Оксана Николаевна Обухова

Ставка на проигрыш

В любой ситуации необходима минимальная доля абсурда.

По Довлатову

* * *

Упитанная белая чайка походкой старого кавалериста задумчиво обходила мусорный бачок. Сонная официантка махнула полотенцем, птица шарахнулась в сторону под пластмассовый столик уличного кафе и там наткнулась на огрызок беляша.

Подхватив его желтым плоским клювом, чайка взлетела и была тут же атакована драчливыми соплеменниками. Беляш шлепнулся в воду, и вся стая, вереща и пихаясь, бросилась его подбирать. Я вытянула шею – птичьи разборки закрывал от меня высокий гранитный парапет набережной, – но так и не поняла, кому достался трофей: законной ли добытчице или ее флибустьерствующим родственникам. Чайки разномастностью не блещут, они похожи друг на друга, как диетические яйца в картонной упаковке.

Стая еще немного поорала, повыступала, я отпила глоток гаденького растворимого кофе – в забегаловке на набережной только пиво было отменно приличным – и блаженно потянулась. Предвкушение праздника не могли испортить ни набегающие тучи, ни вопли крылатых флибустьеров, ни сонная официантка, одним видом убивающая желание пообедать. Предвкушение праздника – состояние особое, и его не способны испортить мелкие пакости вроде дождя или слишком сладкого кофе из пакетика «3 в 1». Я сидела под тентом кафе на набережной и любовалась видом двухпалубного белого парохода – класс «река – море», как скупо информировал меня Туполев, – пришвартованного метрах в пятистах от меня.

Слов нет, я могла бы любоваться пароходом и с более близкого расстояния, но возле трапа «Мадемуазели» не нашлось уютного столика под балдахином и пластмассового креслица. Я побродила по пристани туда-сюда, туда-сюда и отправилась к торговому комплексу (бывший кинотеатр «Мираж»), где этих самых столиков было пруд пруди. Причем абсолютно свободных и девственно чистых, поскольку время вечернего моциона горожан еще не наступило. Был прохладный дообеденный час, и даже наплыв отоваренных в «Мираже» граждан еще не успел осчастливить чаевыми уснувшую возле стойки официантку. Из посетителей в кафе были только я и чайки.

Блестящая лента реки слепила глаза даже сквозь защитные очки, я поменяла угол обзора и, повернув голову немного назад, взглянула на приснопамятный «Мираж».

Здание скончавшегося в постперестроечную эпоху кинотеатра радовало глаз монументально-серым бетоном и обилием стекла по фасаду. По странной прихоти архитектора кинотеатр радовал стеклянным передом не оживленный городской проспект, а пустую набережную, крикливых чаек и редких рыбаков, стоящих, надо сказать, к парадному фасаду тоже далеко не лицом. Дивным видом застекленного монстра – стиль постройки напоминал Кремлевский дворец съездов – в основном любовались пассажиры прогулочных катеров, совершающих обзорные экскурсии вниз по реке.

Не удивлюсь, если и захирел кинотеатр из-за этой архитектурной оплошности: для того, чтобы попасть к кассам, потенциальным зрителям приходилось огибать огромное строение и топать по продуваемой всеми ветрами площади. А ведь только коротким летом этот отрезок набережной выглядел уютным прогретым островком. Зимой и в промозглое межсезонье дамы едва подолы удерживали от несущегося с реки сквозняка.

А зачем, спрашивается, страдать? В городе и без «Миража» полно кинотеатров, приветливо распахивающих двери в пяти метрах от проезжей части. Так что по причине архитектурного головотяпства «Мираж» хирел, хирел и в конце концов отдался квадратными метрами под торговые павильоны, бутики и выставочные стенды. Расторопные торговцы мудро плюнули в сторону застекленного фасада и сделали так, чтоб народу было удобнее.

Раскрыли для посетителей задние двери почившего кинозала. Торговому люду не до архитектурных излишеств, им бы покупателя заманить и отоварить.

(Справедливости ради, следует заметить. Уже почти два года городские власти пытаются изгнать торгующих из храма Искусства. По слухам, из желтых листков в кинотеатр даже систему «долби» завезли. Но торговцы массово бунтуют и регулярно выходят к мэрии с пикетами и прикрытием в виде плакатов «Наши дети тоже хотят кушать» и «Руки прочь от наших рабочих мест!».)

…Оглаживая рассеянным взглядом серый бетон, я медленно попивала кофе и пыталась мысленно сверить список собранных в поездку вещей. Два пухлых чемодана поджидали меня дома в прихожей, серая туча целенаправленно двигалась к белому пароходу и образно напоминала: не забудь, Соня, зонт! И плащ. И резиновые сапоги. (Вдруг круиз рыбалку в камышах предполагает?!)

Я внесла в мысленный список несколько вышеперечисленных непромокаемых предметов, прищурилась в сторону «Миража» и увидела забавную картину. В проходе между двумя рядами стеклянных дверей метался перепуганный гражданин в мешковатом костюме, клетчатой кепке и круглых очках в стиле Джона Леннона или кота Базилио. Гражданин бился о двери и искал выход.

«Ильфа и Петрова не читал, – вздохнув, подумала я. – «В Москве любят запирать двери». А у нас хоть и не Москва, но двери тоже повсеместно заперты».

Гражданин в мешковатом костюме метался по стеклянному вольеру, пихал локтями двери, и выражение его лица напомнило мне оскал Ивана Грозного из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «Замуровали, демоны!!!»

«Или «Двенадцать стульев» не читал, или иностранец», – снова вздохнула я и уже собралась помахать рукой бедолаге и жестами направить его к крайней и, скорее всего, незапертой двери, как он сам, методом локтевого тыка, ее обнаружил. Выскочил на площадь, легко сбежал по нескольким ступеням к набережной и направился к стойке кафе.

У меня было прекрасное настроение, я сердечно улыбнулась бестолковому гражданину, но тот так злобно зыркнул на меня из-под очков, что улыбка моя тут же завяла, так и не распустившись до конца.

«Фу… Чучело невоспитанное», – отрешенно фыркнула я и, послав его к черту, вернулась к пакостному кофе и моему предвкушению. Которое, как известно, ничем не испортишь.

Малообразованный иностранец буквально секунду постоял спиной к стойке, лицом к «Миражу», потом внезапно и резко взял с места и почти бегом бросился к ступеням, ведущим вниз на узкую гранитную полоску возле самой воды. Его клетчатая кепка последний раз мелькнула над гранитным парапетом и исчезла.

Я наконец-то допила пакостный кофе, прикурила сигарету и обратила внимание, что народ продолжает прибывать на набережную. Причем без покупок в фирменных пакетах «Миража» и деток, которых следовало проветрить на речном берегу. Сначала из стеклянных дверей выскочили два озабоченных мужика – один в джинсовом костюме, другой в рубашке поло и льняных брюках, – потом на площадь перед кафе выкатился тощий юнец на роликовых коньках. Юнец прокатился вокруг кафешки, поозирался и недолго думая покатил в сторону грузового порта.

Мужики же тем временем о чем-то посовещались и разошлись в разные стороны: джинсовый потопал к дорожкам парка, расположившегося по левую сторону от «Миража», «поло» порысил обратно к кинотеатру. Их цепко ищущие глаза обшаривали каждый метр площади, и мне почему-то показалось, что разыскивают они невоспитанного иностранца.

«Может быть, охрана комплекса? – немного вяло подумала я. – «Клетчатый» спер что-нибудь и теперь его ловят? А впрочем, – с той же вялостью продолжила размышлять, – российское ворье в двух дверях не запутается. Да и мужики на охранников не очень похожи… Может быть, они владельцы магазинов?..»

Эту мысль я не успела додумать. Из «Миража» вольной походкой спешащего куда-то человека вышел молодой мужчина в темном костюме и белой рубашке, стянутой у горла галстуком, и запрыгал по ступеням к столикам кафе. Прошел мимо меня, облокотился на стойку и огорченно забарабанил по ней пальцами. Официантка раскрыла пошире сонные глазки, профессионально оценила клиента, убедилась, что она и пиво клиента не интересуют – тот все еще в задумчивости пребывает, – и снова ушла в себя.

Мужчина, так и не сделав заказ, отлепился от стойки и дважды прошел вдоль гранитного парапета туда и обратно. Лицо у него было грустное, задумчивое и глубоко сосредоточенное.

Мне почему-то стало его жаль, и, когда он проходил совсем рядом с моим столиком, я не удержалась и ляпнула:

– Простите. Вы, случайно, не иностранца в клетчатой кепке ищете?

Мужчина был хорошо одет и вполне тянул на владельца ювелирного магазина.

Ювелир проскочил по инерции на метр вперед, потом на какое-то время замер спиной ко мне – руки уставлены на бока, полы пиджака распахнуты, – наконец повесил верхние конечности вдоль тела и осторожненько так развернулся.

– Как вы сказали? – прищурился он пытливо и несколько растерянно. – Иностранца?

– Ну да. В клетчатой кепке и круглых очках… Он вниз к воде спустился.

Мужчина быстро сбегал к воде, вернулся и, потоптавшись невдалеке, с невыразимо кошачьей грацией просочился за мой столик на свободное кресло. Его глаза пошарили по моему личику, подбородок несколько раз дернулся.

– А с чего вы взяли, что это был иностранец? – спросил он со сладчайшей вкрадчивостью.

Не найдя ничего лучшего – все мысли сдувало ветром к белому пароходу на пристани, – я брякнула:

– А потому что он Ильфа и Петрова не читал.

Челюсть визави медленно уползла вниз и пребывала там непродолжительное время. Выражение крайнего удивления на его лице медленно сменилось на абсолютную подозрительность.

– А откуда… Вы… Знаете, – придя в себя, раздельно произнес владелец ювелирного магазина, – что он не читал Ильфа и Петрова? – Мужчина склонился над столиком совсем близко к моему лицу, и я, к своему ужасу, увидела, что ухо у него напружинено. Кудрявая белая проволочка свешивалась из-за уха и спускалась за ворот пиджака.

Влипла, стремительно пронеслось в голове. Дооригинальничалась, допрыгалась. Вечно язык куда не надо протяну.

Напружиненный представитель правоохранительных органов – а кто еще это мог быть (?!), президент с охраной вряд ли в «Мираж» наведается – внимательно всматривался в мое обескураженное лицо. Я справилась с растерянностью и пустилась втолковывать детально. Зашла издалека:

– Вы сами-то Ильфа и Петрова читали? «Двенадцать стульев»?

– Предположим, – с той же вкрадчивостью кивнул «напружиненный».

– Помните, там кусок текста, что начинался словами «В Москве любят запирать двери»?

– Предположим, – не меняя интонации, и с этим в принципе согласился мужик.

– Так вот. Тип в клетчатой кепке мало того что не читал, он еще и испугался, когда увидел, что дверь напротив открытой двери – заперта. Понимаете?

– Предпо… – начал тот и не договорил. – Что было дальше? Почему вы подумали, что вышедший десять минут назад из «Миража» гражданин иностранный подданный?

«Ты что, тупой? – хотела обидеться я. – Я ж тебе три раза про запертые двери сказала!» Но, мудро рассудив – у человека работа такая, въедливая, – пустилась втолковывать дальше и даже голоса не повысила:

– Нормального русского человека запертой у носа дверью не удивишь и не напугаешь. Мы с детского сада знаем, что, если дверей больше чем одна в ряду, открываются они наискосок. Так? Так. А этот все подряд пихал. И паниковал, как будто его замуровали.

– Он пихал их ладонями? – внезапно оживился собеседник.

Я, припомнив, помотала головой:

– Нет, локтями.

– Жаль, – пробормотал мужчина и, внезапно смолкнув, начал прислушиваться к чему-то внутри себя. – Хорошо, – сказал, – слушаюсь.

И я поняла, что прислушивался он отнюдь не к себе, а совсем наоборот, к наушнику на пружинке.

– Вам придется проехать с нами, – произнес он с профессиональным спокойствием, как будто речь шла об очередной чашечке кофе.

– Куда это с вами? – опешила я.

– Вам надо дать показания.

– Кому?! Какие?!

Вопросы, что называется, повисли в воздухе. Из парка к нашему столику выдвигался давешний джинсовый господин, на набережную, обогнув кинотеатр, плавно выруливала белая «газель» с густо тонированными стеклами.

Грустно прикинув расстановку сил, я поняла. Их собралось гораздо больше. Сопротивляться бесполезно.

Но попробовать стоило.

– Никуда я с вами не поеду, – с интонацией обиженной девочки провыла я. – У меня теплоход через три часа отплывает!

– Предъявите, пожалуйста, документы, – в ответ на слезливую риторику строго произнес визави.

Скулеж тут, факт, не проходил, и я пошла с другого бока.

– И не подумаю, – все еще надеясь соскочить, гордо фыркнула я и полезла в сумочку за сотовым телефоном. Сейчас я вам покажу. Сейчас я вам устрою. Где там у меня телефон милицейского генерала Ивана Артемьевича записан? А?

– Не надо никуда звонить. – Рука собеседника, изобразив перископический эффект – из рукава пиджака сантиметров на пятнадцать выехал манжет рубашки, и далее волосатое запястье выдвинулось, – протянулась ко мне. – Не надо.

Я дернула плечом и услышала, как из приоткрытой дверцы подъехавшей «газели» раздался начальственный окрик:

– Сидоров!

Напружиненный незнакомец, оказавшийся всего лишь Сидоровым, послушно снял зад с пластмассового сиденья, подарил мне многозначительный взгляд – мы с вами, девушка, еще не закончили – и рысью поскакал к микроавтобусу. Я предупреждающий взгляд призрела, моментально сбросила в сумку сигареты, зажигалку и вскочила на ноги.

Путь мне преградил серьезный джинсовый товарищ.

– Задержитесь, пожалуйста, – произнес он вежливо и бестрепетно.

– Зачем? – Задерживаться мне было вовсе ни к чему.

– Пожалуйста, – с нажимом повторил мужчина, и я поняла, что бунтовать бессмысленно. Артемьичу позвонить не дадут, а лихо закрутят руки и доставят «куда надо».

В «газели», куда меня вскорости доставили, сидел коренастый господин средних лет. Почти лысый, голубоглазый и, в отличие от мелких чинов, сразу представившийся.

– Подполковник Огурцов. Михаил Николаевич, – сказал и выжидательно поднял брови, попросив тем самым представиться меня.

– Софья. Иванова. Документы нужны?

– Желательно, – вымученно-кисло улыбнулся службист и получил в лапу мои протянутые автомобильные права. – Так-так. Софья Николаевна, значит… И как же это вы, Софья Николаевна, иностранца в гражданине определили?

Судя по всему, пока у кафе меня конвоировал джинсовый товарищ, напружиненный Сидоров успел кратко информировать начальство о сути происшествия. (Или же начальство само все слышало по громкой связи, так как эта связь продолжала осуществляться третьим лицом внутри «газели». Возле узкого столика, сплошь забитого аппаратурой, сидел немолодой мужик в наушниках и, судя по всему, слушал эфир. На меня с подполковником он совершенно не обращал внимания и сосредоточенно смотрел в угол.)

– Про двери заново рассказывать? – обреченно вздохнула я.

– Нет, – снова и уже совсем не кисло улыбнулся товарищ Огурцов.

Мне показалось, что подполковник изо всех сил старается исправить негативное впечатление, оставленное его настырными коллегами. Он пытался расположить к себе свидетельницу (относительно чего у меня уже не было никаких иллюзий, я стала именно свидетелем) и гляделся этаким добрым дядюшкой со сдвигом в провинциальное любопытство.

– Тогда чем я могу быть вам полезна?

– Опишите, пожалуйста, если можно подробнее, внешность человека, вышедшего из «Миража».

Просьба, надо сказать, меня крайне удивила. За «клетчатым», судя по всем событиям, крепко следили. То есть – знали. Кто он, что он и как выглядит. И свое удивление я выплеснула вопросом:

– А ваши товарищи этого сделать не могут?

– Нет, – скуксился Огурцов. – Если бы могли, я бы вас об этом не просил.

– Странно, – пробормотала я и вяло пустилась описывать: – Ну… рост примерно мой, метр семьдесят пять… Вес… Вам и рост, и вес нужно?

– Говорите, говорите, – приободрил подполковник и покосился на мужика в наушниках. Тот поймал его взгляд – я искоса за этим обменом проследила, – покачал головой и пожал плечами с самым виноватым видом. Поиски «клетчатого» иностранца, следовательно, безрезультатно продолжались в порту и его окрестностях.

– Вес, я думаю, килограмм восемьдесят пять, не меньше… Волосы… то ли седые, то ли просто серые, собраны сзади в хвост и накрывают уши… – Бормоча все это, я, убей бог, не понимала, зачем усердствую. За «клетчатым» следили! Причем слежку вели профессионалы, обученные давать словесные портреты и насобачившиеся в этом за долгие годы службы! – Господин подполковник, – не чувствуя в себе энтузиазма, снова взбрыкнула я, – все же не совсем понятно… Почему описанием вашего «объекта» занимаюсь я, а не ваши люди?

Огурцов печально посмотрел в мои глаза, догадался о сомнениях и решил добавить мне чувства ответственности емкой фразой:

– А потому, что только вы, Софья Николаевна, видели его в лицо.

– Как? Только я?!

– Да, – просто ответил службист.

– Но ведь вы за ним следили!

– Мы следили за человеком, который пришел с ним на встречу, – сложив лицо в недовольную гримасу, пробубнил Огурцов. – Но «передача» прошла так быстро и скрытно, что, кроме спины и клетчатой кепки, никто ничего не увидел.

– Поня-а-а-атно, – протянула я.

– Надеюсь, – став очень-очень серьезным, сказал подполковник, – теперь вы понимаете всю полноту ответственности.

Казенно-протокольная фраза легла на мои плечи всем грузом этой – черт ее забери! – ответственности. Я прилежно сощурила глаза, сосредоточилась и восстановила в памяти каждую секунду короткой встречи с иностранцем. Мимо моего столика он действительно проходил очень близко…

Но прежде чем приступить к детализации портрета, для успокоения совести решила все же уточнить:

– Михаил Николаевич, а этот гражданин мог изменить внешность?

– Мог, – четко и твердо сказал Огурцов.

– Тогда… Длинные волосы, скорее всего, парик.

– Почему вы так решили? – оживился подполковник.

– Потому что я женщина, – весомо напомнила я. – И на такие особенности обращаю внимание. Волосы незнакомца имели тусклый, неживой вид. Как пакля. Они совершенно закрывали уши, частично шею и скулы. Лицо у гражданина скорее круглое, чем овальное, но этот эффект могла дать низко надвинутая кепка… Дайте-ка лист бумаги, я попробую нарисовать…

Подполковник тут же выудил из-под стола два листа формата А4, карандаш и положил их передо мной. Я пробормотала «та-а-ак», нахмурила лоб, прикусила нижнюю губу и приступила к начертанию портрета, чего в принципе никогда не умела делать. (Но на пристани белый теплоход уже разводил пары, цейтнот добавил мне талантов и прыти, и портрет получился вменяемым с первого раза.)

– Кепка низко надвинута, парик меняет контуры лица, – старательно рисуя, бубнила я, – щеки чуть-чуть раздуты… как будто он за них что-то подсунул… Нос… нос довольно бесформенный…

Губы… – Я подняла от листка голову, посмотрела на потолок «газели» и, не найдя там подсказки, сконцентрировалась на внутренних ощущениях лица, промелькнувшего буквально в трех метрах от меня, когда «клетчатый» сосредоточенно рысил к прилавку. – Губы не помню. Они почти сливались тоном со щеками. Думаю… он сравнял их гримом…

– Ну попробуйте хотя бы примерно! – взмолился подполковник. – Толстые, средние, узкие? Нижняя часть лица совсем уплывает!

– Нет, – твердо отрезала я и отложила карандаш. – Я смотрела на очки а-ля Джон Леннон, на кепи, на странную прическу, губы остались за кадром.

– А подбородок? Оттолкнитесь от подбородка!

Я старательно оттолкнулась с тем же результатом.

– Нет. Губ нет.

– А щетина? Светлая, темная, рыжая?

– Чисто выбрит. Шея?.. Шея… пряталась в приподнятом вороте рубашки, высоко торчащей из-под пиджака. Пожалуй, это все, чем я могу быть вам полезна.

Михаил Николаевич обреченно посмотрел на портрет в формате А4, – рисунок первоклашки, мало применимый для разработки, – и решительно произнес:

– Через… – он глянул на наручные часы, – минут десять мы тут сворачиваемся, поедете с нами,

Софья Николаевна, наши специалисты помогут вам составить более качественный портрет.

– Михаил Николаевич, а я не могу, – весело, тем не менее твердо проговорила я. – Через два часа у меня теплоход отходит. – Через два часа ко мне домой только Туполев «подплывал» – и то, скорее всего, с опозданием, – но тратить время на составление портретов всяких там злоумышленников, я, тем не менее, не собиралась. Девушке перед дорогой надо еще душ принять, макияж поправить, в идеале чаю попить и упрятать в чемодан плащ-накидку, резиновые сапоги. – Простите, но я должна…

– Вы должны поехать с ними, – прерывая мою трескотню, бухнул подполковник. – Речь идет о безопасности государства.

Вот, что называется, и поплавали. Безопасность, оказывается. А я-то по наивности думала, менты карманника ловят. Или наркодилера.

Ну не идиотка ли?! Такая облава. Спецсредства. Подполковник лично в «газели» парится. Куча мужиков по набережной носится…

– А-а-а, – протянула я, – прямо тут… нельзя?

– Нельзя, – сурово поставил точку Огурцов.

– Так я же опоздаю!!

– Мы вас вертолетом на любую пристань доставим, – прокряхтел подполковник, тяжело поднимаясь со стула. Приоткрыл дверь «газели» и вышел на улицу.

Зримый образ вертолета добил меня окончательно. Уничтожил прямо-таки. Всего неделю назад Туполев сделал мне последнее китайское предупреждение и сформулировал его так:

– Твоя редкая особенность влипать в истории наводит меня на тяжкие размышления. – Вступление Назар Савельевич произнес весьма игриво, сделал паузу и тут же бабахнул из всех стволов: – Надеюсь, эта поездка пройдет без эксцессов. Пообещай мне, Софья, – никаких историй. Хорошо?

– Клянусь! – мяукнула я и даже проделала ладошкой в воздухе знак, отдаленно напоминающий крестное знамение. – Никаких историй. Только ты, я и белый теплоход.

– Надеюсь, – хмуро кивнул Туполев и поцеловал меня в щеку. – Будь умницей.

Интересно, что он скажет, когда «умницу» Софью доставят к любой пристани на вертолете?

Думаю, ничего не скажет. Только чемоданы за борт выкинет. Назара Савельевича родная мама «человек-топор» зовет.

Ох, я и влипла!..

Начать звонить генералу Артемьевичу и орать: «Караул, спасайте!»?

Пожалуй, не стоит. Артемьич вмиг уважаемому олигарху стукнет, и результат будет тем же. Чемоданы за бортом плавают, Софья с пристани мокрым платочком машет.

Мамочки родные, что же делать-то?!

Оторвав онемевшее седалище от табурета, я было метнулась на выход, но путь из «газели» мне перегородило чье-то плечо. Сгибаясь и неловко переставляя ноги, обутые в роликовые коньки, в автобус забирался тот самый юнец, что недавно нарезал круги по площади перед магазином.

– Здравствуйте, – улыбнулся спортсмен, и я отметила, что «юноше» хорошо под тридцать. Улыбка собрала вокруг его глаз глубокие «гусиные лапки». «Юнец» тяжело опустился на оставленный начальством откидной стул и потянулся к крошечному ящику, оказавшемуся мини-холодильником, битком забитым минеральной водой в пол-литровых бутылках. – Софья Николаевна, кажется? – фыркнув открывшейся минералкой, спросил он и отхлебнул водички.

– Угу, – кивнула я и тут же завопила: – Слушайте! Скажите вашему Огурцову, что я никуда не поеду! У меня билеты пропадают! У меня цейтнот! Жених, пароход и так далее! Я что, обязана вам всяческие портреты составлять?!

«Юноша» поерзал, пожал плечами, сунул ополовиненную бутылку в широкий карман у колена на спортивных штанах и уклончиво ответил:

– Думаю, это не займет много времени.

– Да у меня его вообще нет! Мне еще сапоги… у меня еще столько дел!

Господи, ну зачем я поперлась на эту пристань?! Сидела бы спокойно у собранных чемоданов, книжечку почитывала… Так ведь нет! Как последняя дурища, следующая советам мамы, собрала пожитки с вечера, с утра разнервничалась с предвкушениями и побежала теплоходом любоваться! Голову проветрить, нервы охладить…

Энергию девать некуда?!

– Ну пожалуйста, – заскулила я, – пожалуйста, объясните вашему подполковнику, что не могу я ехать… И вообще. – Решительно распахнув дверцу, но не имея возможности проскочить через вытянутые ноги в роликовых коньках, я высунулась в дверную щель и завопила: – Никуда не поеду! Арестовывать меня вы не имеете права!

Подполковник Огурцов, Сидоров и гражданин в джинсовом костюме стояли неподалеку от отъехавшей в кусты «газели» и тихо переговаривались. Мой вопль заставил их дружно поморщиться, но иного ответного действия не произвел. Впрочем, Сидоров сделал шаг по направлению к автомобилю – я всерьез решила, что он сейчас дверцу захлопнет, та мне по носу чиркнет, и быстро юркнула в глубь салона, – но он только подошел ближе и обратился к «юноше»:

– Серый, выйди, – затем быстро занял освобожденное «Серым» место и приступил к повторной обработке свидетельницы: – Софья Николаевна, скажите, пожалуйста: – ах, ах, какие мы вдруг вежливые сделались! – вы могли не заметить, как объект сменил направление движения и ушел не влево, а вправо?

Говоря все это, Сидоров умело чертил план местности на втором листке А4: кафе, столики, прилавок, крестиком обозначил мое месторасположение, полоски асфальтированной набережной и гранитный спуск к воде. Стрелка показывала направление движения клетчатой кепки к речному вокзалу.

Вроде все верно. Я задумчиво посмотрела на план, перестала ерепениться и вразумительно уточнила:

– Рыбаков у воды не было?

– Нет, – ответил Сидоров, и всю полноту ответственности мне пришлось брать на себя.

– Я думаю…. мне кажется… обратно он не пробегал. Я бы его заметила.

– Уверены? А вдруг?

– Вдруг, конечно, всякое случается… Но если человек спешит, а ваш «объект» очень спешил, то траекторию движения он вряд ли меняет. Когда я видела его кепку в последний раз, она уносилась к речному вокзалу.

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно произнес Сидоров и многозначительно посмотрел на подошедшее к микроавтобусу начальство, сопровождаемое джинсовым коллегой. – Он ушел туда.

– Н-да, – крякнул подполковник. – И куда потом делся?

Джинсовый за его спиной развел руками.

– Господа, – не стараясь даже вникнуть в проблемы контрразведки, проблеяла я, – у меня цейтнот. Билеты и так далее.

– Да-да, – рассеянно кивнул подполковник. – Сережа, разберись. – И ушел куда-то из поля видимости.

Следом за ним исчез и Сидоров, и место на откидном стульчике вновь занял «юноша» по имени Сережа. С трудом установил коньки под столиком – я в это время продолжала скулить без остановки – и вдруг, видимо не снеся женского расстройства, обратился к товарищу в наушниках:

– Палыч, у тебя комп Власова с собой?

– Угу, – кивнул востроухий Палыч и ткнул пальцем в плоский чемоданчик, подвешенный на крюк за его спиной, – туточки. А ты с ним работать умеешь?

– Обижаешь, – оскалился «юноша» по имени Сережа. – Мы с ним программу вместе запускали.

– А шеф не того?.. – выразительно поинтересовался «слухач».

– Ну, попытка не пытка. Не ругаться же нам, в самом деле, с Софьей Николаевной, да?

Странные переговоры «Серого» и Палыча закончились тем, что на столе передо мной появился не листок чистой бумаги, а светящийся монитор ноутбука. Сергей довольно потер руки, нажал на клавиши и улыбнулся.

– Приступим к составлению портрета, Софья Николаевна?

Через сорок пять минут, когда я бодро рысила к «ниссану», припаркованному на стоянке «Миража», над моим автомобилем в бреющем полете пронеслась белая чайка и на глазах у владелицы метко прострелила половину капота и ветровое стекло жидким серым калом.

Символизм ситуации был-таки доведен до абсурда. Эксцесс получил логическое завершение. С десяток автомобилей застыло на парковке, но ни один из них не получил серой отметины. Лишь мой «ниссан». Поскольку, если верить Назару Савельевичу, только Софья Иванова имела отличительную особенность – появляться конкретно в том месте, где конкретно гадят.

В данном случае белые чайки.

И Назару Савельевичу можно верить…

Назар Савельевич прибыл за мной с точностью курьерского поезда. Предупредить звонком по мобильнику – меняй тапки на босоножки, – разумеется, не удосужился. Персоны, подобные господину Туполеву, всегда пребывают в уверенности, что их ждут в абсолютно товарном виде, на чемоданах, с зонтом и в босоножках. Я к тому времени успела ополоснуться в душе, на «живую нитку» подправить глаза и губы, засунуть в менее набитый чемодан игривые резиновые сапожки (все в разноцветных сердечках по кремовому полю), свернутый в трубочку целлофановый плащ а-ля дачница пристроить в голенище левого сапога и положить сверху на чемодан огромный фиолетовый зонт на две персоны.

– Багажа не много? – оглядев чемоданы, буркнул Назар.

– В самый раз. Или ты думаешь, что я буду две недели ужинать в одном и том же платье? – Я любовно огладила ближний чемодан и без сомнения выдала: – Тут все тютелька в тютельку. Аккурат на две недели.

Вошедший вслед за Туполевым шофер подхватил мою поклажу, крякнул едва слышно и поволок чемоданы на улицу.

– Присядем на дорожку? – спросила я.

– В машине насидимся, – проворчал нежно любимый, и я тут же вспомнила мою дражайшую подругу Дусю. В моменты, подобные этому, Дуся обзывала Туполева «этот твой карликовый олигарх», и в моменты, подобные этому, я с ней соглашалась. Человек-топор был явно не в духе, и лезвие лица опасно посверкивало.

– У тебя неприятности? – цокая по ступеням подъезда моего элитного малоэтажного жилья за спиной «олигарха», поинтересовалась я.

Назар придержал передо мной дверь подъезда и скупо обронил:

– Дела разгребал.

– Разгреб? – в той же скупой манере побеспокоилась я.

– Да разве их разгребешь? Конюшни.

Я сочувственно почмокала губами и уселась на заднее сиденье представительского «мерседеса».

Пора было начинать радоваться.

Улицы города неслышно проносились за окнами машины, витающий в деловых облаках Туполев сидел рядом, на пристани развивал пары белый теплоход, а туча унеслась куда-то далеко проливать свои щедрые слезы. Причин для радости набиралось с избытком, но просветленного умиротворения почему-то не наступало. В голове ржавым болтом вращались прощальные слова подполковника Огурцова: «В случае необходимости мы с вами свяжемся». Я держала Туполева за локоть, пальцами второй руки рассеянно барабанила по колену и все никак не могла выстроить поступки по степени значимости. Имеет ли право девушка, отправившаяся, так сказать, в предсвадебное путешествие, отключить сотовый телефон и не реагировать на призывы органов охраны правопорядка?

На мой влюбленный взгляд – имеет, однозначно.

Но если взгляд оставить в покое, то не получится ли так, что органы приедут за девушкой сами и снимут ее с рейса? Точнее, прилетят и выволокут. Это во-первых.

А во-вторых, стоит ли девушке каяться и рассказывать любимому о казусе на набережной? Слов нет, если бы Назар Савельевич приехал в добром расположении духа, я в порядке невинного бреда поведала бы ему о «клетчатом иностранце», своей наблюдательности и головотяпстве контрразведки. Даже похихикала бы: «Ах, ах, глупейшая ситуация, я единственный свидетель». Глядишь, и пронесло бы бурю стороной…

Но Назар Савельевич сидел мрачный, как та туча, поэтому повествование о моих очередных злоключениях я мудро решила оставить на потом. На время позднего интимного ужина, когда укрытые летними сумерками берега будут проплывать за окнами – или у них там сплошь иллюминаторы вместо окон? – парохода, а Назарушка, теплый и податливый, будет лакать третий фужер шампанского. Сказать, поцеловать и сразу в постельку, чтоб не бросился чемоданы за борт вышвыривать. (Видение плавающих за бортом чемоданов постоянно возникало перед глазами благодаря стараниям родимой матушки. Собирая неразумную дщерь в поездку, мама, пытаясь выглядеть убедительной, твердила:

– Будь благоразумной, Софья. Зная твой характер, умоляю – будь благоразумной. Твой первый муж был дивным человеком…

Пять минут из этой речи можно оставить за скобками, поскольку моего экс-супруга мама жутко уважала за породу и изысканность и вспоминала о нем с увлечением.

– …Теперь ты встретила Назара. Он человек совсем другого склада, тем не менее партия блестящая! – Матушка поднимала глазки к потолку, голос ее звучал с придыханием на последних словах, и становилось видно, как ей хочется стать тещей взаправдашнего олигарха. – Софья, вчера мне приснился сон: Назар Савельевич вытряхивает за борт твои чемоданы. Ты уже плаваешь в реке, а тебе на голову падают платья и юбки. Потом ты остаешься за кормой, как кучка мусора, а корабль уплывает за горизонт…

Красочная картинка, правда? Именно благодаря красноречию матушки «чемоданы за бортом» привольно расселились в моем воображении.

– Софья, умоляю! Будь благоразумна! Тебе двадцать шесть лет, – эту цифру маман выговаривала как шестьдесят два, – пора задуматься о семье. О детях. Будь благоразумна.

Но я была строптива. Хотя и влюблена. Я терпеть не могу напоминаний о бывшем муже, намеков на возраст (достаточно свежий, на мой взгляд) и пророчеств с придыханиями. Я девушка глубоко самостоятельная и давно привыкла все решать сама.

– Мама, – в результате сказала я, – будешь канючить, брошу и Туполева.

Это был удар ниже пояса. Запрещенный и обманный. В Назара Савельевича Туполева я была влюблена, как сотня мартовских кошек. Его внимание мне досталось потом, кровью и первой сединой, поскольку за весь отрезок моей половозрелой жизни он показался мне единственным мужчиной, достойным приложения усилий. Титанических, но оправданных.

И вот теперь я была готова все качественно испоганить. Упасть в ложь словно за борт, накрыться мокрым ворохом чужих тайн и отпустить за горизонт нечто главное и единственно важное для юной девушки в двадцать шесть лет…

А может, плюнуть на все и вообще забыть? Клетчатого гражданина органы вряд ли поймают, уж больно прыток… Да и опознавать мне в нем, собственно, нечего… Не парик же с очками, в самом деле, на опознании предъявят…

Ни забыть, ни плюнуть, ни договориться с совестью у меня не получилось по одной простой причине: единственным знакомым человеком в команде белого теплохода оказался контрразведчик Сидоров. Едва мы поднялись по трапу под милую музыку Вивальди, несущуюся из динамиков, и раскланялись с помощником капитана, как я тут же увидела в конце шеренги стюардов, вышедших принять гостей, перекошенное лицо с выпученными глазами. Контрразведчик Сидоров собственной персоной замыкал шеренгу белых стюардовских рубашек, а на его черном пиджаке висела табличка, рекомендующая сего господина как члена службы безопасности судна.

Ступор, напавший на меня, длился не более пяти секунд. Опытный Сидоров справился с, мягко говоря, недоумением еще быстрее, и, думаю, наш стремительный обмен взглядами остался незамеченным для окружающих. Туполев протокольно-любезно болтал с помощником капитана, его шофер передавал наш багаж стюардам, я и чекист старательно смотрели в разные стороны. Шея контрразведчика медленно наливалась малиновым цветом.

– Ваши каюты очень удобно расположены, – вещал помощник в белоснежном кителе. – Рядом находятся…

Что находится рядом, Леонид Аристархович поведать не успел. В кармане Назара Савельевича затрещал сотовый телефон, – этот зуммер я очень хорошо знала, так как из разнообразия мелодий именно этот колокольный перезвон всегда заставлял Туполева реагировать стремительно, – и месье олигарх тут же выдернул трубу наружу:

– Да, Валентин, слушаю.

Пароходный начальник сделал едва заметный жест, стюарды подхватили чемоданы и поволокли их сначала вдоль правого борта, потом свернули в коридор к каютам – Туполев все это время не отнимал трубу от уха, я молча топала следом – и, проведя гостей по укрытому мягким ковром коридору, остановились возле двух соседних дверей.

Никаких уточняюще-объясняющих речей ребятки не вели, по билетам господин Туполев был прописан в каюте 12а, его спутница, то есть я, остановилась возле двери с табличкой 12б – наши каюты были смежными. Назар, не отрываясь от телефона, мотнул головой сразу всем: мне, мол, давай обустраивайся, ребятишкам – волоките багаж в каюты, – и скрылся в своем обиталище.

Я быстренько сунула стюардам чаевые, захлопнула дверь и восторженно покрутилась на месте. Каюта была шикарной. Нежно-голубые прозрачные шторы почти не скрывали чудесный вид на противоположный берег, удобные плюшевые кресла и угловой диванчик намекали на уютное времяпрепровождение, на длинном низком столике, находящемся в плюшевом окружении, стояли ваза с цветами, ведерко с шампанским, коробка с конфетами, блюдо с фруктами и два пустых фужера.

– Блеск! – взвизгнула я и с разбега бухнулась на большую двуспальную кровать, устроившуюся за небольшим углом-выступом, который образовывало помещение с удобствами. – Блеск!

Матрас был ровным, удобным и, на мой взгляд, немного жестким. Лежащая на нем Софья отражалась в глянцево посверкивающем потолке и прекрасно гармонировала белоснежным костюмом с приятно лазоревым покрывалом.

– Блеск! – повторила я и, повернувшись на бок, еще раз оглядела временное пристанище.

Общее радостное впечатление от каюты немного портил вид рабочего письменного стола с выставкой оргтехники. Компьютер, принтер, сканер и прочая писчая чепуха красноречиво намекали, что еду я не в предсвадебное путешествие, а сопровождаю Назара Савельевича в деловой поездке. В бизнес-круизе то есть. Туполев почти месяц размышлял, принять ли приглашение организаторов. Первоначально даже отказался, но, когда ему прислали уточненный список участников турне, дал согласие.

Льщу себе надеждой, что это решение он принял немножечко из-за меня. Вечно занятой магнат – каждая минута расписана! – отдыхал редко. И кратко. Но, собрав воедино все плюсы – начинающийся бархатный сезон, какое-то полезное знакомство и Софью с белым пароходом, приобрел два билета. На себя и сопровождающее его лицо без уточненного статуса. (Меня, видимо на всякий референтский случай, щедро снабдили оргтехникой и всевозможной канцелярской ерундой.)

Я отвернулась от письменного стола, пристроила голову на подушку и сосредоточилась на глянцевом потолке, старательно изгоняя из головы все мысли о перекошенном лице в конце шеренги белых рубашек.

Я не позволю испортить мне праздник всяческими шпионскими неурядицами! Приказываю себе забыть о подполковнике Огурцове, «газели», набитой шпионской аппаратурой, фотороботе «клетчатого» и самом факте моего присутствия на набережной! Я к этой поездке две недели готовилась в магазинах, фитнес-залах, салонах и парикмахерских! К черту всю разведку! К дьяволу оргтехнику! (Накрою ее газеткой и забуду напрочь. Я тут вам не работать, а отдыхать приехала.) Туда же неплохо бы отправить и контрразведчика Сидорова…

Аутотренингу и адресному распихиванию персонажей помешал негромкий стук в дверь. «Горничная или Туполев?» – подумала я и, встав с кровати, крикнула:

– Войдите! Не заперто, – и пристроила на лицо радостную улыбку.

В приоткрытую дверь ловко просочился контрразведчик Сидоров, и радости во мне сильно поубавилось. Уже не напружиненный службист прикрыл за собой дверь, нажал на нее спиной, продолжая держать левую руку на ручке двери, и зашипел без всякого вступления:

– Немедленно покиньте судно!!!

– Что-о-о-о?! – в ответ прошипела я. – С какой это стати?!

– Немедленно покиньте судно!! Или я вас арестую!

– Чего-о-о?! – негромко возмутилась я и сложила из пальцев внушительный кукиш. – Фиг тебе!

– Что-о-о?! Да ты… Да вы…

– Иди отсюда!

Как два рассерженных кота, мы стояли под дверью и минуты полторы ругались шепотом. Шипели, грозились, брызгали слюной и размахивали кукишами. Сидоров пока (!) не позволял себе рукоприкладства (хотя и грозился выволочь меня на палубу за шкирку), я грубо плевала на все его полномочия и ловко вставляла умные слова о правах человека. Словно два подзаборных забияки, мы дыбили шерсть, вредно гудели, но пока лишь присматривались друг к другу.

Шуметь не хотели оба. Я помнила о Туполеве за стеной каюты и о выброшенных за борт чемоданах; о чем думал контрразведчик, можно только догадываться, но секретность, тем не менее, он соблюдал не хуже меня.

Попыхтев и попыжившись, Сидоров наконец-то понял, что нахрапом да на испуг Софью Николаевну не очень-то возьмешь, и сменил тон приказной и страшный на просительно-убедительный:

– Вам нельзя здесь оставаться.

– Почему? – Я тоже не была намерена оголтело ссориться и посчитала нужным приступить к конструктивным переговорам.

(Хотя о чем можно беседовать конструктивно, когда напротив тебя стоит мужик с малиновой шеей и выпученными глазами?)

– Это в интересах безопасности государства, – внушительно произнес Сидоров.

Но на этот раз магическая фраза не возымела на меня ожидаемого действия.

– Интересно, – тихонечко фыркнула я. – Каким это образом я могу нанести вред государству,оставаясь на этом судне? – Слово «судно» всегда у меня неприятно ассоциировалось с уткой под кроватью. И место, где мы оба сейчас находились, я предпочитала называть кораблем или пароходом. Или теплоходом. Но никак – не судном!

– Вы можете помешать проведению серьезной операции…

– Это как же я могу вам помешать?! – перебив, возмутилась я. По-прежнему шепотом.

Сидоров пожевал губами и выдал членораздельно:

– Он. Вас. Видел.

– Кто?

– Тот, кого мы потеряли в порту.

– А он здесь? – Я обвела рукой каюту. – На этом суд… тьфу! Пароходе?

– Предположительно, – выдал Сидоров любимое словечко.

– Ага, – нахохлилась я. – Предположительно. А конкретнее мысль сформулировать нельзя?

– Нельзя. И я очень прошу вас проявить благоразумие. Не доводить, так сказать, до насильственных мер.

Конструктивных переговоров, судя по всему, категорически не предвиделось. Стороны упорно стояли на занятых позициях – я пятками вросла в мягкий голубой ковер, Сидоров не отлипал от двери – и, кажется, всерьез готовились к рукопашной. Шпион даже одну руку к моим чемоданам уже протягивал.

– Проявлять ко мне насильственные меры не советую, – тихо, но твердо заявила я.

– Понимаю, – внезапно согласился Сидоров. – И тем не менее, настаиваю – вам необходимо покинуть судно.

– Зачем?!

– Так надо.

– Кому?! Мне так совсем не надо. И потом, – прищурилась я, – мне кажется, вы не совсем уверены, что тот тип на этом корабле? Ведь так? Все предположительно?

– Софья Николаевна, давайте не будем спорить, – мягко проговорил Сидоров. (Так, наверное, буржуин увещевал вареньем Мальчиша-Плохиша.) – Пока вас здесь толком никто не разглядел… Не заставляйте меня принимать насильственные меры.

– Да идите вы к черту со своими мерами! Никуда я не сойду!!

– Что здесь происходит? – раздался грозный голос за моей спиной.

Пока мы, как два кота, шипели возле входной двери, в каюту через смежную дверь вошел господин «некарликовый» олигарх. И картинка, представшая перед его глазами – злющая Софья шепотом посылает к черту службу безопасности, – была, мягко говоря, действительно странной.

Сидоров отлепился от косяка, обогнул меня как незначительное препятствие и, домаршировав до Туполева, раскрыл перед его носом служебное удостоверение. И так как был еще в раже, проговорил весьма внушительно:

– Я требую, чтобы ваша спутница незамедлительно сошла на берег.

Наивный, наивный контрразведчик Сидоров. Слово «требую» он выбрал зря.

Человек-топор мазнул по удостоверению глазами, стрельнул недовольно в мою перетрушенную персону и сосредоточил бойницы глаз на переносице разведчика Сидорова:

– Господин капитан, по какому праву вы что-то требуете от Софьи Николаевны? – Голос Туполева звучал совсем тихо, но мне показалось, что от его тона тихонько завибрировали пустые фужеры на журнальном столике и легкие шторки пошли легчайшей рябью. – Я повторяю. По какому праву…

– Это в интересах безопасности государства, – гипнотически произнес Сидоров, оказавшийся капитаном.

– Вы имеете письменные предписания? Или особые полномочия? Я требую объяснений. – Голос потихоньку набирал обертоны.

– Я имею особые полномочия, – вскинул голову контрразведчик, и мне почему-то стало жаль его погоны с четырьмя крошечными звездочками. Эх, капитан, капитан, смотри, допрыгаешься и никогда не станешь майором…

– Назар Савельевич, – тихонько мяукнула я, – тут, знаешь ли, какое дело…

– Не встревай, Софья! Капитан, я повторяю, на чем основаны ваши требования?

Многомудрый делец Туполев тоже копытом особенно не бил. Пока ситуация оставалась для него неясной, и если бы не прозвучало слово «требую» – а на него у олигархов особенная непереносимость за годы вырабатывается, – он, вероятно, вообще бы удила не закусил, а поспрашивал вдумчиво.

– На судне проводится операция.

– Какая? Кем?

Сидоров насупился и сосредоточил взгляд на окне за спиной человека-топора. Рассказывать всем подряд, налево и направо, о подоплеке проводимых мероприятий он, судя по всему, уполномочен все же не был. По шпионским боевикам и книгам в ярких обложках я отлично знала, что разведки и контрразведки всего мира неукоснительно соблюдают основное правило – не втягивать гражданские лица в свои разборки. Не вовлекать и «корочками» перед гражданскими носами особо не размахивать.

То, что я оказалась случайно втянута в их проблемы, – это одно. Этого, как говорится, из песни не выкинешь. А вот новое лицо – магнат Туполев – дело другое.

– С вами свяжутся и подтвердят мои полномочия, – монотонно объявил бедолага капитан и, даже не обозначив кивком прощания, вышел за дверь.

– И как ты это объяснишь? – едва за контрразведчиком чавкнул замок, отчеканил Туполев.

– Никак, – огорченно разведя руками, отозвалась я. – Все глупость какая-то…

– Это глупость?! – синим порохом вспыхнул Туполев.

– Да! Я сидела в кафе. Никого не трогала. А там облава. Ловили какого-то мужика в клетчатой кепке, и я одна, поверь, я одна видела его в лицо! Ну вот они и привязались, – опишите этот… объект, Софья Николаевна, да опишите!

– Описала? – разозленно буркнул Туполев.

– А куда мне было деться?! – горестно проблеяла я. – «Интересы государства»…

Назар отошел к окну, повернулся ко мне спиной и застыл в любимой позе для раздумий – руки в карманах брюк, шея набычена, на спине незримая табличка «Не влезай! Убьет!».

– Назар, – проскулила я, – ну в чем я виновата, а? Я просто случайно оказалась в том кафе…

– Почему с тобой всегда случайно что-то происходит? – глядя на мирный пейзаж левого берега, поинтересовался Туполев. – Почему?

– Ну я же не виновата! Хочешь, я сойду на берег? Ну хочешь?! – Назар молчал, и я всхлипнула: – За что ты меня наказываешь? Я же ни в чем не виновата!

Не сказав ни слова, даже не взглянув в мою сторону, Туполев быстро прошел на свою половину. Дверь он прикрыл медленно, и я какое-то время с надеждой смотрела на нее. Потом села на кровать и едва слышно заплакала. Пароход еще не покинул акваторию порта, а мы уже поссорились…

Четвертый день круиза обещал быть особенно жарким. Я сидела в шезлонге под тентом на носу корабля и с унылым ужасом представляла еще один день абсолютного безделья. Ночами я, слава богу(!), была занята, а вот с девяти утра до девяти вечера – прошу заметить, полных двенадцать часов! – была предоставлена самой себе и изнуряющей скуке.

Делать на пароходе было совершенно нечего. Только читать, вязать, бестолково пить в баре или смотреть телевизор. А это я с успехом могла бы и дома проделывать.

На бизнес-семинары и прочие денежные толковища я не ходила. Попробовала разочек соприсутствовать, но вид моего старательно не зевающего лица действовал натурально не зевающему Туполеву на нервы, и от посещения деловых толковищ я мудро отказалась. Зачем раздражать любимого бездумным присутствием?

Так что мне оставалась только скука, скука и скука. Зеленая и смертная. Первые два дня хоть капитан Сидоров немного ее развеивал, появляясь то тут, то там с озабоченным лицом настоящего охранника. Он немного взбадривал мне нервную систему и заставлял отвлекаться от ничегонеделания.

Но потом разведчик Сидоров куда-то запропал, и взбадривать мне нервы стало совершенно некому. Мне оставались только унылое любование проплывающими пейзажами и послеобеденный мартини в полном одиночестве. Любезнейший помощник капитана душка Леонид Аристархович попытался развеять эту скуку невиннейшим служебным флиртом, но как-то раз наш флиртующий тандем попался на глаза Назару Савельевичу, и флирт пришлось свернуть без всякого развития, которое, впрочем, и не подразумевалось.

– Это его работа, – с полным знанием дела отмазывала я помощника. – Лео следит, чтоб пассажирки не передохли от скуки.

– Лео?! – прорычал Туполев.

– Да. – Я невинно пожимала плечиками. – Его тут все так зовут.

– Так, значит, ты скучаешь? – нахмурился Туполев.

– Нет, – тут же соврала я, – с тобой мне нигде не скучно.

И быстренько сменила тему поцелуем. Развила поцелуй до накала нешуточных страстей и увлекла любимого в постель. Примерно на час.

А потом снова была скука, скука, скука. С девяти утра до девяти вечера.

А ведь, собираясь сюда, Назар Савельевич говорил, что в принципе ему здесь делать нечего. Все, о чем ему могут поведать на семинарах и лекциях, он самолично изучил на собственном опыте, и как потенциальный контакт его интересует на теплоходе только один человек из подавших заявку на круиз. Так что, по большому счету, мы оба представляли себе эти две недели совершенно иначе. Скука должна была обернуться блаженной ленью в постели – тоска вообще не упоминалась! – безделье виделось окутанным в райские покрывала сплошного праздника единения души и плоти.

А в результате? В результате оказалось, что организаторы круиза отлично подготовились к приему персон вроде Назара Савельевича. Туполев сходил на лекцию, где выступало выписанное из Оксфорда на сутки экономическое светило, и – влип. Сначала в дискуссии и лекции, потом всеми лапами в семинары и толковища. Я попыталась его оттуда вытянуть при помощи эротического белья и шампанского, но получилось плохо. Точнее сказать, никак не получилось. Мое время по-прежнему ограничивалось двенадцатью часами с перерывом на обязательный сон. Я ловила любимого словами и простынями, но он уворачивался:

– Вечером, Софьюшка, вечером, – хватал какие-то бумаги и убегал финансово тусоваться.

Сегодня всю бизнес-тусовку вообще планово снимали с корабля и везли последовательно: на нефтеперегонный завод, оттуда на пресс-конференцию в мэрию и позже на банкет для общения с тамошним начальством.

На нефтяном заводе мне, в отличие от Туполева (энергетика – его сфера приложения), делать было совершенно нечего, на пресс-конференции – тем более, а к банкету меня обещали доставить позже. Как холодную от скуки, слегка заплесневевшую закуску. Как сопровождающее лицо с непонятным статусом.

– Если хочешь, тебя отвезут в картинную галерею, – добривая скулу в ванной перед зеркалом, бормотал Назар. – Или в краеведческий музей…

– Скажи еще – по магазинам, – вздохнула я и стерла ладошкой кусок пены с любимого уха.

– Можешь и по магазинам, – безоговорочно согласился Назар Савельевич.

«А чего я там не видела? В магазинах этих…» – пригорюнилась я, но виду не подала.

– Уж лучше я на завод поеду, – сказала мило и безропотно, так как за эти несколько дней у меня сформировалось некое предположение в форме вопросов: «А не проверяет ли месье олигарх потенциальную супругу на предмет стервозности? Не ждет ли нытья «мне скушно, мне скушно»? Что, если вся его «занятость» – элементарная проверка Софьи в боевых условиях?»

Уже несколько раз я ловила на себе его изучающе-ждущий взгляд и внутренне ухмылялась. В те моменты Назар Савельевич очень напоминал мне Морозко из одноименного детского фильма. Бегает бородатый дед вокруг красной девицы, бегает, морозит как ненормальный да морозит, а потом, заморозивши, еще и спрашивает: «А не холодно ли тебе, девица? Не холодно ли, красавица?» А та ему в ответ: «Что ты, дедушка! Тепло мне!»

Потом коченеет и падает замертво.

Так и у нас. «А не скучно ли тебе, Софьюшка? Не тоскливо ли?»

«Что ты Назарушка?! Весело-о-о!»

И бряк за борт, топиться.

– А что ты на заводе забыла? – споласкивая руки под краном, спросил любимый.

– Тебя, Назарушка, тебя, – улыбнулась я и убрала его мыльно-рыльные принадлежности за зеркальную дверцу вмонтированного в стену шкафчика. – Ты ведь не против?

– Нет. Но лучше приезжай к пресс-конференции.

– Слушаюсь! – бодро воскликнула я и поднесла ладонь к пустой голове. – Прибуду в мэрию.

…Два часа я убила на носу «Мадемуазели» в шезлонге, еще час пристрелила на душ, макияж и переодевание. В половине первого вся собранная, деловая и красивая зацокала каблуками по трапу, направляясь к поджидавшему меня такси. Вышла немного заранее, собираясь побродить по твердой земле и позевать на витрины. И вот уже почти спустилась на эту самую землю, когда в сумочке задергался и запищал мобильный телефон.

– Слушаю! – стараясь не зацепиться каблуком о рейки, сказала я в мобильник.

– Софья Николаевна? – вкрадчиво проговорил смутно знакомый мужской голос.

– Да.

– Подполковник Огурцов беспокоит, – прозвучало у уха, и нога моя тут же зацепилась за последнюю ступеньку. – Вы где?

– Здесь, – без всякого смысла, тупо отчиталась я и почувствовала, как рука, державшая телефон, предательски дрогнула.

– На заводе?

– Нет. В порту.

– На теплоходе?

– Нет, – с невыразимой тоской уточнила я. – Уже на пристани.

– Ждите там. Сейчас за вами приедут. Только отойдите от теплохода немного…

Боже!!! Опять начинается!! Снова-здорово!

– А зачем?

– Мне необходимо с вами встретиться. Дождитесь, пожалуйста, за вами приедет белая «газель».

Ну что за напасть! Ну липнут ко мне органы и белые «газели»! Покоя не дают интриги и забытые тайны!

И чем я так Небеса прогневила?

Три дня назад всю ночь с Туполевым мирилась и клятвенно обещала, что больше ни одной ногой, ни в одно дерьмо. Три дня вела себя прилично и с капитаном Сидоровым словом не перемолвилась…

Боже, за что ты так меня наказываешь?!

С небес нещадно лупило разыгравшееся августовское солнце, макияж грозил стечь и превратиться в маску погибшего клоуна, ни один клочок высокорослой зелени не украшал пристань, где мне назначили свидание с белой «газелью», к моим услугам были только низкорослые стриженые кустики и раскаленные зноем скамейки.

Боже, ну за что ты так меня наказываешь?!

Прямоугольный сугроб микроавтобуса с проталинами зашторенных окон лихо вырулил из-за кустов и приветливо открыл дверцу. Внутри машины было действительно как в сугробе – кондиционер старательно уничтожал дневной пожар, – я взобралась на подножку и тут же увидела старого знакомого, пожилого юношу «Серого». Теперь, правда, без колес, на подошвах. Хмуро поздоровалась:

– Здравствуйте.

– Добрый день, Софья Николаевна, – разулыбался контрразведчик, не попадая в такт моему настроению. – А мы надеялись вас на заводе перехватить…

Улыбаться я была не расположена, сочувствовать тем более. Я как была хмурая, так и уставилась в окно. Переднее, так как остальные были плотно зашторены. Впрочем, и в переднем было видно не особенно много. Обзор почти закрывал визави – «Серый» без роликовых коньков.

– Зачем я вам понадобилась? – разглядывая фрагменты проносящихся заводских построек, не очень любезно поинтересовалась я.

Сережа печально посмотрел на меня, стал очень серьезным и скупо ответил:

– Вам все объяснит Михаил Николаевич, Софья Николаевна.

– Ехать далеко?

– Нет. Не нервничайте, пожалуйста.

Я устроила поудобнее сумочку на коленях и воззрилась в окно с видом жертвенной овцы, обдумывающей план побега.

«Газель» шустро колесила по каким-то узким улочкам, шофер, избегая шумных проспектов, выбирал дороги второстепенные, но ухабистые, – и если бы овце таки удалось сбежать от сопровождения, дорогу обратно она вряд ли бы нашла.

Минут десять мы петляли по закоулкам, пока, наконец, не подкатили к железным зеленым воротам, мгновенно разъехавшимся в разные стороны, едва «газель» поставила колеса на подъездную дорожку. Из-за плеча контрразведчика «Серого» мне было видно не особенно много, но факт отсутствия на кирпичных столбах и КПП возле ворот каких-либо опознавательных табличек я все же отметила. Высокий зеленый забор на каменных столбах окольцовывал такое же обезличенное трехэтажное здание, расположившееся по центру гектара, засаженного редкими взрослыми тополями. Газон под тополями был отлично выстрижен, клумб и скамеек не наблюдалось. Меня провели мимо двух охранников в камуфляже и без погон, подняли на второй этаж и завели в приличных размеров комнату.

Там весь в сигаретном дыму и размышлениях сидел подполковник Огурцов. Компанию ему составлял сухопарый очкарик неопределенного возраста, с высокими залысинами и внимательным взглядом бесцветных глаз. Мужчины сидели за рабочим столом и сверяли какие-то записи в своих бумагах.

При виде меня подполковник быстро затушил сигарету в переполненной пепельнице, встал из-за письменного стола и, указав на другой конец кабинета, где стояли два кресла, диван и журнальный столик, произнес:

– Еще раз здравствуйте, Софья Николаевна. Прошу садиться.

Я покладисто разместилась в кресле, сложила наманикюренные лапки на сумочке и, дождавшись, когда Огурцов сядет напротив, спросила:

– Зачем я вам понадобилась?

Подполковник потер двумя пальцами мочку левого уха, сложил губы в вымученную гримасу и приступил издалека:

– Как проходит поездка, Софья Николаевна?

– Нормально, – сурово отчиталась я и заткнулась, ожидая конкретного продолжения.

Михаил Николаевич еще немного помучился, поменял позу и, глядя мне в глаза, произнес:

– Пропал Алеша Сидоров. Капитан.

– Пропал? – эхом откликнулась я. – Когда?

– Позавчера. Не вышел на связь и перестал отвечать на звонки. Когда вы его видели в последний раз?

Ответ на этот вопрос не вызвал во мне никаких затруднений. Капитан Сидоров острым камнем сидел в моих печенках, и каждую случайную нашу встречу я чуть ли не наизусть помнила: где, когда, при каких обстоятельствах и что на мне было надето.

– Позавчера вечером, примерно в 18.30, на верхней левой палубе. Он был один. Стоял и смотрел на берег. «Мадемуазель» в то время стояла у пристани. – Я назвала небольшой населенный пункт, откуда бизнес-тусовку в неполном составе возили на прогрессивную свиноферму и в пушное хозяйство. (Туполев мехами не интересовался и на банкет к господам аграриям ехать не захотел. Я на заключенных лис и норок тоже смотреть не пожелала, и потому мы единственный (!) полный вечер скоротали вместе.) – Я в то время вышла воздухом подышать…

– Возле него или невдалеке кто-то был? – прищурился Огурцов.

– Кажется… нет. Но я не уверена. Может быть, на верхней палубе кто-то и был. Ближе к носу или, например, в баре, там стеклянные стены.

– Вспомните, пожалуйста, какое у него было лицо? Расстроенное, напряженное…

– Задумчиво-напряженное. Он даже на меня внимания не обратил и, кажется, вовсе не заметил.

– А куда он смотрел?

– В кусты. «Мадемуазель» пришвартовалась в грузовом порту, поскольку городок маленький и тоннаж корабля не позволял…

– Да-да, мы знаем, – перебил меня подполковник. – В какие конкретно кусты он смотрел? Левее, правее?..

– Можно я нарисую? – Как у большинства женщин у меня пространственный кретинизм, и понятиями «левее – правее» я лучше оперировала с прикидкой по местности.

– Андрей Павлович, дай бумажку, – обернувшись к, судя по всему, хозяину кабинета, попросил подполковник, и тот, остававшийся во время разговора за письменным столом, быстро принес мне несколько листков бумаги и шариковую авторучку.

Пока доставлялись писчие принадлежности, я села ближе к журнальному столику и между делом поинтересовалась:

– Михаил Николаевич, вы эту пристань представляете? Были там?

– Нет, – покачал головой подполковник, – лично не был, но представление имею.

– Тогда смотрите, – я лихо прочертила три штриха, – это река, это «Мадемуазель». Вот здесь, ближе к носовой части, стоял Сидоров. Его голова была направлена, – я нарисовала дорожку, клубы пышных, девственно нетронутых кустов и тонкую нитку тропинки, уходящей вдоль берега вниз по течению, – туда. Капитан смотрел, кажется, на эту тропинку. По-моему, она порт огибает…

– Огибает, огибает, – задумчиво пропел Огурцов и одним пальцем перетащил по столу мой исчирканный листок к севшему на край дивана Андрею Павловичу. – Проверишь? – спросил одним словом.

– Угу, – кивнул очкастый и накрыл листок ладонью. – Сделаем, Михаил Николаевич.

– Софья Николаевна, – начал подполковник, но я его перебила:

– Можно без отчества, Михаил Николаевич.

– Хорошо. Софья, а вы не заметили, капитан… – разведчик горестно сглотнул, – Алеша на берег не сходил?

Покачав головой, я ответила:

Я не видела. Спросите у матросов или у службы безопасности, возле трапа всегда кто-то находился…

– Да вот не видел его никто! – воскликнул подполковник и ударил кулаком по столу. – Не видел! Мы даже не знаем, сходил ли он вообще на берег или уже после отправления «Мадемуазели» пропал, уже на ходу!

– А когда он перестал отвечать на звонки?

– В восемь вечера.

Да, в то время «Мадемуазель» уже минут сорок как плыла по реке. Экскурсия со свинофермы вернулась примерно в 18.15 – мы с Туполевым потому и из каюты вышли, чтобы народ поприветствовать, – но до 19.15 трап не поднимали. Свиные хозяева обещали доставить на камбуз молочных поросят, и их ждали.

В такой кутерьме – матросы тушки вверх таскают – капитан Сидоров вполне мог спуститься на берег никем не замеченный.

– А вы народ поспрашивали? – тихо спросила я.

– Нет, – поджал губы подполковник.

– Почему?

Прежде чем ответить, Михаил Николаевич достал из кармана пачку «Мальборо», прикурил и, выпустив дым в потолок, взглянул на меня отеческим взглядом:

– Софья Николаевна, – об отсечении «Николаевны» я напоминать не стала, так как по интонации догадалась, что отчество мне вернули не просто так, – после того, как вы случайно оказались в центре некоторых событий, мы были вынуждены навести о вас справки. Причем это удалось нам на удивление легко. – Тут он слабо усмехнулся: – Вы у нас, оказывается, личность легендарная…

– Прям уж, – смутилась я.

– Поверьте, это так, – серьезно кивнул подполковник. – Не понимаю, почему после ликвидации Самоеда вам медаль не дали…

– Потому что в звании нельзя повысить, – отшутилась я.

Громкое дело Самоеда, как тяжелый шлейф королевской мантии, тащилось за моей спиной уже полтора года и постоянно о себе напоминало.

В прошлом апреле Назар Савельевич Туполев должен был быть убит. Четыре года его выслеживал профессиональный киллер Самоед – свихнувшийся на им же начатой вендетте, – и если бы не мое вмешательство, скажу без ложной скромности, Самоед Туполева достал бы. Этот факт позже убедительно доказало следствие.

Но повезло. Каким-то чудом я выманили убийцу на себя любимую, и в награду за спасение Туполев сделал Софью Николаевну о-о-очень богатой женщиной.

Но не о том речь.

– Не стоит об этом вспоминать, Михаил Николаевич, – смущенно проблеяла я. – Это была всего лишь случайность.

– Я знаком с этим делом, – не согласился подполковник, – там не было ничего случайного. Вы грамотно провели операцию по раскрытию практически в одиночку.

– Ну так дайте мне медаль! – отмахнулась я. – К чему все эти разговоры?

– А к тому, Софья Николаевна, что, будь на вашем месте другая дамочка, мы бы сейчас не разговаривали.

Ну вот. А я о чем? Дело Самоеда долго будет мне аукаться. И мелко пакостить.

– Причем добавлю, – весомо произнес подполковник, – помимо этого, мы еще кое-что о вас узнали.

И я понятливо опустила глазки.

– Михаил Николаевич, я уже всем прониклась. Вы меня всесторонне проверили, убедились в благонадежности и так далее. Чем я могу быть вам полезна?

– Своими наблюдениями, – честно ответил подполковник. – Как я успел заметить и лично убедиться, вы девушка очень и очень внимательная к мелочам. Расскажите, пожалуйста, обо всех нелепостях, случайностях и просто странностях за все эти четыре дня. Каждую деталь.

– А на несколько предварительных вопросов я имею право?

– Да. Конечно.

Я достала из сумочки сигарету, прикурила без посторонней помощи и, откинувшись на спинку кресла, посмотрела поверх головы подполковника. Расспрашивать госбезопасность об истинной подоплеке шпионской истории я, разумеется, не собиралась. Такое только в плохих сериалах проходит – сидят два матерых контрразведчика и доверчиво рассказывают первой встречной девушке о том, кто, откуда и какой секрет похитил. Пусть даже эта девушка трижды свидетельница и вместо одной головы у нее две на плечах выросли, но разведка всегда хранит свои тайны. Порой и нижние чины не знают, кого и зачем выслеживают…

И для систематизации данных я начала так:

– Михаил Николаевич, когда я встретила Алексея Сидорова на теплоходе, то по разговору с ним, крайне напряженному, надо сказать, поняла одну вещь. Капитан не был уверен, что объект находится непосредственно на «Мадемуазели». Это так?

– Это Алексей вам так сказал? – поднял брови подполковник.

– Нет, – успокоила его я. – Никаких таких секретов капитан мне не выдавал. Я догадалась по интонации.

Огурцов как-то неопределенно хмыкнул, опустил голову и метнул на Андрея Павловича косой взгляд исподлобья. Следуя ситуации, я расшифровала это хмыканье и взгляд как комплимент себе. Гляди, мол, Андрей Палыч, на ходу подметки рвет.

Палыч пожал плечами, отвернулся, и я продолжила:

– Сейчас вы уверены, что объект находится на «Мадемуазели»?

– Нет, – вскинул голову подполковник. – И сейчас полной уверенности в этом нет. Пропажа Алеши может быть никак не связана ни с пароходом, ни с объектом.

Я удовлетворенно кивнула. За первые два дня, пока Алеша Сидоров упорно мозолил мне глаза, я не раз и не два – от скуки и безделья – возвращалась мыслями к происшествию на набережной. Посекундно восстанавливала появление «клетчатого» объекта, его пробежку до спуска к воде и последующее появление его преследователей. Не раз и не два я пыталась вычислить, сколько времени понадобилось «клетчатому», чтобы добежать до следующей лестницы, подняться наверх, вероятнее всего, скинуть маскировку – кепку, парик, очки, мешковатый пиджак, – утопить все это или спрятать и незамеченным, в другой одежде, подняться по трапу «Мадемуазели» либо ненадолго укрыться в парке.

По моим подсчетам, ему удавалось это вполне.

У воды не было рыбаков, и разоблачаться он мог на ходу. То есть через двести метров на набережной вполне мог появиться не рыхлый тип в пиджаке и кепке, а стройный мужчина в футболке и бандане, например.

– Одежду «клетчатого» вы в воде или кустах не нашли?

– Нет.

Значит, стройный мужчина мог появиться на набережной с фирменным пакетом «Миража», заблаговременно припрятанным в кармане пиджака. Такой вариант я тоже рассматривала. И на данном этапе обычное женское любопытство и природную въедливость посчитала удовлетворенными.

– Михаил Николаевич, а почему все же ваше внимание сконцентрировалось на «Мадемуазели»? Вы за несколько часов ввели Сидорова в службу безопасности теплохода…

– Да никто на «Мадемуазели» не зацикливался! – в сердцах воскликнул подполковник. – Это идея фикс Алексея! – И добавил более тихо: – Или интуиция. Мы обшарили весь парк, что, согласитесь, сделать легче, чем если бы курьер ушел вниз по течению, по направлению к грузовому порту и докам.

– А на стройке искали? – быстро вставила я.

Прямо напротив стоянки «Мадемуазели» заканчивалось строительство нового здания речного вокзала, так что мой вопрос я посчитала логически оправданным.

– В здании закончены внутренние работы, – хмуро объяснил подполковник. – Завозят инвентарь, оргтехнику, так что мимо охраны мышь не прошмыгнет, – сказал, запнулся и добавил: – Но мы посчитали, что все же прошмыгнула и ушла за территорию порта.

– И только Алеша Сидоров стоял на своем – объект остался внутри периметра и кроме как на «Мадемуазели» ему укрыться негде, – едва слышно определила я.

– Да! – воскликнул подполковник и едко спросил: – Любопытство удовлетворили? Вопросы еще будут?

Ах, как не любят профессионалы доверительных бесед с профанами вроде меня!

– Простите, Михаил Николаевич, – пробормотала я примирительно. – Но мне надо было все это выяснить, и, поверьте, не из пустого любопытства. Если ваш объект все еще находится на «Мадемуазели», я должна иметь о нем хоть какое-то представление…

– Зачем? – пожав плечами, вступил в разговор молчавший доселе Андрей Павлович.

– Когда я начинала ловить Самоеда, то первым делом попросила представить мне самую полную информацию не только о его личности, но и о методах его работы. Для полноты картины, так сказать.

– Софья Николаевна, – раздельно и с чувством проговорил хозяин кабинета, – упаси вас бог кого-нибудь выслеживать. Слышите?

– Андрей Павлович, – тихо встрял подполковник. – Он ее видел. Софья имеет право на некоторые вопросы. Она с ним в одной лодке.

– Ну-ну, – саркастически протянул очкарик. – Только не перестарайтесь. С вопросами и ответами.

Я резко затушила, сломала в пепельнице недокуренную сигарету и укоризненно взглянула на ядовитого хозяина. Это не его подчиненный пропал почти двое суток назад, не он не спал две ночи подряд, это Михаил Николаевич готов сейчас хвататься за любую соломинку, нарушать все писаные и неписаные правила и беседовать хоть с Богом, хоть с чертом, хоть с существом с помадой на губах Софьей Ивановой. Лишь бы результат был! Лишь бы нашелся Алеша Сидоров!

Андрей Петрович мой взгляд понял правильно, подергал щекой и отвернулся. Вроде как стыдливо.

– Михаил Николаевич, еще раз прошу прощения за мою назойливость, но разрешите мне задать буквально еще пару вопросов. Я немного запуталась и могу дать вам неправильные ответы… – Подполковник кивнул, и я тут же продолжила: – Кто из пассажиров прибыл на «Мадемуазель» в интересующее нас время?

Огурцов устало поставил локоть на подлокотник, подергал себя за мочку уха и ответил:

– Через десять минут после того, как мы потеряли объект, к причалу прибыл автобус из Шереметьева. Большая группа разгружалась. Шумела.

Я знала эту группу и согласилась, что организованную кутерьму они вполне могли обеспечить. Раз по пять каждый туда-сюда за багажом сбегал.

– Потом, буквально сразу, прибыли две машины такси с украинцами и прибалтами… Их, кстати, охрана стройки через свой КПП не пустила, им пришлось на своих двоих через шлагбаум топать…

Потом приехали англичане, их лимузин беспрепятственно к причалу проехал…

– А до этого времени кто-то из пассажиров уже заселился в каюты?

– Да. Прибалты с украинцами на несколько часов раньше приехали и пошли на прогулку по городу, пара из Питера уже заселилась… Если хотите, Софья, я вам позже распечатку донесения Алеши покажу, он у команды все это в точности выяснил. Вы присмотритесь к людям, вдруг кого узнаете…

– Михаил Николаевич, а на теплоходе кто-нибудь знал, кого именно представляет собой Алеша Сидоров?

– Только один человек.

– Кто?

– Это не важно, Софья Николаевна.

– Не доверяете теперь и ему? – пытливо и тихо спросила я.

– Ну, знаете ли! – не выдержав, все же встрял Андрей Павлович. – Мне кажется, лимит вопросов давно исчерпан! Какое вам дело до…

– Никакого! – резво перебила я и подняла обе ладони вверх. – Не будем ссориться, Андрей Павлович. Спрашивайте.

– А мы уже задали вам вопрос, – ядовито напомнил очкарик. – Что конкретно привлекло ваше внимание за четыре дня?

– Ничего, – спокойно и четко объявила я. – Обычный круиз. Обычные люди. Из неприятностей, не касающихся капитана Сидорова, – один факт, и тот, скажем, несколько курьезного свойства. Позавчера ночью за борт упала пьяная женщина.

– Позавчера? – прищурился Андрей Павлович.

– Я знал об этом, – поморщился подполковник, – но не успел тебе сказать. Инесса Львовна Марченко, 1963 года рождения. Проживает в Питере, замужем, имеет двоих детей. На круизе с мужем, Марченко Максимом Сергеевичем. Оба бизнесмены, владеют сетью магазинов, автозаправок и… кажется, кемпингом в районе Выборга. Крупные держатели акций.

Вот это память, восхитилась я. Отбарабанил, как по писаному!

– А эта Инесса Львовна… – глубокомысленно начал Палыч.

– Сидит в каюте, – прерывая вопросы, тут же отчиталась я. – Считает себя опозоренной навеки и носа на палубу не кажет. Если дадите команду, познакомлюсь с ней поближе.

Андрей Павлович посмотрел на меня с толикой подозрительности и отчетливым недовольством, подполковник только рукой махнул.

– Вы там не лезьте никуда, Софья, – посоветовал он. – Поговорите с этой Марченко осторожно. И все. Это приказ, если хотите.

– Или с рейса снимем, и никакие Туполевы не помогут, – добавил вредный Палыч.

– Была нужда куда-то лезть, – безразлично пофыркала я. – И кстати, почему вы не посадили на корабль еще кого-то из ваших людей? Ведь новых пассажиров за эти дни не прибавилось… Я вашему человеку помогла бы вникнуть в обстановку. Секретно.

– Команда укомплектована, – сухо проинформировал хозяин кабинета. – Если добавим кого-то еще, объект может насторожиться. Не исключено, что у него осведомитель из числа команды.

– А в качестве пассажира? – удивилась я, и Огурцов воззрился на меня не менее удивленно:

– А вы хоть знаете, что это за круиз, Софья?

– Знаю. Бизнес-круиз – удобная форма общения и путешествия. Гостиницы заказывать не надо, о билетах беспокоиться не надо, об охране, клопах и пьяных аборигенах тем более никто не вспоминает. Так что все удовольствия в одном флаконе – все сыты, довольны, общаются и отдыхают одновременно.

– Ну, это вы в рекламном проспекте прочитали, – кивнул подполковник. – Я вас о другом спрашиваю, что это за круиз?

– Ну-у-у…

– Вы билеты как покупали?

– Их Туполев заказал.

– Ах, Туполев, – протянул подполковник. – Тогда объясняю специально для вас. Этот круиз организован по высшему разряду для персон VIP-класса. На него билеты в кассах не продаются, а рассылаются именные приглашения на определенную организацию или лицо. Никакой Вася Пупкин со свинофермы в каюту рядом с лордом Каментоном не заселится гарантированно.

– Не верю, – фыркнула я. – Чтобы спецслужба не организовала легендированное прикрытие в виде корочки из Госдумы или финансовой биржи… Не верю. Говорите это кому-нибудь другому, господа. А мне скажите просто – если на корабле появится новое лицо, не лезь к нему, Софья. Я и не полезу.

Мужики спорить и доказывать ничего не стали, переглянулись только, и Андрей Павлович покрутил шеей, как будто она у него устала. Умную голову держать.

Меня еще немного поспрашивали о пассажирах, о том, когда и при каких обстоятельствах мне встречался на пароходе пропавший капитан, и, наконец, планомерно подобрались к позавчерашнему дню, попросили:

– Расскажите, пожалуйста, со всей возможной точностью, кто выезжал на экскурсию на ферму, кто оставался на корабле, кто потом сходил на берег?

– Увы, Михаил Николаевич, с обеда, когда «Мадемуазель» причалила к берегу, и до 18.15, когда экскурсанты уже вернулись, я безвылазно просидела в каюте. Так что могу быть вам полезной совсем немного. – Я подняла глаза к потолку и быстро перечислила всех, кто на моих глазах покидал экскурсионный автобус.

Но контрразведчики, судя по реакции, это и так знали.

– Не много, – вздохнул подполковник. – Из автобуса все сразу прошли на борт? Может быть, кто-то задержался, остался на берегу, пошел прогуляться?..

Я медленно покачала головой:

– Не видела. Кто-то оставался, перекуривал… Но ту тропинку, что так заинтересовала капитана Сидорова, от меня автобус загораживал. А потом мы с Назаром минут на пятнадцать заходили в бар. Выйдя из него, капитана я уже не видела.

– То есть сначала Алексей смотрел на те кусты, потом – вы его больше не видели? Так?

– Да. Именно так. И могу добавить. Разглядывая те кусты, Алексей так увлекся, что, кажется, впервые не обратил на меня никакого внимания. А ведь я за его спиной несколько раз прошлась…

– Так-так, – пробормотал подполковник и выразительно посмотрел на коллегу.

Тот неторопливо встал, подошел к селектору на своем столе и, нажав пару кнопок, сказал, склонившись к приемнику:

– Лиховцев, готовь группу на выезд. И пару кинологов обеспечь. Да, и технику для обнаружения закладки… – Андрей Павлович хотел еще что-то добавить, но покосился на меня, крякнул, отключил связь и быстро вышел из кабинета.

Хозяин кабинета говорил очень тихо, мое кресло стояло довольно далеко от стола, но слух у меня всегда был хороший. Два сказанных вскользь слова «курьер» и «закладка» мгновенно сложились в красочную картинку: вражеский шпион, почувствовав слежку, решает избавиться от какого-то груза. Он уходит от корабля, крадется по кустам, пытается спрятать в них этот предмет, но бдительный капитан Сидоров идет следом и…

Дай Бог ему здоровья. То, что дальше нарисовала моя воспитанная на шпионско-детективной литературе фантазия, ничего хорошего для капитана Сидорова не предвещало.

– Михаил Николаевич, а обыскать теплоход нельзя?

– Нельзя, Софья, – напряженно нахмурился подполковник. – На нем пассажиры не только российские, но и иностранцев много. Да и вообще. – Огурцов махнул рукой.

– Н-да, – согласилась я с «вообще». На «Мадемуазели» можно десяток гранатометов спрятать. Там столько всяких уголков и закоулков…

И каюты лорда Каментона с его секретарем вряд ли обыщешь. Англичане в вопросах соблюдения прав граждан почище звездно-полосатых выступают…

– Софья Николаевна, – вернулся к нашей компании хозяин кабинета, – а когда продукцию со свинофермы разгружали, кто-то из пассажиров еще оставался на берегу?

– Многие, – кивнула я. – Качка всем надоела. Но я на берег почти не смотрела, так, издалека видела, что народ по пристани гуляет.

– К тропинке кто-нибудь приближался? Ведь автобус уже уехал, вы могли ее видеть…

– Андрей Павлович, – взмолилась я, – я туда даже прямого взгляда не бросала! Несколько мужчин стояли и курили.

– Кто?

Я сосредоточилась, еще раз в деталях восстановила в памяти позавчерашний вечер и без всякой уверенности назвала несколько фамилий.

Потерзав меня еще немного всяческими расспросами, контрразведчики начали прощаться.

– Софья, будьте осторожнее, – глядя мне в глаза, напутствовал Огурцов.

Мы уже стояли в дверях кабинета, я посматривала на часы – пресс-конференция уже двадцать минут как идет – и торопилась захватить ее финальную часть.

– Не забывайте, курьер вас видел. А память у него профессиональная. Не лезьте ни к кому с расспросами, не играйте в детектива.

– Я все помню, Михаил Николаевич. Поговорю с дамой, упавшей за борт, выражу нормальное женское сочувствие, и все. Ни гугу.

– Правильно. А если что…

– Если что, сразу стукну, – пообещала я и выразительно похлопала по сумочке, где лежал сотовый телефон, в который подполковник записал номер для экстренной связи. Возле длинного ряда цифр там, для конспирации, стояла пометочка «дядя Миша». – А если связи не будет, возьму у Туполева спутниковый аппарат, он в любой части света берет.

– У Туполева? – неожиданно выпучил глаза подполковник. – Софья, какой Туполев?! Мы же договаривались – никто, ни о чем!

– И Назар?!

– Авиатор?! – так называли моего «карликового олигарха» в кругах близких и совсем не криминальных. – Ни в коем разе! Да что вы, Софья, как маленькая, честное слово. Исключений в этих вопросах не бывает, никто, значит, никто!

– Тогда мне надо в музей или картинную галерею заскочить, – после секундного раздумья сообщила я. – Что ближе по дороге окажется, Андрей Павлович?

– Зачем вам в музей? – Хозяин кабинета уже стоял, склонившись над столом, и на мой вопрос поднял голову с удивлением во взоре.

– Для отмазки. Мое отсутствие на пресс-конференции надо как-то оправдать. Ведь с «Мадемуазели» я уехала два часа назад…

– А магазины? – все еще проявлял недогадливость Палыч. – Что, девушки уже перестали по магазинам ходить? Только в музеи…

– Поверьте, Андрей Палыч, так будет лучше, – вздохнула я. – Так мне врать не придется. Поразмахиваю каким-нибудь буклетом, все расспросы сами собой отпадут. Так какой музей здесь ближе?

– Не надо в музей, – быстро произнес Палыч, порылся в ящике письменного стола и вынул оттуда тоненькую глянцевую книжицу. – Вот, давно у меня завалялась. Как раз из краеведческого музея будет. Ознакомьтесь по дороге.

Мне вручили красочный буклет с фотографиями битых черепков на обложке, крепко пожали руку и передали заботам «пожилого юноши», поджидавшего свидетельницу под дверью.

– Ты там поаккуратней, Сережа, – хмуро произнес подполковник и проводил нас глазами.

Белая «газель» плавно отъехала от крыльца обезличенного здания, проехала КПП и вновь запетляла по кривым разбитым переулкам. Сергей задумчиво смотрел в окно через тонкую щелку в шторах, я тихо кашлянула и приблизила свою голову к его уху:

– Сильно переживаете?

– Из-за чего? – удивленно обернулся мужчина.

– Из-за капитана Сидорова, – тихо, чтобы не услышал шофер, пояснила я.

– А-а-а. Да. Конечно. Вы когда его в последний раз видели?

– За полтора часа до того, как он перестал отвечать на звонки, – печально поведала я и добавила с горечью: – И как же вы умудрились курьера-то упустить?! Ведь следили же за ним!

Разведчик Сережа не мог знать, на сколько начальство посвятило меня в тонкости шпионской игры, но слово «курьер» прозвучало для него неким кодом допуска.

– Мы вели другой объект, – скупо обронил он и отвернулся.

– Значит, плохо вели! – провокационно заметила я.

Сергей резко повернулся на сиденье всем корпусом, упрек он посчитал незаслуженным.

– Да что вы понимаете! – рявкнул громко, но тут же перешел на свистящий шепот: – Курьер вел его по сотовому телефону! Новому, с неизвестным номером! О передаче в «Мираже» мы узнали, только когда она уже состоялась! Когда «алхимик» зашел в кабинку для переодевания и вышел уже без груза! Он контейнер в ведро возле кабинки скинул, никто этого увидеть не мог. Понимаете – не мог! И «Мираж» мы оцепить уже не успевали! Заметили только клетчатую кепку в толпе и все…

– Понятно-о-о, – протянула я. – А как вы думаете, Сергей, контейнер с грузом и курьер все еще на корабле?

Разведчик ожег меня взглядом и снова отвернулся. Вопрос и в самом деле был глупым. Мужики, даже обиженные упреками в профнепригодности, на такие вопросы не отвечают. Если бы за истекшие двое суток хоть один человек из команды или пассажиров сошел на берег, это уже само по себе послужило бы сигналом: курьер почуял слежку и пошел в отрыв.

Но почему же тогда пропал Алеша Сидоров?!

Два взаимоисключающих фактора не могут существовать вместе! Либо курьер раскрыл разведчика и убрал его с дороги, либо все еще чувствует себя в безопасности и продолжает турне.

Так почему же пропал Алеша Сидоров?!

Пресс-конференция уже закончилась, но возле Туполева все еще стояли два репортера, и Назар Савельевич, на дух не выносивший прессу(!), продолжал давать какие-то комментарии. Я пристроилась в уголочке за штативом софита и, обмахиваясь буклетом краеведческого музея, смотрела на любимое, слегка недовольное лицо. Назар – человек удивительный. Он, как монолит, не имеет изъянов и трещин. Целостность натуры доведена до абсолюта, полное отсутствие внутреннего конфликта не расщепляет сознание и душу.

И это меня поражает. Я всегда нахожусь в каких-то метаниях. Всегда сомневаюсь, просчитываю, высчитываю и стараюсь быть удобной для всех. Страх обидеть человека так прочно обосновался в моем сердце, что его начинает щемить от простой догадки: а вдруг я человека обидела?! И он страдает.

Слов нет, я могу за себя постоять, когда обижают. Но идти воевать первой? Увольте. Не люблю кровопролитий и незалеченных душевных ран.

Назар – человек другого порядка, иной организации. Иногда у меня создается впечатление, что он всегда на что-то нацелен. Человек-топор. Он видит одну-единственную цель, причем совершенно неразличимую для окружающих! Перед ним всегда маячит точка для приложения усилий, и эта точка – первична. На пустяки нет времени размениваться. И это свойство натуры Туполева я воспринимаю как определенную зашоренность. Для Назара нет преград, он их ломает или не замечает. А иногда в тех преградах люди стоят. Цепью, насмерть.

И вот сейчас, обмахиваясь лживым буклетом, я думала о том, что будет, узнай Авиатор о моих контактах с контрразведкой. Ему ведь дела нет до моих обещаний, в отношениях с ближними он придерживается одного правила – или ты со мной, или нет. Полутонов – я тут быстренько для государства поработаю и обратно – не существует. Его женщина должна безраздельно, душой и телом, принадлежать только ему.

Впрочем… может быть, я ему дорога и он не хочет, чтобы мне было больно?

Но кто поймет монолит? В нем дырочек нет, внутрь не заглянешь.

К счастью, врать о прогулке по краеведческому музею мне не пришлось. Я слишком хорошо изучила Туполева. Он краем глаза засек черепки на обложке, что-то там для себя понял и сказал весело:

– Проголодался, жуть!

– Поездка удалась?

– Вполне. – И, подхватив меня под руку, повел на банкет: – Интересный мужик заводской директор…

Поздним вечером, когда уставший, немного выпивший Туполев уже крепко спал, я тихонько выскользнула из-под его руки и босиком, прикрываясь лишь простыней, прошла на свою половину. Спать не хотелось совершенно. Взбаламученные контрразведчиками нервы и многие мысли не давали покоя.

Достав из сумочки сигареты и приоткрыв окно – кондиционеры все же штука не совсем полезная, речной воздух куда лучше, – я обмоталась простыней, забралась с ногами в кресло и, обхватив колени одной рукой, пустилась думать. Собирать из разрозненных звеньев единую цепь и систематизировать данные.

Итак, что мы имеем? Какое-то время назад контрразведка родимого государства вышла на некоего человека. «Алхимика». Что он собой представляет, мне, естественно, не доложили, да и вряд ли оно теперь нужно. «Алхимик» остался далеко позади и размышлять о нем не нужно и вредно, так как отвлекает.

Важно другое: «алхимик» что-то передал курьеру, и это что-то очень небольшого размера и сейчас, вероятнее всего, плывет на нашем корабле. Размер контейнера, который «алхимик» сбросил в ведро возле примерочной кабинки, вряд ли превышает размер и массу пачки сигарет. Поскольку, когда «клетчатый» вышел из торгового центра, в руках у него ничего не было, а карманы пиджака не были ни оттопырены, ни оттянуты.

И это радует. Когда Палыч сказал по селектору о некоей технике для обнаружения закладки, меня, честно говоря, мороз по коже продрал. Плыть на корабле с контейнером, под завязку набитым радиоактивным материалом, штука напрягающая.

Но… Даже небольшая порция радиоактивного вещества перевозится в контейнерах, в карманах никак не умещающихся. А курьер у нас не самоубийца и не случайный идиот. Это точно.

Да и засечь следы присутствия на судне подобного материала контрразведка давно бы сподобилась.

Может быть, контейнер имеет некую электронную начинку, реагирующую на какие-то технические призывы?..

Впрочем, пес с ней, с начинкой! Там может быть все, что угодно, от микросхемы корабля «Союз» до бактериологической (не приведи господи!) культуры. Не может быть там только одного – информации в чистом виде. Там не может быть ни приснопамятных микропленок, ни дискет, ни флешек. В двадцать первом веке любая передача информации – спасибо Интернету! – осуществляется так, что ни одной контрразведке не угнаться и концов не найти.

Я дотянулась до пепельницы, затушила сигарету и повторила уже вслух:

– И пес с ней, с этой коробкой!

Надеюсь, опрыскивать корабль бактериологическим оружием курьер все же не станет. Не идиот и не самоубийца, как мы уже убедились. Свою шкуру крепко бережет. От контрразведки в «Мираже» так продуманно ушел, комар носа не подточит.

И все же странно. Если учесть, что курьер действительно плывет на «Мадемуазели», то почему он так рисковал и производил закладку в пятистах метрах от корабля, на котором предполагал скрыться?! По многочисленным шпионским боевикам я отлично знала, как осуществляются подобные мероприятия. Курьер получает груз, долго петляет по переулкам и шумным магазинам, проверяется, хвосты рубит и, лишь убедившись, что все чисто, уползает в свою нору.

Что-то здесь не складывается… Или у курьера есть помощник на «Мадемуазели»? Этот помощник через бинокль проследил с борта корабля за своим сообщником и сообщил ему, что хвоста за ним нет?

Могло быть так?

Могло, но вряд ли. Обзор на набережную давала только корма, то есть, пардон, задница нашей «Девушки». Если бы корабль стоял боком к набережной, то я вполне могла бы предположить, что в одной из кают за шторкой спрятался наблюдатель. Но стоять на корме? При полной видимости…

Нет. Либо курьер действовал один и без прикрытия, либо… это прикрытие стояло в кустах парка. (Стройка исключается, так как она закрыта от «Миража» высокими парковыми деревьями, сам «Мираж» как возможное место наблюдения исключен уже мной – я долго смотрела на фасад здания и ни одного человека, прильнувшего к окнам, там не увидела.)

Итак, курьеров было двое и они действовали с подстраховкой? Или курьер был все-таки один, но ловкий, как сто чертей? Он подгадал время передачи к прибытию автобуса – это сделать довольно просто, узнав время прилета рейса в Шереметьево, – и затерялся в толпе?

Может быть, может быть. Но смутно как-то. Зыбко.

Господи, да почему зыбко-то?! Если вспомнить всю ситуацию в целом, то все как раз не зыбко и смутно, а очень даже логично и просто! По словам Сергея, передачу контейнера они практически не заметили. Видели только кепку, мелькнувшую в толпе. А из этого следует, что курьер прекрасно подготовил место передачи и пути отхода. (Интересно знать, почему же он тогда запертых дверей испугался?!) А запутать возможных преследователей в лабиринте бутиков, ларьков и стендов – это вообще раз плюнуть! (Бывала я в этом «Мираже». Как-то раз приметила одно платьице в витрине, хотела позже к нему вернуться, так потом минут двадцать плутала как в катакомбах, разыскивая магазин.) Курьер знал, что, даже если «алхимик» притащит за собой хвост, филеры войдут через заднее крыльцо кинотеатра, а он выйдет через парадные стеклянные двери. Могла при таком раскладе слежка обогнуть торговый комплекс и встретить его со стороны набережной?

Могла. И «юноша» на роликах опоздал буквально на пару минут, за которые «клетчатый» успел добежать до воды. Этот спуск практически закрывает кафе, и если бы не моя природная наблюдательность, погоня, что вероятнее всего, сосредоточилась бы в районе грузового порта. Только я видела, как «клетчатый» спустился к воде и только от моего крайнего(!) столика можно было увидеть, куда унеслась разноцветная кепка. Она унеслась к речному вокзалу, а там – тупик. Там стройка. И «Мадемуазель». Так что это направление побега вряд ли кто-то рассматривал бы как наиболее вероятное.

А рыбаков на гранитной кромке не было. Двенадцать часов дня. Какой клев в это время?

Эх, капитан Сидоров, капитан Сидоров, крепкая у тебя голова. И не дай бог, если погубила ее наблюдательность единственной свидетельницы…

И дернул же меня черт за язык! Не влезь я со своими советами, побегали бы мужики пару часов по причалам и докам, получили бы нагоняй от начальства и разошлись по домам в добром здравии. Ни одна самая важная операция человеческой жизни не стоит.

Хотя… смотря что в той коробке упрятано. Не исключено, что на этом контейнере не одна жизнь завязана, а многие.

От досады и расстройства я треснула себя по колену и до боли закусила губу. Многомудрый подполковник Огурцов не зря очеловечил для меня служаку капитана, назвав того Алешей. Пропажу Алеши Сидорова я теперь воспринимала едва ли не как собственную вину.

Моя не менее, чем подполковник, многомудрая матушка не раз и не два втолковывала своей чересчур усердной дочери: будь сдержанной, Софья, не лезь к людям с советами, они в них не нуждаются. Не приставай. Не посверкивай интеллектом. Будь скромнее, и люди сами к тебе потянутся. Не исключено, что именно за советами.

Вздохнув глубоко и с надрывом, я закрыла окно, задвинула плотные шторы и, как была в коконе из простыни, улеглась спать. Утро вечера мудренее, и выстраивать из звеньев логическую цепочку лучше на свежую голову.

Ночью мне снилось, что я стреноженная лошадь. Связанные веревкой ноги запутались в высокой траве, я пыталась их вскинуть, трясла гнедой гривой и смотрела вслед убегающему за горизонт табуну: там вместе с лошадьми уходил в закат Алеша Сидоров. То ли конь, то ли человек…

Я попыталась заржать и проснулась.

Плотный кокон из длинной простыни облепил влажное от конских усилий тело, я лежала на спине, спеленатая не хуже младенца. В душе клокотало желание призывно заржать…

– Назар! – провыла я тихонько, и буквально тут же на пороге, разделяющем две комнаты, появился Туполев.

– Ты громко стонала, – сказал он сочувственно. – Кошмар приснился?

– Нет, только лошади. Размотай меня, пожалуйста, а?

Мой нежный друг ласково улыбнулся и, склонившись над постелью, дернул за край простыни:

– Надо же, как тебя угораздило…

– Ну. Уголок так качественно под мышку запихнула, что чуть от асфиксии не скончалась.

Туполев дернул за означенный, теперь уползший за спину уголок, и я вывалилась из пут.

– Спасибо. Завтракать пойдешь?

– Нет. До обеда должен поработать. – От нефтяного директора Назар унес две дискеты с какой-то деловой информацией и еще вчера предупредил, что должен их просмотреть. Вдумчиво. На заводе директор «большая умница», с ним «кашу сваришь», то есть ознакомиться с предложениями стоит. – Кофе мне уже принесли.

Эх, тяжела ты, доля олигарха! Вместо того чтобы размотать призывно блеющую Софью и улечься рядышком, приходится бить копытом на деловом ристалище.

Я почистила зубы, нанесла на лицо ненавязчивую утреннюю раскраску и пошла пить кофе. Не в «кабинет» олигарха, а скромно, на палубу.

Острый нос «Мадемуазели» резво пилил волны, в шезлонгах под тентом никто не отдыхал, не принимал воздушно-освежающих ванн, – устроители круиза, как обычно, увлекли народ делами. Рядом со мной на столике исходила паром шапка пены над кофе, я слепо смотрела вперед и, стараясь не загибать пальцы, пересчитывала подозреваемых в шпионаже.

Их набиралось двадцать пять человек. Всего на пароходе было тридцать четыре VIP-персоны, не считая команды, но девять человек сели позже по пути следования. А меня, по известным причинам, интересовали только люди, взошедшие на борт пять дней назад. С причала напротив неблагоустроенного здания речного вокзала.

Всего по трапу в тот день поднялись: три украинских хлопца, два неулыбчивых прибалта, четыре дамы (три из них с обликом серьезного бизнеса никак не монтировались, но, может быть, во мне говорила предубежденность), супружеская чета бизнесменов из Питера, лорд Каментон с секретарем и переводчицей и большая группа китайских товарищей. Товарищей насчитывалось одиннадцать душ, именно они прибыли всем табором из Шереметьева на автобусе и, как я догадывалась, шумели. Организованно.

И если исключить китайцев полным списком из числа подозреваемых, количество становилось совсем не страшным: четырнадцать персон, из них шестеро – дамы. Так что, когда я отняла еще и дам, в подозреваемых осталось всего лишь восемь человек.

Идем дальше. Из восьми мужиков по росто-весовым показателям не проходили еще двое. Один из хохлов весил центнер с гаком, один из прибалтов был худ, костист и в молодости, вероятно, играл в баскетбол. Не исключено, что в защите, так как в центре и нападении встречаются индивидуумы ростом до метра восьмидесяти. А Андрис имел полных два метра и был хоть и силен, но медлителен. Два дня назад я видела, как он одной рукой – плавно и неторопливо – отодрал от палубы ящик с противопожарным песком и выудил из щели между стеной и спинкой ящика непотушенную сигарету. Она у него туда случайно завалилась, а он, стало быть, аккуратист и огнеборец.

Так что в результате несложных вычислений в списке подозреваемых осталось всего лишь шесть лиц мужеского пола. Два украинца, один прибалт, два англичанина и один питерец. Их росто-весовые показатели болтались в допустимых пределах погрешности в плюс-минус десять сантиметров и двадцать килограммов.

Подумав немного, я освободила от подозрений еще и лорда Каментона. (Вот, убей бог, не могу представить, как сэр в клетчатой кепке и парике с хвостиком рысит по нашей набережной! Член и председатель каких-то там королевских обществ, почетный то ли профессор, то ли академик и попросту миллионер. Всамделишный. С генеалогией и титулами.) Его секретарь, благовоспитанный мужчина средних лет, под фигуру шпиона попадал стопроцентно. Мистер Энтони Гримсби был среднего роста, среднего телосложения, с невыразительно усредненным лицом. Из такого лица, как из пластилина, можно вылепить хоть красавца, хоть уродца, были бы руки приложены. Руки и грим. Мистер Гримсби ловко управлялся с КПК – карманным персональным компьютером, – держал в голове кучу всяческих полезных начальству сведений и, кажется, понимал русскую речь. Два дня назад питерец Марченко сказал жене: «И откуда только этих уродов понабрали?» Текст имел отношение к нерасторопному официанту, перепутавшему заказ – Марченко вообще, на мой взгляд, получил воспитание на кухне питерской коммуналки, – тон сказанного никак не отдавал оскорблением, но мистер Энтони, тем не менее, повернулся к супругам лицом и проверил, не к нему ли с лордом направлена адресация «уроды».

Впрочем, это могло быть случайностью.

Хотя, как я успела заметить, англичане – народ воспитанный, хладнокровный и традиционно нелюбопытный. Без причин на всякие там словечки головой не крутят.

Но шпион тоже головой крутить не будет. Его на фу-фу не возьмешь, знание языка одной фразой не проверишь.

Так оставлять мистера в подозреваемых?

Конечно. Росто-весовые показатели как-никак в норме.

Прогнав от мысленного взора фигуру секретаря, я устроила себе небольшой перекур и пустилась размышлять дальше.

Два украинских хлопца. Вадим представляет что-то крупное топливно-энергетическое из Киева, Тарас имеет отношение к аграрному сектору и каким-то консервам. (Все их визитки хранятся у Туполева.) Вадим рациональный делец с холодными глазами – так и вижу, как в них ледяными языками полощется оранжевое знамя; Тарас – лысый проходимец с хорошим потенциалом. Такие не только вагон просроченных консервов умудрятся вам впихнуть, но еще и остаться «отличным парнем» даже на скамье подсудимых. Жуликоватый веселый хлопец, травит байки, веселит публику, с командой корабля здоровается за руку. «Свой в доску парень» – прекрасная маскировка для заграничного шпиона.

Вот только в стеклянных дверях он вряд ли запутается. Такие обрусевшие шпионы российским менталитетом до печенок пропитаны.

Итак, Вадим?

Да, Вадим. Тараса тоже оставляем в подозреваемых и двигаемся дальше.

Прибалт Лацис. Какую отрасль промышленности представляет, убей, не знаю. Лацис малообщителен, в разговорах на рожон не лезет, больше слушает. Бьет клинья к Туполеву и лорду. С лордом говорит на хорошем английском, с Назаром Савельевичем – на русском с сильным прибалтийским акцентом.

Назара он не интересует. И потому к прибалту я сильно не присматривалась и много не общалась.

Теперь – придется. Картинка: аккуратный прибалт запутался в безалаберных российских дверях – так и стояла перед глазами.

И кстати, скажу. Собираясь в эту поездку, я поинтересовалась у Назара Савельевича относительно ожидаемой публики. Туполев позволил мне взглянуть на присланный список пассажиров, и я первым делом зацепилась взглядом за приставку «лорд» перед фамилией Каментон. Назар говорил, что, по большому счету, его из всего списка интересует только один человек, и я тут же решила, что это таки лорд. Член, академик и так далее.

Но ошиблась. Дня через два с удивлением обнаружила, что мой любимый напропалую общается никак не с лордом, а совсем даже наоборот – с заместителем министра легкой промышленности Китайской Народной Демократической Республики. Китаец неплохо шпарил по-русски, Назар Савельевич что-то увлеченно ему доказывал и вроде как склонял к сотрудничеству. С лордом же, в отличие от меня, большой поклонницы настоящей аристократии, Туполев перекинулся буквально парой фраз, и на мой недоуменный вопрос:

– Почему тебя больше интересует юго-восточный функционер, чем европейский делец? – ответил кратко и выразительно:

– Потому что Каментон – свадебный генерал, а господин Хонг – деловой человек.

– Лорд Каментон – фикция?! – поразилась я.

– Нет. Но в деловом отношении меня больше интересовал бы его секретарь.

И на следующий день общался уже не только с почти министром, а еще и с двумя, по его словам, крупными китайскими бизнесменами. Бизнесмены вроде как составляли свиту чиновника и оплачивали львиную долю расходов по турне.

Повспоминав немного китайцев, я вернулась к прежним размышлениям и первым делом задала себе вопрос: «А почему, собственно, ты, Софья, априори исключила из списка подозреваемых восемь китайских мужиков?» Четверо из них прекрасно проходили по росто-весовым показателям, замазать гримом желтоватый цвет лица, спрятать раскосые глазки под очками, прикрыться париком, и – опа! – перед нами «клетчатый» шпион в полных сто семьдесят пять сантиметров роста.

«Но они прибыли всем колхозом из Шереметьева на автобусе».

А интересы государства? Китайского, разумеется. Именно на голову представителей КНДР в последнее время чаще всего сыплются упреки в научно-техническом шпионаже. У китайцев нет времени свою науку практически с нуля поднимать, – фундаментальная научная школа, как известно, штука серьезная, она десятилетиями создается, – а им двигаться вперед, догонять надо. Семимильными шагами и пятилетками.

Так что… Могли они всей толпой одного шпиона прикрыть?

Более чем. И выглядит это куда как логично. Звонок по мобильнику: «Мы подъезжаем». И «клетчатый» несется вдоль воды к верным товарищам и просто партийцам.

Тьфу ты, напасть какая! Что же мне теперь еще и об одиннадцати, нет, четырех китайцах думать?! Да они для меня все на одно лицо! (Кроме министра. У него вид внушительный и брюхо.)

Не-е-ет, с размышлениями надо завязывать. Как ни увлекательна, как ни занимательна игра – угадай, кто шпион? – пора завязывать. Иначе все запутаю и пущусь подозревать Назара Савельевича…

Я встала с шезлонга, потянулась и, взглянув на часы – 11.32, – отправилась с визитом в каюту номер четыре. Мадам Марченко уже третий день носа оттуда не кажет, пора проявить женскую солидарность и проведать «утопленницу».

На ручке двери в каюту не висела многоязыкая табличка с просьбой не беспокоить, поэтому я отважно побарабанила по двери, услышала из-за нее: «Входите, не заперто!» – и сунула нос в щелку.

– К вам можно? – спросила с улыбкой.

– Ну… да, – отозвалась Инесса Львовна и запахнула на груди тонкий шелковый халатик.

Зона декольте мадам Марченко несла на себе признаки втаскивания бесчувственного тела в спасательную шлюпку – несколько подсохших царапин в зеленовато-желтом обрамлении.

– Простите, что я так, без приглашения, – заюлила я. – Но так скучно…

– Да-да, проходите, – уже более обрадованно заговорила женщина. Кстати, ее мужа я еще всесторонне не прикладывала к кальке «клетчатого» шпиона. – Прошу садиться. Чай, кофе?

– Минеральной воды без газа, если можно, – все так же лучезарно скалясь, промурлыкала я. – А у вас мило…

В каюте был жуткий бардак. Добровольно изолированная мадам Марченко, скорее всего, только сегодня сняла с двери табличку «Не беспокоить» и отважилась встретиться смущенным лицом с образцовой прислугой.

– Какое там, – отмахнулась мадам и соврала: – Два дня голова болит. Лежу тут, лежу… Все сил нет вещи по шкафам разбросать.

Лежала, надо сказать, Инесса Львовна с большими удобствами. На тумбочке возле кровати стоял разоренный поднос весь в фантиках от конфет и банановых шкурках, на смятой постели обложкой вверх валялась раскрытая книга. На обложке картинка: мускулистый брюнет сжимает в объятиях нежную блондинку, а вокруг пальмы, пальмы, кипарисы.

– Хотите, я принесу вам таблетку пенталгина?

– Не стоит, – метнулся взгляд Инессы Львовны, – спасибо. Вас, кажется, Софья зовут?

– Да.

Марченко выпрямилась во весь свой внушительный рост – она дама в теле, выше меня на пару сантиметров – и улыбнулась очень хорошо. Приятно так, открыто:

– А я Инесса. Без отчеств. Договорились?

Женщины, способные в пьяном виде свалиться за борт, всегда вызывали во мне искренний интерес с толикой пугливого уважения. Такие не то что коня на скаку остановят и любого мужика перепьют, но еще и бизнесом, как правило, руководят лихо, без всяческих истерик и скидок на маникюр.

– Шампанского хочешь?

– В одиннадцать утра?! – поразилась я.

– Ну, тогда и мне рано, – легко согласилась Львовна. Села в кресло напротив, закинула ногу на ногу и ухмыльнулась во весь рот. – Ну, давай. Рассказывай.

– О чем?

– Какие впечатления оставило мое пике за борт?

– Ммм… обширные, – в том же шутливом тоне ответила я. Инесса начинала мне нравиться все больше и больше.

– Представляю. Сплетничают?

– Нет. Народ занят бизнесом.

– Ага. Ну ладно. Сегодня за ужином погляжу. Конфетку хочешь?

Несмотря на «пике», энергия била из Львовны ключом. За двести секунд моего пребывания в каюте мне предложили: чаю, кофе, шампанского и конфету. Через двадцать минут меня сытно накормят и книжку вслух почитают.

– Спасибо, – рассмеялась я. – Только что чашку сладкого кофе выпила.

– Тогда лакай свою минералку. Погода на улице какая?

– Нормальная, – едва успевая попадать в ритм разговора Инессы, ответила я. – А вы на улицу…

– А я под домашним арестом, – перебила хозяйка каюты. – Дала мужу слово, что трое суток из номера ни шагу. Он мне срок немного скостил. За приличное поведение. Сегодня к ужину на свободу выйду. А ты чем занимаешься?

Бессистемные вопросы продолжали сбивать с толку, и отвечала я односложно:

– Скучаю.

– А твой?

– Работает.

– Молоток. Он действительно такой… важный?

– Ну-у-у…

– Да бог с ним. Мы не пересекаемся. Тоннаж не тот.

– В смысле?

На взгляд Львовны, я, пожалуй, тупила, и она подредактировала текст для даунов:

– Весовые категории разные. Ферштейн?

– Угу.

– А ты у него… как?

Я опустила глазки и скромно мяукнула:

– Невеста.

– Молоток. Такого жеребца в стойло завела.

– Не завела, – немного смущаясь, мяукала я. Прямота питерской коммуналки несколько… коробила. Туполев – жеребец? Пардон. Рысак! Призер!

– Смотри в оба. Те, попугаихи, его плотно обкладывают.

Ну и женщина! Ей бы шпионов ловить.

Хотя нет. Она как Туполев. Направо, налево, женщина-топор. А шпионаж тишину любит.

И пока меня не перебили вопросами о температуре воды за бортом и настроениях в обществе, пошла вперед. В лоб, так сказать. С такими женщинами можно не лукавить.

– Инесса, а как вы за борт упали? Простите…

– А, чепуха! Сама толком не помню. Ни всплеска, ни падения. Очнулась уже в каюте.

– Надо же. Страшно, наверно…

– Чего же?

– К черной воде с высоты лететь…

– Так я не помню ни черта. Ни воды, ни всплеска, все смыло. Хотя… ведь, знаешь, и пьяная-то не была…

– Совсем-совсем?

– Ну-у-у… Можно сказать, что совсем.

– Тогда как? – Я развела руками, и Львовна, что странно, впервые смутилась:

– Крен не рассчитала. Так, какая, говоришь, погода? Жарко?

Инесса явно меняла тему.

Я тоже взяла тайм-аут, прикинула, через какое время прилично согласиться на шампанское – для доверительности в беседе, – и проговорила:

– Не жарко. Но для питерцев в самый раз. – И дабы расположить к себе человека, завела приличный разговор о нем самом: – А где вы в Санкт-Петербурге живете?

Львовна пустилась объяснять, но я Северную Пальмиру знала только по экскурсиям и криминальным сериалам, поэтому поняла плохо. Инесса увлеченно рассказывала о сыновьях – погодки, почти взрослые, заканчивают институт, немного «прошлась» по свекрови – три собаки, восемь кошек плюс маразм – и плавно свернула к Максиму Сергеевичу:

– Мы ведь, Сонечка, выросли вместе.

Я отчего-то сразу представила шумную питерскую коммуналку. Санузел в конце длинного коридора, по которому носятся два сопливых отрока: девочка во фланелевом халате и спущенных чулочках и мальчик в чулочках же, шортиках и клетчатой застиранной рубашке. По стенам коридора развешаны тазы, тюки, тулупы и велосипеды, на кухне восемь хозяек жарят корюшку, и по всему дому пахнет свежими огурцами.

– А вы жили в одной квартире? – спросила я под впечатлением.

– Почему в одной? – удивилась Инесса.

– Ну-у-у… Питер, дворы-колодцы, переполненные квартиры…

– Сонечка, – склонив голову набок, проговорила Львовна, – я дочь генерала Свешникова. Наша стометровая квартира была переполнена только мной, мамой и генералом, что бывало нечасто. Батюшка все больше наездами…

Оказывается, не коммуналка, однако. Казарма. Думаю, в нежном возрасте Инесса их много перевидала, оттого и замашки командирские.

– А вот Макс действительно в коммуналке вырос.

Слава богу, хоть тут угадала. Проклятое воображение…

– Инесса, вы на обед пойдете?

– Увы, я на «губе». Составишь мне компанию? Максим на меня все еще дуется…

– Составлю. Только сначала Туполева предупрежу.

– О'кей. Несись к своему Туполеву, а я обед в каюту закажу и… приберусь, что ли…

Назар сидел за компьютером и на мое появление даже не обернулся, лишь сказал:

– Сейчас, сейчас. Только Аристарховичу последние ЦУ отпечатаю, – и бодро забарабанил по клавишам.

– Не торопись, – посоветовала я, подошла к любимому и положила голову на его плечо, глядя в монитор.

Назар общался по Интернету со своим юристом. Подобная практика ведения дел была давно ему привычна, Туполев четыре года скрывался от Самоеда по заграницам и привык работать в виртуальном офисе. Аристархович сидел у себя дома, Назар плыл на пароходе, обеспеченном спутниковым Интернетом, все было удобно, просто и ненакладно. Нет необходимости содержать недвижимость, охрану и прочую инфраструктуру; для приватных деловых встреч Туполев приобрел лишь небольшое помещение – левое крыло двухэтажного здания в центре города, – все остальные дела решал исключительно по «мылу».

– Я тут в четвертую каюту зашла. К Инессе Марченко. Ну, той, ты помнишь…

– Что за борт пьяная свалилась?

– Ну. Милая женщина. Сидит одна, скучает.

Туполев поставил последнюю точку, развернулся вместе с креслом и, поймав меня, усадил на колени:

– А ты? – зарылся носом в мои волосы. – Скучаешь?

– Не-а. С тобой мне везде хорошо. – И чмокнула его в макушку.

…Минут через сорок я неслась по внутреннему коридору «Мадемуазели» к каюте Марченко и пыталась перенастроиться с любовно-эротического направления на шпионско-разведывательные рельсы. В голове все еще шумело, на теле все еще чувствовались руки Назара; губы, как мне казалось, не в состоянии привести в порядок ни одна губная помада. Я просто источала любовь и негу, флюиды так и брызгали в разные стороны.

– Ты вовремя, – приветствовала меня Инесса, – обед только доставили. Садись.

Я, чувствуя себя совсем удобно в чужой каюте, устроилась в кресле, хозяйка тем временем достала из ведерка со льдом бутылку шампанского.

– Начнем с него, – объявила она, и я тут же испугалась.

Мадам слишком ловко управлялась с бутылкой. Если в час дня мы начнем с шампанского, то к ужину вполне можем уйти в пике. Обе. И не обязательно за борт. Столик, накрытый на две персоны, поражал обилием закусок. (Едва заскочив в каюту, я даже решила, что господин Марченко сменил гнев на милость и собрался составить нам компанию.) Потом прикинула «начало» с шампанским, свои скромные возможности и положила на тарелку ломоть свиной отбивной – сразу, без всяческих овощных прелюдий – и несколько кусков жирной белорыбицы. Это в кино про шпионов их щедро снабжают антиалкогольными таблетками или подставляют под бок кадку с фикусом, куда резидент незаметно сливает содержимое бокала. Мне же в просторной марченковской каюте до вазона с цветами не дотянуться, а в крошечную дамскую сумочку много шампанского не влезет.

Да и протечет. Сумочка на колени.

Оставалось налегать на жирные закуски и делать вид «что пью».

Львовна наполнила наши фужеры и кратко выразилась:

– Ну, за знакомство. А потом на брудершафт, чтоб ты «выкать» перестала.

«Выкать» я перестала довольно быстро. Шампанское приятно пузырилось в голове, закуска уютно плескалась в желудке и наружу не торопилась, Инесса Львовна, прихлебывая уже мартини, ненавязчиво учила меня жизни:

– Вот скажи, Соня, что в моем сорокапятилетнем возрасте может доставлять удовольствие?

– Думаю-у-у-у…

– Не думай. Жратва и работа. Секс давно напоминает поле битвы – вяло наступаем, вяло отступаем, потом отходим на зимние квартиры и ждем подвоза фуража.

– А дети?

Я им уже не нужна. Так что сразу говори – внуки. А бабка из меня сомнительная выйдет. Я сюсюкать и всякие там гули-гули запускать не умею.

– А работа приносит удовольствие или удовлетворение?

– Тонкий вопрос. – Марченко задумалась. – Фифти-фифти. Удовольствие от удовлетворения. Когда стукнет шестьдесят, начну спускаться дальше по словарю и дожидаться следующего чувства – умиротворения. Как думаешь, получится?

– Вряд ли, – честно хмыкнула я. Такие, как Инесса, пребывать в благодати не могут. Всегда приключений на пятую точку разыщут.

– И я о том же, – взгрустнула мадам. – Не в пике, так в штопор. – И внезапно поморщилась. – Дьявол, как голова болит…

– Так, может быть, таблеточку?!

– Нет, так перетопчусь. Да и не голова болит, а точка почти у шеи. Посмотри, что там у меня.

Я встала, обошла столик. Инесса задрала наверх свои шикарные рыжие волосы и, наклонив голову вниз, указала на место почти у самой шеи:

– Есть что-нибудь?

– Нет. Ни синяка, ни шишки.

– Странно, – возвращаясь в прежнюю позу, пробормотала Инесса. – А болит.

– Давно?

– С той самой ночи, когда я за борт булькнула.

– Может быть, о воду ударилась?

– Не знаю, – задумчиво покрутила головой Марченко.

– А Максим что говорит? Он видел, как тебя из воды поднимали? Не могли матросы тебя о борт лодки ударить?

– Я Максиму ничего не говорю, – усмехнулась Инесса. – Он дуется.

– Но ведь ты же не специально! С каждым могло случиться!

– Ага, – все еще ухмыляясь, согласилась Инесса. – А до падения? В мужском сортире?

Как я уже успела убедиться, мадам Марченко очень любила шокировать молоденьких собеседниц казарменными выражениями. На людях, в обществе Инесса Львовна вела себя прилично и слова выбирала, но при тесных контактах…

А впрочем?.. Что еще остается женщине, спьяну свалившейся за борт? Только кураж.

– А что тебе в мужском туалете понадобилось?

Инесса изучающе поглядела на меня, полюбовалась моей гнедой шевелюрой и, что-то там прокрутив в мыслях, сказала:

– Ладно, слушай. Тебе можно. – Но предварительно осчастливила свой бокал до краев мартини. – После двенадцати ночи я потеряла Макса. Отвлеклась буквально на полчасика, с этой Наташей-переводчицей потрепалась, у нее предки из Питера… Смотрю – пропал благоверный! – Это огорчение Инесса запила мартини и только потом продолжила: – Ну, думаю, пошел на кобеляж. Прошлась до каюты по палубам, в бар вернулась – нет паршивца. Дай-ка, думаю, в бар при ресторане зайду. Захожу. Гляжу. Китайцы пьют водку, моего нет. А за перегородкой, в темноте, что-то мелькает. – Бар от ресторана отделяла стеклянная стена с пальмами в кадках. – Ну, думаю, мой куры в полутемном ресторане строит. С официанткой или поварихой. Несусь туда. Пусто. Зачем, думаю, через китайцев возвращаться, пройду на палубу через двери ресторана. Иду к ним. Темно. Прохожу мимо умывальников возле мужского туалета и, знаешь, так боковым зрением засекаю некое движение – баба в белом платье заходит в мужской туалет.

– Женщина? – перебила я. – Зашла в кабинку мужского туалета?

– Да. Я сначала мимо пронеслась, выскочила на палубу, стою у борта и думаю: «А что бабе в мужском туалете понадобилось?» – Инесса сделала паузу, заполнив ее мартини.

– Что? – эхом вторила я.

– Я решила – мой довел атаку до решающего момента и увел красотку к унитазам.

– Зачем?!

– Сама догадайся.

– Кают на теплоходе мало? – саркастически заметила я. – Осталось только в сортирах обжиматься?

– Обслуживающий персонал по двое расселен, – отмахнулась Инесса. – Да и я тогда уже в раж вошла, показалось, что мало. Кают этих. Возвратилась я к туалету, подергала за ручку – заперто – и вежливо так спросила: «Эй, ты там?» Из-за двери тишина. Ну, я и… давай вопить: «Открой, гад, я все видела, не выйдешь, убью!»

– А оттуда?

– Ни гугу. Почему, думаю? Нормальный человек давно бы послал меня к черту. Значит, Макс там. С бабой. Заперся. Логично?

– Вполне, – с готовностью кивнула я.

– И мне так показалось. Я немного ногами в дверь поколотила, пообзывалась и, в конце концов, говорю: «Все. Ты меня достал. Иду за помощником капитана, он мне дверь отопрет».

– А в ответ?

– «А в ответ тишина, – пропела Инесса Львовна, – он вчера не вернулся из боя». Короче. Сказала, пригрозила, что иду за помощником капитана с ключами, и бегом из ресторана. Выбегаю, значит, на палубу и – слышу! Внизу, на нижней палубе, кто-то хихикает. Какая-то девица заливается. Кокетливо так. Ну, думаю, не иначе ошибочка вышла. Мой внизу пристроился, какую-то красотку окучивает, надо бы проверить. Перевешиваюсь головой вниз… И все. Очнулась уже в каюте. Кстати, там, на нижней палубе, почти на корме, не мой благоверный прохлаждался, а матрос Терентьев с горничной сидел, флиртовал. Он меня и спас. Заметил пике за борт, нырнул – я не сразу тонуть отправилась, юбка колоколом встала, воздуха набрала, задержала немного, – и вытащил меня на поверхность. Макс ему за спасение жены пятьсот баксов презентовал.

– Н-да, – покрутила я головой, – приключение. А сам-то Макс где был?

– Ой, и не спрашивай. Звонил своей сестре-клуше, я ее терпеть не могу, спрашивал, какого цвета норку ей в зверосовхозе заказывать – палевую, коричневую или серебристую? Клуша попросила подумать и думала полчаса. Дура инфантильная! Бедолага Макс все это время в конференц-зале парился.

– Почему? Ты так не любишь его сестру?

– Я вообще дур в принципе не выношу. А эта еще и инфантильная. И прорва. «Максик, – заскулила вдруг Львовна противным писклявым голосом, – купи мне стиралку… И машину… И пылесос…» Тьфу! Два года без работы, телевизор смотрит и философствует!

– Сестра младшая?

– Сестра – бестолковая!

– Дети есть?

– Бог миловал. Бесполезное существо, таких стерилизовать надо, чтоб не размножались. Давай-ка, Соня, выпьем, чтоб ей норка дырявая попалась. – И бизнес-леди опрокинула в себя бокал мартини, как газировку. Инесса Марченко все делала быстро – говорила, пила и душой отходила. Ураган, а не дочка генерала. – Впрочем, знаешь, я рада, что Макс не жадный. Пусть делает своей Таньке тайком подарки, пусть маминых псов лечит… Может быть, в этом его особенный кайф.

Я медленно зажевала глоток мартини оливкой и подумала: а в чем мой особенный кайф? Жратва и работа практически исключались. Я всеядная и безработная, подарки делаю щедро, но привычно… Чужих псов не лечу…

Мой кайф – Назар? Приручила лезвие топора к чехлу и тихо млею?

Нет. Туполев не кайф. Туполев – болезнь. У меня от него сердечная недостаточность. Нет, сердечно-сосудистая система в порядке, просто, когда его нет рядом, эта сердечная недостаточность и приключается. А может ли заболевание нести кайф?.. Сомнительно. Я не мазохистка.

Тогда – что? Что мне приносит наибольшее удовольствие?

Я не получаю радости от крепкого, звенящего от осознания собственного совершенства и силы тела – я по природе не физкультурница, – но могу заставить себя сходить в тренажерный зал. Я могу убедить себя не лазить вечером в холодильник, если на талии появился «спасательный круг», и утром немного погордиться собой. Могу заставить себя вымыть окна, хотя жутко боюсь даже высоты подоконника, могу сутки не спать и долбить учебники по экономике. Я все могу, но все из-под палки, по необходимости…

Так что же я делаю добровольно и с удовольствием? А?

Думаю. Я ненавижу, когда мозги простаивают, и всегда ищу возможности для приложения усилий. По гамбургскому счету, мне запретили заниматься расследованием, совать нос не в свое дело, но я не могу отказать себе в удовольствии раскинуть мозгами. Проверить аналитические способности, решить задачу с несколькими неизвестными.

Да, это кайф. Мой личный и почему-то всегда завязанный на экстриме.

Так я – экстремал?

Упаси господи! Я трусиха отчаянная и самозабвенная. Но думать – это наслаждение. Неторопливо, в ритме шага или бортовой качки, за чашкой кофе или сигаретой…

– Что загрустила? – воткнулся в мои мысли голос Инессы.

– Разве? – удивилась я. Неужели от занятий любимым делом у меня такой кислый вид делается, что вызывает сочувствие?!

– Вспомнила кого-то из своей родни?

– Нет, моя родня мне беспокойства не доставляет.

– Тогда о чем?

– О ком. Я думаю о женщине, которая почему-то вошла в мужской туалет и заперлась, – совсем чуть-чуть соврала я.

– На фига она тебе нужна? – прищурилась Марченко.

Действительно – на фига?

Тип в клетчатой кепке никак не мог быть женщиной: фигура, походка, решительность движений – вряд ли я могла обмануться.

А адамово яблоко? Было? Мужчина может переодеться женщиной и обмануть всех только при одном условии – если его выпирающий кадык закрыт платком или шарфом. Адамово яблоко – это как целлюлит у женщин – вторичный половой признак.

Представив перед собой шпиона в клетчатой кепке, я поняла, что вспомнить участок его шеи под подбородком не могу. Я вообще к нему не присматривалась ни в целом, ни в частности к чему-то отдельному.

Так могла это быть переодетая женщина?

Нет, не могла. На набережной был мужчина. Но у курьера на корабле может быть сообщник. Женщина.

Все эти мысли в одно мгновение проскочили в моей голове, я посмотрела на мадам Марченко и решительно произнесла:

– Инесса, несколько дней назад со мной приключилась одна неприятность. Прости, но рассказать о ней я не могу, поскольку касается это не только меня.

– Ну-ну, – приободрила Львовна, – я вся уши и могила.

– Отлично. Так вот, я хочу тебя спросить, точнее, попросить рассказать во всех подробностях о том, что предшествовало твоему падению за борт.

– Предшествовало… просить, – фыркнула мадам. – Ты всегда так витиевато выражаешься? Будь проще! Говори прямо! Тебя эта баба интересует?

– Угу.

– Так я ее почти не разглядела. Вот посуди сама, идет женщина, то есть я, и вовсю пялится на мужской туалет? Нет. Я только мельком, боковым зрением ее заметила.

– А если ее там вообще не было?

– Тогда кто в сортире заперся?

Да. Кто?

– Мужчина.

– И не послал меня к черту, когда я туда ломиться начала? – саркастически заметила мадам. – Я пять минут орала как ненормальная, обзывалась всячески.

– Может быть – лорд? Он у нас вежливый…

– Ага. Лорд. В белом платье. Думай, о чем говоришь.

Да уж, странная ситуация получается. Кто-то заперся в кабинке. Вел себя тихо. А через пару минут Инесса Львовна Марченко случайно свалилась за борт.

И осталась жива – уж поистине случайно.

– Инесса, а что ты вообще заметила? Одежду, фигуру, цвет волос?

– Ну-у-у, рост примерно мой, плюс-минус сантиметры. Не худышка, в теле. Блондинка.

– Одежда?

– Незначительные вариации белого. От сливочного крема до жемчужно-серого. Там темно было, а полумрак цвета искажает…

– Это могла быть женщина из команды корабля?

– У официанток белый верх, черный низ, горничные в голубых халатах ходят.

– А если переоделась в цивильное?

– А что обслуживающему персоналу в ресторане верхней палубы понадобилось? – в тон мне ответила Инесса.

Да, обслуживающий персонал пассажиры практически не замечали. В этом Львовна права, они творили свои дела как добрые незаметные духи и сразу исчезали.

– А если это была повариха в белом халате? – не сдавалась я.

– В двенадцать часов ночи?

Беседа продолжалась в форме саркастического обмена вопросами.

– Запертая в мужском туалете? Что ей там понадобилось?!

– Продукты ворует, с кухни несет, а тут ты с воплями.

– Ерунда. Если бы она меня за спиной заметила, то сто раз успела бы на палубу прошмыгнуть. Я в ресторане какое-то время стояла и пальмовые кусты по углам разглядывала. Да и не было у нее ничего наворованного в руках…

– А если ей не дали на палубу выскочить? А? – Мы категорически искали слабые места в версии «роман в мужском туалете» и старались на славу. – Если ей дорогу, например, помощник капитана преграждал.

– Да не было никого на палубе! – кипятилась Инесса. – Не бы-ло! Только китайцы в баре.

Происшествие казалось мне все более и более странным. Слов нет, падение Инессы и женщина в мужском туалете могли быть никак не связаны с историей «клетчатого», но мой внутренний голос нашептывал об обратном: «Есть, Соня, связь. Есть».

– Инесса, насколько я помню, первые несколько дней ты везде с фотоаппаратом появлялась. В тот вечер ты тоже снимки делала?

– Ну.

– Мы можем посмотреть, кто из женщин за ужином был одет в светлую одежду?

– Давай, – легко согласилась Львовна. Как видно, ей самой не давала покоя особа, застрявшая в мужских удобствах, и, подключая к компьютеру цифровой фотоаппарат, она тихонько пробормотала: – Сама хотела давно посмотреть и проверить… да что, думаю, рану теребить? Забыть, и все.

Усевшись за рабочий стол, мы быстро пролистали первые дни круиза, похихикали над парой фотографий и, добравшись до нужного нам вечера, сосредоточились на просмотре.

– Вот, – ткнула пальцем в групповой снимок Инесса, – три фигуры. Две в белом, одна – в беж. И вот, у москвички голубые разводы по белому полю… В темноте я могла полосок и не заметить…

Москвичка в голубых разводах меня не интересовала совершенно. Разрозненная группа из девяти жителей столицы села на «Мадемуазель» гораздо позже. Еще одна дама в белых одеждах была жгучей брюнеткой: миниатюрная китайская переводчица. Так что только две дамы стопроцентно подпадали под данное Инессой описание «высокая блондинка в белом».

– А дама точно блондинкой была? – привередливо уточнила я.

– Абсолютно точно. Причем яркая, без оттенков.

– А волосы длинные?

– Не разглядела.

– А украшения были?

– Слушай, – взъерепенилась вдруг Инесса, – и чего ты в эту бабу так вцепилась?!

– На-а-адо, – вредно протянула я.

– Козни кто-то строит? – Марченко сочувственно нависла над столом грудью.

– Нет, просто так… Размышление одно подтвердить надо.

– А то смотри. За Туполевым твоим охота идет.

– Какая?! – опешила я, и все мысли о чужих женщинах в корабельных туалетах испарились из головы, как утренний туман.

– Простая, – покачивая головой на шее совсем по-змеиному, протянула Инесса. – Попугаихи его плотно обкладывают.

– Откуда знаешь?! – выдохнула я.

Инесса усмехнулась:

– Они администратору ресторана в лапу сунули, чтобы тот им столик рядом с вами обеспечил. Сама слышала, как об этом официантки шушукались.

– Да ну?!

– Точно-точно. Обкладывают.

Я закусила губу и, отвернувшись, посмотрела в окно. Не скажу, что известие меня сильно удивило. Чего-то подобного можно было ожидать.

Компания из четырех женщин с первого дня вызывала у меня живейший интерес. А точнее – недоумение. Они налево и направо распихивали свои визитки, и я отлично знала, что трое из них не имеют к серьезному бизнесу никакого отношения.

Элла, Стелла, Марьяна и Галина Федоровна. Элла торговала БАДами и элитной косметикой, Стелла владела фитнес-центром, Марьяна подвязалась на ниве декорирования чужих квартир. Галина Федоровна – дама основательная, Туполев с ней уважительно раскланивается и считает сильным бизнесменом. У нее в кармане мукомольный комбинат с элеваторами, три хлебозавода и штук двадцать магазинов.

Элла, Стелла и Марьяна – девушки насквозь гламурные, общительные и яркие. Наши столики в ресторане рядышком стоят, и, глядя на их компанию, я почему-то всегда представляю чаепитие в кукольном домике Барби, на которое случайно залетела мудрая ворона. Ворона, пардон, Галина Федоровна всегда выглядит так, словно сама не понимает, что делает в этом игрушечном обществе.

В первый же вечер за ужином Барби громко рассуждали об экзистенциализме, ссылались на Бердяева и тем вызывали у Туполева зубовный скрежет. Мой «карликовый олигарх» терпеть не выносит блондинок, поминающих всуе высокие материи – громко и напоказ, – он любит девушек скромных, скрытно-умных и умеющих вовремя заткнуться за ужином.

– Они тебе, случайно, пакости не подстроили? – продолжала допытываться Львовна.

– Нет. – Я серьезно покачала головой.

– А то смотри, девушки шустрые.

– Туполева такие не интересуют, – все так же в раздумьях, ответила я. Но для себя сделала пометочку – а вдруг?

– Моего тоже не интересуют. Но бдительность проявлять следует, – учила меня Инесса. – Вот я, думаешь, ревнивая? Да ни одной минуточки! Это у нас игры такие – я ревную, он трясется.

– Зачем?

– Чтоб чувства не закисли. Если я бдить перестану, он обидится. Подумает, разлюбила.

Ничего себе разлюбила! Под дверью туалета вопить, по всему пароходу бегать, народ смешить.

– Ты думаешь, я его Таньке сама шубу не купила бы?! Купила бы. Но это тоже игра – он тимуровец, а я из банды Мишки Квакина. Он добрый и щедрый, я – стерва и самодур. Для бизнеса, поверь, это очень удобно. Роли распределены. – И усмехнулась. – Он дома моим пике еще гордиться будет: «Наша мама, пацаны, еще о-го-го! Еще за борт падает».

Вот и думай после этого, что что-то понимаешь в людях. Два супруга под пятьдесят не наигрались в казаки-разбойники.

– А пацаны что?

– А ничего, – фыркнула Инесса. – Вадим без дайвинга прожить не может, Стас дельтапланерист. Я их сама в эти клубы привела.

– А Максим?

– Максим у нас лошадник. Будешь в Питере, загляни к нам. Мы тебя под Выборг свозим, там у нас конюшня. – И вновь две отрывистые фразы с последующим вопросом без всякого перехода: – А мое хобби – работа. Тоже лошадиная. Кофе будешь?

– Нет, спасибо. Мне уже пора. Кстати, ты мне свой фотоаппарат не дашь? Некоторые круизные фотки хочу себе перенести…

– Да легко, – отозвалась Марченко и быстро выполнила просьбу.

Не дождавшийся меня Туполев крепко и заслуженно спал в своей каюте. Я осторожно прикрыла дверь на его половину, включила компьютер, принтер и начала выбирать фотографии, на которых помимо улыбающихся Марченко встречались лица интересующих меня пассажиров.

Крупных планов анфас, к сожалению, набралось немного. Только лорд и киевлянин качественно засветились. Прибалт Лацис вполне приемлемо встречался полубоком, а вот двое подозреваемых – агропромышленный Тарас и секретарь Каментона – везде фигурировали только ухом либо склоненной головой и затылком.

Распечатав на принтере несколько особенно удачных снимков, я взяла карандаш, черный маркер и для очистки совести первым делом изуродовала портрет Максима Сергеевича Марченко. Выписала на нем маркером круглые очечки, карандашом изобразила серенькие волосы, спускающиеся ниже ушей, и козырек кепки.

Полюбовалась работой и поняла – на «клетчатого» Максим Сергеевич походил мало. Слишком яркие губы, слишком черная щетина… Щетина? Стоп.

Я вернулась к первым снимкам, нашла на них крупный план Марченко и остолбенела. Первый день круиза он был чисто выбрит. Модная трехдневная небритость появилась у господина Марченко гораздо позже – уже на корабле.

Я быстро сбегала за косметичкой, замазала на «портрете» губы и щеки тональным кремом и получила… Портрет «клетчатого». Почти точную его копию.

Если немного округлить овал лица, засунув за щеки комочки ваты, исказить по-гречески правильный нос такими же вкладышами… Утяжелить фигуру двумя слоями одежды…

Но выкинуть свою жену за борт?!

Нет, не верю. Или я девственная дура и ничего не понимаю в людях.

А если… Инесса наврала насчет женщины в мужском туалете и своих поисков Макса? Все это я знаю только с ее слов…

Но зачем ей это понадобилось?! Для чего она битый час морочила мне голову какими-то россказнями, придумывала какую-то красотку в унитазах… Она что – разводила меня на разговоры?! Подпоила и мило выпытывала, что я знаю, чем занимаюсь и так далее…

Если это так, то я идиотка. Полная и беспросветная. «Клетчатый» меня видел. И будь Инесса его женой-сообщницей, то я нагадила подполковнику Огурцову со всем старанием. Меня просили не проявлять инициатив, не болтать и не высовываться, а я, попа говорящая, первым делом бросилась нарушать все обещания! Приставать с расспросами, туману напускать…

Дура!

Обругав себя и разозлившись как следует, я быстренько сунула в выдвижной ящик письменного стола распечатанные фотографии и понеслась к четвертой каюте. Мокрый воды уже не боится, а некоторые странности порой можно объяснить весьма просто. Не ломать понапрасну голову, а поступить проще – в лоб.

Доскакав до каюты, я постучала в дверь и после крика «Войдите!» втекла внутрь:

– Инессочка, я тут, случайно, зажигалку не обронила?

– Посмотри, – разрешила хозяйка каюты, и я бросилась изображать розыски. Разыскивала, разыскивала, бормотала: «Ну где она, где?» – и, проходя у постели Инессы, невзначай так сказала:

– Слушай, я тут снимки просматривала… Твоему Максу без щетины лучше. Почему он перестал бриться?

– Да я ему сто раз то же самое говорила! – взвилась с подушек Львовна. – Знаешь, как он с трехдневной щетиной на своих конюшнях смотрится?! Как последний биндюжник!

– Вот-вот, – «рассеянно» согласилась я, – щетина стильно только при общем лоске смотрится. И честно скажу, на первых снимках он мне гораздо больше понравился. Это ты его побриться уговорила?

– Ага. Как же! У него фурункул на щеке вскочил, он его примочками лечить начал, вот и побрился.

– Какими примочками? – с искренней заинтересованностью спросила я, большая любительница народной медицины.

– Лучше тебе этого не знать, – почему-то усмехнулась Инесса. – Этим же способом он своих коней лечит.

– А-а-а, – догадливо протянула я и подумала, что для данного примитивно народного способа лечения побриться действительно необходимо. – Ой! – пискнула тут же. Выпустила из кулака зажатую зажигалку и обрадованно добавила: – Вот она, проказница. Лежит и молчит.

Попрощалась с Инессой и закрыла за собой дверь.

Какое все-таки облегчение избавить от подозрений хороших людей! Пусть я и дура набитая, пусть лезу не в свое дело, но подозревать человека, секретно лечащего маминых псов, согласитесь, противно. Не хочется. И пусть все это я знаю только по рассказам Инессы, но, достав из ящика изрисованный портрет Марченко, я с удовольствием порвала его на мелкие клочки:

– Не он, не он, и точка, – и спустила клочки в унитаз.

Киевлянин Вадик на «клетчатого» походил мало. Ни с волосами, ни с очками, ни с губами, замазанными гримом. Овал лица был слишком узок, сколько ваты за щеки ни закладывай. Я попредставляла его во всех ракурсах – и с головой набыченной, когда щеки почти на плечи ложатся, и с плечами, наоборот, приподнятыми, щеки подпирающими, – но результат получался тот же. Вадим и «клетчатый» совершенно разные типажи. Только фигура и рост соответствуют.

Я порвала и этот портрет на ленточки и приступила к разрисовыванию физиономии Лациса. Очки, кепка, волосы, воротник немного приподнять…

Похож. Не так, как Марченко, но похож. Очки под Джона Леннона и длинные волосы кого угодно до неузнаваемости изуродуют. Жалко, что походка «клетчатого», которую я хорошо запомнила, мне ничем помочь не сможет. На корабле, при легкой качке, все ходят одинаково – немного осторожно, как бы примериваясь. Вот если бы я сразу к походкам начала присматриваться… А так, все стерлось, все постепенно стало одинаковым…

Я порвала портрет Лациса, выбросила его в унитаз и вернулась к более тщательному повторному просмотру фотографий круиза. Снова вывела на монитор пять последних снимков вечера, когда пропал капитан Сидоров, и пристально, детально начала вглядываться в общество.

Вот госпожа Марченко в белом костюме и таком же платке-тюрбане на голове улыбается на фоне какой-то церквушки, проплывающей за бортом. В левом углу снимка сидят два прибалта и о чем-то беседуют. Лица невозмутимые, но баскетболист Андрис явно чем-то недоволен: его рука с растопыренными пальцами, как будто отмахиваясь, замерла в кадре. Лацис спокоен и задумчив, на столике перед ним можно заметить дымящуюся сигарету в пепельнице.

А вот фотография, где чета Марченко стоит – улыбки до ушей – возле лорда и переводчика. Лорд выглядит так, словно рыцарский меч проглотил – прямой и слегка надменный, мистер Гримсби повернул голову и как будто смотрит вперед, по пути следования корабля. Англичане, как я успела заметить, не большие любители фотографироваться…

Так. Стоп. А это что такое?!

Левую ногу мистера слегка прикрывал какой-то белый уголок. Он прилепился к его брючине, и это мог быть… кусочек белого платья переводчицы, мисс Наташи! Ее не было ни на одном из снимков, и я могла только догадываться… Нет! Вспомнила! Восстановила визуальный ряд и вспомнила, как тем вечером питерцы окучивали англичан и что-то там о лошадях говорили! Я еще невдалеке прогуливала Назара Савельевича и подумала, что у лорда несварение после ужина. Уж больно лицо кислое.

Да, точно! На мисс Наташе было белое платье с сиреневой косынкой!

Так, так, так. Подполковник Огурцов говорил, что англичан привез на пристань лимузин и его пропустили к самому трапу. Такси с прибалтами и украинцами задержали на КПП у стройки, а лорду позволили проехать прямо по набережной…

Но стоит ли об этом думать, голову ломать? Родные органы совершенно точно тут и без меня расстарались и все вопросы сняли. Например, расспросили шофера лимузина и узнали, все ли его пассажиры прибыли на борт «Мадемуазели» одновременно и вместе. Не подсаживался ли кто в кустах у парка…

А если лорда привез лимузин посольства Великобритании? Если все они там, включая шофера, насквозь шпионы?!

Нет, чепуха. Ни один шофер из посольства не разыщет в провинции заштатный недоремонтированный речной вокзал и пристань, к которой нужно ехать окружными путями. Водитель, скорее всего, из аборигенов был…

А если все же – нет? Мог лорд приехать на посольском лимузине в город, остановиться в гостинице, а потом, подхватив мистера Гримсби, ехать в порт?

Мог.

Ну почему вредный Андрей Павлович не позволил подполковнику Огурцову дать мне взглянуть на донесение капитана Сидорова хотя бы одним глазком?! Сейчас я хотя бы знала, рассматривали ли англичан как вероятных шпионов или нет!

Позвонить Михаилу Николаевичу и поделиться догадками?

Позвонить я и так обещала. После разговора с «утопленницей»… Но вот делиться догадками?..

А, где наша не пропадала! Выдам все в виде фактов – дама в уборной, белое платье, Наташа-переводчица, Гримсби вроде бы русский знает и так далее, – пусть обо всех вероятностях сами рассуждают. Наше дело маленькое – снаряды на передовую подносить и к пушкам не приближаться.

Я внимательно просмотрела оставшиеся три снимка – Марченко в баре, Марченко у кактусов, Инесса на фоне утопающего в реке солнца, – выключила компьютер и пошла в ванную комнату секретно связываться с органами контрразведки. Закрыла дверь на задвижку, включила воду и, сев на крышку унитаза, разыскала в памяти мобильника строчку из циферок с припиской «дядя Миша»:

– Алло, Михаил Николаевич. Добрый день, Софья беспокоит.

– Здравствуйте, Софья. Как у вас дела?

Голос у подполковника был грустный, я немного попереживала за его погоны и пустилась докладывать:

– У меня есть серьезные основания подозревать, что госпоже Марченко помогли упасть за борт.

– Почему? – чуть менее грустно поинтересовался Огурцов.

– Во-первых, она кое-что видела. Во-вторых, у нее странные болевые ощущения в области шеи. Синяка нет, но болит. И момент падения она не помнит…

– Давайте подробнее, – попросил подполковник. – Что она видела?

– Женщину, заходившую в мужской туалет, – отрапортовала я и вкратце, без домыслов, но с деталями, изложила всю историю. О том, как Инесса бестолково искала мужа, как в дверь барабанила и как потом за борт рухнула. Рассказала и в итоге спросила: – Курьер мог быть переодетой женщиной?

– Подобную вероятность мы не рассматривали, – признался разведчик.

– А в сообщниках у курьера могла быть женщина?

– Прикрытие… – пробормотал подполковник. – Может быть, может быть… Мы проверим женщин, о которых вы нам сообщили. Четверо, говорите?

– Да. Хотя в самых подозрительных только двое. Но вообще-то кто-то еще мог переодеться к вечеру. Так что никакой уверенности нет.

– Понимаю, – согласился Огурцов, и я заметила, что голос у него снова стал грустным.

– Михаил Николаевич, у вас что-то случилось?

Подполковник не ответил, и я, вся похолодев,

задала вопрос, с которого в принципе собиралась начать разговор:

– Алеша Сидоров? Его нашли?

– Да.

– Он жив?

– Нет.

– Его убили? Курьер убил?!

Подполковник снова выдержал паузу, вздохнул тяжко и продолжил:

– Софья Николаевна, – начал официально, – честно говоря, я уже сам хотел вам звонить. – Помолчал еще немного и произнес: – Я хочу, чтобы вы сошли на берег.

– Зачем? Все так плохо?

– Плохо, – признался подполковник. – И в целях вашей же безопасности я настойчиво предлагаю вам сойти на берег. Если хотите, мы пришлем вам телеграмму о болезни кого-то из близких.

– Не надо, – отрезала я. – Как погиб Алеша Сидоров?

– Его забили насмерть.

Думаю, этой формулировкой подполковник Огурцов хотел нагнать на меня жути. Сделать покладистой, послушной и заставить изменить решение. И в чем-то результата он добился, мне стало так страшно, что мороз прогнал по спине взвод крупнокалиберных мурашек, я перешла на шепот и спросила в трубку:

– Курьер забил?

– Алешу нашли в кустах невдалеке от той тропинки. Она огибает порт и идет к пивному ларьку. Там всякий сброд собирается, точка криминогенная, милиция постоянно на рейды выезжает… Так что сейчас только идут поиски возможных свидетелей…

– Так это вообще могла быть случайность! Алексей мог на каких-то отморозков нарваться!

– Нет. Это практически исключено. И потому я вновь взываю к вашему благоразумию.

– Подождите, Михаил Николаевич! Алешу ограбили?

– Да.

– Удостоверение нашли?

– Оно осталось в каюте Алексея.

Я стремительно провентилировала, прогнала в голове новую информацию и молитвенно сказала трубке:

– Михаил Николаевич, прошу вас, я понимаю, что, разговаривая со мной, вы нарушаете корпоративные установки, но, тем не менее, прошу: ответьте, пожалуйста, на один мой вопрос. Только – один!

Подполковник отозвался не сразу. Сначала повздыхал, посопел и только после сказал:

– Хорошо. Что вы там еще придумали?

– Ничего особенного. Как вы думаете, Михаил Николаевич, груз все еще на корабле?

Секунд на десять мой вопрос повис в воздухе. Растянулся по сотовым каналам на километры, прошел по точкам соединения и вернулся кратким ответом:

– Да.

С моего языка срывались, летели в бой вопросы: «А от чего такая уверенность? А не убили ли Алексея Сидорова потому, что он застал курьера в момент передачи груза по цепочке?» Но я молчала. Молчала и думала.

– Софья Николаевна, алло?

– Да, Михаил Николаевич.

– О чем задумались?

– О том, что, вероятнее всего, Алеша Сидоров застал курьера в момент передачи или консервации груза. Иначе его не убили бы. Насколько мне известно, передача груза и любой личный контакт разведчиков – самые тонкие моменты в ваших операциях…

Я выполнила обещание и не задала второго вопроса. Но мои слова и так слишком многоеспросили у подполковника.

– Вы слишком много читаете детективной литературы, – вздохнул он.

– Не только, – отозвалась я. – Я еще и думать умею.

– Умеете, – без всякой радости согласился Огурцов.

– А пофантазировать можно?

– Попробуйте.

Почему Михаил Николаевич согласился выслушивать мои фантазии, осталось для меня загадкой. Может быть, его интересовал ход мысли дилетанта? Или он диссертацию на тему «Разведка и общество» пишет? Но как бы там ни было, приступила я с воодушевлением. Заставила себя на пару минут забыть об Алеше Сидорове – погрущу, когда с подполковником закончу, – и начала так:

– Михаил Николаевич, на моих глазах, в моем присутствии Андрей Павлович дал команду по селектору «подготовить на выезд группу с кинологами». Я не буду вас спрашивать, что нашли собаки в тех кустах, но позволю себе предположить. Если вы уверены, что груз все еще находится на корабле, то собаки, скорее всего, нашли в тех кустах тайник. Пустой. Поскольку, если «клетчатый» пытался передать груз другому человеку лично в руки, вы бы об этом сейчас не знали и на мой единственный вопрос так категорично не ответили бы. То есть собаки нашли в кустах либо, простите, труп, либо… пустой тайник для передачи груза, – то ли утверждая, то ли спрашивая, закончила я, стараясь, немного схитрив, быть твердой.

– Софья Николаевна, вам лучше сойти на берег.

«Умные долго не живут», – прозвучало в интонации подполковника. Примерно полтора года назад я уже слышала эту фразу. Так говорил мне Самоед. Но я жива. А он – мертв.

– Михаил Николаевич, дядя Миша, никуда я не сойду. Но буду вести себя осторожно.

– Обещаете?

– Обещаю. Я же не самоубийца.

– Надеюсь, – пробормотал подполковник и, подумав несколько секунд, добавил: – На всякий случай, Софья. Давайте-ка придумаем для вас какую-нибудь кодовую фразу. Экстренный сигнал, когда вы не можете говорить долго или открыто. SOS. Понятно?

– Угу. Если курьер рядом и я об этом знаю, то скажу… «Бабушка приехала».

– Почему бабушка? – поинтересовался Огурцов.

– Потому что я люблю фильм «В августе сорок четвертого», а вы мой «дядя Миша».

– Разумно, – согласился подполковник. – Тогда – «бабушка приехала». В любое время. Этот телефон всегда при мне. Звоните.

Мы нежно попрощались, я выключила воду и вышла из санузла.

Очень вовремя, надо сказать, вышла, так как в мою каюту уже заходил зевающий Туполев с предложением:

– Давай не пойдем сегодня в ресторан? Поужинаем здесь, я по тебе соскучился.

Сказал, и все шпионско-разведывательные мероприятия улетели из моей головы, как канарейки из раскрытой клетки. Я прочирикала какую-то ликующе-признательную чепуху – за все время турне только два вечера вместе! – и кинулась висеть на любимой шее.

(И какие после этого, спрашивается, из влюбленных девушек шпионы? Бесценный только намекнул «не ходи, Соня, в разведку, давай тихонько дома посидим». И все мероприятия свернуты, планы перечеркнуты, а в голове один туман, туман. Глупо-примитивный и нежный, как рюшечки-оборочки на ночной рубашке.)

В три часа ночи на моей прикроватной тумбе тихо завибрировал сотовый телефон, включенный на режим будильника. Я сонно протянула руку, накрыла мобильник пальцами и нащупала кнопку отключения.

– Пора, Соня, вставать. Пора оставлять яркое сновидение, в котором я гуляла по заграничному бельевому бутику, покупала о-о-офигенный бюстгальтер и никак не могла разыскать в сумочке кошелек. А когда разыскала, то не обнаружила в нем денег и сгорела от стыда под надменными взглядами продавщиц.

– Пора, Соня, пора. Труба зовет. Караулы спят. Тебя ждет разведка. Не боем, слава богу.

Позевывая и ежась больше от нервов, чем от недосыпа, я натянула на себя черный спортивный костюм в обтяжку – Туполев очень его любил, говорил, что в нем у меня очаровательнаяпопка, – надела тихие тапочки на резиновом ходу и пошла к двери. Приоткрыла ее немного и прислушалась.

Тихо. Только мерный храп Назара Савельевича доносится из соседней каюты, но это не страшно, поскольку за спиной.

Я отважно открыла дверь шире, высунула нос в коридор и убедилась, что и спереди меня не ждет ничего особенно жуткого. Только длинный коридор в приглушенном ночном освещении и тишина. Плеск волн остался в каюте, едва я закрыла за собой дверь, и даже мерный гул двигателей «Девушки» не тревожил уши и душу неопытного диверсанта.

Все тихо, сонно и спокойно, утомленные неутомимыми организаторами круиза бизнесмены крепко спят, и только юная Софья в лучших традициях шпионских сериалов крадется вдоль кают. Тапочки легонько шуршат по ковровой дорожке, силуэт фигуры а-ля ниндзя сливается с полумраком, сердце разведчика бодро гонит кровь по венам.

Разведчику почти не страшно, поскольку, как он надеется, курьер вряд ли караулит мужской туалет ресторана ночью.

…Я проскочила коридор, поднялась по внутренней лестнице на верхнюю палубу и выглянула на улицу.

С носа корабля, где находился второй круглосуточный бар, едва слышно неслись звуки этнической негритянской музыки. Не знаю, кто там, кроме бармена, сидел в четвертом часу ночи, но мне туда не надо. Мне надо пройти по правому борту и попасть в ресторан, минуя застекленные стены первого бара, который почему-то по вечерам плотно оккупировали китайцы. Этот бар работал только до часу ночи, так что время – 3.14 ночи – я посчитала единственно возможным для незаметного проникновения на территорию мужских удобств. В это время там не будет не то что китайцев, но и даже бармена с официанткой. Прислуга и матросы на верхней палубе практически не появлялись, уборщицам и посудомойкам в три часа ночи тоже еще работы нет. Так что, по моим предположениям, данное время являлось крайне удобным для детального обследования мужской кабинки при ресторане. Работницы метелок и швабр должны появиться на палубах никак не раньше пяти утра, когда светает, когда прохладно, когда все толстосумы крепко спят.

Пару минут я озиралась и оглядывалась: на палубе так никто и не был обнаружен, никто не вышел из носового бара на перекур, не отправился в каюты. Я вышла на палубу и, пробежав до ресторана, подергала ручку двери.

Однако – заперто. Отскочив от двери, я вернулась к только что пропущенному входу в бар и убедилась, что и эти двери на фотоэлементах не желают меня пускать. В баре и ресторане темно, хоть глаз коли, и попасть внутрь нет никакой возможности.

«А чего ты, собственно, хотела? – расстроенно подумала я. – С чего ты взяла, что двери ресторана всю ночь открытыми стоят? Эти двери, скорее всего, и стоят-то открытыми только потому, что некоторые посетители, покидая бар и… помыв руки, например, и штаны забрызгав, не хотят возвращаться через забитое посетителями помещение. А как только бар перестает функционировать, все двери, что вполне резонно, – на замок».

Обругав себя за недомыслие, я медленно, в совершенно не шпионской манере, потащилась в свою каюту. План проникновения в мужские удобства требовал срочной корректировки. А попасть туда мне было жизненно необходимо. И формулировка «жизненно важно» – это не фигура речи, не красные слова, а печальный факт. Я слишком хорошо знакома с моим характером. Я могла быть абсолютно уверена – кабинка мужского туалета, как комната Синей Бороды, сведет меня с ума. Лишит сна и аппетита, будет мешать радоваться жизни и тянуть к себе, как магнитом. Все следующие дни круиза я буду лисой крутиться вокруг этой кабинки, потеряю контроль и бдительность – и полезу.

Так что лучше сразу. Пока крыша крепко сидит на месте, пока любопытство не превратилось в безрассудство и не потянуло на подвиги.

Все-таки француз Шарль Перро, как ни крути, был умным малым. И тонким знатоком женской психологии. Нам, дамам, сколько ни говори – не открывай, любимая, эту дверцу, дольше проживешь, – все бесполезно. Изведемся, подохнем от любопытства, но, подыхая, поползем, полезем.

И по большому счету, гнало меня к этой каморке Синей Бороды не только извечное, женское и порочное. Неотомщенный призрак Алеши Сидорова стоял перед глазами и укорял: «Это ты, Софья, своим длинным языком пригнала меня на этот корабль, это ты указала путь, направила и – убила». И не имеет значения, чья рука принесла смерть, первопричиной стала я. Не укажи я тогда путь «клетчатого», погоня ушла бы в другую сторону и Алеша сейчас был бы жив.

А ведь я только хотела помочь…

Под эти грустные мысли легконогим ниндзя я проскочила коридор, шмыгнула в свою каюту и с облегчением услышала богатырский храп Назара Савельевича. Любимый никогда не будил меня ночью или под утро – эротических снов с моим участием, что ли, не видел?! – и потому, поставив будильник на шесть утра, я улеглась в постель как была. В экипировке ниндзя. Только тапочки на резиновом ходу скинула.

Как широко известно, Софья Иванова никогда не страдала изящной интеллигентной бессонницей.

В 6.09 утра на палубе уже был народ: два матроса тащили куда-то тяжелый ящик, уборщица, свесившись над водой, трясла какую-то широкую белую тряпку. Народ бодро занимался своими делами и на странную пассажирку с озабоченным лицом внимания почти не обращал. На палубе было светло, свежо, приятно и совсем не страшно.

Я прошла вдоль правого борта, порадовалась, что правильно вычислила время прихода кухонных мастеров – двери в ресторан стояли настежь – и, сделав лицо совсем озабоченным, прошила шагами ресторан насквозь до кухни.

– Простите, – обратилась к тучной даме в белом халате и поварском колпаке, – доброе утро. Не могли бы вы дать мне стакан теплого молока?

– Доброе утро, – отозвалась повариха (или они тут все – коки?). – Сейчас сделаю. – И пока наливала молоко в эмалированный ковшик, сердобольно спросила: – Заболели?

– Угу, – кивнула я и поморщилась.

– Может быть, доктора разбудить?

– Спасибо, не надо. Я только запью мое лекарство теплым молоком, и мне полегчает, – сказала, дождалась большой фаянсовой кружки и, опустив туда губу, скукожилась. – Горячее. Можно я в ресторане посижу, подожду, пока остынет?

– Да сидите сколько надо, – пожала плечами повариха и отвернулась к чану с тестом.

Я еще раз поблагодарила широкую белую спину, оглядела просторное помещение камбуза и, храня на лице кислое выражение, поволокла молоко в уголок. Туда, где было больше кадок с пальмами и двери в мужские удобства находились поблизости.

Поставила кружку на стол, еще раз огляделась и, пробормотав «Ну, с Богом!», юркнула к умывальникам.

И там мне вдруг стало страшно. Прислушиваясь и озираясь, я натянула на руки перчатки, извлеченные из коробки с краской для волос (после дела Самоеда у меня седина появилась, так что теперь прихорашиваюсь) и приступила к осмотру помещения.

Закуток с двумя умывальниками, сушилкой для рук, фикусом в углу и огромным, в полный рост, зеркалом возле дверей оглядела бегло. В открытом для обзора помещении толкового тайника не обустроишь. Наружные двери были сплошь из стекла, и каждый проходящий мимо – вспомним мадам Марченко – легко видел все, что происходит в этом помещении.

Я на всякий случай поковырялась в вазоне с фикусом, убедилась, что земля плотно слежавшаяся, хоть и влажная, полазила под умывальниками – все трубы убраны в стену без всяких зазоров – и, критически осмотрев огромные матовые мраморные плитки, решила, что за ними тайника тоже нет. Плитка прочно сидела на стенах, тончайшие щели, замазанные мастикой, нигде не крошились и не отступали, стена выглядела нетронутым монолитом. Побарабанив для очистки совести по каждой плите и убедившись, что звук везде глухой и ровный, я повернулась к зеркалу. Подергала его туда-сюда, вмонтированное в стену зеркало даже не шелохнулось, и на том посчитала осмотр наружного помещения законченным. Мадам Марченко твердо сказала – тетка в белом зашла в туалет. И возле умывальников я возилась больше для очистки совести.

Но прежде чем идти в кабинку, я, спрятав руки в перчатках за спиной, все же выглянула в ресторан и убедилась, что ни одна ранняя пташка мужицкого пола туда не залетела. В ресторане все было тихо-мирно, и только слабый утренний ветерок легонько покачивал перья пальм. Пальмы радовались утреннему проветриванию и приветливо кивали шпиону-ниндзя зелеными головами.

Я отважно повернулась к ним спиной и отправилась в комнату Синей Бороды на два унитаза и четыре писсуара. Закрыла за собой дверь и, тяжело вздохнув, встала на карачки.

Писсуары ничуть не воняли, но чувствовала я себя препакостно и руками под белыми керамическими овалами особенно не лазила. Они были наглухо вмонтированы в стены, и представить, что где-то за ними находится тайник, я, убей бог, не могла.

На то, что можно что-то обнаружить в сливных бачках унитазов, я тоже особенно не рассчитывала. Но тем не менее, чувствуя себя гинекологом-сантехником (это чувство рождал вид прозрачных перчаток на руках), храбро полазила в их фаянсовых чревах.

Как и предполагалось, ничего замотанного в полиэтилен под водой не плавало. Как ничего не оказалось ни за унитазами, ни под ними, ни сверху. Я постучала кулаком по кафельным стенам, попрыгала с унитаза до вытяжной решетки – шурупы, что крепили решетку к дырке воздуховода, были основательно пыльными, то есть нетревожимыми, – и угомонилась, лишь обстучав каждый угол, каждую стенку. Потом подумала немного, опустилась на колени и проползла таким манером весь туалет вдоль и поперек, барабаня и прислушиваясь. Звук везде был равномерно глухой, плитки намертво впечатались в пол.

Так что, как ни крути, тайника нигде не было. Или я слепая, глухая и бестолковая курица.

Выйдя из мужских удобств, я на минутку заскочила в дамскую уборную через коридор и, сбросив перчатки в мусорный контейнер, вымыла руки.

Фаянсовая чашка дожидалась меня на столике возле развесистых оранжерейных кустов. Морщась, я отхлебнула остывшего молока – какая гадость, уже пенка образовалась! – и вся в тяжких раздумьях вышла на палубу. Перекурить и пошуршать извилинами.

Чуть теплый ветерок трепал мои волосы, холодил взмокшую от праведных трудов спину, я стояла у перил правого борта, потягивала первую утреннюю сигарету и думала: «А чего ты, собственно, ожидала? Неужели надеялась, что придешь в туалет и сразу все найдешь?! Тайник, груз… Утрешь нос органам, себя покажешь, на медаль представишься?..»

Глупость, конечно, ни на что я не надеялась. Подполковник Огурцов уже знает, что вокруг туалета происходят странные события. Наверняка еще вчера его человек обыскал или обыщет сегодня удобства более качественно и со знанием дела. Да и курьер мог поменять место «захоронения» после того, как был пойман на месте выпившей мадам Марченко…

Все это так, конечно. Но меня продолжал донимать один из полунамеков очкастого Андрей Палыча. На мой вопрос, есть ли на корабле человек, знающий о капитане Сидорове, он просто взвился в воздух! То есть практически намекнул – даже если человек есть, то большим доверием он уже не пользуется.

И получается, свое обследование подозрительного туалета я провела не зря. Пусть даже сегодня или завтра этот туалет исследует кто-то из специалистов контрразведки.

И если уж считать по гамбургскому счету, то совершенно не обязательно, что на корабле вообще присутствует кто-то из людей осведомленных. В конце концов, мне об этом в точности не сказали, а устроить капитана Сидорова на место охранника мог и человек с берега. Из офиса пароходной компании, например.

Я бросила окурок в воду, сказала себе: молодец, Софья, ни один труд не пропадает даром, – и отправилась в свою каюту принимать душ. Как бы ни был душист и свеж сортир VIP-парохода, мне казалось, что аромат канализации буквально преследует, тащится за мной по пятам.

Контрастный душ и предварительные физкультурно-ползательные упражнения разогнали во мне кровь, я критически посмотрела на уютно смятую постель и, послушав тишину в комнате Туполева, написала ему короткую записку: «Пью кофе на носу. Целую. Софья». Ложиться досыпать в половине восьмого – дурной тон и мешки под глазами.

Я заперла дверь и, вся свежая, благоуханная и собранная, отправилась к бару за утренней порцией кофеина. Погода была чудесной, настроение так себе, но кофе, есть надежда, его поднимет.

…На палубе за стеклянной стенкой бара под тентом сидела Галина Федоровна Карелина. На ее коленях лежала раскрытая папка с бумагами, на столике у правого локтя стояла чашечка с кофе и дымилась забытая в пепельнице сигарета. Солидный бизнесмен, Галина Федоровна задумчиво смотрела вперед и придерживала ладонью раздуваемые ветром бумаги.

На ловца и зверь бежит, подумала я и, заказав кофе со сливками, пошла к Карелиной. Две женщины, замеченные в пристрастиях к белым одеждам, прибыли на пароход в эскорте Галины Федоровны.

– Позволите сесть? – положив руку на спинку соседнего шезлонга, спросила я. – Доброе утро, Галина Федоровна.

– Да-да, конечно, – немного рассеянно отозвалась бизнес-леди. – Доброе утро. Садитесь, пожалуйста… Софья, кажется?

– Да, – кивнула я и села. – Работать вам не помешаю?

– Работа дома, – вздохнула дама, в чьем кармане привольно разместились несколько заводов, комбинат, элеваторы и два десятка магазинов. – А здесь так, домашние упражнения для мозгов…

– Неужели? – вежливо удивилась я. – А Туполеву здесь, кажется, нравится.

– Назару Савельевичу? – с неопределенной интонацией уточнила мукомольная дама. – И чем же ему здесь нравится?

Я пожала плечами:

– Организация. Сервис.

– Ну! – махнула рукой Карелина, и маленькая желтая бумажка чуть не упорхнула за борт. Женщина поймала ее на лету и захлопнула в папке. – Сервиса везде хватает. На той же Ривьере.

– Или в Турции, – хмыкнула я.

– Если угодно, – согласилась Галина Федоровна, – и если повезет. А вы почему не спите, Софья? Что-то раньше я вас так рано не встречала.

– За неделю выспалась на год вперед, – приврала я.

– И я тоже, – снова вздохнула бизнесвумен. – Дома привыкла ни свет ни заря вставать, а тут… – Она глянула на проплывающие за бортом красоты и поморщилась: – Одно и то же, одно и то же.

– Так вам здесь скучно? – выразительно подняв брови, поинтересовалась я.

– Не то чтобы скучно, а… не привыкла я к такому отдыху. Вроде бы и не работа, и не совсем отпуск…

– Тогда зачем поехали? – немного нетактично, но резонно заметила я.

– А, – отмахнулась собеседница, – девчонки уговорили. Поедем да поедем. Новые люди, новые впечатления. – И буркнула: – Людей мне, что ли, дома не хватало?

– Действительно, – льстиво согласилась я.

Мукомольный бизнес Галины Федоровны предполагал такое обилие людей, что отдыхать ей надо на одиноком островке под пальмами, а никак не на забитом пассажирами судне.

– А почему ваши спутницы вас так уговаривали? – ловко ввернула я, так как две девушки – Элла и Стелла – очень меня интересовали и заставляли проявлять некоторую назойливость.

Галина Федоровна грузно поворочалась в матерчатом шезлонге, села вполоборота ко мне и невесело усмехнулась:

– А потому, что приглашения на круиз по их электронным адресам не рассылались.

– А-а-а, – догадливо протянула я. – Вы их, так сказать, по своему приглашению обилетили.

– Конечно.

Девчонкам надо выходить замуж, читалось на добром лице Галины Федоровны. А где взрослым девочкам искать мужей, как не на пароходе во время бизнес-круиза? Тут на квадратный метр площади миллионеров больше, чем в Нью-Йорке.

– Вы добрый человек, Галина Федоровна, – озвучила я мою мысль, пряча улыбку, так как после воспоминаний о Нью-Йорке меня посетила другая мысль: «Интересно, а знает ли мадам Карелина, что ее ушлые «девчонки» метрдотелю взятку сунули, чтобы моему Туполеву удобнее глазки строить?»

– Не добрый, а понятливый, – вяло проговорила мадам. – Теперь вот сижу и думаю. – Галина Федоровна произвела рукой неопределенный жест.

– Как бы соскочить? – лукаво подсказала я.

– Ага, – немного заговорщицки согласилась владелица заводов. – Дома дел невпроворот, август – сентябрь самая пора горячая, а я тут, – Галина Федоровна постучала по ручке шезлонга, – сижу. Природу наблюдаю.

Я перевела очи на ту же природу и быстренько, пока не пропала доверительность тона, прокрутила в голове ситуацию.

Имею ли я право давать советы этой великолепной женщине? Галина Федоровна, если верить Туполеву, дама важная и оборотистая и советов от скучающих дамочек вроде меня вряд ли ждет.

Но тогда почему она продолжает и поддерживает этот разговор? Я тут только фоном выступаю, стиль и форму задает Карелина. И маловероятно, что для принятия некоего решения ей требуется одобрение Софьи Ивановой, девицы с непонятным статусом…

Или она считает, что нашла собеседницу более близкую по возрасту своим «девчонкам»? И отрабатывает на мне некий прием? Проверяет реакцию… Ведь не от нечего же делать она тут на скуку жалуется и сочувствия ждет!

– Галина Федоровна, – издалека приступила я, – а вы с девочками в крепких подружках?

– Не скажу, чтобы в крепких, – с растяжкой выговорила Карелина, – мы всего три года знакомы. Когда у меня спина заболела, я к Стелле ходить стала, на тренажеры и массаж.

«Неужели ты на дом не можешь массажиста вызвать и комнату для тренажеров выделить?!» – поразилась я, и, видимо, это удивление отразилось на моем лице, поскольку бизнес-леди тут же добавила:

– Я не в фитнес-центр хожу, у Стеллы есть закрытый клуб для дам… скажем так, моего возраста и степени обеспеченности. «Миледи». Разве ты не слышала?

– Нет, – честно ответила я.

– Ну, тебе еще и рано, – оправдала мое невежество Галина Федоровна, постепенно перейдя на «ты». – Ты еще вполне можешь в зале с молодыми мужчинами заниматься. – Она отпила кофе и продолжила: – А в клубе очень мило. Хорошие специалисты, баня, сауна, бассейн приличный…

– Рада за вас, – кивнула я. – Так вы со всеми девушками знакомы уже три года?

– Нет. Эллу мне представили позже как специалиста по лечебной косметике, Марьяна ремонт в новом офисе делала… В общем, иногда приятно побыть в обществе молодых. Ты понимаешь?

– Представляю, – уклончиво ответила я. «Общество» прыщавых подростков из одноклассников моей сестры привлекало меня мало. Хотя как знать, как знать, постепенно все это нивелируется… Вместе с прыщами.

– Девочки очень живые, непосредственные, – словно бы оправдывая непонятно кого – себя или молодых, слегка нахальных подруг, – продолжала Галина Федоровна. – Я чувствую себя с ними моложе…

Карелина сделала короткую паузу, и я решительно пресекла этот душевный стриптиз. Иногда вот так разоткровенничаешься с малознакомым человеком, а потом начинаешь от него глаза прятать и тихо ненавидеть.

– И долго они вас на круиз уговаривали? – с улыбкой, помня, что кукольная компания почему-то нравится моей собеседнице, спросила я.

– Ох, долго! – усмехнулась Галина Федоровна. – Ох, долго. Два месяца. Я только за день до окончания контрольного срока согласилась. Три недели назад.

После этих слов я спокойно подвела черту под моей расследовательской деятельностью в стане поклонников Барби. Двух «белых дам», прописанных в кукольном доме, можно исключить из списка подозреваемых с абсолютной точностью. Имей хоть одна из подруг серьезную иностранно-шпионскую крышу, «ох, долго, ох, долго» уговаривать мадам Карелину они бы не стали. Присутствие на корабле «фифти-фифти» – согласится мадам, не согласится, – иностранную разведку вряд ли устроило бы. Такие дела через третьи руки, покупающие билеты, не делаются.

Я похвалила себя за ловкость, допила кофе и отважно брякнула:

– Галина Федоровна, я много лет ездила с мамой на курорты и скажу вам честно, без мамы мне отдыхалось бы на них гораздо свободнее…

– А при чем здесь ваша мама? – недовольно нахмурилась Карелина, отодвигая меня вновь на дистанцию «вы».

Промашечка вышла, пример не тот. Намекать даме на разницу в возрасте – та еще оплеуха. Моветон называется, сиречь бестактность.

Пришлось подслащивать, вдумчиво подбирая слова.

– Я заметила, что у вас к вашим девчонкам немного отеческое отношение. Вы их патронируете, да? – «Материнское» заменила на начальственно «отеческое». «Патронируете» вставила вместо «опекаете», и, кажется, нашла верный тон. Выкрутилась, короче говоря.

– Пожалуй, – протянула Галина Федоровна и отошла душой.

Уф!!

– То есть, насколько я поняла твой непрозрачный намек, без меня девочкам здесь будет лучше?

– Конечно! – разулыбалась я. – Оставьте их развлекаться на свободе! Они вас смущаются!

– Думаешь? – прищурилась мадам.

– Уверена!

По всей видимости, попугаихи так долго обхаживали свою влиятельную подругу, что вконец запудрили ей мозги комплиментами. «Ах, ах, Галиночка Федоровна, ты наша надежда, наш добрый ангел, звезда путеводная!..»

А Галина Федоровна – дама добрая, щедрая и искренняя, несмотря на цельнометаллическое нутро бизнесмена. Я раз двадцать ее по телевизору видела на всяческих благотворительных мероприятиях. То она торты ветеранам дарит, то макароны мешками в дома престарелых завозит, то инвалидные коляски. Она в нашем городе по благотворительности – лидер.

Галина Федоровна улыбнулась мне открыто, с некоторым облегчением и предложила:

– Ну что, еще по кофейку?

– По кофейку, – засияла я в ответ.

День только начинался, а уже принес столько событий. Две подозреваемых в минусе. Лиха беда начало, как говорится.

Туполев был в ванной. Стоял возле зеркала, мурлыкал что-то немузыкально и добривал правую щеку.

Я подошла к нему сзади, обняла обеими руками за талию и пристроила щеку на теплое плечо. Если не считать пяти сантиметров разницы, мы почти одного роста.

– От тебя пахнет кофе, – раздувая уже левую щеку, пробормотал Назар.

– Угу. На палубу бегала. Доброго утра, кстати.

– Доброго, – деловито булькнул мой олигарх и огладил выпяченный подбородок бритвой.

Я улыбнулась. Бреющийся мужчина – занятное зрелище. Все они говорят, что лучше один раз родить, чем всю жизнь бриться, тем не менее проделывают данную процедуру так бережно, ласково и самоотреченно, что поневоле возникает мысль – и все-таки они себя любят. Так нежно охаживают свои раздутые щеки и скособоченные подбородки… Загляденье.

– Позавтракала? – стирая полотенцем остатки мыльной пены и придирчиво разглядывая в зеркале умытую физиономию, спросил Назар.

– Нет, жду тебя, – ответила я, раскрыла зеркальную дверцу почти утопленного в стене навесного шкафчика – отображение метнулось, поехало в сторону – и… замерла. С баллончиком пены и бритвенным станком в руках. Подергала дверцу туда-сюда – мое изумленное лицо скользило слева направо и услышала:

– Что застыла? Ставь пену на место…

– Конечно, конечно, – отрешенно пробормотала я, поставила бритвенные принадлежности на узкую, сантиметров в десять, полочку и захлопнула шкафчик.

Из вернувшегося на место зеркала на меня таращилась безмозглая идиотка с остекленевшими глазами и уползшей вниз челюстью. В голове болталась любимая мамина поговорка: дураков, Соня, не поливают, они сами растут. (Любимой эта поговорка стала не так давно, когда мама начала подозревать себя в подступающем маразме, а старшую дочь – в наследственной глупости.)

Меня, судя по всему, не только поливали, но еще и укрепляли суперфосфатом.

Полчаса, как всесторонне окрепшая идиотка, я ползала на карачках по мужскому сортиру, видела, что куда-то убраны все канализационные коммуникации – то есть стена должна бытьполой! – и не догадалась отодрать зеркало! Мол, оно у самого прохода, почти на виду – от крайних столиков ресторана разглядеть можно, и как вероятный тайник совсем не рассматривала. Подергала раму туда-сюда, убедилась, что крепко сидит, и успокоилась. Дура!!!

А как, интересно, вы мне скажите, дверца корабельного шкафчика должна быть присобачена – на соплях, что ли?! Здесь же качка, болтанка, штормы и бури! Там должна быть магнитная защелка сбоку! Как в каждой ванной комнате!

Ну надо же, что за напасть! А ведь я уже Огурцову отзвонилась. Похвасталась «достижениями».

Заморочила голову контрразведке – женщина в белом, женщина в белом! Дала ложный след. Работы добавила. Как будто ее и без этого мало…

Убивать таких придурков надо! Чтоб под ногами не путались!

И в этот момент в ванную вернулся Туполев. Обнял меня сзади, улыбнулся, глядя на нас в зеркало, и понял мой ступор весьма своеобразно:

– Красотой неземной любуешься?

– Ага, – тупо кивнула я. – Любуюсь.

День, что характерно, действительно удался. За два часа такого наворотила – ни одной разведке не разобраться. Не поднять и не осилить.

С настроением придушенной сомнамбулы я медленно тащилась, повиснув на туполевской руке, и старалась выглядеть радостной.

– Сегодня весь день я только твой, – пять минут назад осчастливил меня Назар Савельевич и предложил разработать увеселительную программу: то ли в постели до ужина проваляться, то ли еще чего.

Я улыбалась одними губами. В голове заведенной бомбой тикал часовой механизм и отбивал с точностью метронома антикомплименты: тик-так, так-так, ты – дура, ты – дура. Бомба тикала и грозила взорваться слезами. Так стыдно и совестно, как сейчас, мне давно не было.

Не догадаться, что Инесса Марченко, пробегая мимо умывальников, могла увидеть своеотражение, – это еще умудриться надо! Ведь она в тот день тоже была в белом платье! И если зеркальная дверца была открыта настежь, то, взглянув мельком, боковым зрением, она вполне могла ошибиться! И если бы не одно но – у Инессы Львовны рыжие волосы, а дама, по ее словам, была яркой блондинкой, – я бы еще из туалета каюты позвонила подполковнику Огурцову и покаялась во всех грехах.

Но позвонить никогда не поздно. И торопиться, гнать волну без толку я больше не буду. Сначала надо – на этот раз надо! – в точности убедиться, что шкафчик за зеркальной дверцей существует и на самом деле дает полный эффект движения в нужную сторону. Надо придирчиво выяснить, не закрывает ли зеркальное полотно дверные косяки, достаточно ли дает обзора… Вопросов было множество, но для ответа на них мне требовалось время. И прикидка, так сказать, на местности в боевых условиях.

Многие мысли рвали голову на части, я тащилась за Туполевым к ресторану и отвечала на приветствия приклеенной улыбкой. Народ собирался к завтраку и стекался в одном направлении.

Глядя себе под ноги, я продолжала размышления и наблюдения. Дверь в ресторан – маленький порожек. Короткий коридор с ответвлениями к умывальникам и снова порожек. Если вспомнить, как горничные доставляют к каютам тележки со сменным бельем, полотенцами и всяческими сантехническими химикатами, то наличие в санузлах шкафчиков с той же химией, туалетной бумагой и мылом совершенно обязательно! Таскать тележки через двойные пороги неудобно, да и запас мыла с бумагой следует держать поблизости.

И это значит, что, во-первых, шкаф там все-таки есть. А во-вторых, это означает, что Софья Николаевна задним умом крепка.

Что мне стоило представить раньше, как уборщица таскает через ресторан ведро, швабру и губку для мытья туалетов?! Ну где такое видано, а?! Основное условие хорошего сервиса – это его незаметность!

Мысли окончательно разбушевались и уже взывали к действию. Автоматически набросав на поднос первые попавшиеся закуски со шведского стола и так же автоматически тупо скалясь, я налила себе чаю и поковыляла к нашему столу у окна с видом на левый берег. Села. От желания моментально наведаться к умывальникам кожа откровенно зудела и на вопрос Туполева:

– Что ты ерзаешь? – я ответила выразительно и кратко:

– Мне нужно. Туда.

Назар Савельевич деликатно отвернулся к окну, я же стремительно подхватила подол и понеслась к удобствам, уговаривая себя на ходу: «Не мчись как идиотка, фланируй грациозно!» Проходя мимо столика Барби, поймала заговорщицкий взгляд мадам Карелиной, ответила машинально оскалом. Отметила – весьма повеселевшая Галина Федоровна уже не выглядела очумевшей недоуменной вороной на кукольном чаепитии, из ее глаз, надеюсь навсегда, исчезло выражение «господи, что я здесь делаю?!». Галина Федоровна щебетала с «девчонками» и ловко кушала банановый шербет.

«Надо позвонить подполковнику и стукнуть – возможно, вскорости освободится отдельная каюта», – оставила зарубку в памяти. Сделать два добрых дела одновременно мне уже давно не доводилось. Богатым росчерком пера я освободила для органов каюту и помогла принять решение хорошему человеку.

Впрочем, если подходить к себе непредвзято, мое мнение вряд ли сыграло решающую роль для Галины Федоровны. Она мадам серьезная…

Возле умывальника дамской резиденции стояли две китаянки-переводчицы. Одна мыла руки, вторая причесывалась. Я пожелала им доброго утра, заскочила в уборную и, услышав из-за двери, как девичий пересмех удаляется по направлению к ресторану, выскочила обратно. Мои руки просто тянулись к большому зеркалу у входа, проверить, есть ли за ним ниша. Нажав на горло желанию, я включила воду, глубоко склонилась над умывальником и, скосив глаза, пристально вгляделась в щель между стеной и рамой зеркала – и увидела. Три полоски магнитных прямоугольных замков зримо застряли в щели. Магниты, видимо, были достаточно сильными и на мое подергивание утром не отреагировали. Стояли насмерть, присасывались со всей ответственностью. Что, впрочем, и требовалось от дверцы корабельного ящика.

Болтая пальцами рук под струей горячего воздуха, несущегося из сушки, я обругала себя слеподырой бестолочью, бестолковой курицей, спустила тем пары и успокоенная – дамские удобства зеркально повторяли расположение мужской резиденции, то есть шкафчик и там должен быть, – неспешно продефилировала до своего стула. Села чинно и приказала себе: забыть. Забыть о шпионах и тайниках, перестать думать о подполковнике Огурцове и полностью отдаться предвкушению свободного дня. Не моего, разумеется, а господина Туполева. Иначе перед словом «предсвадебное» путешествие так и останется приставка «пред».

Улыбаясь совсем лучезарно, я поглядела на столик перед собой и с ужасом увидела, чтонавалила себе на завтрак. Два бутерброда с пресной брынзой – я ее терпеть не могу! Миску с овсяной кашей – у меня на нее с детства непереносимость! Два куска колбасы с основательными жировыми вкраплениями (тут даже добавить нечего, от жира меня мгновенно начало мутить). В центре всего этого великолепия возвышалась кучка деревенского творога. Без сметаны.

Плюнув на завтрак, я дотянулась до руки Туполева, нежно накрыла ее пальцами и проворковала:

– Я так рада.

– Чему? – глядя на меня с хитростью, спросил любимый.

– Тебе. И целому дню вместе. Чем займемся?

Назар склонился над столом и прошептал:

– Приказывай.

Огромная двуспальная кровать каюты Туполева мерно колыхалась под нашими телами. «Мадемуазель» неслась вперед, качка стала совсем привычной, и казалось, что постель не стоит, привинченная к полу, а медленно парит, баюкает и нежит. По потолку каюты скользили солнечные зайчики, отправленные нам волнами, тонкие, почти прозрачные шторы ловили их несмелыми сетями, долгожданному ощущению покоя мешали только редкие силуэты пассажиров, прогуливающихся по палубе мимо наших окон. Их голосов мы не слышали, но силуэты не давали двум любовникам чувства полного уединения, ведь если бы их не было, мне показалось бы, что постель-облако унеслась в заоблачные выси. Где мы одни наедине с солнечными зайчиками и поцелуями.

… – Ты постоянно о чем-то думаешь, – обнимая меня обеими руками и дуя в макушку, сказал Назар.

– Нет, – не отрывая голову от его плеча, совсем не обманула я. – Когда ты рядом, мне не о чем думать. Я тупею.

– Лукавишь, – усмехнулся Назар. – Я вижу – тебя что-то беспокоит. – Я не ответила, он погладил мою спину и спросил: – Ты ожидала большего?

Как все-таки мужчины поразительно эгоцентричны! Назар уверен, что некоторая моя рассеянность может быть связана только с ним.

Конечно, я ожидала – большего! Я надеялась, что на этом корабле он наконец-то сделает мнеофициальное предложение и я перестану чувствовать двойственность положения: полуневеста, полудруг, симбиоз любви и трезвого расчета. В мечтах я представляла себе столик на носу корабля при двух свечах, двух бокалах и бутылку шампанского. Невдалеке пиликают на скрипочках оркестранты, легкий ветерок ерошит наши волосы, я в платье с обнаженными плечами, он – с бабочкой у горла – протягивает мне через стол раскрытую коробочку с бриллиантовым кольцом:

– Ты станешь моей женой, Софья?

Все представлялось так мило и живо…

Ведь я простая провинциальная девушка (разочек успевшая сходить замуж). Мне недостаточно того, что Туполев в какой-то момент начал говорить о нашей совместной жизни так, словно все уже решено. Мне недостаточно принять этот факт, мне важно ответить: да! Мне важно услышать: я тебя люблю.

Но в тот момент, когда Назар Савельевич изволил намекнуть о большем, относительно свадьбы я думала меньше всего. Точнее сказать так – я вообще ни о чем не думала. Плыла бездумно на постели-облаке и была несерьезной, легковесной и доверчивой, как и подобает жительнице воздушного замка.

И потому молчала.

– Ты обижена?

– Чем?! – совершенно искренне возмутилась я, села на кровати, подогнув под себя ноги, и с укором посмотрела на Туполева. – Чем я могу быть обижена?

Он заложил обе руки за голову и отправил мне изучающий взгляд:

– Ты ожидала большего.

Вот заладил!

Мы всегда избегали выяснения отношений, но сейчас Назар сам начал разговор. Полунамеками. И поскольку мне хорошо была известна эта особенность господина магната – заставлять людей проявлять инициативу, – я только закусила губу. Как опытный банщик, Назар подкидывал дровишки в огонь чужого нетерпения, ждал, пока собеседник раскалится в атмосфере его присутствия и начнет пыхтеть паром.

Ну уж дудки! Провокации ты от меня не дождешься!

Я немного прикрылась простынкой, напустила на себя скромности и вернула любимому пальму первенства:

– Тебя так много, Назар, что ждать большего уже невозможно.

Назар хмыкнул и, задрав подбородок к потолку, спросил:

– Значит, тебе… достаточно?

Ах, провокатор, Макиавелли чертов! Конечно мне не достаточно!

Но что ответить? Я молча теребила край простынки и улыбалась, как школьница, получившая неожиданную пятерку за провальный ответ. Назар Савельевич, вы не дождетесь от меня тишайшей просьбы – купи мне, милый, обручальное кольцо. Я – выдержка и сталь, я – теплый лед и ласковое пламя. Все только сам, по доброй воле, я девушка приличная. Не навязываюсь, что немаловажно.

Или я затеяла глупую игру и следует поддаться?

Он ждет уступок?

Ну не дано мне Туполева понять!

– Назар, давай не будем упражняться в недомолвках.

– Туше, – сказал магнат и ласково добавил: – У нас будут умные дети. Иди ко мне.

Ну вот. Как всегда! Ушел. Умылся. Ускользнул. Пропал без вести, точнее, без известий.

Я положила себя поверх любимого, зарылась носом в его ложбинку между плечом и шеей и успела подумать: «Дети-то у нас, может быть, и будут. А свадьба?! Обручальное кольцо и поп с кадилом?!»

После плотного, на двух любвеобильных слонов, обеда в каюте Туполева (Назар сказал, что я его так «умотала», что ему даже брюки не надеть и до ресторана не дойти) любимый уснул почти мгновенно. Я с нежностью посмотрела на его расслабленное, чуть детское лицо и бережно укрыла простынкой до уха. Спи, любимый, на такой чертовой работе, как у тебя, даже лезвие человека-топора крошится. Сама прошла в соседнюю каюту, раскрыла гардероб и начала выбирать наряд для посещения палуб, баров и ресторана в дневное время. Удобный наряд шпиона-ниндзя для этих целей не подходил категорически, поскольку даже девушка-ниндзя не ходит на «работу» с сумочками. Все острые предметы она привешивает к поясу, неострые в карман кладет, а длинные и суперострые несет в руках.

В моих руках не должно быть ничего, кроме дамской сумочки. Что, согласитесь, будет смотреться странно вкупе с обтягивающим спортивным костюмом. (Ах, ах, у меня в нем такая очаровательная попка…) А в остальном я женщина курящая, и сумка всегда при мне. В ней находятся сигареты, зажигалка, сотовый телефон и прочая ерунда вроде помады, носового платка и пудреницы.

Я остановила выбор на светлом в крапинку костюме под бежевый ридикюль, сложила в него все вышеперечисленные мелочи – с мобильником я теперь старалась не расставаться даже в туалете – и добавила к ним цифровую видеокамеру. Всех съемок в этой камере набиралось минуты на четыре. Я и Туполев на фоне проплывающих берегов,

Назар Савельевич за работой, лорд Каментон сурово смотрит вперед по курсу и выглядит при этом очень импозантно.

На палубе по правому борту мне встретился только спешащий помощник капитана симпатяга Лео. Мы приязненно раскланялись, поулыбались и разошлись по своим делам: я – вскрывать ящики у сортиров, он – народом руководить. Каждому свое.

Посмотрев вслед помощнику и оглядевшись по сторонам, я еще раз задала себе вопрос: «А оно тебе надо, Соня?» Сама себе ответила: хуже не будет – и медленно, прогулочным шагом вплыла в куцый коридор ресторана.

Прямо по курсу ни одной персоны не наблюдалось. Я тем же прогулочным шагом втекла в ресторан, убедилась, что, кроме праздно шушукающихся официанток, в нем ни души (девушки на меня даже внимания не обратили), и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, вернулась в коридорчик.

Вздохнула глубоко-глубоко и юркнула к зеркалу возле мужских умывальников. (Моя бежевая юбка аж свистнула меж створок стеклянных дверей.) Подбежала к зеркалу, засунула пальцы обеих рук в щель между рамой и стеной и что было силы дернула.

Дверца приятно чавкнула магнитными замками и легко, без скрипа ушла в сторону.

В неглубокой, сантиметров на двадцать, нише висели четыре не особенно загруженные полки. На то, чтобы обследовать хранилище бытовых химикалий, я заранее отвела себе не больше десяти секунд. Так что теперь, не теряя времени даром, пустилась лихо шарить по полкам и стенам.

Полки и стенки, что странно, оказались единым монолитом из пластика. Их не собирали, не вкручивали, а плотно вставили в стену всей коробкой. Ни щелей, ни шурупов, ни прочих полостей, в которых мог бы прятаться тайник, в ящике не было. Гладкий, без единого зазора или выпуклости шкафчик хранил в себе крошечные кусочки розового мыла в виде ракушек, мешки и тубусы с сантехническими порошками, гели в прозрачных пластиковых емкостях и рыхлые горки тряпочек-губочек. Внизу, на самом полу, лежала связка унитазных ершиков.

И это все?! А где тайник?!

Я быстро, считая уже тринадцатую секунду, начала шарить под ершиками и тряпочками, потряхивать пластмассовые баночки с гелями и стеклоочистителями, ворошить мешки. Не обнаружив в них или под ними твердого предмета и уже чувствуя, что все напрасно, я дотянулась до верхней полки с двумя рядами банок пемолюкса, отодвинула их в сторону, полюбовалась пустым углом и поочередно вернула все восемь банок в четкий строй. Потом прислушалась – за прозрачными дверями в коридоре было тихо и, мысленно перекрестившись, достала из сумочки кинокамеру.

Быстро, но последовательно засняла всю внутренность шкафа и тут же захлопнула дверцу.

Уф! Задача-минимум выполнена. Тайника, как, впрочем, и ожидалось, обнаружено не было, но бередить мне воображение и нервы уменьшенной версией комнаты Синей Бороды шкаф уже не станет. Он рассекречен, раскрыт и даже отображен для потомков на пикселях.

Я уже выходила на палубу, уже перешагивала порог коридора, когда вдруг какой-то бес толкнул меня в спину.

Я решительно развернулась и резко взяла курс на дамские умывальники. Точнее – на шкаф возле них.

Инесса Львовна, безусловно, дама толковая, лево-право вряд ли путает, но спьяну чего не померещится.

Подойдя к зеркальной панели, я вцепилась в ее боковину всем маникюром, дернула и обнаружила то, что ожидала. Такой же пластиковый короб, только уже без полочек. Этот монолитный пластиковый гроб принял в себя две швабры, один веник, высокое узкое ведро и рабочий халат синего цвета на гвоздике. У ведра лежала мокрая тряпка в виде пучка веревок, я не поленилась, подняла ее вверх и глянула по всем углам. Теперь несолоно хлебавши, но с чистой совестью можно отправляться восвояси и перестать думать. О Синей Бороде, шпионах и тайниках. Теперь, как мне казалось, точно – все. Если тайник в ящике и есть, то такой хитрый, что ни одной таможне не сыскать. Или сыскать, но с разрушениями.

Или… например, можно измерить толщину стены, в которую упрятаны ящики и канализационные коммуникации, вычислить все до миллиметра, найти несоответствия…

«Соня-а-а-а!!! – простонал внезапно мой внутренний голос. – Очнись! Все! Хватит! Оставь шпионские игры и иди Туполева ласкай!»

«Туполев спит», – возразила другая, более деятельная сторона моей натуры.

«А ты дурью маешься!»

«Не маюсь. А устраиваю игровой практикум для мозгов. С экстримом, правда».

«Иди в каюту, ляг под бочок Назара Савельевича, подрыхни пару часиков».

В тот момент, когда я уже совсем было уговорила себя идти подрыхнуть, на палубу в сопровождении китайского почти министра и коротконого бизнесмена первой гильдии вышел господин Марченко. Максим Сергеевич увлеченно жестикулировал, бизнесмен клейко висел у министерского уха и что-то нашептывал, заместитель по легкой промышленности хранил молчание и важное выражение лица.

Я прижалась к перилам, пропуская троицу вдоль себя, и подумала: «Интересно, Инесса Львовна не спит, случайно?» Поразмышляла так пару секунд и решила – вряд ли. Уж кто на этом пароходе и выспался на неделю вперед, так это мадам Марченко за трое суток ареста.

Так что, сбегав в свою каюту за фотоаппаратом Марченко, я отправилась с визитом к Инессе Львовне. Говорить «спасибо», врать и, признаться по совести, втравливать в шпионские игры. Понимала, что поступаю некрасиво. Инесса и так едва жива осталась, но, по большому счету, то, о чем я хотела попросить Инессу Львовну, реальной опасности не представляло. В кафе на набережной курьер видел только меня, а я с Инессой Львовной в обществе пока не светилась и все переговоры вела приватно, с глазу на глаз. Ведь только в порядке бреда можно предположить, что курьер умудрился заподозрить в питерской бизнесменше агента контрразведки. Предположить это можно, только сделав скидку на прогрессирующее слабоумие иностранного шпиона ввиду стрессовой ситуации, поскольку углядеть в бабе, вопящей всякие угрозы и гадости под дверью мужского туалета, реально действующего филера мог только насмерть перепуганный дебил. А «клетчатый», скорее всего, таковым не был.

Да и после обыска мужских удобств я начала сильно сомневаться в том, что к падению Инессы Львовны за борт кто-то приложил руку. Ведь как я раньше думала? Первый час ночи. Всего несколько часов назад «клетчатый» убрал Алешу Сидорова. Нервы напряжены, любая случайность кажется опасностью. Он идет к туалету, где, как я предполагала, у него тайник, в котором спрятан груз.

Почему в туалете, а не в собственной каюте?

Да потому, что он уже боится оставлять контейнер возле себя. Он не уверен, что охранник с «Мадемуазели» пошел за ним в кусты случайно, проверить, куда запропастился пассажир и не случилось ли с ним чего худого. (В противном случае, заподозрив в Алексее контрразведчика, курьер на «Мадемуазель» уже не вернулся бы.) Но, как ни крути, «клетчатый» все равно не знал, как ему аукнется исчезновение члена команды, – видел ли кто, как охранник потопал за ним в кусты, и так далее, и на всякий случай решил разделить себя и груз. Он напряжен, он испуган и прячет контейнер в месте общего пользования.

То есть вроде бы все правильно и логично, но тут на арену выступает пьяная Инесса Львовна. Причем не просто выступает, а с угрозой громкого скандала.

А шум курьеру противопоказан. Если бы он не погорячился, не спрятался с перепугу и не заперся в кабинке – что в любом другом случае опять-таки логично, – он спокойно объяснил бы свой интерес к ящику за зеркалом, например, клептоманской привычкой создавать запасы из чужой туалетной бумаги или розового мыла.

Но он заперся. А вместо нормального пассажира мимо туалетов прошла пьянющая Инесса Львовна.

И что оставалось курьеру? Ждать развития ситуации, когда ненормальная скандалистка действительно поднимет на ноги половину корабля?

Нет. Курьер не мог рисковать и привлекать внимание к себе и возможному тайнику, так как теперь, на ходу, исчезнуть с «Мадемуазели» становилось проблематично. Только вплавь, только воруя спасательный круг.

И, выйдя за Инессой Львовной на палубу, увидев, как нетрезвая женщина перевешивается через ограждение и разглядывает что-то на нижней палубе, он решает проблему просто – бьет Марченко под основание черепа и перекидывает за борт.

Впрочем, относительно «бьет и перекидывает» я шибко уверена не была. Несколько лет назад мою подругу сбила машина, и она сильно приложилась головой об асфальт. Так вот – несколько минут предшествующих аварии начисто исчезли из ее памяти. (Что, к сожалению, помешало работникам ГИБДД установить виновника происшествия.) После консультации с врачами моя подруга узнала, что, оказывается, кратковременная потеря памяти – дело вполне обычное. Если что-то чаще всего и стирается, так это как раз минуты и секунды непосредственно перед ударом.

Но шишки на голове Инессы Марковны все же не было. Только болезненное ощущение. И судить о том, возможно ли ударить человека по голове и не оставить следов, я не могла. Так как не имею к судебной медицине никакого отношения. Мне оставалось только оперировать фактами – момент падения Инесса забыла абсолютно. И после него, что немаловажно, мадам Марченко вела себя крайне правильно. Она не стала бегать по кораблю, рассказывая страшилки о «белой даме», не стала сваливать вину за свое падение на происки злоумышленников, а сидела тихонечко в своей каюте и ждала, пока улягутся страсти.

А страсти эти, сиречь сплетни, бушевали долго. Думаю, у «клетчатого», как у лица наиболеезаинтересованного в этом вопросе, была возможность детально разузнать о том, как представляет себе происшествие пострадавшая сторона. Наверняка он ловко посплетничал с пассажирами и командой, выразил сочувствие супругу и вскоре – успокоился.

Остался на «Мадемуазели».

Ведь получалось так, что Инесса Львовна либо была в стельку пьяна и все забыла, либо не придала значения своим подозрениям.

Именно так я думала до тех пор, пока не обследовала туалеты и ящик за зеркалом. Но теперь, убедившись, что ничего подозрительного в означенных местах нет, уверенности во мне сильно поубавилось. Из всех вопросов на повестке дня остались только два самых бессмысленных: «Что, черт побери, творилось в туалете той ночью?! И почему в нем кто-то заперся?»

Но для ответов на эти вопросы мне требовался еще один доверительный разговор с участницей событий.

Я дошла до двери каюты номер четыре, постучала тихонько и, услышав «Войдите!», перешагнула порог.

Инесса Марченко сидела в кресле спиной к окну (или иллюминатору?) и скучающе читала дамский роман про кипарисы с пальмами и страсти. Увидев меня, книжицу она отложила и, кажется, обрадовалась:

– Софья, какой сюрприз! Устала затворничать?

– Туполев спит, – кратко пояснила я и села в кресло напротив.

Мы поговорили о погоде, здоровье и мужчинах, выпили гранатового сока, и я начала старательно изображать смущение. То есть ерзать, прятать глазки и отвечать невпопад.

– Ты хочешь меня о чем-то попросить? – минут через несколько догадалась Инесса Львовна.

– Да. Только не знаю, как приступить.

– Начни с главного, – предложила Марченко и, отхлебнув сока, прищурилась со вниманием.

– Тогда начну так, – «приободренно» вступила я. – Несколько лет назад исчез муж моей двоюродной сестры. Причем исчез не просто так, а со всеми совместными капиталами…

– Мерзавец! – припечатала Львовна.

– Согласна. Так вот. Сестра, ее Мариной зовут, подала в розыск, но мерзавца так и не нашли. И вот представь, на этом корабле я встречаю типа, очень похожего на Стаса!

– Да ну!

– Точно. Но этот тип – плотный и лысый. А Стас был кудрявый и худой.

– Так, так, так… Уж не на Тараса ли ты намекаешь? Хохол-аграрий…

– В точку. Он.

– Господи, так сообщи охране! Преступник на борту! С этим не шутят. Он же в розыске?

– В розыске-то он в розыске. Но я сомневаюсь.

(По большому счету, сомневалась я не только в аграрии Тарасе. Секретарь лорда Каментона вызывал во мне те же чувства. Только этим двум мужикам мне пока не удалось примерить на фотографиях очки и кепи. Я, безусловно, пыталась пририсовать им означенные предметы в воображении, но получалось плохо. То клетчатая кепка сползала, то очки вбок уезжали, то пакля из волос никак на уши не ложилась. Я страдала, страдала, мучилась, мучилась и решила прибегнуть к помощи Инессы Львовны как лица наиболее пострадавшего от происков «клетчатого». Она уже из-за него за борт отправилась, уже стыда натерпелась, так что в помощи, думаю, не откажет.)

– Так он похож или нет? – снова прищурилась Львовна.

– И да, и нет. Мне нужно его сфотографировать и отправить по «мылу» сестре. Пусть сама решает, он это или нет. И сама, коли что, скандал поднимает. Мне, знаешь ли, скандалить как-то не с руки. Вдруг это не он? Еще подаст в суд за дискредитацию имени честного бизнесмена. И вообще, скандалить – стыдно.

– Я что-то не понимаю. Он похож на твоего Стаса или нет?! Говори прямо.

Я вздохнула и пустилась врать дальше:

– Понимаешь ли, Инесса, я этого типа видела только один раз. Пять лет назад, когда на свадьбу приезжала.

– А сбежал он когда?

– Через два года после свадьбы.

Инесса протянула руку к своему фотоаппарату, который я на столик между нами положила, быстро пролистала электронный фотоальбом и нахмурилась:

– Везде отворачивается.

– Вот! То-то и оно! Я сама пыталась пару раз поймать его объективом, но он, гад, всегда успевает отвернуться!

– Он тебя узнал, – безапелляционно заявила мадам.

– Скорее всего, – пригорюнилась я и по-коровьи вздохнула. – Я-то за эти годы не сильно изменилась…

Инесса покрутила в руках фотоаппарат, поразмышляла немного и выдвинула гипотезу:

– Знаешь что? Если бы мне моего Макса предъявили по единственной фотографии – ухо крупным планом, я бы его и по уху опознала. Пошли сестре эту фотку – здесь Тарас даже кончиком носа попал, она его опознает.

– Инесса, – вкрадчиво пустилась втолковывать я, – ты своего Макса, может быть, по уху и узнаешь. Но пойми, пять лет назад и даже три этот гад пышную шевелюру носил. А теперь бритый ходит, что, согласись, сбивает с толку. Так что мне не ухо, мне весь аграрий нужен.

– И что ты предлагаешь? Ведь этот гад и пластическую операцию сделать мог… Денег-то хоть много утащил?

– Много, Инессочка, ох много. Маринка тогда большое наследство получила.

– А если попросить у него паспорт? И отксерить?

– Как?! Как попросить у человека паспорт?!

– А через капитана?

– Ты что! Я же сказала – сомневаюсь! Вдруг этот Тарас честный хлопец, а я на него напраслину возвожу, а?

– Да. Действительно. И что ты предлагаешь?

– Я хочу попросить тебя об одолжении. Ты у нас дама общительная, веселая, – я могла бы добавить «беспардонная», – и все давно привыкли, что везде с фотоаппаратом ходишь. Так не могла бы ты «случайно» зацепить объективом нашего агрария?

– Зачем – случайно? – безмятежно пожала плечами Инесса. – Я его попрошу вместе с моим Максом сфотографи…

– Ни в коем случае!! – перебила я. – Если это он, то сразу заподозрит неладное и скроется! Я же ведь здесь! Сестра его жены… А если он смоется, то с Украины нам его не достать.

– Ну, может быть, и так, – без энтузиазма согласилась Марченко. – Значит – незаметно? Да?

– Угу. Пусть он как бы фоном попадет, Маринке этого достаточно. И умоляю! Даже если он тебя заметит, делай незначительное лицо. Не то смоется.

– Кого ты учишь, – фыркнула Львовна. – Оформлю в лучшем виде. Я даже сама этого делать не буду. Попрошу кого-нибудь заснять нас с Максом в бильярдной на фоне гада. Он там почти каждый день крутится…

– Еще лучше! – обрадовалась я. – Выбери ракурс и действуй! Камера цифровая?

– Нет, восьмимиллиметровая! Конечно, цифровая…

– Ты, главное, не торопись, – поучала я, обеспокоенная безопасностью ретивой помощницы, – не делай с кондачка. Тут главное – не попасться…

– Софья, – перебила меня Марченко, – я уже весь пароход перефотографировала. Во всех ракурсах.

– Знаю, – кивнула я и мысленно добавила: «Потому и обращаюсь. Других таких любителей на теплоходе нет». – Я не зря тебя так въедливо инструктирую. Я хочу показать, насколько это для меня важно.

– Господи, да если это так важно, отбей сестрице телеграмму, пусть садится на ближайший самолет и дует сюда! Встретит теплоход в ближайшем порту.

– Не хочу ее беспокоить, – грустно пояснила я, – у Марины слабое здоровье…

– А-а-а, – сочувственно протянула мадам. – Гад подорвал?

– Ну.

– Тогда надо к капитану – и под арест мерзавца.

– Нет, рано. Сначала установим личность. Тем более что мне не дает покоя еще одна мысль, – сообщила я, кинула наживку и подождала, пока заглотит.

– Какая мысль? – заинтересованно склонилась вперед Инесса Львовна.

– Помнишь вечер, когда ты за борт упала?

– Еще бы!

– В тот день за ужином ты была в белом костюме и белом платке-чалме. Ты этот платок до конца вечера оставила?

– Оставила, – с удивлением кивнула мадам.

– То есть… Именно в нем и белом платье ты ходила по пароходу и разыскивала твоего Максима?

– Да, да. А в чем дело-то?!

– У меня к тебе просьба. Не могла бы ты сейчас надеть этот платок.

– Зачем?

– Надо.

– Он утонул.

– А если из белого полотенца то же самое изобразить?

Инесса посмотрела на меня с настороженной задумчивостью, кажется, она начинала подумывать о том, а не опасно ли находиться со мной в одной комнате? То Тарас – расхититель семейных ценностей, то платок из полотенца.

– Инессочка, сделай, пожалуйста, так, как я прошу, позже ты сама все поймешь.

– Ты хочешь, чтобы я надела на голову банное полотенце?!

– Да. И тот костюм, в котором тебя из воды выловили.

Инесса Львовна поджала под себя ноги, поежилась и с опаской произнесла:

– Пиджак в клочья, я его выбросила.

– А юбка?

– Да что происходит-то, Сонька?! – чуть ли не взвизгнула Львовна.

– Сейчас ты все поймешь. Надевай юбку, какую-нибудь белую кофту и тюрбан.

– С ума сойти можно, – пробормотала Марченко, но к шкафу все же отправилась. Выудила снизу скомканную шелковую юбку, потом прищурилась на плечики с мужской одеждой и объявила: – Рубашка Макса к этой юбке подойдет лучше. Она совсем как мой пиджак, – пробормотала, взяла тряпье в охапку и скрылась в ванной комнате переодеваться, изредка выкрикивая всяческие фразочки: – И зачем это тебе понадобилось? Ничего не пойму, юбку, наверное, тоже придется выбросить… а я ее так любила! Может, вместо полотенца наволочку использовать? Она потоньше будет…

– Используй что хочешь! – крикнула я и через несколько минут любовалась результатами переодевания.

Мадам Марченко в отчаянно мятой и грязной юбке, мужской рубашке и тюрбане из наволочки, которую я протянула ей через дверь ванной, смущенно топталась передо мной:

– Ну как? Довольна?

– Очень, – улыбнулась я и вошла в глубь ванной комнаты. – Сначала, Инессочка, я хочу кое-что тебе показать. – Затащив за собой упирающуюся Львовну, я подвела ее к зеркальному ящику над умывальником, несколько раз молча подергала туда-сюда зеркальную дверцу и поволокла ее, все еще недоумевающую, к зеркальной панели платьевого шкафа. Подвела, остановила за два шага и строго сказала: – А теперь представь, что ты не здесь, не в своей каюте, а идешь мимо умывальников мужского туалета. Представила?

– Угу. – Львовна прониклась серьезностью моего тона и кивнула со всей ответственностью.

– Иди мимо зеркала и постарайся боковым зрением, как тогда, увидеть в нем себя.

Инесса покорно, как солдат на плацу, промаршировала вдоль шкафа. Остановилась, упершись в стену, развернулась и посмотрела на меня, первое время недоумевая, потом (дошло, видимо) ударила себя ладонью по лбу.

– Черт! – выругалась и начала хохотать. – Черт! Неужели я видела там себя?!

– Похоже? – усмехнулась я.

Инесса ничего не ответила и дважды, не поворачиваясь к зеркалу лицом, прошагала мимо шкафчика:

– Ну и ну! Неужели все так просто?! Я перепутала саму себя! Не узнала! Вот Макс обхохочется! – И в раже начала разоблачаться прямо передо мной. Потом вдруг опомнилась, булькнула: – Грязная юбка – такая гадость! – и умчалась в ванную.

А я осталась в комнате, обдумывая возникшее осложнение, поскольку хохотать Максиму Сергеевичу совсем не обязательно. И даже вредно. Супруги Марченко – народ общественно активный, и уже сегодня за ужином весь пароход будет так же хохотать.

А этого допустить категорически нельзя. Нельзя привлекать всеобщее внимание ни к забытой истории, ни к туалетам возле ресторана.

И когда довольная Инесса Львовна вышла из удобств, я изобразила серьезно-озабоченную мину и попыталась настроить собеседницу на менее мажорный лад:

– Инесса. Для меня очень важно знать, абсолютно ли ты уверена в том, что могла не узнать себя в зеркале?

– Зачем тебе это?

– Надо.

Но отвечать мадам не торопилась. Рассматривая меня с большим интересом, она уселась в кресло и задала встречный вопрос:

– А почему ты заставила меня переодеваться и не сказала сразу, зачем это нужно? – Усмехнулась. – Я чуть не подумала, что ты рехнулась…

– Я не хотела тебя подготавливать. Все должно было произойти, как тогда в ресторане. Исподволь, невзначай. Взгляд вскользь и никаких мыслей.

– А-а-а… Ловко. Признаюсь – ловко. А сейчас к чему не хочешь подготавливать?

– К некоторым домыслам.

– Они важны?

– Для меня – да.

– Потом объяснишь?

– Обязательно. Так ты уверена, что той ночью увидела свое отражение?

Но Инесса опять не ответила и задала вполне резонный вопрос:

– А кстати, откуда там зеркало взялось?

– Там такая же стеклянная дверца внутреннего шкафчика для уборщиц, – быстро проинформировала я и задрала вверх брови, ожидая ответа на мой дважды произнесенный вопрос.

– А-а-а, – продолжала тянуть мадам. – И кто ее открыл?

– Не важно. Ответь: ты уверена?

– На сто процентов? – стала вдруг серьезной Инесса. – Нет. Здесь другая обстановка, другое освещение…

– Но похоже?

– Очень! Если бы ты не начала расспрашивать, я бы даже не задумалась.

– То есть ты почти уверена?

– Да. Так в чем дело-то?

Я напустила на себя хмурости, закурила и, разгоняя дым ладошкой, произнесла:

– Мне не дает покоя возможный муж моей сестры. Я, в отличие от него, нисколько не изменилась, и он легко мог меня узнать.

– А если у него плохая память на лица? – неожиданно предположила Львовна.

– У мошенника? Плохая память на лица? Не смеши. Это у них как профнепригодность. Но вернемся к нашим баранам. Если он меня узнал, тогда почему не сошел сразу на берег?

– Ну-у-у… Может быть, у него здесь какие-то дела?

– Вот! Что-то он замыслил. И вот потому я тебя спрашиваю: ты уверена, что увидела в зеркале себя?

– Ты меня совсем запутала! Чего ты добиваешься?!

– Уверенности.

– В чем?!

– В том, что ничего плохого этот Стас-Тарас уже не сделает.

– А зеркало-то тут при чем?! – взмолилась Инесса.

– Вот смотри. – Я села на краешек кресла, положила обе ладони на стол и склонилась к бизнес-леди. Для пущей доверительности, так сказать. – Представь, что Тарас решил облапошить еще одну дурочку. На корабле. Но тут постоянно обретаюсь я, и он в сомнениях – узнала я его лысого или нет? То есть если он и облапошивает кого-то, то вполне секретно.

– В туалете за зеркалом, – проявила ядовитую догадливость мадам.

– А почему бы и нет? Где поймал, туда и затащил.

– Предположим. Кто-то ведь действительно заперся в туалете и открывать не захотел.

– А я о чем! Тут все о-о-очень подозрительно…

– Ну. А дальше что?

– Ходить по пароходу и предупреждать всех девиц направо и налево я не хочу.

– Почему?

– Инесса, – с укором протянула я, – тут целая компания девушек приехала личную жизнь обустраивать…

– Ага, – перебила меня Марченко, – с мошенником.

– А если аграрий – честный человек?! Если я ему за просто так, за здорово живешь, всю личную жизнь под откос пущу?! Не-е-ет, в этом деле торопиться нельзя. Тут тонкость нужна, деликатность.

– И откуда ты ее возьмешь? – заинтересовалась Львовна. – Деликатность эту.

– Рожу терпением. Ведь пойми! Ну замечу я, что какая-то девушка на Тараса с нежностью поглядывает, подойду к ней с предупреждением…

– А это не он.

– Да. У них любовь может быть, а тут я с грязными сапогами. Нельзя так.

– Согласна, – кивнула Инесса. – В чужие отношения лучше не вмешиваться. Так что предлагаешь?

– Молчать. Пока сестра не опознает своего Стаса, молчать.

– Это ты так о попугаихах беспокоишься? – усмехнулась вдруг Марченко.

– Попугаихи тоже люди. Они сюда женихов ловить приехали, а тут я – караул, мошенники! Где же женская солидарность, спрашивается?

– И чего тебе, солидарная моя, от меня понадобилось?

– Сфотографировать Тараса и молчать.

– Даже с Максом?

– Даже с ним. Приедешь домой, успеете нахохотаться.

– По рукам, – согласилась Инесса. – Молчу, как замороженная треска. Запьем договор мартини?

Из каюты номер четыре я вышла душевно измочаленная, как половая тряпка. Добрела до своих апартаментов, прижалась спиной к двери и усмехнулась. Что называется – наворотила. Так долго и самозабвенно я не врала даже в детском саду. Сестра Марина, подлый муж, пропавшее наследство…

Но что мне оставалось делать?! История «белой дамы» уже ушла в народ (к подполковнику Огурцову), и не разобрать ее досконально я просто не имела права. Ведь как-никак людей запутала!

А просьба с фотографией «сбежавшего мерзавца» – это вообще бонус: призовая игра для начинающих разведчиков. Если уж городить огород, то масштабно, так сказать, используя ситуацию по максимуму.

Хотя… следует вспомнить, что возможности я все-таки использовала не до конца. Помимо фотографии Тараса мне еще мистер Эндрю надобен…

Но приходилось выбирать. Ведь не скажешь же Инессе Львовне: что-то секретарь лорда больно на сбежавшего мужа моей сестрицы похож?! В подобном разрезе даже искренняя детская ложь не прокатит!

А впрочем, все нормально. Заподозрить в крикливой Инессе Львовна агента контрразведки может только самый бестолковый шпион. Тем более что все давно привыкли к тому, что она больше всех по кораблю с фотоаппаратом бегает…

Немножко пригладив, успокоив взбаламученную враньем совесть, я сходила посмотреть, как мирно, без тревог посапывает Назар Савельевич, стащила с его тумбочки спутниковый телефон – на моем мобильнике высвечивалась строчка «связь отсутствует» – и отправилась беседовать с подполковником Огурцовым. Докладывать об успехах и каяться в грехах.

Каялась и хвасталась я снова в санудобствах при включенной воде и запертой двери и начала так:

– Здравствуйте, Михаил Николаевич, бабушка не приехала, но есть информация.

Подполковник что-то неразборчиво гукнул, кажется, поздоровался, и я продолжила:

– Во-первых, хочу извиниться. Кажется, я ввела вас в заблуждение и никакая блондинка в белом платье в мужском туалете не пряталась.

Умный контрразведчик Михаил Николаевич сразу въехал в тему – кто такая блондинка и откуда туалет – и задал резонный вопрос:

– Почему?

– Потому что это была сама Инесса Львовна, – вздохнула я. – Она увидела собственное отражение в зеркальной двери хозяйственного шкафчика и в темноте ошиблась. Правда, мы проверили это при дневном свете…

– Что?! – перебил подполковник. – Кто это мы?! Что вы там проверяете?!

– Михаил Ник…

– Вы что там, совсем с ума посходили?!

– Михаил Ник…

– Куда вы лезете?!

– Не кричите! Дайте договорить! Я попросила Инессу Львовну одеться так же, как в тот вечер, и пройти мимо зеркальной двери шкафа в ее каюте! Обстановка была не та, но Марченко уверена – в тот день она увидела собственное отражение!

Весь этот текст я выдала практически на одном дыхании, но подполковник уже прочно обосновался на позициях конфликта и стоял там твердо. И громко. Отстранив трубку от уха, я много чего о себе услышала. И в частности: о том, что конкретно думает профессионал обо всяких недоумках, начитавшихся детективов, лезущих не в свое дело, путающихся под ногами и морочащих голову занятым людям.

– Сидите тихо и никуда не лезьте!! – Огурцов устал орать, сделал передышку, видимо, для того, чтобы воздуха в легкие набрать, и я отважно бросилась оправдываться:

– Вы же меня не дослушали! Я же как лучше хотела!! Сегодня или в ближайшее время на берег сойдет женщина – Галина Федоровна Карелина! А я вам уже зацепку дала… точнее, запутала. А Галина Федоровна – женщина хорошая, она инвалидные коляски покупает и ветеранам тоже…

– Какие коляски?! – взревел подполковник.

– Не важно. Короче, Карелина сойдет на берег, но она здесь совершенно ни при чем. Она в белый халат не переодевалась, в туалете не пряталась, у нее личные мотивы…

– Так, – устало вздохнул разведчик, – еще раз услышу о каких-то ваших расследованиях, сниму с корабля. Или, точнее, так – приеду на корабль лично и лично вас арестую. За вмешательство, за дезинформацию, за попытку создать препятствия. – И закончил начальственным рыком: – Ясно?!

– Куда уж яснее, – всхлипнула я и пробормотала: – До свидания.

На том отключила связь и воду в кране, села на крышку унитаза и жалостливо похлюпала носом.

Ну что за несправедливость?! Я тут из штанов выпрыгиваю, встаю ни свет ни заря, вру как сотня сивых меринов, стара-а-а-аюсь!! А он – «недоумки всякие»…

Ну нет в мире справедливости.

Я старательно удалила из туполевского телефона все упоминания о контрразведке, погоревала о том, что не удалось отправить в разведку по «мылу» киносъемку шкафчика – зря я, значит, вдоль унитазов на карачках ползала, тряслась, боялась – и…

И стоп. E-mail – туалет. Туалет – e-mail. «Мыло» то есть.

Какая-то мысль…

E-mail – туалет – фотография… Нет. «Мыло» связано не с фотографией… Что-то в связи с этим другое мелькнуло. И не мелькнуло даже, а шандарахнуло.

E-mail… электронная почта, компьютер… шкафчик…

Что?!?! Что же такое мелькнуло?!

В некоторой прострации, цепляясь каблуками за ковер и промахиваясь руками мимо всего подряд – я так боялась потерять мысль, что все движения проделывала совершенно рефлекторно, – слепо добралась до компьютера, перенесла на монитор киносъемку ниши в зазеркалье и практически расфокусированным зрением уставилась на выставку сантехнических порошков, гелей и ершиков. Кадр остановила на крупном общем плане.

Что же такое мелькнуло в голове, когда я соотнесла «мыло», шкафчик и компьютер? Что же такое я поняла в тот момент?..

Отринув сомнамбулические настроения, я сфокусировалась на полках, банках, пакетах и губках и погнала мысль от обратного.

Что-то я в этом ящике поняла. Что-то связанное с компьютером…

А что здесь может быть связано с компьютером?

Ничего.

И все же связь есть. Ведь не зря же мысль толкнуло кодовое слово – e-mail!!

Так что?! Черт дери мою тупую голову!

Есть. Я бережно погладила мою умную голову и с забытым удовольствием вспомнила диплом бухгалтера-экономиста, пылящийся в ящичке для документов. Эх, не зря он там валяется, не зря. Есть связь. Между порошками, гелями, губками и компьютером. И эта связь – приходный ордер, товарная накладная, занесенные в реестр приходов и перемещений.

Я сама бухгалтер, я знаю, как в нормальном хозяйстве учитывается расход любой губки, каждого куска мыла. И на корабле этот порядок есть. Особый, флотский. И все эти бухгалтерские тайны хранит компьютер.

Я выключила технику – кадр с внутренностями ящика и так в мозгах застрял, – засунула в карман летнего пиджака зажигалку, три сигареты и отправилась на палубу проветрить эти самые мозги и посмолить на свежем воздухе.

Идея, посетившая меня внезапно, была проста до гениальности. Где, учитывая все возможности, удобнее всего обустроить тайник для небольшого предмета? Если хранить контейнер возле себя уже опасно, а связи с командой нет.

Конечно, в общественном месте. Там, куда любой пассажир имеет свободный доступ, в нашем конкретном случае – в общественной уборной ресторана.

Представить это вполне возможно.

Идем дальше. Если моя мысль верна, то сообщников среди команды «Мадемуазели» у курьера нет. Иначе все эти рассуждения изначально бессмысленны, беспочвенны и груз тихонько едет в трюме под тюками с ветошью или в трубе машинного отделения.

Но эти рассуждения мы оставим для таможни, пограничников и контрразведки, насобачившихся ловить злоумышленников гораздо лучше бухгалтеров. Мы будем рассуждать с точки зрения приходного ордера.

Каждый бухгалтер, составляя калькуляцию, вносит в приходный ордер не только сумму, но и конкретное название, артикул приобретаемых предметов. Например, мыло «Бархатное» три коробки, порошок стиральный «Тайд» три мешка и так далее.

А чего, спрашивается, проще при современном развитии хакерского промысла раздобыть информацию о том, какое мыло или порошок были завезены на «Мадемуазель», а?

Да раз плюнуть! Наша «Девушка» не Пентагон! (Хотя хакеры и туда пробирались.)

Итак, идея на глазах начинала приобретать логически красивое обоснование.

Какое-то время назад хитрые дяди из иностранной разведки задумали вывести из России некий секрет. И на всякий пожарный случай придумали для контейнера некий тайник. Такой, чтобы подозрения не вызывал и был обычен, как брусок мыла.

И что же дяди делают?

А дяди взламывают сервер пароходной компании, залезают в бухучет и выясняют: в конце августа – начале сентября хозяйственный шкафчик «Мадемуазели» будет забит тем-то, тем-то и тем-то.

В шпионской лаборатории враждебного государства другие умные дяди изготавливают контейнер. Не тот, что «алхимик» сбросил в мусорное ведро «Миража», а другой – точную копию какой-нибудь банки, упаковки мыла, пакета с порошком или…

А вот или – все. Пластиковые банки с гелями абсолютно прозрачны. Средство для мытья стекол тоже насквозь просвечивает. Губки, ершики и тряпки вообще можно исключить. В туалетную бумагу много не завернешь…

Да и мыло… Тоже в смысле хранилища сомнительный объект. В крошечные розовые раковинки, что регулярно появляются на мраморных полках, много не запихаешь…

Может быть, курьер заменил колбу-дозатор для жидкого мыла?

Штука объемная, непрозрачная…

Нет, вряд ли. Эту колбу часто заполняют, снимают и так далее. А для тайника важна пролонгированность использования. То есть длительность. Его не должны часто тревожить.

Я прищурилась, восстановила в памяти каждую полку шкафчика и пришла к выводу: если где и спрятан контейнер с украденным у родимого государства секретом, так это в банке чистящего средства пемолюкса. Этих банок восемь штук в два ряда на верхней полке. Они довольно тяжелые, как средство – экономичные, запечатанные и абсолютно непрозрачные.

Но главное – их много. И если предположить, что в предыдущем круизе или просто с «обзорной экскурсией» на «Мадемуазели» побывал кто-то из коллег клетчатого, то факт этот широко известен. (Ведь кто-то же разработал в деталях путь, по которому курьер вел по городу «алхимика»! Кто-то ознакомился с условиями «Миража», кто-то все это выяснил!)

То есть, если я рассуждаю правильно, после того, как оставить контейнер в кустах у пристани стало невозможно из-за бдительности одного из членов команды, курьер, судя по всему, задействовал запасной вариант. Проще говоря, избавился от присутствия возле себя груза и спрятал его в общественной уборной.

Ай да я, ай да собачья дочь!

Позвонить, что ли, подполковнику Огурцову? Порадовать?

Ага. И по шее получить.

Ну уж фигушки. Теперь я торопиться, точно, не буду. Поскольку установить в банке пемолюкса наличие контейнера, на мой взгляд, проще пареной репы. Достаточно перевернуть банку днищем вверх, проверить маркировку партии и время выпуска, выбитые на днище, сравнить номера и найти «иностранку». Или даже сделать то же самое по штрих-коду на бумажной обертке.

Впрочем… как сказать – легко. Если дяди у нас шибко умные, то выяснить номер партии по тому же компьютеру, проведя его от завода изготовителя до шкафчика за зеркалом, тоже представляется возможным…

Да и побывал кто-то из шпионов на «Девушке» недавно! Точно – побывал. И номера банок в блокнотик срисовал.

Но попытка не пытка. А звонить подполковнику Огурцову через час после того, как он меня «недоумком» обозвал, тоже, знаете ли… малоприятная перспектива.

Да и ошибиться я могу. А фантазии «недоумков» органы контрразведки мало интересуют.

Итак, как бы ни хотелось мне сразу же бежать к зазеркальному ящику, я мудро рассудила – не горячись, Софья, не то попадешься – и отправилась в каюту. Будить Туполева и заниматься тем, чем следовало заниматься любой нормальной девушке в предсвадебном путешествии. То есть ворковать и быть нежной.

Будить Туполева надо было раньше. Он переспал и хмуро мучился головной болью.

– Где ты пропадала? – спросил мрачно.

Я пожала плечами:

– Гуляла.

– А почему лицо такое озабоченное?

– Неужто? – поразилась я.

– Озабоченное, озабоченное, – подтвердил Назар Савельевич. – Что-то опять замыслила?

– Наза-а-а-р, – я приложила обе руки к трусливо забившемуся сердцу, – что я могу замыслить?!

– Не знаю, – буркнул он. – Какую-нибудь проказу.

Недолго думая я развела в стакане воды шипучую таблетку от головной боли, и настроение любимого быстро улучшилось.

На ужин мы решили выйти в общество. Туполев надел немятый костюм (и почему его костюмы всегда так быстро мнутся?!), я тоже придала себе товарный вид и, цепляясь за локоток любимого, поплыла в вечернем променаде по палубе.

Народ, что характерно, тоже повсеместно прогуливался. Кучками и группками, в одиночестве и парами. Невдалеке от ресторана – мои глаза, как намагниченные, тянулись в сторону коридорчика – стояла, положив руки на перила, Наташа-переводчица и грустно смотрела на проплывающую прибрежную деревеньку.

– Составим девушке компанию? – шепнула я Туполеву.

Назару было без разницы, и он, закурив, остановился за нашими спинами.

– Добрый вечер, Наташа. Скучаете?

– Не очень, – улыбнулась девушка. – Сегодня после ужина обещают интересное русское кино…

Мы немного поговорили о кинематографии, я призналась, что обожаю английские фильмы, не очень люблю гомерический хохот американских комедий и предпочитаю завуалированную недосказанность англичан. Что просмотрела все повторы «Дживса и Вустера», особенно отметила беспримерное качество экранизаций Агаты Кристи – ах, ах, Пуаро в исполнении Дэвида Суше – это шедевр! – прошлась с комплиментами по Гаю Риччи…

В общем, кудахтала минут восемь. А в результате плавно свернула на интересующую меня тему:

– А как вам, Наташа, родина предков? Как Россия?

– Я часто бываю в столицах, – призналась девушка, – но вот в провинцию попала практически впервые.

– И как? Находите ее неустроенной?

– Мягко говоря, – рассмеялась Наташа. – Но все равно российская глубинка меняется быстро.

– А в нашем городе вы где-нибудь побывали? Там есть неплохая картинная галерея, старинные усадьбы…

– Нет, – покачала головой русская по крови, – не довелось.

– Жаль. Надо было своих подопечных на экскурсию свозить. – Я еще немного покудахтала о картинной галерее, подлинниках Васнецова и Левитана и поинтересовалась: – Лорд Каментон не поклонник живописи?

Наташа поглядела на меня, как на полную идиотку, и сказала, что у лорда великолепная коллекция фламандцев и неплохое собрание английских пейзажистов.

– И все же, – как истинная патриотка родимого захолустья, настойчиво кудахтала я, – наша галерея тоже славится…

– Рада за вас, – чтобы отвязаться от меня, сухо проговорила Наталья. – Надеюсь, мистер Гримсби успел вашу галерею посетить.

Я округлила глаза:

– Он был в нашем городе раньше?

– Нет. Он приехал за сутки до нашего прибытия и, надеюсь, многое успел.

Чудно. Мне даже практически не потребовалось задавать конкретно-наводящие вопросы. Наташа все выложила сама.

Но, помня наставления штандартенфюрера Штирлица – из разговора запоминаются первая и последняя фразы, – я резво сменила тему на качество погоды и ресторанного меню, посетовала на редких комаров и добавила:

– Сходите сегодня в кино, Наташа. «Дневной дозор» – новое русское кино мирового уровня…

Потом подхватила заскучавшего Туполева под ручку и поволокла его вдоль борта к носу. Волокла и думала: «А зря я, однако, мадам Марченко на обормота Тараса нацелила. Надо было что-нибудь про мистера набрехать. Он у нас, оказывается, куда как перспективный объект для пририсовывания очков и кепи». Подумала, подумала и дала себе взбучку: «Не лезь! Угомонись! Не тебе с МИ-6 соперничать! Если лорд и секретарь как-то замазаны в передаче груза, ребятишки подполковника все это давно выяснили!»

А тебе почему-то доложить забыли. Так-то вот.

Вспомнив все обиды – недоумка, тупицу и так далее, – я пообещала себе, что буду вести себя тихо, никуда не лезть и вечер проведу в мирной предсемейной обстановке. Чирикая о любви, не играя в игры и думая только об одном – о мужчине, о котором каждая девушка мечтает с детства. Этот мужчина сжимает меня в объятиях и ждет вопроса: «А когда ты мне подаришь обручальное колечко, милый?»

Но мечта большинства половозрелых девушек России подложил мне тем вечером большую свинью. Вместо того чтобы обратить внимание на то, какая я сегодня особенно нежная и послушная, он выпил две таблетки от головной боли и завалился спать. В половине одиннадцатого вечера.

Я сочувственно – голова у Туполева и в самом деле разболелась – укрыла его одеяльцем, поцеловала в щечку и поплелась на свою половину. Смотреть телевизор, читать книгу или думать про шпионов.

И как, спрашивается, после этого строить какие-то планы с этими мужчинами?!

Я тут себе страшные клятвы даю. Выполняю их.

А он – голова болит.

Так и спал бы вместе со мной! Обнял бы, прижал и не выпускал из объятий всю ночь! Я бы и уснула вместе с ним. Полежала тихонечко, как мышь, хочешь не хочешь, но – уснула бы!

Я ворчала на Туполева, рыскала по каналам спутникового телевидения и понимала, что ни телевидение, ни тем более чтение увлечь меня не в состоянии. Я уже подвела под свое очередное безумство благородную базу – не виноватая я-а-а-а, он сам уснул! – и понимала, что снова пойду в разведку. Проклинала мой неугомонный характер, вспоминала сказку о Синей Бороде и никак не находила в себе якоря.

Ну нет во мне якорей! Только любопытство и вредная особенность доводить до завершения любую задачу.

Даже смертельно опасную.

Зачем мучиться и снова ждать шести утра, если все можно сделать сейчас и быстро?

Народ массово пошел в кинотеатр. В ресторане на палубах и в барах пусто. А мне делать совершенно нечего.

Ведь все равно полезу. Это точно. Так почему бы не сейчас?..

Отгоняя от себя мысль, что очень хочется утереть нос контрразведке, что делаю я это исключительно в интересах Родины, я быстренько надела черные джинсы, черную толстовку на длинной змейке, связала волосы в тугой пучок и отправилась защищать интересы родимого государства.

Ну кто, как не мы? Кто, кроме нас?

Хорошо освещенная верхняя палуба была совсем пустынна. Народ всем колхозом следил за приключениями вампиров с английскими титрами, я сделала круг по палубе и убедилась, что, кроме трех китайцев в баре ресторана, никого нет. В баре на носу сидит Тарас Ваценко и строит куры владелице фитнес-центра Стелле, там же пьют пиво прибалт Лацис и компания продвинутых московских нефтяных брокеров.

Через огромное стекло я полюбовалась Тарасом и фитнес-леди и с некоторой грустью поразилась странному совпадению. Только этим утром я изобретала историю любви агрария с моей землячкой, как тут нате вам – сидят любезничают. (Как бы Инесса Львовна по доброте душевной с комментариями по украинскому адресу не влезла! С нее, сердобольной, станется!)

Погуляв по носу и убедившись, что ни один зритель с показа не сбежал, я развернулась на сто восемьдесят градусов и против течения – казалось, я его чувствую и трудно идти – прошагала мимо скупо освещенных окон второго бара до двери в ресторан. Дошагала и, не поворачивая, промаршировала дальше. Ноги мои поддались обратному течению и не согласились с приказом мозга. Перетрушенная душонка убедила их не повиноваться.

Еще дважды я проходила мимо застекленных дверей и все никак не решалась войти. Внутренний голос вопил: «Зачем, зачем тебе это надо?! Иди в каюту, найди по телевизору ужастик и бойся у экрана! Твое дело – сторона!»

Пустой ресторан огромной черной дырой проносился мимо, я запуталась в стремлениях и как будто понимала: стоит только мне войти в полутемный коридор, и пути назад уже не будет. Коридор всосет меня в лакированный раструб и подчинит шальному безумию.

Я остановилась на палубе, сказала себе: очнись, идиотка, хватит бегать, пора выбирать приоритеты.

Приоритетным в данный момент являлось спокойствие духа. Это я понимала четко. Стоит мне вернуться в каюту, постараться увлечься ужастиком, как через час возникнет тот же подкожный зуд и комната Синей Бороды начнет провоцировать воображение с новой силой. Эта комната, точнее, шкафчик доведет меня до исступления. К двум часам я окончательно дойду до ручки и поставлю будильник на шесть утра.

То есть обыскивать зазеркалье я буду уже на свету, с поварами за спиной. Два ряда железных банок не отпустят мое воображение. Они стали идеей фикс. И если я хотя бы не подержу их в руках, о спокойствии духа нечего и думать.

Отцепившись от якорей в виде ограды борта, я бодро отпечатала шаги до дверей ресторана, совершила два поворота и без раздумий, всеми пальцами вцепилась в намагниченное зеркальное полотно. Дверца тихонько и приятственно чавкнула, отверзлась, и я сразу вытянулась до верхней полки. Сняла первые две банки из наружной шеренги и перевернула их днищами вверх.

Из одной, той, что была в раскрытом рабочем состоянии, тут же высыпалась тонкая струйка белесого порожка. Я выругалась с душой и разбросала его по углам носком летних парусиновых тапочек. «Курица безмозглая», – похвалила себя и, подняв банку вверх, заглянула под днище.

Выпуклые цифры месяца и года выпуска совпадали на обеих банках. Штрих-код тоже был абсолютно идентичен. Я поставила их на место, спешно, одну за другой проверила еще четыре банки и, наконец, добралась до последних угловых туб с порошком. (На передний ряд у меня, честно говоря, и надежды-то не было. Вряд ли банка с контейнером могла стоять там, откуда ее удобнее всего взять уборщице. Самым вероятным тайником я предполагала одну из последних угловых банок.) Взяв по тубе в обе руки, я перевернула их днищами вверх – месяц и год совпадали, – проверила цифры штрих-кода и огорченно замерла.

Все восемь банок оказались совершенными близнецами. В них тихо шуршал тонкодисперсный порошок, он перекатывался туда-сюда, я стояла нахмурившись и, как музыкант из латиноамериканского оркестра, потряхивала банки на манер погремушек, перемещая порошок из конца в конец.

Шур-шур, шур-шур едва слышно, созвучно пели банки. Я кукарача, я кукарача, перешептывались они. Я тупо слушала ритмичный шелест и уже собиралась вернуть тубы на место с мыслью: а что ты, собственно, хотела? Разведка, чай, не шлепанцем куриный суп хлебает. Шумовые эффекты и всякие там циферки в точности соблюдает…

Как вдруг уловила, что банка в правой руке ведет себя неправильно. Не так. Елозит и смещается запечатанным концом вниз.

Я стремительно поменяла банки местами.

Я кукарача, я кукарача, а я черный таракан…

В банке, что я теперь держала в левой руке, был изменен центр тяжести! И заметить это можно было, только переворачивая сразу две банки концом вниз, концом вверх, туда-сюда, туда-сюда. Отрешенно, самозабвенно и в точности зная, чего хочешь добиться.

То есть, не будь я процентов на девяносто уверена, что знаю, что и где искать, этот небольшой, едва заметный перекос центра тяжести я не заметила бы.

«А может это быть заводской брак?! В банку немного порошка недосыпали, вот она и елозит, – уже составляя пемолюкс в аккуратные ряды, так чтобы опустевший угол не был заметен, размышляла я. – Или, например, днище бракованное – толще, чем у других банок?»

Но порошок одинаково упруго ударялся о верхнюю крышку, а цифры, выбитые на днище, не выглядели странно и не давали ощущения иной толщины алюминиевого кругляшка…

Я захлопнула зеркальную дверцу, засунула экспроприированный пемолюкс под резинку толстовки, устроила его поудобней на пузе и хитрой мышью выскользнула к дверям на палубу. Высунула нос на улицу, увидела, что ближе к переду «Девушки» стоит какая-то смутная тень, и, резко взяв с места, понеслась огибать верхнюю палубу по корме и левому борту. Судя по некоторому шуму, «Дневной дозор» уже благополучно разобрался со всяческими непорядками и народ двинулся из кинозала. Я кенгуриными скачками проскакала по длинному внутреннему коридору, дрожащей рукой всунула магнитный ключ в скважину и запрыгнула в каюту.

В каюте было светло, на корточках перед раскрытым платьевым шкафом сидел Туполев в семейных трусах и беззастенчиво обыскивал мой чемодан.

Я выпучила глаза, разинула рот и машинально поправила под кофтой сползающую банку.

– У тебя градусник есть? – сипло спросил любимый, продолжая все так же увлеченно исследовать боковые отделения моего чемодана.

– Есть, – сглотнула я. – Но в тумбе.

– А-а-а, – заторможенно пропел Назар, пыхтя поднялся на ноги и добавил: – Кажется, у меня температура.

– Бедненький мой! – разродилась я и рысью метнулась к прикроватной тумбе, где у меня лежала походная косметичка с лекарствами и всяческими дамскими мелочами. – Заболе-е-ел, – сюсюкая, подвывала я, тем не менее не забывая поправлять ползающую вдоль пуза банку. – Сейчас я тебя вылечу-у-у.

Назар шмыгнул носом и расстроенно засопел. Уходить из моей каюты он не собирался, стоял босиком на коврике и ждал, пока я и градусник не отправимся укладывать его в постельку.

Я прижала, зафиксировала банку локтем и при первом же удобном случае засунула ее под туполевскую кровать.

Температуры у любимого не оказалось. Но болел он на совесть. Просил изобрести ему чаю – я девушка запасливая, даже в VIP-путешествии таскаю в чемодане кипятильник и пару пакетиков чая, – куксился и хлопал ладонью по второй, пустой половине кровати.

– Сейчас, – кивнула я. – Только переоденусь.

– Во что?! – задрал брови Назар Савельевич. – Во вторую кожу?

– Сниму джинсы и толстовку, – подредактировала я.

– Снимай здесь и ложись. Хватит бегать, – приказал «карликовый олигарх» и лицом изобразил больного ребенка.

– Дай хоть свет в своей каюте выключить! – возмущенно запищала я.

– Выключай, – тоскливо вздохнул любимый и тем поставил крест на моей хитроумной затее. Заскочив в свою каюту буквально на минуту, я хотела составить подполковнику Огурцову SMS-сообщение с кратким текстом «Бабушка приехала».

Разговаривать с хамски настроенным разведчиком я не желала. Отправляю эсэмэс – и пусть сам звонит. Коли надо.

Но ихняя светлость изволили капризничать. Только я нажала на кнопку выключателя у двери, одновременно расстегивая на ходу змейку толстовки, как была вынуждена вернуться к любимому, но больному. Жалеть его и нежно шептать колыбельную.

Обняла его крепко-крепко, сразу же отпрянула – не приведи, Господи, температуру нагреть! – и, лепеча всякие благоглупости, довольно быстро усыпила тихой болтовней. С таким накопленным дефицитом сна мой любимый мог спать несколько суток подряд, подумала я с ласковостью и начала дремать сама.

А пусть его, подполковника Огурцова. Разведке тоже нужен ночной отдых. Объявлюсь завтра. С утра пораньше…

Назар Савельевич проснулся первым и посчитал себя здоровым. Я, что удивительно, тоже чувствовала себя неплохо, хотя впервые за все путешествие провела всю ночь целиком в постели с лягающимся олигархом.

– Температуры нет, – с французским прононсом объявил Назар Савельевич, пощупав свой лоб, и я тут же начала настаивать на визите в амбулаторию. – Незачем, – отмахнулся он.

– Хоть давление померь!

– У меня насморк, а не гипертония, – отрезал месье и пошел чистить зубы.

– Назар, – я возникла на пороге ванной комнаты с интонациями мамы человека-топора Ирины Яковлевны, – к врачу надо зайти. Свалишься здесь, снимут с корабля и отправят в больницу. Не исключено – сельскую.

Туполев поднял голову над умывальником и, продолжая чистить зубы, строго осмотрел себя в зеркале. Видимо, определение «сельская» чем-то пробило его твердокаменность, и, брызгая изо рта пеной, он чавкнул:

– Зайду.

– Я пойду с тобой.

Назарушка укоризненно посмотрел на меня из зеркала и красноречиво покрутил указательным пальцем левой руки у виска.

Качка укатила банку пемолюкса к самой стене под изголовье кровати, и доставать ее оттуда пришлось при помощи тапки. Вся я в узкую щель никак не пролезала и, пыхтя довольно долго, посылала небесам наискромнейшие пожелания – чтобы судовой врач оказался на месте, и Туполев не завернул оглобли, не застал меня с тапкой и банкой головой под кроватью.

Небеса услышали молитву, я успешно выбралась из-под кровати и тут же поскакала на свою половину отправлять по сотовому в разведку гордое эсэмэс «Бабушка приехала», господа!

Я уже представляла себе физиономию подполковника Огурцова, уже чувствовала на своих плечах его отеческие похлопывания, металась по своей каюте в поисках мобильника и, вся в гордыне, не могла никак припомнить, где в последний раз видела этот вредный телефон.

Обшарила все углы. Все карманы сумки и тумбы. Заглянула под кровать и переворошила на ней белье. Потом плюнула на это занятие, выглянула в окно – вдоль берега цепью стояло какое-то большое село – и отправилась звонить сама себе по туполевскому телефону.

Мобильная связь была. Звонок проходил. Но в обоих каютах не звучал.

Ноги у меня немного задрожали, подкосились, и, боясь поверить очевидному, я рухнула на кресло в каюте олигарха. Телефон в моей руке какое-то время продолжил посылать звонки в никуда и, наконец, отчаявшись не хуже меня, заснул с погасшим экраном.

Мой телефон пропал. Еще вчера я сверялась по его памяти и через аппарат Назара разговаривала с подполковником Огурцовым, и вот он – пропал. Исчез, испарился, приделал ножки и ушел.

По телу прокатила волна зябкой дрожи, я обняла себя руками – в одной из них так и остался зажатый в кулаке мобильник Туполева – и слепо уставилась на дверь.

Меня обокрали?!

Вскочив с кресла, я метнулась в мою каюту и детально обшарила все закрома. Два кольца, три цепочки и кулон – на месте. Кошелек тоже не потерял ни одной купюры или кредитной карты, из моей комнаты пропал только сотовый телефон.

Я стояла в центре каюты, пугливо озиралась, а страх набрасывался на меня со всех сторон. Из всех шкафов, из складок штор, ползуче выбирался из-под кровати, по капле сочился из крана в ванной комнате.

Меня обокрали! И не просто так, а конкретно лишили связи.

Зачем?!?! Неужели я засветилась?!

«Думай, Софья, думай! – умоляла я себя. – Куда и когда ты в последний раз выносила свой мобильник? В ресторан? К Марченко?.. Нет, уже после разговора с Инессой я связывалась с подполковником… Куда?!»

Да никуда, с ноткой паники подумала я. Связи не было. «Мадемуазель» проходила по малонаселенным районам, и связь была отвратительной. Я даже маме вчера не смогла дозвониться… А телефон Михаила Николаевича мне в жизни не вспомнить. Он для меня просто произвольный цифровой набор. Без единой зацепки…

– Софья-а-а-а, – раздался из каюты Туполева негромкий призыв, и я подпрыгнула так, что чуть не грохнулась между диваном и креслом. Вытянутые в струны нервы сработали не хуже тетивы, меня буквально подбросило вверх, швырнуло на бок, и ноги долго отходили противной чесучей дрожью.

Совладав немного с воображением – мне все так же мерещилась всякая пакость по углам и за шторами, а из-под кровати как будто чьи-то ноги торчали, – я вошла на половину Туполева и огорченно прошептала:

– Мой мобильник пропал… Видишь, – я предъявила любимому его телефон, – звоню, звоню, а он не отзывается…

Видимо, разглядев на моем лице нечто особенное, Назар Савельевич принял близко к сердцу мою печаль:

– Не огорчайся. Найдем. Или новый купим.

– Да как ты не понимаешь, Назар! Его у-кра-ли! – простонала я и раненой волчицей заметалась по каюте. – Почему он не отзывается? За борт я не могла его уронить, это точно. Если бы где-то оставила и его кто-то подобрал, то сейчас мне на звонок ответили бы «Девушка, алло, это не вы мобильничек посеяли»…

– Могут и не ответить сразу. Перезвонят позже, когда увидят номер вызова.

– Черт!! – выругалась я, круто развернулась на пятках и, подойдя к окну, замерла.

– Ну что ты так расстраиваешься? Хочешь, пойдем к капитану, хочешь, вызови горничную… Что ты так растревожилась из-за какой-то трубы?!

– Противно, – буркнула я и всхлипнула.

Я обманула Туполева. Мне было не противно, а страшно.

Этой ночью, пока я безмятежно дрыхла в компании олигарха, кто-то пробрался в мою комнату и украл сотовый телефон. И причем, я думаю, этот «кто-то» искал совсем не мобильник. Он искалконтейнер, и не усни я в соседней комнате, не знаю, как он повел бы себя с глупой, глупой, наивной искательницей приключений.

Не исключено, что этим утром не Туполев пошел бы к доктору, а лекарь пришел бы в эту каюту констатировать смерть от «сердечного приступа» его невесты. Или я просто, в стиле Инессы Львовны, ухнула бы в темные воды уже навсегда…

Бррр. Какой ужас!

Капризы Туполева спасли мне жизнь. Если бы не Назар, я осталась бы в моей каюте одна.

К ресторану на завтрак я шла как по минному полю. Изображала безмятежность, тащила на лице улыбку и знала: кто-то сейчас наблюдает за мной.

Я ощущала этот взгляд почти физически, он проходил мазками по спине, затылку, ерошил волосы, и я с трудом удерживала желание обшарить глазами каждый столик, найти нацеленные зрачки и получить ответ на простейший вопрос: кто? Кто проник в каюту, украл телефон и сейчас изучает каждое движение моих ресниц?

Ведь кто-то же изучал! Я чувствовала!

Но метафизику к делу не подошьешь. Я оттащила к нашему столику поднос со «шведской» едой и села, надеюсь, грациозно. Кокетливо расправила на коленях юбку и услышала, как склонившийся над закусками Туполев шепнул:

– Ну, хватит расстраиваться.

– А, чепуха! – беспечно отмахнулась я. Не хватало, чтобы любимый начал утешать Софью Николаевну на глазах всего ресторана! Мне и так едва удалось уговорить его не устраивать проверочную взбучку горничной и не идти к капитану. – Тебе бутерброд намазать?

– Сама намажу.

– А мне приятно за тобой ухаживать. Тебе с маслом, джемом или сыром?

Пожалуй, еще никогда невинный щебет не давался мне с таким трудом. Я намотала на себя удушающий клубок лжи и страха и практически задыхалась под этими путами. Горло саднило и ежилось, и оставалось только надеяться, что никто, кроме отлично изучившего меня Туполева, не обратит внимания на то, как придушенно звучит мой голос. Я усердно занимала руки делом, а рот – едой, болтовней и чувствовала, как стекленеют в напряжении глаза на плывущем, колеблющемся лице напротив. Я старалась. Но была готова заплакать.

А за слезы мой любимый поднимет на ноги весь корабль. Поднимет и перетряхнет. Я никогда еще не плакала в его присутствии.

Назар пристально вглядывался в меня, и положение пришлось спасать – снова ложью:

– Кажется, я подцепила от тебя вирус. Немного голова разболелась.

– Пойдем в каюту? – озабоченно предложил Назар, но ответить я не успела, так как к нашему столику с поклоном подошел секретарь-советник китайского почти министра.

– Господин Туполев, – поклонился он еще раз и быстро залопотал с едва уловимым акцентом: – Господин Ли Хонг просит вас уделить ему время после завтрака.

Туполев, не отвечая, посмотрел на меня, – я сделала круглые глаза, моргнула, мол, здорова, не помру за полчаса, – и только тогда произнес:

– С удовольствием. Где будет удобно господину Хонгу?

– В нашей каюте, если позволите.

– Меня устраивает, – согласился Назар, они с китайцем обменялись поклонами, и тот направился к своей компании в другом углу ресторана.

– Ты что делать будешь? – тихо поинтересовался Туполев. – Может быть, полежишь в каюте?

– Вряд ли, – несмотря на все нервы, беззаботно мяукнула я. – Скорее всего, на палубе посижу. Погода хорошая. – И отхлебнула кофе с растяжкой и удовольствием, хотя от нервного зуда седалище почти пылало, словно я сидела не на стуле, а на раскаленном кирпиче. Контейнер с пемолюксом я, улучив минутку, засунула за кадку с фикусом в углу нашего коридора и теперь буквально исходила пылающим ужасом – а вдруг «клетчатый» отправился с обыском теперь уже в каюту Туполева?! Не нашел там банку и догадался пошарить за фикусом.

И когда Назар сказал:

– Пойдем? Мне надо еще кое-какие материалы захватить… – подскочила с такой стремительностью, что чуть не опрокинула на пораженного олигарха его недопитый кофе. – Ты бы, что ли, в самом деле температуру померила, – пробормотал любимый и предложил мне локоть.

На каковом я тут же и повисла.

С подборкой материалов Туполев возился, на мой взгляд, непозволительно долго. Стоял у стола, мурлыкал что-то попсовое, одной рукой щелкал по клавишам компьютера, другой переворачивал какие-то бумажки и даже со спины был благодушен и бессовестно нетороплив.

А мне так прижигало уже не только седалище, но и пятки, пальцы, шею. Я юлой крутилась в его комнате и считала секунды, когда любимый изволит выйти вон.

Наконец их величество соизволили отчалить, я – высунув нос за дверь – проводила его взглядом до поворота на лестницу и тут же в привычной мышино-шпионской манере прошмыгнула до фикуса, раскинувшего ветки в противоположном углу коридора.

Банка с пемолюксом «Морской бриз» прилично и чинно стояла за кадкой. Я выудила ее оттуда со всей возможной сноровкой и рысью метнулась обратно.

Закрыла все замки – свои и туполевские, – проверила окна и занялась наипервейшим важным делом. Начала превращать банку с бытовой химией в некий неопределенный предмет. То есть обмотала ее газетой, завернула в полиэтиленовый мешок и положила в большую дорожную косметичку, вытряхнув из нее предварительно все лекарства и женские мелочи.

Еще на первом, ознакомительном банкете капитан «Мадемуазели» Лев Алексеевич закончил вступительную речь словами:

– …Так же, уважаемые господа, милости прошу к себе тех, кто по каким-то причинам хочет оставить что-то в сейфе капитанской каюты. У нас, конечно, никогда не случается недоразумений с пропавшими вещами, но, тем не менее, рад служить. Корабельный сейф к вашим услугам.

Не знаю, воспользовался ли кто из пассажиров данным предложением или все хранили бриллианты и «ролексы» в своих каютах, но мне необходимости прятать два кольца и три цепочки не было. Только банку с пемолюксом. И то сейчас.

Постояв какое-то время перед запертой дверью моей каюты и прислушавшись – не пыхтит ли кто с той стороны, не скребется ли, – я отперла замок и резко рванула дверь на себя.

Пусто. Хорошо освещенный коридор, красный коврик, ряд дверей и милый угловой фикус. Да и, говоря по совести, моей каюты я боялась чуть больше общественного коридора. Так что, опрометью выскочив за порог, я лихо запечатала замок электронной задвижкой и пулей понеслась на палубу, а далее – к капитанской каюте.

Ноги дрожали, руки лихорадочно теребили прижатую к груди косметичку, и, скорее всего, я выглядела нелепо. Но по пути я никого не встретила, и надобности изображать гуляющую дамочку не возникло. Только у двери с бронзовой табличкой «Капитан» я взяла себя в руки и, молясь всем богам, троекратно ударила в нее костяшками.

Молитвы мои снова были услышаны – кэп оказался на месте, – из-за двери раздался густой баритон:

– Войдите!

Изображая смущение, я втекла в незнакомое помещение, огляделась и тут же застыла, громом пораженная.

Капитан стоял возле раскрытого сейфа, листал, перебирал какие-то бумаги и перекладывал их на стоящий тут же приличный, мореного дерева письменный стол. Эта часть каюты, скорее всего, была рабочим кабинетом, так как, кроме дивана и одного кресла, возле крошечного низкого столика ничего напоминающего постель в нем не было. Только узкие стеллажи с документацией, сейф и множество фотографий прибитых к мореному дереву обшивки стен.

С одной из фотографий всем входящим улыбалась типичная американская семья: шибко загорелый муж, белозубая жена-блондинка и четверо разновозрастных отпрысков на фоне белого дома (с маленькой буквы, разумеется!), стриженых лужаек и развевающегося звездно-полосатого флага на штыре перед крыльцом.

«Матерь божья!!» – пронеслось в голове, а капитан тем временем отложил бумажки и улыбнулся:

– Чем могу?

– Здравствуйте, Лев Алексеевич, – мелким бесом заюлила я. – Знаете ли, в чем дело… Тут одна неприятность приключилась… Я мой сотовый где-то потеряла. Вам, случайно, не заносили?

Только самая бестолковая из женщин или отчаянная скандалистка может начать розыски пропажи с каюты капитана.

Лев Алексеевич посуровел лицом, оглядел меня внимательно и сделал выбор. На отчаянную скандалистку я не тянула. Больно уж мямлила и, судя по вступлению, начинать с угроз «На вашем корабле вещи пропадают!» не собиралась. Я походила на нелепую курицу с косметичкой у груди, в которой, вероятнее всего, запрятаны последние кровные ценности.

– Софья, кажется? – приветливо, но с толикой осторожности улыбнулся кэп. – Так что там у вас случилось? Присаживайтесь, пожалуйста…

– Нет-нет, я на секундочку, – упираясь задом в дверь, забормотала я и попыталась нащупать свободной от косметички рукой дверную ручку. – Так, значит, вам не заносили?

– Нет. Но я могу вызвать…

– Нет-нет! – перебив, воскликнула я. – Мне надо было догадаться… надо было с горничной… со стюардов начать…

– Хотите, я объявлю по громкой связи, что утерян телефон.

– Да какая глупость! Найдется он. Простите. – Кивая и пятясь задом, я вытекла за дверь.

Пока она не закрылась перед моим носом, капитан продолжал недоуменно смотреть мне вслед, точнее, вперед и держать округлившиеся брови почти у линии роста волос. Богатых и серебристых, надо заметить. Кэп у нас личность фактурная.

Я медленно и аккуратно закрыла дверь, прижалась к противоположной стене раскаленной спиной и замерла секунд на двадцать. Стояла и чувствовала, как между пылающих лопаток стекают и тут же высыхают капельки пота. Стояла и вспоминала слова Михаила Николаевича на мой вопрос: «А сколько человек на корабле знают о роли Алексея Сидорова?» Тогда подполковник ответил: «Только один».

И это, судя по всему, был не капитан Лев Алексеевич. Об заклад можно биться. Вряд ли разведка доверит свои секреты человеку, чья дочь – белозубая блондинка на фотографии женская омоложенная версия дорогого кэпа – на ПМЖ в Америке. А, судя по обилию в каюте снимков внуков и дочери, семью свою капитан любит. Гордится и рвется душой.

Из чего следует, что этой семье спокойно, в любой момент могут устроить провокацию и потребовать от деда-капитана сотрудничества.

Перебирая ватными ногами и, как никогда, чувствуя качку, я влекла себя по палубе и искала тихий уголок, чтобы получить хоть маленькую передышку. Соображать нормально я почти не могла, я несла в руках бомбу с зажженным фитилем, и самым мудрым в тот момент мне казалась идея – швырнуть бомбу за борт, упасть на палубу и закрыть руками голову. Чтоб не накрыло взрывной волной, не ударило поднявшейся водой и не смыло за борт к чертовой матери.

В мою каюту я идти боялась. Меня пугал длинный коридор с мягким ковром и рядами дверей, одна из которых могла раскрыться за моей спиной, когда я буду проходить мимо. Сумасшедшее воображение услужливо рисовало картины: длинные руки высовываются из дверного проема, хватают меня за шкирку и волокут. Или те же руки, но уже с тяжелой пепельницей, зажатой в кулаке, нацеливаются на макушку Софьи Ивановой, несчастного неопытного шпиона…

Жуть! Я так запугала себя этим коридором (пардон, попробовал бы кто побегать туда-сюда с мокрой спиной и бомбой от фикуса и обратно, возненавидел бы все коридоры на свете!), что не могла заставить себя даже пройти мимо поворота к каютам. Слоняясь по палубе с отрешенным лицом, я искала щель, в которую можно было бы забиться. Причем щель эта должна обеспечивать не только уединение, но и близость людей одновременно! Чтоб, если убивать начнут или бомбу отымать, я хотя бы «караул!» успешно крикнула.

И самым надежным на тот момент я посчитала уединение в уборной (общей для дам и господ) бара на носу корабля.

В баре было пусто. Бармен прибирал чашечки из-под утреннего кофе и стоял спиной к двери. Народ согнали на какую-то бизнес-тусовку в конференц-зале, и на палубах никого, кроме членов экипажа, я не встретила. (И тем не менее, мне постоянно казалось, что из-за углов, из-за прозрачных стен и окон за мной неотрывно следят чьи-то глаза! И как я ни уговаривала себя, что эти ощущения пришли из области фантазий, перевозбуждения и страхов, глаза мне чудились почти живущими отдельно от человека. То они вспыхивали где-то в райских кущах филиалов оранжерей, то скользили вдоль прозрачной стены ресторана…)

Я прошла к туалету, закрыла обе двери – первую перед умывальниками, вторую перед унитазом, – захлопнула его сверху крышкой и села на крышку думать.

Ситуация отдавала фарсом. Самые сильные (не эротические) переживания я испытала в этом путешествии именно возле толчков. Ну что за жизнь, а?! Ехала чуть ли не замуж выходить, а сама из нужников не вылезаю! На карачках ползаю, сливные бачки вскрываю, унитазные ершики пересчитываю… Бред! В страшном сне не вообразить. Только наяву и исключительно со мной.

Но хватит себя жалеть. Отдышалась – и вперед: шевелить извилинами и изобретать надежное укрытие для банки пемолюкса.

А жаль все-таки, что с капитаном не вышло… Ведь я надеялась не только банку в его сейфе пристроить, но и поболтать немного. Не о конкретных шпионских разборках, упаси бог, а так, о житье-бытье, о трудном капитанском хлебе и пропаже моего сотового (думаю, с пассажирками, чьи вещи пропадают на борту его корабля, кэп особенно любезен) и незаметно свести разговор к «очаровательному молодому человеку из охраны теплохода». «Кстати, где он? Почему не видно? Я тут обещала кое-что для него сделать… Обещание выполнила, а он пропал. Внезапно».

Я хотела развести Льва Алексеевича на разговоры и только попытаться понять, в курсе ли он, можно ли ему сказать «Бабушка приехала» или хотя бы попросить передать пароль по цепочке.

Но фотографии на стене все надежды обрушили, и хватит об этом. Процеживаем ситуацию до сухого остатка и находим в нем рациональное зерно.

Оставлять банку в наших с Туполевым каютах категорически нельзя. Она большая, и под пачку трусов ее не спрячешь.

Прикопать в песочке противопожарного ящика?

Там даже красная лопатка на щите висит…

Нет, глупо. Думаю, этот ящик и спасательные шлюпки курьер проверит в первую очередь. Ведь он уже знает, что после похищения его контейнера я ни с кем не связывалась по телефону. Я случайно рассыпала порошок на полу перед шкафчиком, и время исчезновения драгоценного груза курьер вычислил довольно быстро – вчерашний поздний вечер.

Итак, он начнет искать. Того, кто почему-то изъял угловую банку пемолюкса из зазеркалья.

И я бы на его месте первым делом поковырялась в песке, слазила в спасательные шлюпки. Вряд ли курьер будет подозревать в происшествии своих профессиональных противников, поскольку: а) он не арестован; б) его не склоняют к сотрудничеству; в) он совершенно не понимает, что происходит; г) но помнит личность пассажирки из двенадцатой каюты по приключениям на набережной. То есть подозревает в первую очередь меня.

А вдруг он видел, как я ночью из ресторана выхожу?! С подозрительно округлившимся пузом…

Нет-нет, стоп. Пугаться дальше уже невозможно. Надо стать спокойной, трезвой и ворочать мозгами.

Итак, кому я могу доверять на этом судне?

Никому. Кроме Назара, но он не подходит для хранения сокровищ по соображениям соседства.

Марченко?

Упаси бог! Они теперь самые подозрительные! Максим похож на «клетчатого», его женушка в лучшие подруги попала… Не-е-ет, к ним я пойду в последнюю очередь.

Хотя-а-а… именно Инесса навела меня на зеркальный ящик… А если она агентесса, то зачем ей это надо?

И все же – нет. Макс похож на «клетчатого» и подозрительно быстро оброс щетиной.

Так что остается Карелина. Только к ней я не чувствую недоверия и страха. И только о ней знаю достаточно много – через газеты и телевидение, – чтобы быть уверенной в ее порядочности.

Я встала с толчка, помыла отчаянно трясущиеся руки и, выйдя в бар (бармен при виде появившейся из удобств меня изобразил глазами перископический эффект), мило попросила:

– У вас не найдется листка бумаги и авторучки?

Глаза смазливого брюнета снова слегка выдвинулись из орбит, но бумагу и ручку он мне все же дал.

Я быстро села за угловой укромный столик и в пожарном темпе настрочила для Назара Савельевича послание на случай моей преждевременной кончины. В краткости, без подробностей сообщила, что банку с пемолюксом следует отдать через генерала Ивана Артемьевича подполковнику Огурцову из контрразведки, и закончила послание кратким «Прости, любимый».

Бумажку сложила несколько раз и, вновь нырнув к умывальникам (что делать, традиция такая образовалась), запихнула ее внутрь полиэтиленового пакета, где уже лежала банка, вся обмотанная газетой.

Запихнула, глянула на себя в зеркало над умывальником и подумала: а температуру все-таки придется мерить. Колбасит вас, девушка, не на шутку.

Галина Федоровна паковала чемоданы, и мой приход ее не слишком обрадовал. Сосредоточенно хмуря брови и глядя на ворох разложенной по кровати одежды, она с удивлением выслушала мою просьбу:

– Галина Федоровна, я приготовила для Туполева сюрприз. Спрятала его в чемодан, а он вдруг… представьте, захожу в мою каюту, а Назар Савельевич в моем бауле роется, градусник ищет. Еле успела его отвлечь. Так вот, у меня к вам просьба. Не могли бы вы на некоторое время оставить у себя эту сумочку? В ней подарок. Сюрприз.

Карелина неопределенно пожала плечами:

– Я сегодня схожу на берег. В семь вечера будет большая остановка, я уже и билеты на самолет заказала…

– Да-да, я знаю! Но мне как раз только до вечера и нужно! – По большому счету, мне была необходима передышка хотя бы в несколько часов. Избавиться от бомбы, притушить фитиль и перестать ощущать запах паленого. Мне нужно было просто сесть куда-то и спокойноподумать. – Оставьте, пожалуйста!

– Ну давай, – проворчала Галина Федоровна и получила в протянутую руку увесистую косметичку. – Повод-то для сюрприза хоть серьезный?

– Очень! – радостно воскликнула я и добавила: – Вы чудо, Галина Федоровна. За полчаса до остановки я снова у вас, так что не прощаюсь.

Я вышла из каюты, добежала до палубы и только там, стоя и вцепившись всеми пальцами в перила, перевела дух. Ну вот и все. Теперь, если меня успеют грохнуть до семи вечера, Галина Федоровна передаст косметичку Туполеву, тот обязательно в нее заглянет и найдет письмо.

Все. Теперь можно найти какое-нибудь не слишком людное место – но обязательно на глазах кого-то из команды! – и спокойно разобраться с делами своими скорбными. Я повернулась к носу «Мадемуазели» и снова отправилась в бар, поскольку брюнетистый бармен не вызывал у меня никаких подозрений. Иначе в противном случае банка с пемолюксом спокойно ехала бы в углу одного из его вместительных шкафов среди ликеров, виски и сигарных коробок. Или, точнее, этой банки вообще бы не было. Умные дяди изготовили бы контейнер в форме шейкера.

Заказав себе кофе и купив пачку «Парламента», я уселась за облюбованный уже угловой столик и некоторое время просто смотрела в окно. Далекий берег, окрашенный в зеленые с желтой проседью цвета, проплывал перед моими глазами, и дико хотелось в лес по грибы. Взять корзиночку и перочинный ножик, под ногами валежник хрустит, птички испуганно над головой переговариваются, это все гораздо лучше, чем по сортирам ползать…

Я тяжко-тяжко вздохнула, отпила немного кофе и, прикурив, заставила себя сосредоточиться на деле. И дело это, как ни крути, было швах.

Как последняя идиотка, войдя в контакт с некоей правоохранительной структурой, я не сделала даже слабой попытки ее идентифицировать! Мне хватило напружиненного уха Алеши Сидорова, «газели», битком забитой аппаратурой, и полновесного «подполковник Михаил Николаевич Огурцов». Я тут же поняла, что работает государство, не потребовала предъявить удостоверение, не поинтересовалась, кто, собственно, гоняет «клетчатого» субъекта по набережной. Посчитала это вызывающе излишним. От мужиков и так ощутимо несло спецслужбой, а мне, по большому счету, было совершенно наплевать, кто они такие. Охрана президента, ФСБ, ГРУ или какая-то еще армейская контрразведка. Я хотела поскорее, не вникая, убраться из белой «газели», добраться до моего обкаканного «ниссана» и встретить Туполева в прихожей среди чемоданов.

Так что, получалось, сама виновата. На здании среди тополей не было опознавательных табличек, на охранниках не было формы, а простой камуфляж… Все они, включая Андрея Павловича, были безликие, незаметные и полноправные, как монумент Железного Феликса!

Так кто они, черт побери, такие?! Мне бы только узнать аббревиатуру организации, догадаться! Я бы через мобильник Туполева связалась с генералом Артемьевичем и попросила его найти для меня в той структуре подполковника Огурцова! (Фамилия, как ни крути, редкая.)

А если представить, что Огурцов вообще не из нашего города и операцию по поимке «клетчатого» курируют господа из центра, сиречь из Москвы? Что я буду лепетать генералу? «Какие-то дяди, Иван Артемьевич, проводили в вашем городе секретную операцию, и одного из них зовут Огурцов». Так, что ли?!

Бред, полный бред. И это даже не учитывая, что Артемьевич обязательно стукнет Туполеву и тот мне голову оторвет – Сонька до контрразведки допрыгалась!

Нет, звонить Артемьевичу нельзя. Да и была бы польза. Объяснить толком я все равно ничего не смогу. Кроме подполковника Огурцова, у меня ни одной реальной зацепки. Да и… навредить могу. И так уже наворотила, троим не разгрести.

Я грустно пила кофе и поругивала себя уже совсем на автомате: «Дура набитая. Тупица, бездарь, балда самоуверенная. Сперла контейнер и не знаешь теперь, что с ним делать…»

А есть ли, впрочем, этот контейнер в банке? Может быть, я попала пальцем в небо…

Да есть, как не быть. Сотовый-то сперли. Прямо из запертой каюты, надо сказать. А это – риск, оправданный чем-то серьезным.

И не сбрось я тогда банку под кровать Туполева, не знаю, чем бы вообще эта история закончилась. Вот уж поистине дурацкое счастье…

Вдоль стеклянной стены бара мелькнула какая-то широкоплечая тень, я перебросила на нее затравленный взгляд – пуганая ворона куста боится – и увидела, как в бар заходит помощник капитана Леонид Аристархович, или попросту – Лео. Мой прежний ухажер.

Лео быстро дошел до стойки, перегнулся через нее и коротко сказал что-то прилизанному брюнету. Тот лишь кивнул и через плечо помощника отправил взгляд в мой угол. Лео развернулся, расцвел, как букет хризантем, и походкой уже совсем не деловой, а очень даже гламурной двинулся ко мне:

– Со-о-офья! Какой сюрприз. Скучаете?

– Кофе пью, – меланхолично ответила я.

– А на берег сегодня пойдете? – Лео плюхнулся на другой конец полукруглого диванчика и лукаво сощурил глазки. – Сегодня намечается большой карнавал. Народное гулянье, День города. Так вы пойдете?

– Еще не решила.

– Сходите обязательно! Программа самая широкая. Фейерверк, банкет, концерты… Ознакомьтесь с расписанием торжеств, оно вывешено на информационном стенде возле конференц-зала.

– Спасибо, ознакомлюсь, – сухо пообещала я, так как профессионально любезный помощник капитана возник сегодня совсем не кстати. Сбивал с мысли, строил глазки и болтал без умолку…

И вдруг я подняла на Лео глаза, едва не блеснувшие слезой радости, и искренне произнесла:

– Спасибо вам, Леонид Аристархович. Огромное спасибо.

– Просто Лео, – смущенно пробормотал старпом. Видимо, с радостью у меня перебор вышел. – Не за что… Это моя работа.

– Нет-нет, действительно спасибо!

Вставая, я потрепала его по плечу и чуть ли не бегом бросилась вон из бара. И фиг с ними, что подумают обо мне два мужика за спиной, у меня родилась идея! И воплощать ее следовало немедленно.

Добежав до моего коридора, я затормозила лишь на секунду. Споткнулась. И сделала себе внушение: «Не трусь, Сонька! Ни один шпион два часа в коридоре не просидит!» И побежала дальше так стремительно, что чуть не проскочила дверь собственной каюты.

Держа магнитный ключ в руке, на всякий случай набрала для крика воздуха в легкие и резко распахнула дверь. Дверь громко ударилась о стену, я не менее громко сказала:

– Леонид Аристархович, подождите меня, пожалуйста. Я быстро.

Этим хитроумным текстом я попыталась предотвратить возможную встречу тяжелой пепельницы с моим затылком. Как ни крути, но шпион мог прятаться и в платьевом шкафу.

Но ни за дверью, ни под кроватью, ни в шкафу, ни в ванной никто не прятался. Я быстро заперла дверь, проверила прочность замков на туполевскую половину и села к компьютеру.

Через десять минут на информационном стенде возле конференц-зала повисло объявление. На белом листе формата А4 жирными буквами чернели слова: «Всем, всем, всем! Бабушка приехала! Какая радость!»

Ничего более идиотского вообразить было невозможно. Через несколько часов весть о сумасшедшем объявлении разлетится по всему кораблю. От трюма до капитанского мостика и пассажирских кают. Бизнес-тусовка увидит его, выходя из конференц-зала. Экипажу известие доставят уборщицы, пришедшие в этот же зал навести порядок – почистить пепельницы, убрать ненужную исписанную бумагу, проветрить прокуренное помещение.

И я голову могла дать на отсечение – человек, который поддерживает связь с подполковником Огурцовым, сообщает ему обо всех нелепицах, курьезах и глупостях. Он держит глаза и уши открытыми, и он, этот человек, должен быть. Что бы там ни ворчал очкастый Андрей Палыч, что бы ни выдумывал. Человек на судне есть. И о странном объявлении он сообщит. Поскольку, даже учитывая предположение, что разведка лишила его доверия, вряд ли он об этом знает. Такие вещи не передают приказами, не озвучивают. Агент продолжает состоять на связи.

…Я полюбовалась моей работой и нашла ее отменной.

Сначала, как мне предполагалось, эту бумажку задумают снять.

Но… на данном стенде постоянно появлялись бизнес-информация, чьи-то предложения и контакты. (Пару раз пассажиров с днем рождения поздравляли.) Так что стенд этот не предмет интерьера, он реально работал. И прежде чем снять с него что-то, народ начнет совещаться. Пойдет к капитану, Лексеич крепко почешет в затылке и, думаю, попросит повременить, так как никакой нецензурщины объявление в себе не содержит.

Да и, в конце концов, пусть. Пусть снимают! Главное, чтоб заметили, начали советоваться и фраза «Бабушка приехала» ушла в народ.

С чувством выполненного долга я умчалась прочь от доски объявлений, похвалила себя за находчивость и порадовалась, что никто за расклейкой объявления меня не застал. Выскочила на палубу, добежала до носа «Девушки» и едва, на радостях, не раскинула руки навстречу ветру. Как в фильме. Пусть ветер сдует с меня напряжение, унесет за корму тяжкие мысли и дует, дует, дует!

Только без повышения температуры тела. Вечером, как мне думалось, Софье Ивановой предстоит встреча с товарищем подполковником. Ну не может матерый контрразведчик не догадаться о назначении объявления! Не может не понять, что я ищу связь! Немедленно. Срочно. Быстро. Моя бабушка уже здесь, уже едет на этом корабле и взывает о помощи!

Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить эту помощь!

За обедом, к удивлению Туполева, я была оживлена и болтлива без меры. Ощущение упавшего с плеч груза давало эйфорию и чувство полета.

Туполев к моему воспарению отнесся двояко. Во-первых, его радовало, что я перестала печалиться о пропавшем мобильнике, но, во-вторых, в переговорах с китайцами произошел затор, и моя беспечность действовала на нервы.

– Не пойму я этих азиатов, – грустно ковыряясь в салате, сетовал милый. – Ни одного слова напрямую.

– Представь, – склонилась я над столом, – как их бедная Европа понимает. Мы же как-никак эти… «Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами…»

– При чем тут очи? – набычился Назар.

– При том, что Блок. Не читал?

Признаваться в невежестве господин олигарх не любил. Он положил в рот дольку огурца и смачно захрустел.

Вторую, послеобеденную часть дня я безмятежно провела в шезлонге на носу «Девушки». Туполев перетирал что-то со своими китайцами, и, кроме меня, в шезлонгах загорали только три попугаихи в красочных парео. Я чувствовала себя отлично под их легкокрылой защитой и даже отвлеченно почитывала Агату Кристи. Девицы что-то щебетали о женихах – а в присутствии потенциальных жертв, однако, об экзистенциализме, негодницы, щебечут, – солнышко лениво пробиралось сквозь тучки, и было совсем не жарко. Синусоида моего настроения неуклонно поднималась вверх. Утро данная кривая начала на абсолютно замороженном нуле, сейчас, если одну из шкал перевести на десятибалльную основу, настроение болталось между тройкой и четверкой. Что, согласитесь, после пустоты вакуумного холода дает надежду. К полуночи я таки доберусь до наивысшей отметки. Отдам подполковнику груз, спасу родимое государство и напьюсь до комы. Мы все же как-никак не совсем азиаты и нервы лечим не медитацией, а качественно наоборот: баней, пьянкой, пляской.

Иногда мордобой от нервов шибко помогает. У нас, у скифов, без него редкая свадьба обходится.

В шесть часов вечера я постучала в каюту Галины Федоровны. Получила свою косметичку, сердечно попрощалась и со всей возможной прытью понеслась к каюте номер четыре. Торопилась очень. Пока заново не снесло от страха башню и приступ паранойи не заставил подозревать в шпионаже всех-всех-всех. Начиная с капитана и китайского министра, заканчивая штатной уборщицей и вечно пьяным менеджером-нефтяником. Вместе с косметичкой в мои руки перешли дрожь, волнение и повторное желание швырнуть пемолюкс в набежавшую волну. Я неслась к Марченко и уговаривала себя быть рассудительной: «Это Инесса навела тебя на шкаф. Макс брил щетину из-за фурункула. Они простые питерские бизнесмены…»

Простые питерские бизнесмены взяли из моих рук бомбу и ничтоже сумняшеся пихнули ее на верхнюю полку платьевого отделения шкафа, где уже лежали две шляпки и панамка Инессы Львовны. Максим Сергеевич поинтересовался, собираюсь ли я на День города, его супруга предложила составить им компанию (попутно секретно прошептала, что «сфоткать» Тараса пока не удалось), я мило чирикнула – мы с Туполевым еще не решили, – и рысью кинулась в свою каюту.

Назар Савельевич сидел за компьютером в своей каюте спиной к двери. Я постояла немного возле, посмотрела, как любимый ведет переписку со своим виртуальным офисом – отдает приказы и рекомендации, – и тихо вклинилась в рабочий процесс словами:

– Ты на берег пойдешь?

– А? – очнулся Назар и развернулся ко мне вместе со стулом. – На берег? – Поскреб отросшую ниже подбородка щетину. – Нет. Не получится. Надо ребятам информацию для обработки заслать…

– Жаль, – не особенно, впрочем, печалясь, вздохнула я.

– А ты иди, – с отеческой строгостью посоветовал любимый. – Развейся. И кстати, – он снова раскрутил стул, повернулся к столу и достал из лежащего на нем кошелька кредитку, – купи себе новый телефон.

– Я сама в состоянии купить себе мобильник, – задрав нос, высказалась я.

Назар решил, что я разобиделась из-за испорченного вечера.

– Ну-ну, не дуйся. Мне правда надо поработать. Китайцы перестали вилять и подошли к конкретике… Правда, с другой стороны. Так что не дуйся, будь умной девочкой и купи себе сотовый. По моей кредитке. Хорошо?

– Угу, – кивнула я и пошла в свою каюту.

– Ты правда не обиделась? – крикнул вслед совсем не карликовый олигарх.

– Нет! К трудоголикам у меня пониженные требования!

Около семи часов вечера к трапу «Мадемуазели» подали новехонький автобус марки «Мерседес». Огромный и двухпалубный, он встал на пристани, и гуляющий на городском празднике народ уважительно его рассматривал.

Я же в свою очередь рассматривала отнюдь не автобус. За его мощным торсом, почти в кустах, стояла неприметная «девятка» цвета мокрой пыли. (Чтобы разглядеть ее внимательно, мне пришлось даже перейти на нос «Мадемуазели».) Возле «жигулей», опираясь задом на капот, в вольной позе – одна нога в сандалии на колесо пристроена, руки на груди перекрещены – стоял щуплый юноша в широких шортах со множеством карманов, черной футболке и бейсболке козырьком назад. Юноша лениво рассматривал белый пароход и никуда не торопился.

«Серый», наконец в точности опознала я. Оторвала одну ладонь от перил и то ли муху отогнала, то ли рукой взмахнула. «Юноша» потянулся, поднял обе руки вверх и, поправив волосы под бейсболкой, вернулся в прежнюю позу.

Это все могли видеть только я и он, так как от трапа «жигули» загораживал пышный зеленый куст.

Итак, обмен приветствиями состоялся, решила я, «бабушка приехала» на серой «девятке» и ждет шпионку Соню. Спотыкаясь и цепляясь каблуками за все подряд, я помчалась к каюте номер четыре за банкой пемолюкса. Брать ее заранее и тащить на берег, где полно гуляющих людей, я побоялась. Вдруг объявление на стенде не произвело желаемого эффекта и мне придется весь вечер таскать государственные секреты, прижимая сумку к желудку?! Вдруг меня никто не встретит?! После такой прогулки мне станет плохо однозначно, не дай бог, поставят крутой психиатрический диагноз и запрут в дурдоме. Мои нервы на этой прогулке выгорят вместе с мозгами и желудком до гастрита.

…Из каюты номер четыре мне никто не ответил приветливым «Войдите!». Секунд тридцать я барабанила в дверь, тихонько приплясывала, перебирала ногами в нетерпении и даже поскуливала, как комнатная собачка, которую забыли принести с гулянья.

Каюта безмолвствовала.

«Черт, черт, черт!» – выругалась я и понеслась на палубу.

Господа Марченко на моих глазах уселись в автобус и, обнимаясь и перешучиваясь, устроились возле окна. Я бегом спустилась с трапа, вскочила на подножку автобуса и сделала Инессе страшные глаза.

Львовна в удивлении задрала брови и спросила одними губами: «Что?» Макс дернул ее за руку, прошептал на ухо что-то веселое и отпускать жену, судя по всему, не собирался.

Я понуро спустилась на землю – не только в буквальном смысле слова – и бросила косой взгляд на серые «жигули». Сергей демонстративно отвернулся, и я, пропустив мимо себя компанию московских менеджеров, вошла в автобус за ними следом. Просить сейчас Инессу Львовну – давай сбегаем к тебе в каюту и возьмем косметичку – занятие малоперспективное. Марченко, судя по всему, неплохо настроились на праздник, и в такой ситуации, кроме как «иди, Соня, на фиг со своей косметичкой», я ничего не услышу. Тем более что тихо Инесса Львовна говорит редко и посылы делает без всякого смущения. Амплуа у нее такое – безбашенная бизнес-леди с крепкой рукой.

Я тихо села на сиденье за спиной водителя и с видом потерявшейся девочки уставилась в окно.

На неопределенное время бомбу придется оставить на корабле в шкафу между двумя шляпками.

Автобус медленно ехал по запруженной людьми набережной – остальное автодвижение пресекали бдительные гаишники, так как центральная часть города была превращена в сплошную пешеходную зону, – участников бизнес-круиза везли на концерт в летнем кинозале с последующим банкетом, плясками и фейерверком. Я уныло разглядывала веселую, шумную череду людских лиц и грустила о том, что избавиться от груза немедленно не получилось.

Кутерьма в летнем кинотеатре была такой, что, случись кому-то ткнуть меня ножом в спину и отобрать сумку, я бы, наверное, не сразу и упала бы. Местная политическая тусовка и пышно представленный бомонд приятельски выпивали, здоровались и распускали комплименты. Лорда и министра представили то ли мэру, то ли губернатору, Софья Иванова незаметной серой мышью выскользнула из дверей кинотеатра и быстро, не оглядываясь, пошла туда, где под высокими липами стоял большой автобус.

– Простите! – дотянувшись, стукнула в водительское окошко. – Не могли бы вы меня впустить? Я, кажется, фотоаппарат в салоне оставила!

Орала так, что, кажется, меня услышали у летней веранды танцплощадки. Никакой оркестр не заглушил.

Шофер уже разводил пары, готовясь отъезжать, но просьбу мою, хоть и с недовольством, выполнил. Открыл дверь, я забралась в салон, зашла за спину водителя и начала изображать поиски. А на самом деле с высоты почти в четыре метра оглядывать окрестности.

Серую «девятку» я не увидела. Но метрах в двадцати сумела разглядеть под липами силуэт Сережи уже без бейсболки, в синем джемпере, накинутом на плечи, и с завязанными на груди рукавами.

– Извините, наверное, я его в каюте оставила, – пробормотала я водителю и, лихо спрыгнув со ступенек, засеменила обратно к кинотеатру.

Немного не дойдя до него, остановилась, полюбовалась детками на каруселях, побродила вдоль лотков с газированной водой, пирожками и сладкой ватой и, словно бы махнув рукой на надоевшие лица бизнес-тусовки, отправилась гулять по аллеям городского парка.

Вскоре передо мной мелькнул в толпе синий джемпер, я взяла его за путеводную звезду и быстро, не оборачиваясь, пошла к другому выходу из парка.

– С вами приятно работать, – сказал Сергей, когда я села на переднее сиденье «девятки» рядом с ним.

Машина плавно взяла с места и, огибая пешеходную зону, понеслась в потоке недовольных праздником и перекрытыми дорогами автолюбителей.

Обогнув, кажется, половину города, мы, к моему удивлению, вернулись к реке. Проехали мимо каких-то складов, ангаров и оказались в тылу административного здания, скорее всего речного порта. Думаю, если бы я не лишилась сотовой связи, доставить меня сюда с теплохода было бы очень удобно.

Сергей открыл передо мной широкую железную дверь, провел меня по длинным пустым коридорам и указал на дверь кабинета без всяких опознавательных табличек.

– Прошу, – произнес он, и я вошла внутрь помещения с видом усталой, но горделивой труженицы.

(Вот есть у меня такая досадная и не совсем женская черта. Когда хочется, чтоб пожалели и выслушали, погладили по головке и подставили плечо, я вдруг, неожиданно, прежде всего для себя самой, встаю в горделивую позу и начинаю брыкаться. «Что вы, что вы, я совсем не устала, не замерзла и не проголодалась! Что вы, что вы, я все сама, все сама, все сама». Как говорит моя мама, выделываюсь. Мы бедные, но гордые.)

И вот вместо того, чтобы радостно вопить: «Бабушка приехала! Банка с пемолюксом в шляпках лежит!» – я напустила на себя героическую скромность, – мол, время придет, похвалите, тогда и загоржусь, – и с невыразимой простотой сказала:

– Здравствуйте, Михаил Николаевич. Здравствуйте, Андрей Павлович.

Два хмурых мужика в мятых костюмах кивнули «здрасте», и Михаил Николаевич спросил:

– Ну что там у вас случилось? Почему «бабушка приехала»?

Я, красна девица, уселась на предложенный стульчик, обвела глазами помещение – серые стены, ряд окон под потолком, канцелярская мебель и два угрюмых мужика – и, выдержав мхатовскую паузу, ответила:

– Я нашла контейнер.

– Что?! – вытянулся подполковник в мою сторону всем телом. – Кого?!

– Контейнер, – скромно мяукнула я. – Он в банке из-под пемолюкса.

– Что?! – поднял голову вверх и взревел Огурцов. – Где он?

– Я его изъяла и перепрятала.

– Вы его… что?

– Перепрятала, – с интонацией воспитательницы из детского сада повторила я.

– Куда? – опешил Огурцов.

– В шкаф. За дамские шляпки.

– Вы что, идиотка?

Вопрос показался мне риторическим, и я на него не ответила. Но подполковник так страшно выпучил глаза, что успокоить его все-таки следовало:

– Он не в моей каюте. Он у Марченко.

– Какие Марченко?! – простонал-проревел-прорычал-провыл Михаил Николаевич. – Какие Марченко?! – Потом перевел взгляд на очкастого коллегу и спросил почти нормально и адекватно: – Палыч, за что мне это? А? Ну почему все в одну кучу валится?..

Палыч сочувственно пожал плечами. На меня он старался не смотреть. Впрочем, как и подполковник. Михаил Николаевич вновь поднял голову, простонал что-то сквозь зубы – мне показалось, матерное – и, ударив себя кулаком в лоб, вскочил, забегал по тесной от стульев комнате. Он бегал и причитал:

– Боже, ну почему мне так не везет?! Ну почему я вечно на идиотов натыкаюсь?! Что же за наказание такое…

– Простите, – выпрямив спину и вскинув подбородок, возмутилась я.

– А… – Подполковник махнул рукой, выбежал из кабинета и громко хлопнул дверью.

От этого стука что-то немедленно сломалось в моей выпрямленной спине – кажется, это был спинной мозг, – и я осела на стуле как жидкий студень. Посмотрела с недоумением на очкастого контрразведчика и проговорила:

– Не понимаю… Я не понимаю, что здесь происходит…

– Софья Николаевна, – разглядывая меня с печальным интересом, отозвался Палыч, – только что в вашем присутствии с подполковника Огурцова слетели его погоны.

Еще одна мхатовская пауза. Теперь заполненная растерянным сопением. И я спросила:

– Как это? Почему? За что?!

Лицо контрразведчика стало совсем скорбным, губы собрались в морщинистый пучок, он этот пучок пожевал и выдал:

– А потому, что этот контейнер должен был попасть по назначению.

– Как это… Но почему?!

– Он – пустышка. Деза. Фикция. Липа. – Андрей Павлович говорил, словно гвозди вбивал в гроб моей гордыне. – Михаил Николаевич три месяца эту операцию готовил. А тут… вы. С инициативами…

– Боже-е-е, – простонала я, – контейнер вы подложили… Подменили. Своему «алхимику». Какая же я ду-у-ура!

Палыч кивнул согласно, а я, чувствуя себя амебой, медузой, простейшим существом, мысленно рвала на себе волосы.

Бог мой! Ну конечно! Как я раньше не поняла!

Идиотка самонадеянная! «Бестолковые органы курьера упустили». Как же! Упустили! Не упустили, а «вели», да так бережно, что дали ему уйти, только бы не раскрыть слежку!

Отсюда все нестыковки, отсюда кажущаяся беспечность проведения операции…

Ду-у-ура-а-а!!! Растянутая, как плакат на двух столбах над дорогой. Яркая и безразмерная. Узкая и одномерная. Все едут, читают и соглашаются – дура. Как есть – дура.

Подполковник Огурцов три месяца готовил операцию. Конечно же он все знал об «алхимике», конечно же они его «вели» все эти месяцы и, разумеется, вместо секрета подсунули емупустышку.

А я-то, бестолочь самовлюбленная… «Утру нос господам чекистам…»

Утерла. Погоны с чужого кителя.

– Андрей Павлович, верните подполковника, – справившись с собой и удерживая мысли и нервы в кулаке, строго попросила я. – Верните. Он меня не дослушал.

– Покурит на холодке, душой отойдет и сам вернется, – ответил вредный Палыч. – Расскажите-ка лучше…

– Нет! – отрезала я. – Вот вернется подполковник, буду каяться при нем.

– Как угодно, – пожал плечами очкарик и остался сидеть на стуле, проявлять вредность.

А я теперь использовала тайм-аут не на охи-вздохи, самобичевание и нервы, а на более продуктивные мероприятия. Уставив взгляд в серый угол мимо надменного Палыча, начала выстраивать, мостить дорожку к обоюдному спасению. «Еще не все потеряно, еще не все потеряно…» Крутились в голове мысли, и их хоровод из полной хаотичности вдруг начал обретать определенность, четкую направленность. Когда взъерошенный подполковник вернулся в кабинет, я, не дожидаясь моральных оплеух, приступила к покаянию, надеясь, впрочем, на диалог.

– Михаил Николаевич, простите меня, пожалуйста, и дайте сказать. Выслушайте.

– Софья, – тяжело усаживаясь за письменный стол полубоком ко мне, пробасил Огурцов, – ну кто вас просил?..

– Никто. Но дайте сказать.

Подполковник обреченно махнул рукой, и я взяла слово:

– Во-первых, скажу сразу – банку-контейнер я не вскрывала, и, может быть, никакого двойного дна там вовсе нет. Это раз. Во-вторых, ее можно вернуть.

– Кому?! – провыл подполковник, и в вое слышалось: «Чего ты городишь?!»

– Курьеру. За деньги. Якобы.

– Курьеру за деньги, – на одной ноте пропел за мной Огурцов, словно попробовал предложение на вкус. Повертел на языке и выплюнул: – Нет, чепуха.

– Да подождите вы с чепухой-то! Никакая это не чепуха! А очень даже дело. Ну?

Мужики обменялись взглядами, подергали плечами, к общему мнению не пришли и даже его не выказали, пантомима затянулась, и я спросила:

– Так мне продолжить?

– Говорите, – вздохнул Михаил Николаевич. – Чего уж теперь.

Я вкратце рассказала всю историю о том, как дошла (додумалась) до жизни такой, и закончила выразительным вопросом:

– И вот скажите мне, пожалуйста, после всего, что я натворила: во мне можно заподозрить агента контрразведки? А?

Разведчики не ответили, но явно показали мне лицами, что заподозрить в Софье Ивановой можно что угодно, кроме принадлежности к спецслужбам.

– И я о том же. Дура, интриганка, искательница приключений. Так вот представьте. Если я… например… Например… Вот! Если я повешу на информационном стенде скромное объявление «Меняю бытовую химию на сотовые телефоны». Как вы думаете, курьер заинтересуется? Выйдет на меня? И кстати, а вы сами-то знаете, кто он такой?

– Нет, – ответил Михаил Николаевич.

– Точнее – не уверены, – добавил Андрей Павлович.

– И я тоже, – вздохнула я. – В нескольких мужиках запуталась! Но об этом позже. Я сейчас о том, что, увидев – сотовые на химию, – курьер поймет.

– Нет, – резко ударив себя по колену, отрезал подполковник. – Это опасно.

– Ну-у-у, – с полувопросительной интонацией многозначительно протянул Палыч. – А ес-ли-и-и…

– Нет! – твердо повторил Огурцов. – Это уже не шутки.

– Да почему! – подскочила я. – Я изображу из себя жадную дамочку, заломлю фантастическую цену, начну торговаться…

– Нет! Как вы объясните ему, что догадались о тайнике за зеркалом, о банке с порошком…

– Но я же догадалась!

– Еще не факт, – резонно вставил вредный Палыч.

– Факт, факт, – не согласилась я. – Сотовый-то он у меня стянул. Небось связи проверял… – И прикусила язык. – Михаил Николаевич, а если он информацию из моей «симки» своим по спутнику переправил?.. Они вас пробьют?..

– Это ерунда, – отмахнулся подполковник. – Никого они не пробьют. Сотовый оформлен на моего полного тезку, тут комар носа не подточит. Иначе я вам этот номер не оставил бы.

Как же, однако, приятно работать с профессионалами!

– Софья, – вставил Андрей Павлович, – а если все-таки вы ваш сотовый потеряли, все это только совпадение и…

– И я вам тут голову морочу? – закончила я. – Так?

– Ну, в общем-то да.

– Андрей Павлович, – прищурилась я, – а куда вы выходили на минуточку, когда я мой доклад до шкафа в каюте номер четыре довела? Вы, наверное, кого-то из своих людей на «Мадемуазель» отправили? Да? – Палыч хмыкнул что-то неопределенное, и я продолжила: – Когда вы вышли, я вынужденную паузу не перекуром заполнила, а думу думала. Так что скажите: когда вам сообщат, что контейнер находится именно там, где я и предсказывала?

– Скоро сообщат, – не стал увиливать Палыч.

– Тогда зачем все эти уловки? «Голову морочу…» Сейчас на корабле, кроме Туполева, ни одного пассажира, так что, думаю, ваши ребята быстро управятся…

Андрей Павлович порывисто встал.

– Михаил Николаевич, выйдем пошепчемся, – сказал он и, не дожидаясь подполковника, быстро вышел за дверь.

Все еще печальный Огурцов поплелся за ним следом с видом висельника, получившего отсрочку приговора. Тащил на опущенных плечах мятый пиджак и даже немного шаркал.

Бедный, бедный Михаил Николаевич, повезло же тебе наткнуться на Соню!

Ну да ничего. Мы еще побарахтаемся. Поплаваем.

Когда мужчины вышли, я тоже встала и дотопала до столика, на котором стоял до слез знакомый по активному пионерскому детству, трибунам и собраниям граненый стеклянный графин. Налила из него воды в стакан и залпом выпила. По моим представлениям, сидеть мне в этом прокуренном помещении еще долго. Пока с «Мадемуазели» не придет подтверждение – контейнер обнаружен.

А до тех пор ни о чем конкретно-шпионском разговаривать со мной не будут. Только есть глазами и пытать никчемными расспросами.

Пытали и ели глазами меня, надо сказать, под бутерброды с колбасой и горячий чай. Мужчины хмуро закусывали, а я по второму разу со всеми подробностями рассказывала о событиях последних дней и делилась мыслями о том, как поведу себя с курьером, ежели тот объявится. И честно говоря, не понимала, зачем это нужно. Ведь все пока зыбко, туманно и иллюзорно. Вилами по воде писано, по-русски говоря.

Наконец, примерно через сорок минут, в кармане Палыча затренькал мотивчик «Во поле березка стояла…». Тот вынул телефон, сказал «алло» и долго слушал. Потом убрал мобильник в карман и на наши с Огурцовым вопросительные взгляды только ресницы опустил. Есть. Контейнер в банке.

Я шумно, со всхлипом выпустила воздух из легких и только тогда поняла, как тяжело дались мне эти сорок минут. Веря и не веря, хотя и не желая этого ответа – есть, я так перегрузила себя эмоционально (только внутри, только незаметно), что, узнав о том, что оказалась права, чуть не заплакала. То ли от облегчения, то ли с досады.

Однако быстро взяла себя в узду, – мы бедные, но гордые, и жалеть нас не надо, – и позволила себе только один раз хлюпнуть носом.

– Обсудим детали операции, господа?

Посвящали Соню в тонкости работы по внедрению недолго. Минут десять, но в два голоса. Чего нельзя и что можно, что допустимо и что категорически непозволимо. Не скажу, что я слушала это с особенным усердием, так что в конце концов не выдержала и высказалась:

– Вы что, меня пугаете, да? Совсем за бестолочь держите? Оставьте меня в покое! Я на женской интуиции выплыву!

– Выплывет она, – мрачно хмыкнул Огурцов. – Доплавалась уже!

– Так я же не вербовать курьера буду! Я только денег за контейнер попрошу – и в кусты!

Разведчики как-то особенно грустно посмотрели на меня, я поежилась и поинтересовалась:

– Он меня убьет, да?

– Ну, это вряд ли, – чересчур оптимистично бросил Палыч. Он явно хотел утешить меня еще немного в том же духе, но я его перебила:

– Сама все знаю. Пока груз у меня – я в безопасности. А потом… Насчет потом вы меня уже проинструктировали.

(Зачем только? От этого инструктажа я больше напугалась, чем пользы получила. Я и без их советов собиралась быть осторожной, бдительной. Разумной и уступчивой. Поскольку еще одного трупа не выдержат ни моя мама, ни погоны Михаила Николаевича Огурцова.)

На кровати в моей каюте лежала записка от Туполева: «Разбуди. Целую. Я». Краткость послания не оставляла сомнений – любимый устал, как пес оленевода, и еле дотащил себя до матраса. Я постояла у приоткрытой разделительной двери, послушала идущее из-за нее легкое сопение и отправилась в мою душевую кабину. Смывать липкий налет напряжения, усталость и высохшие на ресницах, непролитые слезы.

Я не позволила себе при разведчиках краснеть от стыда и мотать на кулак сопли; не била себя в грудь – простите, дяденьки! – я притворилась стойкой, оглядчивой и рассудительной, я исправляла реноме… А в груди выла и рыдала униженная совесть.

Как я могла так опростоволоситься?!

Зачем залезла туда, куда не просили?! Как могла посчитать себя умнее других, изображать из себя ищейку и в конце элементарно нагадить?! От души. По-крупному.

Дура, истеричка, выдумщица, узды на меня нет.

Или вожжей.

Мужики тихо, на цыпочках, вели «алхимика», даже позволили курьеру уйти, только бы он не обнаружил слежку, а я решила – они болваны.

А я умная.

Я стояла под хлесткими струями воды и просто корчилась от унижения. Умывала совесть ядовитыми издевками и хлестала душу пощечинами: «Поделом тебе, поделом! Со свиным рылом в калашный ряд не суйся! Мата Хари недоделанная! Обрадовалась – раскусила… Сиди теперь вся в шпионах…»

Так стыдно мне еще никогда не было. Нет ничего гаже ощущения, что ты крупно, со всем старанием нагадила хорошим людям. Добрейший Михаил Николаевич – разведчик и человек – прятал от меня презрение, но он был прав: таких, как я, мало презирать, их… Не знаю. Сажать, что ли?! Чтоб не путались и не гадили!

Исхлестав себя упреками и струями, я выключила воду и внутренний монолог, обернулась полотенцем и вышла из ванной. Спать не хотелось совершенно. Хотелось выполнить программу хотя бы по минимуму – напиться до комы, и пусть синусоида замерзнет на точке из кубика льда в бокале виски.

Я открыла мини-бар, села перед ним на корточки и какое-то время рассматривала разнокалиберную и разномастную шеренгу бутылок. Бар был выполнен в русском сюрреалистическом стиле: никаких мелких штрихов в виде мензурок с пробниками. Только крупные мазки: 0,3; 0,5; 0,7. Водка, виски, джин, текила, шампанское и пара бутылей с минералкой, с тоником. (Коньяк стоял у Туполева в персональном серванте.) Потом приоткрыла небольшую нишу-полочку на стенке холодильника и там наконец увидела Европу. Десяток бутылюшечек ростом с мальчика-с-пальчика. Достала мензурку с мартини – негоже разведчику вусмерть напиваться в первый рабочий день, – уже свинтила ей головку, как вдруг подумала: «Какого черта? Пить в одиночестве – дурной тон».

Подсушила голову феном, мазнула по губам карандашом и в прикиде «ниндзя с очаровательной попкой» пошла в люди. Забить голову впечатлениями, развеять тоску и вспомнить нормальную довоенную жизнь. А то не исключен факт, буду метаться по каюте, как избитая на арене тигрица, и рвать на себе волосы, душу и нервы в клочья.

Делать «на людях» мне было совершенно нечего. Добрейший Михаил Николаевич попросил своих бойцов невидимого фронта даже вывесить объявление об обмене на информационный стенд. (Кстати сказать, из тех же заботливых рук мне еще и мобильник перепал. «Хороший, надежный аппарат», – многозначительно произнес отец всех контрразведок и не добавил, когда этот аппарат нужно вернуть в закрома Родины.)

Так что диверсионная вылазка на верхнюю палубу имела исключительно прикладные, человеческие мотивы: отвлечься, забыться, чокнуться рюмкой хотя бы с барменом.

И для этих целей я выбрала бар возле ресторана. Китайцев в нем сегодня не было. Местная диаспора встретила земляков и прямо с губернаторского приема увезла их на личныйприватный праздник города по-китайски.

Думаю, на нем будут бумажные фонарики, утка по-пекински, деревянные палочки вместо вилок и куча крошечных тарелочек с разносолами.

Потряхивая влажными, рассыпанными по плечам волосами, я рассеянно добрела до стеклянных дверей и с тем же рассеянным удивлением подумала: «Не страшно. Совсем не страшно. Хожу и даже за спину не поглядываю… Надо же, какой странный кульбит подсознание выделывает».

Видать, отбоялась уже свое. Привыкла.

…В полутемном помещении бара тихо играла музыка, рыжий веснушчатый бармен сосредоточенно полировал тряпочкой бокалы, за двумя столиками сидели парочки: мистер Гримсби с Наташей-переводчицей и Тарас со своей попугаихой.

Ты посмотри, как все сложилось, отвлеченно подумала я. Все подозреваемые в сборе. Сидят, Тарас рассеянно ласкает пальцы Стеллы, Наташа каким-то слепым волшебным взглядом смотрит на Эндрю и, кажется, не слушает его, а впитывает. Я села на высокий табурет у стойки и заказала себе пятьдесят грамм виски без льда и тоника. Посмотрела, как бармен колдует над бокалом и бутылкой – даже примитивные пятьдесят грамм не наливает, а священнодействует с элементами цирковых упражнений, – получила виски и отпила добрый глоток тепловатого, густого напитка.

Виски огненным шаром прокатился до желудка и расцвел там пылающим букетом. Жар, окатив все тело, понемногу растопил кусочек льда, застрявший в районе сердца.

– Повторите, – обратилась я к бармену и, осмелев, закинула подбородок на левое плечо.

Парочки увлеченно ворковали, Стелла хихикала, Наташа покусывала нижнюю губу и смущенно морщила миленький носик.

Два подозреваемых павиана лихо окучивали девчушек и исследовали рамки дозволенного: Эндрю уже теребил пальцы переводчицы, рука Тараса лежала на колене фитнес-леди.

Развлекается народ. Удрал с пьяной полит-тусовки и, кажется, планомерно подбирается к постелям.

Красота!

Я хмуро допила второй бокал, кивнула бармену и, как старая усталая кляча, сползла с насеста. (Хотя какая тут связь – насест и кляча? Клячи ползают по стойлу, а с насестов несушки свой зад стаскивают…) И потащилась в каюту. Программа-минимум не была выполнена даже на четверть.

Утром на объявлении «Меняю бытовую химию на сотовые телефоны» появилась приписка «Согласны, оставьте координаты». Я без всякой радости ознакомилась с предложением и подумала, что тот, на кого было рассчитано послание, таких приписок не оставит. Он четко знает, кто и какой мобильник ищет – сам за ним в мою каюту лазил, – и никаких координат ему не требуется.

Так что относительно «согласны» это наверняка китайцы расстарались. Сотовые телефоны – их делянка.

Прочитав остальные объявления и не найдя в них ничего загадочного и двусмысленного, я понуро отправилась на нос «Мадемуазели». Пить кофе и докуривать лишь ночью открытую пачку «Парламента». Туполев утром получил по электронной почте какие-то исправленные бумаженции, сказал мне «прости, дорогая, дела, дела» и унесся к китайскому почти министру. (Думаю, надеялся, что тот с похмелья помягче станет. По слухам, донесенным Назару кем-то из команды, вчера китайцы сильно перевыполнили культурную программу.)

– Сегодня у нас банкет. Ты, я и четыре китайца. Отмечаем черновое подписание договора.

Я тут же села на постели, взбила пятерней слежавшуюся шевелюру и прогнала туман из головы:

– Форма парадная?

– По высшему разряду. Но учти, китайцу глазок не строить. Он мне и так уже два раза сказал: у вас очень красивая подруга, господин Туполев.

– Да ну? – засмущалась я. – Через переводчицу, что ли, комплименты составлял?

– Зачем? Он и по-русски говорит, и по-английски не хуже лорда шпарит.

– А-а-а… Точно, слышала.

– Так что смотри. Перестараешься с обаянием, решит – тебя можно включить в подпункт договора.

– Не ври! – отмахнулась я.

– Вру, – легко согласился Туполев. – Но относительно глазок прими к сведению. Потеряет голову, погладит по спине, а я ему в морду. Какой уж тут договор?

– Отстань, – оттолкнула я юродствующего Туполева. – Дай в ванную пройти, перья почистить…

Пока я плескалась под душем, в каюту нанесла визит Инесса Львовна. Не застав меня в боевом порядке, она почирикала с Назаром Савельевичем о суетном и попросила его передать «отмытой» Софье ее цифровую кинокамеру с некими «занятными кадрами».

Назар Савельевич просьбу выполнил и даже любопытства не проявил. Вручил мне марченковскую камеру и попросил не отвлекаться на пустяки – «Съемку позже посмотришь», – а заняться делом. Приведением себя в товарный вид.

Столик на шесть персон накрыли в банкетном зале ресторана. Туполев приготовил для меня записочку с именами китайских братьев и одной сестры-переводчицы, но, кроме достославного господина Хонга, я их всех в итоге перепутала, чем отчаянно смешила миловидную хохотушку Тон Мей. (Для меня и русские имена в застолье проблема, вечно путаю Таню с Валей, Сашу с Мишей, а Антона Сергеевича могу весь вечер звать Сергеем Антоновичем. Чего уж тут говорить о наборе из трех звуков?! Я их всех местами поменяла.)

Назар Савельевич не серчал, не пенял за скудоумие, а с отеческой лаской во взоре охаживал глазами мои обнаженные плечи. (Левое плечо было заметно розовее правого.) Я с русской лихостью налегала на шампанское и совершенно не пьянела.

Если только от счастья. Любимый рядом, министр доволен, пароход плывет, собака лает…

И пусть ее. Лай на здоровье. Пока наш караван качается на водяных барханах, а банка в косметичке припрятана между шляпок, мне ничего не страшно. Пока контейнер в руках у Сони, условия диктует она!

Веселый вечер в приятном обществе закруглился ближе к одиннадцати. Министр похлопывал Туполева по плечу и хитро щурил глазки завзятого интригана от легкой промышленности. Назар Савельевич отвечал в той же манере, но глазки с ушками держал широко открытыми. Знал, что ушлый азиат положит его бизнес на алтарь развития Китайской Народной Демократической Республики и бровью не дернет. Какое уж тут братство, когда бизнес?

– Пойдем прогуляемся? – обнимая меня за плечи, предложил совершенно трезвый Назар. (А ведь, в отличие от меня, водку лакал, не отказывался!)

– Пойдем, – согласилась я, и мы пошли по знакомой до оскомины тропе. Вдоль левого борта, зигзаг по корме, и снова в путь.

– Ты, наконец, свои дела закончил? – потираясь щекой о его плечо, спросила я.

– Не совсем, – внезапно нахмурился Туполев. – У китайцев строгая иерархия, договор еще наверху прокачивают.

– А-а-а, – протянула я и уткнулась в его плечо уже носом.

– Замерзла?

– Немножко.

– Тогда пошли в каюту.

Какая все-таки удобная форма общения – бизнес-круиз! От прогулки вдоль реки два шага до постели, и министр, что немаловажно, всегда под боком…

Вернуться в каюту и радостно заняться сексом после шампанского не получилось. Раздеваясь, Туполев машинально включил компьютер, одновременно с этим пропищал его подлый мобильник, и любимого позвали трубы.

Я с грустью подумала – неужели этого я хочу от семейной жизни?! – и тихой, не получившей даже отеческого поцелуя мышью пошлепала на свою половину.

И как тут девушке не одичать?! Как шпионажем не увлечься?!

Я привычно переоделась в черный ниндзя-костюм и, напевая «нас извлекут из-под обломков», направилась дозором обходить посты. Короче, в бар при ресторане отправилась.

Поднявшийся сильный ветер устроил приличную боковую качку, волны глухо лупили в правый борт, и, кажется, собирался дождь. Практически впервые за все путешествие. Несерьезную морось два дня назад за осадки даже принимать было обидно.

Я перешагнула порог бара: рыжий парень переставлял что-то за стойкой, четыре китайца увлеченно о чем-то лопотали, невозмутимо спокойный Тарас Ваценко потягивал пиво в углу, занавешенном перьями пальм. Я посмотрела ему в глаза и сразу все поняла.

Вот бывает же такое. Не надо даже междометий, достаточно лишь взгляда, и все становится понятно. Он знает, что я знаю, я знаю, что он знает.

Киноафиша, очередь у касс…

Почувствовав, как мурашки подняли по всему телу дыбом крошечные волоски – мне показалось, что ниндзя-костюм даже раздулся слегка, – я подошла к стойке, вскарабкалась на высокую треногу табурета и сиплым чужим голосом попросила бармена:

– Шампанское. Брют. Пожалуйста.

Веснушчатые руки проворно выудили из холодильника нераспечатанную бутылку, глаза под рыжими ресницами отправили вопрос: «Абрау», брют, устроит? Я кивнула и услышала, как хрустнули, словно выстрелили, сведенные страхом шейные позвонки. Я чувствовала, как под взглядом Тараса разогревается моя спина, пылают уши и щеки цветут шлепками алых пятен.

– Позволите? – раздался вкрадчивый баритон у левого, чуть более загорелого бока.

Я, не глядя, кивнула и отпила первый глоток холодного, с едва заметной горчинкой шампанского.

Тарас сделал бармену круговой жест пальцами – повторить, дождался, когда перед ним появится новая порция пива в запотевшем бокале, попил его со всем удовольствием и вновь обратился ко мне, застывшей не хуже жены Лота.

– Чем занимаетесь, Софья?

– Бытовой химией торгую, – хамски храбро ответила я и под эти слова развернулась к курьеру всем телом. Оседлала стул на жокейский манер, руки между расставленных бедер, и начала в упор рассматривать круглое безбровое лицо, мясистый нос картошкой, бесформенные губы…

– И как успехи? – не отводя взгляда и пряча предупредительно-острую сталь в усмешке, полюбопытствовал Тарас.

– Жду предложений.

– И дорого просите?

Игра в невинные завуалированные вопросы стремительно набирала обороты.

– Ох, много, Тарас Нестерович, ох, много.

– И не боитесь на бобах остаться?

– Нет. Товар уж больно хорош.

– Ну-ну. Смотрите не зарвитесь, Софья.

Я подняла брови, взяла со стойки бокал с шампанским и, делая глоток, посмотрела на «клетчатого». Задавать глупые вопросы вроде – это угроза? – я не стала. Не тот противник, за рупь за двадцать не возьмешь.

– Ну что ж. Желаю спокойных снов, – все с той же усмешкой произнес Тарас, грузно сполз со стула и, ловко попадая ногами в такт качке, покинул бар.

«Мамочки родные!! – красными буквами вспыхнуло в мозгу. – И это все?! А где же «Я готов к обмену»? Где хитрые уловки? Где игра интеллектов?!» Я остолбенело смотрела на колышущиеся перья пальм, потом развернулась к стойке и, чувствуя сильную жажду, выхлебала весь бокал до донышка.

Черт. Ничего не понимаю! Почему он обрубил контакт?! Почему не двинулся дальше?! Контейнер ему уже не нужен?!

Или я что-то сделала неправильно? Напугала, оттолкнула…

Ну нет же!! Я все делала правильно! Чем я могла его оттолкнуть?!

Сижу тихо, пью шампанское, бытовой химией торгую. Он, что характерно, тоже на свободе пиво хлещет…

Никто его не трогает, не обыскивает, не допрашивает… Из моего телефона он уже знает, что я ни с кем не состою на связи, не докладываю…

Он должен быть спокоен!

Я – одиночка!

Тогда почему он ушел? Почему не стал договариваться?

Нет, этих игр мне не дано понять. Человека не трогают, дают ему спокойно поплавать, а он колеблется.

…Китайцы за моей спиной шумно двинулись к выходу, я быстро сунула бармену пластиковую карточку гостя для оплаты, получила ее обратно и, пристроившись в кильватере раскосых бизнесменов, закачалась в сторону лестницы на нижнюю палубу.

Бизнесмены, на мое пугливое счастье, сразу по своим каютам не разбрелись, а остановились поголосить в коридоре. Так что я, обогнув их компанию, добралась до двери с табличкой 12б без всяких приключений и «нечаянных» встреч.

Туполев был жив. Здоров. И продолжал работать за компьютером.

Я послонялась по моей каюте – вроде бы надо Огурцову позвонить, но в голове такой сумбур, что требуется цензура, – потом включила компьютер, принтер и быстро распечатала два снимка Тараса Нестеровича из последних запасов Инессы Львовны.

Распечатала, выключила технику и, закусив карандаш, уставилась на верхнюю фотографию.

Почему раньше, да и сейчас, надо признаться, из Тараса Нестеровича не получался вылитый «клетчатый»?

Почему?

Лихо, в несколько штрихов, я начертила на лысой голове Тараса кепку, приладила ему очки и патлы сереньких волос, полюбовалась произведением, вспомнила оригинал и снова удивилась.

Слегка вытянутый безбровый блин с картошкой… Нет, все не так… Не выходит каменный цветок. Чего-то в нем не хватает. Не садятся очки и кепка на этот блин. Не цепляются, а выглядят курьезно.

А за что им цепляться? Нос – на месте, лоб присутствует…

Брови! Очки и кепка никак не могли правильно расположиться на блине потому, что тогда их разделяли пышные брови «клетчатого» оригинала!

Я стремительно заштриховала область над очками а-ля Джон Леннон и пораженно уставилась на портрет.

Надо же… Как брови все меняют. Пустота верхней части лица приобрела заполненность и поменяла все. С разрисованной фотографии Тараса Ваценко на меня смотрел «клетчатый» иностранец. А до этого только безбровый даун в маскараде под Джона Леннона получался.

Виват, начинающие шпионы!

Я порвала оба снимка на мелкие клочки и, нашаривая на ходу под спортивным джемпером сотовый телефон – я его теперь пуще глаза берегла, всегда на шнурке у сердца носила! – отправилась связываться с контрразведкой в привычном уединении на крышке унитаза. Воду в кране включила больше для Назара Савельевича. Вчера «ребятишки» Палыча мою каюту на предмет прослушки проверили и доложили: все чисто. Так что, по большому счету, я могла бы разговаривать прямо от письменного стола, но зачем традиции нарушать?

– Добрый вечер, Михаил Николаевич, – произнесла тихонько в трубку в ответ на бодрое «алло».

– Уже доброй ночи, – отозвался подполковник без всякого недовольства. Знал, курилка, что без необходимости я его за полночь разыскивать не буду.

– На меня вышел курьер.

– Ну-ну!

– Это Ваценко. Тарас Нестерович.

– Он? – В голосе подполковника послышалось сомнение.

– Уверена. – Я быстро, но во всех подробностях, придерживаясь междометий и пауз, передала наш разговор в баре. – Почему он ушел, Михаил Николаевич?

– Все нормально, Сонечка, все нормально, – быстро заговорил подполковник.

– И что мне теперь делать?

– Инструкции помните?

– Да. Всегда на людях, по углам не шастать, не провоцировать.

– Точно. И главное – не опережать события. Вам торопиться некуда, ему тоже. А торг будет, Софьюшка, будет. Так что держитесь начеку…

– Да держусь я, – вздохнула «Софьюшка». – Скорее бы все закончилось.

– Закончится, – обрадованно заверил меня матерый контрразведчик. – Должно закончиться. Ему груз как воздух нужен.

– Так и брал бы!

– Нет, Сонечка. Он все делает грамотно. Себя обозначил. Заинтересованность выказал. Теперь прокачивает.

– Ох и устала я от умных дяденек!

– Ничего, Софьюшка, ничего… Все образуется.

Хороший все-таки начальник Михаил Николаевич. Меня ведь только по шерстке погладь вдоль линии роста. Я же все угли из костра голыми руками повынимаю!

Ночью «Мадемуазель» вошла в грозу, поэтому спала я отвратительно. Назар Савельевич работал до первых петухов, и в его каюте, зайдя туда перед завтраком, я обнаружила дикий производственный бардак: исчирканные бумажки, разложенные, судя по всему, в особом порядке, два изгрызенных сломанных карандаша и полную пепельницу окурков. Карандаши и окурки я выбросила, пепельницу помыла, к бумажкам, упаси бог, даже не притронулась, а повесила на двери табличку для горничной «Не беспокоить» и отправилась в ресторан.

Погода стояла совсем восхитительная. Прохладные мокрые палубы слегка курились паром под ярким солнцем, свежий ветерок гнал легкую волну, желудок помнил ночную качку и отказывался есть. Я только бутерброд с сыром в него пропихнула.

Огляделась по сторонам и отметила, что народу сегодня собралось до обидного мало.

Впрочем, чего обижаться? Мне, конечно, сравнивать не с чем, но качка ночью была всамделишная. Морская.

Запив сыр кофе, я полюбовалась невозмутимостью и хорошим аппетитом лорда Каментона, вышла из ресторана и отправилась на нос «Девушки». Дышать свежим речным воздухом, портить его сигаретным дымом, пить вторую порцию утреннего кофе и ждать: то ли Туполева, то ли курьера с предложениями по бартеру.

Им всем нужна Соня, кто-нибудь да объявится. А к ожиданию курьера я начинала относиться практически с философской прохладцей. Как к конечному пункту Б из детской задачки. Все имеет свое начало и свой конец, свои мотивы и свою историю…

Тарас Ваценко появился на палубе примерно через полчаса. Его тащила за руку моя землячка Стелла, он вроде как упирался, но роль кавалера из курортного романа обязывала. Иностранный шпион легко вписывался в амплуа героя-любовника, Стелла игриво поводила накачанным фитнес-плечиком, и мне было ее жалко. «Бедная, бедная Стелла. Надеюсь, жениться он тебе не обещал?..»

Голубки, спиной ко всему миру, посидели в шезлонгах – я тоже неподалеку бросила якорь задом и вставать не торопилась, – поворковали, но минут через десять перед ними возникли Элла и Марьяна, обе одетые в физкультурную форму и с полотенцами на бедрах. Стелла медленно, с неохотой поднялась из шезлонга, потрепала шпиона по лысой маковке и отправилась тренировать тела подруг.

Я проводила ее уход уважительным взглядом и подивилась отменно стойкому характеру землячки. Я, например, роман на гантели не променяла бы, хоть сто подруг меня зови. Подруги и железки никуда не денутся, а роман через несколько дней приплывет к последнему причалу…

Тарас посидел немного, глядя вперед по курсу, – девичий щебет утих за плеском волн, – потом поднялся и валкой, неторопливой походкой пошел ко мне. Или к бару за моей спиной, или к одной из пешеходных тропинок вдоль бортов. Но я надеялась, что все-таки ко мне. Сидела и смотрела прямо ему в глаза, как будто приглашала.

Ваценко легко, по-спортивному опустился в шезлонг по левую руку от меня и, ни слова не говоря, уставился вперед. На скромные белые облачка, на чаек, подставил лицо ветру и сидел, тишину охранял.

Мне игра в молчанку надоела быстро. Я повернулась, посмотрела на соседа в упор и высказалась:

– А с наклеенными бровями вам было лучше.

Тарас выдвинул вперед нижнюю челюсть, выпятил присобранную нижнюю губу и задумчиво бросил:

– Думаете?

– Уверена. Очки под Джона Леннона полное говно, а брови вам идут.

В следующей гримасе Ваценко уже прикусил нижнюю губу, один ее уголок острым клыком, и, немного повернувшись ко мне, произнес:

– Сколько?

Я хмыкнула, облизнулась жадно и, перенеся вес тела на левый локоток, поближе к шпионскому уху, выдохнула:

– А это смотря что там лежит.

– А вам так важно? – вопросом ответил Тарас.

– А то! – откинулась я. – Вдруг там «Кохинор» едет?

– «Кохинора» там нет, – спокойно выговорил Ваценко.

– А если я банку вскрою? – быстро отпечатала я.

Тарас изучил мое жадное лицо пытливым взглядом и с угрожающей ласковостью проговорил:

– Ну вы же умная девушка, непонятных приборов не вскрываете.

Я резко отпрянула и с самым натуральным испугом спросила:

– Там бомба?!

– Ну что вы, Софья, – ухмыльнулся Тарас, – бомбы там нет. Но если вы сидите тут со всеми десятью пальцами на руках, то, значит, девушка действительно умная и куда не надо не лезете.

«Он врет, – пронеслось в моей голове. – Пугает. Если бы контейнер был снабжен средством для самоуничтожения, подполковник Огурцов меня предупредил бы. – Потом подумала пару секунд и огорченно подредактировала ситуацию: – А может, и не предупредил бы. Зачем меня лишними страшилками накручивать? Я и так сплошной комок нервов».

Посмотрев почему-то на свои десять здоровых пальцев, я показательно нахмурилась и, продолжая изображать отчаянную жадину, продолжила мысли вслух:

– Так, значит, там не бриллианты. А вы не контрабандист. Что ж… примерно этого я и ожидала.

– Чего же вы ожидали? – вроде бы несерьезно поинтересовался Ваценко.

– Не важно, – буркнула я, показывая, что комплимент «вы девушка умная» заработала не зря. Есть вещи, о которых лучше не знать, не лезть с догадками и вопросами, а тихо, ласково попросить сто тысяч долларов. – Так вы готовы платить?

– В разумных пределах, – серьезно кивнул Тарас.

– Сто тысяч долларов.

– А не подавитесь?

– Нет. Я жую хорошо.

– Банка этого не стоит.

– Ну-ну, – хмыкнула я, – заливайте дальше. Дешево таким образом не возят. Это легче по почте бандеролью отправить. Сто тысяч, и ни цента меньше.

– Да я, собственно… и не собирался…

Надо же, как убедительно сыграла жадину, раз опытный шпион расшифровал мою вытянутую физиономию так: сидит и думает, коли так легко согласился заплатить сотню, значит, продешевила. То есть упустила шанс обуть простака на пол-лимона.

Я вытянулась в шезлонге, достала из кармана парусиновых шорт тонкую полоску бумаги и протянула ее Тарасу:

– Здесь реквизиты моего банка и номер счета. Как только перечислите деньги, я верну вам банку.

Ваценко принял записку, взглянул на нее мельком и перевел на меня взгляд. Очень странный, едва ли не торжествующий.

– Ждите, Соня, ваши деньги, – сказал и встал.

– Жду, – с фантастической жадностью кивнула я и добавила: – Мобильник верни. У меня по нему из банка эсэмэс приходят.

– Верну, верну, – усмехнулся Тарас и быстро скрылся за стеклянным углом бара.

Я снова вытянулась в шезлонге, поправила на себе шорты, майку и подумала: «Ну вот и все. Сейчас шпион переправит своим хозяевам номер счета, те быстренько положат на него сто тысяч американских тугриков – я их потом на благотворительность отдам! – электронный перевод денег займет не более получаса времени и отразится на табло мобильника.

Мамочки родные! Неужели я, наконец, избавлюсь от этого груза, будь он трижды неладен!! Неужели я передам эту головную боль в чужие руки?! Клянусь, после этого недоразумения со шпионажем больше ни в одно дерьмо ни шагу! (Умный Назар Савельевич давно меня об этом просит.)

Я же попрошу себе колечко, белую фату и колокольный звон. Стану примерной и благовоспитанной, я нарожаю кучу детей и буду учить их лепить из пластилина, вышивать крестиком и плавать в любую погоду. Я буду варить борщ и лепить пельмени, я научусь вязать и стану толстой…

Нет, становиться толстой – это перебор. Просто превращусь в слегка дородную матрону. Уютную и благообразную. Не Соня, а аппетитная булочка с изюминками глаз…

Пойти, что ли, Туполева разбудить и начать делать детей прямо сейчас?

Нет. Рано. Во-первых, ему надо как следует выспаться, а во-вторых, груз все еще у меня. Точнее, у Марченко за шляпками».

И стоило мне только вернуться от грез к минору, как возле моего шезлонга нарисовался господин шпиён. Расселся вольно, крякнул и показал мне родимый мобильник. Я тут же протянула к нему жадную ручонку, но Ваценко убрал телефон в нагрудный карман рубашки и, посмотрев на меня пытливо, проговорил:

– Скажите-ка мне, Соня, как вы на мой тайник вышли?

Я поняла, что деньги еще болтаются по всяким офшорам и любоваться на дисплей еще рано, самодовольно взбила вверх прическу и хрюкнула:

– Элементарно, Ватсон. – Намекать шпиёну на то, что он плохо знает классиков социалистического периода, благоразумно не стала. Для меня Тарас Ваценко не иностранец, а величина непонятная, и потому хвастаться я начала от второго пункта. Чем меньше болтаешь, тем больше проживешь. – В детстве я пять лет провела в театральной студии и в гримах, париках и прочем кое-что смыслю. Вы ведь видели меня на набережной?

– Видел, – внимательно прищурился Тарас.

– Запомнили?

– Запомнил.

– Так вот и я вас тоже срисовала. И очень удивилась, увидев на этом корабле. Зачем, спрашивается, украинскому бизнесмену бегать по пристани в каком-то непонятном прикиде, а?

Тарас не ответил, и я продолжила:

– А дальше совсем смешно. Вы что-то прячете возле умывальника за зеркалом, потом мадам Марченко за борт выбрасываете…

– Подожди, – перебил меня Тарас, переходя на «ты». – Откуда ты узнала, что я что-то прячу в шкафу?

Об Инессе Львовне он не упомянул, и я поняла, что за борт мадам все-таки отправилась не сама.

– А ты никому не скажешь? – с шутовской интонацией, мало соответствовавшей напряжению момента, проговорила я. Округлила глаза и склонилась над подлокотником.

– Нет, – серьезно, не ведясь на шутовство, ответил Ваценко.

Я наклонилась еще ближе к его уху и шепнула:

– У меня там косячок лежал, – сказала и отодвинулась с довольной хитрой миной.

– В шкафу? – не поняв, нахмурился Тарас.

– Нет. В пальмах, в правом углу ресторана.

– А почему там? – добивался конкретики и правдоподобия шпион.

– А потому, что в каюте нельзя. Назар найдет – убьет. У него нюх, как у собаки.

– Так почему же все-таки в ресторане?!

– А где еще?! На палубе сыро. В туалете противно. Где еще?! Там в углу такие дебри, тонну героина спрятать можно! Я косячок за оконным плинтусом притырила! А вечерами на палубе расслаблялась. Что непонятного-то?

– Ну хорошо, – не очень все же понимая, согласился Тарас. – А дальше что? Как ты на шкаф вышла?

Думаю, у шпионов тоже существуют отчеты. О провалах и недочетах. Их потом всесторонне анализируют и в следующий раз делают поправки «на дураков».

– А дальше… – «припоминая», сощурилась я. – Я вошла в дебри, достала косячок из-за плинтуса и уронила. Села на корточки – там темно, хоть глаз коли, – стала искать, взгляд в сторону бросила, смотрю, а у мужского туалета кто-то в ящике шарит. Я затихла, незачем, думаю, своих тайников выдавать, смотрю за тобой. Из этого угла все о-о-очень хорошо просматривается. Можешь проверить.

И Тарас тут же кивнул: обязательно, мол.

– Так вот. Сижу я, значит, в тех кустах, смотрю – рыжая баба из четвертой каюты из бара в ресторан проходит и дальше на палубу. Потом вернулась и давай орать. Ну, думаю, дела. Влипла. Баба про старпома орет, сейчас сюда все судно сбежится, а тут – Соня с косяком. Разыскала я его, нашарила и тихой мышкой – вон. Через бар на палубу.

– Так ты не видела?.. – многозначительно поднял брови Тарас.

– Как ты ту бабу за борт выкидывал? Нет. Это я позже сопоставила. Когда я из бара выбегала, она только через перила свесилась, так что, думаю, ты ее несильно пихал. Она и так пьяная была. – На подобной неоднозначной версии моего рассказа я остановилась прежде всего потому, что свидетелей падения мадам Марченко за борт в действительности не было. А сама она ничего в точности не помнила. Так что настаивать – Инессу скинул ты – я не стала. Опасно и глупо. На фантазиях и домыслах далеко не уедешь.

Тарас данную тему тоже развивать не изволил, оставил ее без дополнений и пошел дальше:

– А банка? Как ты нашла банку?

Я дотянулась до столика по правую сторону от себя, взяла из пачки сигарету, прикурила и, выпустив дым, ответила:

– Честно говоря, я думала, ты в ней травку или кокс везешь. – Продолжая разговор, я чувствовала, что вступила на очень тонкий лед. Я могла только догадываться, что в тот день Тарас банку не глазами проверял – на месте все восемь или нет, – а именно прятал. У него не получилось оставить контейнер на берегу – Алеша помешал, – и пришлось действовать по запасному варианту. Не передавать груз по цепочке, а продолжать везти его лично. То есть, скорее всего, надобность в запасном сценарии – тайнике в шкафу – впервые возникла только той ночью. Днем в ресторане всегда народ крутится, и Ваценко пошел туда ночью, перед закрытием бара.

Но это все из области догадок, и проколоться здесь будет легче всего.

– Я ведь сначала, когда в первый раз в шкаф залезла, только штрих-коды на банках сравнила. Убедилась, что все они одинаковые. – Времени между убийством Алеши Сидорова и исчезновением контейнера из шкафа прошло действительно много, и я заполнила его «размышлениями». – Потом, знаешь ли, села так однажды и подумала: а зачем мужик рискует? Брови себе клеит, парик натягивает… бабу за борт, как Стенька Разин, бросает… Нет, думаю, это все неспроста. Тут большими деньгами пахнет. Хорошей подготовкой. Круиз у нас не простой, а номер люкс. – Затянулась поглубже, повернулась всем телом к Тарасу и спросила: – Тебя ведь интересует, как конкретно я эту банку обнаружила?

– Да.

– Так это просто, – проговорила я и усмехнулась. – Я ведь тебе еще не сказала, что прежде, чем в драмкружок прийти, я два года в цирковой студии занималась. Жонглирование, эквилибристика. У меня исключительно хорошее чувство балансировки. Я твои баночки взяла, пожонглировала по четыре штуки сразу. Одна все время падала. У нее центр тяжести нарушен. Вес одинаковый, а центр тяжести нарушен. Песок, то есть порошок, перемещается, Тарас, только по своим правилам. Закон природы. Я баночку-то взяла, хотела на досуге исследовать, да Назар помешал. – Я отчаянно строила из себя прожженную дамочку и авантюристку, и, судя по тяжелому взгляду Ваценко, действовала в правильном ключе. – Ну а утром мобильник пропал. А ведь я, Тарас, точно знала, где и когда видела телефон в последний раз. Голова у меня крепкая и память хорошая.

– Это я заметил, – буркнул шпион. Кажется, он уже хотел со мной дружить. Когда против тебя такая кобра-эквилибристка играет, лучше лишних телодвижений не совершать. – Ответь, почему ты банку не вскрыла?

– А все потому, что голова, как мы оба заметили, у меня на плечах есть. Вот представь. Ночь. Из запертой каюты пропадает мобильный телефон.

Что это значит?

???

– А это значит, что кто-то замутил серьезную тему. Очень серьезную. И не исключено, что опасную. Туда лучше всеми лапами не лезть, не то узнаешь секрет, после которого долго не живут. Не только пальцы, голову оторвут. Так ведь?

– Приблизительно, – совершенно серьезно кивнул Тарас.

– Но делать что-то надо было. Я денек посидела, подумала, надеялась – сам подойдешь. Потом объявление повесила, чтобы поторопился, значит. А то ведь конкуренция, брат.

Тарас сел прямо и долго смотрел на голубое небо, барашки облаков и переваривал информацию. Я, притворяясь почти беспечной, болтала тапкой на кончике ноги, вертела головой и внутренне тряслась, как овечий хвост. Поверит?! Не поверит?! К сердцу прижмет?! К черту пошлет?!

Или просто тихонько придушит, накроет панамкой и пойдет вплавь добираться до берега…

Но Тарас просто вынул из кармана мобильный телефон и протянул его мне. Жест доброй воли. Никаких нестыковок в моем рассказе он, видимо, не нашел. Порошок возле умывальников рассыпан был, так что не исключено, что Софья Иванова говорит правду – в мужской уборной она элементарно жонглировала пемолюксом.

Иначе зачем сорить? Ведь не дура же. Доказано. Простых действий, не подумав, не совершает.

(Знал бы Тарас Нестерович, с кем он связался! От стыда утопился бы! Какое жонглирование, какой цирк, какая эквилибристика? Я высоты пуще тараканов боюсь! В драмкружок полгода ходила. На роли «кушать подано». Больше ничего не доверяли, так как впечатлительная очень. Лицом «пересаливала».

И сейчас очень боялась, что шпион попросит пожонглировать для проверки. Но приходилось идти ва-банк, надеяться, что не попросит Тарас таланты предъявить. Уж больно народу много возле ресторана крутится, а другого пемолюкса в нужном количестве на корабле вряд ли сыщешь.)

Так что риск был оправданным, и пока все шло согласно сценарию. Я, следуя предписанной роли жадины, хищно вцепилась в родимую мобилу, потыркала в кнопочки, и, прочитав появившееся сообщение, опешила.

– Это что?! – прошипела, подставляя под нос шпиона высветившуюся надпись. – Что это, я тебя спрашиваю?! Шутка?!

– Нет, – спокойно ответил Ваценко. – Это деньги.

– Какие?! Двадцать пять тысяч?! – взревела я. – Ты что, не понял?! Сто тысяч, Тарас, сто!! И не после передачи, а – до!

– Этого достаточно.

– Ну уж нет, – фыркнула я и села прямо. – Ну уж дудки. Да я лучше эту банку вообще выброшу! Утоплю! Или сто, или…

– Софья, – тихо перебил меня Тарас. – Ты даже еще не поняла, что игра идет по другим правилам. По моим.

– С какой это радости? – возмутилась я. – Правила назначаю я! Банка у меня, и вы ее никогда не найдете! Только разобрав «Мадемуазель» по винтику.

– А я и искать не буду, – невозмутимо пожал крутыми плечами Тарас. – Ты сама отдашь.

– Ты что, глухой или ненормальный? Я сказала: сто тысяч! И ни центом меньше!

Выражая пренебрежение, я сползла в шезлонге, вытянулась во весь рост и скрестила руки и ноги. Руки на груди, ноги далеко вперед, перекрывая ими всю тропиночку между рядами сидений.

– Сядь прямо и слушай, идиотка.

– Что-о-о-о?!! – прошипела я, повернулась, чуть не вывалившись из парусинового гамака, и нашла возле себя такого Тараса, что все последующее возмущение застряло в горле унитазным ершиком.

Возле меня сидел уже как будто другой человек. Не прежний весельчак и балагур Тарас Ваценко, любимец женщин и выпивоха. В шезлонге сидел монумент Командора, живое воплощение неминуемого наказания грешницам. Каменно тяжелый, жестокий и неумолимый мужчина смотрел мне в глаза и приказывал выпрямиться.

Я села немного косо, прокашлялась, прогоняя ершик, и протянула:

– Ну.

– Сегодня вечером ты сойдешь на берег вместе с грузом и доставишь его до Москвы.

– Да ты…

– Слушай! Сначала поедешь домой. Потом, через несколько дней, получишь команду, куда и как доставить груз.

– Ты что, чокнулся?! – в самом натуральном испуге просипела я. – Какой груз?! Какая Москва?! Бери свою банку и отваливай!

– После того как ты доставишь груз по назначению, – словно не слыша моих реплик, продолжал Тарас, – на твой счет поступит еще двадцать пять тысяч долларов.

– Иди ты к черту! Забирай свою банку…

– Поздно, Софья. Поздно. Деньги на твой счет уже переведены со счетов западных конкурентов Назара Савельевича Туполева.

– Что-о-о-о?!

Мой разинутый рот и выпученные глаза ничем не порадовали Тараса Нестеровича и не вызвали у него никаких эмоций.

– Ты меня… Ты меня подставил?!

– Ты сама себя подставила, – жестко ответил курьер. – Я не буду пугать тебя словами «у нас длинные руки», я просто скажу правду: если ты, не дай бог, потеряешь или не доставишь груз, Авиатор узнает, что ты продавала его секреты конкурентам. Я уничтожу тебя, твое будущее руками Назара Туполева. Это понятно, Софья?

– Он не поверит! – выкрикнула я.

– Поверит, Софья, поверит. Доказательство – полоска бумаги с цифрами – лежит в моей каюте. Она написана твоей рукой. Четко. Аккуратно. Так что наврать ему, что ты писала ее под давлением, не получится. Твои руки не дрожали, каждая цифра выведена на совесть, и это – доказательство вины.

– Бумажку на контейнер! Деньги верну!

– Поздно, Софья, поздно.

Я сжала кулаки, до боли закусила нижнюю губу зубами и чуть не заревела, не зарыдала в голос.

Попалась, как последняя дура! Лохушка! Сама на себя собственными руками компромат выписала!

Но кто же знал?! Кто знал, что все так обернется. Кто мог предвидеть этот дикий кульбит – с ног на голову?!

Они. Они предвидели. Знали, что я буду торговаться и с готовностью выпишу каждую циферку на предложенном клочке бумаги. ОНИ знали. Кто я такая, кто такой Назар Туполев, и подготовились. Просчитали все до миллиграмма, миллиметра и микрона. Господи, какая проблема для ЦРУ или МИ-6 поставить на место какую-то дурочку?! Выяснить главных конкурентов-западников российского карликового олигарха и подсунуть свинью его раздувшейся от самодовольства идиотке-невесте!

Меня подставили. Красиво. Грамотно. Надежно.

– А я, а я в ФСБ пойду!

– Да? – усмехнулся Тарас. – И что там скажете? За продажу Родины мало заплатили? Деньги уже на вашем счете, Софья. То есть Родиной вы торговали, но обиделись. Так, что ли?

Да, обложили дуру Соню со всех сторон. За ФСБ я, естественно, не беспокоилась, но вот Назар Савельевич…

Такого подвоха я не ожидала. Надо же как расстарались – деньги через западных конкурентов провели…

– Я должна подумать.

– Думай. Но сначала выслушай меня хорошенько. – В зависимости от контекста Тарас перепрыгивал в обращении со мной с первого лица на третье и тем подчеркивал значимость слов. Сейчас он вновь перешел на доверительность. Я угрюмо смотрела вперед по курсу «Девушки», и в уши мои вливались уже совсем другие речи. Железобетонный Командор уступил в шезлонге место хитрейшей лисице из сказки про Колобка. Увещевательно и где-то даже с нежностью, лукавый шпион вербовал меня уже в открытую: сцена напоминала растление несовершеннолетнего Колобка половозрелым лисом. Я сидела сдвинув коленки, Тарас пытался добраться до моих внутренностей – жадных, прагматичных мозгов. И опытно начинал с прелюдий. – Софья, я ведь кое-что о тебе знаю. Я узнал, как ты сделала себя богатой, каких усилий это стоило.

Конечно. Что еще мог подумать обо мне Тарас, ведь я только что культурно вылепила из себя на его глазах прожженную бестию. Наркоманку. Интриганку. Проще – сволочь. Теперь шпион уверен, что Сонька Иванова за идею не работает. Только за интерес.

И старался увещевать с усердием и выдумкой:

– Ты довольно ловко обставила семейство Туполевых. В городе тебя героиней считают… А теперь ты, насколько я понял, к основному состоянию подбираешься? Замуж собралась?

Я сидела с каменным лицом скифской бабы и на разговор об «интересах» не велась. Противно было. Гадко. Дать бы этому Тарасу по хитрой лисьей морде, а потом навалиться – и коленом в пах, коленом в пах…

– Понимаю, – печально и сочувственно произнес Тарас, совершенно не догадываясь о моих мыслях. – Сейчас тебе кажется, что мир обрушился… Но ведь это не так! Соня, деньги валяются на дороге! Надо только знать, где их найти. Надо иметь друзей, которые подскажут…

– Да пошел ты! – рыкнула я.

– Ну, ну, зачем же так грубо? Я ведь могу быть очень, очень полезен. Даже если ты не поладишь с Назаром Савельевичем, я помогу подобрать для тебя новую партию. Не хуже. Все в наших силах, Сонечка…

– А если я расхотела замуж?

– Помогу заработать. Нам нужны люди с хорошей головой и деловой хваткой.

– Кому это – нам? – Я повернулась к Ваценко и со злобным вниманием изучила его зрачки.

Тарас едва заметно повел плечами, чуть-чуть покрутил головой: мол, сама, дорогая, понимать должна, и я угрюмо бросила:

– Влипла, значит?

– Сонечка, ну почему же влипла! Может быть, наоборот, повезло! Счастливый случай. При определенной ловкости ты сможешь сколотить состояние! Ведь недостаточно иметь товар, надо знать, кому его продать. Подороже. Так ведь? Благодаря Назару Савельевичу ты скоро войдешь в определенные круги…

– Даже не думай! – стервозно прищурившись, перебила его я.

– О чем? – притворился лукавец. Кажется, понял: не настолько я жадная, чтобы соблазнять меня в первую брачную ночь перспективами промышленно-экономического шпионажа.

– Сам знаешь.

– Какая ты строптивая, Сонечка, – отступив, хмыкнул лис. – Я ведь только хотел показать тебе, каким многообещающим может быть наше знакомство.

– Даже не рассчитывай! На продолжение… Банка, деньги, и расстанемся без поцелуев и упреков.

– Так ты сойдешь на берег?

– Нет.

– Почему?

– Потому что хочу замуж за Назара Туполева. А объяснить ему мое желание сойти на берег не смогу.

Ваценко выслушал. Собрал, восстановил на лице непреклонную каменную маску статуи и четко, с расстановкой произнес:

– Даю тебе сутки. Придумывай что хочешь, но деньги надо отрабатывать. Я ясно выражаюсь?

– А не пошел бы ты сам… на берег. Вместе со своим кнутом и пряником.

– Мне кажется, мы уже обо всем договорились. Сутки. И чтобы никаких фокусов. – Он склонился ко мне и с ледяным безразличием выговорил: – Уничтожу.

– Так заработать дашь на большой дороге или уничтожишь? – в лучшей манере разозленной фурии огрызнулась я.

– Выбирать тебе, – отрезал Тарас.

Я собралась добавить что-то язвительное, но через стеклянный угол бара увидела силуэт Назара Савельевича. Туполев, зная, где меня можно найти до обеда, быстро шагал к носу «Мадемуазели».

Каким-то чудом мне удалось вернуть лицу нормальное выражение, Ваценко, заметив во мне изменение, зеркально поймал, повторил этот фокус. И когда Назар подошел к нашей парочке, в шезлонгах сидели уже не два разозленных агента, а просто не очень довольная Соня и чем-то озабоченный Тарас Нестерович. Авиатор уловил отголосок недавнего противостояния, слегка нахмурился и, изучая физиономию моего собеседника тяжелым минометным взглядом, спросил меня:

– У тебя все в порядке?

– Да, – лучезарно улыбнулась я. И поняла: этим сияющим «да», вероятнее всего, поставила крест на своем будущем. – Тарас Нестерович нашел мой телефон. Вот, – я показала мобильник, – вернул.

– Спасибо, – буркнул Туполев и повернулся всем корпусом в мою сторону, показывая Тарасу Нестеровичу, что больше в его обществе не нуждается. – Нам надо поговорить.

Ваценко тут же поднялся, отошел на два метра и застыл, «пытаясь прикурить на ветру».

– Через час остановка, меня пригласили в гости, – сообщил Назар и произнес фамилию из первой олигархической десятки России.

– Он здесь живет? – удивилась я.

– Здесь его малая родина. Он узнал, что я проплываю мимо, и сделал предложение встретиться. Приехать на обед.

– А я? – Видя, что за спиной любимого все еще маячит «клетчатый», отчего-то шепотом спросила я.

Туполев засунул одну руку в карман мятых летних штанов, второй почесал в затылке и несколько смущенно произнес:

– Видишь ли, в чем дело, Софья… По телефону он пригласил меня одного… Но я думаю, ты почти моя жена…

«Какая жена?! – хотелось завопить мне. – Ты разговариваешь с только что вылупившимся двойным агентом! За твоей спиной, моими молитвами, еще один настоящий шпиён пристроился!!»

Но Ваценко уже распалил сигарету, уже услышал все, что ему нужно, и валкой походкой бывалого моряка скрылся из вида. Я же натянула на губы полуулыбку понимания и скромно проговорила:

– А мне совсем не хочется присутствовать на вашем обеде. Ты меня просто на берег возьми, а потом обратно привези. Я по магазинам пройдусь.

– А тебе надо? – чувствуя себя слегка виноватым, бестолково, но искренне озаботился олигарх.

– Назар, в магазины женщинам всегда надо. Тем более когда они стоят на твердой земле.

– Тогда собирайся. Как только «Мадемуазель» причалит, мы сойдем на берег.

Я заперла дверь ванной комнаты, включила воду, связь и, дождавшись ответа Михаила Николаевича, сказала кратко:

– Это я. Где вы меня заберете?

– Попросите шофера остановить у любого магазина. Мы вас подхватим.

И все. Гудки отбоя. Я нисколько не сомневалась, кто расстарался донести до сведения господина N, что Назар Савельевич Туполев конкретно сегодня проплывает вдоль берегов его малой родины. Подполковник Огурцов, прямо-таки отец родной, просчитал все правильно: мои неопытные силы и растраченные нервы уже на исходе, и надо дать возможность неоперившемуся случайному агенту почувствовать плечо товарищей, твердую землю под ногами.

А может быть, о нашем разговоре с Ваценко ему донесли. Ведь начали мы давно. Это деньги долго по счетам путешествовали…

Сосредоточенно довольный, Назар Савельевич ехал в гости к совершенно, ни с какой стороны не карликовому олигарху, я сидела рядом на заднем сиденье представительского «мерседеса» и чувствовала себя крайне мерзко. Я казалась себе предательницей, обманщицей и подлой лгуньей.

Слов нет, я понимала, Михаил Николаевич при известном желании легко избавит меня от обвинений в глазах Назара. В любой момент. Но вот будет ли от этого толк?..

Назар не простит. Точнее, просто постарается забыть, выкинуть из головы женщину, доставившую ему столько неприятных минут.

Он будет оскорблен. Не ложью. А тем, что я была неискренна. Туполеву нужна женщина, для которой он – на первом месте.

Я слишком хорошо его изучила. Уязвленное самолюбие он не простит мне никогда.

Если только добрейший Михаил Николаевич не постарается донести до магната мысль – у Софьи, Назар Савельевич, просто не было другого выхода.

Но это снова будет ложь. У меня был выбор. И я сделала его неправильно. И к сожалению, очутилась перед другой, повышенной планкой. Мне предстояло либо продолжать жить в обмане и страхе разоблачения – а Тарас выполнит обещание, уничтожит, – либо сказать Назару: нет.Я не выйду за тебя замуж, я не имею права, не хочу.

И даже тогда я не смогу быть правдивой! До конца, как он этого заслуживает!

Ну что за жизнь…

Шофер остановил «мерседес» у огромного стеклянного здания торгового центра, и Туполев, помогая мне выйти из машины, шепнул:

– Купи себе что-нибудь, – и сунул в карман жилета кредитную карточку. – Не скучай.

Боже, ну что я за дрянь! Дурить такого мужика! Да я постель застилать у него недостойна!

«Мерседес» лихо отъехал от тротуара, я посмотрела ему вслед, – машина скрылась за поворотом, и ее место тут же заняла черная «Волга». Задняя дверца детища родимого автопрома распахнулась у моих ног, и я забралась в серое, как моя жизнь, плюшево-ворсистое чрево.

Дверцу мне, перегнувшись с переднего пассажирского сиденья, открыл Сергей.

– Привет, – нелицеприятно буркнула я. – Поехали.

Сергей вытянул вперед губы, поднял брови и вопросительно посмотрел на меня.

Мне, безусловно, требовался мальчик для битья, но только не этот. Я желала отоспаться на его лукавом начальстве. Причем под барабанный бой и троекратный залп орудий. Иначе взорвусь внутри себя, перепачкав плюшевый салон слезами.

– …Неужели вы не могли меня предупредить?! – Причитая и заламывая руки, я металась по единственной комнате обшарпанного флигеля во дворе монументально-сталинского бежевого здания, куда меня привезла черная «Волга». (Снова через заднее крыльцо, снова ни одна табличка не мелькнула перед глазами.) Два разведчика – Огурцов и Палыч – спокойно выслушивали мои истерики и давали вволю набегаться, наораться. – Неужели вы не могли мне напомнить — нельзя оставлять на себя компромат! Нельзя ничего писать от руки! Ведь он же вербовал меня! Он заставляет меня покинуть теплоход и везти эту чертову банку в столицу!!

– Софья, сядь и успокойся, – тихо попросил Михаил Николаевич. – Хватит капризничать.

Я гневно фыркнула, села на убогий деревянный стул – комната и весь флигель напоминали склад старинной списанной мебели – и почувствовала себя резиновой грелкой, из которой вытекла вся вода. Согнулась пополам и, глядя исподлобья, сказала подполковнику:

– Вы что, не знали, что будет так?

– Догадывались, – жестко признался Огурцов.

– Тогда почему меня не предупредили?

– О чем? О вербовке?

– Да!

– Нельзя, – взял слово Андрей Палыч. – Твои реакция и ответы должны были бытьнеподготовленными. Понимаешь? Натуральными, без фальши. Ты ведь не актриса.

– Да, – всхлипнула я, – я бестолковая дура! Пушечное мясо!

– Ну хватит, Софья, хватит, – поморщился Палыч. – Дело надо довести до конца.

– Во! – Я выкинула вперед два кукиша и снова всхлипнула. – Во! Сами доводите! Я уже вся седая!

– Андрей Палыч, выйди-ка отсюда, – хмуро попросил Огурцов.

Мужики гениально играли парочку: следователь добрый, следователь злой. Я прекрасно это понимала, тем не менее, когда очкастый контрразведчик вышел за дверь, почувствовала облегчение. Распустила кукиши, положила ладони на колени и проскулила:

– Мне страшно, Михаил Николаевич. Мне так страшно…

– Я знаю, – тихо произнес подполковник и ласково, как папочка, погладил мою ладонь, лежащую на ноге. Его рука с едва заметными пятнами старческой гречки была теплой и мягкой, мы сидели голова к голове и шептались, будто близкие родственники: папашка утешал непутевую дочь и лучился сплошным пониманием. – Я знаю, Софья, я все знаю. Но надо быть сильной.

– Я так боюсь, что от страха ничего не соображаю. Я все порчу. Как слепой котенок торкаюсь во все углы, а там… везде дерьмо… Я ничего не соображаю, я совсем запуталась…

– А ты начни, – уговаривал добрый папашка, – начни соображать. Вот послушай. Как ты думаешь, какой человек наиболее ценен в разведке?

Меня просили заняться любимым делом. Я собрала кашу из мозгов в крепкий комок, нахмурилась, вспомнила разведчика Штирлица и буркнула:

– Резидент.

– А вот и нет! – неизвестно чему обрадовался подполковник, откинулся назад и нравоучительно произнес: – Самый важный человек для любой разведки – это агент. Его берегут, пестуют и ухаживают.

– Почему? – утерев нос кулаком, спросила я.

– Резидент, Софьюшка, – это продукт. Штамповка. Их институты и спецшколы пачками выпускают. А аге-е-ент – это штучный экземпляр. Его надо найти, завербовать и убедить работать. Резидент – так, – отмахнулся контрразведчик, – один провалится, другого пришлют. А вот завербовать хорошего агента – это, знаешь ли, удача! Резидентура хорошего агента пуще глаза бережет. Второго в нужной среде может и не быть.

– Вы хотите сказать… – похлопав мокрыми ресницами, затянула я.

– Тебе нечего бояться. Они с тебя пылинки сдувать будут!

– Да не хочу я! – взмолившись, простонала я. – Отпустите!!

– Мы-то отпустим, – грустно сказал подполковник. – А вот они…

Злость, преследовавшая меня на корабле, и здесь разыскала свою жертву. Накинулась, безумная, и я моментально окрысилась:

– То есть вы хотите сказать… влипла?! Не жди никакой помощи, труби всю жизнь двойным агентом? Вдвойне ценным, так сказать?!

Подполковник сморщился от моего крика:

– Ну зачем ты так, Софья? Мы же не звери. Из-под палки заставлять не будем.

– Тогда – что? Что вы от меня хотите?!

– Того же, что и Ваценко. Чтобы ты доставила контейнер в Москву.

– О-о-о-о, – простонала я, согнулась и почувствовала себя не просто сухой грелкой, а грелкой скукожившейся, расплавившейся, сгоревшей дотла. Не Соня, а кусок рыхлого пепла, дунь, и нет ее. И где-то внутри этого человеческого комка дотлевали остатки надежды.

– Мы поможем тебе, Софья, – ласково пообещал подполковник.

– Как?! – горестно воскликнула я. – Отвезете за меня контейнер? Нет? Да я чокнусь, пока его до Москвы довезу!

– Ну, во-первых, завтра вместе с тобой поедет Туполев. Так будет спокойнее…

– Подождите! Вы все скажете Назару?!

– Нет. Мы просто сделаем так, что Назар Савельевич сам попросит вас прекратить поездку.

– Меня?! – Я прижала обе руки к груди.

– Вас обоих, – уточнил Огурцов.

– И как же? – заинтересованно, но несколько стервозно прищурилась я.

– Это наши заботы. Но вы нам верите?

– Еще бы. Господин N с вашей подачи Туполева в гости пригласил?

– Да.

– Он тоже… из ваших?

– Ни боже мой! – вскинул руки подполковник. – Мы просто через третьих лиц донесли ему о приезде Назара Савельевича Туполева, ну и… результат вы видели.

– Да уж, – буркнула я, – видела. Руки у вас длинные.

– Ну что за штампы, Софья Николаевна! – неискренне возмутился разведчик. – «Длинные руки». Это просто часть нашей работы – помогать своим людям.

– Ох, мягко стелете, Михаил Николаевич, ох и мягко. – Я достала из сумочки сигареты, прикурила и выпустила дым в сторону. – Михаил Николаевич, прежде чем сказать вам всем «да», я имею право на уточняющий вопрос?

– Имеете, – серьезно кивнул подполковник.

– Ответьте мне, насколько можно честно: бизнес Назара Савельевича имеет отношение к оборонке?

Огурцов хмуро крякнул, поскреб подбородок и начал уклончиво:

– Понимаю ваше беспокойство. И отвечу так. ВПК, Софья Николаевна, довольно закрытая область. Но косвенное отношение к прямым интересам государства имеет любой большой бизнес.

– То есть, – глубоко затянувшись, проговорила я, – как потенциальная супруга господина Туполева, я могу представлять интерес для иностранной разведки.

Подполковник возражать не стал. Он грустно посмотрел на меня и как бы сказал: «А что делать, девочка?»

– И что мне делать? Скажите прямо. Что будет, когда контейнер с пустышкой придет по адресу? Мне станут мстить?

Михаил Николаевич снова покряхтел, потом пришел к умозаключению, что Андрей Павлович мне признался: в контейнере деза едет, в тот момент, когда контрразведчики решили, что дело безнадежно провалено, – так что я уже в курсе происходящего. И как всегда с экивоками, пустился объяснять:

– В контейнере, Софья, не совсем пустышка. Там ложный след. Исправленная нашими специалистами новейшая разработка. И пока их специалисты поймут, что выловили пустышку, могут пройти годы. И в конце концов, как мне думается, неудачу спишут на неправильное направление работы русских ученых. Понимаешь? Несколько лет может понадобиться на разведывание ложного пути научного исследования. Годы! Они будут работать в неправильном направлении. Теперь ты понимаешь, как важно то, что мы делаем? Российской науке нужна фора в полгода для завершения работ по… Ну, это не важно. Главное, ты уловила.

– Пожалуй, – согласилась я. – Тогда почему курьер рискует оставить такой ценный груз в чужих руках?

– Э нет, – развеселился моей непонятливостью Огурцов. – Тут он как раз поступает правильно. Он уже чуть не завалил операцию, убрав случайного свидетеля – Алешу. Он нарушил цепочку. У него земля под ногами пылает. Ведь в любой момент тело охранника с «Мадемуазели» может привести на судно следователей. И к кораблю начнут присматриваться. Понимаешь? Он разделяет – себя и груз.

– Нет, не понимаю! Почему человек, который должен был забрать груз из тайника в кустах, не может догнать судно дальше по пути следования и встретиться с Ваценко?!

– А если он иностранец? – быстро спросил подполковник. – А если он ездит с дипломатическим паспортом? У него был разработан маршрут – от и до.

– Все равно не понимаю. Груз можно было оставить в любом порту в камере хранения на три дня. Разрабатывай свой маршрут и езжай по новой.

– Этот груз нельзя оставить в камере хранения, – весомо произнес подполковник. – Он слишком ценен.

– Ерунда какая-то!

– Не ерунда. Все камеры хранения просматриваются камерами охраны, это раз. А во-вторых, мы не знаем, почему Ваценко не может перенести встречу в другое место. Не знаем, и все. Ситуации всякие случаются. И он выбрал, пожалуй, наиболее безопасный способ доставки контейнера в Москву – невесту влиятельного человека. Как думает Ваценко, он подцепил тебя на хороший крючок – страх и деньги – и теперь использует. Вот, думаешь, почему он так долго к тебе не подходил?

– Почему?

– Тебя «прокачивали». Тебя и всю ситуацию в целом.

Входная дверь флигеля распахнулась, и к нам вошел неизвестно чем довольный Палыч. (Не иначе через замочную скважину подслушивал.) Победно блеснул очками и поинтересовался:

– Ну, закончили переговоры на высшем уровне?

– Закончили, – буркнула я и по-наполеоновски сложила руки на груди. – Валяйте. Инструктируйте, что мне дальше делать?

– А ничего, – довольно хрюкнул Палыч. – Жить, как и прежде.

– Они сами на тебя выйдут, Софья, – мягко добавил Михаил Николаевич. – Выйдут и все объяснят. Где, что, когда. А мы подстрахуем. Ты, главное, не куксись и держи хвост пистолетом.

Насчет хвоста и пистолета – это перебор. Мне бы только пестик с одним патроном. Застрелиться.

Накрылась твоя свадьба, Сонька, большим шпионским тазом. Жену – двойного агента Туполев не заслужил.

Так что будь порядочной девушкой и скажи – нет.

Вот мама-то поплачет!

И я вместе с ней.

Но наказания без вины не бывает.

Назар Савельевич был сыт, благодушно-вальяжен и слегка пьян. Запах хорошего парфюма перебивали ароматы коньяка и сигар, кожаная обивка салона «мерина» приятно поскрипывала, достойно аккомпанируя довольным речам:

– Поездка сложилась на удивление удачно. Я имею в виду, круиз в целом. – Потом заметил во мне грусть и, потрепав по руке, добавил: – Ты мне приносишь удачу. N сделал мне интересное предложение…

«Ага, – проскочило в голове, – кто бы сомневался. Ты поработай с мое в разведке, тебе еще не то предложат. Я только два дня в тайных агентах, а на любимого предложения уже как медали сыплются…» И под впечатлением от этих мыслей брякнула:

– Слушай, а этот N, случайно, не из бывших комитетчиков?

– Нет, – рассеянно отозвался Назар. – Он из другой конюшни. Комсомолец.

– А-а-а, – пропела я и, вздохнув, мысленно добавила: «Значит, стучал. От души и по-партийному».

Настроение было паршивое, и вид Тараса Нестеровича, прогуливающего под ручку Стеллу на верхней палубе, испортил его окончательно. Взгляд Тараса изучал, я улучила секунду и показала ему язык. Под защитой осыпанного медалями Туполева детские проказы смотрелись глупо, но красноречиво.

На ужин я пошла одна. Савельевич уселся за компьютер беседовать с вассалами по «мылу», и компанию на тот вечер мне составили Марченко, два хохла – киевлянин Вадим и толстяк-молотобоец Игорь Аркадьевич – и оба прибалта. Сидели в баре на носу «Мадемуазели» и говорили об интересном. Хохлы пугали прибалтов антиглобализмом и сытыми бунтами.

– Нам до полной сытости еще лет пятьдесят топать, – отмахнулся атлет-баскетболист Лацис. – И вообще, если в Прибалтике кто и бунтует, так только русские.

– Ассимилируются, – фыркала Инесса Львовна. – Мы не евреи, кровь не ценим.

– Зато прибалты очень ценят, – провокационно вставлял хитрый киевлянин. – Процент недовольных не изменится от температуры крови. Кому-то достаточно для недовольства строем новой машины соседа. Зависть всех заедает…

– А человек вообще странное животное, – вставил Макс Марченко. – Ему простого «хорошо» мало, чем больше имеет, тем ненасытней аппетит.

– Наше общество сплочено понятием общего врага, – не слушая питерца, заявил прибалт Андрис.

– Российской экспансией, – уточняла Инесса.

– Если угодно – да, – не вполне трезво согласился тот. – И чем дольше у нас этот враг останется, тем меньше вероятности недовольства собственным строем. Сытые бунтуют от скуки, а ваше соседство нам вряд ли скучать позволит.

– Да кому вы нужны! – отмахнулась Львовна.

– Вот! – словно получив доказательство, задрал палец вверх Андрис. – Типичный ответ шовиниста. «Да кому вы нужны». Высокомерие…

– Российское высокомерие сплотит Запад еще лет на двести, – перебила его Инесса. – Скажите спасибо общему врагу…

Народ повысил накал речей и, кажется, собирался переходить на личности. Хитрые хохлы стравили прибалтов и Марченко, потягивали пиво, мня себя рефери.

Я устала от пустой риторики, сказала всем «спокойной ночи» и отправилась в свою каюту. Одиночество и плеск волн за бортом перестали меня пугать, банка пемолюкса, которую я забрала из четвертой каюты еще до ужина, служила мне охранной грамотой и тихонько ехала на юго-запад на дне моего чемодана.

Утром меня разбудил встревоженный голос Туполева:

– Просыпайся. Вставай. Мы сходим на берег. Пакуй чемоданы.

Еще не совсем проснувшийся и всклокоченный, Назар унесся в ванную комнату чистить зубы, я, мало что понимая, накинула пеньюар и ввалилась за ним следом. От недоброго предчувствия у меня легонько замирало сердце, я остановилась за спиной Назара и спросила его отражение в зеркале:

– Что-то случилось?

– Да, – чавкнул пеной Туполев. – В моем офисе будет обыск.

– Как?! – выдохнула я.

Назар быстро прополоскал рот водой, сплюнул и, вытирая подбородок полотенцем, ответил:

– Придут завтра утром. Мне надо быть на месте.

– А с чего ты это взял?! Что обыск будет?!

– Сообщили из надежного источника, – коротко бросил Туполев и ушел к своим чемоданам.

«Круто завернули ребята, – отрешенно подумала я и, стыдливо пряча глазки от моего отражения, принялась чистить мои слишком отточенные шпионажем зубки. – «Сослуживцы», мать их. Коллеги. Доведут любимого до инфаркта. Неужели не могли что-нибудь менее экстремальное изобрести?» Чувство вины росло на мне словно на дрожжах, я рвалась помогать Назару с багажом, лихо паковала чемоданы и пыталась по мере сил унять разыгравшиеся туполевские нервы:

– А может быть, тревога ложная? У тебя надежный источник?

– Раньше сбоев не было, – хмурился Назар, перебирая на столе какие-то бумаги.

– А если он ошибся?

– Ошибся, значит, ошибся, – не особенно вникая в мою трескотню, пробурчал он. – Но поторопиться стоит.

– У тебя в офисе что-то компрометирующее есть?

– В любом офисе при известном усердии можно найти что-либо компрометирующее…

Я не выдержала этих мук, заперлась в моей душевой кабине, включила тонкой струйкой воду и, набрав на сотовом номер подполковника Огурцова, прошипела без всяких «здрасте»:

– Обыск в офисе Туполева ваших рук дело?!

– Никакого обыска не будет. Это дезинформация.

– А ничего получше вы изобрести не могли?!

– Пожар и жертвы на предприятиях желаете? – ядовито заметил Огурцов.

– Нет. Но видели бы вы лицо Назара!!

– Ничего. Ложная тревога полезна для проверки штатных единиц.

– А нервы?!

Михаил Николаевич помолчал немного и буркнул:

– Ладно. Как только подъедете к аэродрому, Туполеву сообщат – отбой.

– Спасибо, – ворчливо высказалась я и пошла проверять закутки на предмет завалившихся пудрениц.

Ловкий трюк хитрецов из контрразведки позволил сюжету развиваться молниеносно. «Мадемуазель» совершила несанкционированную остановку у заштатной грузовой пристани, тут же отчалила, и за нами прибыл микроавтобус ментов с мигалкой. Трасса расстилалась перед машиной без всяких условностей в виде знаков ограничения и предупреждения, Назар принимал подобные меры как должное, в моей голове гвоздем сидела мысль: «Интересно, Назару Савельевичу всегда путь ковровой дорожкой устилают? Или это все благодаря банке пемолюкса в моем чемодане?»

Но сравнивать мне было не с чем. Назар Савельевич впервые на моих глазах несся куда-то как на пожар, а пределов его влияния я как-то раньше не рассматривала. Казалось, подобное беспрепятственное путешествие он действительно воспринимал в порядке вещей. Сидел за крошечным столиком в салоне микроавтобуса, барабанил по нему пальцами и рассеянно смотрел в окно.

Я же тихой стыдливой мышью устроилась за его спиной и исподволь начинала привыкать к тому, что в мире существуют силы, способные обеспечить не только свободную автостраду, но и билеты на самолет в пик сезона отпусков. Нас всюду сопровождал вой сирены – упаси господь, слетит торопящийся олигарх в кювет и капут банке с пемолюксом! – машины освобождали дорогу, авиалайнер дожидался опаздывающих пассажиров.

Любое желание исполнялось как по мановению волшебной палочки. И палочкой этой, я уже была почти убеждена, дирижировал отнюдь не человек-топор, а скромный подполковник из структуры, аббревиатуры которой я так и не узнала.

Когда мы уже торопливо проходили проверку билетов и сдавали багаж, в кармане Туполева запиликал сотовый телефон. Я смотрела, как наши чемоданы уезжают на тележке через поле к вспоротому брюху самолета, и примерно представляла, что последует за этим звонком.

Назар, прижав трубку к уху, секунд десять слушал своего собеседника, потом выругался:

– Черт! Раньше не могли! – И повернулся ко мне с виноватым лицом: – И что теперь делать? Тревога ложная.

– Ты хочешь вернуться на «Мадемуазель»? – с замиранием в голосе спросила я.

– А ты?

– Я?.. Поехали домой. Или у тебя остались какие-то нерешенные вопросы на корабле?

– Да в принципе нет. Я все решил. Но…

Назар, не обращая внимания на косые взгляды стюардессы, обнял меня, прижал и шепнул в макушку:

– Ты думаешь, я слепой и бестолковый? Думаешь, ничего не понимаю? Ты другого ждала от этой поездки…

– Да, – уткнувшись в его грудь и стараясь не всхлипнуть, подтвердила я.

– Я все понимаю. Я договорился с капитаном «Мадемуазели», когда все сошли бы на берег, мы с тобой должны были остаться на корабле. Еще на сутки. Шампанское, свечи, столик на верхней палубе… – Он оторвал мое лицо от своей груди и посмотрел мне в глаза. – Мы еще можем вернуться. Догоним корабль…

– Нет. Поехали домой. А столик и свечи я запомню. Точнее, напомню. – Кажется, он ожидал от меня именно этих слов. – Пошли. Неудобно. Нас ждут.

– Пошли, – согласился Назар и, обняв меня за плечи, повел к трапу небольшого заслуженного рысака из конюшен местных авиалиний.

Мне позвонили через неделю. В день, когда, по моим расчетам, Тарас Ваценко должен был беспрепятственно миновать все кордоны и таможни. Думаю, за эти дни была сделана своеобразная проверка – побежала ли новоиспеченная агентеса в здание с табличкой ФСБ у дверей, вела ли себя благоразумно, заложила или нет?

Я вела себя благоразумно. Никуда не бегала, держала мобильник под рукой и тряслась от страха.

В пустой квартире, где под пачкой постельного белья лежала проклятая банка, я чувствовала себя хуже, чем на корабле рядом со шпионом-убийцей. Раз по пять за день проверяла запоры на дверях и шпингалеты на окнах, сидела в атмосфере сомнительной свежести кондиционированного воздуха и даже курить на балкон почти не выходила.

А погода начала сентября была чудесной. Бабье лето всегда было моей любимой порой. Обычно я старалась зацепить каждый из последних теплых дней, гуляла, ездила на дачу, за грибами…

Это бабье лето стало для меня кошмаром. Пробежка до магазина и обратно. Мне почему-то все время мерещился чужой взгляд, машины у обочин вызывали дрожь, и даже крадущаяся вдоль бордюра маршрутка казалась подозрительной. Пугающей. Затормозивший неожиданно грузовик вызвал такой приступ паники, что я и до магазина не дошла. Вернулась назад, позвонила Дусе и попросила ее принести водки и батон колбасы.

Туполева я практически не видела. Он работал над новыми проектами, я не настаивала. Я еще никак не могла простить себе тот безумный скачок на внутренних авиалиниях, испорченный отдых и его виноватый взгляд. И никакие скидки на «интересы государства» моей вины не исправляли. Я казалась себе противной интриганкой с кашей вместо мозгов, с куском лживого дерьма вместо сердца.

Телефон зазвонил ранним утром. Еще не совсем проснувшись, я дотянулась до трубки и сказала ей «алло».

– Здравствуйте, Софья, – произнес спокойный мужской голос. – Вам передает привет Тарас Ваценко.

– А-а-а… здравствуйте.

Сон, словно струей ледяной воды, мгновенно смыло.

– Слушайте инструкции. Электричка в 9.45 до Москвы. Когда вы доедете до площади трех вокзалов, с вами свяжутся дополнительно и сообщат дальнейшие инструкции. Вопросы есть?

– Нет.

Какие тут могут быть вопросы?! От этой банки пемолюкса вся моя квартира так шпионажем провоняла, что гостей звать стыдно! Я мечтала избавиться от контейнера почище, чем от юношеских прыщей!

Я вскочила на ноги и бестолковой курицей заметалась между умывальником и шкафами. Зубы, волосы, макияж, одежда, тапки на ботинки. Белье красивое, чтоб, случись чего, работникам столичного морга было приятно со мной работать. Одежда неброская, типично шпионская. Обувь удобная. Волосы в тугой конский хвост. Ах да, клипсы!

(Как только я приехала в город, ко мне домой наведался скромный паренек с исключительно невыразительной коробочкой в руках. Передав привет от подполковника Огурцова, он вручил мне коробочку и сказал:

– Вам просили передать. Эти клипсы следует надеть, когда вы поедете в Москву.)

Крошечные клипсы прекрасно гармонировали с незаметным шпионским облачением, я положила банку в большую холщовую сумку, перекрестилась на икону Николая Чудотворца и отправилась на благое дело – выполнять задание Родины.

Ноги тряслись так, что я едва вскарабкалась на подножку маршрутки, идущей до вокзала. Сведенная страхом спина простоте движений тоже не способствовала. В очереди у билетных касс мне мерещились шпионы, доверие вызывали только тетки-дачницы с сумками на колесиках да малолетние дети.

Против всякого обыкновения, сиденье в электричке я выбрала в отделении, наиболее заполненном этими тетками и кричащими детьми. Села на скамейку с краешка и всю дорогу прижимала к себе драгоценную сумку. Если банку, не приведи боже(!), у меня сопрут, кары на меня обрушатся со всех сторон.

Людская мясорубка на площади трех вокзалов мое терпение испытывала недолго. Едва я остановилась у ларька и задумалась над ценником у остывшего чебурека, как в кармане завибрировал сотовый телефон. Я вытянула его дрожащими пальцами, прохрипела «алло» и услышала тот же спокойный мужской голос:

– Езжайте на метро до станции «Авиамоторная». Выходите на улицу прямо по переходу, никуда не сворачивая.

Меня, судя по всему, собирались «вести» по моему мобильнику. Никто не оставлял для меняособый телефон в камере хранения, как почему-то представлялось мне. Резидент иностранной разведки, видимо, решил, что нечего огород городить, и общался со мной, почему-то совершенно не опасаясь прослушки.

И глупо. На мой взгляд.

Впрочем, что я могу знать об этих играх? Я слегка беспокойно топала по длинному переходу станции «Комсомольская» и очень надеялась, что где-то за спиной меня прикрывают коллеги по шпионскому цеху. Надеялась, что, как только моя нога ступила на перрон московского вокзала, коллеги меня корпоративно «приняли» и «повели». Надежно прикрывая с тыла.

Но крутить головой, разыскивая в толпе этих ребят, совершенно бесполезно. Никто мне глазом не мигнет: не трусь, мол, Соня, мы рядом, мы с тобой. Никто не ободрит, не посигналит. Я чувствовала себя патлатой лошадкой, везущей хвороста воз, винтиком в часовом механизме, шестеренкой, вальсирующей в общей шеренге.

И тем успокаивалась. Работа как работа. Другие же не ноют.

Мысли о тяжелой работе агента довели меня до выхода из подземелья. Я остановилась на вершине лестницы, покрутила головой и сразу же услышала призывное блеяние мобильника. На этот раз тот же голос посоветовал мне идти прямо по улице до остановки троллейбуса. Сесть на него и ждать следующих рекомендаций.

Я села, точнее, встала и стала ждать.

Еще дважды тихий голос заграничного шпиона выходил со мной на связь, то требовал, чтобы я села на другой маршрут, то заставлял петлять по переулкам. В конце концов он так меня заморочил, что я, совершенно заблудившаяся, не выдержала и в ответ на очередной вызов зарычала без всякого подобострастия:

– Долго это будет продолжаться?! Сколько вы меня еще крутить будете?!

– Вы уже на месте, Софья, – неожиданно и по-прежнему бесстрастно проговорил мужской голос. – Видите серый дом без окон по левую руку от себя?

– Ну.

Облезлое строение на капремонте действительно стояло невдалеке, почти на углу тихого переулка, и пугало редких прохожих видом слепых оконных рам, грудами битого кирпича и прочим мусором.

– Заходите во двор. Второй подъезд. Центральный, – четко произнес голос. – Первая квартира направо. Там идете на кухню. Положите контейнер в духовку газовой плиты.

Я затравленно огляделась. Улица за моей спиной была совершенно пуста. Двух подростков, натягивающих цепь на древний велосипед, в расчет можно не принимать. Я только что прошла мимо них, соплякам не более одиннадцати лет исполнилось, и на «прикрытие» с навыками карате они нисколько не тянули. По параллельной стороне улицы встречным курсом спешила молодая мамаша с коляской – младенец орал так, что уши закладывало, и какая-то старушенция волокла авоську с картошкой.

А где же коллеги, спрашивается?! Где бравые парни с холодными, но дружественными глазами?!

Где?!

Кстати, где шпион спрятался, я предположительно знала. По моим представлениям, он должен был сидеть вон в той недостроенной высотке и рассматривать меня в бинокль. Он сам привел меня в этот переулок под окуляры бинокля, и теперь ему остается только руководить Соней, присматривая за путями собственного отхода.

Так, со шпионом все ясно. А где коллеги?! Я что, одна должна топать в эти развалины?! Подниматься по разрушенной лестнице, находить какую-то разоренную кухню (не исключено, что с бомжами), лазить по ржавым плитам…

А вдруг меня там кирпичом по кумполу?! Вдруг там, на этой кухне, нет никаких российских бомжей, а только иностранный резидент в нитяных перчатках да с ржавым кухонным ножом, зажатым в кулаке?!

Разыгравшееся не на шутку воображение прилепило мои туфли к тротуару, я стояла перед разоренным строением и все никак не могла уговорить себя стать храброй.

Где это чертово «прикрытие»?!

Мобильник вновь завибрировал в моей потной ладони, я ответила «ну» и услышала:

– Почему вы медлите?

– Потому что я ничего не услышала про деньги! – вредно рявкнула я. – И я боюсь!

– Деньги на ваш счет будут переведены, мы в таких мелочах не обманываем. А бояться вам, Софья, нечего…

– Учтите, – перебила его я. – Я оставила подруге письмо с подробным изложением событий, и если со мной что-нибудь случится, она пойдет в ФСБ!

– Не глупите, Софья, – спокойно произнес голос. – Идите к дому.

Легко сказать! С каждой минутой разрушенный дом и безлюдность улицы пугали меня все больше и больше. До абсолютного отчаяния. Мне казалось, что туфли мои уже пустили корни в московский тротуар и никак не желали от него отцепляться. Первый шаг дался с таким трудом, словно я только что забыла где-то костыли и заново училась ходить.

Шаг, другой, третий. Поворот во двор. Пожухлые кустики пыльной сирени, и ни одной живой души поблизости. Где же вы, соратники по борьбе с мировым империализмом, ау?! Я тут одна, пропадаю в битых кирпичах!

И только матерные надписи на облупившихся стенах как нельзя лучше соответствовали обстоятельствам и настроению.

Немного расчищенная от мусора дорожка подвела меня к среднему подъезду. Разбитая коричневая дверь болталась на одной петле и верхним углом немного перегораживала путь. Я нагнулась, проползла под висящей наискосок дверью и, попав в довольно смрадный подъезд, крикнула:

– Эй! Есть кто живой?..

В длинном коридоре барачного типа, куда я попала, поднявшись по нескольким ступеням, сквозняк гонял шуршащий целлофановый пакет, и звук, цепляясь за кирпичи и горы мусора, немного оживлял обстановку, успокаивал. Он делал пустоту не такой пугающей, он шуршал, жил и очень хотел отсюда вырваться. Вылететь в окно, повиснуть на кусте сирени и погреться на неярком осеннем солнышке.

Дверей в коридоре не было. Только проемы. Я свернула в первый же по курсу, прошла небольшую прихожую с потрескавшейся, никому не нужной рейкой-вешалкой и сразу нашла кухню. Разгромленную, словно в нее угодил фауст-патрон, но с целой газовой плитой.

Дверца духовки чуть слышно скрипнула, я сунула в ее разинутую пасть газетный комок с пемолюксом и что было силы припустила на улицу. Мне казалось, что с шорохом целлофанового пакета вслед за мной несутся духи московских трущоб, бомжи, шпионы и наркоманы с жадными азиатскими глазами упырей.

Уже на крыльце мне под ногу попался обломок кирпича, я больно подвернула лодыжку, доплелась до лавочки в кустах и, сев на единственную рейку, заплакала. Сидела, потирала ноющую ступню и роняла слезы на неприметный шпионский наряд.

Будь трижды проклят тот день, когда я ввязалась в эти игры! Женщине с таким воображением нельзя ползать по разбомбленным квартирам и подкладывать бомбы в газовые духовки! Таким, как я, это противопоказано! Я просто выдумщица с богатой фантазией…

И эта фантазия – мое проклятие, вздохнув, подумала я. Потом охнула, поднявшись на обе ноги, и поползла к жилым районам. Какая-то милая московская бабушка подсказала мне, как добраться до ближайшей станции метро. Братья контрразведчики не помогли ни разу. Ни словом, ни советом, ни делом. Я тащила больную ногу по улицам, переходам и перронам, хлюпала носом – нервное напряжение выходило по капле слезами, – и, сев в электричку, едва удержалась, чтоб не завыть в голос.

Наказания без вины не бывает. Я заранее была обречена на эту пытку.

По проходу между сиденьями шла толстая тетка в грязном жакете и предлагала мороженое из висящего на пузе ящика. Я наградила себя подтаявшим эскимо, испачкалась им до изумления, но отвлеклась. В мире по-детски испачканных щек и пальцев не бывает взаправдашних шпионов, и у следующей тетки я купила жареный пирожок с повидлом.

Он наградил меня изжогой, изжога отвлекла на себя последние мысли о суетном мире и сконцентрировала ощущения внутри желудка. Я морщилась, страдала и в основном думала о тетке, которая два года подряд на одном и том же керосинном масле жарит в день три сотни пирожков…

Или я просто отъезжала от Москвы? Уезжала от набитой шпионами и контрразведками столицы, увозила мою изжогу и головную боль, убивала, выжигала выплесками едкого желудочного сока воспоминания о банке-контейнере, Тарасе Ваценко и, упокой, Господи, его душу с миром, Алеше Сидорове?..

Эпилог

Михаил Николаевич подлил в свою чашку чая, бросил туда же два куска рафинада и, пошумев ложечкой, отпил большой глоток.

Я пила кофе. Плохонький, растворимый, но другого на этой конспиративной квартире не было. Мы по-свойски сидели на стерильно-обезличенной кухне с набором стандартной мебели, и говорить, пожалуй, было уже не о чем. Из моего рассказа я убрала все личные переживания и свела повествование к простейшему изложению событий.

– У вас есть еще ко мне вопросы, Михаил Николаевич? – спросила я и выловила из керамической вазочки самую съедобную на вид конфету.

– Только один. Но ты можешь на него не отвечать, так как он не имеет отношения к делу.

– Спрашивайте, господин подполковник, – позволила я и захрустела карамелькой.

Но Огурцов не торопился. Он закурил, разогнал дым ладонью и только тогда произнес:

– Никак не могу понять, Софья, зачем ты во все это впуталась? – Вопрос и для меня звучал сложно, и подполковник мне несколько помог. – На авантюристку, прости, Соня, ты не очень похожа. Не видно, чтобы острых ощущений искала… Так почему, а? Зачем тебе все это?

– Сама над этим размышляла, – вращая пальцами чашечку с остатками кофе, призналась я. – И кажется, нашла корни всех причин. Понимаете, Михаил Николаевич, за последнее время мне так часто и много говорили «браво» после поимки Самоеда, что я таки спела на бис. Хотя, клянусь, – я прижала ладонь к груди, – в том деле действительно было много случайностей. Мы жили рядом, я его знала и просто могла вычислить. Понимаете?

– Да.

– В жизни почти каждого человека случаются минуты триумфа – он что-то сделал лучше других. И не важно что! Испек пирог или песню написал! Главное, другое. Поверьте мне, когда профану удается обскакать профессионалов, он поневоле начинает задумываться: а может быть, это была не случайность? Может быть, я могу? И печет пироги. Снова и снова. И пишет песни. Еще и еще. Чтобы доказать, чтобы убедиться.

– Доказать – кому?

– Себе. Прежде всего самому себе. Иначе на всю жизнь застрянешь в вопросе: что это было?

Случайность, озарение или всплеск неординарных способностей?

– И ты ответила на этот вопрос?

– Смеетесь? – фыркнула я. – Уровень самооценки упал в подвал и спрятался за мешки с картофелем.

Михаил Николаевич изучающе прищурился, не нашел во мне лукавого намека на ожидание комплиментов и, покрутив головой, спросил:

– Ты на самом деле так считаешь?

– Да.

– И ты не понимаешь, что сделала?

– Нет. А что я сделала?

Михаил Николаевич усмехнулся:

– Из практически провального дела вытащила все по максимуму.

– Как это? – с совершенно искренним недоумением произнесла я.

– Не буду говорить тебе о том, детка, что ты спасла мои погоны. Бог с ними. Ушел бы на пенсию, осел на грядках… Дело в другом. Когда ты сообщила, что обнаружила контейнер и спрятала его в каком-то шкафу, я, честно говоря, подумал: все. Конец. Пропала операция, пропали погоны, авторитет и так далее… Но ты… Ты не только спасла положение, – в которое, прошу заметить, мы все попали по твоей милости, – но еще и выжала из ситуации все возможное. Ты вывела нас на целую агентурную сеть, Софья.

– Как?!

– Это всплыло благодаря твоей поездке в Москву. Мы вышли на советника посольства, его агентуру…

– Посольство из каких краев? – быстренько вставила я.

– Не важно. Главное – вышли. А этот человек раньше никаких подозрений не вызывал. Понимаешь?

– Я засветила целую шпионскую сеть?

– Засветила, засветила, – улыбнулся подполковник.

– А как же вы… А почему я вас не видела?

– Кого – нас?

– Ну… «прикрытие»?

– А ты что, надеялась его увидеть? – поднял брови подполковник.

– Ну да. Пустынная улица, никого в радиусе двухсот метров…

– Радиус у нее, – буркнул Огурцов. – Детский сад. А спутники на что?! Оттуда, – подполковник задрал вверх палец, – все как на ладони!

– Ах вот оно что, – разочарованная собственной недогадливостью, протянула я. – А почему тогда раньше спутник не использовали? Когда Ваценко ловили?

– А как его использовать, когда не знаешь, кого и где ловить? – возразил подполковник таким тоном, что я сразу поняла – эту тему лучше оставить в покое.

Оставила и спросила:

– Михаил Николаевич, а Ваценко вы отпустили?

– Да.

– Почему?

– Так надо.

– А он – кто? Курьер, агент, резидент?.. Почему вы удивились, когда я сказала, что именно он вошел со мной в контакт?

– Понимаешь ли, Софья, – нахмурился контрразведчик, – вся штука в том, что Ваценко именно тот, за кого себя выдает. Украинец, менеджер крупного агропромышленного холдинга. А хорошо залегендированных агентов в качестве курьеров используют редко. Курьер в серьезных операциях – одноразовый объект. Почти всегда.

– Тогда почему прислали Ваценко?

– Не знаю. Может быть, оказия с круизом подвернулась, может быть, Ваценко заработать хотел… Не знаю. Но биография его чиста как стеклышко – школа, армия, институт… начальство хвалит…

– Вот законспирировался гад!

– Именно, – качнул головой подполковник. – Я бы его за Алешу Сидорова лично в исполнение привел. Такого парня потеряли! Умница, служака, только что капитана получил…

Мы немного помолчали, и я, набравшись храбрости, задала вопрос, который давно мучил меня своим несоответствием:

– Михаил Николаевич, а почему такой опытный парень, как Алеша Сидоров, позволил себе размахивать перед туполевским носом удостоверением? Почему рассекретился? Простите…

– А с чего ты взяла, что Алеша размахивал своим служебным удостоверением? – удивился подполковник. – Он размахивал корочкой другой организации… Наши люди на операцию без документов ходят. Алеша испугался, что Туполев поднимет скандал, и, как мог, спасал ситуацию. Гасил. Не давал Туполеву крик поднять.

– И все?!

– Все. А ты что подумала?

– Да так, не важно, – отмахнулась я и в который раз подумала, что ни черта не понимаю в серьезных мужских играх.

– Сонь, – сказал внезапно подполковник, – а почему ты не задаешь мне вопросов о том, кто конкретно привлек тебя, так сказать, на службу? – Прищурился хитро и цепко сжал зубами фильтр дымящейся сигареты.

Хваточка, однако, подумала я и, не менее цепко подбирая слова, ответила:

– А потому, что мне это не важно, Михаил Николаевич. Если когда-то, через месяцы или годы, кто-то из вашей организации постучит ко мне в дверь, я скажу – простите, я вас не знаю. И это будет правда.

– А если это буду я?

– Я напою вас чаем.

– И это твердо?

– Да, – подтвердила я и захлопнула рот, как люк подводной лодки. Легла на дно и убрала перископ. Любопытство, как я уже знала, в шпионских играх наказуемо.

Подполковник пожевал фильтр, измочалил его окончательно и затушил сигарету в пепельнице недрогнувшей рукой.

– А если к тебе придут с приветом от Тараса Ваценко?

– Пошлю к черту.

– Уверена, что получится?

– Уверена. Запугать меня не удастся. Да и нечем.

– А деньги?

– Деньги уже переведены на счет благотворительной организации. Копии документов по переводу лежат у моего адвоката вместе с письмом для Назара. С точной датой и описанием событий. Если на меня начнут давить, я его предъявлю. Назар поверит мне, а не им.

– Ох, Соня, Соня, – вздохнул Огурцов. – Неужели ты думаешь, что отделаться будет так просто…

– Михаил Николаевич, – в том же тоне ответила я, – неужели вы думаете, что я поддамся на какие-то угрозы? Меня не в чем обвинить. Я виновата только в глупости, а за это не наказывают жестоко.

– Ну что ж, – вздохнул разведчик. – Пожелаю успехов. Но попрошу об одном: если когда-нибудь на тебя все же начнут давить, немедленно сообщи об этом мне. Договорились?

– Хорошо. Сообщу. Но на этом – все.

Произнеся все это, я встала и убрала со стола мою пустую чашку. Помыла ее, поставила в сушку и, обернувшись к хмурому подполковнику, спросила:

– А можно еще один вопрос? Последний, как коллега коллеге.

– Валяй, – улыбнулся Николаич.

– Я вот все думаю и думаю… Почему Тарас Ваценко запутался в дверях «Миража»? Он же насквозь совковый парень! Его дверями не обескуражишь!

– Ах, это, – улыбнулся подполковник. – Это ерунда. Минут за сорок до его выхода в мебельный магазин диваны привезли. Мы позже это выяснили. Ваценко, видимо, пути отхода проверил – задние двери нараспашку стояли, – а когда пошел на пристань, грузчики их уже заперли.

– И это все?

– Угу.

Ну надо же, какая глупость! Такое только со мной, неукротимой фантазеркой, могло произойти! На пустом месте, на машине новой мебели целую шпионскую историю сочинила!

Не-е-ет, с такими фантазиями в контрразведке делать нечего.

Я тепло попрощалась с подполковником и вышла на улицу. В последний день бабьего лета.

P. S. Через два дня под насквозь промокшим тентом прогулочного катера Туполев сделал мне предложение.

Ослепленная сиянием бриллиантового кольца, я ответила: «Да».

Влюбленных женщин нельзя брать в разведку. Мы неправильно расставляем приоритеты и всегда умудряемся уговорить себя быть любимыми. В любой ситуации, под любым дождем и даже под артобстрелом.

Content

Оксана Николаевна Обухова
Ставка на проигрыш

* * *

Эпилог