неужели готова?

– Мам, серёжки мои!

Тань Ивановна портрет аккуратно на кровать положила, веник в угол поставила, вздохнула тяжело, серьги золотые из ушей вынула и Людке отдала.

Чувствую я, пацаны, что они меня за полного идиота держат. При чём тут серёжки? Почему Людка выиграла? Да и фамилия у меня не очень…

Стал я к двери отползать.

– Ладно, – говорю, – поехал я домой, раз я вам так неприятен.

А они в меня с двух сторон как вцепятся, как закричат наперебой:

– Стой! Ты нам сильно приятен!

Мама Людку оттеснила, на руке у меня повисла.

– Поспорили мы, позовёшь ты Людку замуж, или нет! Я серёжки свои поставила на то, что ни в жизнь не позовёшь, а Людка фен свой новый на то, что позовёшь как миленький. Ну что в этом споре плохого? Людка, ты ведь согласна Пендрюковской стать? Согласна ведь?!

– А три дня подумать? – заупрямилась Людка.

– А чего тут думать—то? – заорала мама. – Ты посмотри какой он бой и обрати внимание, насколько френд! Работящий, не гулящий и пьющий только то, на чём написано, что пить можно! А фамилия—то, фамилия! Фиг с кем спутаешь!!

– Ну мама! Ну что ж ты поломаться—то не даёшь?

– Ой, доломаешься…

Стою я, пацаны, и понимаю, что к самому ответственному в своей жизни шагу, отношения вроде как не имею. Всё вроде как предрешено было, наперёд проспорено, подстроено, и портреты загодя заготовлены.

– Людка, – говорю, – считаю до трёх. Если на счёт три ты не согласишься…

Догадайтесь с трёх раз, согласилась ли Людка.

Согласилась, но три дня думала. И условие поставила – букву «р» из фамилии моей убрать. Лучше не стало, зато короче.

Да здравствует, гражданский… Вы не представляете, как погано быть всего лишь бойфрендом, когда твоя женщина пытается присобачить на стенку портрет своего бывшего мужа. Пусть даже и скончавшегося в страшных муках от не по назначению употреблённой жидкости. Очень неприятное чувство.

Поэтому я хоть и за гражданский, великий и всемогущий брак, но свадьбу сыграл. С лимузином, белым платьем, фатой, криками «Горько!» и прочими мещанскими радостями. И теперь мой паспорт безнадёжно испорчен печатью. Я три раза на дню в документ заглядываю, проверяю – не поистёрся ли штамп, не поблек ли, и не напутали ли в нём чего.

А портретов я своих наделал дюжину. В рамки вставил. На стены навесил, на полках расставил. Чтобы Людка мою физиономию на каждом шагу видела, пока я на работе. А один портрет тёще отдал, чтоб Петьку—покойника не вздумала на стену повесить.

Короче, пацаны, да здравствует гражданский брак! Это такой брак, когда гражданин и гражданка живут в любви и согласии долго и счастливо, носят одну фамилию, а в документе у них написано, что они муж и жена. Хорошо бы ещё в паспорт фото супруга клеить, – и наглядно, и красиво. Потому что не знаю как вам, пацаны, а мне со штампом спокойней – и за себя, и за Людку, и за петухов наших на одеяле.

Взятка

Мамаша попалась на редкость непонятливая!

Владлен Петрович Косоротов в сотый раз объяснял ей, что школа эта специализированная, элитная, да и не школа вовсе – гимназия! – и мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, чего уж говорить о второй четверти…

Нет, ну разве что в исключительном случае, учитывая чрезвычайные обстоятельства, в которые попала её девочка, и если мама вникнет и поймёт проблемы гимназии – протекающую крышу, подгнивающий подвал, старый линолеум в коридорах… Тогда, тогда он поговорит в роно и, – может быть! – место для сознательной родительницы выделят в четвёртом «г» или «в» классе.

Он в сотый раз повторил эту бодягу.

Владлен Петрович весь взмок и устал выражаться иносказательно, но мамаша сидела напротив него, хлопала круглыми бесцветными глазами и твердила, молитвенно сложив руки:

– Возьмите мою девочку Олечку, возьмите, возьмите, она умница, отличница, у неё всё-всё получится, и математика, и английский, и французский, и старославянский ваш, будь он неладен! Она слабенькая, я у лейкемии её еле отбила! Ей далеко в школу ездить нельзя – не дай бог на остановке простудится! А до вашей школы три минуты ходьбы от нашего дома, возьмите!

Владлен Петрович вздохнул, закатил глаза и снова терпеливо всё повторил: что это элитная гимназия, что мест тут отродясь не бывает даже в начале учебного года, но если вникнуть в проблему и …

– Но это же школа! – вскочив, закричала вдруг блёклая мамаша. – Обычная муниципальная школа! Да я сама тут училась! И преподают тут всё те же учителя – Клавдия Максимовна, Ирина Анатольевна, Лидия Анисимовна и старый Алексей Петрович, которому на пенсию пора было, когда я в восьмом классе училась!! Они что за эти годы Оксфорд закончили? А Алексей Петрович что, в Кембридже подучился?! С чего ради образование здесь стало считаться элитным?! Ну ввели вы этот старославянский, будь он неладен, так Олечка его быстро выучит и всех в классе нагонит! Она два года на больничной койке училась, так далеко вперёд по всем предметам ушла! Ну почему я могла учиться по месту жительства, а мой ребёнок, только что оправившийся от тяжёлой болезни, должен ездить в мороз на автобусе с риском простудиться? Только потому, что вы, видите ли, ввели старославянский язык и назвались гимназией?! Поэтому, да?!!!

Мамаша плюхнулась тяжело на стул и заморгала вмиг покрасневшими веками. Из бесцветных глаз полились бесцветные слёзы, которые она начала утирать тоненькими, детскими пальчиками.

Мамаши не раз плакали в этом кабинете, поэтому Владлен Петрович слезами не впечатлился. Он давно бы послал недогадливую мамашу, но на одном из пальцев, которыми она утирала слёзы, блестело колечко, стоившее, как намётанным глазом определил Владлен Петрович, не одну сотню долларов. А значит… Значит, не всё спустила мамаша на лекарства для девочки Олечки.

Владлену Петровичу для счастья не хватало каких-то там тридцати тысяч рублей.

Счастье стояло в автосалоне и называлось «Жигули» пятнадцатой модели. Оно было цвета «баклажан». В одной крутой конторе, где работал папа ученика, которому была обещана золотая медаль, Владлену Петровичу пообещали затюнинговать это счастье по последнему слову моды – литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья, тонировка. Но не хватало всего каких-то там тридцати тысяч, чтобы забрать «Жигули» из салона!!

Поэтому, вместо того, чтобы прогнать мамашу, Владлен Петрович снова набрал воздуха в грудь и снова завёл разговор о прохудившейся крыше.

– Сколько? – оборвала его на полуслове мамаша. Она больше не плакала, она разматывала на шее косынку, словно та душила её.

Владлен Петрович оценивающим взглядом окинул её.

Странная она всё-таки женщина: стоптанные сапоги, поношенное пальто, неухоженные волосы, лицо без косметики и…такое кольцо.

Как бы не продешевить?

Если б не кольцо, он попросил бы у неё тысяч десять, не больше, но с кольцом…

– Я думаю, тысяча долларов помогут решить нашей гимназии проблему с протекающей крышей.

– Тысяча?! – ахнула мамаша, прикрыв рот рукой, на которой полыхнула россыпь мелких бриллиантов в обрамлении белого золота.

– Ну, если вы не сможете…

– Смогу! – выкрикнула она и выбежала из кабинета так стремительно, что Владлен Петрович и рта не успел открыть.

Она принесла деньги не следующий день.

Тысячные купюры были завёрнуты в ту самую косынку, которая душила её вчера. Мамаша положила свёрток на стол и отдёрнула от него руку, словно он жёг ей пальцы.

Кольца на руке не было.

– Тут всё до копеечки, – мёртвым голосом сообщила она и пошла к двери.

– Приводите завтра свою дочь в четвёртый «г» класс, – сказал ей вслед Владлен Петрович, но мамаша никак не отреагировала.

Вышла, тихо закрыв за собой дверь.

– Эй, а платок?! – крикнул директор, но дверь так и осталась закрытой.

Трогать чужую косынку явно не первой свежести было неприятно, но «Жигули» пятнадцатой модели цвета «баклажан» требовали жертв.

Владлен Петрович брезгливо развернул свёрток и пересчитал деньги. Двадцать шесть тысяч пятьсот рублей – тысяча долларов по нынешнему курсу.

Косоротов улыбнулся, достал бумажник и добавил к пачке денег своих три тысячи пятьсот рублей.

Тридцать тысяч – копейка в копейку. Он любовно погладил пачку.

Литые хромированные диски, спойлеры, антикрылья и тонировка теперь ему обеспечены, потому что он сможет, наконец, забрать «Жигули» из салона. И чёрт с ней, с потрёпанной косыночкой, пахнущей чужими духами…

Пару раз он видел эту Олечку а коридоре.

Худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серыми глазами, кажущимися ещё больше на фоне не отросших после химиотерапии волос.

Она жалась спиной к подоконнику среди бушующей кричаще-визжащей кутерьмы перемены.

– Лысый скелетон! – проорал в её адрес рыжий здоровый парень лет двенадцати. Он пихнул её кособоким рюкзаком в бок и побежал дальше.

Косоротов отвёл глаза и постарался побыстрее проскочить бурлящий школьными страстями коридор. Он был сторонник теории, что в этом мире выживает сильнейший. Тот, кто злее, нахрапистее, зубастее и не обременён дурацкими принципами.

«Жигули» пятнадцатой модели уже перекочевали в гараж Владлена Петровича, дожидаясь свой порции тюнинга…

Да, в этом мире выживает сильнейший.

И это единственно верная правда.

О том, что какая-то женщина бросилась под трамвай, он узнал из вечерних «Новостей».

– Смотри, Владик, смотри! – с набитым ртом закричала Зоя, тыкая пальцем в маленький экран кухонного телевизора. – Смотри, вот дура-то, сама под колёса кинулась! Шизофреничка, наверное!!

На ужин была запеченная курица. Зоя с азартом вгрызлась в куриную ножку, косясь на экран одним глазом.

На экране растерянный водитель трамвая рассказывал в микрофон о том, что какая-то женщина спокойно шла по пешеходной дорожке, но, заметив приближающийся трамвай, вдруг бросилась под колёса. Затормозить он не успел. Женщина скончалась до приезда «Скорой».

Камера деликатно скользнула по земле, выхватив лужу крови, полу поношенного пальто и безжизненную руку с тонкими, детскими пальчиками.

Владлен Петрович вскочил.

Он узнал эту руку. Он узнал бы её из тысячи рук, а почему – он понятия не имел.

– Ты чего? – подняла на него удивлённые глаза жена.

– Эта женщина покончила с собой, точно вам говорю! – затараторила в микрофон какая-то тётка в меховом жилете. – Полчаса тут по дорожке ходила, ходила! Как трамвай приближающийся увидит, так бледнеет вся и через пути перебегает! Прямо перед трамваем! Да вы вот у людей поспрашайте, они вам расскажут, что водитель нисколечки не виноват! Она специально под колёса бросилась, а перед этим тренировалась ещё! Я тут в киоске недалеко торгую, так мы с напарницей даже в милицию звонить хотели, да не успели, всё-таки зацепило её…

Косоротов вышел в коридор и одел дублёнку.

– Ты куда? – выскочила за ним жена, на ходу вытирая жирные губы салфеткой.

– Пойду, прогуляюсь.

Никогда так не ныло под ложечкой.

Никогда жена не казалась такой толстой и глупой.

Оно так и не дождалось своего тюнинга, его «баклажановое» счастье.

Вот уж не думал Владлен Петрович, что самоубийство какой-то чокнутой мамаши так выбьет его из колеи!

Вот уж не думал…

Ведь в этом мире выживает сильнейший.

«Прогулка» закончилась тем, что он взял в гараже машину, разогнался и со всей дури влупился в кирпичную стену. Нет, не так, чтобы самому пострадать, но пятнадцатой модели несладко пришлось: оптика, бампер, капот – всмятку. Он так и не понял, что на него нашло – то ли с управлением он не справился, то ли специально он это сделал, – не понял! Но когда Косоротов вышел и осмотрел разбитую машину, под ложечкой перестало ныть, а чувство, которое он не смел даже про себя называть «виной» как-то заглохло. Почему-то вид разбитой машины успокоил его. Он бросил ключи на капот и пошёл, куда глаза глядят.

Между гаражными рядами задувал злой зимний ветер, и было трудно идти по обледенелой колее.

«Возьмите мою девочку, Олечку, возьмите, возьмите, она умненькая, она отличница, у неё всё-всё получится!»

Не будь у неё этого возмутительно дорогого кольца на пальце, он попросил бы тысяч десять, не больше, а то и пять.

И с чего он вообще взял, что имеет к её самоубийству какое-то отношение? Напилась баба, или в любовных передрягах запуталась, вот и…

Только ездить на «Жигулях» он всё равно не сможет, и продать не сможет, несмотря не то, что считает себя злым, напористым и не обременённым дурацкими принципами.

Её хоронили в метель.

Мёрзлая земля гулко стучала по крышке красного гроба.

Косоротов стоял в стороне от группки заплаканных тётушек и курил одну сигарету за другой. Он бросил курить лет пятнадцать назад, но сегодня без сигарет не смог обойтись.

«И зачем я сюда припёрся?» – в сотый раз задал он себе вопрос и в сотый раз не нашёл на него ответ.

Владлен Петрович глазами поискал Олечку. Она стояла рядом с какой-то женщиной, обнимавшей её за плечи, и почему-то смотрела на небо – такое же белое, как и сугробы. Олечка не плакала, а как будто что-то выискивала глазами в белом безграничном, бездонном пространстве.

Наверное, кто-то сказал ей, что мама теперь на небе, догадался Владлен Петрович.

«Самоубийство – грех, – подумалось вдруг ему. – Страшный грех! Ведь не зря самоубийц раньше хоронили за воротами кладбищ!»

Он прислушался к себе – стало ли ему легче, от того, что мамаша Олечки страшная грешница?

Вроде не стало.

На могиле поставили деревянный крест, к нему прислонили пластмассовый дешёвый венок. Тётушки, плотной стайкой окружив Олечку, повели её к автобусу.

Только одна тётка осталась стоять – та, которая обнимала девочку у могилы.

Отбросив сигарету, Косоротов подошёл к ней и молча положил на рыжеватый холмик шесть красных роз, которые всё это время держал за пазухой.

– Это взятка её сгубила! – вдруг всхлипнула женщина.

Косоротов вздрогнул, словно его ударили по лицу.

– К-какая взятка? – еле ворочая языком, зачем-то переспросил он.

– Как Олечка заболела, у Анны Андреевны тоже болезнь началась – депрессия. Но она боролась, лечилась, понимала, что ребёнок целиком от неё зависит. Она справилась и со своей болезнью, и с Олечкиной, квартиру продала, угол снимала, но справилась! А тут пришла как-то вся в слезах, говорит – кольцо надо продать, а то Олечке в школу далеко ездить придётся. Она слабенькая, ей на остановках зимой стоять нельзя, а на домашнее обучение у Анны Андреевны денег не хватит. Я ей говорю: иди в прокуратуру жалуйся, а она – не возьмут у меня одной заявление, нужно чтобы все родители под ним подписались. А кто ж подпишется? Все боятся, везде круговая порука… Сдала она кольцо в какой-то ювелирный магазин за полцены, Олечку в школу устроила, а сама как не своя стала. Таблетки свои пила, но не помогало. Пришла ко мне как-то, не в психушку же мне, говорит, ложиться! В ребёнка пальцем тыкать будут, что мать сумасшедшая. В общем, не пошла она к докторам, да и денег у неё уже не было. А то кольцо ей сильно дорого было, она даже когда дочку от лейкемии спасала, не продала его. Всё говорила: единственное, что сможет девчонке в наследство оставить – это кольцо. Я точно не знаю, откуда оно у неё, я ведь соседка просто, не подружка даже, но вроде бы отец Олечкин это кольцо ей подарил. Вот беда так беда!.. Анна Андреевна как кольцо продала, ходила мрачнее тучи и обмолвилась как-то, что дочке, наверное, в интернате лучше будет, чем с ней. Ох, не уберегли мы Анну Андреевну…

– А отец-то где? – спросил Косоротов, закуривая.

– Да шут его знает, – пожала плечами тётка и медленно пошла к воротам.

Косоротов тоже пошёл, но не за ней, а в другую сторону, – туда, где в ограждении были отогнуты два прута, и на остановку можно было попасть по короткой дороге.

– Эй, а вы кто Анне-то будете? – крикнула вдруг ему тётка вдогонку.

Владлен Петрович не выдержал и побежал к спасительной дырке, высоко задирая ноги и увязая в глубоком снегу.

Машину он всё же продал.

Прямо так – с помятым капотом, искорёженным бампером, разбитыми фарами. Продал, не торгуясь, первому, кто откликнулся на объявление в газете.

Жене он не стал ничего объяснять, хотя она и приставала со слезливыми расспросами.

Олечку он в школе больше не видел, её и вправду забрали в интернат.

Жизнь потекла привычно и монотонно, наполненная повседневными заботами и делами – та самая жизнь, в которой выживает сильнейший.

Только Владлена Петровича стали мучить ужасные головные боли.

Голова начинала болеть с утра, болела весь день, а к вечеру ломота в висках становилась невыносимой. Затихала боль только во сне и, то, если жена делала на ночь массаж.

«Сходить, что ли, в церковь, покаяться? – тоскливо подумал как-то Косоротов, но тут же спросил себя: – А в чём?! В чём покаяться-то?! Что я такого сделал?! Все брали, берут и брать будут! Потому и несут, потому и дают, что все вокруг знают, что все берут! Приди она в другую школу посреди учебного года, тоже бы намекнули – плати! И заплатила бы, и кольцо продала, и под трамвай точно так же бы бросилась, потому что больная была мамаша! На всю голову больная!»

В церковь он всё же сходил.

Постоял перед ликом Николая Чудотворца, помолился, как умел.

Но головные боли только усилились. Теперь голова болела даже во сне и никакой массаж, никакие таблетки не помогали.

Невропатолог ничего толкового не сказал.

– Это у вас нервное. Так называемая «боль напряжения», – заявил врач и выписал «Новопассит».

Владлен Петрович его даже покупать не стал.

«А вдруг у меня рак?!» – подумал он, проснувшись однажды утром, и эта мысль панически испугала его.

Впервые в жизни он понял, что тоже может оказаться в рядах не тех, кто «сильнейший».

Жена смотрела на него тревожно и жалостливо. Она уже давно не пыталась его ни о чём расспросить.

И тогда он решил лечиться сам.

Как умел, как понимал, и как чувствовал.

Кольцо он нашёл в магазине, который принимал от народа ювелирные изделия на реализацию. Оно стоило вовсе не тридцать тысяч, а все восемьдесят, но у Косоротова были деньги – остались от продажи машины. Владлен Петрович купил кольцо и положил его в чёрную кожаную шкатулку. Шкатулка осталась от дочери и носила название «под золото-бриллианты». Дочь давно выросла, жила в другом городе, а шкатулку оставила у родителей, как «очень маловместительную».

Косоротов задействовал все свои связи, чтобы найти, в какой интернат определили Олечку. А ещё он задействовал весь свой авторитет, чтобы добиться – нет, не усыновления, всего лишь опеки над осиротевшим ребёнком. Он ничего не сказал об этом Зое, потому что её мнение всё равно ничего бы не изменило.

Холодным, промозглым вечером он приехал на такси в интернат и забрал из казённых стен худющую, бледную девочку с нереально большими глазами.

– Пойдёшь ко мне жить? – сурово спросил её Косоротов, обматывая тонкую шейку розовым длинным шарфом, который купил на рынке.

– Не знаю, – пожал плечами ребёнок. – Мне и здесь хорошо.

– Здесь тебе плохо, – отрезал Владлен Петрович и, зачем-то взяв её на руки, понёс в машину.

Голова разрывалась от боли.

«А вдруг я умру? – подумал он, усаживая Олечку на заднее сиденье такси. – Вдруг умру, и девчонка опять осиротеет?!»

– Нет, ну у тебя кошка, собака, или хомяк на худой конец-то хоть есть?! – звонко спросила Оля, разматывая шарф в жаркой утробе машины.

– Нет, – признался растерянно Косоротов. – Нет у меня ни кошки, ни собаки, ни на худой конец хомяка.

– Эх, ты! А ещё жить меня к себе зовёшь! Кто ж детей усыновляет, не имея домашних животных?

– Я. Я усыновляю.

– Ты директор моей бывшей школы? – вдруг спросила она.

– Я, – признался Владлен Петрович и потёр виски, морщась от боли.

– Мамка о тебе хорошо отзывалась. Говорила, что ты нормальный мужик. Но собаку ты мне всё равно купишь!

– Может, для начала хомяком обойдёмся? – простонал Косоротов, сильнее массируя виски.

– Балда! – заорала Оля. – Хомяки три года живут! Ты к нему только со всей душой привыкнешь, полюбишь, а он – бряк! – и коньки откинул от старости! Не-ет, давай тогда кошку!

– Ну хорошо, кошку, – согласился Владлен Петрович. – С ней хоть гулять не надо. Будешь называть меня папа?! – неожиданно для самого себя спросил он.

– Счас! Разбежалась! Какой же ты папа, ты старый уже! Я тебя буду звать деда.

– Ну, деда, так деда, – согласился Владлен Петрович.

– А ты меня в школу свою возьмёшь?

– Да.

– Вот здорово! Я там пацану одному накостылять должна, он меня лысой дразнит и портфелем бьёт. А теперь и накостыляю! Ведь директор – мой родной дед!

– Нельзя злоупотреблять своими родственными связями, – засмеялся Косоротов.

– Можно! Всё можно, иначе в твоей школе не выживешь.

Косоротов опять засмеялся. Даже если у него и рак, даже если он и умрёт, Зоя не бросит такую замечательную, смешную девчонку. Вырастит и даст образование. Денег у неё хватит.

Дома пахло борщом.

Зоя появилась в прихожей в переднике, с заранее приготовленным выражением сострадания на лице. Увидев Косоротова с Олей, она округлила глаза и открыла рот.

– Это Оля, – резко сказал Владлен Петрович жене. – Она будет жить с нами.

Зоя всплеснула руками, присела, и по-хозяйски стала разматывать на девочке шарф.

– Господи, доходяга какая! – прошептала она, когда Оля осталась без шубы, шарфа и шапки.

– Сами вы доходяга! – фыркнула девочка. – У меня вес совсем чуть-чуть ниже нормы. Немного налечь на сладкое и всё будет в порядке!

– Борщ любишь? – заглянула ей Зоя в глаза.

– Терпеть не могу! Я зефир в шоколаде хочу.

– Только после борща! – строго сказала Зоя и, взяв за руку, повела Олю на кухню.

– А то что? Зубы выпадут?

– И зубы тоже…

Косоротов разделся, сел на диван и включил телевизор.

Голова не болела. Впервые за долгое время. Когда она перестала болеть, он не заметил.

«Теперь не умру, – подумал он. – Ни за что не умру. Теперь я сильнейший!»

– Зой! – крикнул он в сторону кухни. – Зой, пива дай, устал очень!

– Да где я тебе пиво-то на ночь глядя возьму?! – сварливо закричала из кухни Зоя и весело добавила: – Вот охламоны, одному пиво подавай, другой – зефир в шоколаде! Ох, сядете вы на мою шею, ох, сядете!!

– А ещё он кошку обещал завести! – тоном ябедницы сообщила Оля.

– Кошку? – ахнула Зоя, но тут же облегчённо вздохнула: – Слава богу, что не собаку!

Уши

Валентина была красавицей.

Высокая, стройная, но не худая, с тонкими, благородными чертами лица, с рыжими кудрявыми волосами, нежнейшей розовой кожей, огромными зелёными глазами и длинными ресницами. Ресницы порхали как бабочки – вверх—вниз, вверх—вниз. У неё была тонкая талия и умопомрачительно красивая грудь: такая, какая надо – ни больше, ни меньше; довольно широкие плечи, стройная, сильная, выразительная спина и шея… Не шея, а длинная дорога к счастью – в какую сторону не пойдёшь. На шее, ближе к ключице, сидела родинка, – маленькая и шоколадная, будто с кисточки у художника капнула краска, и он не стал её оттирать, поняв всю красоту и правильность случайного замысла.

Больше всего Свету хотелось прижаться губами к этой родинке, но не страстно, а нежно, – чуть—чуть прикоснуться, чтобы почувствовать теплоту кожи и трепетный пульс. Говорят, у рыжих особенно тонкая и нежная кожа.

Свет был влюблён в Валентину.

В самом возвышенном и чистом смысле этого слова.

Он хотел бы носить шлейф её платья, целовать ей руки, припав на одно колено, и читать стихи, тем более, что он сам их писал.

Но Валентина носила джинсы, руки Свету никогда не протягивала, а на любые стихи, которые звучали в пределах её слышимости, морщила изящный, породистый нос.

И вообще, она Света не замечала. Может, потому что училась на третьем курсе университета, а он только на втором, а может, потому что длинный Свет с тёмной шапкой кудрявых волос и утончёнными чертами лица не вписывался в её брутальный идеал брутального мужчины.

Да и училась она на биофаке, а Свет Фролов на филологическом. Возможностей увидеть её у Света было немного – в буфете, в гардеробной, в коридорах, да и ещё в спортзале, когда график занятий вторых и третьих курсов пересекался.

Вот если бы они жили в одном общежитии!

Но Валентина была «домашней», не приезжей, Свет тоже проживал с родителями в большой, но уже тесной для влюблённого Света квартире.

Поверенным в сердечных делах Света был его друг и сокурсник Андрей Пивоваров. Он сочувствовал Свету, давал ему дружеские советы и даже учил, как нужно действовать, чтобы привлечь внимание признанной красавицы университета.

– Слушай, – сказал он шёпотом как—то на лекции, – ну что ты всё воду в ступе толчёшь, кота за яйца тянешь да сопли на кулак мотаешь? Пора приступать к решительным действиям. Нужно привлечь к себе внимание!

– Как?! – чуть не плача, простонал Свет, запустил длинные музыкальные пальцы в густую шевелюру и подёргал её, словно проверяя, не парик ли это.

– Как—как! Завтра у нас физра в одно время с биофаком. Девицы с третьего курса будут играть в баскетбол, а мы в соседнем зале – в футбол. Валька твоя терпеть баскетбол не может, вечно за ногу схватится и на скамейке в коридоре сидит. Вроде и занятие не прогуливает, и в то же время мяч не гоняет. Вот в коридоре—то мы её и подловим. Я на перемене, когда все в раздевалках будут, ножку у скамейки подпилю! Валька на неё сядет и вверх ногами плюхнется! Заорёт как пить дать от страха! А тут ты – высокий, загорелый, в белых шортах, – ах, что случилось, ах, фея, я вас спасу! Блестящий повод подхватить её на руки, утереть слюни и сопли, погладить по рыжим кудрям, а может, и поцеловать в утешение. Сечёшь?! Женщины обожают, когда их спасают. А потом ты её бережно на пол поставишь и скамейку при ней починишь. Я там молоток и гвозди в углу оставлю. Женщины обожают, когда мужик при них забивает гвозди. Это очень эротично!

– Андрюха, а вдруг она расшибётся?

– Ты дурак? – Пивоваров постучал себя пальцем по лбу. – Высота у скамейки какая?! А ты Валькину пятую точку видал? Да она на неё как на подушку шлёпнется!

– Не смей говорить о Валентине в таком… в такой… – Свет стукнул по парте кулаком.

На следующий день скамейка была подпилена, гвозди и молоток подброшены в угол. Свет Фролов сидел в раздевалке в засаде. Он ждал, когда Валентине надоест играть в ненавистный баскетбол, она изобразит травму и выйдет посидеть на скамейке.

Наконец, Валентина, прихрамывая, вышла из зала и направилась к заветной скамейке.

Как она была хороша! Даже с недовольной гримаской, даже хромающая, даже в этом гулком, пропахшем чужими телами и потом помещении.

Валентина села, привычно закинула ногу на ногу, но… скамейка не рухнула.

От неожиданности Свет вздрогнул и почувствовал, как сердце заколотилось в горле.

– Ну? – шёпотом спросил он не то у себя, не то у скамейки, не то у Андрюхи, который наблюдал за сценой из зала, где парни играли в футбол. Андрюха выпучил глаза, пнул мимо мяча и развёл растерянно руки, давая понять, что ничего не понимает.

Валентина сидела на скамейке, она уже не морщилась и легонько покачивала «больной» ногой. Шанс стать её спасателем и обратить на себя внимание уплывал, как вода сквозь пальцы.

Свет вздохнул поглубже, зажмурился, открыл дверь раздевалки и… шагнул в коридор, словно перед ним была пропасть.

Когда он открыл глаза, перед Валентиной стоял молодой, поджарый физрук. Он тоже был загорелый, высокий и в белых шортах, но в отличии от Света – широкоплечий, очень накачанный, коротко стриженный, с опытом в жёстких, серых глазах.

– Почёму, ё, отлыниваем, Яковлева, ё? – Спросил физрук Валентину. Он всегда разговаривал через самую узурпированную букву русского языка.

– Ногу потянула, – жалобно протянула Валентина, снова навесила на лицо гримаску и потёрла ногу, которой только что беззаботно трясла.

– Каждое занятие тянешь! – Физрук присел рядом с Валей. – О—ох, ё!!!

Скамейка с грохотом рухнула, в воздухе мелькнули кроссовки Валентины и огромные бутсы физрука.

Свет замер, как вкопанный. Он понятия не имел, что делать и посмотрел на Андрюху, гарцующего с мячом. Андрюха корчил страшные рожи и стучал себя кулаками по лбу. Что это значило, Свет не знал.

Физрук вскочил как пружина и подхватил Валентину на руки.

– Ушиблась, ё?! – спросил он, заглянув ей в глаза.

Валентина с готовностью обхватила физрука за шею, закатила глаза и прошептала:

– Да! Спина…

– Чего стоишь?! – заорал физрук на Света. – Не видишь, инвентарь, ё, сломан?! Вон, в углу молоток с гвоздями лежит, почини скамейку!! – Он посмотрел на Валентину и уже задумчиво добавил: – А я девушку в медпункт, ё, отнесу!

Свет взял молоток и начал приколачивать ножку к сиденью. Гвозди гнулись, входили криво – всё—таки, он был поэт, Свет. Поэт, а не мастер на все руки.

Последнее, что заметил Фролов, приступая к работе – насмешливый взгляд Валентины из—за плеча физрука. По этому взгляду было понятно, что выглядит он с молотком вовсе не эротично, а очень даже смешно.

– Ну, в любом деле накладка случиться может! – убеждал его на следующий день Андрюха. – Зато она тебя наверняка запомнила!

– Ага, запомнила! – Свет подёргал себя за тёмные кудри. – А встречаться начала с физруком! Я их вчера вечером возле кафе видел! Он в машину её усаживал!! – В глазах закипали слёзы, душа болела отчаянно, сердце ныло, мозг раздирали мысли о преступной любви Валентины и физрука. Словом, – колбасило от любви. – Слушай, может, мне подстричься коротко, как физрук? – Свет снова отчаянно подёргал себя за кудри.

– Придурок, – Пивоваров постучал пальцем по лбу. – Волосы—то тут при чём? Физрук лысый наполовину, вот и бреется почти наголо. А встречаться с ним Валька долго не будет. Он же старый! Ему почти сорок лет. Она себе вольное посещение баскетбола обеспечит, насчёт зачёта по физре договорится, и свалит от него. К тебе.

– Почему – ко мне?

– Потому что мы для этого кое—что сделаем.

– Подпилим стул? – усмехнулся Свет. – Стол?! А потом я эротично всё это починю?

– Ладно, не издевайся. У всех бывают проколы, со всеми случаются недоразумения. На этот раз будем действовать наверняка.

Андрей пригнулся и шёпотом изложил Свету свой план. Свету план не то, чтобы понравился, просто своего у него не было, а жить в плену такой удушающе—сильной любви больше не было сил.

Назавтра они сидели с Пивоваровым в роскошном «Мерсе» и поджидали, когда из главного корпуса повалит народ. Вот—вот должен был закончиться КВН, в котором Валентина принимала участие. У неё был хороший голос, актёрские способности и… потрясающая внешность, которая притягивала внимание зрителей гораздо больше, чем голос и актёрские данные.

«Мерс» был машиной старшего брата Пивоварова. Андрюха взял его на вечер «покататься», заверив Света, что брат ничего против не имеет.

– Ну всё, я пошёл, – сказал Пивоваров и вышел из машины.

Из корпуса уже повалила оживлённая, взбудораженная, хохочущая толпа. Она стала делиться на группки, большая часть из которых направились в студгородок, к общежитиям, а меньшая – к автобусной остановке.

Свет завёл движок, выжал сцепление и поехал тихонечко к остановке, следя, чтобы рыжая пушистая шубка не скрылась из вида в темноте. Водил Свет неважно, точнее – совсем плохо, но Пивоваров его убедил, что «Мерс» машина такого класса, что водить не надо уметь: она сама едет, сама тормозит, сама разгоняется, только рули себе. Документов на машину у Света, само собой, не было, но Андрюха заверил его, что на «Мерсе» номера такой степени крутости, что ни один гаишник не остановит.

Свет Пивоварову верил. Тот был старше его на полгода и имел больше представлений о жизни – Свет был в этом почему—то уверен.

Нужно было ехать тихо—тихо, чтобы понять на какую остановку идёт Валентина. Её окружали подружки, поэтому рыжая шуба то и дело исчезала из вида, теряясь в толпе.

По плану следовало сделать так: подъехать в остановке, выйти, небрежно попинать колёса, осмотреть машину, словно бы убеждаясь в безупречности своего авто, а потом, как будто случайно, бросить взгляд на тех, кто стоит в ожидании транспорта. К этому моменту, как утверждал Пивоваров, все будут пялиться исключительно на крутой, тюнингованный «Мерс» с блатными номерами. И тогда Свет – совершенно случайно! – поймает взгляд Валентины. Взгляд этот будет непременно заинтересованный и обязательно неравнодушный – Пивоваров это гарантировал. Дальше от Света требовалась только самая малость: слегка отстранённо ей улыбнуться и легонько кивнуть на машину «Подвезти, мол, до дома?» Валентина вспомнит, что Свет студент из её университета и не побоится воспользоваться приглашением. Она гордо отойдёт от толпы и под завистливые взгляды подружек сядет к нему в машину. Живёт она в двух кварталах, Пивоваров это точно узнал, поэтому довезти её до дома труда не составит. Если поехать дворами, то вообще не будет ни одного светофора и перекрёстка. Андрюха к тому времени уже на такси доберётся туда. Он будет поджидать Света, чтобы забрать машину и вернуть брату. Задача Света – за время поездки обаять Валентину и назначить свидание, что в такой крутой тачке будет легче лёгкого.

Вот такой был простой и прекрасный план. Главное, заинтересовать Валентину, назначить свидание, а отсутствие машины потом можно будет объяснить чем угодно – продал, подарил, разбил, наконец.

«Мерс» и правда был хорошей машиной, но управлять им всё равно было трудно. Свет вспотел от усердия. Он с трудом вписывался в повороты, шарахался от встречных машин и с ужасом тормозил, завидев переходящих дорогу пешеходов.

Наконец, он доехал до остановки.

Валентина смеялась, переговариваясь с подружками, куталась в поднятый воротник и снежинки падали в копну её рыжих волос, она никогда не носила шапки. У Света дыхание перехватило – так это было красиво: снег, огни вечернего города и смеющаяся, раскрасневшаяся Валентина, которая прикрывается от мороза поднятым воротником.

Свет плавно затормозил, но немного не рассчитал и легонько ткнулся бампером в фонарный столб. Эффект был испорчен, но результат получился нужный, потому что все стоявшие на остановке мигом обратили внимание на его машину. Валентина тоже повернулась и уставилась на горе—водителя. Свет сдал немного назад. Вышел, попинал колёса, обошёл машину. Впереди, на бампере, виднелась небольшая царапина от удара. Свет потрогал её пальцем – заметит Андрюхин брат, не заметит?

Все на остановке смотрели на него. И Валентина смотрела. Вдалеке показалась маршрутка, нужно было действовать быстрее.

Свет улыбнулся Валентине. Он забыл, что улыбнуться нужно чуть—чуть, слегка отрешённо, поэтому переусердствовал, улыбка получилась широкой и, наверное, очень простецкой, потому что Валентина усмехнулась вдруг в свой воротник.

Свет кивнул на машину – поедешь?

Валентина удивлённо приподняла брови.

И сделала к нему шаг.

И тут произошла жуткая, страшная несуразица. До последних минут своей жизни Свет не забудет позора, который случился с ним в последующие секунды.

Из—за маршрутки с сиреной и мигалкой вылетела милицейская машина. Она с визгом затормозила возле «Мерса», из неё выскочили три человека в форме и с пистолетами.

– Стоять! – заорали они Свету. – Ноги на ширину плеч, руки на капот!!!

С перепугу Свет рухнул на землю, лицом вниз. Через секунду на нём сидел тяжеленный гаишник, крутил ему больно руки назад и одевал наручники. Когда Света за шиворот подняли с земли, он увидел, как Валентина, оглядываясь на него, садится в маршрутку.

Народ на остановке хохотал: «Маски—шоу! Угонщика задержали!»

Угонщика!

Это они про него?! Поэта Света Фролова?!

… Потом было долгое разбирательство в отделении милиции. Свет позвонил Андрюхе, Пивоваров примчался, позвонил брату. Приехал брат и долго объяснял в устной форме, а потом в письменной, что вышло досадное недоразумение. Что он просто не разобрался в том, что машину взял покататься младший брат, иначе, конечно, не стал бы заявлять об угоне…

Свет вымотался, устал. Была уже ночь, когда они с Андрюхой брели по проспекту.

– Я так люблю её, – бормотал Свет. – Так люблю! Просто задыхаюсь от того, что не могу видеть её, когда захочу, говорить с ней! Я не могу жить больше с этим грузом! Кто писал, что «любовь – это давление в сто тысяч атмосфер», не помнишь?

– Нет. Не помню.

– Вертинский, кажется. Точно, Александр Вертинский. Он всё знал про любовь, потому что был поэтом от бога. А я… я устал жить под этим давлением, я ни строчки не могу написать, ни слова… Я думаю только о том, что меня для неё нет и никогда не будет. Особенно после того, что произошло.

– Да что произошло—то? Что?! – возмутился Пивоваров. – Ничего такого ужасного не случилось. Наоборот! Да Валька наверняка в тебя втюрилась, как только увидела, что тебя скрутили гаишники! Это же круто! Блин! На такой успех мы и рассчитывать не могли!

– Слушай, – Свет вдруг резко остановился и потёр ещё болевшую от ментовских зверств руку. – А ты не специально мне этот «успех» подстроил?

– Да ты что?! – заорал Пивоваров. – Я бы тебя предупредил! Я до такого и додуматься бы не смог! Просто я не успел сказать братцу, что машину его взял, вот он шухер и навёл. А Валька теперь сама к тебе подкатит, вот увидишь!!

Но прогнозы Пивоварова не сбылись.

Валентина и не думала подкатывать к Свету.

Более того, при случайных встречах в коридорах университета, она смотрела на него насмешливо, фыркала и тут же начинала нашёптывать что—то на ухо подружкам.

Свет был в отчаянии. Он похудел, осунулся, почти перестал есть, а в одну из бессонных ночей написал поэму. Поэма казалась ему гениальной, прочувствованной, написанной слезами и кровью. Он даже прочитал отрывок Пивоварову, но тот не понял, не оценил, и в ответ выдал с десяток никудышных рецептов как обратить на себя внимание Валентины. Свет, наученный неудачами, все его фантазии решительно отмёл. Особенно ту, что неплохо было бы Вальку «тупо поймать и тупо начать домогаться прямо на грязных ступеньках в подъезде».

– Бабы это любят, – пояснил сбрендивший от бесплодных попыток помочь другу Пивоваров.

Случай обратить на себя внимание Валентины представился сам собой.

Великолепный, отличный случай, не требующий глупых инсценировок и идиотских подстав.

В конце месяца праздновали юбилей старейшего преподавателя университета Ирины Витольдовны Штольд. Несмотря на преклонный возраст, она до сих пор преподавала на филфаке теорию литературы.

Праздновали в актовом зале, накрыли большой фуршетный стол и народу набилась тьма тьмущая – попробовать халявных бутербродов и дармового шампанского. Когда праздник уже подходил к концу, Свет, которого на торжество затащил Пивоваров, увидел у стола Валентину. Как она здесь очутилась, Свет не понял, ведь Валентина училась на биофаке и к теории литературы отношения не имела. Наверное, её сюда привела подруга.

Кровь отлила от лица. Свет понял, что должен немедленно выйти из зала, иначе он не выдержит напряжения и упадёт без чувств здесь же, среди смеющейся, жующей, выпивающей и празднующей толпы.

На Валентине было зелёное платье с отливом, красиво облегающее фигуру и сапоги на высоких каблуках, которые делали её ещё стройнее и выше. Волосы рыжей гривой падали на плечи и спину, они отливали медью и золотом, волновались при каждом повороте её головы. Свету аж дурно стало, до чего она была ослепительна и блистательна, до чего она была хороша!

Свет ринулся к выходу. Но неожиданно его за руку схватила сама Ирина Витольдовна, сидевшая в высоком кресле, словно королева.

– Светик, почитай для меня что—нибудь, – попросила она Фролова и сунула ему в руку микрофон. Свет был её любимым студентом. Она знала, что он пишет стихи.

– Минуточку внимания! – крикнула Ирина Витольдовна всем. – Сейчас Свет Фролов будет читать стихи собственного сочинения! Мне очень нравится то, что он пишет! Это очень талантливый мальчик!!

– Иди! – подтолкнул Света в спину Пивоваров.

Свет понял, вот он – триумф!

Он поднялся на сцену и прочитал поэму.

Он не видел зала, не видел Валентину, потому что закрыл глаза. Но он точно знал, он был уверен – эти минуты даны ему для триумфа.

– Браво! – крикнула Штольд, когда он закончил, и захлопала узловатыми сухими ладошками.

Её поддержали вежливые, жидкие аплодисменты.

– Бис! – заорал Пивоваров и засвистел в два пальца.

Свет не стал кланяться, ему это было не нужно. И аплодисменты ему были не нужны. Он и без них знает, что он талантлив, нет, – гениален.

Спускаясь со сцены, он оступился немного, чуть не упал, но его это не смутило. Все гении немного рассеяны и слегка неуклюжи.

Валентина стояла внизу, у сцены, смотрела на Света, хлопала в ладоши и улыбалась. Рыжие кудри вибрировали в такт её хлопков, а нежный подол её платья слегка коснулся брюк Света. Пол поплыл у него под ногами от этого прикосновения. Он легонько ей поклонился. Только ей, а не всему залу.

– Свет, – представился он. – Свет Фролов.

Валентина засмеялась и перестала хлопать.

– Я поэт, зовусь я Светик, от меня вам всем приветик! – сказала она и опять засмеялась волшебным переливчатым смехом.

Свету показалось, что он неправильно её понял.

– Что?! – глупо переспросил он.

– Я поэт, зовусь я Светик! – закричала какая—то пьяноватая девчонка, стоявшая рядом с Валентиной.

Свет выскочил из зала. Он убежал и даже Пивоваров не смог его догнать.

С тех пор в нём прочно поселилась уверенность в своей глупости и никчёмности. Он – ничтожество, и это – непреложная истина. Недолго переболев этим ощущением, Свет ударился в другую крайность – решил, что всё—таки он непризнанный гений. И то и другое было невыносимо в букете с нечеловеческой болью, терзавшей его неокрепшую душу из—за неразделённой любви.

Свет всерьёз стал задумывать о том, каким способом ему уйти из жизни. Потому что жить под давлением в сто тысяч атмосфер стало невыносимо. Казалось – лучше уж умереть.

Он думал, думал и – наконец, придумал.

Ночью, когда полная луна будет висеть в чёрном небе, он откроет окно и шагнёт с высоты седьмого этажа. Это мужественно. Красиво. Романтично. Трагично.

Его стихи издадут посмертно. А она догадается, что является виновницей его смерти. И до конца жизни ей не будет покоя.

Потому что она погубила гения.

Самоубийство было назначено на послезавтра. Именно послезавтра должна была случиться полная луна.

Решение было окончательным и бесповоротным.

«Я поэт, зовусь я Светик, от меня вам всем – приветик!» – это был текст предсмертной записки, написанной им заранее.

За день до назначенного срока к нему пришёл Пивоваров и заявил:

– Фролов, хватит киснуть! Свет клином не сошёлся на твоей Вальке! – Андрюха расхохотался, довольный своей шуткой и повторил: – Свет не сошёлся! Одевайся, пойдём! Братец сегодня тусню у себя дома собирает. Там такие тёлки будут!

Свет подумал: а почему бы и не повеселиться напоследок? Это внесёт пикантную и ещё более трагичную нотку в историю его жизни и смерти.

«Фролов знал, что ему осталось жить меньше суток, а веселился и флиртовал, как ни в чём не бывало! – будет рассказывать всем Андрюха. – Я и подумать не мог, что у него на уме!»

Брат у Пивоварова жил отдельно от родителей, в роскошной, двухэтажной квартире. Когда они с Андрюхой пришли, вечеринка была в разгаре. На втором этаже слышались весёлые вскрики, на первом толкались, курили и выпивали группки парней и девиц самого богемного вида.

– Видишь, какие бабы! – пихнул Света в бок Пивоваров. – Это тебе не твоя малахольная Валентина! Тут девки первый класс! Пошли наверх, там братан отрывается.

Братан отрывался в обществе… Валентины.

Они полулежали на низкой тахте, Валентина держала в руках гитару, перебирала длинными пальцами струны и что—то тихонько пела низким, грудным голосом. Её рыжие волосы были собраны в хвост, отчего овал лица казался ещё более утончённым. Кожа сияла нежным румянцем, глаза блестели из—под ресниц, а губы божественно шевелились под музыку, которую Свет не слышал. Брат Пивоварова блаженно прикрыл глаза и покачивался в такт песни. В креслах и на полу сидели какие—то люди, они по очереди курили кальян и что—то пили из красивых фужеров оранжевого стекла. Увидев Света, Валентина чуть улыбнулась, не прерывая песни.

У Света подкосились ноги, а сердце привычно застучало в ушах.

– Скотина, – прошептал он, обращаясь к Пивоварову.

– Я не знал! – взвыл Пивоваров. – Свет, поверь, я понятия не имел, что мой брат… знаком с Валентиной.

Свет отчего—то ему поверил. Но от этого легче ему не стало.

В конце концов, какая разница с кем встречается Валентина? Он всё равно завтра ночью умрёт.

Я поэт, зовусь я Светик!

От меня вам всем приветик!

Свет опустился на пол, на ковёр, рядом с какой—то девицей в татуировках и с отстраненным взглядом. Андрюха сел рядом, взял фужеры с шампанским и один протянул Свету. Валентина всё пела что—то сложное, изысканное, печальное и бесконечное. Отблески свечей играли у неё в волосах, отражались в глазах. Она была безнадёжно, душераздирающе, неприступно красива.

Свету вдруг стало не жалко умереть ради такой красоты. Он залпом выпил шампанское.

– Слушай, – сказал Андрюха ему на ухо, – а хочешь, я излечу тебя от твоей любви?

– Как? – грустно спросил его Свет. – Как можно излечить от любви?

– Нет, ну ты скажи – хочешь?

Свет задумался. Хочет, конечно, но вряд ли это возможно. Говорят, от любви может излечить только время, но у него этого времени осталось только до полнолуния… Жить с терзающим душу чувством он больше не может. У него нет сил.

– Нет, ты скажи, хочешь? Или тебе приятно, когда тебя плющит при виде этой кудрявой ведьмы?

– Хочу, – прошептал Свет и решительно повторил: – Хочу!!

Татуированная девица равнодушно скосила на него подведённый глаз.

Пивоваров нагнулся поближе к Свету и в самое ухо ему сказал:

– Ты на уши её посмотри.

– Что?! – не понял Фролов.

– На уши её, блин, внимательно посмотри! Я всегда прежде всего у баб уши рассматриваю – красивые или нет.

Свет уставился на Валентину. И громко захохотал.

Уши были большие, оттопыренные и отчего—то заострённые кверху.

Свет хохотал и не мог остановиться.

Валентина оборвала свою длинную, сложную песню и посмотрела на Света огромными глазами в которых отчётливо метнулась паника.

Богемная публика перестала курить кальян и тоже смотрела на Света.

– Уши, – давился Свет смехом, – ой не могу, уши!!

Он вскочил и бросился вниз по лестнице.

Как он раньше не замечал, что она лопоухая?!

Разве можно умирать из—за родственницы Чебурашки?

В коридоре Свет с трудом отыскал среди груды обуви свои ботинки и выскочил из квартиры.

Холодный ветер отхлестал его по щекам. Хотелось петь и орать от счастья.

На него ничего не давит, никаких сто тысяч атмосфер! Он может есть, пить, двигаться, дышать, смеяться, жить!! Он может спокойно ходить в универ и не вздрагивать, когда вдали замаячит копна рыжих волос.

Он свободен.

Пивоваров догнал его у киоска, когда Свет покупал банку пива.

– Спасибо тебе, – сказал Фролов, вручая пиво Андрюхе.

– Да не за что, – пожал плечами Андрюха. – Смотреть на тебя, урода, надоело.

– Я свободен!!! – заорал Свет. – Я живу—у!! И к чёрту полную луну—у!!!

Мишкина любовь

Холодно было, холодно.

Кто прилетал в декабре в заснеженный Петербург с расплавленных солнцем Сейшелов, тот поймёт, как мне было холодно.

Промозглый ветер засунул свои колючие лапы под тоненькую дублёнку ещё когда я спускалась по трапу самолёта, потом терзал моё изнеженное теплом загорелое тело, пока я от аэропорта добиралась до своего старенького «БМВ».

– Лоран, – сказала я, когда печка прогрела салон настолько, что я смогла снять перчатки и набрать по мобильному заветный парижский номер. – Я долетела! Скучаю, люблю, страшно мёрзну и тороплюсь собрать чемодан, чтобы завтра вылететь наконец к тебе! На Сейшелах было отлично. Спасибо за чудный подарок!

– После нашей свадьбы ты никогда никуда не поедешь одна! А свадьба через неделю! – Лоран, как всегда, мешал русские слова, французские и английские. Я хорошо понимала эту его «мешанину» и отлично болтала на ней сама.

– Я помню! – ответила я на «нашем» с ним диалекте. – До встречи завтра в Париже!

Жизнь была прекрасна: шоколадный загар в декабре, принц в Париже, зависть подружек и перспектива приобщиться к миллионам будущего мужа. Могла ли я о таком мечтать?!

…В тёмном подъезде меня поджидали двое. Они схватили меня под руки и потащили назад, на свирепствующую непогодой улицу, к большой тёмной машине, марку которой я, естественно, не смогла рассмотреть. Конечно, я пыталась орать. И отчаянно сопротивляться. Но голос подвёл, выдав лишь беспомощный писк, а коронный удар в коленную чашечку, который я репетировала на платных уроках самообороны, не получился. Я просто промазала, причём, три раза подряд.

Жизнь из прекрасной грозила превратиться в ад. Наверное, меня похитили, чтобы продать в сексуальное рабство, и хорошо, если в Японию, а не куда-нибудь в Эмираты. Почему-то быть сексуальной рабыней в Японии мне казалось более… интеллектуальным занятием.

– Парни, меня в Японию, – попросила я, глотая солёные слёзы. – Только не в Эмираты! – По привычке я болтала на смеси русского, английского и французского.

Парни нехорошо ухмыльнулись.

Мы ехали час и пятнадцать минут. На часы я не смотрела, но точно знала: мы ехали ровно час и пятнадцать минут. Потом машина остановилась и меня вывели на заснеженное, тёмное поле. Я не видела ни черта, но это точно была не Япония. Мороз щипал мои щёки, руки, забирался под распахнутую дублёнку и пощипывал изнеженные на Сейшелах бока.

Холодно было, холодно!

Меня повели, подпихивая в спину чем-то твёрдым. Даже думать не хотелось, что это было. Внезапно давление между лопаток исчезло, я оглянулась. Парни исчезли, растворились в кромешной тьме. Оказалось, что без парней ещё страшнее, чем с ними. Я зажмурилась и заорала. Наконец-то мои лёгкие выдали полноценный, берущий за душу вопль. Он продлился ровно секунду, потому что вдруг потонул в звуках волшебного вальса.

Я открыла глаза.

Кромешная тьма оказалась расцвечена миллиардом мелких, цветных огней.

Передо мной сиял, переливался всеми оттенками голубого, огромный, роскошный ледяной дворец. Между прозрачными колоннами парадного входа сидели музыканты во фраках и под руководством вихрастого дирижёра играли Штрауса. Я было хотела ещё поорать, но тут увидела, что из дворца выходит Мишка, сосед. Он был в тельняшке, в джинсах, и дублёнке, небрежно и криво наброшенной на широкие плечи. Глаза его нагло смеялись, а ветер трепал светлые волосы как хотел.

– Скотина! – закричала я Мишке. – Зачем ты устроил пошлый, дешёвый спектакль с головорезами?!!

– По доброй воле ты бы сюда не поехала.

Он был прав. Знай я, что меня за день до отъезда в Париж захотел повидать сосед Мишка, который с детства смотрел на меня исключительно восторженно и восхищённо, и к которому я привыкла, как к облупленной старой скамейке у своего подъезда, я, конечно бы, никуда не поехала.

Мишка схватил меня за руку и потянул во дворец. Там было всё из голубого, полупрозрачного льда: стены, лестницы, диваны, кресла, напольные вазы, портьеры на окнах и даже пальмы в кадках. Огромный ледяной стол был сервирован посудой изо льда. Мишка с хлопком открыл бутылку шампанского и разлил его в ледяные фужеры. Я засмеялась. Первый раз в жизни мне в шампанское не нужно было добавлять лёд. Лёд плавился под моими губами, когда я пила, губы мёрзли и пальцы мёрзли на тоненькой рюмочной ножке, и моё шоколадное тело продрогла до самых костей, когда я села на ледяной стул.

– Придурок, – сказала я непослушными, замороженными губами, – сколько денег ты на это угрохал?

– Все, – сказал Мишка и захохотал. – Все!!! Продал фирму, квартиру, машину, дачу, гараж, нанял лучших ледяных скульпторов и построил тебе ледяной дворец. Помнишь, ты мне сказала, что мечтаешь жить в ледяном доме, как Снежная королева? Живи!

– Я сказала это летом, в тридцативосьмиградусную жару, когда у меня сломался кондиционер. – Внезапно мне стало жарко. Я скинула с себя дублёнку. Мишка тоже снял и отшвырнул свою шубу. Она улетела по скользкой поверхности далеко-далеко.

– Ленка, не уезжай в Париж, – тихо попросил он.

– У меня свадьба через неделю.

– Скажи, твой француз спустил бы всё своё состояние на кусок льда для тебя?!!

Я представила респектабельного, рассудительного, осторожного, прижимистого Лорана.

– Нет. Ни за что на свете! – рассмеялась я, заметив, что перестала говорить на смеси русского, английского и французского.

Мишка схватил меня за руку и потащил по дворцу:

– Смотри, это зал, это гостиная, это ванная, это кухня, это детская, это… – Он подтащил меня к огромной, голубой кровати с ледяными подушками и покрывалом. – Это спальня! – прошептал он и запутался в пуговицах на моей блузке.

Я помогла ему с пуговицами. И с застёжками помогла. Он был преступно близко, от его дыхания таяла изморозь на ресницах, разогревалась кожа, а кровь жарко пульсировала во всём теле. К чёрту Париж, твёрдо решила я и запустила руки ему под тельняшку.

– Мишка! – Я засмеялась. – А ведь весной мы очнёмся с тобой в огромной, глубокой, а возможно даже и грязной луже!

– Ну и что, – прошептал он. – Зато до весны мы будем жить в сказке!

Холодно было, холодно.

… господи, как же мне было жарко!

Ванька

У Светки было девяносто пять килограммов веса.

И это при росте сто шестьдесят два сантиметра.

Понятно, что с такими параметрами, она не укладывалась ни в какие формулы соотношения роста и веса.

Хуже того, Светка точно не знала свой размер и с трудом находила одежду. Продавцы в магазине, завидев её, насмешливо морщились и старались не замечать Светку, давая понять ей, что Светкины проблемы – это не их проблемы. Приходилось идти на рынок. Там сердобольные тётушки навскидку находили ей платья и юбки величиной с парашют.

Светка не то, чтобы любила поесть. Просто не есть она не могла. Начинало сосать под ложечкой, и появлялись суицидные мысли. Если в этот момент не сунуть что-нибудь в рот, дело могло закончиться в морге.

Одно время Светка даже подумывала стать борцом сумо, чтобы оправдать свои габариты, но после первой же тренировки ей понадобился нашатырь и двойная порция гамбургеров.

Хотела ли она похудеть?

Светка старалась об этом не думать. А чего хотеть того, что неосуществимо?! Лучше булку съесть.

Но примерно раз в год она снилась себе с тонкой талией, узкими бёдрами, длинными ногами и интеллигентно-небольшой грудью. На ней было короткое платье, туфли на шпильках и отчего-то венок из одуванчиков на голове.

В общем, худеть Светка не собиралась. Как растолстела в семнадцать лет на почве стресса перед экзаменами, так и ходила.

А ведь пора было подумать о муже, детях, уютном гнезде и о чём там ещё принято думать в двадцать пять лет, но что совершенно несовместимо с девяносто пятью килограммами?..

Из мужиков Светке нравился Брэд Питт. Ну, и немножко сосед с верхнего этажа, потому со спины он был похож на Брэда Питта.

Короче, мужской вопрос Светку не интересовал. Как-то не понимала она мужского вопроса и всех переживаний с ним связанных.

Светка жила размеренной, неторопливой жизнью: работа, сериалы, женские детективы, работа. Ну и еда, конечно. Много еды.

Счастье кончилось в одно прекрасное утро.

К Светке пришла двоюродная сестра Алла, и, выставив перед собой худосочного, белобрысого мальчика, попросила:

– Светка, будь человеком, посиди с Ванькой, а я в Сочи слетаю, личную жизнь улажу.

– Надолго? – жуя бутерброд, уточнила Светка.

– Недели на две, – пожала плечами Алка. – А может, на месяц, как масть пойдёт.

Ваньке было семь лет, он выглядел паинькой, и Светка решила, что обузой племянник для неё не будет.

– Ладно, я всё равно в отпуске, пусть живёт, – великодушно согласилась она.

Всё началось с мелочей.

– Не буду борщ, – сказал вечером Ванька, усаживаясь за стол. – И пельмени не буду. А винегрет тем более не буду.

– А что будешь? – без особого интереса спросила Светка.

– Пиццу с морепродуктами.

– Нет у меня ни пиццы, ни морепродуктов. Не хочешь есть, ложись спать голодным, – очень просто решила проблему Светка.

В три часа ночи её разбудил звонок. Светка открыла дверь, и посыльный вручил ей огромную коробку, разрисованную крабами, кальмарами и прочей морской гадостью. Оказалось, что со Светкиного домашнего телефона поступил заказ. Ошалевшая Светка отдала посыльному аж семьсот рублей.

Ванька спал как младенец. Будить и бить его было как-то неправильно. Светка решила перенести беседу на утро. Она посмотрела на пиццу и почувствовала к ней отвращение.

Но утром воспитательной беседы не получилось…

Вместо зубной пасты в тюбике оказался клей, из душа на Светку не пролилось ни капли воды, из унитаза выскочила механическая лягушка, а из фена в лицо выстрелила мучная пыль.

Выход получался только один – бить.

Светка схватила ремень от юбки и помчалась за Ванькой, который заученно и бесстрастно начал маневрировать между мебелью. Он скользил между креслом, диваном, сервантом и столом, словно скользкий уж между камнями. Светка выдохлась через минуту и обессиленно упала в кресло.

– Сволочь, – сказала она.

– Жиртрест, – с безопасного расстояния огрызнулся Ванька.

Если бы Светка знала, что это только начало! «Семечки», – как говорила их общая с Алкой бабушка…

– Картошку не буду, винегрет не буду, а в особенности не буду пиццу с морепродуктами, – сказал за завтраком Ванька.

– А что будешь? – зло прищурилась Светка, которой первый раз в жизни с утра не хотелось есть.

– Лазанью и фруктовый торт.

– Если позвонишь в ресторан и сделаешь заказ на дом, убью, – лаконично предупредила она Ваньку.

– Сначала поймай, корова, – ухмыльнулся племянничек, ловко увернувшись от оплеухи.

В то утро Светка впервые за долгое время расплакалась. Она прорыдала в ванной целых пятнадцать минут, словно несчастная женщина, узнавшая об изменах любимого. Когда она вытерлась полотенцем, на лице остались чёрные разводы. Светка так и не поняла: щёки и лоб испачкались о полотенце, или полотенце о щёки и лоб…

К обеду у Светки выработалась чертовская осторожность.

К вечеру фантастически обострилась интуиция.

Она не ступала по квартире ни шагу, не просчитав в уме, какими последствиями он ей грозит.

При открывании шкафов взрывались петарды. При закрывании ничего не взрывалось, но Светка приседала от страха. Прежде чем сесть, она проверяла, не намазан ли чем-либо собственный зад, и нет ли клея или кнопок на кресле.

Механическая лягушка Светку достала. Она с отвратительным криком выпрыгивала из всех щелей и углов. К вечеру Светка перестала её бояться.

Ванька несколько заскучал и оживился только тогда, когда, ложась спать, Светка обнаружила под одеялом отрубленную кровавую руку. Она визжала до тех пор, пока не прибежали соседи и битьём руки о батарею не доказали Светке, что она резиновая.

Спать Ванька улёгся довольный.

Светка проворочалась без сна до утра, даже не вспомнив, что за весь день ничего не поела.

Через два дня к Светке пришла комиссия из отдела опеки и попечительства.

– Почему ваш ребёнок просит милостыню возле метро? – строго спросила тётка с рыжей химией на голове и лекторскими очками на переносице.

– Что делает мой ребёнок? – не поняла Светка.

– Просит милостыню! – повысили голос тётка. – Причём, берёт не только деньгами, но и продуктами!

– Ну, начнём с того, что это не мой ребёнок, – нахмурилась Светка.

– А чей?! – заорала инспекторша, или кто она там была. – Вы мальчишку голодом морите? Кормить не кормите?!

Светка жестом пригласила пройти тётку к холодильнику.

– Только под ноги смотрите и никуда не садитесь, – предупредила она «опеку». Распахнув холодильник, Светку продемонстрировала тётке запасы, которых хватило бы экспедиции, отправившейся зимовать в Арктику. Правда, запасы были несвежие, так как Светка несколько дней не ходила в магазин по причине отсутствия аппетита, но тётке это было знать ни к чему.

«Опека» пожала плечами, нахмурилась, и только хотела сказать своё веское слово в защиту Ваньки, как в рыжую химию, прямо с двери, с мерзким кваком прыгнула механическая лягушка. «Опека» завизжала, Светка захохотала, и тут, сразу в нескольких углах кухни рванули петерды.

Светка даже не вздрогнула, зато «опека» неизящно и глупо присела, закрыв голову бюрократической папкой, из которой посыпались документы.

– Тяжёлый ребёнок, – вздохнув, пояснила Светка «опеке». – Отца нет, мама в Сочи.

– В кружок его запишите, – буркнула тётка, собрав документы и ретируясь к двери. – У нас хорошие кружки есть в Доме культуры: рисование, бальные танцы и… оригами.

– Хорошо, – пообещала «опеке» Светка, закрывая за нею дверь. – Только не завидую я вашему оригами.

Ванька беззвучно хохотал на диване.

– Сукин ты сын, – беззлобно сказала Светка. – Зачем побираешься?

– Так подают! – ответил Ванька, показывая карманы, забитые деньгами.

Ночь прошла спокойно, если не считать звонка на Светкин мобильный. Шёпотом ей было дано указание вынести из дома все деньги и ценности, и закопать их в песочнице, сказав «крэкс, фэкс, бэкс!». Светка так устала от всех этих шуточек, что послала звонившего по совсем не детскому адресу.

А утром пришёл сосед. Тот самый, похожий со спины на Брэда Питта. Светка сначала потеряла дар речи, но быстро пришла в себя, когда сосед начал орать, что его машину с её балкона забросали яйцами, а ручки дверей густо смазали вазелином. Спереди сосед оказался копией Стаса Пьехи, к которому Светка ровно дышала.

– Я три раза упал! – вопил он, показывая жирные руки и грязные джинсы. – Мальчишки во дворе видели, что это сделал ваш охламон!

– Это не мой охламон! – заорала на него Светка.

– А чей, мой, что ли?! – закричал гибрид Стаса Пьехи и Брэда Питта. – Почему он прицепился именно к моей машине?!

Светка, изловчившись, поймала Ваньку за ухо и потащила во двор.

– Почему ты прицепился именно к его машине? – трагически спросила она, держа Ваньку практически на весу.

– Потому что у него самая крутая тачка во дворе, а значит, он бандит, – объяснил Ванька, даже и не думая вырываться. – Приличные люди на «Лексусах» не ездят!

– Ах, ты! – замахнулся на него сосед, но вовремя спохватился и сунул руку в карман. – Хорошо, если я скажу тебе, что я не бандит, а зубной врач и у меня есть своя клиника, ты отцепишься от моей машины?

– Нет, – сказал Ванька, болтая ногами в воздухе.

– А когда отцепишься?

– Когда ты на Светке женишься! – заорал Ванька. – Тогда у меня будет крутой дядька на «Лексусе»!

Сосед громко фыркнул и уехал с разводами от яиц на лобовом стекле.

Светка выпустила Ваньку.

– Балбес, – сказала она. – Теперь на мне вообще никто не женится.

– Спокуха, сеструха, – отпрыгнув подальше, заявил Ванька. – Я подгоню на твои телеса самых крутых в городе перцев!

Светка подпрыгнула и погнала Ваньку по двору с воплем «Убью!».

А вечером был пожар.

Маленький, ненастоящий, но очень запоминающийся.

Ванька поджёг на балконе скворечник.

Хорошо, что птенцы уже вылетели, плохо – что предварительно Ванька забил скворечник ватой. Но хуже всего было то, что, вернувшись из магазина, Светка не обнаружила в сумке ключей.

Ждать пожарных у неё не хватило сил. Светка взяла у соседки лейку с водой и по пожарной лестнице полезла тушить это безобразие. Внизу столпился любопытный народ, среди которого Светка отчётливо различила белобрысый затылок Ваньки.

На середине пути со Светки слетела юбка. Просто взяла вдруг и полетела вниз, будто ей не на чем было держаться. Светка очень удивилась. С неё никогда не слетала одежда, даже если отлетали все пуговицы и ломались молнии. На девяносто пяти килограммах всегда есть за что зацепиться.

Когда юбка спланировала на толпу, Светка для приличия вскрикнула, хотя ей было плевать, что о ней подумают. Тем более, что на белье она не экономила.

Толпа зааплодировала, засвистела и захохотала.

Светка залила из лейки скворечник, прошла через балкон в квартиру, и под привычные взрывы петард попыталась переодеться. К её удивлению все вещи оказались непомерно большими. И как она не замечала, что в последнее время ходит в хламидах на три размера больше?

Светка чуть не заплакала. Ко всем несчастьям прибавилось ещё одно – ей нечего стало носить.

Светка обернулась два раза халатом и вышла на улицу, прихватив ремень.

Ванька сидел в песочнице и швырялся песком в толпу.

Какая-то тётка попыталась отвесить ему затрещину, но получила в глаза гость песка.

– Простите его, – жалобно обратилась Светка к толпе, забыв про ремень. – Он сирота! Папы нет, мама в Сочи…

– А тётка дура! – закончил Ванька.

И Светка вновь погнала его по двору с воплем «Убью!!!»

– Ванька, ну ты же хороший мальчик, – сказала Светка дома, в минуту затишья между взрывами и нападениями лягушки.

– Кто сказал? – нахмурился Ванька.

– Ну… я сказала, – неуверенно ответила Светка. – Хочешь, я тебя в кружок бальных танцев отдам?

– Лучше велик купи, толстуха!

На следующий день Светка купила велосипед.

Ваньки не было слышно три дня. Светка даже съела творожный сырок и без приключений помыла голову.

Где и чем питался Ванька, она понятия не имела.

Однажды вечером он пришёл с шишкой на лбу, выбитым зубом и расцарапанными коленками.

– Под машину попал, – коротко пояснил Ванька, поставив в угол завязанный в узел велосипед.

Потом, правда, выяснилось, что это машина под него попала.

Соседский «Москвич» лишился лобового стекла, бампера, а заодно и водителя, который надолго слёг в неврологический диспансер.

С велосипедом было покончено.

Ванька попросил компьютер.

Светка готова была чёрта лысого ему купить, лишь бы он забыл про петарды, механическую лягушку, отрубленные руки и ночные звонки на её мобильник с распоряжениями похоронить в песочнице все свои капиталы.

Взяв кредит, Светка купила компьютер.

Ваньки не было слышно недели две. За это время Светка успела наскоро прибрать квартиру, помыться в ванной без ущерба здоровью, и купить новый гардероб. По привычке она пошла за вещами на рынок. Увидев её, знакомые тётки присвистнули.

– На какой диете сидите? – спросили они.

Светка хотела сказать, что диета называется «Ванька», но не рискнула.

Вещички ей подобрали отличные, в том смысле, что среди них были недоступные раньше юбки выше колен и узкие брюки.

Через неделю пришёл счёт за Интернет. Увидев в квитанции сумму, Светка стала громко икать, смеяться и плакать одновременно. Её откачивали всем подъездом, и всем спиртным, которое было в многоквартирном доме.

Очухавшись, Светка попыталась возродить интерес Ваньки к лягушке, петардам, резиновой руке и ночным звонкам, но попытка не удалась. Ваньку тянуло во всемирную паутину.

Светка взяла ещё один кредит и оплатила счёт. Потом пригласила мастера и попросила его отрубить Интернет.

Поняв, что выхода в сеть нет, Ванька ушёл из дома, прихватив все наличные деньги.

Два дня Светка жила спокойно и даже начала смотреть сериал. На третий день она поняла, что ей не хватает опасностей. Ванька приучил её жить вечном стрессе, и это превратилось в жизненную необходимость.

Светка пошла к метро и забрала оттуда грязного, но довольного Ваньку с коробкой звенящей мелочи.

Беспризорная жизнь пошла Ваньке на пользу. Он забыл про Интернет и вернулся к прежним забавам. В доме опять всё взрывалось, пачкалось, падало на голову и выскакивало из-под ног.

– Ну что тебе не хватает?! – взмолилась однажды Светка.

– Мамки, папки, братика и сестрички, – не моргнув, ответил Ванька.

Ни на какие кредиты Светка дать ему этого не могла.

– Может, хоть собаку купишь? – хитро прищурился Ванька.

Светка расплывчато пообещала, что «подумает».

Килограммы всё уходили. Есть было некогда и опасно для жизни. Самое безобидное, что мог подсыпать Ванька в еду – это дохлые мухи.

Скоро одежда, купленная на рынке, стала большой.

Светка рискнула и отправилась в магазин.

– Да вы как конфетка, – похвалил Светку продавец, когда она примерила узкое платье. – Бывают же такие фигуры!

Светка не стала уточнять свой размер, она привыкла жить, не зная его.

Наутро пришёл сосед. Зубной врач был чем-то смущён и расстроен одновременно.

– Похоже, нам всё-таки придётся пожениться, – с места в карьер заявил он. – Твой дуралей сегодня замазал мне фары зелёнкой, на номерах нарисовал бабочек, а на зеркало заднего вида наклеил картинку с совсем другим задним видом. Я в столб въехал! Хорошо, хоть не задавил никого. Так что выход один…

– А вдруг я соглашусь? – захохотала Светка.

– Во всяком случае, я этого не испугаюсь, – сказал сосед и ушёл.

Светка прикинула себя в роли жены зубного врача и поняла, что она ей совсем не противна.

Вечером Ванька свалился с ангиной. У него поднялся жар и пропал голос. Светка вызвала «Скорую», накупила лекарств, и целую ночь дежурила у его постели. Ванька был тихий, беспомощный и беззащитный. Не удержавшись, Светка погладила его по голове.

– Мама?! – приоткрыв мутные глаза, спросил Ванька.

– Мама в Сочи, – всхлипнула Светка и отчего-то поцеловала его в горячую щёку.

Весь следующий день она пыталась дозвониться до Алки, но её телефон был отключен. Видно, у Алки «масть пошла», или, наоборот – «не пошла», Светка ничего в этом не понимала.

Ванька проболел две недели. За это время Светка узнала всё, про фолликулярную ангину, и как её лечить. Она ходила к врачам, знахаркам, и даже в церковь. Когда однажды утром она выпила чай с горчицей, то поняла – Ванька пошёл на поправку.

Зубной врач больше не приходил. Видимо, проблема женитьбы на Светке отпала вместе с болезнью Ваньки. Машину никто не портил, и жениться стало необязательно. Светка со злорадством ждала, когда Ванька окончательно встанет на ноги.

И дождалась.

В квартире прогремел мощный взрыв.

Вынесло окна, надвое разнесло шкаф, раскурочило компьютер и телевизор.

– Не рассчитал, – сказал Ванька.

– Ты не ранен?! – рыдая, ощупывала его Светка. – Не покалечен?!!

– Чем? – презрительно фыркнул Ванька. – Всего-то грамм двести тротила.

Выглянув в разбитое окно, Светка увидела, как зубной врач суетится возле своего «Лексуса», проверяя, не повреждена ли взрывом машина.

Другие соседи даже не вышли. Они привыкли, что название всем бедам одно – ВАНЬКА.

– Он сирота, – плача, давала показания Светка следователю прокуратуры. – Хороший мальчик! Папы нет, мама в Сочи, а тётка дура…

Прошло больше месяца, а Алка не приезжала.

Светка вставила стёкла, выбросила испорченный шкаф, отдала в починку компьютер и купила собаку.

Ванька так увлёкся щенком, что забыл про эксперименты с тротилом.

«Лексус» под окном пропал, переехав, видимо, на стоянку. Но однажды вечером, увидев его на привычном месте, Светка не выдержала и сама с удовольствием намазала ручки дверей вазелином.

На следующее утро раздался звонок.

Светка открыла дверь, привычно увернувшись от упавшего сверху пакета с песком и пнув под зад орущую лягушку.

На пороге стояла загоревшая Алла.

– Мне Свету, – сказала она.

– А я кто? – возмутилась Светка.

– Ты?!! – поразилась сестрица и вдруг захохотала: – Это мой засранец тебя до сорок второго размера довёл?!

– Он не засранец, – мрачно сказала Светка, пропуская сестру в квартиру.

– Слушай, с тебя пятьсот баксов за курс похудания! – Алка, прежде чем сесть, внимательно оглядела стул. – Мне его надо ещё Маринке подкинуть, у неё десять килограммов лишнего веса!

– Не надо его никуда подкидывать! – возмутилась Светка.

– Да мне ещё на Кипр надо смотаться, – смутилась вдруг Алла. – На неделю, или две, как масть пойдёт…

– Вот и езжайте на свой Кипр! – сказал бас в коридоре, и на кухню зашёл сосед.

Оказалось, что Светка не закрыла дверь, и он слышал весь разговор.

– А вы кто? – игриво спросила Алка зубного врача.

– Жених, – представился врач, и, взяв с полки средство для мытья посуды, хотел отмыть руки от вазелина. Не успела Светка его предупредить, как руки врача по локоть оказались в чёрных чернилах.

– Сколько перемен! – вздохнула Алка и встала. – И всё за такое короткое время! Вот это масть! – восхитилась она. – Так мне Ваньку к Маринке отправить, или он тебе ещё пригодиться?

– Пригодится, – буркнула Светка.

– Пригодится, – подтвердил врач, рассматривая свои руки.

Когда за Алкой захлопнулась дверь, Светка поняла, что не причёсана и не одета.

– Не суетись, – остановил её сосед. – Тебя и так весь дом без юбки видел.

– Могли бы и представиться, – обиделась Светка, всё же натягивая на ночнушку халат.

– Стас, – протянул врач перепачканную ладонь.

Светка захохотала.

– А я видел, как ты мне вчера ручки дверей вазелином мазала, – сказал Стас, не зная, куда деть свои руки.

Светка перестала смеяться и почувствовала, что краснеет.

– Простите, – пробормотала она. – На меня Ванька плохо влияет.

– Ванька на всех плохо влияет, – вздохнул Стас. – Может, усыновим его, чтобы пороть можно было?

– Может, усыновим…

Они подошли к кровати, где в обнимку с собакой спал Ванька.

– Только на бальные танцы я не буду ходить, – не открывая глаз, сказал он.

– Куда я скажу, туда и пойдёшь, – показал ему чернильно-вазелиновый кулак Стас.

Кофемолка

Феликс разгадал весь кроссворд, кроме одного слова.

«То, от чего женщины сходят с ума», – значилось в описании.

– Шесть букв, третья «б»! – Феликс задумчиво почесал карандашом затылок. – Что это может быть?

Если успеть до шести вечера принести разгаданный кроссворд в редакцию, то можно было рассчитывать на приз – кофемолку.

Кофе Феликс не пил, но знал, что в кофемолке можно молоть много других полезных продуктов. Сахар, например. Или макароны. Зачем – это уже другой вопрос.

Короче, халявная кофемолка очень будоражила воображение Феликса.

– То, от чего женщины сходят с ума, – повторил Феликс, глядя на потолок, словно пытаясь прочитать там ответ.

В женщинах Феликс был не силён. Как женился в семнадцать лет, так и жил с Наташкой, не греша изменами. Неинтересны ему были измены. И вот теперь, какой-нибудь ухарь мог заполучить кофемолку только потому, что гулял налево и лучше знал, женщин в принципе, а не отдельно взятую Наташку.

Феликсу стало обидно. Он позвонил Вовке.

– От чего женщины сходят с ума? – спросил он приятеля.

– От ревности, – не задумываясь, сказал Вовка.

– Не подходит, – покачал головой Феликс. – Шесть букв, третья «б».

– Ну, не знаю, – буркнул Вовка. – По мне так восемь букв, третья «в».

Получалось, что Вовка со своей патологически ревнивой Тамаркой, знал о женщинах ещё меньше, чем Феликс, хотя изменял жене направо-налево.

– Ты кофемолку, что ли, хочешь выиграть? – усмехнулся Вовка.

– Хочу, – смутился Феликс, словно его застали на месте преступления.

– Ну, удачи тебе! – захохотал друг и повесил трубку.

Феликс поплёлся на кухню.

«Кто знает о женщинах лучше, чем сама женщина?» – решил он.

Жена ловко лепила котлеты, и, обваливая их в панировочных сухарях, весело напевала.

– Натах, ты меня любишь? – издалека начал Феликс.

– Периодически, – пропела Наталья. – Например, когда ты мусор выносишь. Или картошку жаришь.

– И всё? – поразился Феликс. – А когда не любишь?

Наталья начала загибать пальцы:

– Когда на рыбалку ездишь, когда футбол смотришь, когда пиво чесноком заедаешь, когда грязные носки в угол ставишь, когда чайные пакетики на цветы вешаешь, когда ботинки кремом для лица чистишь, когда в ванной орёшь «Абцаз!», когда пепел стряхиваешь в аквариум, когда мою маму зовёшь «Помпадура», когда кошку замачиваешь вместе с рубашками… – У Натальи кончились на руках пальцы, и она замолчала.

– Да-а, – протянул поражённый Феликс. – Так и до развода недалеко.

– Далеко, – отмахнулась жена. – Главное, ты по бабам не бегаешь.

– Не бегаю, – согласился Феликс и приступил к главному:

– А вот от чего ты сошла бы с ума?

– От отпуска в Анталье, – закатила глаза Наталья, забыв про котлеты.

– Шесть букв, третья «б», – подсказал Феликс.

– Ребёнок, что ли?! – перепугалась жена. – Нет, мне пока нашего Никитки хватает. Если и надумаю дочку родить, то годика через три!

Феликс развернул газету и посмотрел в незаполненный столбец.

– Не подходит «ребёнок», – уверенно сказал он. – Во-первых, одна буква лишняя, во-вторых, от него в переносном смысле с ума сходят, и, кстати, не только женщины!

– Ты кофемолку хочешь выиграть? – засмеялась жена, бросая на сковородку котлеты. – Зачем она нам?

– Макароны дробить, – обиделся Феликс на её веселье. – Весь Голливуд макароны в кофемолках дробит!

– Зачем?

– А хрен его знает.

До шести часов вечера оставалось четыре часа.

Феликс решил погулять собаку. На собачьей площадке можно было встретить много народу самых разных профессий и самого разнообразного житейского опыта. Газету с кроссвордом он прихватил с собой.

Первой ему повстречалась Ираида Семёновна с болонкой. Ираида Семёновна была профессором университета, доктором социологических наук, и, по мнению Феликса, должна была знать абсолютно всё.

– Скажите, Ираида Семёновна, – заискивающе обратился к ней Феликс, – от чего женщины сходят с ума?

– О! – обрадовалась возможности поговорить профессор. – Это очень философский вопрос, мой дорогой! Гендерная психология стоит во главе всех социальных проблем и явлений! Ведь что такое восприятие жизненных ситуаций, различаемое по половому признаку?! Да это целый мир! Давайте рассмотрим такой аспект…

Болонка на поводке у Ираиды Семёновны завыла. Очевидно, она не любила, когда хозяйка замирала на одном месте, и, пускаясь в долгие рассуждения, забывала её выгуливать.

– … аспект понимания удовольствий у мужчин и женщин очень различен, и я бы сказала, полярно противоположен, несмотря на общность некоторых моментов.

– Это всё понятно, – заскучал Феликс. – Но мне нужно только одно слово! Шесть букв, третья «б»!

– Вы кофемолку, что ли, хотите выиграть? – расхохоталась профессорша.

Весь город знал об этой чёртовой кофемолке!

– Хочу, – неохотно признался Феликс. – В принципе, она мне ни к чему, но азарт, сами понимаете…

– Шесть букв, это что-то короткое. Увы, мой дорогой, я такими штампами мыслить не умею, – призналась Ираида Семёновна и поволокла свою болонку в кусты.

Вторым на площадке Феликсу попался дедок с овчаркой. Феликс знал, что в прошлом дед был военным лётчиком. Что-то он, да должен был знать о «гендерной психологии», как выражалась Ираида Семёновна.

– Скажите, от чего женщины сходят с ума? – без долгих вступлений пристал Феликс к бывшему лётчику.

Дедок с ног до головы осмотрел Феликса и поучительно поднял палец.

– Это, молодой человек, зависит от того, что за женщина! Молодые девчонки в сексе вообще ничего не понимают, с ними можно без церемоний и без фантазий. А вот женщины постарше…

– Шесть букв, третья «б»! – выкрикнул Феликс.

– Что-то я такой позы не знаю, – нахмурился дед. – А это точно с женщинами надо делать?

– Нет, с кофемолкой, – обозлился Феликс и пошёл домой, потому что больше на собачьей площадке никого не было.

На лавочке возле подъезда сидела сплетница-склочница баба Валя. Говорили, что ей лет сто, но выглядела она на семьдесят.

– От чего женщины сходят с ума? – наудачу спросил её Феликс.

– А тебе зачем? – насторожилась баба Валя. – От Наташки налево собрался?

– Кофемолку хочу выиграть! – потряс он у неё перед носом газетой.

– А-а, ну тогда от отсутствия информации, – успокоилась баба Валя.

– Шесть букв, третья «б», – вздохнул Феликс.

– Может, вобла? – оживилась старушка. – Я вот, как воблу с пивом вижу, так с ума схожу!

– Шесть букв! А «вобла» – пять! – разозлился Феликс.

– Так с пивом же! – возмутилась бабка. – Слушай, а зачем тебе кофемолка, ты же кофе не пьёшь?

– Откуда вы знаете? – поразился Феликс.

– Есть источники! – Баба Валя многозначительно посмотрела на небо, словно давая понять, что информацию получает от самого господа бога.

Феликс убежал от греха подальше. Кто их знает, этих столетних бабок, которые сходят с ума от воблы с пивом и знают твои вкусовые пристрастия…

До шести вечера оставалась два с половиной часа.

В подъезде ему попалась Людка Нехлюдова. Ей едва исполнилось двадцать пять, она была красотка и меняла мужиков, как перчатки.

– От чего женщины сходят с ума? – набросился Феликс на Людку.

– А вот от таких усипусичек, – облобызала Людка феликсового дога. Дог в ответ вылизал ей лицо, чудесным образом не повредив косметику.

– Шесть букв, третья «б», – уточнил Феликс.

Людка задумалась, что, очевидно, ей было несвойственно, потому что на гладком лбу немедленно появились морщины.

– Не знаю, ничего не подходит. Евро, доллары, виллы, шубы, бриллианты, олигархи, конфеты, букеты… – пошла она по ниспадающей. – А зачем тебе? – удивилась Нехлюдова.

– Макароны молоть, – рискуя прослыть идиотом, ответил Феликс.

– Так ты попробуй сразу муку купить, чего мучиться? – посоветовала Людка.

Из дома Феликс позвонил тёще.

– Мама, от чего женщины сходят с ума?

– Ты с Наташкой поссорился? – насторожилась тёща.

– Ни с кем я не ссорился. Я кроссворд разгадываю.

– Бездельник, – сказал тёща. – Лучше бы ремонт в ванной сделал.

– Я уже сделал. Так вы не знаете?

– Господи, – вздохнула тёща, – от чего мы только с ума не сходим! Басков не подходит?

– Нет.

– А Киркоров?

– Тоже нет. Третья «б».

– Бабкина, что ли? Ну, это большая натяжка!

– Ну, уж точно не Бабкина, – Феликс бросил трубку.

До шести часов вечера оставалось сорок минут. Спрашивать больше было решительно не у кого. Разве что у рыбок в аквариуме, но это было бессмысленно и грозило диагнозом.

От безысходности Феликс набрал «Секс по телефону», номер которого вычитал в той же газете, где гадал кроссворд.

– От чего женщины сходят с ума? – спросил он у чувственного дыхания на том конце провода.

– Вы хотите оральный секс? – простонала девица.

– Дура, я кофемолку хочу! – Феликс повесил трубку.

Нет, решительно никто в мире не знал, от чего сходят с ума женщины! Ни профессор, ни лётчик, ни бабка на лавке, ни первостатейная красотка Нехлюдова, ни тёща, ни бабник Вовка, ни телефонная девка лёгкого поведения, ни даже жена Наташка.

То ли вопрос в кроссворде был сформулирован некорректно, то ли ответа на него просто не существовало.

До шести вечера оставалось пятнадцать минут…

Феликс поплёлся в ванную и по пути заглянул в детскую. Девятилетний Никитос, закусив губу, резался в компьютерную игру. Феликс хотел спросить сына, сделал ли он уроки, но вместо этого вдруг повторил навязший в зубах вопрос:

– От чего женщины сходят с ума?

– От любви, па, – не отрываясь от игры, ответил Никтитос. – Женщины сходят с ума только от любви!

– Ёлки! – треснул себя по лбу Феликс. – Точно «любовь»! Шесть букв, третья «б»!

Он сбегал за газетой и вписал в пустой столбец слово.

– И откуда ты это знаешь, Никитос? – удивился Феликс. – Ни лётчик, ни профессор, ни баба Валя не знают!

– Из Интернета, па. Интернетом надо пользоваться, а не бабой Валей. Только неправильная у тебя газета и неправильный кроссворд! Дело в том, что ОТ любви больше мужики с ума сходят, а женщины БЕЗ любви умом трогаются.

– Ёлки… – прошептал Феликс, поражённый правильностью рассуждений девятилетнего сына. – Это тоже… того… Интернет говорит?

– Ну, и Интернет тоже, – уклонился от прямого ответа Никитос, увлечённо расстреливая компьютерного монстра.

До шести вечера оставалось четыре минуты.

Феликс решил позвонить в редакцию и попросить, чтобы его дождались.

– Газета «Досуг», – ответил приятный женский голос.

– Неправильная у вас газета и неправильный кроссворд! – неожиданно для себя заявил Феликс любимой газете.

– Что? – удивилась девушка.

– Да пошли вы со своей кофемолкой! Я макароны целиком сварю! – заорал он. – Ничего вы не понимаете в женщинах! Они БЕЗ любви с ума сходят! БЕЗ, а не ОТ!

– Что?! – испугалась девушка. – Кто такой без?

– Заберите кофемолку себе, – пожалел её Феликс и пожелал всего доброго.

Вечером Наталья пришла в спальню довольная.

– Ты выиграл кофемолку? – спросила она. – Я узнала, почему весь Голливуд молотит в ней макароны! Если развести полученную муку водой и наложить на двадцать минут на лицо, кожа станет просто волшебной!

– Натаха, – сонно пробормотал Феликс, – пусть голливудские мымры себе рожи макаронами мажут, а ты у меня и так красавица.

– Значит, не выиграл, – вздохнула жена, ныряя к Феликсу под одеяло. – А что это за слово-то было?

– Любовь! – улыбнулся Феликс.

– Любовь! – захохотала Наталья. – Ни за что бы не догадалась!

Измена

Гурин посмотрел на часы и вздохнул.

Поезд опаздывал на два часа.

Он отошёл от табло и направился к столикам вокзального кафе, где сидели упивающиеся командировочной свободой коллеги.

Не дойдя до столика, Гурин спрятался за колонну и очередной раз задал себе мучивший его вопрос: действительно ли он хочет того, что задумал?

Гурин нащупал в кармане сигареты и украдкой выглянул из-за колонны.

…Дэнни сидела, закинув ногу на ногу, и, в отличие от других, не пила вино из пластикового стаканчика. В ней была бездна вкуса, стиля, шика и шарма – какой там пластиковый стаканчик и вино из тетрапака! На этом вокзале она смотрелась экзотической птицей, перепутавшей берега Нила с пригородом промышленного городишки. У неё были очень длинные чёрные волосы, оливковая кожа, глаза оттенка горького шоколада и потрясающее чувство юмора, отчего её яркие полные губы всегда подрагивали, готовые раскрыться в улыбке, обнажив влажный ряд крупных белоснежных зубов.

Непонятно было вообще, как Дэнни согласилась на эту командировку…

Тайная надежда, что она поехала из-за него, Гурина, заставляло сердце ныть и сбиваться с ритма.

С этой командировкой вообще всё было как-то странно, загадочно и напонятно. На корпоративной пьянке, в тёплой компании, вызрело нетрезвое решение съездить в соседний город и пошататься по мегаполису в поисках новых клиентов. Бегать по городу вчетвером, надеясь найти потребителей неограниченного количества вентиляционных систем, было бессмысленно, но начальник вдруг поддержал эту затратную и отчасти глупую идею. Он с готовностью подписал командировки Генке Сухову, Ленке Гусевой, Андрею Гурину и Даниэл Стилл (чёрт знает, откуда у неё это чудесное имя и такая потрясающая фамилия!)

Было ощущение, что они едут в отпуск.

Было ощущение чего-то весёлого и запретного, как в детстве, когда удавалось выбраться из-под родительского контроля. Ехать предстояло всего одну ночь, но эту ночь они должны были провести в одном купе. В этом обстоятельстве крылось множество перспектив, как для Гурина, так и для Сухова, имевшего виды на Ленку.

Гурин закурил, ещё раз выглянул из-за колонны, полюбовался на смуглые коленки Дэнни и окончательно понял, что не простит себе, если не воспользуется правом этой командировочной ночи.

– Поезд опаздывает на два часа, – сказал он, подходя к столику.

– Блин, паровоз сломался, что ли? – расстроился Генка.

– Ремонт путей, – пояснил Гурин, присаживаясь так, чтобы его ноги соприкоснулись с ногами Дэнни.

– И чего их ремонтировать? – удивилась Ленка. – Две рельсы и куча шпал. Простейшее устройство!

– А пойдёмте в зоопарк! – вдруг предложила Дэнни. – Он тут совсем рядом находится.

Идея была встречена с прохладцей, но всё же принята. Два часа предстояло как-то убить.

Прихватив тетрапак с вином под мышку, а Ленку под локоток, Генка Сухов направился к выходу. Дэнни совершенно естественно взяла Гурина под руку, и он, затаив дыхание, пошёл за Генкой с чувством, будто ему на пиджак села бабочка невиданной красоты.

В зоопарке, очевидно из-за жары, очень сильно воняло. Особенно возле клеток с медведями.

– Мне плохо, – побледнела Дэнни, и всем своим неощутимым весом навалилась на Гурина.

– Что? – растерялся Гурин.

– Хватай девушку, неси на скамейку и маши опахалом, – пояснил Генка. – К медведям летом только с медведицами можно ходить.

Гурин подхватил Дэнни на руки, и, ощущая её тело у своего сердца, отнёс на ближайшую лавочку. Опахала у него не было, поэтому он положил её голову себе на колени и осторожно подул в лицо.

Это было так интимно, что в груди заныло от предчувствий.

В кармане неожиданной трелью разродился мобильник.

– Андрюша! – взволнованно сказала жена. – Ты забыл дома таблетки от желудка!

– М-мывавыва, – неопределённо выразился Гурин, поражённый прозой жизни, вторгшейся в чудесную командировочную сказку.

Дэнни приоткрыла шоколадные глаза и вопросительно посмотрела на Гурина. Гурин нежно подул ей в лицо и глаза закрылись.

– Андрюша, что же делать с таблетками? – трагически прошептала Ольга.

– Ты не поверишь, но эти таблетки можно купить в любой аптеке, – прошипел Гурин, прикрыв трубку рукой.

– Да?! – то ли удивилась, то ли расстроилась жена. – Но я бы могла привезти их тебе на вокзал…

– Не надо, – отрезал Гурин, нервно нажимая отбой.

С Ольгой он прожил три года в гражданском браке и год в официальном. Ольга была хорошенькой, милой, но… простушкой. Гурин понял это, только увидев Дэнни. Его поразила её нездешняя смуглость, её длинные волосы, её совершенные ноги, её узкая талия, грудь, которую в декольте всегда было видно чуть-чуть, только намёком, но от этого намёка подкашивались ноги, её губы, зубы, лоб, нос и… её нежная неустойчивость к дурным запахам.

Всё это отдавало голливудским шиком и буржуйской первостатейностью, которых так не хватало Гурину в скучной повседневности.

Он опять подул ей в лицо.

– Кто звонил? – спросила Дэнни, словно имела на это право.

– Мама, – соврал Гурин.

Дэнни села и вдруг сказала:

– Гурин, ты мне нравишься. Очень! Особенно тем, что не умеешь врать.

Гурин почувствовал, как щёки начинают пульсировать стыдливым огнём.

Подошёл Генка и вручил всем по мороженому.

– В принципе, для убийства времени, можно крутануться на чёртовом колесе, – предложил он.

Гурин пылал от стыда, поэтому первым побежал к кассе.

Только на высоте свежий ветер сдул с его щёк нездоровый румянец.

В соседней кабинке Сухов взасос целовался с Ленкой. Им было легче выстраивать свои командировочные отношения, так как Ленка овдовела три года назад, а Генка развёлся и наслаждался вседозволенностью холостяка.

– Люблю высоту, но очень её боюсь, – улыбнулась Дэнни.

Гурин обнял её за плечи.

Дэнни слегка прижалась к нему.

В этом флирте под облаками было много возвышенности, но ещё больше авансов…

Телефон в кармане снова дал о себе знать. Не ответить Гурин не мог, быстрый ответ на звонки стал его профессиональной привычкой, закреплённой до рефлекса.

– Слушаю, – ответил он на конфиденциальный номер.

– Андрюша, скажи, где твоя рубашка, испачканная кетчупом? Я хочу её постирать, но нигде не могу найти!

– Не знаю, – сквозь зубы процедил Гурин.

– Но как же… рубашка новая, пятно старое, его нужно немедленно отстирать!

– Слушай, отстань! – возмутился Гурин. – Я в командировке и меня не волнуют грязные рубашки!

– А ты уже в поезде?.. – начала жена, но он яростно ткнул кнопку отбоя.

Дэнни подняла с его плеча голову.

– Кто? – теперь уже с полным правом спросила она.

– Мама, – не подумав, брякнул Андрей.

– Ну, мама, так мама, – вздохнула Дэнни, отстраняясь от него и поправляя волосы.

Колесо сделало полный оборот, и тут выяснилось, что нужно сломя голову бежать на поезд. Оказывается, у Генки Сухова встали часы, и мобильники у всех показывали катастрофически короткое время, за которое нужно было домчаться к поезду.

Гурин сорвался с места, схватив за руку Дэнни. Она бежала легко, едва касаясь каблуками расплавленного асфальта. Её волосы развевались за спиной чёрной волной, и большинство прохожих оглядывались, любуясь ею. Гурин почувствовал гордость, что рядом с ним такая экзотическая красавица, что он бежит с ней, запросто держа её за руку, что впереди у него целая ночь, сюжет которой безошибочно запрограммирован.

Ему захотелось вдруг крикнуть:

– Это Дэнни! Даниэл Стилл! И сегодня ночью она будет моей!!!

Они по очереди прыгали на подножку, помогая друг другу залезть в тронувшийся вагон. Хорошо, что все были налегке, без тяжёлого багажа. Сухов затащил на ступеньки Ленку, Гурин, подхватив Дэнни под мышки, на руках занёс её в тамбур.

– Спасибо, что захватил с собой, – засмеялась она, и добавила тихо, на ушко, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до высокого Гурина: – Я действительно тебе нравлюсь? Или только в командировке?!

Гурин хотел ответить, что командировка здесь не при чём, что он потерял разум, как только она устроилась к ним в отдел, и он первый раз увидел её, что это сумасшествие стало невыносимым, и ему нужна определённость и чёткие перспективы. Он хотел всё это сказать проникновенно и со значением, но…

Опять зазвонил телефон.

– Гурин, я нашла твою рубашку с кетчупом! – радостно сообщила жена. – Она завалилась за корзину с грязным бельём и на неё написала кошка! Теперь рубашку придётся надолго замочить, иначе она не отстирается. Ты рад, Гурин? Почему ты молчишь?

Гурин вдруг остро ощутил себя скучным, пошлым семьянином, у которого дома в тазу киснет рубашка с кетчупом, а у жены нет больших проблем, чем докучать ему в деловой поездке.

– Почему ты, молчишь, Гурин? Ты рад, что твоя любимая рубашка нашлась?!

– Я рад, что на неё нассал кот! – со злым отчаянием сказал Гурин. – Сделай одолжение, отнеси эту рубашку в мусоропровод и не напоминай мне больше о ней!

– Почему, Андрюша? – обиженно спросила жена. – У тебя неприятности в поезде? Но при чём тут рубашка? Она стоила почти двести долларов, а надел ты её всего один раз…

Гурин с силой вжал кнопку отбоя в мобильник.

– Кто?! – прищурилась Дэнни.

– Ты будешь смеяться, но снова мама, – не моргнув глазом, привычно соврал Гурин, с облегчением чувствуя, что краска стыда и не думает приливать к щекам.

– Один мой знакомый в командировках всегда отключает мобильник! – со значением сказала Дэнни.

– Ну что ж, теперь у тебя будет знакомый, который не при каких обстоятельствах не делает этого, – ответил Гурин, и, смело обняв Дэнни за плечи, повёл её по шаткому коридору в купе.

На нижней полке, душа друг друга в объятиях, целовались Сухов и Ленка. Глядя на них, Гурин опять почувствовал лёгкую зависть. Ленка – вдова, Генка – в разводе, они могут позволить себе хоть групповой секс, не мучаясь вопросом морали.

А него рубашка, замоченная в тазу…

Это накладывало обязательства, через которые Гурин намеревался смело переступить.

– Пойдём в ресторан, – интимно позвала Дэнни. – В купе теперь всё равно часа два никакой жизни не будет.

Гурин с радостью принял её предложение. Он вдруг понял, что не готов ещё вот так, как Генка, кувыркаться на полке, что ему обязательно нужен деликатный период нежностей, недоговорённостей, намёков, заигрываний, лёгких прикосновений и привыкания к чужому телу и запаху, какими бы прекрасными эти тело и запах ни были…

Он оказался вшивым интеллигентом, ботаником, а вовсе не мачо, каким планировал быть в этой командировке.

– Пойдём, – приобнял он Дэнни за талию.

В ресторане было полно народу, и это сильно нарушало обстановку интимности, на которую так рассчитывал Гурин.

Принесли два «Цезаря» со слегка увядшими листьями салата, два стейка из сёмги, огромную лиловую гроздь винограда в вазе и бутылку шампанского.

Дэнни очень красиво ела. Она слегка приоткрывала полные губы, отправляла в рот маленькие кусочки и жевала как будто в полприкуса – легко и возвышенно. При этом смуглая кожа в её декольте отливала дорогим перламутром, а чёрные волосы полыхали отражением света, который давала неяркая настольная лампа.

Гурин залюбовался ею.

– Почему ты не ешь? – спросила Дэнни, поднимая бокал с шампанским.

– Ты красивая, – пробормотал Гурин. – Очень красивая! Почему тебя зовут Даниэл Стилл?

– У меня папа американец, – улыбнулась Дэнни.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что маму я люблю больше.

– Понятно, – кивнул Гурин, хотя так и не понял, как можно с такой кожей, с таким лицом и с такими ногами всерьёз продавать какие-то гнусные вентиляционные системы в России.

Он залпом выпил подряд три бокала шампанского.

Дэнни смотрела на него с интересом.

– Один мой знакомый всегда пил много шампанского перед тем, как попытаться затащить меня в постель, – невинно улыбнувшись, сказал она.

– Что ты говоришь? – удивился Гурин и смело уточнил: – Ему это удавалось?

– Он был не в моём вкусе, – неопределённо ответила Дэнни.

Гурину стали надоедать эти истории про знакомых. Он взял Дэнни за руку.

– А я… в твоём вкусе? – в упор глядя на перламутр в декольте, спросил он.

– Ты забавный, – ответила Дэнни. – Мне с тобой весело и легко.

Гурин опять почувствовал предательский пульс в щеках. Миленький комплиментик для двухметрового мужика: «Ты забавный!»

Нужно быть решительнее и напористее – этот совет витал в прокуренном ресторанном воздухе.

Он крепко сжал руку Дэнни, ощущая, как в ладонь врезается камень от её перстня. Он поднёс эту руку к губам и сказал, вдыхая аромат смуглой кожи: – Ты сводишь меня с ума. И я тоже хочу затащить тебя в постель…

В кармане затрезвонил мобильник.

– Мама звонит, – улыбнулась Даниэл и отняла свою руку.

– Да, – устало произнёс Гурин в трубку.

– Андрюш, – тихо сказала Ольга. – Я тут подумала, что могла бы поехать в эту командировку вместе с тобой.

– Не могла, – жёстко отрезал Гурин. – Я же говорил тебе, что мы поехали вчетвером!

– Ты, Сухов и две девушки из отдела продаж?

– Да.

– Они красивые?

– Нет, старые грымзы, – покосился на Дэнни Гурин.

– Значит, красивые, – вздохнула Ольга. – Гурин, а помнишь, как мы с тобой на скейтборд ах ночью по скоростной трассе гоняли?!

– Помню, – вздохнул, Гурин, прикидывая, как бы с такой же решительностью завладеть рукой Даниэл.

– А как потом мороженое ели в придорожном кафе?

– Помню.

– Мы попросили официантку принести столько мороженого, сколько уместится на наших досках!

– Да, – вяло откликнулся Гурин.

– Мы не смогли всё съесть и играли мороженым в снежки на улице! За нами бежала стая бездомных собак и вылизывала асфальт!

– Да, – повторил Гурин.

– Гурин! – с нажимом сказала вдруг Ольга. – Я наврала тебе. Я не замочила твою рубашку, я изрезала её на лапшу!

– Да, – опять сказал Гурин, ощутив огромное счастье от того, что его рубашка изрезана, а не замочена.

– Сволочь, – сказала жена. – Но всё равно спасибо, что берёшь трубку.

– Да, – Гурин представил Ольгу – в джинсах, майке, неизменно открывающей загорелый живот, с короткой стрижкой, которую как не укладывай, всё равно топорщится ёжиком, с серыми глазами, в которых, что бы между ними не происходило, всегда читалось обожание.

Простушка. Воробушек.

Ни косметики, ни побрякушек, ни гонора, – только неистребимое желание содержать в порядке его рубашки.

Первый раз за всю совместную жизнь она попыталась огрызнуться, назвав его сволочью.

– Пока, – сказал жене Гурин. – Не звони больше, мы скоро ложимся спать.

– Что советует мама? – томно засовывая виноградину в рот, поинтересовалась Дэнни.

– Пошли! – схватил её за руку Гурин. – Пошли!!

– Куда? – Дэнни не успевала бежать за ним на высоких каблуках. – Куда ты меня тащишь?

– Пошли!!

На измену у Гурина почти не осталось времени.

Воробей, который начал клеваться, пробил в его здоровом мужском желании ощутимую сентиментальную брешь.

Сухов и Ленка уже не делали ничего предосудительного, они пили вино.

Гурин взял Генку за плечи и выставил в коридор. Ленка вышла сама, прихватив бутылку вина.

Гурин закрыл дверь изнутри и скинул пиджак.

Времени было мало, он был обязан успеть. Он был обязан доказать себе, что умеет брать не только сереньких встрёпанных воробьёв, но и экзотических птиц.

Дэнни с интересом смотрела, как он раздевается.

– Куда ты торопишься? – спросила она, обнимая его за шею. – Тебя жареный петух клюнул?

– Воробей, – прыгая на одной ноге и пытаясь стянуть штанину, – сказал Гурин. – Жареный воробей меня клюнул!

– Мне самой раздеваться?

Он запутался в замочках, цепочках, завязочках, молниях и пуговицах. Он запутался в волосах, смуглой коже и удушливо сладких духах. Гурин никогда не сталкивался с таким количеством женских хитростей и опозорился, не раздев Дэнни даже наполовину.

Он устал и выдохся. Он даже почти передумал ввязываться в это хлопотное дело – измену, но Дэнни уже висела на нём, влажно дышала в ухо, щекотала щёку ресницами, прижималась грудью везде, где только можно было прижаться.

– Ты смешной, Гурин, – прошептала она. – У меня впечатление, что я лишаю тебя девственности.

Дэнни отлепилась от него и деловито разделась, сама справившись со своими застёжками и пуговицами.

«Что-то Ольга давно не звонила», – тоскливо подумал Гурин, глядя на её глянцевую, безупречную наготу.

Дэнни потянула его в постель, запечатав рот технически правильным поцелуем. Если он ударит лицом в грязь, об этом будет знать весь отдел продаж вентиляционных систем, подумал Гурин, рьяно изобразив напор и натиск, от которого Дэнни необоснованно застонала.

– Телефон, – вдруг сказала она, прислушавшись.

– Что? – не понял Гурин.

– Твой поганый мобильник опять звонит! – заорала Даниэл Стилл, прикрыв простынёй голое тело. – Он меня достал! Скажи своей маме, или кто она там, что ты занимаешься сексом!

– А я им занимаюсь? – удивился Гурин. – Ещё и не начинали.

Дэнни отвернулась к стене и обиженно засопела.

– Да, – выдохнул Гурин в трубку. – Что ты ещё изрезала из моего гардероба?

– Всё, – всхлипнула Ольга. – Ты остался голый, Гурин. Ни джинсов, ни костюмов, ни джемперов, ни трусов, ни рубашек. Куртки я тоже порезала. Осталась только дублёнка, у меня на неё сил не хватает, ножницы не берут. А сейчас я хочу уничтожить наши свадебные фотографии, Гурин.

– Почему? – плохо врубаясь в поток информации, спросил он.

– Потому что я точно знаю, Андрюша, что ты сейчас с женщиной.

– Я в командировке! – заорал Гурин. – Я на работе! А ты… ты не имеешь права ничего резать!

– Имею, Гурин! И тебя фантастически повезло, что ты далеко, потому что я точно знаю, что могла бы тебе отрезать!!

– Ты выпила? – догадался Гурин.

– Всего полбутылки водки.

– Какая водка? Где ты её взяла?

– У соседа.

– У какого к чёрту соседа, у нас одни соседки!

– У одной из них есть сын.

– Знаешь, что?! Режь к чёрту мою дублёнку! И фотоальбом режь! Не успел я отлучиться из дома, как у нас объявился сосед!

– Это сцена ревности?

– Не знаю. – Гурин нажал отбой и посмотрел на Дэнни.

– Ни один мой знакомый не выяснял при мне отношения со своей женой и не делал из меня дуры, – глухо, в подушку, сказала Даниэл.

– Я другой твой знакомый и у меня другие привычки, – невежливо ответил Гурин.

– Я как дура лежу голая! – недовольно напомнила Дэнни.

– И я как дурак стою голый! – засмеялся Гурин, оглядев себя с головы до ног.

– Ты импотент? – выкрикнула Даниэл.

– Да! – обрадовался вдруг Гурин. – Я импотент. Слушай, а как ты догадалась?

Дэнни посмотрела на него с ненавистью.

– Слушай, да ты не просто забавный, – прошипела она. – Ты придурок! Ты полный придурок!

– Можешь сообщить об этом всему отделу.

– И сообщу! Можешь не сомневаться! Лечиться надо, а не в командировки с девушками ездить.

Гурин быстро оделся и вышел в коридор, прихватив сигареты.

В тамбуре он набрал Ольгин номер.

– Я люблю тебя, Воробей! – быстро проговорил он в трубку. – И не парься с дублёнкой. Фотографии я напечатаю новые, соседа убью, и мы заживём как прежде.

– Она уехала, – ответил вдруг голос тёщи.

– Куда? – испугался Гурин.

– Не знаю. Сорвалась и уехала. Телефон дома забыла. Я очень волнуюсь, Андрюша!

– Не волнуйтесь, – с разрывающимся сердцем посоветовал тещё Гурин.

До утра он простоял в прокуренном тамбуре, прижимаясь лбом к холодному окну.

– Ты идиот, – шепнул ему на ухо Сухов, когда они выходили из вагона. – Такую бабу прошляпил! Мне Ленка на фиг не нужна была бы, знай я, что Дэнни не занята!

Гурин молча дал Сухову под дых, тот закашлялся и заткнулся.

Даниэл на него не смотрела. Она болтала с Ленкой, всё время поворачиваясь к Гурину спиной.

Гурин чувствовал себя сволочью и скотиной. Безотносительно к Дэнни и Ольге. Просто он вдруг осознал, что ведёт себя как классическая человеческая свинья.

Приостановившись, он пропустил всех вперёд, закурил, и только тогда вышел из поезда, когда проводница сказала, что дверь закрывается.

На перроне стояла Ольга. В джинсиках с рынка, в маечке, обнажавшей загорелый живот, с растрёпанной стрижкой и глазами больной собаки.

Простушка и воробей.

В руках Ольга держала два скейтборд а и несколько больших пачек мороженого.

Сердце у Гурина застучало так, будто он пробежал стометровку.

– Ты приехала сюда на доске?! – захохотал он.

– Прилетела на самолёте, – опустила Ольга глаза.

– Не думал, что ты на такое способна, – радостно признался Гурин, забирая у неё мороженое.

– Ты мне изменил, Гурин? – тихо спросила Ольга.

– Только в мыслях, – признался Гурин.

– Это ничего, это не страшно, – улыбнулась жена. – В мыслях все изменяют.

– И ты? – поразился Гурин.

– А что я, не человек, что ли?

– И с кем, если не секрет? – Гурин заглянул ей в глаза.

– С Алексеем Макаровым, Георгием Боосом, Владиславом Третьяком, Дмитрием Нагиевым и… Дмитрием Медведевым.

– Всех убью, – пообещал Гурин, поражённый разнообразием списка.

– Скажи, почему её зовут Дэнни?

– Не знаю, – рассеянно сказал Гурин. Он забрал у Ольги один скейтборд, встал на него и оттолкнулся ногой от земли. – Стой! – резко затормозил он. – А откуда ты знаешь?…

– Дэнни звонила мне неделю назад. Она сказала, что вы вместе едете в командировку, и она обязательно соблазнит тебя. На это весь отдел поставил, включая начальника. Они устроили тотализатор из твоей измены, Гурин! Прости, но я тоже поставила приличную сумму денег на то… что ты мне не изменишь.

Гурин потрясённо молчал.

– Суки, – наконец сказал он. – Нет, ну какие суки! Почему ты молчала? Ты сыграла с ними на мою, на моё, на мой…. – Он бросил в Ольгу мороженым, пнул доску и пошёл куда глаза глядят.

– Суки, суки, – бормотал он. – Нет, ну надо же, какие сволочи! И Ольга дура…

– Зато я теперь уверена в тебе, Гурин! – крикнула Ольга, догоняя его на скейтборде. – Я уверена в тебе, и у нас есть, на что съездить в отпуск! Разве это того не стоило?! Разве не стоило?!

– Ладно, – махнул рукой Гурин, вскакивая на свою доску. – У меня хоть одни штаны остались?

– Только те, которые на тебе.

– М-м-м! – застонал он, и, догнав на скейтборде свою командировочную компанию, заорал:

– Работайте, уроды! Трудитесь! А мы на ваши бабки к морю поедем!!

– Пое-едем! – радостно подхватила Ольга.

Сваха

У Марфы Ивановны заболело сердце, и она вызвала врача на дом.

Не то, чтобы Марфе Ивановне стало совсем плохо, но поговорить было решительно не с кем.

Врач пришла новенькая, ни разу раньше Марфой Ивановной не виданная – молоденькая, худющая, с заплаканными глазами.

Из пакета у молодой врачихи торчал длинный огурец.

– Проходите, – пригласила Марфа Ивановна врачиху в квартиру.

Та смущённо оставила пакет с огурцом в прихожей, сняла сапоги и прошла в комнату.

Марфа Ивановна отродясь не видела, чтобы доктора разувались в квартире больного, поэтому сразу прониклась к молодой врачихе симпатией и сочувствием.

– Сердце? – мягко спросила врачиха, присев возле кровати, на которую прилегла Марфа Ивановна.

– Оно, зараза, – подтвердила Марфа Ивановна. – Стучит и стучит. То в пятках, то в коленках, то в ушах, а то вообще стыдно сказать, где…

Врачиха тоненькими пальчиками взяла фонендоскоп и прослушала Марфе Ивановне и спину, и грудь, хмуря при этом выщипанные брови и морща курносый нос.

– Коленки, – подсказала Марфа Ивановна. – В коленках уж больно стучит, может, и там послушать?

Врачиха отрицательно помотала головой, дав понять, что коленки она слушать не будет.

– Аритмия, – сказала она и вдруг разрыдалась так бурно, что Марфа Ивановна испугалась.

– Что, всё так плохо? – ахнула Марфа Ивановна, чувствуя, что сердце действительно колотится с силой отбойного молотка.

– Да не у вас, а у меня, – прорыдала врачиха. – Вы таблетки попьёте, и всё пройдёт, а вот я… а вот у меня…

И тут Марфа Ивановна очень обрадовалась. Возможность поговорить вырисовывалась так явно, что сердце сразу перестало давить и патологически быстро биться.

– Муж обидел? – деловито осведомилась Марфа Ивановна, застёгивая халат.

– Нет у меня мужа! – ещё больше зарыдала врачиха. – В том-то и дело, что нет…

– Значит, бойфренд бросил, – догадалась Марфа Ивановна.

– Я вам сейчас таблетки выпишу. – Врачиха утёрла подолом халата зарёванное лицо и достала из кармана сильно помятый бланк рецепта.

– Да погоди ты с таблетками, – остановила её Марфа Ивановна. – Пойдём лучше на кухню, чаю попьём.

– Я на работе, – всхлипнув, врачиха быстро накарябала что-то в рецепте.

– И я на работе, – жёстко ответила Марфа Ивановна и пошла на кухню заваривать липовый чай.

Врачиха притащилась на кухню понурая и несчастная, зачем-то вставив в уши фонендоскоп.

– Слушалку из ушей вытащи! – прикрикнула на неё Марфа Ивановна, доставая из холодильника варенье, печенье и зефир в шоколаде.

Врачиха выдернула из ушей слушалку и снова заплакала.

Марфа Ивановна только сейчас разглядела, какая она, в сущности, девочка. На носу веснушки, на руках цыпки, в глазах – конец жизни.

– Ну, рассказывай, – с удовольствием приказала Марфа Ивановна, усаживаясь за стол.

– Я там таблетки вам выписала, – прорыдала девчонка в белом халате. – Хоро-о-ошие!

– Да не нужны мне твои таблетки, ты лучше расскажи, отчего слёзы льёшь!

– А-а-аллергия на холод, – неправдоподобно соврала девчонка, и, обжигаясь, начала пить липовый чай.

Марфа Ивановна встала и посмотрела на градусник за окном.

– Опоздала ты, девонька, со своей аллергией. На дворе весна аж на плюс десять разгулялась!

– Опоздала?! – заливаясь слезами, удивилась девчонка. – Ну, значит, это у меня нервное.

Она взяла зефир в шоколаде и целиком запихала в рот.

Пока врачиха лишила себя возможности возражать, Марфа Ивановна выпалила:

– Теперь я тут диагнозы ставлю. Ты ревёшь, потому что твой парень ушёл к другой, правильно?

– Пва-авильно! – с зефиром во рту кивнула врачиха и разродилась новой порцией слёз, которые потоком полились в липовый чай.

– О! – обрадовалась Марфа Ивановна точности своего диагноза. – А другая эта, небось, подруга твоя?

– Сества! – Врачиха проглотила зефир почти целиком и зачем-то опять заткнула уши слушалкой.

– Родная?! – ужаснулась Марфа Ивановна и схватилась за сердце, хотя сердце билось ровно и радостно, предвкушая полный драматизма рассказ.

– Сводная, – всхлипнула врачиха, отхлебнув чай с собственными слезами. – Но можно считать, что родная. – Она послушала фонендоскопом собственное сердце и вытащила из ушей слушалку. – У меня тоже аритмия, – скорбно сообщила врачиха Марфе Ивановне. – У вас валерьянка есть?

– Есть!

Марфа Ивановна вскочила и достала из шкафа настойку, рецепт которой знала только она, её бабка и бурятский шаман. От настойки развязывался язык, улучшалось настроение и сильно хотелось замуж.

Марфа Ивановна накапала врачихе стаканчик.

Та безропотно выпила, просветлела лицом и без всяких расспросов выложила Марфе Ивановне свою историю.

– Я любила Петю, Петя любил меня, мы три года друг друга честно любили! Думали, вот Петька диссертацию напишет, комнату в аспирантском общежитии получит, мы и поженимся. Забеременеем, родим, гарнитур купим, машину в кредит возьмём. Петька, он термоядерным синтезом занимается. Ни один металл перед этим его синтезом не устоял! Вся надежда у Петьки на вольфрам была, но и тот не сдюжил… А если б сдюжил, Петька бы уже диссертацию защитил и комнату получил. Любили мы друг друга, любили, в кино ходили, в подъездах целовались, в кафе сидели – всё как полагается. Я людей в свободное от любви время лечила, Петька металл искал, который перед его термоядерным синтезом устоит. И тут… как снег на голову сестра моя младшая прикатила. Красивая!!! В эстрадном училище на певицу учится. Петька как первый раз увидел её, так про синтез свой напрочь забыл. И про вольфрам даже ни разу не вспомнил. Стал нести околесицу о том, что он поёт и танцует как Дима Билан. Я сразу всё поняла. Любовь с первого взгляда… Страстная и безрассудная. Слепая и беспринципная. Ленке понравилось, что Петька мой диссертацию пишет. Она училище своё быстренько бросила и сюда переехала под перспективное и надёжное крыло термоядерного синтеза. Наверное, мне нужно было бороться за свою любовь, за своё общежитие, гарнитур и машину в кредит, но… У меня всё дежурства и дежурства, вызовы и вызовы!

В общем, вчера Петька сделал моей сестре предложение. Она согласилась, а я чуть не повесилась. Как говорится у перспективных физиков – едва не накрыла японский вакуумный насос тяжёлой плазмой! Я стала третьей лишней в этом эстрадно-термоядерном сообществе.

Врачиха опять сунула слушалку в уши и с отстранённой улыбкой в два присеста съела всё малиновое варенье.

Марфа Ивановна довольно потёрла руки и сбегала в комнату за своим ноутбуком.

– Ого! – Врачиха так удивилась технической оснащённости своей пожилой пациентки, что даже выдернула из ушей фонендоскоп. – Зачем это?

– А мы тебе сейчас жениха выберем! – Марфа Ивановна нацепила на нос очки, открыла компьютер и защёлкала кнопками с проворностью хакера.

– Ой, не надо! – вскочила врачиха. – Ой, прошу вас! Не моё это – любовь через компьютер искать!

– Любовь неважно как искать, – проворчала Марфа Ивановна, пристально вглядываясь в монитор. – Главное – найти! Вот, посмотри сюда. Сорок два года, разведён, детей нет, работает в банке, любит путешествия, пироги с капустой и собак.

– Пусть он собак без меня любит, – отмахнулась врачиха, даже не взглянув на монитор. – Я их боюсь! Пироги печь не умею, а путешествовать ненавижу. И потом… что это – сорок два года?! Пенсионер какой-то.

– Та-ак, этого отметаем, – согласилась Марфа Ивановна. – Вот ещё вариант. Тридцать три года, холост, менеджер крупной фирмы, любит брюнеток, блондинок и рыжих. Увлечения – секс. Устал от беспорядочных связей, хочет одну, но очень разнообразную связь. Нет, этот, пожалуй, тоже не подойдёт…

– Слушайте, – возмутилась врачиха, – вы сводня, что ли?! Откуда у вас эти, с позволения сказать, кандидаты?!

– Сваха я, – пояснила Марфа Ивановна. – Профессиональная сваха. Две недели уже без работы сижу, вот сердце и прихватило. Мировой кризис, видите ли. Люди перестали знакомиться и жениться, они боятся брать на себя ответственность. Даже от любовниц и то избавляются в целях экономии. А тут вдруг вы – со своей несчастной любовью, аритмией, аллергией и слушалкой! Да меня вам сам бог послал!

– Послушайте, я не нуждаюсь…

– Как вас зовут?

– Маша. В смысле Марина.

– Вы, Маша-Марина, непременно должны умыть вашего идиота-физика. Непременно! – Марфа Ивановна ещё быстрее защёлкала кнопками. – Ага! Вот, кажется, то, что надо. Любимое имя – Марина. Она должна быть высокой, с фигурой фотомодели, голубыми глазами и ямочками на щеках. Ну, нет, нам такого козла не надо! Ямочек ему не хватает… Вот! Нашла! Двадцать пять лет! Живёт в Сан-Франциско! Сын миллионера! Своя вилла и яхта! Красавчег!!! – Марфа Ивановна удовлетворённо потёрла руки.

Врачиха опасливо глянула через её плечо на экран.

– Фу-у-у! – закричала она. – Он же страшный!! На орангутанга похож!

– Зато сын миллионера! – возмутилась Марфа Ивановна. – Вилла! Яхта! Красавчег!!! Это тебе не синтезом по металлу скрести! Это тебе Сан-Франциско!

– Не хочу сына миллионера, – упёрлась врачиха. – У него папа завтра скопытится, и будет этот орангутанг на моей шее сидеть! А я английского не знаю, как я в Сан-Франциско работу найду?!

Марфа Ивановна строго посмотрела поверх очков на врачиху.

– Никогда у меня таких приверед не было, – покачала она головой. – В миллионеров все мёртвой хваткой вцепляются!

Врачиха порозовела, сама налила целебной бурятской настойки, дерябнула целый стакан и предложила:

– А можно я сама себе кандидата выберу?

– Вообще-то, это не принято, – нахмурилась Марфа Ивановна. – Это моя работа.

– Да ладно вам, – повеселела врачиха. – Ваша работа чаем клиентов поить и зубы им заговаривать. А жениха я сама себе подберу. Дайте-ка мне ваше блюдечко с голубой каёмочкой!

Марфа Ивановна придвинула к ней компьютер.

Никогда у неё не было таких капризных клиенток. Никогда к ней не приходили такие зарёванные врачи.

Врачиха провозилась недолго.

– Вот! – воскликнула она через пять минут, ткнув в монитор пальцем. – Вот то, что мне надо!

– Да ты с ума сошла, Маша-Марина! – возмутилась Марфа Ивановна. – Этот тип тут ради шутки висит. Так, для веселья! Трю-ля-ля! – попыталась Марфа Ивановна изобразить веселье.

– Нет, это то, что мне надо, – уперлась врачиха. – Тридцать лет, холост, оленевод. И зовут Миша.

– Оленевод! – подскочила Марфа Ивановна. – Он же якут!! Он в тундре живёт!!

– Вот и хорошо, – упёрлась врачиха. – Я в тундру хочу. Или он, или никто.

– Ну, Маша-Марина, – покачала головой Марфа Ивановна, накинула на плечи тёплую шаль, надела тапочки и пошла к двери.

– Куда вы? – удивила Маша-Марина.

– За оленеводом.

– В тундру?! – поразилась врачиха.

– Да он в соседней квартире живёт. Сосед он мой!

– А… сын миллионера из Сан-Франциско тоже ваш сосед?

– Нет. Он сосед моей подруги, которая живёт в Америке.

– Стойте! Я пошутила, – заволновалась врачиха. Она выскочила в коридор и схватила свой пакет с огурцом.

Но Марфа Ивановна первой выбежав квартиры, закрыла Машу-Марину на ключ.

– Помогите! – попыталась кричать врачиха.

– Щас, помогу, – заверила её Марфа Ивановна.

Через десять минут она с Мишей, цветами и шампанским вернулась домой.

Врачиха рыдала возле окна, слушая через фонендоскоп своё сердце и лёгкие.

– Миша, – представился оленевод и… подарил врачихе якутский алмаз.

– Марина… ну, в смысле, Маша… Или мышонок. Как вам удобно, – покраснела врачиха, рассматривая алмаз при свете электрической лампы.

– Мне удобно мышонок, – пробормотал Миша. – Я очень люблю белых мышат.

– Я не могу это взять, – решительно сказала врачиха, пряча алмаз в карман халата.

– Возьмите! – взмолился Миша. – У меня ещё есть.

Марфа Ивановна почувствовала себя лишней. Она всегда тонко чувствовала момент, когда паре нужно было остаться наедине.

– Так вы оленевод, или добытчик алмазов?

– Оленевод. Алмазы мой брат добывает.

– Брат… – пробормотала врачиха. – Господи, какая же я дура! Можно я вам щитовидку посмотрю?

– Зачем?! – испугался Миша. – У меня нет щитовидки!

– Господи, какая же я дура… Скажите, вы когда в тундру поедете?

– Когда скажете.

– Я невозможная дура. Простите меня.

– Хотите шампанского?

– Я хочу выброситься в окно.

– Давайте, сначала шампанского, а потом выбросимся, – предложил Миша.

Марфа Ивановна незаметно выскользнула из квартиры. Когда она запирала дверь на ключ, хлопнула бутылка шампанского.

На улице уже стемнело. Лавочка перед домом была пуста.

Марфа Ивановна села и прислушалась к своему сердцу. Оно не болело, но его терзало здоровое любопытство.

Что там у Мишки с Машей-Мариной?!

Получится ли?! Закрутится?!

Поговорить опять было решительно не с кем.

Мишку в базу женихов она действительно внесла ради шутки. Мишка учился на экономическом, жил где-то под Якутском, а главное – совсем не собирался жениться. Он приезжал на время сессии к тётке и был любимцем всего подъезда, в котором жили почти одни старухи – где что починить, шторы повесить, забившуюся сантехнику прочистить, давление измерить, или просто послушать истории из жизни, которых у старух было немеренно.

Мишка ремонтировал всё, что не ремонтируется, лечил всё, что не лечится, делал долгосрочные экономические прогнозы, а главное, он умел поговорить – долго, обстоятельно, неторопливо и с интересом, выпив при этом три чайника чая. Если честно, лучше и добрее человека Марфа Ивановна в жизни своей не встречала, но Мишка был якут, а, значит, по разумению свахи, в качестве пары ему нужна была только якутка. В базу Марфа Ивановна внесла Мишку как бы из озорства: вот, мол, посмотрите, даже бравые оленеводы у меня имеются! Мишка об этой шутке знал и ничего против, вроде бы, не имел, понимая, что якуток среди клиенток Марфы Ивановны не случится.

А тут, надо же: и алмаз, и шампанское, и в окно вместе выбрасываться!..

Марфа Ивановна встала, подошла к своему окну и прислушалась.

Её квартира была на первом этаже.

Через открытую форточку слышался смех, звон бокалов и оживлённый разговор.

Марфа Ивановна не удивилась. Ведь Мишка лечит всё, что не лечится, ремонтирует всё, что не ремонтируется и делает долгосрочные экономические прогнозы. Что ему – вернуть к жизни врачиху, находящуюся в лёгкой депрессии?!

Раз плюнуть.

У Мишки были весёлые раскосые глаза, широкие скулы, щедрая душа оленевода и способности шамана.

Марфа Ивановна улыбнулась, перекрестила окно, за которым царило веселье, и вернулась к лавочке, где с радостью обнаружила Антонину Семёновну с третьего этажа, которая выгуливала своего пуделя.

Вот с кем можно было поговорить!

– А Мишка-то! Не такой уж заядлый холостяк! А врачиху, врачиху нашу участковую жених бросил!!! А он ей – алмаз, Мишка-то! А она ему – авансы налево-направо! Вот, говорит, хочу в окно выброситься. А Мишка – я непременно с вами, этаж-то первый! И мышонком её называет! – захлебнулась новостями Марфа Ивановна.

– Да что ты говоришь?! Врачиха?! Которая новенькая?! Ой!.. – восхитилась Антонина Семёновна, доставая из кармана горсть жареных семечек.

Марфа Ивановна с удовольствием рассказала соседке подробности своей сердечной болезни, поведала о термоядерном синтезе и о том, чем этот синтез закончился. И про сына миллионера поведала, и про самоуправство врачихи, которая сама – сама! – без помощи свахи выбрала себе жениха.

Соседка сочувственно кивала, сплёвывая шелуху в газетный кулёчек, чтобы не сорить у подъезда.

– Вот, теперь шампанское пьют, – закончила свой рассказ Марфа Ивановна.

– Уже не пьют. Они уже допились, в окно кидаются, – покачала головой Антонина Семёновна, кивнув на окна Марфы Ивановны.

– Ой, я ж на ключ их заперла! – подскочила Марфа Ивановна. – Сейчас, голуби, сейчас я вам клетку открою!

– Сиди! – дёрнула её за рукав Антонина Семёновна. – Твои голуби сами выход нашли. Ишь, тощие какие! Через решётку лезут и хоть бы одним местом зацепились!

Через решётку на окне действительно лезла врачиха. В руке она держала пакет с огурцом. Легко преодолев препятствие, врачиха спрыгнула на землю и закричала:

– Давай, якут-Мишка! Тут совсем невысоко! Без парашюта долетишь!

Мишка угрём проскользнул между прутьями и кулем свалился врачихе на голову. Они кубарем покатились по земле, хохоча и по-детски дубася друг друга по спине кулаками.

– Ну, завертелось, – вздохнула соседка. – Ну, закрутилось! Сколько агентских с них возьмёшь, Марфа?

– Пусть сначала поженятся, – проворчала Марфа Ивановна. – А то поколбасятся, по земле покатаются, а потом: он – к оленям в Якутск, а она к своему физику…

– Ой! – вдруг подскочила врачиха. – У меня же вызов! Дедуля в соседнем доме болеет!

– Пошли вместе, – предложил Мишка. – Я всё умею лечить.

– Что ты! У него гипертонический криз.

– Нет такой болезни – гипертонический криз!

– Есть!

– Нет!

– Это у оленеводов нет, а у нормальных людей есть, иначе дедушка не болел бы!

– У твоего дедушки старость и одиночество. А это не болезнь, это – состояние. Оно лечится чаем, рюмочкой водки, партией в домино и долгими разговорами. Одна ты не справишься, так что я с тобой!

Обнявшись, они пошли к соседнему дому.

– Ой, пойду позвоню Матвеичу, чтобы не открывал! – подскочила Марфа Ивановна. – Он тоже врача вызывает, когда поговорить не с кем! Сейчас своими старческими разговорами всю малину молодым испортит.

– Ты бы, что ли, вышла за Матвеича-то, чтоб врачей с якутами зря не гонять, – покачала головой Антонина Семёновна.

– Вот ещё! Сама выходи!

– Матвеич собак не любит. И потом, ты на полгода моложе меня!

– Нужен он мне! Не пойду за него, он не якут, – фыркнула Марфа Ивановна и убежала домой.

– Вот якутов теперь всем подавай, – вздохнула Антонина Семёновна. – Где их на всех напасёшься?! Один на всю округу завёлся, и тот нарасхват.

Матвеич ответил сразу, будто ждал звонка от Марфы Ивановны, будто и не было у него никакого криза.

– Да пришли уже! – засмеялся он на просьбу не открывать дверь врачихе с якутом и не портить им «всю малину». – Маша-Марина чай на кухне заваривает, Мишка козла со мной забивает.

– Козла?! – удивилась Марфа Ивановна. – Какой он разносторонний, Мишка-то…

– Оленевод! – похвалил Мишку Матвеич.

– Это я Мишку с Машкой свела, – сочла нужным похвастаться Марфа Ивановна.

– Ух, ты! – восхитился Матвеич. – Отличная работа! Сколько денег сдерёшь, Марфа?

– Пока не знаю. Пусть сначала заявление в загс подадут.

– Да кто сейчас в загсе расписывается? – проявил осведомлённость Матвеич. – Все гражданским браком живут.

– Эти распишутся, – заверила его Марфа Ивановна. – У оленеводов с загсами строго.

В трубке послышался отдалённый смех, и голос Мишки радостно выкрикнул: «Рыба!»

– «Рыба»?! – возмущённо заорал Матвеич и отключился.

Марфа Ивановна опять осталась наедине со своим компьютером.

Сердце больше не ныло, да и поговорить уже ни с кем не хотелось. Хотелось вязать носок и смотреть сериал.

Через неделю позвонила врачиха.

– Как вы себя чувствуете, Марфа Ивановна? – вкрадчиво спросила она.

– Спасибо, нормально, – осторожно ответила сваха, прикидывая, как бы ей покорректнее поинтересоваться развитием отношений с Мишкой.

– А мой физик вхлам разругался с моей эстрадной сестрицей, – без всякого перехода сообщила врачиха.

Марфа Ивановна, почувствовав грозные предвестники гипертонического криза, поглубже уселась в кресло и начала обмахиваться газетой.

Так вот почему Мишки уже неделю не видно! Он наверняка на почве несчастной любви плюнул на сессию и улетел в свой Якутск…

– Физик ко мне на коленях приполз. Он сказал, что нашёл наконец-то металл, который держит термоядерный синтез – это он сам! Оказалось, что ему плевать на мою сестрицу, и он любит только меня! – трещала врачиха, подтверждая самые страшные предположения Марфы Ивановны. – Сестрица уехала, а Петька ползает за мной на коленях с цветами в зубах.

– Вот оно что, – вздохнула Марфа Ивановна, чувствуя, что криз неизбежен, и что придётся вызывать не врачиху из поликлиники, а «Скорую помощь». – Вот оно что…

– Только я Петьке сказала, что мне его синтез на фиг не нужен, – хихикнула вдруг Маша-Марина. – Я с Мишкой через месяц в Якутск уезжаю, а пока мы на съёмной квартире живём.

– Что?! – подскочила Марфа Ивановна. – В Якутск?! Там же холодно!!

– Там жарко, – возразила врачиха тоном знающего человека. – Вы не представляете, как там жарко, Марфа Ивановна!

– Предлагала я тебе Сан-Франциско, – засмеялась сваха. – А ты…

– Сан-Франциско – это для старых и бедных. Скажите, сколько с нас, оленеводов, за удачное знакомство?!

– Пару маленьких якутов, – захохотала Марфа Ивановна, забыв про криз. – Любить их буду, как родных!!!

Зазвонил телефон

– Здравствуйте, это школа?

– Она, зараза.

– Вам требуется учитель математики?

– С чего вы взяли?

– В объявлении прочитал.

– Ах, да… А вы только математику знаете?

– А что ещё нужно?

– Астрономию, французский язык, пение, основы программирования и… физическую культуру.

– Пожалуй, с физкультурой у меня лучше, чем с математикой.

– Зачем же вы математиком устраиваетесь?

– Кушать хочется, а физкультурникам мало платят.

– Ну, знаете, балерины больше меня зарабатывают, но я же в Большой театр танцевать не иду! А мне тоже витамины нужны.

– А куда вы за витаминами идёте?

– В школу!

– Вот и я в школу.

– Какой-то вы… обезоруживающий. У вас какое образование?

– Высшее. Неоконченное.

– Плохо, что неоконченное! У нас элитная школа, элитные дети и о-очень требовательные родители.

– Вы можете платить мне немного меньше.

– Насколько?

– На три неоконченных курса и несданные госэкзамены.

– Это копейки. Вам выгоднее мыть полы в спортзале.

– Не думаю, что вам понравится, как я мою полы.

– Тогда, может, на кухню посуду мыть?

– Не думаю, что вам понравится, как я мою посуду.

– Послушайте, что вы умеете делать хорошо?

– Водить машину и любить женщин.

– При чём здесь наша школа и математика?

– Математика всегда при чём, когда жрать нечего.

– У нас… элитные дети и о-очень требовательные родители. А вы… вы… вопиющий бездельник и оголтелый ловелас!

– Уверяю вас, никто этого не заметит!

– Ну… Я даже не знаю. Какой-то вы обезоруживающий.

– Лучшего математика вы в городе не найдёте!

– Может, всё-таки, полы?!

– Математика! В худшем случае французский язык.

– И отчего я не в Большом театре танцую?! Гастроли, слава, аплодисменты, витамины…

– Так мне завтра выходить на работу?

– Пожалуй, да. Я возьму вас водителем.

– Водителем?!!

– Я директор и у меня есть такая вакансия. Деньги хорошие. Если ещё и полюбите меня, доплачу.

– Ой, полюблю!.. Только математика всё равно нужна. Для душевного равновесия.

– Ладно, будет вам математика. С первого по десятый класс, в свободное от работы время.

– Скажите, а это… действительно школа?!

– Нет, блин, Большой театр! Завтра к восьми тридцати на работу и чтоб не опаздывал, господин Ферма!

– Есть, товарищ Плисецкая!

* * *

– Здравствуйте, это химчистка?

– Да.

– Вы хоть что-нибудь чистите, или только прикидываетесь?

– Что-нибудь, это что?

– Что-нибудь – это мой свадебный костюм.

– Что с ним?

– Это я у вас хотел спросить, что с ним. Я сдавал белый костюм пятидесятого размера, а получил чёрный сорок восьмого.

– О, господи… Вы полагаете, что мы его так неудачно почистили?

– Я полагаю, что вы его перепутали.

– Как ваша фамилия?

– Кузин.

– Какой номер заказа?

– Тысяча двести девятый.

– У нас не было костюма от Кузина.

– А от кого был?

– От Петрова. От Васина. От Козлова. От Медведева был!

– А от Кузина где?

– Не знаю! Может, в другой химчистке?

– В нашем районе только одна химчистка. Если не отдадите мой заказ, подам на вас в суд!

– Постойте… Какого цвета был ваш костюм?

– Белый. С пятнами губной помады, разводами от шампанского, прожженной спиной, оторванным рукавом и жёванными коровой брюками.

– Жёванными коровой… Так, подождите… Не было у нас костюмов с такими повреждениями! У Петрова – клюквенный морс на лацкане, у Васина – клюквенный морс на лацкане, у Козлова – клюквенный морс на лацкане, у Медведева…

– Зуб даю, что клюквенный морс на лацкане!

– Откуда вы знаете? Вы с Медведевым дружите?

– С ним все дружат. Хороший парень! Обеспечил всю страну клюквенным морсом… Но у меня была губная помада, разводы от шампанского, прожженная спина и…

– Слушайте, вы не Медведев?

– Нет.

– Жаль. А то мы бы вам новый костюм купили.

– У меня есть костюм! Только у меня был белый пятидесятого размера, а вы выдали чёрный сорок восьмого!!

– Чёрный практичнее! Берите, худейте и не выделывайтесь! У него спина-то хоть целая?

– Да.

– Брюки не жёванные?

– Нет.

– Так носите и не грустите!

– А как же память о свадьбе?

– А она вам нужна? Корова, пожар, липкие бабы, разлитое шампанское, чокнутая корова, пьяная драка…. Возьмите чёрный костюм и носите его с удовольствием.

– Я всё понял. Я догадался!

– О чём?

– Вы берёте у всех костюмы со следами приятных воспоминаний, а выдаёте… выдаёте погребальные наряды!

– Ну, вы преувеличиваете. Мы выдаём строгие, приличные костюмы, которые не захочет жевать ни одна корова, на которые не прольётся ни шампанское, ни клюквенный морс. А уж о губной помаде вообще можно забыть!

– Вы… вы не химчистка! Вы крематорий!! Верните мне мой белый, прожженный костюм с помадой, шампанским и следами коровы! Верните!

– Вы паникёр, Кузин. Разнузданный паникёр. Все остались довольны заменой. И Петров. И Васин! И Козлов! И…

– Медведев?

– Все!

– Но ваш костюм мне мал…

– Похудеете. Все похудели, и вы похудеете, Кузин. До свидания.

– Прощайте! Нет, всё-таки, вы не химчистка…

* * *

– Здравствуйте, это дом престарелых?

– М-м-м-м… Это дом счастья для пожилых людей.

– Понятно. Вы бабушку мою возьмёте?

– А что с ней?

– Как что? Постарела. Пора бы ей в дом счастья!

– Вы не можете за ней ухаживать?

– Это она отказалась за мной ухаживать!

– Ясно. Сколько ей лет?

– Это имеет значение?

– Наше счастье доступно лишь тем, кто перешагнул шестидесятилетний рубеж.

– Это несправедливо. Моя бабка гораздо моложе!

– По-моему, вы нехороший человек.

– А что это?

– Это когда не любят своих бабушек.

– Неправда. Я люблю её. Очень! Но ещё больше любил бы на расстоянии.

– Чем вызвано это желание?

– В двух словах не расскажешь… Возьмите её к себе, тогда узнаете.

– Я ведь сказала, мы не берём молодых людей.

– Я заплачу вдвое, втрое дороже!!!

– Но…

– Я приеду и буду ползать по вашему дому счастья на коленях, пока вы не возьмёте бабушку!

– Нет. У нас существуют возрастные границы.

– Тогда вы будете виноваты в моей смерти.

– В чём?!

– Я повешусь, а в своей смерти обвиню вас. – Вы сумасшедший?!

– Нет, у меня бабушка. Эй! Почему вы молчите?!

– Пожалуй, мы сделаем исключение и заберём у вас бабушку. Кто она по специальности?

– Врач-психиатр.

– Ой…

– Вот и я говорю «ой!». У меня каждый день новый диагноз, нестиранные рубашки, неиспечённые пирожки и несвязанные носки. У меня каждый день – триллер! Вчера она прописала на нашей жилплощади своего мужа, который на двадцать пять лет моложе неё, сегодня уехала с подругой кататься на сноубордах, подкинув мне на неделю кошку, которая гадит во всех углах.

– Она замужем?! За молодым мужчиной?!

– За юным парнем, я бы сказал. Мало того, что она за ним замужем, так она умудрилась ещё залететь от него и теперь всем хвастается, что у неё будет двойня.

– Она беременна?!

– Я же говорю, двойней. А ещё она сделала пирсинг в интимном месте и разместила свои фото в сети. А ещё у неё любовник-миллиардер, который завалил всю нашу квартиру подарками из секс-шопа, а ещё у неё есть подружка акушер-гинеколог, с которой они каждый вечер пьют пиво и рассказывают друг другу байки из области акушерства и психиатрии, при этом они так ржут, что соседи вызывают милицию, «Скорую» и пожарных одновременно. А ещё она по Интернету заказала слона, кажется, настоящего, из Индии… А ещё…

– Знаете, что? Привозите к нам свою бабушку. Нашему дому счастья таких бабушек не хватает!

– Может, и слона возьмёте … из Индии? А ещё юного мужа, любовника-миллиардера и подружку-акушерку в придачу?! Я заплачу! Я за всех заплачу!

– Везите всех. Счастья много не бывает.

Портрет розовым карандашом

Марина Леонидовна увеличила себе грудь с третьего номера до пятого.

Она думала, мир перевернётся, но ничего такого не произошло.

Никто не заметил её новой груди.

Даже муж.

Он только посетовал, что Марина Леонидовна отсутствовала целую неделю, и некому было встретить его из командировки.

Между тем, Марина Леонидовна испытывала массу неудобств и неприятных ощущений. Во-первых, приходилось носить тесное компрессионное бельё, во-вторых, её мучило чувство распирания в груди, о котором предупреждал врач, но о масштабах которого Марина Леонидовна даже не подозревала.

Она пребывала в постоянном страхе, что лопнет прямо на худсовете, руководителем которого являлась.

Всё это – и чувство распирания, и давящее компрессионное бельё, и ненаблюдательный муж, и деньги, потраченные на операцию, – повергло Марину Леонидовну в глубочайшую депрессию, в первую очередь отразившуюся на молодых драматургах, чьи пьесы одну за другой отвергала руководитель художественного совета.

И хоть бы кто-нибудь заметил её новую грудь!

Только уборщица сцены Валентина Семёновна сказала однажды:

– Что-то здорово располнели вы, Марина Леонидовна!

Отвергнуть пьесу уборщицы Марина Леонидовна не могла, поэтому она только фыркнула и перестала здороваться с Валентиной Семёновной.

Меж тем депрессия разрасталась, чёрным вороньим крылом закрывая всё светлое жизненное пространство.

И тогда Марина Леонидовна решилась на отчаянный шаг.

Она записалась на приём к психологу. Кажется, так принято делать во всех цивилизованных странах всем цивилизованным людям.

Психолог оказался импозантным мужчиной лет сорока, с пронзительно-серыми, прищуренными глазами и богатой шевелюрой, зачёсанной назад. Он пытался раскурить трубку, но эта хитрая процедура у него не получалась, трубка не занималась, отчего психолог немного нервничал.

Марина Леонидовна без обиняков выложила ему проблему.

Про депрессию, про компрессионное бельё, про раздражение на молодых драматургов, про страх лопнуть на худсовете, про невоспитанную уборщицу и даже про своё цивилизованное решение посетить психолога.

– На сколько размеров вы увеличили грудь? – прервал её бесстрастный рассказ психолог, отложив трубку и что-то пометив в пухлом блокноте.

– На два, – призналась Марина Леонидовна, не понимая, какое отношение имеет этот вопрос к её депрессии.

– Раздевайтесь, – приказал психолог, неумело затянувшись еле тлеющей трубкой.

– Что? – снова не поняла Марина Леонидовна.

– Раздевайтесь, я посмотрю вашу новую грудь.

– Это ещё зачем? – возмутилась Марина Леонидовна. – Вы же психолог, а не этот… как его… маммолог.

– Не валяйте дурака, раздевайтесь. Вы увеличили грудь, чтобы ей восхищались, не так ли?! Но грудью не только не восхищаются, её даже не замечают. Ни муж, ни худсовет, ни молодые драматурги, ни даже уборщица. В этом причина вашей депрессии. Раздевайтесь, мы будем лечить вашу чёрную полосу, ваше вороново крыло.

«А почему бы и нет?» – подумала Марина Леонидовна и дерзко разделась.

– Компрессионное бельё тоже снимайте, через месяц после операции уже можно, – распорядился психолог.

Марина Леонидовна осторожно сняла компрессионный бюстгалтер и впервые за месяц вздохнула полной грудью.

Депрессия сделала маленький шаг назад, потому что появилась возможность дышать…

Психолог обошёл вокруг Марины Леонидовны, словно вокруг новогодней ёлки.

– Красиво, – диагностировал он. – Очень красиво. Соблазнительно. Не понимаю вашего мужа и молодых драматургов.

– Я тоже не понимаю, – кивнула Марина Леонидовна и повернулась вокруг оси, красуясь новыми формами.

– Ложитесь, – приказал психолог, кивнув на кушетку, и куда-то ушёл.

«А почему бы и нет? – подумала Марина Леонидовна, ложась на кушетку. – Всё деньги не на ветер за операцию…»

Она вздохнула, прислушиваясь к чёрной депрессивной дыре внутри, но ничего сверхъестественного не ощутила, кроме равнодушия перед незапланированным сексом. Всё-таки, она рассчитывала на долгий, подробный, душеполезный и оптимистический разговор, но… уж как получилось.

Секс так секс.

Может, она почувствует себя молодой, яркой, задорной и нужной?! Может, полюбит мужа, драматургов и Валентину Семеновну?! Может, забудет про несколько тысяч долларов, потраченных на эту чёртову операцию?!

– Что вы тут разлеглись, будто я печень вам буду щупать? – с лёгким раздражением спросил психолог, заходя в комнату. Отчего-то он был не раздет. Отчего-то держал в руках цветные карандаши, мольберт и ватман.

– А вы не собираетесь меня щупать? – удивилась Марина Леонидовна.

– Нет, я собираюсь вас рисовать. Расслабьтесь и примите красивую позу.

Марина Леонидовна разрыдалась.

– Даже вы меня не хотите! Даже голую! Даже согласную! Даже с грудью!! Зачем я сюда пришла?! Зачем разделась?! За что заплатила?!

– Прекратите истерику! – заорал вдруг психолог. – Вы заплатили за то, чтобы выйти отсюда счастливой! За то, чтобы быть довольной собой и не жалеть о деньгах, потраченных на операцию!

– Почему вы не спрашиваете меня, отчего я решила увеличить грудь?! – всхлипнула Марина Леонидовна.

– Решили и решили. Это ваше право. Вы же не спрашиваете меня, почему я пытаюсь курить трубку, не умея курить её.

– А почему-у вы пытаетесь ку-урить тру-убку, не умея ку-урить её? – прорыдала Марина Леонидовна, чувствуя, что слёзы потоком льются на вожделенный пятый размер.

– Потому что с трубкой я чувствую себя увереннее. Импозантнее. Симпатичнее, наконец. Мужчина с сигаретой смахивает на импотента, а с трубкой на самца.

– Вот и я думала, что с пятым номером буду симпатичнее! Третий номер у каждой есть, а пятый… только у тех, у кого есть деньги! Скажите, почему вы хотите нарисовать меня? Я вас не возбуждаю?!

– Нет. То есть да! То есть… у меня есть жена, я её очень люблю и совсем не придерживаюсь мнения, что все мужики полигамны. Я моногамен, чёрт побери, как лебедь, как волк, как… Но я очень ценю женскую красоту, очень! Как Тициан, как Гоген, как Кустодиев, как…

– Вы тоже считаете, что я толстая?! – в панике схватилась за грудь Марина Леонидовна.

– Тьфу! – плюнул психолог. – Я вас сейчас нарисую, а вы посмотрите, толстая вы или нет. Каким карандашом вас нарисовать?

– Чёрным, – буркнула Марина Леонидовна, чувствуя, что её депрессия уверенно берёт суицидальное направление. – Чёрным!! – закричала она.

– Так… – Психолог закрепил на мольберте ватман и достал из пачки розовый карандаш. – Чёрным так чёрным, – кивнул он и быстрыми, отрывистыми движениями начал набрасывать на ватмане какие-то линии.

Марина Леонидовна замерла в эффектной позе. Слёзы всё ещё капали на её восхитительный пятый размер.

Она просидела так полчаса.

Психолог то хмурился, то светлел лицом, то длинно чертил бесконечную линию, то штриховал, то, отойдя на шаг, задумчиво осматривал своё творение, бросая быстрые взгляды на Марину Леонидовну.

– Готово! – наконец сказал он. – Хотите посмотреть?

Марина Леонидовна нехотя подошла к мольберту и взглянула на ватман.

Портрет был… гениальным.

В нём чувствовалась рука профессионала, талант, тонкая душа гения, умение видеть и чувствовать. В нём был объём, движение, трепет, дыхание и фантастические оттенки красок, несмотря на то, что он был розовый. Марина Леонидовна, изображённая на бумаге, лежала вполоборота, и её чудесная новая грудь, каждой складочкой, каждой линией дышала, трепетала, любила, хотела и обещала…

– Это я?! – удивлённо спросила Марина Леонидовна у психолога, чувствуя, как слёзы вновь закипают в груди, а депрессия из чёрной становится розовой.

– Вы гораздо лучше. Мои скромный возможности художника не дают перенести на бумагу и половины вашей красоты и прелести, – заверил её психолог и попытался заново раскурить трубку.

– Спасибо. – Марина Леонидовна быстро оделась. – Спасибо вам! Кажется, я больше не боюсь лопнуть! Кажется, я готова читать новые пьесы! Кажется, мне плевать, что думает о моих формах Валентина Семёновна!! Можно, я заберу портрет?

– Конечно. Я для вас его рисовал. Повесьте этот портрет в спальне, и я посмотрю, как муж не заинтересуется вашей новой грудью! – Психолог мучился с трубкой, которая никак не желала ни зажигаться, ни куриться.

– Для трубок есть специальные зажигалки, – улыбнулась Марина Леонидовна.

– Да?! – удивился психолог. – Не знал.

– Попросите вашу жену купить такую зажигалку в специализированном отделе универсама.

– Попрошу. Обязательно попрошу!

– А вообще, вас и сигарета нисколько не испортит!

Пока психолог отчаянно смущался от её комплимента, Марина Леонидовна скрутила портрет в рулон и бережно уложила в сумку.

Она уже уходила, когда решилась задать интересовавший её вопрос:

– Скажите, а почему вы взяли розовый карандаш?! Я же просила чёрный!

– Розовый? – искренне удивился психолог и вдруг сильно смутился. – Извините. Я безнадёжный дальтоник, поэтому стал психологом, а не художником, как мечтал.

Марина Леонидовна захохотала и ушла, удивляясь, как такая ерунда, как распирание в груди, заставила её обратиться к психологу.

А психолог-то хорош!

Как хорош, зараза, – глаза с прищуром, трубка, волосы назад, и жену, паршивец, любит. А рисует как! И после этого говорят, что все мужики – сволочи?

Все мужики – психологи.

Марина Леонидовна прилетела домой как на крыльях.

– Дорогая, ты?!! – уставился муж на её декольте.

– Я, – сообщила Марина Леонидовна мужу. – И у меня теперь пятый размер!

– Какой к чёрту размер, у тебя в глазах зов предков, – пробормотал муж и утащил Марину Леонидовну в спальню вместе с портретом, с компрессионным бельём и с чувством счастья, распиравшим её изнутри. Она словно лишилась невинности заново, и это было возвышенно, утончённо, это был чудесный подарок мужу. Муж одурел от любви и секса, и, конечно же, не заметил изысканности её чувств и мыслей.

«Надо бы и его на приём к трубке сводить, – весело подумала Марина Леонидовна. – Пусть подучится рисовать!»

Портрет она спрятала. Решила, что это будет её талисман. Тайный и безотказный.

Вдруг ей ещё раз захочется увеличить грудь?!

В театре все заметили, что Марина Леонидовна «безумно похорошела», а Валентина Семёновна отметила, что она «сбросила лет десять и килограмм пятнадцать».

Сразу у трёх молодых драматургов появился реальный шанс увидеть свои пьесы на подмостках знаменитого художественного театра…

– И как тебе всё удаётся? – спросила как-то Марину Леонидовну замотанная помощница режиссёра. – И грудь у тебя, и талия, и осанка, и улыбка, и оптимизм и обаяние! А глаза, глаза-то как светятся, все просто падают и не могут встать! Скажи, как такого добиться?

– Возьми розовый карандаш и нарисуй себя в розовом цвете, – улыбнулась Марина Леонидовна.

– Тогда уж лучше нацепить розовые очки! – засмеялась помощница.

– Нет, именно розовый карандаш. Но главное, чтобы портрет был гениальным!

Из цикла «Здравствуйте, вызывали?»

Блюз, сакс и кошки

– Здравствуйте, доктора вызывали?

– Ох, вызывала, милый! Плохо мне, плохо…

– Что случилось?

– А что может случиться в восемьдесят два года?

– Много чего. Инсульт, инфаркт, пневмония, остеопороз, маразм, наконец. Извините…

– Проходите, проходите, шутник! Ой…

– Осторожнее, что ж вы падаете—то?

– Сами говорите – остеопороз, пневмония, инфаркт, инсульт, маразм, извините.

– Ложитесь. Вот так. Руку давайте, давление измерим. Что чувствуете?

– Господи, что я только не чувствую! Голова…

– Болит?

– Очень. В глазах…

– Мушки?

– Много-много отвратительных разноцветных мушек.

– Ещё и подташнивает, наверное?

– Да, словно беременную. И сердце…

– Давит?

– Слушайте, а откуда вы всё знаете?

– Так у вас двести двадцать на сто десять! Тут к доктору не ходи – гипертонический криз.

– Какое красивое слово – криз! Гораздо красивее, чем маразм. Что делать-то будем?

– Я вас госпитализирую.

– Нет! У меня две кошки, они без меня сдохнут.

– Ну что ж, тогда попытаемся снять приступ. Дибазольчик, димедрольчик…

– Скажите, это опасно?

– Что?

– Криз!

– Ну… не опаснее, чем маразм. Сейчас спасём вас, больная. Так, шприц, шприц, спирт, ватка… О, господи!

– Что, доктор?

– Дибазол кончился. Нет дибазола! Мне нечем спасать вас, больная!

– Как – нечем?!

– Так, нечем. Мама родная, и димедрола тоже нет… Послушайте, у вас есть какие-нибудь таблетки от давления?

– У меня?!

– Ну да, у вас. У вас же гипертонический криз, а не у меня.

– Какой вы странный доктор! Думаете, я стала бы вызывать «Скорую помощь», если бы могла просто выпить таблетку?

– Ну, милая моя, простите, ради бога! Впервые такая ерунда получилась. Ну не первый же раз у вас приступ случается, должны быть какие-нибудь таблетки.

– Доктор, идите сюда, шепну вам что—то на ушко.

– Что?

– Идите, идите.

– Ну? Шепчите.

– Мне стыдно в этом признаться, но… У меня первый раз в жизни поднялось давление. И у меня нет никаких таблеток. Только перекись водорода, которой я развожу краску для волос!

– Первый раз?! Не может быть, вам восемьдесят два года…

– Может. Это случилось после того, как мой любовник дал мне отставку.

– Ваш любовник?!

– Он моложе меня на пятнадцать лет. Всего на пятнадцать! Всего на пятнадцать!!

– Не плачьте! Вам нельзя сейчас волноваться. Мужики все козлы, неужели за восемьдесят два года вы этого так и не поняли?

– Поняла. Но так хочется, так хочется каждый раз проверить – козёл или не козёл? Ой!

– Сердце?

– Да! Кольнуло очень сильно.

– Сейчас, сейчас мы вас послушаем. Ну—ка, поднимите рубашку! Вот так. Да что же это такое—то?!!

– Что?

– Фонендоскоп… забыл.

– Сразу предупреждаю, фонендоскопа у меня нет. Что с вами?! Эй, доктор!

– Сердце… давит. В глазах…

– Мушки?

– Много отвратительных разноцветных мушек. И голова…

– Кружится?

– Как на карусели.

– И тошнит, тошнит как беременного?!

– Да, немножко, как при совсем небольшой беременности…

– Да у вас криз, доктор! Гипертонический!

– Скорее, маразм. Это ж надо – приехать на вызов без лекарств и фонендоскопа!

– Да не переживайте вы так! Сейчас сползаю на кухню и принесу вам водички.

– Лежать! Вам нежелательно двигаться.

– Нежелательно, чтоб вы тут скончались!

– Почему я?! У вас тоже криз.

– Мне нельзя, у меня кошки.

– Стойте! Лежите. Мне, между прочим, тоже нельзя. У меня, у меня…

– Ну, что у вас?!

– ……………

– Боже мой, вы плачете? Что, нет ничего, из-за чего было бы нельзя умереть?

– Не-е-е-т! Не-е-е-ет! Не-е-е-е-т!!!

– Бедный вы мой.

– Мне тридцать семь лет и меня бросила вторая жена. Вторая!

– Неужели, за тридцать семь лет вы не убедились, что все бабы – дуры?!

– Убедился. Но так хочется, так хочется каждый раз проверить – дура или не дура? Ой!

– Сердце?

– Кажется, да.

– Давайте, я вам пульс посчитаю, доктор. Для этого не нужен фонендоскоп.

– Посчитайте, пожалуйста.

– Плохой пульс. Даёт гопака.

– Что вы говорите?

– С таким не живут.

– Что же делать?!

– Вы меня спрашиваете, доктор?!

– Вас, вас!

– М-м-м, даже не знаю. Впрочем… если кто-нибудь из нас доползёт до буфета, то…

– Что?

– Там есть лимончик и графин с коньяком.

– Да что вы?!

– Точно вам говорю. Ведь коньяк расширяет сосуды?

– Расширяет.

– Значит, это то, что нам нужно?

– Значит, то, что нужно.

– А чего вы мне голову дибазолом морочили, доктор?

– Стойте! Зачем же вы скачете, как коза?!

– А вы знаете, мне немножко получше. Так, где тут у нас рюмочки?..

– Только я предупреждаю, как врач – по пять капель! Не больше! Медицинская доза – пять капель!

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

– Стоп!

– За ваше здоровье, доктор!

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

– Стоп!

– И за мою любовь!

* * *

– Вы очень хороший доктор. Голова не болит, мушки пропали, сердце как новенькое.

– Меня уволят. Уволят к чёртовой матери! Я приехал на вызов без лекарств и фонендоскопа.

– Вы приехали на вызов с душой! А это самое главное.

– Вы так думаете?

– Абсолютно уверена. Кстати, как вы себя чувствуете?

– Лучше. Гораздо лучше! Как хорошо, что у вас в буфете оказался коньяк!

– Как хорошо, что у вас в чемоданчике не оказалось дурацкого дибазола.

– О боже, что это?..

– Где, доктор?

– Вон там, на шкафу! Похоже на сакс в футляре…

– Это и есть саксофон в футляре.

– Боже мой, настоящий?!

– У меня всё настоящее, доктор, – криз, лимон, коньяк, саксофон.

– Откуда, откуда он у вас?!

– Я уже и не помню… Кажется, его оставил мой третий муж. Или пятый. Неужели вы умеете играть на этой штуковине?

– Гораздо лучше, чем пользоваться фонендоскопом.

– Какой вы милый, доктор! Можно, я буду вас всегда вызывать?!

– Конечно. Звоните ноль—три и говорите: «Мне того идиота, который приезжает без лекарств и фонендоскопа!» Простите, а можно?… Сакс…

– Конечно, сейчас достану.

– Стойте! Вам нельзя напрягаться, больная!

– Это вам нельзя. Держите меня! Ой!!

– А—а!

– Чёрт!

– А—апчхи!!

– Сколько пыли! Наверное, он заржавел, доктор.

– Милая моя, саксы не ржавеют! Они только взрослеют и набираются опыта.

– Опыта?! Как чудно.

– Вот, послушайте…

– Как чудно! Это же блюз!! Подождите, я причешусь, подкрашу губы и накину шаль…

– Я потанцую. Играйте, играйте! Уау! Уау! Кружусь. Сто лет не кружилась!! У-а-а-у!! Как чудно! Можно, я скажу всем подругам, чтоб вызывали именно вас?!

– Скажите! Пусть звонят ноль—три и просят прислать саксофониста!

– Уа-ау! Уф, закружилась…

– Осторожно, не упадите. Наверное, мы смахиваем на сумасшедших.

– Мы смахиваем на больную и доктора, который забыл…

– Голову!

– Да не расстраивайтесь вы так! Скажите лучше, где вы научились так чудесно играть?

– Мечтал стать джазовым музыкантом. Окончил музыкальную школу, собирался поступать в консерваторию, но мама настояла на медицинском институте. Мамы давно уже нет, а я вот… до сих пор пытаюсь лечить людей.

– У вас это хорошо получается. А что, собственного саксофона у вас нет?

– Это очень дорогой инструмент. Врачи столько не зарабатывают.

– Подумать только… Бедный мальчик, ни саксофона, ни фонендоскопа. А давайте ещё по пять капель?

– Ни в коем случае! Это превышает медицинскую дозу, и как врач…

– Ой, да идите вы! Какой вы врач?! У вас даже собственного саксофона нет! А разрешите…

– Что?

– Сделать вам маленький, скромный подарочек?

– Вы уже и так сделали мне подарок: стали лучше себя чувствовать и дали поиграть на саксе.

– Я хочу подарить вам этот инструмент.

– Нет!

– Да! У меня он только пылится и ржавеет, а в ваших руках он будет взрослеть и набираться опыта.

– Значит, вы согласны!

– Это очень дорогой подарок. Я не могу его принять.

– Можете. Я понятия не имею, сколько стоит эта штуковина, а в ваших руках она живёт, дышит, снимает давление, заставляет танцевать и избавляет от старческого маразма. Возьмите, уважьте старуху.

– Вы не старуха. Позвольте руку…

– Какой вы милый. Ни один врач никогда не целовал мне руки! Так что, берёте? Усыновите инструмент?

– Давайте измерим ваше давление.

– Лучше себе измерьте.

– Хорошо, сейчас… Сто двадцать на семьдесят, как у космонавта.

– Вот видите, я вас вылечила, а вы меня. Возьмите сакс!

– Не могу… Это дорого.

– Ох!

– Что?!

– Сердце, доктор. И голова опять! И мушки, будь они неладны. Если не возьмёте – умру!

– Вам нельзя, у вас кошки.

– Кошки! Придётся вам забрать моих кошек! Так что берите лучше саксофон!

– Это шантаж.

– Это маленький каприз сумасбродной старухи.

– Как вы себе всё это представляете? Я выйду из квартиры больного с саксофоном?! Сяду в «Скорую» и поеду в больницу?!

– А что тут такого? Скажете, что это фонендоскоп, кто там у вас что понимает?! Ох…

– Ура!! Я тут порылся в своём чемоданчике и… Ура!

– Чего там ещё у вас нет в чемоданчике?

– Вы не поверите, но я нашёл дибазол.

– Действительно, не поверю.

– Давайте, сделаю вам укол!

– Себе сделайте!

– Вы обиделись?

– Очень. Я так хотела, чтобы в нашем городе появился чудесный доктор, который вместо фонендоскопа привозил бы с собой саксофон и лечил больных блюзом!

– Да, именно так. Значит, согласны?

– Вы мёртвого уговорите.

– Вы обещаете всегда брать с собой на вызовы саксофон? Вы обещаете лечить больных блюзом?!

– Да, обещаю. Позвольте вам измерить давление.

– Пожалуйста, дорогой!

– Сто двадцать на семьдесят. Это фантастика!

– Это закономерность. Ещё по пять капель?

– Ни в коем случае! Я должен бежать, меня ждёт в машине шофёр.

– Я вас провожу. Сакс не забудьте. И вот ещё…

– Что это?!

– Кошка! Мне и одной хватит. Я хочу, чтобы вам тоже нельзя было помереть.

– Спасибо. Я буду её любить.

– Только убирайте подальше ботинки, она в них писает.

– Пусть писает.

– И заведите, заведите себе третью жену! Есть все шансы, что она не окажется дурой.

– Обязательно заведу. А вы, милая, попробуйте закрутить новый роман с молодым любовником! Есть вероятность, что он не будет козлом.

– Ха—ха—ха!!! Прощайте, дорогой! Я вас обязательно ещё вызову, просто так, без всякого криза.

– До свидания. Господи, ну сакс ещё ладно, но что я скажу шофёру про кошку?!..

Будет утро

– Здравствуйте, девочек вызывали?

– Только одын… дэвочка.

– А меня сколько?

– Одын. Извиныте, но вы так сказали – дэвочек… Я испугнулся.

– Зайти можно?

– Вообще—то, я сэкс по факсу хотел.

– По телефону?

– Ну да, тэлэфон. Я плохо знаю русский язык.

– Но вы позвонили совсем в другую фирму! И обязаны оплатить заказ.

– Заходыте, заходыте! Это даже лучше, что не по факсу! Заходыте…

– У-у-у! Что это у вас тут? Ящики какие-то… А запах! Ох…балдеть!

– Это мандарыны! Я мандарынами на рынке торгую. Вот сюда, пожалуйста. Здесь можно сидеть. Колготки берэгите! Вот вино, конфэт…

– Это необязательно. Где кровать? У вас тридцать минут, иначе придётся платить по двойному тарифу.

– Что вы дэлаете?!

– Как что?! Раздеваюсь. Вы предпочитаете делать это в одежде?

– Я предпочитаю не дэлать этого. То есть, дэлать, но по любви…

– Не понимаю. Что вам от меня нужно? Предупреждаю, у вас времени…

– Забудьте о врэмени! Я за всё заплачу. Мне нужен совэт!! Мне нужен совершенно русскый, женскый совэт! Я хотел получить его по факсу, тэлэфону то есть, но даже лучше, что вы жывьём! Эй, ты куда?! Зачэм убегаешь?!

– Да ты шиз!! Форменный шиз!! Ма-а-ама!!

– Осторожнее! Ту же ящики… Сильно ушиблысь?!

– Нога…

– Дэржись за меня. Вот так, сюды, в крэсло. Больно?

– Да. Вот тут, и вот тут. А ты точно не чокнутый?!

– У меня справок есть! И рэгистрацыя! Я очень лэгальный и совершенно офицыальный продавец мандарынов.

– Зачем ты меня вызвал, легальный продавец мандаринов, раз в постель только по любви ложишься?

– Ты же русская дэвушка?

– Ну… да… вроде бы.

– Так я заплачу тэбе, чтобы ты научила меня лэпить русский пэльмень!! Хорошо заплачу!! По двойному тарифу!!

– Придурок…

– Стой!! Опять упадёшь! Ну вот, мандарыны рассыпала…

– Нога…

– В крэсло, в крэсло! Прошу тебя сесть в крэсло и не бегать от меня! Ты моя последняя нужда.

– Надежда.

– Тэбя так зовут?

– Да нет, я твоя последняя надежда, а не нужда. Ты хочешь, чтобы я за деньги устроила тебе мастер-класс по лепке русских пельменей?!

– Да!!! Как здорово ты сказала – мастэр-класс!

– И после этого ты утверждаешь, что у тебя есть справка, что ты нормальный?!

– Есть! И рэгистрацыя есть. Понимаешь, я с друзьями на рынке поспорил на весь свой товар, что собственноручно, у них на глазах, слеплю правильные русские пэльмени! И накормлю их!!

– Друзья с рынка – это мордовороты Жорик и Толик?

– Откуда ты знаешь?

– Это моя территория. Бываю у них регулярно.

– Э-э-э, русская мафыя… Ты расскажэшь им о моей просьбе?

– Не дрейфь! О твоём сексе по факсу никто не узнает. Ты что, действительно поставил все свои мандарины на то, что сумеешь накормить этих наглых гавриков настоящими пельменями?

– Дэйствительно.

– Эк тебя угораздило. Они всё равно к чему-нибудь придерутся! Тебе не видать своих мандаринов, слышишь, придурок?!!

– Ты… моя… послэдняя… нужда…

– Нужда! В голове у тебя нужда!! Скажи, в каком угаре ты решил, что проститу… девушка по вызову может научить тебя готовить пельмени?

– А гдэ, гдэ мне ещё взять русскую жэнщину, умеющую готовить?!! Гдэ?!! На улыце приставать, да?! Даже ты мэня придурком обозвала, хотя вы-то уж на своей работе к причудам привыкли! Я и хотэл, анонымно, по факсу, секрет пэльменей спросить, но … попал не в ту фырму!!

– Господи, ты просто не представляешь, с каким удовольствием я покажу тебе, как лепить пельмени! Неужели у тебя и продукты все есть?

– Мясо, морковка, лук, мука и яыц.

– Морковка не обязательна.

– Пойдём на кухню. Только осторожнее, ящики…

– Где помыть руки? Где фартук? Где мясорубка, разделочная доска и нож?

– Вот, вот, вот и вот!

– Господи, песня, а не клиент! Песня!! Девкам расскажу, не поверят… Так, смотри внимательно и запоминай. Муку высыпаем горкой на стол. В центре делаем углубление. Туда разбиваем пару яиц, добавляем немного воды, но можно и молоко. Солим. А теперь месим тесто. Вот так, вот так, чтобы от рук отлипало. Повторить сможешь?

– Лэгко! Вот так, вот так, чтобы от рук отлыпало!

– Теперь закрываем тесто салфеткой и даём настояться. А сами делаем фарш! Лук надо мелко пошинковать. Через мясорубку пропускаем куски говядины и … и… Слушай, а где у тебя свинина?! Эй, ты чего побледнел, придурок?!

– Аллах… Я не могу свынын… Не говори при мне это слово!

– Но правильные русские пельмени никак не сделаешь без свинины! В фарше должно быть половина говядины, половина свинины! Эй, эй, ты что падаешь—то? Эй, клиент! Водички, водички выпей! О господи, да что же это такое? Ну и ночка! Ну и клиент! Девчонкам расскажу, не поверят…

– Не бэй меня по щэкам! Не бэй! Я свынын не могу! Я мусульманин, а свынын – дьявол, нечисть, гадость! Я не могу даже рядом с ней стоять, нухать её не могу!!

– Тогда твоё дело швах, клиент! Настоящих пельменей без свинины не бывает. Можно, конечно, одной говядины напихать, но фарш сухой будет. С Жориким и Толиком этот номер точно не пройдёт! Проиграл ты свои мандарины, клиент!

– Вах…

– Сколько их тут?

– Больше тонны. Склад снымать дорого, я квартыру на первом этаже снял, сюды всё поместилось, здесь товар и дэржу.

– Э—эх! Денег тут, конечно, до хренища! И что, ты никак свои взгляды насчёт свинины не пересмотришь?!

– Нэт…

– Лучше товара лишишься?

– Лышусь…

– А знаешь что?

– Что?!

– Жорик и Толик специально тебя в этот спор ввязали! Они знали, что ты к свинине не подойдёшь, а значит – никогда не сделаешь настоящие русские пельмени! По-нашему, это называется – подставили! Свинью подложили!!

– Подставыли… Свынын подложыли…

– Да не убивайся ты! Всяко в жизни бывает. Меня вон в прошлом году клиент так избил, что я месяц работать не могла, без денег сидела. Ничего, оклемалась. И ты оклемаешься. Новые мандарины привезёшь!

– Я крэдит в банке взял под мандарын этот, хотел прибылю сделать…

– Так чего спорил тогда на весь товар?!

– Заставыли…

– Да, Жорик и Толик кого хочешь заставят, я знаю. Козлы они. Свиньи. Вот бы из них пельмени сделать! Эй, да не плачь ты! Не плачь!! Вот, возьми платок, сопли вытри. Ну, клиент! Ну, заказ! Девчонкам расскажу, не поверят…. А может, того… в кроватку? Секс от всего лечит, даже от разорения!

– Нэ, я только по лубви. Ыык… ы-ы-ы!

– Да не вой ты! Не рыдай, господи! Отдашь ты свой кредит. На стройку вон работать пойдёшь и отдашь!

– Ы-ы-ы-ы!!

– Потом новый кредит возьмёшь, опять мандаринов купишь. Ты же парень хоть куда, и справка у тебя, и регистрация, и принципы!! Свинину даже не нюхаешь, в постель – только по любви! Эх, мне бы столько достоинств! У меня вот – ни справки, ни регистрации, ни принципов! Слушай, а что с тестом делать? Наворотили как на свадьбу.

– Выбрось, чтоб я нэ видэл!

– А можно я домой заберу? Чего добру пропадать?

– Забэри! И вот ещё что…

– Что?

– Ты мандарыны лубишь?

– Кто же их не любит? Мандарины – это детство, Новый год, ёлка… Мандарины – это счастье!

– А хочэшь сейчас есть мандарыны?

– Это чтоб Жорику и Толку меньше досталось?

– Да!

– Хочу!

– Так давай мандарыны жрать! На спор – кто больше!!

– А давай!

* * *

– Не могу больше…

– И я… нэ могу… Уф!

– Ой-ёй! Сколько их, говоришь? Тонна?

– Немного больше.

– Все не съедим.

– Нэ съедым! Меня уже тошныт и чихать хочется.

– А я вся чешусь. И красные пятна на руках, видишь?

– Вижу. Аллэргия, наверное.

– А сколько мы съели?

– Килограмм дэсять, наверное.

– Мало.

– Очэнь мало. Очэнь!!

– Этим козлам Жорику и Тольку всё равно тонна достанется.

– Ой, достанется! Ой, тонна!!

– А можно, я собой ящик унесу, девчонок угощу?

– Конэчно, можно! А знаешь что?

– Что?!

– Я дарю тэбе все свои мандарыны!

– Как даришь? Что это значит?!

– Это значыт, что все мандарыны твои! Жорик и Толик у меня нечем брать!

– Я столько не съем… даже с девчонками…

– Бэри! Ты почэму плакаешь?

– Мне никто никогда ничего не дари-и-ил! У меня никогда не было столько мандари-и-инов!

– Бэри, бэри, это всё твоё! У мэня ничего нет! А я на стройку работать пойду, крэдит отдам, новый возьму, снова мандарынов куплю! Ведь я парень хоть куда, у меня и справок, и рэгыстраций есть!

– Спасибо, спасибо! Но мне совсем нечего с этими мандаринами делать. Продать я их не смогу…

– Сможешь! Я с машиной помогу, погрузят—выгрузят!

– Но мне некуда выгружать! Я с девчонками живу, нас шестеро в одной комнате.

– А родытели?!

– Родытели… В Туле, водку пьют. Нет, мне решительно нечего делать с тонной мандаринов!

– Нэ может быть… Я совсем не хочу отдавать их этим свынынам с рынка!

– Стой! Я знаю, что делать!

– Что?

– Мы устроим мандариновые сугробы! Представь себе, будет утро, люди проснутся, глянут в окно, а там… А там миллион мандаринов! Дети завизжат от радости, старики подумают, что сошли с ума, одинокие женщины решат, что какой—то неведомый поклонник объясняется им в любви, а холостяки… холостяки поймут, как надо ухаживать за любимыми. А потом все бросятся вниз, станут собирать мандарины, играть ими в снежки, и, может быть, кто—то запомнит это утро, как самое счастливое в своей жизни.

– Как красыво! Как замечатэльно! Как хорошо, что я не помыдоры в крэдит купил!!

– Открывай окна! Тащи ящики!! Кидай мандарины!

– Кыдай! Кыдай!!

– Хрен Толику! Фиг Жорику!!

– Дэти будут визжать, а старыки обрадываются!

– А девчонкам я скажу, чтобы они на рынок ни ногой! Мы больше там не работаем!!

– А крэдыт я новый возьму! Кыдай!

– Дальше! Правее! Вон туда, и туда!

– Как красыво! Как здорово! Хрэн Жорику! Фыг Толику!! Свыныны несчастные!!

* * *

– Устала… Пора уходить.

– Тэсто не забудь. Спасыбо тэбе.

– Вызывай, если что, всегда рада помочь.

– Нэ, я тепэрь на стройке. По любви.

– Ты знаешь, я теперь хорошо подумаю, может, и мне тоже – только по любви?!

– Ха—ха! Тогда до встрэчи!

– На стройке! Ха—ха!!

– Постой! Тут дэньги… за всё.

– Не надо. Я была счастлива. Мне было хорошо. Девчонкам расскажу, не поверят…

Дымоход

– Здравствуйте, спасателей вызывали?

– Только одного спасателя. Высокого блондина.

– Что это за требования такие? У нас не службы знакомств. Парни, идите, я тут сам разберусь.

– Проходите, только я смотрю, вы не очень-то и блондин.

– Светло-русый. Что у вас случилось?

– У меня кошка в дымоходе застряла.

– Какой к чёрту дымоход в многоэтажном доме?!

– Вы ничего не понимаете, это очень старый дом, тут раньше на кухнях были самые настоящие печки, которые топили дровами. Потом в дом провели газ, печки разрушили, но дымоходы остались.

– Ладно, где дымоход?

– Вот здесь, слышите, кошка орёт?

– Нет.

– Экий вы тугоухий. А ведь она орёт!

– Там точно кошка? Что-то дышит тяжело как-то, по-человечески…

– Что я, кошку от не кошки не отличу?

– Помолчите, я петлю сделаю из проволоки.

– Проволока – не очень грубый материал для кошки?

– Вы предлагаете мне из лебяжьего пуха петлю делать?

– Я предлагаю кошку спасти.

– Тогда молчите.

– А я что делаю? Я рта ещё практически не раскрывала.

– Готово! Кошка большая?

– Сиамская.

– Отойдите от дымохода, возможно грязь посыпется. Кыс-кыс!

– Осторожно, она беременная.

– Я вслепую работаю, мне всё равно, беременная она, или нет. Потом ветеринара вызовете.

– Вы бесчувственный.

– Ну почему же, очень даже чувственный! В петлю что-то попало, но это явно не кошка – уж очень большое!

– Тяните, тяните! Всё пригодится…

– Та-ак, придётся туда залезть. Кыс-кыс! Позвольте, но там… нога! Человеческая!!!

– Что вы говорите? Тяните!

– Господи! У вас труп в дымоходе?!.

– Почему труп? Что, нога холодная?

– Н-не знаю, не щупал…

– Так вы пощупайте!

– Это женская нога!

– Вот видите, у вас должен быть стимул.

– Какой к чёрту стимул?! Я немедленно звоню в милицию!

– Чем она вам поможет? Я бы и сама могла позвонить в милицию, но мне нужен молодой, симпатичный спасатель. Высокий блондин. Как там нога?

– Пульсирует.

– А вы говорите – труп! Труп не может пульсировать.

– Кыс-кыс! Скажите, зачем вы наврали про кошку?

– Я никогда не вру. Кошка там, за ногой. Тяните по очереди всё, что есть в дымоходе.

– А-а-а-а! Это девушка…

– Вы находите её симпатичной?

– Пока я вижу только её пятую точку. Кем она вам приходится?

– Внучкой. Её Веркой зовут. Вообще-то, она туда с горя полезла. Верку жених бросил. Высокий блондин.

– Никогда не встречал такого извращённого способа самоубийства. Ну, вот вам внучка. Чумазенькая, без сознания, но так ничего. Пульс хороший, руки-ноги целы. У вас нашатырь есть?

– У меня есть виски. Шотландский.

– Ну… не знаю. Сами справляйтесь со своей внучкой. Я пошёл.

– Стойте! А как же кошка?!

– Вы хотите сказать…

– Кидайте своё лассо, кидайте! Муська-то там! А ей рожать со дня на день.

– Сумасшедший дом. Вы уверены, что вам недостаточно внучки и нужна ещё беременная кошка?

– Уверена.

– Ну, хорошо. Только плата за мои услуги будет двойной. Сейчас скручу новую петлю.

– Уж постарайтесь. А то дымоход забит.

– Отойдите, грязь сыпется. Кыс-кыс!

– Ну, что там?!

– Вы не поверите – мальчик! Лет пяти, в шортиках.

– А-а, это Славка, соседский сын. Наверное, он Муську полез спасать и застрял. Он дышит?

– Он ругается, как сапожник, вы что, не слышите?

– Давайте его сюда, я ему вареников дам, он все плохие слова забудет.

– Держите! Только не перепутайте – Славке вареники, Верке – шотландский виски!

– Да уж, с божьей помощью… Вы кидайте своё лассо, кидайте!

– Как вы мне надоели! Кто там ещё? Дедушка?! Бабушка?! Жучка и мышка?!

– Бабушка – это я. Жучка сдохла три гола назад, а дедушка и того раньше. Если вы, как литературный гений, интересуетесь мышкой, то будет вам известно, что я регулярно вызываю санэпидемстанцию и провожу санобработку.

– Бедная санэпидемстанция! Бедные мышки.

– Вы кидайте своё лассо, кидайте!

– Кыс-кыс! Удивительно, но ничего крупного в дымоходе больше нет. Никаких мальчиков и внучек! Кыс-кыс!

– Кричите громче. Кидайте шибче.

– Дайте-ка, мне ваш виски. Что-то голова кругом идёт.

– Держите. Только с меня минус ресторанная стоимость ста граммов спиртного.

– Экая вы… меркантильная.

– Иначе с вами, спасателями, разоришься.

– За дымоходом надо следить!

– Я и слежу! Но кошка-то не человек, откуда мне знать, что у неё на уме? Вы кидайте своё лассо, кидайте!

– После такого виски, я, пожалуй, и без лассо…

– Зачем вы раздеваетесь?

– Чтобы в ваш засранный дымоход залезть.

– А-а! Смелый поступок. Вы не застрянете? Там даже Славка застрял!

– Если застряну, вызовете ещё одного высокого блондина и скажете, что у вас в дымоходе кошка. Прощайте.

– Счастливого пути. Ну, как там?

– Вынужден вас огорчить, но никакой кошки тут нет! Я почти до крыши долез. Пусто.

– Не может быть. Где же она?

– У вас один дымоход?

– Бросьте свои дурацкие шуточки. Муське рожать вот-вот, а её нигде нет. Почему вы не вылезаете?

– Застрял. Тут есть одно узкое место, в нём все застревают.

– Что делать?

– Возьмите лассо, попытайтесь накинуть его на мою ногу и дёрнуть вниз.

– Мне будет за это скидка?

– Существенная.

– Хорошо, я попробую. За меткость не ручаюсь.

– Ну, что там?

– Не получается. Очень узко, замаха нет.

– Господи… Помогите! Спасите! Тут душно и голубями воняет! Позовите на помощь!

– М-м-м…

– Что вы телитесь?

– Может, женитесь на моей внучке? А то она опять куда-нибудь с горя залезет.

– Это шантаж?

– Ну что вы! Маленькая договорённость.

– Я даже не рассмотрел её толком.

– А чего рассматривать? Девка как девка, не уродина.

– Если она пошла в вас, боюсь, лучше просидеть в этой вонючей дыре до конца жизни…

– Ну так и сидите!

– Ну и сижу.

– Ну и чёрт с вами.

– Да пошли вы со своей внучкой, Жучкой и кошкой!

* * *

– Эй! Вы там живы?

– Не ваше дело.

– Хочу вам сообщить, что Муська нашлась! Она забралась под кровать и родила там котят. А в дымоходе орала совсем другая кошка!

– Может, забросите ещё раз лассо?

– Вы пересмотрели свои взгляды на жизнь?

– Кажется, да. В туалет очень хочется, поэтому я готов жениться даже на Муське с котятами.

– Отлично, а то у Верки такая депрессия, что никакого виски не хватит. Ап! Кажется, я вас захомутала. Вы чувствуете петлю на ноге?

– Дёргайте вниз, дёргайте!

– Вам не щекотно?

– Нет, блин, мне хорошо! И в туалет уже не хочется, и пошли вы со своей внучкой!! Уф…

– Я вас вытащила! А вы, как я понимаю, опять обманули Верку.

– Что значит – «опять»?! Я обещал жениться только один раз, и то, под давлением грубых, физиологических обстоятельств.

– Бедная девочка. Такое разочарование! Такая душевная рана!

– А знаете, угостите меня варениками. Очень есть захотелось на нервной почве. Можете вычесть с меня за обед из стоимости моих услуг.

– Моих услуг! Это я вас из дымохода вытащила.

– Вареников не дадите?

– Пожалуйста. Угощайтесь!

– М-м, с вишней! Мои любимые.

– Верка готовила. Золото, а не девка.

– Если она ещё где-нибудь застрянет, вы мне звоните.

– Значит, не женитесь? Даже отведав вареников?

– Вы же понимаете, что это глупость. Жениться надо по любви.

– Понимаю. Но мало ли…

– Спасибо. Я, пожалуй, пошёл.

– Постойте, а деньги?

– Не нужно. Вы меня тоже спасли.

– Тогда прощайте. Удачного дня!

– И вам не хворать.

– Стойте! Только что звонила соседка, у неё собачка из подвала не может выбраться. Не поможете?

– Не-е-е-ет!!! Помогите… спасите…

Кража

– Здравствуйте, милицию вызывали?

– Заходите, заходите скорей!

– Случилось-то что?

– Кажется, меня обокрали.

– Вы не преувеличиваете, гражданочка? Вроде бы всё цело, всё на месте…

– Вот здесь, в вазочке, лежали деньги!

– И что? Они и сейчас лежат. В вазочке.

– Да, но не все! Не хватает трёхсот рублей.

– Но это такая малость!

– Может, для вас и малость, а я на эти деньги собиралась починить шпингалет в туалете.

– Шпингалет?! В туалете?!

– Да! Но это ещё не всё. В кастрюле не хватает борща.

– То есть как?

– А вот так. Утром борща было на два половника больше!

– Вы предлагаете мне поискать триста рублей и борщ?

– Я предлагаю вам поискать вора. По-моему, это входит в ваши обязанности, тем более, что и это ещё не всё!

– Что вы говорите?

– Кто-то выспался на моих подушках. Видите вмятины? Утром их не было, я всегда аккуратно заправляю постель. Но и это ещё не всё!

– Вы меня пугаете…

– Шпингалет в туалете починен!

– Какой ужас.

– Сегодня в пять должен придти слесарь, а шпингалет уже починен! Вы не находите, что меня обокрал какой-то очень странный вор?!

– Мне кажется, что это был даже не то, чтобы вор… Просто некто сделал вам доброе дело – починил шпингалет и взял за это символическую плату – триста рублей и тарелку борща.

– А сон на моих подушках?

– Ну, хорошо, и сон на ваших подушках. Неужели, гражданочка, будете заявление писать?

– Буду! Потому что главное – как этот негодяй попал в мою квартиру?! Ведь сегодня он взял триста рублей, завтра возьмёт тысячу, а послезавтра – три! Сегодня он съел тарелку борща, завтра съест две, а послезавтра – три! Сегодня он только полежал на моих подушках, а завтра останется тут ночевать! Сегодня он починил шпингалет, а завтра… завтра… он, сволочь, ремонт начнёт делать!!

– Не кричите, гражданочка! Ногами не топайте! И не машите у меня кулаком перед носом, я ведь тоже заявление могу написать!

– И в чём же вы меня обвините, товарищ лейтенант?

– В….. в……. в…….в……..

– Ну?!

– В жестоком обращении с мужем!

– Ах, в жестоком?

– Да!

– Ах, в обращении?!

– Да!

– А с каким таким мужем, позвольте спросить?

– С законным!

– Так, лейтенант, я немедленно пишу заявление о краже. Где бумага? Где ручка?

– В отделении, в отделении, гражданочка, писать будете!

– А вы по блату у меня здесь заявление примете! Ведь примете же, лейтенант?!

– Нет!

– Почему?

– Потому, потому…

– Ну?!

– Потому что у вас пропало не триста рублей, а двести тридцать!

– И откуда вы это знаете, позвольте спросить?

– Знаю! И борща не два половника съедено, а … один!! С половиной…

– Эх, вы, лейтенант! С половиной! Это форменное воровство! Это грабёж!!

– Какой же этот грабёж?! Почему воровство?! Вы же, гражданочка, всё равно собирались те деньги, которые пропали, на шпингалет в туалете потратить! А он починен! Так что вы не в убытке!

– Всё!!! Вы хам, лейтенант, и я пишу заявление! На имя начальника РОВД, Волкова Андрея Влади…

– Стойте! А, впрочем, нет, пишите, пишите на имя начальника РОВД, Волкова А. В.! И не забудьте написать, что зарплату его сотрудникам не выдали вовремя! Что они голодают, его сотрудники! Что…

– Что спать сотрудникам тоже негде?!

– Негде! Потому что жёны у сотрудников – стервы!! Они выгоняют лейтенантов из дома, и лейтенанты уже неделю скитаются по друзьям, и тоскуют, тоскуют по белым подушкам, по борщу, по своему туалету и по жене тоже тоскуют!!

– И руки у лейтенантов чешутся шпингалеты чинить?!

– Чешутся!

– А что ж тогда лейтенант раньше этот шпингалет не чинил?!!

– Дурак был! Гражданочка, давайте, не будем заявление Волкову А. В. писать! Давайте, я вам прямо сейчас верну двести рублей, а остальное потом… с зарплаты. Молока в буфете купил… Ну чего же вы плачете, гражданочка?!

– А борщ?

– Борщ, извините, я уже не могу вернуть.

– Да прокиснет борщ—то! Я ж его по привычке на двоих наворотила…

– Так это… дело поправимое… Нальёте тарелочку?

– Налью!

– И сметанки положите?

– Положу!

– А…

– И на подушку пущу! Для кого же я наволочку крестиком вышивала?!

– И заявление Волкову писать не будете?

– Не бу-у-у-уду!!!

– Значит, мир, гражданочка?!

– Ми-и-ир, лейтенант, ми-и-ир!!

* * *

– Ну и сволочь ты, Петька! Как в квартиру попал? Я же все ключи у тебя забрала!

– Так я фомочкой аккуратненько замочек отжал и попал. Замочек—то родной, я его как свои пять пальцев знаю!

– А откуда у тебя фомочка?

– Обижаешь. У тебя муж где работает?

– В милиции муж у меня работает.

– Так у нас там фомочек этих конфискованных, знаешь, сколько?

– Всё равно, Петька, сволочь ты! Но жить без тебя у меня почему-то не получается.

– Ленка, а давай больше ругаться не будем? И из дома ты меня больше не выгоняй! А то придётся тебе Волкову заявление не только о краже писать, но и об изнасиловании…

Полетели

– Здрассьте! Извините, открыто было, я и вошёл! Сантехника вызывали?!

– Не знаю… Может быть, муж вызывал?

– Это Чухоркина, девятнадцать, квартира семьдесят восемь?

– Не знаю… Посмотрите на дверь!

– Ну да, семьдесят восемь, чего вы мне голову-то морочите?! Показывайте, что протекает!

– Я… не знаю. Может быть, унитаз посмотрите?

– Что скажете, то и посмотрю. Где унитаз?

– Попробуйте в туалете найти.

– Унитаз-то в порядке! А вот из крана течёт! Придётся прокладочки поменять, хозяюшка!

– Меняйте.

– Легко сказать! Сто рублей будет стоить!

– Сто?!

– Разве это дорого по нынешним временам?!

– Нет, конечно, не дорого. Может, возьмёте моё кольцо? Оно серебряное, больше ста рублей стоит!

– С ума сошли? Зачем мне ваши цацки? Гоните стольник и вопрос решён!

– Я, видите ли, пока не знаю, где здесь деньги лежат… Ещё не нашла.

– Что значит «пока» и «ещё»?!

– Если вы подождёте минут десять-пятнадцать, я вам дам сто рублей.

– Странная вы какая-то…

– Так подождёте?

– Куда деваться!

– Нашла!! Держите ваш стольник!

– Принимайте работу. Вот, смотрите, ничего не течёт!

– Если честно, то мне плевать – течёт, или не течёт.

– Понимаю. Поссорились с мужем, а это его квартира.

– Что-то вроде того.

– Ну ничего, вы очень красивая девушка, долго в одиночестве не засидитесь.

– А знаете что?

– Что?!

– Поможете мне донести до машины вот эту сумку?

– Ух ты, какая тяжёлая! Хорошо же вы муженька своего обобрали!

– Пойдёмте быстрее, пойдёмте!

– Ой, стойте, тяжело! Куда вы бежите?! Почему дверь не закрыли? Не надо так быстро, я же сантехник, а не носильщик! Может, ещё сотенку накинете за вредность?!.

– Чёрт, да где ж здесь выход-то?!

– Вы что, не знаете, где подъездная дверь? Позвольте, а как же вы сюда заходили?!

– По воздуху!

– Ха-ха. Смешно. Дверь налево, под лестницей. Странная вы какая-то…

– А-а-а-а!

– О господи, что?!

– Там милиция!

– И бог с ней. Пусть стоит себе. Ишь, с мигалками принеслись… Случилось небось что… Где ваша машина?

– Уходим через чердак!

– От кого уходим?!

– От ментов, болван!

– Стойте! Мне тяжело бежать вверх по лестнице с вашей сумкой! Ваш муж милиционер?

– Хрен его знает. У меня никогда не было мужа!

– Постойте… Это Чухоркина, девятнадцать?!

– Понятия не имею!

– Вы… сантехника… вызывали?!

– Вызывала… в прошлом году.

– Ну да, я немножечко опоздал… Но не на год, а всего на неделю!

– Слава богу, чердак открыт!

– Я туда не полезу.

– Придётся!

– Это ещё почему?!

– Вы обокрали квартиру!

– Я?!! Обокрал?!!

– В сумке, с которой вы удираете от милиции – столовое серебро, антикварные безделушки, шубы и ювелирные украшения.

– Свят, свят, свят! Я сразу понял – дело нечисто! Что ж теперь делать-то?!

– Лезть на чердак!

– Я сдамся милиции.

– Получите лет пять, не меньше.

– Я скажу, что это не я! Я сантехник! Меня кран починить вызывали!!

– Неделю назад вас вызывали. А на сумке, между прочим, ваши отпечатки!

– Я расскажу правду! Что открыла дверь милая девушка и попросила донести до машины сумку…

– Ха-ха! Кто поверит, что милая девушка набила вещами такую тяжёлую сумку, заранее не зная, что у неё есть помощник?! Пять лет, не меньше! Лезьте! Слышите, менты уже поднимаются?! И сумку, сумку тащите, в ней барахла на миллион!

– Я… не подниму … эту сумку… Фу-у! Бросаем её! Уходим, давайте руку…

– Слабак! Размазня!

– Бежим!

– Сумка! Там миллион!! Чтоб вас…

– Дура!

– Сантехник!

– Не топай, как слониха…

– Сам ты…

– Внизу люди живут… За мной, там есть выход на крышу! Знал бы, что мы воры и убегаем, ушёл бы подвалами, у меня ключи есть!

– Ой!

– Что?!

– Подвернула ногу!

– Клуша ты, а не воровка! Бегать не умеешь!

– Что ты делаешь?!

– Несу тебя на руках.

– Лучше бы ты нёс сумку.

– Как хорошо от тебя пахнет…

– «Шанель № 5», взяла на предыдущей квартире. Аккуратней меня неси, аккуратней! Вообще-то, это моя пятая кража и чёрт меня дёрнул понадеяться на тебя, сантехник!

– Вообще-то, я инженер по образованию, а ты – домушница!

– Лучше уж быть домушницей, чем сантехником с образованием инженера! «Сто рублей будет стоить прокладочка!» Тьфу!

– Может быть, ты и права… Господи, как хорошо-то на крыше, как хорошо! Небо, солнце и город, как на ладони…

– Эй, слышишь внизу топот? За нами бегут, романтик!

– Бегут…

– Пять лет, не меньше! А если двумя и более лицами, то гораздо, гораздо больше. Ты будешь писать мне в колонию?

– А?

– Видишь во-он ту крышу?! Она очень близко и гораздо ниже нашей.

– Конечно, вижу! Господи, красота-то какая! И почему я раньше не ходил с девушками по крышам?! Можно я тебя поцелую?

– Мы должны взяться за руки, разбежаться и прыгнуть на соседнюю крышу. Иначе нам не уйти!

– Так в чём дело? Полетели?

– Полетели!!

– Разбегаемся! А-а-а-а!!!

Голоса сзади:

– Что это они делают?!

– Летят и целуются, товарищ лейтенант!

– Господи, хоть бы долетели…

Про ёжиков

– Здравствуйте, Деда Мороза вызывали?

– Если только он трезвый…

– Вам повезло, я исключительно трезвый Дед Мороз.

– Тогда заходите.

– Спасибо. Здрасьте, детки, я Мороз, я подарки вам принёс!

– Чего вы орёте? У меня нет никаких деток.

– То есть… как нет? А зачем вы меня вызвали?

– Проходите на кухню. Садитесь. Вот так. Скажите, почему вы трезвый? До Нового года всего ничего.

– У меня аллергия на алкоголь.

– Надо же! Какая хорошая аллергия. Вашей жене повезло.

– Моя жена так не считает. А ваш муж выпивоха?

– Нет, но аллергии на алкоголь у него нет. Так же, как аллергии на женщин, частые командировки и футбольные матчи. Вам положить салат?

– Не знаю. В нём нет кальмаров?

– Нет, мой муж отучил меня готовить морепродукты.

– Тогда положите. Моя жена, напротив, суёт морских гадов даже в яичницу, а я их терпеть не могу. Скажите, зачем вы вызвали Деда Мороза, если у вас нет детей?

– Чтобы насолить мужу.

– Не понял.

– Он уехал в командировку, оставив меня в новогоднюю ночь одну.

– Сволочь.

– Нет, он строитель. У него объекты по всей стране.

– А вы, конечно, подозреваете, что все эти объекты женского рода?

– Ну что вы! Только в Саратове и Воронеже.

– А сейчас он где?

– В Екатеринбурге.

– Вот видите. Есть шанс, что в новогоднюю ночь он в каске лазает по лесам.

– Совсем небольшой. Просто сметчицу из Воронежа перевели в Екатеринбург.

– Вы и это знаете?

– Это все знают. Об этом разве что по телевизору не рассказывают. Почему вы не едите салат?

– Борода мешает.

– Снимите её!

– Не могу. Тогда я буду не Дед Мороз.

– Хорошо. Пейте сок через трубочку.

– А в соке…

– Нет кальмаров!

– Скажите, а вы не думаете, что ваш муж просто стремится заработать побольше денег, летая в эти командировки, а не крутит романы со сметчицами?

– Нет, не думаю. Какая работа в Новый год, сами подумайте… Только сметчицы.

– Кажется, строящиеся объекты работают круглосуточно, без выходных и без праздников.

– Это вам только кажется. Вы пейте сок, пейте! И не жуйте трубочку, она пластмассовая.

– Неужели женщина с такой внешностью может ревновать мужа к какой-то сметчице из Воронежа?

– Женщина с такой внешностью может даже убить эту сметчицу. Вы не знаете, где этот Воронеж?

– Вы же говорите, что все в Екатеринбурге…

– А Екатеринбург где?

– Господи, какая вы кровожадная. Давайте выпьем шампанского, до Нового года осталось десять минут.

– А как же ваша аллергия?

– Плевать. Опухну немного, делов-то!

– Тогда наливайте. Проводим старый Новый год со всеми его неприятностями, проблемами и неверными мужьями. Скажите, ваша жена ничего не имеет против того, что вы работаете в новогоднюю ночь?

– Имеет. Она даже Снегурочку вывела из строя, чтобы я один ходил.

– А вы говорите, что я кровожадная. Простите за любопытство, но что она сделала со Снегурочкой?

– Искромсала ножницами её костюм и от парика косы отрезала. Чего вы смеётесь?! Просто она не знала, что Снегурочкой работает Вениамин Петрович – тамада и массовик-затейник из Дома культуры. Хорошо, что во время истребления костюма он был в буфете и не пострадал.

– Ой, не могу! Ножницы! Косы отрезала!! Как я сама не догадалась! Так где этот Екатеринбург?

– На Урале.

– Чёрт, далеко… Пока доеду, запал пройдёт. Наливайте ещё! Значит, Вениамин Петрович остался без заработка?

– Нет, он играет ёжика в детских спектаклях. Там ему никто ничего не отрежет.

– Вот вы ходите в новогоднюю ночь по чужим домам, а как же ваша семья? Почему вы бросили её в такой замечательный праздник?!

– Видите ли, семья налагает очень двойственные обязательства: с одной стороны, я должен быть дома – помогать по хозяйству, оказывать жене знаки внимания, а с другой – обязан обеспечить полный холодильник еды, одежду из бутиков, отпуск за границей, ужины в ресторанах, абонементы в фитнес-клубы, посещения салонов красоты и дорогих клиник. Как вы понимаете, сидя на диване и осыпая жену комплиментами, на это не заработаешь.

– Дедам Морозам хорошо платят?!

– Думаю, меньше, чем строителям.

– Вы сейчас пытаетесь оправдать моего мужа?!

– Я хочу заронить в вашу хорошенькую головку мысль, что большинство Снегурочек – это безобидные, зачастую поддатые Вениамины Петровичи.

– Неправда! Ваш случай – редкое исключение. В жизни, как правило, один ёжик на тысячу одиноких сметчиц.

– Скажите, кем вы работаете?

– Я?! Секретарём-референтом в крупной торговой фирме.

– Вам нравится ваша работа?

– Очень. При том, что неплохо платят, я, по сути, хозяйка и лицо офиса. На мне кофе, цветы, уют и всё делопроизводство. Если бы не я, компания рухнула бы в три дня!

– Ваш начальник – мужчина?

– Да.

– Молодой, симпатичный?

– К чему вы клоните?

– К тому, что наверняка вы проводите большую часть своего времени возле начальника, а не около мужа. Наверное, и возвращаетесь иногда поздно? И на звонки не всегда отвечаете, и корпоративные вечеринки посещаете, и…

– Но это моя работа! И внешность начальника тут не при чём! У нас сугубо деловые отношения!

– Муж этому верит?

– Да! То есть нет… Не знаю. Иногда он неделями ходит с таким видом, будто наелся кальмаров. Но я не давала повода! И начальник не даёт! Скажу вам по секрету, он… Ой!

– Зачем вы зажимаете себе рот? Что не так с вашим начальником? Он импотент?

– Хуже.

– Счастливо женат?

– Он гей. Причём, в самом пассивном смысле этого слова. Женщины его интересуют исключительно как работники с документацией и подставки для подноса с кофе.

– О господи!

– Чего вы вскочили? Вам плохо?

– Попало что-то…

– Куда?!

– В глаз, разумеется, а вы что подумали?

– Я подумала, что история с начальником-геем выбила вас из седла. Сядьте и налейте шампанского. Как видите, и в моём секретарском деле встречаются ёжики.

– Вы… вы говорили об этом мужу?

– Зачем? Он никогда не устраивал мне сцен ревности.

– Боюсь, он просто периодически бил морду вашему шефу. Инкогнито!

– Что-о?!

– Не обращайте внимания. Мне что-то в глаз попало.

– А знаете, этот… ёжик, шеф, то есть, примерно раз в месяц приходил с фингалом под глазом…

– Голубых часто бьют.

– Нет, нет, это были какие-то очень знакомые фингалы! Как в молодости, на дискотеке, у пристающих ко мне парней…

– Мы проворонили Новый год! Быстрее поднимайте бокал, быстрее загадывайте желание!

– С Новым годом!

– С новым счастьем!

* * *

– Что-то вы долго не опухаете от шампанского!

– Я наврал вам про аллергию.

– Вот как? Зачем?!

– Я всем вру. Представляете, если я в каждом доме начну угощаться? Так и до алкоголизма недалеко.

– Что-то в вас не то.

– Борода фальшивая, брови накладные, нос накрашен…

– Нет, нет, у вас фальшивое что-то глубоко внутри!

– Так меня ещё никто не оскорблял.

– Может быть, вы… разоблачитесь? Снимите костюм?!

– Зачем? Вы боитесь, что под красным бушлатом окажется ненастоящий Дед Мороз?!

– Выдавали же вы ёжика за Снегурочку!

– Снегурочек всегда не хватает, приходится привлекать ёжиков. А вот Дедов Морозов хоть отбавляй!

– Жаль, что в жизни наоборот. Скажите, почему вы так долго со мной сидите? Разве у вас не ограничено время визита?

– Вы у меня последняя.

– М-мда. У вас на всё есть ответ. Прямо как у моего мужа! Мне никак не удаётся поймать вас, хотя я чувствую, что вы всё время врёте!

– Про что я вру?!!

– Про жену с ножницами, про Вениамина Петровича, про то, что… я у вас последняя. Вы даже про Новый год наврали! Мы выпили на полторы минуты раньше, чем надо!

– У меня свои, внутренние часы.

– Снимите колпак, бушлат, брови и бороду!

– Я ещё не отдал вам подарки.

– А они есть?

– Я же с мешком!

– Давайте!

– Вот, вот, и… вот.

– Духи?! Мои любимые? Гранатовое ожерелье и такое же кольцо – комплект, на который я облизывалась полгода?!! Господи, сколько я вам должна?

– Нисколько. Я же всё-таки Дед Мороз.

– Скажите, чем вы занимаетесь в свободное от Нового года время?

– Строю. Больницы, театры, спорткомплексы.

– В Воронеже, Саратове и Екатеринбурге?!

– И там тоже. Если б вы только знали, какие некрасивые и скучные эти сметчицы!!

– Значит, про жену с ножницами и Вениамина Петровича вы всё же наврали!

– Нет! То есть про жену да, а Вениамин Петрович снабдил меня костюмом Деда Мороза. Это мой знакомый актёр из ТЮЗа, он ёжиков там играет. Скажи, зачем ты вызвала Деда Мороза, когда муж… когда я в командировке?

– У тебя ус отклеился.

– Ты думала, придёт молодой, симпатичный студент?

– Да нет, я думала, придёт пожилой, замотанный дядька. Хотела выговориться ему. Выболтать все свои сокровенные мысли и переживания. К психологу ходить дорого и неэффективно, подруги болтливые, дай, думаю, вызову Деда Мороза и всё ему расскажу…

– Выговорилась?

– Да.

– Выболтала?

– Да!

– Тебе стало легче?

– Я чувствую себя дурой.

– Прости. Скажи, ты не наврала про начальника?

– А ты про сметчиц?

– Я никогда не вру про сметчиц.

– А я про начальников… Это мой лучший Новый год в жизни. Пообещай, что ты всегда будешь Дедом Морозом!

– Клянусь.

Из цикла «Страна Советов» (1985)

375-Й

Я тогда 377-й стояла. За чем – не знаю. Бабка впереди сказала, что за минтаем, но пахло селедкой. Да это и не важно, я не за этим встала. Я за 375-м встала. 375-й был широк в плечах, в меру молод и без обручального кольца. Он читал газету, и это придавало ему некоторый интеллектуальный шарм. Я ценю в мужчинах интеллект, особенно когда на нх безымянном пальце ничего нет.

«Встану, – подумала я, – постою, может, селедки куплю». Достала из сумочки Чейза, открыла на самом страшном месте. Тут бабка откуда-то появилась. «За минтаем я. – говорит, – последняя, – и показала мне сухую ладошку, на которой химическим карандашом 376 вычерчено. – Давай руку, – говорит, – я тебя помечу». Послюнила карандаш и вывела на моей красивой и молодой руке, жаждущей любви и ласки, пошлую синюю цифру 377. Молодая и еще жаждущая рука стала напоминать проштампованную курицу.

Бабка отсекла меня своей сухой плотью от широкой спины 375-го. Ладно, постою, думаю, все-таки с газетой, без кольца, да и минтай – рыба хорошая. Ее если в тесте сделать, то это тесто потом даже кошка моя ест.

Стою, читаю Чейза на самом страшном месте. 375-й шуршит газетой и оттого становится еще более привлекательным. Вот только не подозревает 375-й о том, что стоит сзади номер 377-й: кареглазая шатенка, 30, 164/60, в браке не была, жилплощадью обеспечена. Плохо, думаю, так мне минтая не достанется. Стала я взволнованно шуршать страницами – может, обернется, увидит: 30, 164/60, не склонная к полноте, с Чейзом на самом страшном месте.

Не обернулся. Не увидел. Шуршит. И я шуршу. 372-й обернулся. 371-й. 376-я старушка совсем ко мне лицом встала, обложку рассматривает. На обложке – распадающийся на части скелет нарисован. «Вчера. – говорит, – суповые наборы продавали, я целых два взяла, так там в каждом по вот такой» – и тычет пальцем в берцовую кость. Ах, ты, думаю. 376-я. 70, 150/30!!! И шуршу громче. Уже двухсотые оборачиваются, а ведь им до минтая рукой подать.

«Бревно бесчувственное», – решила я про 375-го, хотела уйти, да смотрю – за мной уже четырехсотый пристраивается. Жалко мне стало очередь, да и минтай, если его в тесте…

– Кончились яйца! – прокричала продавщица. Четыреста пронумерованных стали понуро разбредаться.

375-й сложил газету. Я накрыла Чейза на самом страшном… 375-й подошел ко мне.

– Я тоже люблю Чейза, – сказал он. – И откуда взялась эта бабка? Она там не стояла. А насчет яиц вы не беспокойтесь. Завтра в универсаме в три часа их выбросят. Придете? Я на вас займу.

– Приду, – сказала я и поняла, как не права была все тридцать лет, занимая очереди за кем попало.

Две последующие недели были самыми счастливыми в моей жизни. За чем мы только ни стояли! За колбасой, сыром, яблоками, талонами, купонами… Он брал мою руку, дышал на нее, увлажняя своим дыханием, а затем очень нежно химическим карандашом выводил мой номер. Потом я брала его руку, дышала и тоже выводила.

Так мы дышали и выводили до тех пор, пока не задумались: а зачем, собственно, нам выводить два номера, если можно стоять под одним, а получать в два раза больше. В загсе, когда мы подавали заявление, он спросил:

– Дорогая, я помню все твои номера, начиная с 377-го. Но как тебя зовут?..

Его слова были для меня музыкой.

– Катя. – призналась я. – А тебя?..

– Петя, – кивнул он интеллигентной головой.

Мы женаты уже шесть лет. Наш сын очень способный мальчик. Он умеет считать до десяти, говорить по-английски и стоять в очереди за хлебом. Мы хотим еще девочку.

Мандариновые корки

Лифт опять не работал.

Крюков пошел пешком на девятый этаж. Три месяца он жил в этом доме, три месяца поднимался пешком на девятый этаж. Обгоняя пыхтящих толстых баб с авоськами, детьми и колясками, он был особенно счастлив от своей силы, молодости, здоровья и одиночества. В его квартире не пахло кислыми щами и пеленками. В его квартире витал легкий воздух, свежий и чистый, иногда с примесью запахов табака, коньяка и Анелиных духов. Стас задерживал дыхание, когда чья-нибудь дверь на его пути вдруг открывалась.

«Зловонный муравейник, – думал он. – Плебеи».

Опять. Его единственная соседка по площадке опять стояла у своей полуоткрытой двери, скрестив руки на животе, вперив бессмысленный взгляд в пространство. Это была очень старая (древняя) старуха.

Синюшное, сморщенное лицо, слезящиеся глаза, трясущаяся отвисшая челюсть и слюнка, текущая из угла полуоткрытого рта. На ней всегда был один и тот же заношенный ситцевый коротковатый халат, из-под которого торчали сухие сучья ног все в толстых синих венах. Она стояла тут всегда, и непонятно было, когда она ест и спит. Первые дни после переезда Стас даже вздрагивал, обнаруживая на площадке ее зловещее присутствие. Потом привык, но старуха вносила в его молодое легкое существование какое-то неприятное раздражение. Один раз он решил спросить, не нужно ли ей чего. Потом представил, как плохо она слышит и соображает, как долго придется ему кричать одну и ту же фразу, пока она поймет. «Нет, тимуровские игры уже не для меня», – подумал он тогда и с тех пор старался не замечать старуху.

Стас открыл дверь и попал в свою квартиру-табакерку. Квартирка была маленькая, однокомнатная, но Стас отремонтировал ее так, что результаты провели в восторг даже Анель. Низкая широкая тахта занимала большую часть комнаты, два кресла, журнальный столик, маленькая стенка. Все дело было в мелочах: бар в ночной тумбочке около тахты, маленькие красные лампочки на потолке, стенах, вдоль пола. Анель визжала, когда они загорались в нужный момент.

Анель пришла вовремя. Она никогда не опаздыывала. Три раза в неделю, ровно в восемь…

– Стас, – прошептала Анель, делая круглые глаза, – она опять там, эта старуха. Что ей нужно, Стас?

– Какое нам дело, Анель? Проходи.

Анель принесла мандарины в пакете. Они были рыжие, пористые, с рельефными боками, волновали запахом, напоминая что-то детское и веселое. Анель рассыпала их по полу. Потом они пили коньяк и после каждой рюмки Анель, хохоча, ползала по полу, отыскивая мандарины в самых дальних углах комнаты, чистила их, пуляла дольками в Крюкова, пытаясь попасть в его открытый рот. Она учинила в квартире такое мандариновое безобразие, что Стас с ужасом думал о завтрашней уборке.

Когда настало вренмя красных лампочек, Анель неожиданно утихла:

– Стас, я не хочу быть старой… – вдруг не по теме начала она.

– Анель, ты не про то…

– Про то, Стас! Я боюсь. День за днем отстегиваются. Кажется, еще далеко, но ведь будет! Стас, у нее что, совсем никого нет?

– Какое нам дело, Анель? А в общем-то ты права. Главное в этой жизни вовремя сдохнуть. Иди сюда.

Потом было воскресенье. Анель ушла утром. Стас долго отсыпался, затем долго убирался. Когда вышел на площадку выносить ведро, старуха была на месте. Синие толстые вены, линялый короткий халат, отсутствие выражения в глазах и слюнка течет в углу рта. «Черт, вынесла бы стул да села», подумал Стас. Старуха Стаса злила. Она как будто его чему-то обязывала. Ну хоть бы попросила чего-нибудь!

Стас направился к мусоропроводу. Глаза старухи сфокусировались на его ведре – там, сверху, была навалена кожура от мандаринов. Проходя мимо, Стас задержал дыхание, чтобы не чувствовать запаха затхлости, исходившего из ее квартиры.

Только в пятницу Крюков почувствовал беспокойство. Даже не беспокойство, так, нечто… Какое ему дело, что исчезла старуха? Изменила образ жизни: решила полежать. И когда она исчезла – во вторник, в среду? Странно, она так раздражала его своим стоянием, а вот пропала, и он вспомнить не мог когда. Не заметил.

Он позвонил Анели.

– Анель? Ты не помнишь, когда приходила в среду, эиа старуха напротив, она стояла?

– Не помню, Стас. Всегда замечала, а тут не помню. Что-нибудь случилось?

– Да нет, так… Приходи.

– Ты постучись к ней, Стас!

– Зачем? Приходи.

Прошла суббота. И воскресенье. Старуха так и не появилась. Крюков было забыл о ней, но где-то в подсознании поселившееся беспокойство тревожило его каждый раз, когда он возвращался домой. Беспокойство почему-то стало расти и из подсознания прочно переселилось в его мысли. Стасу это стало надоедать. Почему его должна тревожить эта старуха? Он решил внести ясность.

Стас долго стучал в закрытую дверь. Тишина. В конце концов ее могли увезти родственники, решил он. «Благодетель чёртов!» – ругнулся про себя Крюков.

Он читал, курил, возился на кухне, смотрел телевизор. Старуха ему мешала. Исчезнув, она стала мешать гораздо больше. Крюков решил расспросить соседей, в душе подсмеиваясь над собой.

Этажом выше открыл дверь тусклый мужик в кальсонах с оттянутыми коленками.

– Не, не знаю, – забубнил он, – ну, видел, стояла, а кто такая, куда делась, не знаю.

Вторую дверь открыла словоохотливая тетка.

– Эта бабка, точно, сумасшедшая. Я так всегда пугалась, так вздрагивала! Целыми сутками стоит, стоит! Ты позови милицию, может, чё случилось.

Милиция предстала в лице молодого лейтенанта. Вместе с Крюковым и соседкой он сильно постучал в дверь, затем толкнул ее. Дверь неожиданно легко подалась – она не была заперта. Они вошли в темноту. Крюков нащупал выключатель, включил свет.

Старуха лежала в коридоре. Смерть ее мало изменила – по сути, она была мертва уже давно. Она лежала на животе с неестественно вывернутыми руками и ногами. Сквозь жидкие пряди седых волос просвечивала тонкая серая кожа черепа. Полуоткрытая челюсть. Вылинявший короткий халат задрался. Белья под ним не было.

«Беспокойство… – подумал Крюков, – какое мне было дело?»

– Так я и знала, так и знала! – затрещала соседка.

– Надо вызвать врача, чтобы констатировал смерть, – сказал лейтенант.

Стас прошел в комнату, открыл окно. От тошнотворного запаха ему стало плохо. Штор на окне не было. В комнате вообще почти ничего не было. Какой-то деревянный стол, железная койка, заправленная ветхим одеялом, куча тряпья в углу и… ни одного стула.

Стас увидел на столе что-то рыжее, сухое и сморщенное. Он подошел ближе.

Это были обгрызенные и засохшие мандариновые корки.

Подруга

Мой почтовый ящик – печальный символ моего образа жизни. Рядом с добротными своими соседями, отпираемыми лишь специально предназначенными для этого ключами в значительно бренчащих связках, мой, бедняга, похож на бомжа с вечно пустыми карманами. Газеты попадают в него лишь по редким ошибкам почтальона, а дверца с дыркой на том месте, где у приличных собратьев замок, в давнем ладу с ветром: куда он, туда и она с печальным скрипом. До слез иногда ощущаю свое родство с этой дверцей, у которой нет замка, и нет той связки, в которой бренчит тот единственный ключ…

Сегодня тоже было до слез. Да и ветер очень уж старался, слишком жестоко трепал мою подругу. Я нырнула рукой в привычно пустое чрево ящика и к удивлению своему обнаружила, что оно не пустое. Вытащила открытку – безвкусную, совдеповскую.

«Юля! – было написано там незнакомо прыгающим почерком. – Откликнись, если получишь эту открытку.

Bce у меня прекрасно. Заканчиваю мед, будет красный диплом. Скоро выйду замуж, меня очень любит один человек. Погода стоит такая, такая чудесная. Кругом листья, листья, под ногами, на ветках. Они желтые, красные. Голова кружится от красоты. В одном прекрасном кафе мы с моим молодым человеком очень мило проводим почти каждый вечер. Пьем кофе, едим мороженое. Напиши мне. Софи».

Бред собачий. Софи Лорен, желтые листья, и бедный юноша влюбленный. Как устала я от незначительности происходящего в моей жизни. Если телефонный звонок – то не туда попали, если звонок в дверь – то снимать показания со счетчика, если раз в году мой почтовый ящик разродится корреспонденцией, то это открыточка с бредовым текстом и ничего не говорящей мне подписью.

– Нy, почему, – спросила я как-то одного своего знакомого, глядя в ночное небо на снижающийся, конвульсивно мигающий красным самолет, – почему другим попадаются в небе летающие тарелки, а мне только самолеты?

– Ты несчастливая, – ответил он. Щипнул меня за что-то нематериальное.

Впрочем, обратный адрес мне кое-что разъяснил. В этом городе, затерянном на краю света в прямом смысле слова, я провела свое детство и юность. (Десятилетнее проживание на «краю света» поселило во мне множество комплексов, от которых я и по сей день не могу избавиться.) Значит, эта вычурная Софи – какая-то подруга детства. Но не было у меня подруг с таким именем. Про открытку я забыла.

Она вывалилась из бумажного хлама спустя несколько лет. Мельком просмотрев текст, я все вспомнила и поразилась: как сразу не поняла я, что написала это Соня, Сонька Колесниченко, бывшая объектом для насмешек всех, кто ее знал, и моих в том числе. Я дружила с ней. Стеснялась этой дружбы, скрывала ее от подруг, но что-то тянуло нас друг к другу, впрочем, может быть, тянуло только меня.

… Это был город приезжих. Город шахтеров и номенклатурных работников, родившийся в конце шестидесятых, и, несмотря на свою оторванность познавший все прелести воинствующе развитого социализма. «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть!» Слова пролетарского поэта были вычертаны на щите, а щит тот вкопан на том месте, которое местные жители обходили стороной, не селясь здесь, называя его «долиной смерти». Но социализм победил и в долине смерти. Город медленно вставал, мощно напирая своими каменными боками на вечную, древнюю степь.

Проспект Строителей – так назвали главную улицу города. Как и положено, на главной улице теснились, соперничали друг с другом в размерах, обилии красного цвета и идеологической выдержанности лозунги: «Народ и партия едины!», «Решения съезда в жизнь!», «Воля партии – воля народа!» и прочие вариации на тему партии и народа. Как и положено, на главной улице подпирали боками друг друга горком, исполком, военкомат, редакция газеты «Слава труду» и дощатое сооружение красного цвета, напоминающее катафалк – трибуна, в дни пролетарских праздников лоснящаяся кожей и каракулем, сверкающая погонами, звездами и орденами. Пролетариат, шагая строем в светлое будущее, кричал «Урa!» и обменивался с обитателями катафалка дружественными помахиваниями свободных от держания транспарантов конечностей.

Как и положено, на главной улице была аллея. Сама по себе аллея была прекрасна, по обе стороны ее буйствовали вопреки суровому климату дикие, «абрикосовые» – как их называли – деревья. Весной цвели они розовыми безумствами, благоухали до неприличия среди топорщащихся лозунгов. Но идти в прекрасное будущее без идеологической наполненности оказалось невозможно, и у аллеи появилось громкое название – «Аллея героев труда». Название бы никак не испортило внешнего вида аллеи, но, увы, вооруженная единственно верной теорией фантазия пошла дальше, и среди диких абрикосов «выросли» огромные щиты с изображением ликов героев труда. Аллея очень явно стала напоминать кладбище, и прогуливаться вечерами здесь было жутковато.

Это был город приезжих, потому что по возрасту он был ребенком и родить своих коренных жителей еще не успел. «А вы откуда?» – этот вопрос стал при знакомствах обычным, так как все были откуда-то. Третий класс «а», в котором предстояло мне учиться, был сформирован из детей-приезжих. Первого сентября наши мамы выискивали в толпе отутюженных третьеклашек таких, которые могли бы составить компанию их ребенку в обживании новой школы и нового коллектива.

– Вот какая девочка высокая! И мы такие же высокие! Посмотрите на нас! Мне очень нравятся высокие девочки! – обрушилась вдруг на меня и мою мать какая-то тучная, огромного роста женщина с голосом и повадками главнокомандующего. Она подпихнула ко мне девочку – длинную и нескладную. Девочка мне совсем не понравилась: глубоко посаженные глаза ее смотрели исподлобья недружелюбно. Главнокомандующая мама, подбирая подругу своей дочери, решила идти по пути внешнего сходства. Я тоже была длинная и тощая.

– Вы будете дружить, – определила она мою участь.

Новая школа и новая приятельница с каким-то старомодным именем Соня произвели на меня унылое впечатление. В школе нас каждую свободную минуту норовили построить, и под бравое «раз-два!'» заставить маршировать. Соня села со мной за одну парту, и, кося угрюмыми глазами в мою тетрадь, добросовестно перерисовывала из нее каждую букву. Мне это не нравилось, но я молчала.

Постепенно в нашем 3 «а» каждый занял то место, которое заслуживал. В завоевании авторитета я была неутомима. У меня было для этого почти все: неуемная общительность и фантазия по части скрашивания унылых пионерских будней, пятерки по всем предметам, номенклатурные мама и папа. Мне мешал только рост, выпячивающий меня на полголовы выше сверстников. И все же я добилась того, что щиплющее мое десятилетнее самолюбие слово «швабра», я перестала слышать вовсе. Самолюбие было удовлетворено. Я стала лидером 3-го пионерского класса «а». Это было признано всеми, в том числе и добрейшей нашей классной Валентиной Самуиловной. И вдруг – бунт. Там, где меньше всего я его ожидала, вернее, не ожидала вовсе. В моей угрюмой соседке проснулся протест против моего общепризнанного лидерства. Для соперничества со мной у нее не было ничего: ее мама работала нянечкой в детском садике, папы не было вовсе, у нее были тройки по всем предметам, а естественная детская общительность была погребена под такой кучей комплексов, что уступила место недетской замкнутости. Не представлявшее опасности, такое соперничество меня развлекало. Я одарила «соперницу» снисходительной дружбой.

Ее мама работала нянечкой в детском садике. Очень большая и громкоголосая тетя Валя, привычная, по-видимому, к тяжелому физическому труду, в садике была как слон в посудной лавке.

– Мама сюда на время устроилась, – пояснила Сонька, – пока мой брат Вадик маленький и ему нужно ходить в садик. Иначе места не достанешь.

Такие житейские премудрости были мне незнакомы: у меня не было маленьких братьев, а мама работала на главной улице Строителей, в большом красном доме с важным названием «горком».

Сонька со своей очень большой мамой и маленьким Вадиком жили в однокомнатной квартире на первом этаже. Дома у нее было жутко неинтересно: две кровати, стол, мрачные обои, мрачный пол из темных синих плиток и минимум игрушек. Вот у меня дома!.. У меня дома была комната, предназначенная только для меня. Там было много всяких разностей, от которых у Соньки дух захватывало: пианино, диапроектор с кучей диафильмов, проигрыватель, магнитофон, всякие невиданные заграничные пупсы. А главное, в моей комнате стоял огромный аквариум, совершенно волшебный и загадочный, особенно когда включалась над ним большая лампа и зеленое нутро его превращалось в настоящее подводное царство с ракушками, водорослями, и снующими туда-сюда рыбами самых экзотических пород. У Соньки дух захватывало, но ни разу она не дала открыто вырваться своему детскому восторгу. Она решила со мной бороться. Своими маленькими, скудными силами решила не уступать мне ни в чем. Часами она сидела, разглядывая снующих обитателей аквариума, не позволяя своим глазам вспыхнуть восхищенно. Я должна была понять, что такими штучками ее не удивишь.

– У нас т-тоже был аквариум, но когда мы переезжали, он раз-збился, – сокрушенно сказала она как-то, делая долгие паузы из-за заикания. – Т-теперь я хочу зав-вести обезьянку.

– Ха-ха, обезьянку! – засмеялась я, – Где ты ее достанешь?!

Уж по части живности я была спецом и знала, что обезьянкой обзавестись не так уж просто. Сонькины глаза налились упрямствам:

– Моя м-мама сказала, что скоро купит м-мне обезьянку.

Возражать было бессмысленно. Обезьянки, конечно, не появилось. Как объяснила Сонька, она просто расхотела ее заводить.

He скрою, мне приятно было осознавать свое превосходстве во всем. Я снисходительно прощала ее наивные привирания насчет того, что у нее что-то такое было замечательное, но потом вдруг потерялось или разбилось. Удивительно другое: меня вдруг потянуло к ней совершенно искренне и моя дружба-снисхождение превратилась в неосознанную необходимость. Только потом я поняла, почему. Сонька жила в скудном своем, недетском мирке, лишенном всяких необходимых в ее возрасте радостей, но жила настоящей взрослой жизнью, со взрослыми заботами, о которых я мало имела представление. Когда я приходила к ней в ее темную квартиру, она никогда не снисходила до каких-нибудь там детских забав со мной. Пока варилась курица на плите, она махала веником, затем чистила картошку, иногда доверяя и мне помочь ей. К приходу матери ей надо было сделать кучy всяких «мелочей»: убрать квартиру, сходить в магазин, приготовить обед. Один раз я стала свидетелем гнева мощной тети Вали из-за того, что Сонька что-то там не сварила. После этой сцены я твердо уверовала, что все другие мамы – создания очень кроткие и гневаются очень мило.

Случай этот произошел 7-го Ноября и имел совершенно неожиданное продолжение 1-го Мая. К пролетарским праздникам в нашем городке готовились обстоятельно. За месяц до очередной годовщины «великой социалистической» все школы начинали напоминать плацдармы для строевой подготовки. После уроков, а то и вместо них, мы постигали искусство дружно шагать в ногу с песней, счастливо при этом улыбаться, в нужный момент держать равнение направо и вопить что есть силы «Ура!». Под «нужным» подразумевался тот момент, когда колонна будет проходить мимо трибуны. Вопить «Ура!» нам нравилось. Но шагать в ногу наши едва достигшие десяти лет конечности отказывались. Они жаждали более естественных в этом возрасте движений, и управлять ими приходилось грозными командами пионерских вожатых: «Левой!», «Левой!». Наконец, 7-е ноября наступило. Mы собрались все у школы в восемь утра со всякими там шариками и веточками. Сонька пришла в новой шапке с ушками. Мы были с ней одного роста и выпирали ввысь из стройных рядов сверстников. Пионервожатые не вынесли такой дисгармонии и поставили нас впереди всех, вручив каждой по палке от одного транспаранта. Я покосилась на Соньку и осталась довольна: в шапке с ушками она была все же выше меня. Сонька задрала свою ушастую голову и читала надпись на транспаранте. «Пионер – всем пример!» – было написано там. В десять часов, нам, посиневшим от холода, наконец сказали: «Пошли!» Сонька путала ногу, то отставала, то неслась, и наша идеологическая миссия от этого сильно проигрывала: транспарант все время был перекошен. «Приготовились!» – крикнула наша добрейшая Валентина Самуиловна. Это означало, что настал «нужный момент» – мы приблизились к трибуне. Гремели трубы не очень в лад, наши все заорали «Ур-ра!!!», замахали руками. Я открыла было рот, но на красном катафалке увидела свою маму и всяких других дядей и тетей, которые часто у нас бывали дома: ели, пили, танцевали и таскали меня на руках. Рот пополз, до ушей, и я очень по-дружески показала им всем язык. Убрала его не сразу – еще поводила им из стороны в сторону: почему бы не показать свое расположение к хорошим людям?

Дома, выпочковываясь из своей финской дубленки, мама спросила, впрочем, не очень строго:

– Ты что, с ума сошла? Это же тебе не дома!

В 3-м «а» этот поступок еще больше укрепил мой авторитет и набирать исполнителей для всяких там мероприятий, которые я то и дело сама выдумывала, мне стало еще легче – одноклассники ходили за мной по пятам. Самое любимое мое «мероприятие» было – концерт. Я набирала «бригаду» исполнителей и мы часами репетировали всякие песни и стихи, а после уроков выступали перед другими классами. Сонька в «бригаду» ни разу не входила – она заикалась, а на людях вообще теряла дар речи. Но тот случай она запомнила. Особенно реакцию на него в классе. Она запомнила, и совершенно неожиданно, самым наиглупейшим образом свела со мной счеты. 1-го Мая мы проделывали те же маневры на проспекте Строителей, правда несли не транспарант, а веточки и шарики, которыми нужно было беспрестанно помахивать. Проработанная дома, я примерно заорала «Ура!» перед трибуной, а Сонька вдруг приставила большей палец правой руки к носу, а остальными задорно помахала в воздухе. Жест получился выразительным. Лица вытянулись у всех – и у тех, кто взирал на Соньку сверху, и у тех, кто шагал рядом. Валентина Самуиловна подбежала к Соньке с необычайной для нее скоростью:

– Сонечка! Что это такое, Колесниченко! Ты с ума сошла!

Кажется, у Соньки был потом неприятный разговор и с классной, и с грозной мамой. Я не злорадствовала, мне было жалко Соньку. Скоро меня перевели в другую школу. Соня перестала бывать у меня, я у нее.

В восьмом я утратила свой былой организаторский пыл. Лидерство в классе больше не занимало. По утрам, перед школой, я тихонько прокрадывалась в ванную, предварительно завладев маминой косметичкой. Там я приступала к действию, в котором задействованы были все физические и душевные силы моего организма. Я красила ресницы. Их нужно было накрасить так, чтобы этого не заметили ни мама, ни дай бог, учителя. Но их нужно было накрасить так, чтобы меня не смог не заметить Один Мальчик из 10 «а». Успеха я не добилась ни разу. Из 10 «а» на меня не смотрел ни один мальчик, зато учителя каждый день делали последние предупреждения за мои некомсомольские ресницы. Бороться с такими явлениями они умели: брали комсомолок, подозреваемых в макияже, за шиворот, вели в туалет, и там умывали. Но моя мама работала в красном доме и вместо водных процедур я получала ежедневные «последние» предупреждения.

Тот мальчик на меня не смотрел. Всe мальчики всех десятых смотрели на нашу разведенную молодую англичанку. Конкурировать я с ней не могла по многим причинам: она давно разделалась с комсомольским возрастом и мазалась без риска быть умытой, она обладала такими мощными рельефами на своих тривиальных ста шестидесяти четырех сантиметрах роста, которые моим ста восьмидесяти не светили ни в каком светлом будущем: и, наконец, даже имея всемогущую маму, я не смогла бы воспроизвести на себе в школе такие разрезы и декольте. Я потерпела фиаско, хотя это было и не в моих правилах.

Сонька объявилась в нашем классе неожиданно, своим появлением повергнув моих одноклассников в состояние какой-то нервозной веселости. Оказалось, она переехала в наш микрорайон. Из некрасивого ребенка она превратилась в нескладную девушку – сутулую, словно насильно вжимавшую свой рост обратно, в пределы, допустимые ее сверстниками. Она по-прежнему сильно заикалась, и поэтому старалась как можно больше молчать.

У нас был «элитный» класс. В классной иерархии я занимала первое место по положению родителей, правда, делила его с Алкой Демьяновой – ее мама была зам. начальника ОРСа. Затем шли Жанна Лоц, Лида Гриднева и Женя Кибидзе – их отцы были начальниками рудников и заводов. За ними – детки мелких исполкомовских и торговых работников. Сонька не вязалась к нам никаким боком: как выяснилось, тетя Валя дальше карьеры повара в столовой не пошла. Сонька – ее манеры, одежда стали объектом постоянных насмешек. Я делала вид, что забыла нашу давнюю дружбу, а Сонька благородно о ней не напоминала, ходила сама по себе, учебу тянула еле-еле на тройки. Когда на уроке раздавалось учительское «Колесниченко!» по классу пробегал веселый шумок: все ждали маленького развлечения. Вот сейчас она разогнет свое длинное нескладное тело, но немного не до конца, и вот так, не распрямившись, пойдет к доске, где будет трудно, заикаясь и потея, говорить. Гадкий утенок не спешил превращаться в красивую птицу, да ничто вокруг и не располагало к этому.

Как-то, в девятом у нас был вечер. До восьмого такие веселые сборища стыдливо именовались «чаепитиями» и лишь в восьмом они получили «взрослое» название. Тот вечер был необычен по трем причинам: во-первых, он был новогодним, во-вторых, он был объединенным с десятиклассниками, и в-третьих, на него пришла Сонька. Ее «неприсутствие» на вечерах было делом обычным, никому и в голову не приходило, что Сонька на вечер может прийти.

Ее появление повергло нас в маленький шок. На Соньке было шерстяное, куцее платье в умопомрачительную желтую клетку, босоножки со стоптанными каблуками и даже ресницы, чуть тронутые тушью… Алка Демьянова, вся замшево-кожаная, зaтpяcлacь в приступе смеха, отвернувшись к стене. Сонька гордо прошла сквозь строй насмешливых взглядов и заняла свободное место за столом. Вокруг нее сразу же зависло пустое пространство: места рядом никто не занимал. Вечеринка набирала ход. Всe, что было крепче чая, наливалось под столом, это вносило оживление в наше поначалу чопорное поведение – первый раз с десятиклассниками! Постепенно наши юные лица зарозовели и повеселели. Десятиклассники стали приглашать наших девочек. Меня никто не приглашал. Тот Мальчик танцевал с нашей Алкой: фирменной, обтянутой, лоснящейся кожаными боками. В горестном своем отчаянии я готова была променять горкомовскую маму на орсовскую…

В этот момент случилось событие, потрясшее всех. В зал вошли наши военрук и физрук. Вообще-то, учителя нам предоставили свободу действий и не очень бдили: все-таки Новый год, а учителя тоже люди. Но физрук и военрук были не простыми учителями: они были братья-близнецы, эдакие «секс-бои». В общем, если Шварценеггера смешать с Аленом Делоном и получившееся разделить надвое, то получились бы наши Василий Иванович и Денис Иванович. В них не осмеливалась влюбляться даже Алка в своей суперупаковке, хотя, возможно, это была ее программа-максимум. Девицы наши при появлении Иванычей сделали стойку, каждая избрав, по ее мнению, наиболее эффектную позу: Алка чуть согнула ногу и она забелела в разрезе, Лидка Гриднева свела плечи, ниже пригнувшись к столу, отчего дорожка между грудями, ведущая в темные недра легкого платья, стала гораздо заметней. Женька Кибидзе сверкнула черными очами и налилась вдруг более сочными красками: волосы стали чернее, кожа белее, а румянец натуральный напрочь затмил макияжный. Я тоже срефлексировала, но решила не мелочиться: закинула ногу на ногу, слегка пригнулась к столу, повторив маневр Гридневой, и подпустила в глаза томного тумана. Невозмутимой осталась лишь Сонька, она ковыряла вилкой в салате и попивала «Пепси-колу».

– Василь Иваныч, Денис Иваныч! Как мы рады, что вы пришли, – затрещала наша активистка Баранова, во всем любившая наводить порядок, – Садитесь, садитесь скорее! С Новым годом вас, с новым сча…

Иванычи, суперменисто поигрывая бицепсами, обошли стол, и… заполнили с обеих сторон пустоту вокруг Соньки. Алкина нога оскорбленно исчезла в разрезе. Сонька мужественно дожевала салат, слегка порозовела, и… очень светски улыбнулась сначала направо, потом налево. Боже, что тут началось! Иван и Денис Иванычи устроили соревнование по ухаживанию за Сонькой. Они наливали ей, накладывали что-то в тарелку, острили, и вообще делали вид, будто кроме их троих никого не существует. Сонька то бледнела, то розовела, сняла очки и как-то вдруг похорошела неузнаваемо – распрямила плечи, и из долговязой превратилась в стройную и длинноногую. Нелепое платье осталось само по себе, без Соньки: Сонька была счастливая и почти хорошенькая, желтые клетки уже не могли с этим ничего поделать. Она впервые в жизни танцевала. Только медленные танцы. И только с Иванычами – по очереди. Они были на голову выше ее и она, похоже, первый раз в жизни не пыталась вжаться сама в себя. Она была королевой этого вечера, королевой в куцем платье, несмотря на насмешливые взгляды своих одноклассниц, все части тела которых выражали оскорбленное недоумение.

После того вечера с Сонькой что-то случилось. Нет, она ничего лишнего не возомнила об отношении к ней Иванычей: чувство реальности у нее в этом случае победило. Просто она перестала вжимать голову в плечи, как-то вдруг очень уж высоко стала ее носить, а в обычно затравленном взгляде засветился вызов. Я стала узнавать в ней Соньку-бунтарку, свою давнюю «соперницу». Для самоутверждения ей нужен был кто-то, кто хотя бы ее слушал. Наверное, по старой памяти она избрала меня. На уроках она подсаживалась ко мне, когда Женька, моя соседка до парте, болела или была со мной в очередной ссоре. Сонька вещала мне шепотом на ухо:

– Ф-французский шелк. Оч-чень тонкий. Летящий. Д-дорогой жутко. Платье будет у меня таким… – и она рисовала что-то замысловатое, очень декольтированное.

Или: – Иду по улице. В Москве, этим летом. Подходит он. Мужчина, молодой такой, говорит, девушка, не хотите ли стать манекенщицей? Оставил телефон. Я там целый м-месяц подрабатывала, п-представляешь? Там девушки еще выше меня. И все на шпильках. – Скуластое лицо ее наливается краской, глаза начинают блестеть, она верит тому, о чем рассказывает, а неправдоподобность рассказа для меня ее ничуть не смущает. Как и прежде, я ей особенно не противоречила, очевидность лжи очень забавляла меня, я все ждала: что же она в следующий раз придумает.

– Он уч-чится в летном, представляешь? С-сказал, я буду все paвно тебя ж-ждать. Я д-даже не знаю… К-косметику подарил. Ф-французскую. Коробка как п-пол-стола. В-видишь тени? – она снимает очки, прикрывает глаза. Я послушно рассматриваю ее веки, покрытые еле заметной пылью коричневых сорокакопеечных теней, которые продаются в киоске недалеко от школы.

Все было бы ничего, если бы Сонька свои упражнения в сочинительстве делала достоянием только моих ушей. Увы, мое молчаливое поощрение ее нелепым басням придало ей смелости и постепенно она стала выходить на более широкий круг слушателей. Наши «ашники», пресыщенные выпендриванием друг перед другом, не прочь были позабавиться. Издевательски преувеличенно вылупив изумленные глаза, женская половина класса стала сбиваться вокруг Колесниченко в стайку. Оттуда доносилось:

– Да ну?

– Да ну, ты че-е? А принеси, покaжи!

– Ой, не могу! – в один голос визжали Лукьяшки-двойняшки, хватаясь за живот. Они были особенно рады, что иерархическая лестница теперь заканчивается не на них. Ногастая Алка в мини изъяснялась лаконичнее всех:

– Ха! Хм! – М-мда!

– Вот этот воротник, – Сонька берет за кончик свой белый воротник, явно вырезанный из кружев старой комбинации, и водит им перед носами слушательниц, – этот воротник мне сшила п-портниха, которая одевает, одевает… Аллу Пугачеву! Вот! Очень хорошая мамина приятельница, портниха. Да. А выкройка из французского журнала.

– Как журнал-то называется? – нарушает свою традицию изъясняться междометиями Алка.

– Ж-журнал? «Матье», – не моргнув глазом отвечает Сонька.

– Как-как? – вскидывает Алка то, что осталось у нее от бровей после очередного прореживания их пинцетом.

– «Матье», – твердо повторяет Сонька.

Лукьяшки заходятся в визге, отвалясь к стене. Алка оскорблено-надменным голосом произносит целую речь:

– Такого журнала нет! – поворачивается и уходит по коридору, сфокусировав на своих бесконечных ногах внимание всех коридорных глаз, даже, кажется, тех троих бородачей, что висят портретами на каждом школьном этаже.

– Есть! – повышает в отчаянии голос Сонька, вытянув шею и устремившись всем длинным телом вслед удаляющимся ногам, – Ecть! Он п-продается только на валюту, его мало кто знает! Только портнихи высокого класса!

Co стороны ног до Соньки долетает фырканье. Звенит звонок. Концерт окончен.

Как-то раз, на уроке истории Лидка Гриднева достала из портфеля французские духи «Черная магия». Это немного скрасило «Историю СССP». Духи ходили под партами, пробовались на вкус, цвет, запах, пробы сопровождались легкими постанываниями, от которых историк удивленно замедлял темп речи, видимо, в уме пытаясь увязать сексуальные придыхания в классе со своим рассказом.

Духи не взяла только Сонька. Она, скосив глаза, глянула на них, и знающе кивнула:

– Есть. У меня такие есть, только бутылка гораздо больше. Г-гораздо.

И, подумав, добавила:

– Трехлитровая.

Лидка так задохнулась от возмущения, что не нашла, что ответить.

Сонька жила недалеко от школы, в стандартной пятиэтажке, оказавшейся крайней в нашем микрорайоне, и поэтому окнами выходившую прямо в степь. Квартиры в этих домах были темные, с длинным щупальцем коридора, который выводил максимум в две небольшие низкопотолочные комнаты. Это была дома-плебеи, в микрорайонах их было большинство, так как шахтеров и прочего рабочего люда в городе тоже было большинство. Немногочисленные породистые дома-«коробочки» с шикарными трех– четырехкомнатными квартирами в каждом микрорайоне стояли особнячком, красным цветом как бы намекая на избранность своих обитателей. Мы, «ашники», в большинстве своем жили в красных «коробочках».

Недолгое время спустя после истории с духами шли мы как-то с дискотеки по Аллее Героев Труда в своем обычном составе: Лукьяшки, Лидка, Женька, я и Алка, которая иногда удостаивала нашу компанию своим присутствием. Шли-шли, дошли до школы, где обычно под клич «по норам!» расходились по своим «коробочкам». После порции очередного трепа мы уже стали было расставаться, как вдруг Лукьяшки загалдели хором, излагая посетившую их одну и ту же мысль:

– Вон Сонькин дом! Давайте, давайте в гости зайдем! Посмотрим на ее сногсшибательные платья!

Лидке идея понравилась:

– Да, и на духи «Черная магия» в трехлитровой банке!

Алка фыркнула, Женька кивнула гордой головой, я не очень возражала, и мы направились в гости к Соньке. Она открыла с веником в руках, в вылинявшем до беспомощной белесости домашнем платье без рукавов и долго смотрела на нас, беспомощно моргая под толстыми стеклами очков. Атаку возглавили Лукьяшки:

– Привет, Колесниченко! Гостей принимаешь? Мы к тебе.

Сонька отодвинулась, пропуская нас:

– Проходите.

Она была одна дома, мать с братом куда-то уехали. Мы заполнили гамом маленькую квартирку, разнося сор, который Сонька смела в кучу, но не успела убрать.

– Чай будете? – дрогнувшим голосом спросила она, и нескладно присела на диван.

– Кофе! – завопили Лукьяшки, а Лидка томно добавила:

– С коньяком.

– К-кофе… – Сонька немного очухалась, – кофе сегодня утром кончилось, я очень крепко завариваю, банки на неделю не хватает, к-коньяк… вчера у брата день рождения, весь запас…, «Наполеон», шаром покати. Чай с вареньем, ладно?

– Не-е, – затянули Лукьяшки.

Мне от всего этого стало очень нехорошо.

– Покажи духи, – скомандовала Лидка.

Сонька упрямо вскинула голову и пошла в другую комнату, мы цепочкой за ней. Она остановилась у облезлого трюмо, развела руками:

– Ну надо же, мать с собой увезла.

– Трехлитровый флакон? – зашипела Лидка.

Сонька кивнула и невозмутимо ткнула пальцем в ровную поверхность стола без едииной пылинки:

– Вот, видишь след? Здесь стояли.

– Та-ак! – запели Лукьяшки, – А платья?

Сонька подошла к шкафу. Она совсем овладела собой, и шкаф открыла жестом миллионерши, щедро дающей взглянуть на свой гардероб. В шкафу висели три Сонькиных платья: школьная форма, платье в желтую клетку и еще какое-то летнее, в горошек.

– Которое французское? – прищурилась Лидка.

– Все! – с вызовом ответила Сонька. Она теперь была спокойна и холодна как лягушка. Я вдруг заметила, какие зеленые-зеленые у нее глаза, в них была злость, но совсем немного.

– Не стыдно врать? – щурилась Лидка.

– Я не вру, – спокойно ответила Сонька, перестав даже заикаться.

– Все, хватит. Пошли! – я решила поставить точку.

Мы ушли. Сонька проводила нас до двери, и, ей-богу, усмехнулась, когда сказала: «До с-свидания.»

После того случая я стала к ней заходить. Не знаю, почему. Наверное, мне чего-то не хватало в других и это «что-то» я находила в Соньке, особенно, когда она сбавляла накал своих, невероятных россказней. Сонька тоже наносила мне иногда визиты: снова часами просиживала у аквариума, слушала музыку, брала читать книги. То, что Сонька бывает у меня, а я у нее, естественно, мной скрывалось. Сонька тоже хранила эту тайну, хотя я об этом ее не просила. Не знаю, может быть, она дорожила моей дружбой, ведь за всю ее коротенькую жизнь я была единственной подружкой, но ни разу не дала мне этого понять.

Последующие годы завертели и меня и моих сверстников. В десятом – всеобщий мандраж по поводу проходного балла в аттестате, потом истерия поступления в вузы, затем замужества, роды, разводы, и опять замужества… Короче, Соньке Колесниченко, моей тайной подружке, места в этой круговерти уже не осталось. Она выпала из диапазона моих жизненных интересов безболезненно и незаметно. А появилась опять внезапно, когда я, уже изрядно потрепанная той «большой и счастливой» жизнью, обещанной мне взрослой половиной нашей школы на выпускном, катила коляску по Аллее Героев Труда. В коляске барахтался мой сын. Несмотря на свои девять месяцев от роду, он был богатырских размеров, и коляска ходуном ходила от его попыток познать окружающий мир.

– Тятя! – кричал он, указывая своим девятимесячным пальцем на Героев Труда, увековеченных на мраморных надгробиях.

– Тятя! – показывал на собаку.

– Тятя! – уткнулся его палец в чье-то цветастое платье.

– Не тятя, а тетя, – поправила я и посмотрела на тетю.

– Сонька! – прокомментировала я увиденное.

– Тятя! – настаивал Артем.

Сонька к встрече отнеслась спокойно – только зеленела из-под очков прищуренными глазами. Мы пошли к ней домой. Так как мои достижения были налицо: обручальное кольцо на пальце и коляска с полногабаритным Артемом, Сонька начала вещать о своих, как и прежде, импровизируя на ходу:

– Н-нет, не хочу замуж, х-хочу пожить для себя. Зачем? Он к-капитан дальнего плавания, представляешь? Эт-то же вечные рейсы. Н-нет, я не могу решиться. А он звонит к-каждый день. Т-такой высокий, черные волосы, голубые глаза…

Дома у нее ничего не изменилось. Нас встретил высоченный, жгучеглазый кудрявый брюнет. Только когда Сонька назвала его Вадиком, я признала в нем ее брата. «Вот это да!» – протелеграфировала моя женская сущность моим мозгам. То, что природа поскупилась дать Соньке, она щедро подарила брату. Он сидел на диване, мужчина-ребенок, и играл с маленьким-маленьким котенком.

А через три дня мы его хоронили. Что-то там разладилось наверху: зачем было в эту маленькую семью, и так обделенную, посылать такое несчастье? Разговор о том, что убило на практике какого-то пэтэушника-электрика, я услышала в очереди. Пнул ногой кабель, никто практикантов не предупреждал, что там высокое напряжение, а они – первый курс… Услышала и забыла. Несчастные случаи были у нас в городе делом обычным: гибли шахтеры, гибли солдаты стройбата, рабочие заводов…

На другой день, взвалив Артема на плечо, я звонила в Сонькину дверь, но звонок не хотел издавать ни звука. Тогда я постучала, и от стука дверь подалась, уползая в темный коридор. В квартире оказалось много незнакомых молчаливых людей. Я испугалась. И тут Сонька кинулась ко мне:

– Вадьку убило! Г-господи! П-почему он? Ну почему он?

Тело еще не привезли, соседи и пэтэушная общественность старательно изображали участие. Тетя Валя, в горе ставшая вдруг величественной, сидела в большом старом кресле как на троне. Она не плакала.

Мне не с кем было оставить Артема, чтобы пойти на похороны. Уходя на работу, мать попросила:

– Не ходи, испугаешь ребенка.

Я пошла. Еще издали услышала Сонькины причитания – отчаянные, страстные. Похоже было, что в Соньке сидело генетическое знание бабьего горя: она знала, что с ним делать и как его пережить.

– Почему он? – вопрошала она кого-то отчаянно.

С этих пор Сонька стала ходить в черном платочке. На работе, дома – везде. Она приходила ко мне и возилась с Артемкой так, будто вынянчила уже не только своих детей, но и внуков. Артем, у которого в лексиконе не было ни «мама», ни «папа», а только «тятя», вторым словом освоил «Сося» – этим он выделил Соньку из всех остальных «тять». Я спокойно оставляла на Соньку не только ребенка, но и мужа, когда пыталась разрядиться где-нибудь в компании холостых подружек.

– Ты вообще с ума сходишь, – объяснила мне мое поведение мать. – Разве можно мужа оставлять с другой женщиной?!

– Ха! – пояснила я ей свое женское превосходство над Сонькой.

– Напра-асно ты так. Она очень, очень… – она долго подбирала слово и, наконец, нашла именно то, которое меня испугало, – своеобразная!

Я стала присматриваться к Соньке как к возможной сопернице. Как ни крути, она для нее не годилась. Но вот это определение… «своеобразная»! На всякий случай я прибрала мужа к рукам.

«Все у меня прекрасно», – прыгали, словно заикаясь, слова в той открытке. «Заканчиваю мед, будет красный диплом. Скоро выйду замуж, меня очень любит один человек». Зачем ты врешь, Сонька? Я первый раз спросила у тебя об этом. Спросила много лет спустя, и так как тебя нет рядом, буду отвечать сама. Я отвечу лучше, чем ты. Так случилась, что ты родилась маленьким человечком в этой жизни. Так уж не повезло. Все, абсолютно все вокруг были чем-то лучше тебя. Ты стала отстаивать свою самоценность. Пусть они смеются, плевать. Это нужно тебе, а не им. Это нужно тебе, чтобы дальше жить. И пусть хоть один человек на этом свете вдруг увидит, что ты, Сонька Колесниченко – «своеобразная»! Увидит, испугается, и поскорее приберет к рукам своего мужа. Пусть! Ты – маленькая бунтарка! «Все у меня прекрасно!» И потому твоя новая ложь-протест так надолго сбила меня с толку, и в Софии я не могла признать тебя.

– Сонька, не ври, ты не Софи. Ты – Сонька.

– А я не вру, – зеленеет она прищуром из тех лет.

Фуфло

Виктор Иванович Прокопенко ехал в автобусе. Как обычно, поработав локтями, он успешно проник в его потное, тесное чрево и даже занял освободившееся место. Правда, не у окна, как он любил, а с края, где то и дело его толкали локтями, животами, авоськами.

Виктор Иванович достал газету и сел чуть в полоборота к проходу, чтобы хоть как-то не иметь отношения к этим потным, напирающим телам.

Прокопенко был человеком не первой молодости, слегка располневшим, с залысинами, все глубже проникавшими в его короткие темные кудри. Очки он носил со слегка затемненными стеклами – это, как казалось ему, придавало внешности загадочность и элегантность.

Отработав долгий день в своем проектном институте, он вознаградил себя сегодня этим сидячим местом и свежей газетой. В том, что место с края, Виктор Иванович тоже попытался найти преимущество: подальше от компостера. Его не будут тыкать в плечо с просьбой закомпостировать билет, не будут тянуться чужие, заскорузлые, иногда не очень чистые руки, и, наконец, не придется ежеминутно отряхивать свой финский плащ и шляпу от компостерного конфетти, придающего клоунский вид.

Автобус двигался тяжело, то и дело тужась дверями закрыть щели, из которых торчали наполовину не влезшие сумки и перекошенные подолы… Еще несколько минут надо потерпеть и тогда, продравшись к выходу, Виктор Иванович окажется на свободе, на воздухе, окончится это мучительное унижение. На сегодняшний день.

Вечера Виктор Иванович проводил однообразно: домашние тапочки, Галин ужин, телевизор, газеты, затем пижама, снова газеты, Галя. Его это устраивало.

…В автобус зашла баба. Как она протиснулась – для Прокопенко осталось загадкой. Баба была беременная в той стадии, когда тихо сидят дома и ждут первых предвестников родов, чтобы успеть позвонить в больницу.

Виктор Иванович заметил ее тогда, когда в единственно свободном пространстве перед ним, потеснив газету, повис огромных размеров живот. Его обрамляли расстегнутые полы поношенного пальто, а сам он был обтянут красной вязаной кофтой. Живот качался в такт движения автобуса. Один раз он задел очки Виктора Ивановича и они слегка перекосились на носу. Виктор Иванович поправил очки. Второй раз живот торпедировал его шляпу, которая съехала набекрень, оставив торчать одно ухо. Виктор Иванович поправил шляпу. Он заметил, что одна пуговица на сером пальто, из которого торчал живот, висела на нитке желтого цвета. «Боже!» – подумал Прокопенко и занавесился газетой. Он надеялся продержаться в сидячем положении еще хотя бы две остановки.

Первой не выдержала какая-то бабка:

– Мужчина, что же вы место не уступите. Видите, женщина в положении!

Бешенство чем-то тупым толкнуло изнутри Виктора Ивановича. Он как можно хладнокровнее поднял глаза и поверх очков в упор посмотрел на беременную. Она была совсем молодой. Голова небрежно замотана платком, а широкое лицо оказалось таким конопатым, что кожа казалась однотонно рыжей. Белесые короткие ресницы часто моргали, в круглых светлых глазах не было ни тени мысли. Баба была широка в кости, высока ростом, с обветренными, грубыми, большими руками. Было непонятно, откуда это чучело могло появиться в городском автобусе. «Господи, ну и фуфло!» – подивился Виктор Иванович про себя, а вслух произнес с насмешкой:

– Женщина? Не вижу вокруг ни одной женщины!

Баба не обратила на его слова никакого внимания, продолжала часто моргать, тупо уставясь в окно. Вокруг Прокопенко чуть-чуть еле слышно колыхнулось всеобщее неодобрение и тут же затихло. Живот по-прежнему занимал отвоеванное пространство перед носом Виктора Ивановича.

«Боже мой! Спит же с такой кто-то!» – подумал Прокопенко. Удовольствие от сидячего места и газеты было испорчено. Совесть его не мучила, но атмосфера недоброжелательства, которую он почувствовал в ту минуту, его раздосадовала. Он посмотрел на правую руку беременной, которой та держалась за сиденье впереди. Кольца на ней не было и это почему-то успокоило Виктора Ивановича. Перед его носом качалась большая пуговица на желтой нитке. Он перевел взгляд в окно.

Двадцать лет назад Прокопенко привез в этот город свою жену Галю. Галя была на третьем месяце беременности и со священным ужасом следила за всеми изменениями, происходившими в ее организме. С тем же чувством обращался с Галей и Прокопенко. В то время он сильно любил жену и многое с ним происходило впервые. Галина Николаевна была маленьким, стройным существом на пять лет старше мужа, но сохранившая нежность, беззащитность и легкое, ненавязчивое женское обаяние, заменявшее ей яркую внешность. Тогда она еще не была издергана, тихо светилась счастьем и Виктор в несусветную рань носил в поликлинику на анализы баноски с ее мочой.

После института он был распределен в этот город, получил квартиру и перевез сюда Галю. Вот этот-то переезд и вспомнил Виктор Иванович.

Они уже почти добрались до дома, оставалась последняя пересадка. На остановке Галя грела живот ладонями и приговаривала шутливо-испуганно:

– Ой, замерзнет! Ой, замерзнет!

Викторт приводил доводы, что еще ни один эмбрион не замерзал в утробе матери, но на самом деле действительно боялся, что Галя с эмбрионом замерзнут. Поэтому затолкал ее в первый попавшийся автобус, который шел совсем не туда. «Пересядем», – решил он.

Галя села у окна, подышала на стекло и пальцем протерла себе маленькое круглое окошко на замерзшем стекле, куда смотрела одним глазом.

– Эй, девушка, – вдруг толкнула ее в бок тетка, державшая на животе огромную сумку. – Эй, не видишь, женщина пожилая стоит. Уступи место!

Галя растерянно заморгала и стала вставать.

– Сиди, – удержал ее Виктор и зло прошипел в сторону тетки: – Она беременная!

Тетка хмыкнула:

– Что-то не видно! А вот мы сейчас проверим.

Она нагнулась и короткопалой рукой вдруг стала ощупывать Галю ниже пояса. Виктор не поймал тогда эту руку, не вывернул, не вцепился в нее зубами. Он ошарашенно смотрел, как эта гадина с короткими толстыми щупальцами мяла его Галю. Наконец, рука исчезла.

– Придумают же, стервецы! – фыркнула тетка.

Галя молча смотрела на свой живот, где только что была рука. Потом перевела взгляд на Виктора. Ничего более страшного, чем этот взгляд, Виктор Иванович в своей жизни потом так и не увидел.

Того ребенка Галя так и не доносила. Выкидыш произошел на следующий день и Виктор чувствовал себя убийцей, хотя ни одного упрека в свой адрес он не услышал. Алешку она выносила трудно и урюмо, лишенная той суеверной радости, с которой ходила три месяца первой беременности.

Виктор Иванович впервые за двадцать лет проехал свою остановку. Он рванулся вперед. Наткнувшись на живот, ощутил его тугое сопротивление, вывернулся, протиснулся, заработал локтями.

– Вот жло-оь! – обругал его кто-то.

И тут он встретился взглядом с моргающими глазами беременной бабы, беззлобными и туповатыми.

– Садитесь! – усмехнулся Прокопенко, шутовски галантно указав ей на свое место.

– Та не-е! Я не могу. Дышать трудно. Мешает. – Она ткнула пальцем в круглый живот и растянула в улыбке щербатый рот.

Виктор Иванович Прокопенко шел по улицам, оглядываясь по сторонам. Вынужденная прогулка неожиданно превратилась для него в удовольствие. Начинало темнеть, зажигались фонари и свет их отражался на мокром асфальте. Воздух был прохладным и свежил Виктора Ивановича. Спешащие прохожие, женщины с авоськами почему-то не вызывали обычного раздражения. Он вдруг ощутил свое тело, его движения, и подумал, что надо похудеть.

На четвертый этаж Виктор Иванович поднялся быстрым шагом, отметив, правда, при этом небольшую одышку и дрожь в коленках.

Дверь открыла Галина Николаевна. У нее было усталое лицо и мешки под глазами. Косметикой она не пользовалась.

– Галя… – вдруг неожиданно для себя начал Прокопенко прямо с порога.

Галя удивленно, но в общем-то равнодушно, подняла брови.

– Галя… э…пойдем в кино!

Она перевела взгляд на его плащ:

– Опять пуговица оторвана. Раздевайся.

Примечания

1

«Квадратурин» – рассказ С. Д. Кржижановского (1926)

Content

ОЛЬГА СТЕПНОВА
Миллиметрин
Сборник рассказов

Из цикла «Миллиметрин»

Дудка

Ода навигации

Миллиметрин

Золотая рыбка

Да здравствует гражданский брак!

Взятка

Уши

Мишкина любовь

Ванька

Кофемолка

Измена

Сваха

Зазвонил телефон

Портрет розовым карандашом

Из цикла «Здравствуйте, вызывали?»

Блюз, сакс и кошки

Будет утро

Дымоход

Кража

Полетели

Про ёжиков

Из цикла «Страна Советов» (1985)

375-Й

Мандариновые корки

Подруга

Фуфло

Примечания