Оксана Николаевна Обухова

Паника, убийство и немного глупости

Вступление. Портрет в интерьере

Виталия Викторовича Мусина очень любили официанты, таксисты и некрасивые женщины.

В определенные вечера Виталий Викторович относился к такой симпатии с взаимностью. Изысканно одетый, слегка надушенный, он прятал в нагрудный карман надоевшие очки с чудовищными линзами и приступал к подслеповатой забаве – «охоте в тумане». Он шел на звук женского голоса, как сеттер, учуявший утку в камышах…

Бормоча стихотворение Заболоцкого, поскольку оно наиболее точно передавало настрой, он шел немного вздернуть нервы: «Ты помнишь, как из тьмы былого, едва закутана в атлас… Ее глаза как два тумана… как два обмана… покрытых мглою неудач…»

Неудачниц на век Виталия Викторовича хватало. Как и их сорокавосьмилетний кавалер, они с наслаждением погружались во «тьму былого», «кутались в атлас»…

А вот профессионалок Виталий Викторович не жаловал. Любил экспромты.

Наслаждался бархатностью собственного голоса, льющего комплименты в туманно-обманную пелену…

На отказы не обижался, так как фиаско лишь обостряло ощущения азарта.

Опытные официанты ловко подсовывали близорукому клиенту фантастические счета – Мусин не глядя их оплачивал; потом (если «охота» выдавалась удачной) садился с дамой в такси и нисколечко не обижался, когда опытный не менее официанта таксист наматывал на счетчик лишние километры. То были вечера туманных обманов и взаимных уловок – порой на задних сиденьях лукавых такси случались такие незабываемо страстные объятия!..

Сегодня был именно такой вечер.

Слегка надушенный и подправленный коньячком Мусин снял очки загодя, дабы не на ткнуться на собственное отражение в огромном зеркале знакомого ресторанного предбанника. (Увы, зрелище самого себя даже надушенного и подправленного обязательно убивало охотничий пыл: большие зеркала и всяческие им подобные полированные поверхности Виталий Викторович не выносил, пожалуй, даже больше очков.) И вышел на покрытый туманом берег озера… пардон, ступил на территорию зала ночного клуба.

Здесь по ушам не била грохочущая музыка электронных тамтамов, не дергались в припадках пароксизма тонконогие малолетки, тут приличные толстосумы и их дамы употребляли коньяки и виски, здесь исполняли джаз.

Пышногрудая певица эротично и тесно общалась со стойкой микрофона, лысоватый дяденька нежно сжимал коленями упругое негритянское тело контрабаса, лаская его смычком и щепотью…

Музыкой в целом и джазом в частности Виталий Викторович не увлекался. Но обожал изысканную салонную атмосферу подобных заведений: под потолком переплетается дым сигарет, сигар и чего-то неуловимо запретного; порочный, с хрипотцой женский голос падает с высот на грешный паркетный пол, булькают струны контрабаса – музыкант щекочет их пальцами, и те заходятся в царапающем нервы хохоте, – все вместе бьет по чреслам и оставляет сладкое покалывание…

Мусин мягко скользнул под туманный свод, знакомый метрдотель приподнял левую бровь, чуть склонил голову в поклоне и без лишней волокиты повел богатого посетителя в уголок, где огромными красновато-бордовыми камышами застыли в неподвижности шторы…

Под шторами сидела дама. Блондинка. Слегка за тридцать. Невзирая на легкомысленную масть шевелюры, с увлечением вслушивалась в запутанные джазовые переборы. В чуть полноватых пальцах дамы скучала дымящаяся сигаретка, как будто забытый фужер с коньяком поджидал на столике своего часа…

Виталий Викторович обогнул диванчик-подкову, прежде чем присесть, спросил: позволите? – и, услышав шелестящий рассеянный ответ «Да… да», по тембру голоса дамы почувствовал, что вечер может быть удачным.

Как говорилось выше, профессионалок Мусин не любил (все халдеи в знакомых заведениях об этом знали и в расчете на чаевые не подстраивали каверз). Виталий Викторович вообще не любил ничего общественного, предпочитал труднодоступное и сожалел порою, что времена тотального дефицита скончались от зависти к переполненным магазинным полкам.

Чудесный вечер середины ноября куртуазно и неторопливо набирал обороты. По окнам лупил снег с дождем, в уютном полумраке официант выставлял на столик всяческие яства, дама уже успела прослушать пару четверостиший Бодлера и Бродского…

Очень не вовремя в кармане Виталия Викторовича запиликал мобильный телефон. Мусин глянул на дисплей – звонил Петруша. Младший брат, но главный.

Пробормотав соседке: «Простите великодушно», Виталий Викторович отозвался на звонок:

– Да, Петя.

– Здорово, Маргадон. Чем занят? Мусин плутовато скосил глазки на утянутую в гипюр грудь визави, пожал плечами:

– Да так… ничем.

– Кажется, понял. Слушай сюда. У меня для тебя сюрприз. Встречаемся завтра в три у Подольского, я отправлю за тобой машину, пакуй чемоданы для жаркого отдыха, не забудь загранпаспорт…

Петруша четко отдавал команды, подбородок Виталия Викторовича в кивке отмечал каждую запятую в монологе брата, дама уже слегка рассеянно слушала что-то из Луи Армстронга, и вечер переставал быть куртуазным и плавным. Примерно в пяти кварталах от джазового вертепа Виталия Викторовича ждали незаполненные для жаркого отдыха чемоданы.

А впрочем…

Нет. Чемоданы важнее. Сюрпризы от Петруши частенько случались такими длинноногими и дивными, что встретить их желательно во всеоружии: с не забытым впопыхах дезодорантом и солнцезащитным кремом, в плавках под тон шейного платочка, с проверенными таблетками от диареи и общей вялости мужского организма.

В общем – куча дел!

Виталий Викторович расплатился по счету, невнимательно накидал даме что-то из Есенина и погреб к берегу, обозначенному квадратной прорезью гардеробной.

* * *

В 14.51 разъездной представительский «мерседес» компании подвез Виталия Викторовича к крыльцу нотариальной конторы. Поток машин, текущий по узкому переулку центра Москвы, не позволил шоферу мгновенно выскочить и раскрыть заднюю пассажирскую дверцу – Виталий Викторович любил подобное к себе внимание. Пыхтя и оглядываясь в поисках младшего брата, Мусин стал выбираться из кожаного салона и сразу попал начищенной туфлей в кучку жидкой черной грязи у парапета.

Втянулся обратно и, выдыхая сквозь зубы вполне литературные ругательства, оттер белоснежным платочком с носка ботинка жижу, мало похожую на снег.

Платочек, брезгливо, двумя пальцами, закинул в выемку-кармашек на двери.

Вот так всегда. Настроишься на праздник – и тут же ногой в дерьмо. Москва, Москва…

Но ладно.

Смешно раскорячившись, Виталий Викторович высунул ногу далеко вперед, установил ее на тротуаре и довольно ловко проскочил над кучкой.

…В просторном, намеренно чопорном холле Петруши тоже не было. Только охранник и отражение Виталия Викторовича в огромном, почти старинном зеркале: низкорослый пухлощекий господинчик в отличном костюме, расстегнутой нежнейшей дубленке и ботинках, один из которых мерцал, второй сверкал.

Виталий Викторович поджал губы и отвернулся.

«Натюрморт».

Обидное прозвище из школьных времен. В четвертом классе, когда учитель физкультуры попросил всех мальчиков подтянуться на турнике, пузатый, похожий на переспелую мягкую грушу Виталик Мусин повис на перекладине на долю секунды, сорвался вниз и смачно шлепнулся на мат.

– Ну точно – груша, – обреченно махнул рукой физкультурник. – Вставай, натюрморт.

По правде говоря, голова Виталика походила именно на этот плод – удлиненный череп с круглыми, румяными щеками при практически полном отсутствии подбородка. Покоилась вся эта грушевая прелесть на иксообразной подставке из двух коротких пухленьких ножек. И в самом деле натюрморт – два фрукта на подставке-вазе.

Петруша, учившийся в той же школе тремя классами младше, пытался ввести в обиход – иногда кулаками – другое, домашнее прозвище Маргадон, но получалось плохо. До выпускного вечера Виталик так и оставался рохля-натюрморт-слюнтяй, за которого вступается младший брат.

Тьфу! Припомнится же эдакая гадость…

Виталий Викторович одернул лацканы пиджака и поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж, к двери с табличкой «Нотариус Борис Альбертович Подольский».

В заполненном антикварной мебелью солидном кабинете нотариуса царил приятный осенний полумрак, слегка рассеянный зеленолицей бронзовой лампой на письменном столе. Борис Альбертович помог посетителю избавиться от дубленки – как уже упоминалось, Виталий Викторович ценил подобное обхождение, а нотариус всегда был мудро обходителен с богатыми клиентами – и в который раз удивился нелепости бытия: брутальный, могучий Петр Афанасьевич всего лишь гендиректор у этого манерного щекастого тюфяка…

– Виталий Викторович, всегда рад вас видеть! Как здоровье, как настроение?.. Чай, кофе, коньячку?..

– Нет-нет, благодарю. – Свое поведение Виталий Викторович считал старомодно-галантным и очень удивился бы, узнав, что кое-кто признает его слащавой манерностью. – А где Петруша… Петр Афанасьевич?

Борис Альбертович сделал изумленное лицо:

– А разве Петр Афанасьевич вас не предупредил? Сегодня вы будете тут один.

– Один? Совсем?

– Да. Все документы готовы, ожидают только вашей подписи.

– Ну что ж… Тогда приступим, Борис Альбертович.

Все документы, подписываемые в присутствии брата, Виталий Викторович подмахивал не глядя. Сегодня же решил вчитаться и… обомлел.

– Борис Альбертович… Что это?! – сказал, отпихивая от себя бумажки.

Нотариус смутился:

– А разве брат вам вообще ничего не сказал?

– Нет! Я Петю восемь дней не видел!

– Ах вот как, – пробормотал поверенный.

– Я сейчас! – воскликнул Мусин, выхватил из кармана пиджака сотовый телефон и стремительно заелозил коротким пальчиком по кнопкам. – Алло! Петруша! Где ты?!

– Я здесь, – невнятно ответил младший брат.

– Где здесь?! Ты видел, что мне предлагают подписать?!

– Видел.

– Мне предлагают лишить тебя поста генерального директора и аннулировать доверенность на управление имуществом!

– Я знаю. Все правильно, – в том же четком ритме отозвался Петр. – Подписывай. Я уже возле конторы на улице, перенес твой чемодан к себе в машину, жду.

– Ждешь? – опешил Мусин, но в трубке уже зазвучали гудки отбоя. Виталий Викторович беспомощно взглянул на Бориса Альбертовича – от волнения толстые линзы очков запотели, и смутно угадываемая сквозь них фигура нотариуса ободряюще покивала.

По улице летали огромные хлопья снега. Втянув непокрытую голову в плечи, Виталий Викторович поискал глазами машину брата с высоты крыльца: знакомый «бентли», «порше» или хотя бы «мерседес» компании…

Какое-то непонятное серое чудовище с покореженными боками со скрипом отворило дверцу, из машины, перевешиваясь через пассажирское сиденье, показался Петр:

– Эй, Маргадон!

Виталий Викторович оторопел и машинально снял очки, протер их очередным белоснежным платочком: не показалось ли? Петруша в этом чудище?!

Неуверенно перебирая ножками, Мусин приблизился к автомобилю: Петруша. Никаких сомнений. Сидит и улыбается. Доволен.

– Хватит таращиться, Маргадон. Садись, по ехали.

– Куда?! На этом?!

Петруша положил ладони на руль, Виталий Викторович озабоченно подобрал полы дубленки («Боже, весь перепачкаюсь и пропахну бензином, как автослесарь!») и уселся рядом с братом и, осторожно прикасаясь к ручке, захлопнул дверь.

– Сильнее, Маргадон, сильнее! Это тебе не мерин! – Брат непонятно отчего веселился и выглядел счастливым, словно удачно обменял «порш» и «бентли» не на этот четырехколесный примус, а по меньшей мере на «шатл».

Виталий Викторович со злостью грохнул дверцей – на удар отозвалось дребезжанием каждое стекло и что-то в багажнике, а под брюхом измазанного черной жижей чудовища что-то жалобно икнуло.

«Надеюсь, не тормоза», – обреченно подумал Мусин и вызверился на брата.

– Петр, что происходит?! – выдал запальчивым фальцетом. – Где твои машины?!

– Продал, Витенька, все продал, – беспечно отозвался Петр и резким, дергающимся рывком воткнул чудовище в поток автомобилей. – И дом, и квартиру – все продал.

– Зачем?!

Серый, поскрипывающий каждым суставом монстр едва не воткнулся носом в задницу надменного джипа, брат ударил по тормозам, и забывший пристегнуться Мусин едва не расквасил нос о ветровое стекло. Съежился испуганно, заскулил:

– Зачем? Зачем?! Что происходит, Петя?!

Чуть побледневший Петр возился с заедающим рычагом передач. Со всех сторон возмущенно ругались клаксоны. Виталий Викторович благоразумно оставил вопросы, перестал мешать и, надувшись, отвернулся.

Порой он абсолютно не понимал поступков брата. Как когда-то не понимала мама мотиваций и деяний своего второго мужа – громкоголосого весельчака прораба Афанасия Воронцова, огромного, широкоплечего, пригревшего на необъятной груди пухленькую кареглазую вдову Людмилу и пасынка Виталия, который так и не смог полюбить «второго папу». Большой фотопортрет папы Виталика доцента Мусина навсегда застрял в гостиной дома прораба. Добродушный Афанасий даже лично вбил в стену гвоздь для рамки. С нее не просто стирали пыль – целовали влажным языком тряпочки, с ним разговаривали. Портрет и дух доцента витал в квартире строителя неистребимо. И постепенно призрак вытеснил живого. Прораб ушел, был изгнан, почти забыт… Что совершенно не мешало Людмиле жить в его квартире и ежемесячно получать пособие от Афанасия – фи, какое имя! просто комедийный слесарь – на уже двоих сыновей и себя, безработную. Должного образования мамочка так и не получила. Много лет назад она приехала из Ростова в Москву, поступила в институт, но на третьем курсе, будучи уже несколько беременной, вышла замуж за преподавателя Виктора Витальевича Мусина. По хорошо легендированной версии мамы: круглоголового умницу, балагура и знатока литературы…

После скоропостижной кончины доцента в тридцатипятилетнем возрасте мама начала называть годовалого сынишку в честь отца – не Виталиком, а Витенькой. Прораб был мудр, прощал ей все: портреты, оговорки, ссылки, – но оказался не железобетонным. Оставив Люде приличную двухкомнатную квартиру, ушел к Изольде, бухгалтеру из СМУ, где вскоре стал начальником. Афанасий щедро помогал оставленной семье до самого последнего своего дня в 1995 году, когда уже в ранге крупного министерского чиновника врезался на своей машине в борт армейского грузовика.

Но к тому времени уже крепко встал на ноги Петруша, полностью перенявший у отца деловую хватку и умение выстраивать бизнес. «Отряд не заметил потери бойца…» Отряд из мамы и Витеньки давно перебрался из двухкомнатной квартиры прораба, оставив ее только что женившемуся Пете, обратно к матушке доцента, в огромные сталинские хоромы бабушки Антонины Мусиной. «Отряд», как и прежде, зажил сытно, тихо и счастливо (с кратким перерывом на бурный брак Маргадона с мариупольской Галиной).

Галочка, Галочка… Дерзкая, шумная… Она грызла ногти и яблоки, почти не умела готовить. Зато в постели-и-и…

– О чем задумался, Маргадон? Обиделся?

Виталий Викторович очнулся от некстати нахлынувших воспоминаний, строптиво повел плечом.

– Не куксись. Сейчас приедем и обо всем поговорим.

– Куда приедем?

– Так, в одно место. Пообедаем. Я голоден как волк.

Виталий Викторович хмыкнул. Петруша точно – волк. Он голоден, даже если сыт. Точнее – ненасытен. Крепкими белыми зубами он выгрызает лучшие куски: дома, красивых женщин, автомобили меняет чаще зонтов… Ему не требуются уловки, он не боится встретить свое отражение в зеркалах до пола, он бился в школе со старшеклассниками на равных, защищая натюрморт из брата…

Виталий Викторович повозился на сиденье, втянул живот, расправил плечи. Сюрприз-приключение начиналось экстравагантно, но терпимо. Возможно, в этом соль. Необходимая приправа.

Как оказалось чуть позже, с неожиданностями брат переборщил. Привез привередливого братишку в заведение общепита с заоблачными ценами и набором дежурных блюд, коими приличный ресторатор не угостил бы и дворовую собаку. И даже злейшего врага с его собакой.

Заведение располагалось на втором этаже новомодного торгового центра – стекло, фонтаны, мрамор, позолота, эскалаторы. Брат занял столик у огромного, односторонне прозрачного окна и, положив на скатерть рыжую кожаную папку, предложил Виталию располагаться рядом.

Виталий Викторович сел. Одним пальчиком поправил скатерку, отцентровал салфетку и собрал личико в гримасу, подчеркивая, как сильно удивлен и недоволен.

– Обедать будешь? – спросил Петруша с деланым (а может, и настоящим) весельем. Виталий Викторович добавил в гримасу капельку уксуса.

– Как знаешь. Борщи тут отменные. – И жестом поторопил, подзывая к себе официанта.

Сделал заказ, попросив прежде всего принести по сто пятьдесят коньячку.

– Ты за рулем, – напомнил старший брат, как только расторопный официант отправился выполнять указание.

– Можешь считать, что уже нет, – беспечно отозвался Петр. – Машину я оставлю. Заберем только твой чемодан.

Четкие фразы нарисовали картину: несчастное забытое чудовище пылится среди лакированных собратьев и ждет эвакуатор, оскорбляя соседей видом, запахом и стилем.

Петр поставил локти на стол, посмотрел на Мусина и, сразу став пугающе печальным, произнес:

– Прости, Витюша. Я закрутился, надо было давно с тобой поговорить, но извини… Действительно – ни минуты свободного времени.

– У нас что-то случилось, Петенька? – тихо спросил Маргадон, пораженный редким событием: брат извинялся. – Что-то плохое?

– Нет, – покачал головой только что лишенный поста гендиректор и неожиданно улыбнулся. – Отнюдь, брат мой, отнюдь. У нас все хорошо! Отлично! Я, брат, влюбился! – И добавил опасной в его возрасте мечтательности в голос: – Впервые. Вдрызг. Наотмашь.

Наотмашь словно ударили Виталия Викторовича. Он откинулся, собрался сказать что-то подобающее обстоятельствам, но в этот момент к столику подошел официант с подносом. Мусин дождался, пока на столик перед ними выставят коньяк, лимон, тарелочку, украшенную бутербродами с семгой, и налег грудью на край стола.

– При чем здесь твоя любовь?! – прошелестел озабоченно. – Почему ты заставил меня подписать эти нелепые бумаги?! Почему оставил меня одного у Подольского?

– Меня не должны были там видеть, – быстро ответил Петр. – Ты должен был один прийти к нотариусу и сам, без моего присутствия или давления, подписать бумаги!

– Но почему?!

– Да потому что завтра я продаю фирму!

Маргадон, чувствуя, как безвольно оползают щеки, как выступает на лбу испарина, помотал головой, будто не поверив услышанному:

– Продаешь?! Но я же подписал бумаги, аннулировал твою доверенность… Ты не имеешь права ничего продавать!

– Подольский не будет регистрировать документы до завтрашнего дня. До трех часов. После твоего ухода он закрыл кабинет и уехал за город. Если я не позвоню ему завтра до трех часов дня, он даст им ход. – Петр похлопал ладонью по папке, в которую переложил подписанные Виталием Викторовичем документы.

– Зачем? Зачем все это?!

– Это – страховка. Я перестал быть уверенным в людях, которым продаю предприятие.

Ну вот и все, екнуло сердце Виталия Викторовича. Сюрприз состоялся. И по совести говоря, чего-то подобного Мусин ожидал уже в течение последнего получаса.

– Петр, это… мошенничество, да?

– Не сходи с ума! Если сделка пройдет как надо, я позвоню Борису Альбертовичу и он уничтожит документы. Я проделаю это с твоим оригиналом.

– А зачем ты вообще идешь на сделку с людьми, в которых не уверен?!

Петр взял в руки пузатый бокал, покрутил конь як по его стенкам и ответил только спустя полминуты:

– Потому что, возможно, я дую на воду. —

Вернул бокал на столик, скривил лицо и снова, будто извиняясь, сказал: – Я уезжаю, Маргадон.

Надолго, возможно, навсегда.

Рука Виталия Викторовича машинально потянулась к фужеру, дотронулась до тонкого стекла и отдернулась, как будто пальцы угодили на раскаленный металл.

– Прости, Витенька. – Он потер небритую щеку. – Я закрутился, вымотался как собака… Совсем не так… не здесь я собирался с тобой поговорить… Но… извини. Получилось так, как получилось.

– Это из-за нее? – потерянно прошептал Виталий Викторович. – Из-за этой женщины?..

– Ее зовут Ирина. – Одно упоминание короткого женского имени вернуло на лицо брата улыбку. – Я, Вить, честное слово, влюбился как пацан!

Виталий Викторович растерянно помотал головой. «Как пацан» Петруша уже влюбился лет двадцать назад в однокурсницу Фаину. И от этой пока единственной влюбленности остались гадкие воспоминания и чудесная дочь Анюта. Красавица – копия отца, на голову выше дяди! – и умница. Учится на ветеринара, мечтает лечить зверюшек.

– В России мы не можем быть вместе, – продолжал брат. – Ира замужем, муж никогда не отдаст ей сына.

– Что значит – не отдаст? Она – наркоманка, истеричка, пьяница? – Сам того не замечая, Виталий Викторович хотел задеть неизвестную женщину, отнявшую у него брата. – Развод…

– Он сказал, что лучше утопит ее в пруду, чем отдаст Кирилла, – тихо перебил Петр. – И отнего всего можно ожидать. Ира только однажды заикнулась о разводе, ответ ты слышал.

– Этот муж… такой серьезный человек?

– Более чем, Витюша, более чем. Слов на ветер не бросает. У него есть двое детей от первого брака, они уже совсем взрослые, но как бы это выразить… старшие дети не оправдали ожиданий отца. Кирилл – другое дело. – Петр горько усмехнулся: – Растет наследник! Мальчишке пять лет, а он уже всю прислугу в шахматы обыгрывает. На коньках катается, верхом ездит…

– Но ребенка можно воспитывать вместе! Даже после развода!

– Воспитывать? – хмыкнул брат и близко близко придвинулся к Маргадону. – Да отец не заходит в его комнату днями! Хвастается как за водной собачкой! Если Ира уедет, воспитанием Кирилла займутся гувернантки и няни! Отца – не будет! Виталий Викторович не выдержал этого бешеного напора брата, отпрянул.

Петр излишне болезненно воспринимал проблемы любимой женщины.

– Ну-у-у… бачили очи, чего куповали… – проговорил Мусин протяжно и опустил глаза. Слишком часто в их среде встречались примеры – молоденькая профурсетка цепляла богатого мужика, рожала ему ребенка и начинала качать права.

– Да не бачили они ничего! – вскипел Петр. – Они по Интернету познакомились! – Убавил пыл, покрутил шеей. – Ира из Новосибирска. Из Академгородка. Отец – ученый, дед – писатель, мама – кандидат наук. Ирка только впервые в Сеть вылезла – бац! Жених. – Процедил сквозь зубы: – Шах персидский, чтоб ему… Маму для наследника выбирал… С генофондом, понимаешь ли… Приехал. Всю родню подарками завалил, Ирка глазом не моргнула – в подвенечном платье! Он же, сволочь, лакированным роялем прикинулся.

Петр положил руку на рыжую папку, расстроенно побарабанил по ней пальцами.

– Это Ирина уговорила тебя продать биз нес? – тихонько спросил Маргадон.

– Ира? – усмехнулся брат. – Да она бы еще пятнадцать лет терпела. Для нее главное – сын! Это я ее уговорил, умолил, можно сказать.

– И что теперь? – проникаясь горестями Пети, спросил Мусин.

– А теперь вот что… – Брат стал деловым и сосредоточенным. – Завтра на двенадцать часов дня у меня назначено подписание окончательного варианта договора. Если все пройдет как надо, если деньги в полном объеме поступят на счета, я уезжаю…

– Подожди! – перебил Виталий. – Ты не доверяешь покупателям! Зачем ты идешь на эту сделку?!

Петр усмехнулся:

– Потому что только эти люди дают реальную цену за бизнес. У них есть деньги за границей, им надо легализовать их в России. Покупатели идут на все мои условия. – Петр потер щеку, как будто смел усталость. – Неделю назад мы ударили по рукам, я передал им пакет документов для проверки у юристов и финансистов. Они их проверили, нашли удовлетворительными, завтра все должно закончиться.

– Но ты же им не доверяешь!

– Почему? – удивил вопросом брат. – У меня нет никакого повода им не доверять. Пока они мне его не давали.

– Тогда я ничего не понимаю… Ты попросил меня аннулировать доверенность на распоряжение имуществом! Попросил?!

– Попросил, – согласился брат и замялся. – Понимаешь ли, Маргадон… в последние несколько дней у меня появилось ощущение, что за мной следят.

– Кто?!

– А пес его знает, – слишком беспечно для данных обстоятельств пожал плечами Петр. – Может, вообще – почудилось. – Он отпил глоток коньяка. – Но подстраховаться стоило. Если меня кинут, у тебя будет возможность признать через суд сделку недействительной.

– Ага. А тебя посадят за мошенничество. Счета арестуют, имущество пойдет с молотка.

Петр поморщился:

– Не все так печально. Надеюсь, до этого не дойдет.

– Петр, Петр, ты бредишь! Неужели нельзя отыграть назад?! Пусть продажа компании займет чуть больше времени, пусть даже придется продавать ее частями, но это будут надежныепартнеры! Я…

– Поздно, – перебил брат. – И слишком много нюансов. Самый длинный след, Маргадон, оставляют – деньги. А Ирин муж будет нас искать. Эти покупатели согласились след не оставлять. И дали реальную цену. Нелегко, Маргадон, найти покупателей, способных рискнуть в свою очередь. Я ведь тоже им выставил ряд условий, понимаешь? Они рискуют не меньше, а может, даже больше моего, так как засвечивают деньги. Вполне могу предположить, что за мной присматривают только из осторожности.

– А если тебя кинут?!

– С документами, которые ты подписал сегодня, я могу испортить им кровь даже из-за границы. Они не станут привлекать внимание к сделке судебным разбирательством – тем более, если истцом выступишь ты, сделку вполне могут признать недействительной…

– Петр, Петр!!! А если они вообще тебя без гроша оставят?!

– Смеешься? Денег, которые у меня уже есть, нам с Ирой хватит до конца жизни. Тем более что я не подпишу ни одного документа, пока первый транш не пройдет на мои счета. Сначала – деньги, потом – стулья. Или, по крайней мере, большая их часть.

– Петр, ты задумал что-то не то, – огорченно пробормотал Виталий Викторович.

Его брат уже какое-то время обеспокоенно поглядывал на часы и на последние слова даже внимания не обратил.

– Ты ждешь кого-то?

– Да, Ирину, – по-мальчишески смутился Петр. – Она настояла, чтобы я вас познакомил перед отъездом. Мы ведь расстаемся надолго…

– Расстаемся? – поразился Мусин. – А разве я не уезжаю с вами?

Петр посмотрел на него так, словно Виталий Викторович сморозил явную глупость, пришлось уточнять:

– Ну, твой сюрприз, чемодан…

– Ах да, – опомнился Петруша и достал из внутреннего кармана пиджака яркую прямоугольную книжечку. – Вот, совсем забыл – авиабилет на твое имя до Тель-Авива. Сегодня вечером ты улетаешь в Израиль к тете Фире. Порадуешь старушку.

– Я?! – Виталий Викторович прижал обе руки к сердцу. – Один?! В Израиль?! – Вчера он отказался от «туманного приключения» и всю ночь подбирал платочки к плавкам. Оказывается, для тети Фиры?! – Петя, как ты…

– Маргадон, – оборвал стенания Петр, – я хочу, чтобы завтра днем тебя не было в России. Ты мое самое слабое звено. Понимаешь?

– Нет! Не понимаю! – вспыхнул старший брат, схватил коньяк и одним глотком выплеснул в горло почти половину. Закашлялся. И, утирая выступившие слезы, запричитал: – Ты согласился на какую-то идиотскую сделку! Ты продаешь бизнес! Уезжаешь! Я отказываюсь понимать!

– Маргадон, – очень-очень тихо, показывая тем самым, сколь неуместны сейчас громкие выкрики, проговорил Петр, – поздно что-то менять. Кирилл уже за границей. Его вывезла бабушка. Муж Ирины отпустил ее с внуком на лечение в Баден-Баден. Понимаешь – сам отпустил. Вместе с няней и охраной, но отпустил. Завтра вечером Ирина мама, Инна Федоровна, и Кирилл исчезнут из отеля. Все подготовлено. И этой же ночью исчезнет Ирина. Я не могу ничего менять. Завтра – или никогда. Понимаешь?

По большому счету Виталий Викторович должен был кивнуть. Его отважный благородный брат не мог выглядеть трусливей любимой женщины. Он – первый в драке, первый в застолье, в постели, всюду.

Но не кивнул, а фыркнул.

– Витенька, все слишком удачно сошлось. Как по заказу. Нашлись покупатели, Кирилла отпустили за границу, я подготовил, – палец Петра постучал по кожаной папке, – поддельные паспорта для всех. Детективы из тамошнего агентства помогут Инне Федоровне скрыться, здесь, в Москве, все точно так же подготовлено для Ирины… Понимаешь? Я не могу ничего менять. Они рискуют больше. Ирина рискует сыном. – И добавил совсем чуть слышно: – А может быть, и жизнью.

– Господи, – простонал Виталий Викторович. – Какой-то бред, бред, бред! Нет – водевиль! Зачем тебе все это?!

– Я не буду ничего объяснять. Познакомишься с Ириной, сам все поймешь.

– А почему ты раньше нас не познакомил?!

Брат усмехнулся:

– Я сам вижусь с Ириной урывками. Она почти нигде не бывает без охраны. И ни за что не будет рисковать сыном и нарываться на бракоразводный процесс даже ради встреч со мной.

– Может быть, она недостаточно тебя любит? – подпустил яду Мусин.

Взгляд Петра потяжелел, на скулах проступили желваки.

– Она уезжает вместе со мной и готова много лет провести в бегах. Разве это не доказательство?

– Прости, прости, – смутился Маргадон. – Твоя Ирина верх жертвенности и добродетели.

– Да. Без натяжек. Если бы я не уговорил ее бежать, она никогда не ушла бы от мужа. Терпела бы все его выходки и растила ребенка. Лет десять или дольше, до совершеннолетия. Ты предлагаешь мне ждать все эти годы? Встречаться по углам, как школярам… Трястись, что вот сейчас поймают «на горячем»?.. Она уже все поставила на карту. Если ее маме не удастся уйти от охранника, Инне Федоровне навсегда запретят встречаться с внуком. Понимаешь? Навсегда. Саму Ирину заставят подписать свидетельство о разводе на условиях мужа. – Петр выпил коньяк, засунул в рот дольку лимона. – Неужели ты думаешь, что я струшу подписывать какие-то бумажки? Предам единственную нужную мне женщину? – Поморщился от кислого, покачал головой: – Да какой я мужик после этого… – Он отвернулся к окну, зацепился за что-то взглядом… И, внезапно вытянувшись, приподнял руку, словно собираясь кого-то приветствовать, забыв, что с той стороны стекло не прозрачное. Чертыхнулся и сел обратно.

За несколько секунд его лицо дважды поменяло выражение: от радостного узнавания – она, она! – до страстного разочарования и даже злости.

Влюблен, подумал Мусин. С разбегу, вправду вдрызг.

– Черт! – повторил Петруша. – Она с охраной.

Виталий Викторович повернул голову по направлению разочарованного взгляда брата и увидел, как вдоль окна рассерженной стремительной походкой скользнула женщина в шикарном бежевом пальто с оторочкой из шиншиллы. Макушка женщины платиново сверкала под лампами, тонкие каблучки осиными жалами кусали мрамор пола.

Сзади за ней тащился здоровенный парень в черном костюме, увешанный магазинными пакетами, как вьючный мул.

Мусин больше смотрел не на эту занимательную пару, в общем-то привычную для современных дорогих магазинов, он вглядывался в брата: наверное, такими глазами впивались в стекла вагонов приезжающие с войны фронтовики. Смотрели на перрон, искали лица любимых женщин…

Бежевое пальто скрылось из вида, брат скорчился на стуле, как передержанное тесто.

Женщина с волосами цвета полированной платины вдруг показалась на мостике, перекинутом над первым этажом торговых павильонов.

Прошла до магазина дамского белья, что-то бросила через плечо охраннику, и могучий верзила безропотно остановился у стеклянной витрины, лицом к мосту.

Ирина вошла в торговый зал, не выбирая поснимала с хромированных подставок ворох невесомых тряпочек на вешалках и скрылась в примерочной.

Через тридцать секунд в кармане Петра запиликал сотовый телефон.

– Да, Ира! – моментально отозвался он. Слушал долго. Мрачнел. И, сказав только: – Да, да, я понял, – положил телефон на столик. – Не получилось, – произнес потерянно. – Она не могла сегодня рисковать. Не стала испытывать везение, завтра оно ей понадобится больше…

– А что будет завтра? – тихонько спросил Мусин.

– Завтра ближе к ночи у нее случится приступ «почечной колики». Ира сама вызовет скорую – врачи уже проплачены, ее отвезут в больницу, оттуда она и скроется.

– А-а-а… Петь, ну ладно, чего ты так расстроился? Познакомишь нас позже…

– Ты ничего не понимаешь, Маргадон! У меня все документы, все паспорта, я должен был ей передать, – он ткнул пальцем в папку, – сегодня, сейчас! Завтра у нас не получится встретиться!

– Ну-у-у… передай через кого-нибудь…

– Через кого?! – Петр выпустил в безнадежном выкрике пар, устало потер щеку.

А у Виталия Викторовича вдруг встал перед глазами давний августовский день…

Дача бабушки Тони. Жара и надоедливые мухи.

По полянке носится маленький Петруша – он с громким криком играет в кавалерию. Размахивает прутиком-саблей и хлестко рубит высокую крапиву возле забора.

В тени под древней, почти не плодоносящей яблоней за длинным деревянным столом сидят мама и приехавшая к ней из города подруга. На маме платье из нежной материи: алые маки по желтому полю. На голове почти прозрачная соломенная шляпка, легкие тени бродят по лицу и шее…

На подруге синий ситцевый сарафан в ромашках, из которого торчат пухлые, как булки, белые руки. Она сложила их на животе и почти дремлет.

– Какие они все-таки разные, – говорит мама и любовно смотрит на Витюшу, что на другом конце стола закладывает между страницами старинного толстого фолианта цветы и листики. Гербарий. Первое школьное задание на лето. Толстые Витины пальчики упорно разглаживают упрямые лепестки, придерживают страницы. По щеке ползет муха, но Витя терпит – красиво выполненное задание важнее неудобства. – Не понимаю… – говорит мама. – Почему такие разные? – И недовольно морщится от воплей младшего сына.

– Потому что родила Петьку от нормального мужика, – сонно отзывается подруга, зевает.

Она почти спит. Она не видит, кому адресована материнская любовь.

Ошиблась.

Больше Витя никогда не видел эту белокожую неумную подругу. Он даже имени ее не запомнил.

Хотя смысл реплики – родила от нормального мужика – гораздо позже, но понял.

…Виталий Викторович горделиво выпрямился за ресторанным столиком, вызвал на себя взгляд брата:

– Документы Ирине могу передать я.

– Ты? – удивился Петр, и на Виталия Викторовича словно подуло жарким августовским ветром.

– Я. К тете Фире можно улететь завтра. Эти документы важны для Ирины?

– Да. Очень! Тут все: деньги, паспорта, номера счетов и коды доступа…

– Коды доступа? – Медленно, пытаясь переварить услышанное, Виталий Викторович налег грудью на стол. – Ты что…

– Да! Да. Я перевел все деньги на счета на предъявителя.

– Зачем?!

– У меня не было другого выхода. Паспорт, который мне удалось купить… я не уверен в его качестве… Как только я пересеку финскую границу, Петр Воронцов перестанет существовать, Маргадон. А в качестве чешского паспорта, который мне удалось купить, я не уверен, понимаешь? Если в банке признают его фальшивым, деньги Петра Ружички навсегда останутся там. Никто, никогда не сумеет их получить.

– Петр, ты с ума сошел, – тихонько выдох нул Мусин.

Честно говоря, предлагая Петруше передать документы, он больше пыжился. А потом, показав себя настоящим старшим братом, собирался намекнуть на другой вариант: рыжую папку можно положить в ячейку любого банковского сейфа, открыть туда доступ Ирине, пусть забирает документы завтра, когда будет свободное время.

Теперь все поменялось. Возможно, все состояние его брата лежало сейчас на ресторанном столике, и отдавать его какой-то женщине Виталий Викторович совсем не торопился. Сначала он должен хотя бы на нее взглянуть! Взглянуть на ту, которой Петр собрался доверить все, все, все!

– Петр, ты сошел с ума, – повторил Маргадон. – Если эти документы попадут в чужие руки… – Очень, очень аккуратно Виталий Викторович намекал брату, как опасно доверять счетам на предъявителя…

– Они попадут только к Ирине, – отрезал Петр.

– Ты так ей доверяешь?

Последний вопрос был задан зря. Глаза Петруши превратились в осколки черного льда, Виталий Викторович лишь поднял вверх ладошки, забормотал:

– Все, все, прости… сморозил глупость.

– Маргадон, если меня что-то задержит в России, у Иры должны быть паспорта для мамы и Кирилла. И деньги. Те, что мне удалось выручить от продажи недвижимости, и старые запасы… Но главное – паспорта.

– Господи, но почему ты не можешь оставить эту папку у себя?! Отдашь ее сам, когда вы встретитесь!

– Не могу, Маргадон, не могу… Не хочу, чтобы завтра эта папка болталась у меня…

На столике вновь затрезвонил телефон, Петр схватил его, приложил к уху:

– Да, Ира!

О чем там говорила женщина, ворующая у него брата, Маргадон не слышал. Ловил на себе чуть смущенный взгляд Пети и рассерженно ерзал на стуле.

– Да, да, конечно. Целую. – Петр закончил разговор, вернул телефон на скатерть и немного ошарашенно поглядел на Витю. – Представляешь, она сказала, что не может уехать не познакомившись с тобой.

– Да? – искренне изумился Мусин. Какая честь… Она «не может так уехать»… Вероятно, и вправду дамочка не рядовая…

Но приятно. Черт побери – приятно! Сам Петруша об этом и думать забыл, когда увидел через стекло охранника с пакетами.

– Ирина предложила отложить твой вылет, завтра она приедет проводить тебя на самолет.

Польщенный заботой Виталий Викторович покачал головой:

– А где вы собираетесь встретиться после побега? Уже за границей?

– Нет. Мы договорились ждать друг друга неделю в «Сосновом бору». Помнишь этот дом отдыха?..

– Слышал.

– Я там отдыхал вместе с Ириной, – смутился Петр, как школьник, пойманный директором школы с окурком в туалете. – Мы решили, что у кого-то из нас может что-то не получиться прямо завтра, и договорились встретиться там.

– А если действительно что-то не получится?

– Давай не думать об этом, Маргадон. Все у нас получится, все будет хорошо. В аэропорт на встречу с тобой Ирина может приехать с охранником и с шофером, в этом нет ничего необычного – кто-то из друзей попросил встретить транзитного пассажира, забрать какие-то документы… Вот где тебя на ночь пристроить?..

– Как это – пристроить?! Я поеду домой!

– Нет, Маргадон, – придвигая тарелку с борщом, принесенную официантом, сказал брат. – Я хочу, чтобы ты уже сегодня исчез из поля зрения. Теперь ты – главный.

– Но об этом знает только Подольский!

– Даже у стен есть уши.

– И что ты предлагаешь? – фыркнул вконец измочаленный нервотрепкой Мусин.

– Ты не мог бы переночевать сегодня, например, у тети Зины? Она живет на «Речном вокзале», оттуда до Шереметьева рукой подать… И на какое-то время отключить свой сотовый телефон? Ты ведь оставил на домашнем автоответчике сообщение, что уезжаешь за границу?

– Господи, а телефон-то зачем отключать?!

– По нему тебя могут найти. Если у меня пойдет что-то не так.

Мусин закатил глаза и развалился на стуле, показывая, как мало у него осталось сил на этот чертов водевиль!

– Могу, Петруша, кажется, я все могу. – И мысленно добавил: «Выстругать из прутика шпагу и рубить крапиву и лопухи возле подмосковных заборов…»

– Отлично. Если я не позвоню тебе завтра до трех часов дня – выключай телефон и вынимай из него зарядное устройство. Документами в этой папке займется Ирина, она лучше тебя разбирается в бизнесе. Если понадобится, в Израиле с тобой свяжутся адвокаты.

* * *

Принять на ночлег сына старинной подруги тетя Зина согласилась легко и с радостью. Намекнула, что в доме закончились конфетно-пряничные запасы, и сказала: жду.

Петруша завез брата в супермаркет, нагрузил пакеты всевозможными чайными вкусностями, присовокупил бутылку любимого тетей Зиной вишневого ликера…

Надежды провести тихий вечер под листание старого фотоальбома и воспоминания о маме рухнули, едва Виталий Викторович переступил порог крошечной двухкомнатной квартирки тетушки: в квартирке Зины заседал штаб дворовых пикетчиков.

Виталия Викторовича быстро избавили от дубленки, усадили во главе стола в гостиной – баранки, пряники, конфеты, пирожные мгновенно разлетелись по пикетчикам (те жевали их всухомятку, не отвлекаясь на заваривание чая) – и предложили прослушать одну из печальнейших повестей новой Москвы: в обширном дворе перед окнами тети Зины начиналось строительство многоэтажного дома. Лужайки, детскую площадку, кусты для выгула собак существенно подвинули.

Назавтра тетя Зина собиралась ложиться под гусеницы бульдозера. Пикетчики смотрели на нее как на Александра Матросова и уважительно хлебали ликер за ее здоровье. Вдоль стен и среди мебели стояли плакаты, исписанные корявыми письмена: «Руки прочь…», «Лужков, куда ты смотришь?..» и так далее. Тетя Зина готовила для акции непромокаемое коричневое пальто; Виталий Викторович смотрел на эти приготовления с ужасом и молил Небеса, чтобы у бульдозериста оказалось хорошее зрение и тетю Зину в этом (вряд ли непромокаемом) пальто он не принял за комок коричневой грязи.

…Пикетчики галдели до поздней ночи. У гостя Мусина разболелась голова, но слабая попытка улизнуть на ночевку в отель была пресечена тетей Зиной в прихожей:

– И думать забудь! В кои веки в гости заехал. Завтра утречком попьем чайку, Людочку повспоминаем… Иди, я тебе в маленькой комнате постелила…

Совершенно обессиленный, Виталий Викторович завалился спать на узкой продавленной кушетке. В щели между стеной и спинкой дивана поскуливала перепуганная пикетчиками болонка Тася, с вершины полированного шифоньера на ворочающегося Мусина сверкал глазами ошалевший кот.

В соседней комнате громко строили победоносные планы и пили ликер бессонные комитетчики.

Виталию Викторовичу казалось, что мир сошел с ума и здравыми в нем остались только он, кот и болонка.

Обещанный утренний чай Виталий Викторович и в самом деле получил. Уже без всяких вкусностей, зато горячий. Вместо желанного старинного фотоальбома ему предложили взять в руки любой из криво написанных плакатов, встать в оцепление и помочь славным жителям района.

Виталий Викторович, вообще и в частности не умевший отказывать женщинам, сумел-таки отвертеться, сославшись на подступающий насморк и ботиночки на тонкой подошве.

Тетя Зина надела под вязаную шапку теплый пуховый платок, нацепила под пальто мутоновую душегрейку и отправилась ложиться под гусеницы, оставив Мусина в квартире, где раздавались только мягкий топоток звериных лап да негромкое бормотание телевизора.

Виталий Викторович еще больше укрепился в мысли о всемирном помешательстве, погоревал, что пандемия в первую очередь затронула Петра и обычно здравую рассудком тетю Зину. Заглянул в холодильник и, только чудом не найдя в нем повесившуюся мышь, в половине первого пошел на улицу искать приличное обеденное заведение.

Найденный ресторанчик с достойным меню и вполне адекватным шеф-поваром немного примирил его с действительностью. Небольшая доза коньяка окончательно согрела стынущую от бессилия душу, и обратно под дождем и снегом Виталий Викторович брел уже слегка примиренный, чуть-чуть согретый и философски настроенный.

Нежную замшу дубленки постепенно украсили влажные пятна, метров через пятьсот, если считать от крыльца ресторана, настроение сделалось под стать погоде, нехорошие предчувствия заерзали в подмерзающей голове, не одетой в шапку по причине ожидаемого «жаркого отдыха».

«Петр позвонит, – зомбировал замерзшую голову Мусин. – Петр позвонит, а завтра я согреюсь под солнцем Тель-Авива…»

…Брат не позвонил ни в три, ни в половине четвертого, ни позже.

Виталий Викторович сновал из угла в угол, метался по крохотной Зининой квартирке и, заламывая руки, считал секунды в ритме шага.

Дважды он порывался звонить Петруше и даже набирал на сотовом его номер. Но в последний момент одумывался и отменял вызов: Петр запретил, сказал: «Я сам свяжусь». Виталий Викторович откладывал телефон в сторону и топал, топал, топал.

Под окнами ревела тяжелая техника, не пропущенная пикетчиками во двор. Сгущающуюся темноту рубили лучи мощных строительных прожекторов, тетя Зина, которую сознательные граждане все же не пустили под гусеницы, бегала с плакатом по небольшому пустырю за детской площадкой, и сейчас ее наполненная жизнь уже не казалась Мусину такой безумной.

Безумным становилось существование Виталия Викторовича. Он знал, что нужно уезжать, выкупать забронированный авиабилет, встретиться с Ирой, но медлил. Уютная и теплая квартирка тети Зины вдруг стала нормой; поджидающий за окном мир, слякотные улицы, гремящий аэропорт показались темной жуткой воронкой: только ногу за порог выставь – затянет, закрутит, сомнет. Квартирка превратилась в гавань. И только темнота напоминала: все сроки вышли, Маргадон. Давно прошли.

Виталий Викторович вызвал по телефону такси, закрыл дверь на ключ, который позже бросил в почтовый ящик, и отправился на улицу, волоча за собой тяжеленный чемодан на колесиках.

На подъездной дорожке к дому такси не оказалось. Дорогу запрудила тяжелая техника, не допущенная к строительной площадке; Виталий Викторович с пониманием отнесся к противостоянию жильцов и экскаваторов, набрал на сотовом последний номер и узнал от диспетчера, что такси в самом деле не смогло подъехать во двор и будет ожидать неподалеку у соседнего дома.

Виталий Викторович убрал телефон в карман, поднял воротник дубленки и в быстром темпе поволок багаж в обход грузовиков. Кошмарный день, кошмарный час, чудовищное невезение. За спиной Виталия Викторовича раздавались крики, звон стекла – погас прожектор. Пикетчики лупили камнями по лампам, из кабин самосвалов начали выпрыгивать кряжистые строители в оранжевых жилетах. Противостояние грозило перейти в фазу крайней активности.

Виталий Викторович вздохнул, помотал головой и, свернув за угол, едва не столкнулся с торопливо шагающими парнями в кожаных куртках.

Чудом не утопив чемодан в глубокой луже, Мусин вытянул его на сухой участок и в тот же момент почувствовал, как со спины его обхватили чьи-то крепкие, дерзкие руки…

Часть первая. Знакомство

Роман Владимирович Савельев не выносил ноябрь. Выматывающую душу черноту бесснежных улиц, короткий день, слякотную жижу. В этот месяц темная земля впитывала в себя не только влагу, но и свет. Вместо нормального снега на голову валилась непонятная мокрая каша, неприлично обнаженные деревья дрожали от ветра, как от стыда, и очень напоминали старух нищенок, протягивающих в никуда стынущие корявые руки.

Уныние и серость… Бр-р-р!

День двадцать второе ноября особенно не удался бывшему боксеру Савельеву. Недавно он пригласил в свою команду вполне приличных полутяжей из Ростова, парни ему понравились – тренировались с отдачей, «режимили», одного из них Роман уже собирался выставить на соревнованиях через три недели… Но вот – ноябрь! Забери его леший…

Оба ростовца свалились с гриппом и теперь отлеживались на съемной квартире, нагревая градусники до тридцати восьми… Такое бывает у атлетов на пике формы, вся зараза липнет…

Хорошо, хоть день выдался свободным! Савельев накупил проверенных лекарств, затарился провизией и, оставив в клубе за главного второго тренера, поехал проведывать болящих. А то ведь знает он этих чертей! Закупят в аптеке всякой витаминной гадости, начнут глотать горстями, а потом допинг-контроль положительный тест даст. За этими чертями глаз да глаз!

…Роман Владимирович забил ребятам холодильник фастфудом из кулинарии, самолично напоил их чаем с малиновым вареньем – так, чтобы у гланд плескался! – второй порцией наполнил два огромных термоса и очень обрадовался, что у одного паренька температура поползла вниз.

Ноябрь, ноябрь… Лиха беда начало…

Савельев надавал парням ценных указаний и пошел на улицу.

Во дворе дома, где поселились ростовцы, творилась какая-то непонятная белиберда. Граждане пенсионного вида забрасывали камнями строительные прожекторы, наскакивали на рослых мужиков в спецовках. Савельев поднял воротник кожаной куртки и, озираясь на всю эту чехарду, потопал в обход дома – совсем не по удобному тротуару, куда демонстративно и мстительно заползли колеса большегрузов, – к оставленному в соседнем дворе джипу. Свернул за угол и увидел еще одну, не менее занимательную картину: два рослых парня мутузили гражданина в бежевой дубленке. Гражданин тихонько верещал, упирался, тащил к себе большой коричневый чемодан на колесиках. В общем, держался храбро.

А ведь обычно такие рыхловатые граждане легко расстаются с багажом, подумал Савельев. Бросают чемодан и улепетывают со всех ног, лишь бы в живых остаться.

Но господин в дубленке вел себя нетипично. Упал на чемодан, облапил его ручонками, и двум амбалам никак не удавалось эти ручонки отодрать. Хулиганы пинали мужика со всем старанием и вот-вот должны были лишить его имущества.

– Эй, парни, – тихонько произнес Савельев, возникая за их спинами.

Один из налетчиков повернулся к боксеру, загородил собою место действия и произнес с угрозой:

– Давай-ка топай отсюда, дядя. – Его руки расслабленно повисли вдоль тела, но опытного бойца, когда-то знаменитого тяжеловеса Савельева подобной видимой небрежностью было не обмануть.

Роман незаметно поиграл мышцами, проверил тонус и двинулся вперед.

– Топай, топай, дядя, – повторил бандит.

– Помогите! – раздался придушенный голосок за его спиной, и тут же в Савельева полетел кулак.

Хороший хук. Но в общем-то дворовый. Роман легко ушел от кулака, ударил первого бандюгана в солнечное сплетение и даже проверять не стал, уверен был – удар прошел как надо. Он занялся вторым.

Тот, оставив в покое чемоданную ручку, изобразил ногой нечто отдаленно напоминающее прием карате…

Савельев усмехнулся, дернулся вперед всем корпусом, сделал стойку…

Хулиган попался из тех, что любят смотреть бои по телевизору. Просек мастерский рывок, мышечный объем нечаянного защитника и ножонкой сучить передумал. Рука его нырнула в карман куртки и обратно уже появилась с ножом-выкидухой.

– А это ты, парень, зря, – сердечно и искренне огорчился Савельев. Уклонился вбок, уходя от лезвия, и поймал хулиганский живот проверенным ударом под ребра.

Крошить черепа и челюсти боксер миролюбиво себе запретил. Хотя порой хотелось. В особенности, если «учить» приходилось таких вот остолопов.

Постоял, наблюдая, как корчатся, хватая воздух разинутым ртом, любители гоп-стопа, и, как только парни смогли подняться на ноги, придал им ускорения пинком ботинка.

Гражданин в дубленке истратил все силы в борьбе за чемодан. Лежал на нем, обхватив руками, что-то бормотал и негромко всхлипывал. Савельев присел на корточки, заглянул мужчине в лицо:

– С вами все в порядке?

– А? Что? – очумело переспросил тот.

– С вами все в порядке? – переспросил Роман. – Подняться можете?

Перепуганный бедолага, казалось, мало что соображал. Когда Савельев попытался поднять его с чемодана – разлучить с имуществом! – суматошно замотал головой и впился в кожаные чемоданные бока с прежней решимостью. «Господи, золото он там, что ли, перевозит?!» – рассерженно подумал Роман, но вслух сказал вполне добросердечно:

– Вставайте, вставайте, хулиганы убежали.

– Куда? – жалобно поинтересовался гражданин, огляделся по сторонам и слепо, снизу вверх, посмотрел в лицо Савельева. – А они не вернутся?

– Это вряд ли, – хмыкнул Рома, подхватил бедолагу под локоть и поставил вертикально.

Толстые ноги прилично одетого господина вихляли и подкашивались. Савельев, продолжая держать мужчину под руку, вел его к своей машине, тот постоянно оглядывался, наблюдая, как спаситель волочит за собой еще и его драгоценную поклажу. Руки господина ежесекундно и машинально простирались назад к чемодану, и идти обоим было крайне неудобно.

– Да успокойтесь вы! – не выдержал Савельев. – Вот он, ваш чемодан! Никуда не делся.

– Никуда не делся, – всхлипнул бедолага и, почти лишившись чувств, рухнул на заднее сиденье джипа. Ножки его уныло болтались над землей, пачкая брюки об измазанную ноябрьской грязью подножку.

Савельев достал из бардачка бутылку с минеральной водой, протянул ее гражданину:

– Умойтесь. У вас лицо и руки в грязи.

Бутылка тут же выскользнула из трясущихся пальцев бедолаги, и Рома только чудом успел подхватить ее над мокрой землей.

«Черт! – подумал огорченно. – Надо было милицию вызвать! Пусть бы занимались…» Отвинтил крышку от бутылки, наклонил горлышко и тонкой струйкой пустил воду…

Когда толстенькие пальчики гражданина отмылись от грязи, на его безымянном пальце сверкнуло кольцо: хорошей работы перстень-печатка с внушительным треугольным бриллиантом. «Ничего себе камушек! – мысленно присвистнул боксер. – Придурки отнимали багаж, когда такой перстенек на двадцать чемоданов потянет!»

– У вас успели что-то отнять? – спросил участливо.

– Что? А… да, – похлопал себя по карманам. – Бумажник и телефон… Паспорта, слава богу, в чемодане были.

«Значит, возились и обшаривали долго. Но почему-то тянули к себе чемодан, а не кольцо с пальца… Странные какие-то гопстопники… Не заляпанный грязью бриллиант за километр даже в темноте видно. Сверкает. Хотя, может быть, мужик сразу руками в грязь упал?..»

– Надо вызвать милицию, – решительно заявил Савельев и достал из кармана куртки сотовый телефон.

– Нет, нет! Не надо! – взвился над подножкой ограбленный бедняга. – Я на самолет опаздываю, мне некогда! – И начал обшаривать глазами полутемный двор. – Такси, такси… где-то тут должно быть такси…

Савельев посмотрел вокруг – никакой машины с шашечками на бортах поблизости не наблюдалось.

– Мне негодяи очки разбили, – подслеповато щурясь, признался бриллиантовый господинчик. – Вы тут такси не видите? Какой это двор?!

– Не знаю, – покачал головой Савельев. – Я не местный.

– Господи!!! – взревел несчастный. – Мне надо повторить вызов, номер диспетчера в телефоне остался… Вы не могли бы вызвать для меня такси?! – И тут же передумал: – Нет, деньги, сначала надо деньги…

– У вас же кошелек украли.

– Что? А, нет, чепуха, в чемодане вторая кредитка… Вы не могли бы подбросить меня на проспект к банкомату?! Я видел, тут недалеко!

Роман решительно подхватил с земли чемодан, могучим рывком закинул его в салон:

– Садитесь. Подвезу.

Вся обочина вдоль полосы автострады была утыкана машинами. Минут восемь Роман крутил головой, пытаясь припарковаться, на заднем сиденье, возясь с чемоданными застежками, пыхтел ограбленный бедняга. Так и не найдя места для парковки, Савельев предложил:

– Выпрыгивайте тут, я покручусь по переулку с вашим чемоданом, потом подброшу до сто янки такси.

Мужчина, что удивительно, забыв о драгоценном чемодане, выскочил на улицу и, прижимая к груди рыжую кожаную папку, видимо извлеченную из чемодана, помчался к банкомату.

Савельев проехал метров триста вперед, свернул в переулок и, развернувшись в каком-то дворе, через пять минут вернулся.

На обочине дороги, стоя между бамперами двух машин, возбужденно подскакивал гражданин в перепачканной бежевой дубленке. Только когда Рома подъехал почти вплотную, он перестал подпрыгивать, и тот вспомнил: бедняга без очков почти не видит.

Гражданин раскрыл дверцу машины и, не залезая в салон, буквально прорыдал:

– Не работает! Банкомат неисправен!

– О боже, – простонал Роман. – Садитесь! Подвезу вас куда-нибудь еще.

– Я не успею!! В аэропорту Шереметьево меня ждет женщина!

У каждого нормального мужика при словах, произнесенных таким тоном: меня ждет женщина!– обязательно екает сердце. И просыпается мужская солидарность. Несчастный подслеповатый гражданин таращился на Рому глазами, которые уже заволокла слеза; Савельев – не просто нормальный, а супернормальный мужик – решительно кивнул:

– Садитесь, я отвезу вас в аэропорт. Там есть и банкоматы.

– Я заплачу! – обрадовался опаздывающий к женщине пассажир. – Я заплачу вам, сколько попросите!

– Не стоит, – отозвался Рома, дождался хлопка задней дверцы и ввел автомобиль в поток машин. – Вам Шереметьево-2 нужно?

– Да. Спасибо вам огромное.

Минут через двадцать, успешно прострелив Химки, джип въехал в намертво стоящую пробку. Привычные к подобному состоянию столичные водители безропотно застыли на приколе. Опаздывающий пассажир скукожился на заднем сиденье, его глаза с испугом и надеждой ловили взгляд Савельева в зеркале.

«Вот дьявол! – ругался про себя боксер. – Подвел человека, самаритянин хренов… Вызвали бы мотор, и ушлый московский водила наверняка бы нашел дорожку, огибающую многокилометровый затор. На объездных тропинках столичные таксисты не одну собаку съели…»

И спутникового навигатора, как назло, нет. С недавних пор на парковку возле спортивного клуба повадились автомобильные воришки, бьют стекла и технику вытаскивают…

– Черт! – выругался Рома вслух и обернулся. – Вы по путевке куда-то едете?

– Нет, – покачал головой пассажир. – В Израиль. К тете.

– А женщина ваша…

– Не моя, – перебил бедолага. – Брата.

– А-а-а, – слегка разочарованно протянул Савельев. Глаза далекой, ждущей незнакомки немного утратили придуманную манящую прелесть. – Вас, кстати, как зовут?

– Виталий Викторович… Виталий.

– Я – Роман. Дождется женщина, Виталий?

– Не знаю, – глухо и потерянно ответил спасенный бедолага. – Мы встречаемся по очень важному делу…

– Тогда дождется.

Виталий грустно усмехнулся и отвернулся к черному окну. Савельев занял себя нажиманием кнопочек настройки радио, собирался поймать какую-нибудь веселую мелодию, но наткнулся на дикторскую речь. Послушал чуть-чуть, переключился на другой канал и едва не подпрыгнул, когда пассажир заорал с заднего сиденья:

– Верните! Верните новости назад!

Роман послушно переключил эфир.

«…Пожар удалось ликвидировать. Но, к со жалению, один из кабинетов нотариальной конторы выгорел дотла. Жертв и пострадавших нет. Теперь к новостям спорта…»

– Боже, – простонал Виталий Викторович, —

Подольский, кажется, сгорел…

Боксер перекинулся через сиденье:

– Ваш знакомый?

– Нет… то есть да. Мой нотариус. У вас есть телефон?!

– Да, конечно. – Савельев протянул пассажиру мобильник, тот схватил его, как голодный корку хлеба, прищурился:

– Кому же… Кто же… Анна Дмитриевна! – Потыкал в кнопочки почти наугад, приложил трубку к уху: – Анна Дмитриевна! Это Мусин! Вы новости слушали?!. Нет… Тогда найдите для меня, пожалуйста, номер сотового телефона нотариуса Подольского. – И, пока некая Анна Дмитриевна искала некий телефонный номер, пояснил для Савельева: – Анна Дмитриевна секретарь моего брата. Мы немного дружим, и я наизусть помню ее домашний номер… Да-да, Анна Дмитриевна! Диктуйте, я запомню. – Прослушал сообщение, попрощался и сразу начал набор. – Борис Альбертович? Это Мусин. Как у вас дела? – После первых фраз, произнесенных практически на одном дыхании, Виталий Викторович замолчал надолго, лишь изредка бормоча слова сожаления: – Да-да, какой кошмар, я понимаю… всего хорошего.

Отключил связь и, забыв вернуть Роману мобильник, зажал его в руке, сидел так минут пять, слепо глядя на ветровое стекло.

– Все в порядке? – тихонько спросил Савельев.

– Нет… то есть да. Никто не пострадал. В окно кабинета забросили несколько бутылок с горючей смесью… Весь кабинет, все бумаги… все сгорело…

Роман сочувственно покрутил головой, мимо черных окон поползли автомобильные фары…

К зданию аэропорта джип подрулил, когда самолет на Израиль уже несколько минут был в воздухе.

Не теряющий надежды на встречу с женщиной брата Мусин выскочил из машины – с рыжей папкой у груди – и помчался в зону отлета. Савельев, понимая, что у Виталика каждая секунда на счету, безропотно выволок из автомобиля чемодан и, лихо управляясь с его колесиками, поспешил следом.

Виталий Викторович заполошенной курицей метался по залу аэропорта.

– Ищите женщину в бежевом пальто! – про орал, пробегая мимо Романа.

Савельев остановился, попытался схватить Мусина за полу развевающейся дубленки, но тот ускользнул, едва не оставив в боксерской руке кусочек замши. Побежал куда-то к справочной, потом вернулся и, озираясь, закружил по центру зала.

– Виталий Викторович! – крикнул Роман. – Дайте объявление по громкой связи!

Мусин побежал куда-то в другую сторону, кажется к дамскому туалету, и вернулся оттуда таким расстроенным, что у Романа аж в груди заныло: по щеке Виталия Викторовича стекала крупная слеза.

– Виталий Викторович, ну зачем же так расстраиваться? Объявите через динамики, что ждете… Как ее зовут?

– Ирина.

– Что ждете Ирину возле справочного бюро.

– Она уже ушла, – сказал Мусин и, забыв о драгоценном чемодане, поплелся к свободному пластиковому креслу. Сел в него, спрятал лицо в ладонях и чуть не выронил на пол рыжую папку.

Савельев подкатился с чемоданом ближе:

– Почему вы не хотите вызвать Ирину по громкой связи?

– Я не знаю ее фамилию, – раздалось из-под пальцев. – А Ирин много.

– Тогда назовите свою фамилию! Она к вам подойдет!

– Поздно, все поздно, – раскачиваясь, забормотал Виталик. – Я всех подвел, я все испортил…

– А телефон ее вы помните?! Или телефон каких-то общих знакомых?! Позвоните им домой, пусть они свяжутся с Ириной и сообщат, где вы ее ждете.

– У нас нет общих знакомых. Только мой брат.

– Позвоните брату!

Двигаясь как сомнамбула, Мусин встал и почему-то поплелся к таксофону.

– Позвоните с моего телефона! – крикнул вслед Роман.

– Нет, нельзя, – донесся едва слышимый ответ.

«Ну и черт с тобой!» – разозленно подумал Савельев и сел на нагретое место. Вокруг дремали и нервничали авиапассажиры. Встречающе-провожающие лица. Роман вообще не любил суету вокзалов; достал из кармана жвачку, засунул в рот подушечку и зло заработал челюстями.

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Мусин вернулся минут через десять. Остановился напротив Савельева, и тот в который уже раз за последние два часа испытал острейший приступ жалости. Такие откровенно потерянные лица он видел не каждый день. Глаза Виталия Викторовича плавали в каком-то болотном, мокром тумане, казалось, бедолага совсем ничего вокруг себя не видел…

Он встал над Ромой и очень честно, без какой-либо рисовки произнес:

– Лучше бы меня убили в той подворотне.

– Господи, что вы несете!

– Лучше бы меня убили… Я всех подвел… Впервые в жизни брат обратился ко мне за помощью… – Он повернулся и побрел к выходу из здания аэропорта.

Савельев, цапнув ручку уже не такого драгоценного чемодана, заспешил за ним. Неожиданно для себя, догнав, обнял мягкие замшевые плечи маленького человека в бежевой дубленке:

– Не переживайте, Виталий Викторович. Все образуется. Хотите, я отвезу вас?.. Куда вам нужно?

– Мне все равно…

– Домой?

– Нельзя.

– Что значит – нельзя?

– У меня документы. Они нужны Пете и Ире, а их снова могут попытаться отобрать…

– Снова?

– Ну. Вы же видели…

– Когда? Ах да… То есть, вы хотите сказать, на вас напали не просто так?

– Не просто так, я думаю. Нотариуса же кто-то сжег…

«Ну и дела! – Роман, распихивая мощными плечами толпу, прикрывал собой понуро плетущегося Виталика. – Нотариусов по Москве палят…»

– А эта Ира?..

– А эта Ира теперь осталась без денег и без документов. – Виталий остановился, поднял на Савельева слепые мокрые глаза. – Зачем жить таким, как я, а, Рома? Я всегда все только порчу…

– Ну, ну… – смутился под этим детским честным взглядом боксер. – Все будет хорошо. Все образуется…

Виталий Викторович не поверил, опустил лицо и побрел вперед. Рыжая папка болталась в опущенной руке, как флаг капитуляции, случайно поменявший колер.

Дорога до Москвы, как это часто случается в дни невезения, была абсолютно свободна от пробок. Савельев настроил радио на волну джаза, и минут двадцать мужчины ехали молча. Роман прокручивал в голове слова возможного вступления к прощальной речи: «Я могу довезти вас до дома друзей», «Могу подбросить до гостиницы», «Могу остановиться у стоянки такси, у метро, у первого столба и первой лужи»… Почему-то любое из вступлений, как ни меняй слова, звучало именно так: высажу-выброшу, у столба, у лужи…

Что делать с этим потерянным господином, Савельев, честно говоря, не знал. Тот почему-то не давал никаких указаний, просто сидел рядом, уставив пустые глаза в ветровое стекло.

Как будто так и намылился к Роману хоть в гараж, хоть в гости!

– Виталий Викторович, а паспорт у вас тоже украли?

– А? Что? Паспорт? Только заграничный. Российский я на всякий случай положил в чемодан…

– Значит, в гостиницу вы поселиться можете?

– Могу.

Это безропотное «могу» прозвучало так, что Савельев почувствовал, как будто уже выпихнул пассажира в самую глубокую лужу у дороги.

– А может быть, вас отвезти к каким-нибудь друзьям? Вы, мгм, выглядите не лучшим образом…

– К друзьям?.. Мой друг – Петруша… А его сейчас нет…

«Вот ведь попался!.. – Недовольство нет-нет да и проскальзывало в доброй боксерской голове. Роман поскреб в затылке, покрутил шеей… – Вот попался!..»

В кармане Савельева запиликал сотовый телефон, боксер достал его, глянул на дисплей и ответил:

– Да, баб Надь.

– Роман, ты где?! – раздался в трубке могучий пенсионерский рык.

– Еду.

– К нам?!

– Нет. Пока нет…

– А куда едешь? Мы тебя ждем.

– Да вот… – Савельев покосился на несчастного подкидыша, – приятеля одного пристроить надо.

– Куда?

– Куда вас пристроить, Виталий Викторович? – переадресовал Рома вопрос пассажиру. Тот безразлично пожал плечами.

– Бери своего приятеля и дуй к нам, – безапелляционно заявила баба Надя. – Гусь совсем готов!

Савельев пообещал счас же придуть. Убрал сотовый телефон в нагрудный карман черной джинсовой рубахи и несколько злорадно ухмыльнулся. Что ж, Надежда Прохоровна, вы сами напросились на очередного подкидыша. Вот чует печень-селезенка-сердце, что напросились по самое не балуй!

Полуобернулся к понурому седоку и голосом, лишенным прежних тоскливо-пораженческих интонаций, спросил:

– Виталий Викторович, скажите честно: вам негде переночевать?

– Наверно, – безучастно отозвался тот.

– Поедете со мной в один хороший дом? К моим друзьям и родственникам.

– Поеду.

Испытывая самое мстительное удовольствие, Савельев уверенно утопил в пол педаль газа.

Не так давно при схожих обстоятельствах две тетушки – Надежда Прохоровна и Софья Тихоновна – «подкинули» ему жену[1].

Что ж… напросились сами.

* * *

Виталию Викторовичу Мусину действительно хотелось умереть. Или хотя бы получить серьезную рану, очнуться в больнице – желательно.

Только палата реанимации и смертельно опасное ранение могли бы все исправить. Или хотя бы сместить акценты…

Его честь, его достоинство страдали.

Совесть просто билась в корчах.

Душа нанесла себе рваную рану и не меньше бренного тела хотела в больницу. На белые простыни, под взгляды ласковых сестер.

Куда его везет большой и добрый Рома, Виталия Викторовича интересовало ничтожно мало. Он самозабвенно предавался самобичеванию и старательно культивировал жалость к себе, к какой-то Ирине, к единственному брату. Место, куда вез его нечаянный спаситель, было вторично. Могучий Рома мог привезти его к друзьям – таким же огромным бритоголовым (но очень добрым!) бандитам с пудовыми кулаками; мог уложить поплакать в алькове нежной любовницы-подруги; мог привезти в притон; на стачку очередных московских пикетчиков; в сумасшедший дом…

Дверь в квартиру старинного пятиэтажного дома в тихом московском переулке открыла бабушка в коричневом спортивном костюме из плюша. Крупноносая костистая особа с обширной плюшевой грудью и строгим взглядом фельдфебеля на пенсии.

– Ну, наконец-то! – неожиданно низко про басила далеко не нежная любовница.

Виталий Викторович мигнул, изгоняя прочь видение искусственной почки и тикающих механизмов, прошел в большую, парадно сверкающую зеркалами купейных шкафов прихожую.

– Добрый вечер, – сказал с жалостью к себе.

Его голос просто вопил о необходимости сочувствия, роль бедного родственника исполнялась так умело, что даже Станиславский не нашел бы к чему придраться.

Но справедливости ради следует заметить, что исполнялась эта роль практически неосознанно. Виталий Викторович от пяток до макушки погрузился в тягучее горе и плавал там без надежды прибиться к берегу. Он вправду был несчастен. И вправду жаждал сочувствия.

Вот только зритель попался ему негодный.

Надежда Прохоровна Губкина – пенсионерка-крановщица – мужчин любила бравых. Слезливый рохля в тончайших замшевых шкурах вызывал в ней лишь желание отчитать за измазанную дубленку.

Зато несчастных побитых интеллигентов горячо любила Софья Тихоновна – вторая дама, появившаяся в зеркалах прихожей: немолодая, миловидная, с копной прозрачных пепельно-сизых кудряшек, в синем платье с кружевным жабо. Она поздоровалась с Романом, взглянула на Виталия Викторовича и – о, наконец-то! – обеспокоенно всплеснула руками:

– Мой бог, что с вами произошло?!

Испачканный Виталий Викторович потупился, Роман, пропихивая чемодан за шкаф, сказал с какой-то непонятной Мусину злорадностью:

– Вот, Софья Тихоновна, Надежда Прохоровна, прошу любить и жаловать – Виталий Викторович. У него неприятности, ему негде ночевать. И вообще, он не знает, что ему делать.

– Пусть моет руки и идет за стол, – сказала крупноносая особа, подарившая гостю минимум внимания.

– Гусь остыл? – ехидно поинтересовался Рома.

– Пересох!

И Виталий Викторович сразу понял: в том, что пересох гусь, виноват тоже он.

Конечно. Чего еще ожидать от поганого вечера? Он тащит за собой неприятности, как перепачканный чемодан…

Софья Тихоновна помогла Мусину избавиться от дубленки, предложила тапочки и сказала, что проводит в ванную умыться. Надежда Прохоровна зычно гаркнула:

– Арнольдыч! Выходи! Ромка приехал!

Проходя по коридору до ванной комнаты, Маргадон столкнулся с невысоким пожилым гос подином в мягком домашнем костюме, с тощим хвостиком из седоватых волос на затылке.

За ухом господина торчала дешевая пластмассовая авторучка.

– Вадим, – сказала Софья Тихоновна, – познакомься с Виталием Викторовичем, он друг нашего Ромы. Виталий Викторович, мой муж Вадим Арнольдович.

Мусин шаркнул тапкой и получил в вялую ладонь пять крепких пальцев, ощущая рукопожатие, далекое от дежурного соприкосновения: муж Софьи Тихоновны оказался неожиданно сильным и крепко дружелюбным.

По центру большого круглого стола в прилично обставленной гостиной стояла тарелка размером с автомобильное колесо. На ней покоился огромный гусь в стадии горячей коричневой переспелости. Вокруг гуся лежал разварной картофель, «подсоленный» укропом, из тушки вылезала наружу гречневая каша с вкраплениями жареного лука и грибов.

Сногсшибательно душистый натюрморт. Мечта гурмана. (Только кашу, по мнению Виталия Викторовича, следовало извлечь и положить отдельно.) Надежда Прохоровна вручила Роме нож, разделочную вилку и, приказав: «Действуй», приготовила, держа на весу, тарелку Вадима Арнольдовича.

Действовал Рома, опять-таки по мнению Виталия Викторовича, трудолюбиво, но неумело. Так как при разделке такого кулинарного волшебства, как фаршированный гусь, надобны не трудолюбие и сила, а мастерство и нежность.

Но, как известно, со своим уставом в чужой монастырь…

Виталий Викторович получил тарелку с ломтем птички, обложенным гарнирными добавками, и неожиданно почувствовал, что аппетит так и не разжегся от дразнящего парка, поднимающегося к ноздрям… Глаза вроде бы облизывали каждую косточку, ноздри ощущали дразнящий аромат, но пищевод как будто слипся и совершенно не желал работать.

– Виталий Викторович, – мило укорила Софья Тихоновна, – ешьте, ешьте, остынет…

Виталий Викторович кивнул, поковырялся вилкой в каше… Надежда Прохоровна, уже смоловшая вставными челюстями внушительную порцию грудки, сыто сетовала Роме:

– Что за день такой? В кои-то веки гуся за пекли! И тут… – огорченно звякнула вилкой о тарелку, – Лешку на происшествие вызвали, Настя на работу вдруг унеслась… Машка твоя позвонила, сказала, работы много – отправьте кусочек с Ромой! – Покосилась на Виталия Викторовича, и тот быстренько отправил в рот кусочек мяса.

Пищевод проявил милосердие, разжался и гуся принял. – Сплошное невезение!

Усердно работающий над тарелкой Рома согласно кивнул:

– У меня тоже… двое ребят с гриппом свалились.

– Так ты же им прививки ставил, – подняла брови Надежда Прохоровна.

– Это не мои. С Ростова, непривитые.

– А-а-а-а…

На глаза Виталия Викторовича навернулись слезы. Как давно он не попадал в дома, где все по-родственному мило, необязательно, где каждый знает о жизни близкого любую мелочь. Надежда Прохоровна слышала о прививках каким-то ребятам, Роман одной фразой разъясняет суть проблемы…

Под гуся подали холодную водочку. Расстроенный Виталий Викторович вначале не обратил на нее никакого внимания – наверное, из страха, что противный пищевод учинит какую-либо гадость, но тут вот, от окончательного и почти слезливого расстройства, храбро тяпнул полную рюмашку, не дожидаясь поддержки хозяев. Передернул плечами, поморгал намокшими ресницами…

– Виталий Викторович, вы бы поели хоть чуть-чуть, – сердечно проговорила сидящая рядом Софья Тихоновна. – Не нравится?

– Нет-нет, спасибо, все замечательно. Кусок в горло не лезет…

– Роман сказал, у вас что-то случилось.

– Да. – Мусин повесил голову. Ему очень хотелось поговорить с кем-то, снять тяжесть с груди, хотелось быть принятым и понятым.

Но он не мог. Не мог вот так, с бухты-барахты начать вываливать свои горести на абсолютно чужих людей, которые всего-то гусем угостили.

– Мы можем вам чем-то помочь? – Мягкая ладонь Софьи Тихоновны легла на стол поблизости от толстых пальчиков Маргадона, отщипывающих от лежащего на тарелочке хлеба кусочки мякиша.

– На Виталия Викторовича сегодня хулиганы напали, – раздался голос Ромы. Он отодвинул от себя дивно пустую тарелку, промокнул губы салфеткой. – Отняли бумажник, загранпаспорт, телефон…

– Какой кошмар, – покачала головой Софья Тихоновна.

– Хотели отобрать чемодан…

– Хотели отобрать документы, – тихонько поправил Маргадон. – Те, которые я в аэропорт вез.

– Вот-вот, – кивнул Роман. – Хотели, да не получилось. Я вовремя мимо проходил. А потом, – боксер отпил компот, – Виталий Викторович сказал, что лучше б его те бандиты все-таки убили…

– Как это – убили?! – опешила добрейшая Софья Тихоновна и так посмотрела на Мусина, что у него мгновенно запылали уши.

– Мне незачем жить, – вздохнул он протяжно. – Я никчемный человек.

– Господи! Молодой человек, да что вы такое говорите?!

Обращение «молодой человек» наверняка было выбрано доброй дамой не случайно. Оно подчеркивало пригодность Мусина к дальнейшей жизни…

Виталий Викторович тем не менее скуксился и произнес уныло:

– Да-да… Я всех подвел…

Надежда Прохоровна, хорошо знакомая с типажом, умело напрашивающимся на сочувствие, слегка, но недовольно покряхтела. Сын ее стародавней подруги из соседнего дома вот так же… Придет, за стол сядет и давай вздыхать. Сидит, сидит, нервы мотает, мотает… Пока мама не начнет переживать: чего ты, сыночек, не кушаешь, чего не весел?! А у сыночка всех бед – что кошелек пустой. Но представление устроит – что твой Никулин!

Надежда Прохоровна сурово поджала губы – знаем мы этих «ограбленных», больше ста рублей в долг не дадим – и очень удивилась, услышав продолжение от Ромы:

– У Виталия Викторовича еще нотариуса сегодня сожгли… Я сам по радио слышал.

Жертв удалось избежать, но контора сгорела дотла.

Ого!

Более приманчивой наживки лукавый тренер боксеров изобрести не мог. Надежда Прохоровна мигом забыла о подозрениях в покусительстве на пенсионные накопления и повернулась к гостю всем корпусом.

Савельев заметил изменение в положении бабы-Надиного тела, усмехнулся про себя – ага, любительница криминальных сериалов, проняло! – и продолжил:

– Я посоветовал Виталию Викторовичу обратиться в милицию, сообщить о нападении, но он не хочет.

– Почему? – спросила Надежда Прохоровна, не оборачиваясь, ловко нашарила на серванте позади себя очки и нацепила их на нос.

– Я не могу… – печально проговорил гость. – Я не могу подвести брата еще больше…

– А брат-то тут при чем? – Надежда Прохоровна с подачи Ромы заглотила наживку до грузила и лески.

– А он… пропал… Не знаю куда… Точнее – догадываюсь, что с ним могло произойти нечто ужасное… Но в милицию идти не могу.

– Да почему?!

«Для этого Петя должен быть за границей, – мог бы ответить Маргадон. – Если я прибегу в милицию с заявлением о нападении, поджоге кабинета Подольского и пропаже Пети, а после все это окажется какой-то фикцией… Брат прежде нападавших бандитов может оказаться в кутузке за мошенничество».

– Это долгая история, – туманно вильнул в сторону Мусин и вздохнул с такой самоотдачей, что чуть ремень на брюках не лопнул.

– А вы, Виталий Викторович, расскажите ее Надежде Прохоровне, – с непонятным выражением на лице проговорил Рома. – Она у нас большо-о-ой специалист по распутыванию криминальных историй.

– В самом деле? – поразился Маргадон. – И что… был опыт?

– Грандиозный. Одного бандита лично задержала[2].

– Не слушайте этого зубоскала! – не шибко возмущаясь, вмешалась Софья Тихоновна. – Виталий Викторович, может быть, чайку?

Но Маргадон уже во все глаза смотрел на бабу Надю. Он просто ни одной секундой дольше не мог держать в себе скопившийся за этот день ужас, душевное беспокойство буквально разрывало его на части…

Вот если бы мамочка – царствие небесное! – была рядом…

Но мамы нет. Есть только люди, собравшиеся за накрытым для позднего ужина столом.

Кажется, мучительная борьба между желанием и нерешительностью так четко отпечаталась на лице гостя, что Вадим Арнольдович, доселе практически не разговаривающий, решил помочь ему вопросом.

– А какие документы у вас хотели отобрать, Виталий Викторович? – спросил он мягко, показывая, что стыдливо мнущегося гостя готовы выслушать.

– Важные. Очень важные для моего брата. Петя… мой брат… За ним следили… кажется. Он не мог возить документы с собой…

Путано вступая в разговор, Виталий Викторович вдруг ощутил облегчение, сродни тому, что чувствует дворовый кот, которого какая-то добрая рука извлекает из щели между мусорными бачками, куда его загнали разъяренные собаки. Кот… то есть человек испытывает страстное желание понравиться и быть обласканным. Прижатым всеми лапами к большой, мягкой человеческой груди. Пусть даже она чуть-чуть отстранена и обтянута коричневым плюшем…

– От этих бумажек зависит судьба моего брата и его любимой женщины. Я не могу отнести их в милицию…

– Понятно, – кивнул Вадим Арнольдович. – Ваш брат занимается бизнесом или он чиновник?

– Мой брат… В общем, так получилось, что он руководит бизнесом, практически принадлежащим мне…

– Тебе?! – перебила Надежда Прохоровна, судя по всему не умеющая долго выдерживать с человеком дистанцию «вы». В особенности если человек этот гораздо моложе, побит, обокраден и ест ее гуся.

Виталия Викторовича слегка покоробило это недоверчивое «тебе?!»…

Но впрочем, он привык. Почти каждый человек, узнающий, что многомиллионным бизнесом владеет не Петр, а его никчемный брат, испытывает подобное недоумение.

– Мне, Надежда Прохоровна, мне, – про говорил Мусин с покорной обстоятельствам улыбкой. – Что – не похож я на дельца? На воротилу?

Бабушка Губкина насмешливо дернула уголком рта и вредно поинтересовалась:

– А что, есть чем воротить?

– Наденька, ну зачем ты так… – с упреком проговорила Софья Тихоновна.

– Нет-нет, я понимаю! – зная, что заступничеством легче всего добиться расположения, воскликнул Мусин. – Я в самом деле никакой не воротила, я к бизнесу на пушечный выстрел не приближаюсь, только бумажки подписываю…

– Наследничек? – попыталась проявить догадливость Надежда Прохоровна. – Петя брат двоюродный?

– Нет, родной. Точнее, единоутробный. Но не пытайтесь угадать…

– Была нужда…

«Ну до чего вредная бабка! Ведь видно же – история цепляет! Но ходит вокруг да около, как ворона вокруг полудохлой мыши…» Думая примерно таким образом, Виталий Викторович нисколько не лукавил перед самим собой. Он и вправду чувствовал себя слегка придушенным, затасканным мышонком.

– Мой папа умер, когда мне не было полутора лет, – печально приступил он к рассказу. —

Мама снова вышла замуж, уже не по любви…

Родился Петя, но его папа ушел к другой женщине… – Несколькими крупными мазками Маргадон умело нарисовал жалостливую картину почти сиротского житья. Рассказчик Виталий Викторович был опытный. Натасканный на «туманных охотах», когда интонации били точнее двустволки. Ведь вроде бы не врал, все рассказал честно, и мог собой гордиться, но главного, того, что дядя Афанасий продолжал тащить оставленную, так и не полюбившую ее женщину и двоих детей на своем горбу до самой смерти, – так и не сказал.

Не солгал. Но опытно оставил в скобках.

– …Мы с Петей выросли, брат занялся бизнесом, женился… И вдруг все пошло прахом. Его жена ушла к компаньону по бизнесу, они отсудили у Пети все, что смогли… Мы с мамой к тому времени давно жили в доме у моей бабушки по отцовской линии. Она стала старенькая, за ней надо было ухаживать, а Петр женился, и мама, оставив ему квартиру, переехала к бабе Тоне вместе со мной. – Виталий Викторович сделал глоток компота, воспитанно промокнул губы салфеткой. – А весной девяносто шестого Петя пришел к нам. Сказал, что разорился. Но ему сделали выгодное предложение – пригласили вступить в перспективный бизнес, нужны деньги. Петя попросил маму и бабушку продать большую сталинскую квартиру в центре Москвы, на лето перебраться на дачу, к середине осени – он обещал! – мы все вернемся в город в новые хоромы.

Виталий Викторович снова потянулся за компотом, Надежда Прохоровна покачала головой:

– И ваша мама поверила обещаниям уже однажды все профукавшего сына?

– Да. Мама – святая женщина. И не только она, но и баба Тоня. Петя ведь был ей неродным внуком… Но бабушка согласилась продать квартиру, где вырастила моего папу, где прожила большую часть жизни, поверив словам Петра, поверив в него… В конце осени девяносто шестого года мы и вправду перебрались с дачи в большую новую квартиру. Петр, как говорится, фартовый бизнесмен. Если бы в первый раз его не предала жена, он бы никогда не знал горя. Кстати говоря, бизнес, который отняли у него друг и супруга, просуществовал, кажется, не более полугода. Без Петра предприятие моментально развалилось на куски. Сейчас, если не ошибаюсь, компаньон таксует, Галя торгует какой-то дребеденью на вещевом рынке.

– А как получилось, что бизнес, братом выстроенный, принадлежит тебе? – Надежда Прохоровна поставила локоть на стол и пристроила голову на согнутом кулаке. Весь ее вид говорил – вопил! – что никак она не может состыковать Виталия Викторовича с большими денежными делами. Кольцо на пальце и дорогие костюмчики мало о чем говорят, баба Надя селезенкой непонятки чувствовала.

Гость протяжно вздохнул, недоуменно приподнял брови, как будто то, о чем он собирался поведать, до сих пор в его голове не укладывалось.

– Перед продажей квартиры мама поставила Пете условие – бизнес делится следующим образом: сорок процентов ей и бабушке, по тридцать – мне и Петру. В то время это звучало вполне разумно, вы не находите? Так вот. После смерти бабы Тони и мамы я стал их единственным наследником.

– Почему? – дернул плечом Рома. – Петя тоже мамин сын…

– Такова была ее воля. Да и Петру нравилось быть теневым лидером. Когда вроде бы не сам все решаешь, всегда есть причина для паузы или отказа.

Маргадон мог бы еще сказать – перед смертью мама долго говорила с Петей за закрытой дверью. Виталий Викторович лишь частично знал о чем: прощаясь уже с обоими сыновьями, мамочка сказала, пристально глядя на младшего:

– Ты, Петр, не пропадешь, приглядывай за Витенькой…

Вот так и получилось, что семьдесят процентов семейного бизнеса безоговорочно перешли к «никчемному тюфяку натюрморту». Нельзя сказать, что Виталия Викторовича особенно сильно мучили угрызения совести – брат вкалывает как ломовой извозчик, Витюша только бумажки подписывает. Он честно предложил брату уступить часть своего наследства, но Петр не менее честно ответил: роль серого кардинала его устраивает вполне. Девицы к генеральным директорам меньше претензий имеют, чем к владельцам фирм…

На том и порешили.

– А какой конкретно у вас бизнес? – продолжил интересоваться Рома.

– Гостиничный. В основном.

– А какие документы ты вез Ирине в аэропорт?

– Сегодня я побывал у нотариуса, подписал кое-что… Теперь, как вы знаете, у меня на руках остался единственный экземпляр очень важного документа – кабинет Подольского сгорел вместе со всеми бумагами. Борис Альбертович, понимаете ли, большой любитель антикварных вещиц, – невесело усмехнулся Маргадон, – в его кабинете вместо нормального сейфа стоит железный шкаф времен царя Гороха. Затейливый, но при пожаре абсолютно бесполезный. Все документы превратились в обугленные лоскутки.

– И эти хулиганы собирались отобрать твой экземпляр? – С подачи бабы Нади боксер тоже перешел в общении с Виталием Викторовичем к демократичному обращению на «ты».

– Я так думаю. Но вероятно, их интересовали не только бумаги, но и деньги. Сегодня Петя продал нашу фирму.

– И сколько стоил ваш бизнес?

Виталий Викторович повел плечом:

– Понятия не имею. Миллионов двести, три ста… Думаю, в евро.

Савельев сглотнул, красноречиво посмотрел на окружение…

– И эти деньги можно получить, отобрав у тебя бумаги?

Плечо вновь округло дернулось.

– Я думаю, можно.

«Дебил или блаженный, – растерянно подумал Савельев. – Сидит в неизвестном доме, в компании непонятно каких людей и говорит, что в его чемодане запрятана почти половина зеленого лимона… Точно – блаженный».

Но Виталий Викторович (вполне вероятно, прочитавший по выражению лица боксера, что тот о нем подумал) горячо воскликнул:

– Но их может там не быть! Точнее – не в полной мере, гораздо меньше! Петра могли обмануть покупатели. Мы договаривались: если Петр не позвонит до трех часов дня, значит, сделка пошла наперекосяк, я должен передать документы Ирине, та знает, что с ними делать.

– А в милиции не могут знать, что делать с этими документами? – намекнула Софья Тихоновна.

– Нет. Категорически нет. Я должен найти Ирину и передать ей весь пакет документов.

– Чепуха какая-то… – покачал головой Савельев. – Эта Ира что – невидимка законспирированная?!

– Да! – Мусин так разгорячился, что даже привстал со стула. – В этом-то и дело!

Когда дело перестало касаться щекотливого момента – возможного обвинения брата в мошенничестве, – Виталий Викторович стал куда как откровенней. Отрапортовал о любовной связи своего брата по всей форме, с подробностями и собственными умозаключениями.

– И вот теперь я в совершеннейшей растерянности. Ирина осталась без денег и паспортов для сына и мамы, к мужу она вернуться не может… Что делать?!

– А фамилию ты ее не знаешь?

– Нет! Ни фамилию, ни номер телефона, у стойки регистрации на израильский рейс меня должна была встретить блондинка в бежевом пальто. Это – все! И главное, Петр сказал – Ира знает, как поступить с подписанными мною бумагами, как повести дела. Без совета с ней я и шагу не решаюсь делать! Домой возвращаться боюсь, где искать Ирину – не знаю, Петр – пропал.

Мусин огорченно махнул рукой; все взгляды скрестились на Надежде Прохоровне.

Главная специалистка по распутыванию криминальных головоломок выдержала театральную паузу: сняла очки, протерла их носовым платочком…

– Виталий Викторович, ты фильм «Место встречи изменить нельзя» смотрел?

– Смотрел. И что?

Баба Надя покрутила головой, посмотрела на всех печально. Ей в ответ усмехнулся только Вадим Арнольдович. (К слову сказать, профессор. Ученый муж, всячески «остепененный», и вообще большая умница.)

– Где твой брат договорился встретиться с Ириной?

– В «Сосновом бору»… Ой!

– Дошло наконец-то? – ухмыльнулась бабушка Губкина.

– Надежда Прохоровна… – пораженно и благодарно протянул Мусин, – голубушка вы моя… – И бросился целовать руку отставной крановщицы. Уронил на себя бабы-Надин стакан с компотом, облил брюки и, выкрикнув «Простите, я так неловок!», унесся в ванную, а дальше к своему багажу, переодевать штаны.

– Какой воспитанный мужчина, – проводила его взглядом Софья Тихоновна, огромная поклонница культурной речи.

– Растяпа, – пригвоздила баба Надя. – Лентяй и дурошлеп.

– Наденька!

– Что – Наденька? Брат всю жизнь вкалывает, а этот только купоны стрижет. Бездельник!

– Да почему ты решила, что Виталий Викторович бездельник?!

– А как он с мамой и бабушкой все лето на даче мог ошиваться, пока Петька деньги заколачивал?!

– Ты делаешь поспешные выводы. Виталий Викторович мог ездить на работу с дачи.

– Ага. Так я и поверила. У него на физиономии написано – лентяй и прихлебатель.

– На-а-а-дя…

Спорить с Надеждой Прохоровной, за милю чувствующей всяческих ловкачей, Софья Тихоновна не стала. Только, когда Мусин вернулся в гостиную в дорогом домашнем костюме, неловко спросила:

– Виталий Викторович, простите, а кто вы по профессии?

– Я закончил Институт пищевой промышленности, – с готовностью ответил гость. – Несколько лет проработал в НИИ, потом… – развел руками, – бабушка и мама во мне нуждались больше, чем российская наука…

Надежда Прохоровна победно оглядела ближних. Никто не возразил ей даже взглядом. Талант бабы Нади из малейших нюансов собирать полноценный портрет человека снова выступил в полной силе. Никакие душераздирающие истории об умерших папе и маме, о нападениях бандитов не могли сбить с толку приметливую пенсионерку. Алеша – муж внучатой племянницы Софьи Тихоновны и по совместительству местный участковый милиционер, живущий в этой же квартире, – не зря называл бабу Надю «наша московская мисс Марпл».

Окрыленный надеждой (во всех смыслах) Мусин ерзал на стуле, чего-то там прикидывал…

– Виталий Викторович, а вы не хотите попробовать еще раз связаться с братом по телефону? – спросил Вадим Арнольдович.

– Я думаю над этим, – вновь загрустил Виталик. – Попозже схожу на улицу и попробую дозвониться до него с городского телефона… Но боюсь, Петр не ответит неизвестному абоненту…

– Телефон, который у вас украли, был подключен к какой сети?

– Э-э-э… МТС.

– Хотите, я оформлю для вас дубликат вашей же сим-карты? Жена моего аспиранта работает в офисе этой компании. Думаю, она не откажет в такой мелочи… Дадите мне свой гражданский паспорт?

– Мой бог, конечно! Я буду так признателен! – Виталий Викторович приложил обе ручки к груди, одетой в шикарный фланелевый костюм, благодарно посмотрел на Савельева. – Роман, честное слово, не знаю, как вас благодарить… Вы привезли меня сюда… познакомили с такими великодушными людьми… Я – ваш должник! По гроб жизни! – Тут же закрыл лицо руками, округлые плечи заходили ходуном.

Бывает. Переизбыток эмоций выходит из экзальтированной личности слезами и всхлипами. Добрейшая Софья Тихоновна бросилась успокаивать гостя.

Роман Савельев, сидя на низком пуфике в прихожей, зашнуровывал ботинки. Над согнутой спиной боксера стояла баба Надя и ядовито шептала:

– Это почему же, Ромка, ты своего Виталика к себе домой не везешь, а?! У тебя хоромы царские, места побольше, чем у нас…

Савельев жил за городом в коттеджном поселке вместе с женой Машей и ротвейлером Гвидоном. Встав с пуфика, он поддернул штаны за ремень, посмотрел на бабу Надю сверху вниз и зловредно кивнул:

– Ага. А потом ему через всю Москву от моего клуба снова к вам пилить. Зачем дядя Вадим предложил ему телефонную карту восстановить, а?

– Тьфу! – в сердцах, но тихо плюнула бабушка Губкина. Сняла с тумбы Ромину борсетку и пакет с запакованными кусочком гуся и кашей для Марии. – Вот, не забудь, навязались вы на мою голову…

Сказать по правде, ворчала баба Надя больше для порядку. Еще полчаса назад она сходила в свою комнату и разыскала в шкафу запасное «зимнее» одеяло. Но заставить оправдываться могучего Рому – удовольствие редкое. Вполне обоснованно Надежда Прохоровна ждала от Ромы благодарности.

И дождалась. Поцелуя в морщинистую щеку и слов:

– Что бы я без вас делал, дорогая вы моя Надежда Прохоровна. – Савельев тоже хорошо знал бабу Надю, командирский тон и ворчанье которой вовсе не соответствовали широте ее большого пенсионерского сердца. – Кто лучше вас присмотрит за этим недотепой?

Надежда Прохоровна показательно закатила глаза к потолку, закрыла за Ромой дверь и пошла вставлять «зимнее» одеяло в отутюженный пододеяльник.

Выспался Виталий Викторович неплохо. В основном благодаря помощи снотворного, любезно предложенного Софьей Тихоновной. Снадобье оказалось хорошего качества, никакой вялости наутро Виталий Викторович не почувствовал: легко встал, легко накинул на любимую атласную пижаму любимый шелковый халат с кистями на поясе и эдаким выспавшимся барином с зубной щеткой в кармане вышел из гостиной, где ему постелили на диване.

Постоял, прислушиваясь, в большой зеркальной прихожей, встретился глазами с отражением и тут же почувствовал, как легкость бытия уступает место тоскливой потерянности. В огромной четырехкомнатной квартире было абсолютно тихо, Виталий Викторович почувствовал себя заблудившимся в зеркальном пространстве странником.

Стараясь больше не встречаться с собой в больших зеркалах, прошел по коридору до ванной комнаты и, вытянув шею чуть дальше двери в удобства, увидел на кухне Надежду Прохоровну, примостившуюся у длинного «языка» разделочного стола с чашкой чаю, лицом в окно.

– Кхм, доброе утро, – тихонько привлек к себе внимание.

Надежда Прохоровна отвернулась от окна, посмотрела на Мусина, и тот почему-то вспомнил кошмарную детскую больницу, куда залетел с аппендицитом лет в девять.

По совести сказать, больница та была совсем обычной, советской. Кошмарной в ней была только грузная ворчливая нянечка, любившая попить чайку в узкой коморке с большим окном. Много лет назад маленький Виталик зашел туда вот так же, оторвал санитарку от чаепития – пришел сказать, что разлил на кровати принесенный мамочкой морс, – и через десять минут получил по попе жгутом из мокрой простыни… Подживающий на животе послеоперационный шов, следы от инъекций на заднице отозвались на шлепок болезненно и остались в памяти надолго…

Грозная Надежда Прохоровна напомнила ту нянечку. А в жизни Виталия Викторовича встречалось крайне мало женщин, с которыми не получалось найти общего языка… Обычно воспитанный мамой и бабушкой Маргадон умел расположить к себе любую бабу-ягу. За десять минут разговора и пару поцелуев ручек, покрытых старческой гречкой.

Надежду Прохоровну, Маргадон это чувствовал, на поцелуи и рассказы не возьмешь. Она поставила на стол недопитую чашку и пробасила громко:

– Выспался?

– Да, да, – заюлил Виталий Викторович, – премного благодарен. А где… все?

– Все на работе. А Софа твои дубленку и костюм в чистку понесла.

Воплощение не напившегося чаю укора в полный рост. Конечно, «граф» Мусин спать изволил. А Вадим Арнольдович повез на работу его паспорт для оформления дубликата телефонной сим-карты; Софья Тихоновна не валялась в постели до полудня, а понесла сдавать в химчистку грязную одежду.

Надежда Прохоровна облила «графа» недовольным взглядом, и Виталий Викторович отметил, что вполне ожидаемого приглашения выпить чашечку утреннего чая не получил.

Ну точно баба-яга!

Через пять минут оказалось, что в аттестации Надежды Прохоровны Маргадон все-таки ошибся. Пока он умывался и чистил зубы, Надежда Прохоровна не только убрала его постель, но и поставила на стол в гостиной чашки, блюдца, печенья-варенья.

– Умылся? – спросила, впрочем без всякого дружелюбия. Хотя накрытый к чаепитию стол говорил совсем об обратном – законы гостеприимства баба Надя не презрела.

– Да-да, благодарю, все просто замечательно.

– Тогда садись завтракать. Я сейчас яичницу поджарю.

– Ну что вы, не стоит беспокойства! – воскликнул Мусин и с криком: – Я мигом! Я сейчас! – унесся обратно в ванную, переодеваться в приличествующий обстоятельствам домашний костюм.

Пока менял пижаму и халат на фланелевые куртку и брюки, пришла идея: когда в комнату с горячим чайником в руках зашла Надежда Прохоровна, взору ее предстала трогательная картина – печальный Маргадон подслеповато разглядывает фотографическую рамку, вынутую из чемодана.

– Вот, Надежда Прохоровна, посмотрите – моя мама. Я всегда беру ее карточку с собой во все поездки. Ставлю на тумбочку в гостинице – и… – вздохнул, – как будто мамочка со мной.

Виталий Викторович не был ловким хитрецом. Он просто испытывал жесточайший дискомфорт в присутствии недружелюбно настроенной к нему женщины. Он искренне считал, что любую даму необходимо обязательно к себе расположить!

Ведь женщины – такое чудо! Такая гавань… И когда из химчистки домой вернулась Софья Тихоновна, она застала в гостиной дивную парочку: Надежда Прохоровна с помягчевшим лицом слушала рассказы гостя о мамочке и бабушке.

После завтрака и разговоров Виталий Викторович плотно засел за телефон. Путем неутомимых розысков дозвонился до санатория «Сосновый бор» и минут десять беседовал с тамошним медоречивым менеджером.

– Да-да, конечно, свободные номера есть.

Вам нужен одноместный полулюкс? Вы рассчитываете на лечение?.. Нет? Ну что вы! У нас та кие специалисты! Отличные массажисты, стоматолог, а грязевые обертывания… – просто чудо!

Полный комплекс услуг. Бассейн с великолепными инструкторами, сауна, русская баня…

От Петруши Виталий Викторович знал, что в советские времена санаторий специализировался на борьбе с проблемами опорно-двигательного аппарата. Судя по словам менеджера, специализацию эту он не потерял и перейдя в частные руки. Петруша говорил, что позвоночник ему там действительно подправили.

– …Как вы предполагаете до нас добираться?

На сайте нашего отеля есть подробная карта…

Ах, вы без машины… Тогда – автобус! На машине, конечно, быстрее – чуть более двух часов из любой точки столицы… Но автобусом – удобно.

Хотя и дольше. Он останавливается прямо на развилке к нашему отелю. Гости сообщают по телефону о прибытии, и их встречает машина…

– Как часто ходят автобусы?

Менеджер быстро продиктовал расписание, сообщил, откуда уходят рейсы.

– Наверное, вам будет удобнее выехать рано утром. От Москвы автобус идет четыре часа, но если выехать пораньше, то вы успеете не только на обед, но и на беседу с врачом, диетологом, вам назначат процедуры…

– Да, да… – рассеянно бормотал Виталий Викторович. Представляя, как завтра утром покинет этот гостеприимный дом, он вновь начинал себя чувствовать бесприютным скитальцем.

Один. Совсем один. И только фотография мамочки на тумбочке…

Виталий Викторович забронировал полулюкс, закончил разговор и, взяв со стола мамину фотографию, посмотрел на нее так печально, что у добрейшей Софьи Тихоновны дрогнуло сердце.

– Что-то не так, Виталий Викторович? Что то случилось? От нежного тона милейшей Софьи Тихоновны у Маргадона защипало в носу.

– Конечно, все не так, – вздохнул он тихо. – Представить не могу, что придется ехать… в неизвестность… одному…

– Вы чего-то боитесь?

– Боюсь, – признался Мусин и поднял на Софу большие мокрые глаза. – А вы бы не боялись? Вчера на меня напали… Нотариус пострадал… Я очень, очень боюсь!

– Ну-ну, не надо расстраиваться! Вам только нужно встретиться с Ириной, передать ей документы… В этом не может быть ничего страшного.

– Вы думаете?

– Уверена! Езжайте смело.

– А вы… Софья Тихоновна, не могли бы со мной поехать?

Жена профессора отпрянула. Растерянно взглянула на подругу:

– Я?

– Да, вы. И Надежда Прохоровна… И кто хотите! Я все оплачу! Там прекрасное место. Воздух. Тишина. Отличная кухня! Софья Тихоновна, Надежда Прохоровна, я вас умоляю!

Две пожилые подруги переглядывались, не говорили ни да ни нет. Виталий Викторович почувствовал их смятение, неуверенность и, пока дамы не подобрали слов для отказа, пошел на приступ добрых пенсионерских сердец:

– Пожалуйста, не бросайте меня одного! Ну что вам стоит – приятная прогулка. За мой счет. Хотите – я каждой оплачу проживание в люксе…

– Дело не в деньгах, – перебила Софья Тихоновна.

– А в чем?! Вы не ходите на работу. Почему бы вам не развеяться?! Там же – здорово! Петр говорил, это первоклассный отель!

Софья Тихоновна неловко пожала плечами, покосилась на Надежду Прохоровну.

– Даже не думай, – отрезала та.

– Но почему?..

– Делать мне больше нечего. Если хочешь – езжай сама.

– Но… Наденька… Ты же знаешь, на завтра Вадим купил билеты в Большой… Завтра – «Тоска»!

– А у меня – тоска! – с другим ударением фыркнула Надежда Прохоровна.

– Вот и развейтесь! – обрадованно предложил Мусин.

Примерно с полчаса Виталий Викторович бегал за Надеждой Прохоровной по всей квартире. Та чистила картошку – пыталась заняться делом, – Виталик стоял рядом и слезно умолял. Та протирала шваброй пол, демонстративно попадая тряпкой по тапочкам Маргадона, он делал вид, что ему не мокро, и канючил, канючил, канючил. Врал, что баба Надя отчаянно похожа на мамочку и бабушку одновременно, что полюбил он ее, расположился, едва войдя в дом…

В конце концов, шваркнув тряпку в ведро, бабушка Губкина в сердцах сказала:

– Ладно! Пес с тобой. Звони в свой санаторий – поеду.

Софья Тихоновна отнеслась к решению подруги с позиции здравого смысла:

– И вправду, Наденька, езжай. У тебя артрит, каждую весну колено распухает. Съездишь в санаторий, подлечишься, развеешься, а заодно компанию Виталию Викторовичу составишь. Доброе дело, оно, Наденька, всегда на небесах зачтется.

Воспрянувший духом Маргадон вначале помчался к телефону, забронировать еще один номер полулюкс, потом побежал на улицу покупать подарки для хозяев такого чудного, волшебно гостеприимного дома!

Вернулся быстро, весь увешанный пакетами. А вечером его познакомили еще с двумя жильцами приятнейшего дома. С работы вернулись Алеша и Настя. Первый оказался не просто славным симпатичным малым, мужем милой медсестрички Анастасии, а еще и участковым милиционером в чине старшего лейтенанта. Он выслушал краткий пересказ истории Виталия Викторовича и мудро изрек:

– Примите совет, Виталий Викторович. Идите в милицию.

Но Маргадон, обрадованный столь успешно разрешаемыми проблемами, совету не внял. Виталий Викторович был рад приятному знакомству и близоруко загонял проблемы вглубь. На после, на потом…

И кстати сказать, он очень удивился бы, узнав, что такой семейной и дружной эта огромная четырехкомнатная квартира – бывшая коммуналка – стала совсем недавно. Совсем недавно здесь жили три пенсионерки – две вдовы, Клавдия и Надежда, одна девица Софья – и чудаковатый господин – профессор. Что еще два года назад племянник профессора Рома сюда и заходить боялся! Его гоняла вредная Клавдия, руководившая компанией из сводной сестры Софы и разлюбезной подруги Нади.

Потом Клавдия трагически погибла… Потом Вадим Арнольдович и Софья Тихоновна неожиданно поняли, что любят друг друга. А к тете Соне приехала из Перми внучатая племянница Анастасия, позже вышедшая замуж за соседа Алешу…

Что еще недавно зеркальная прихожая была похожа на склад мебельной рухляди, а в туалете постоянно подтекал сливной бачок… Что каждый шкаф этой квартиры заунывно скрипел древними дверцами, а с потолка валилась штукатурка…

Но впрочем, разве дело в ремонте и мебели?

Надежда Прохоровна, никому никакая не родня, считала всех своих по сути соседей единственной семьей.

Да так оно и было.

Точнее – стало.

Но совсем недавно.

А почему бы – нет? Если люди рядом живут хорошие…

Виталий Викторович принял таблетку снотворного, лег в постель и неумело помолился, попросив Господа вернуть ему брата живым и здоровым. Весь день он старался быть на людях: бегал по магазинам, отвлекал себя иными заботами. Ночью мысли о брате острыми гвоздями втыкались в голову и сердце. И сердце болело, болело, болело… Рыдало.

* * *

За семьдесят шесть лет жизни на белом свете Надежда Прохоровна не раз приходила к мысли, что приступы маломотивированного великодушия обычно оборачиваются сильнейшей головной болью. В прямом и переносном смысле.

Новый знакомец Виталий Викторович Мусин начал раздражать ее еще задолго до выхода к утреннему автобусу.

Начать с того, что гость встал раньше всех и минут на сорок занял ванную. (Эту отвратительную манеру Виталика уговорила простить Софа, намекая на отличные жилищные условия Мусина и отсутствие опыта жизни в коммуналках.) Потом у Виталика оказалась совершенно невыносимая привычка торчать перед зеркалом и трогать волосы. Не причесывать, не приглаживать, а именно трогать. С нежностью, раскрытой ладошкой, топорщившийся ершик на макушке. Создавалось впечатление, что волосинки Виталий Викторович успевает бережно пересчитать.

Причем делал он это не перед большими и многочисленными зеркалами прихожей, а вставал перед овальным – единственным! – зеркалом над умывальником в ванной, где и рассматривал себя фрагментами. Привставал на цыпочки и разглядывал себя от маковки до тонких шерстяных носочков.

Тьфу! То есть ужас! Надежда Прохоровна всеми фибрами души не выносила мужиков, торчащих перед зеркалами. Ее покойный муж Вася даже расческой не пользовался. Проводил по остаткам шевелюры пятерней и топал на работу.

– Ну?! – войдя в ванную комнату, грозно спросила баба Надя.

Виталия Викторовича сдуло от раковины. Выпрыгивая из тапочек, гость помчался в прихожую надевать ботинки.

…Прежде чем удобно устроиться на переднем сиденье такси, Виталий Викторович изогнулся, вытянул шею и опять-таки посмотрелся в водительское зеркальце. Чего он там разглядел, понять невозможно. Наверное, проверил, не растрепался ли ежик, не исчезли ли колючки… Тьфу!

Дальше – больше.

Когда медоречивый санаторный менеджер уговаривал по телефону приехать в их отель, по его словам выходило так, будто билеты на утренний автобус есть всегда, особенно в межсезонье.

Как оказалось – фигушки. В переполненном автобусе едва нашлось два разрозненных места. Надежда Прохоровна, ворча, тащилась по узкому проходу между кресел и припоминала Мусину и получасовое торчание у зеркала, и обещание «возьмем такси, если билетов не окажется». Софу вспоминала, набившую дорожную сумку домашними припасами, и свой слабый пожилой желудок, не выносящий тряски… Виталий Викторович стоически пропускал упреки мимо ушей. Волок за бабой Надей сумку с припасами и любовался рыжим пятном чьей-то макушки, колышущейся возле свободного сиденья у прохода.

Надежда Прохоровна подошла к двум, расположенным цугом креслам: возле первого у окошка сидела сухопарая горбатенькая старушечка в пуховом платке, подобное место чуть дальше занимала напомаженная рыжая молодуха в бордовой куртке. Локоть молодухи существенно ограничивал пространство соседнего кресла. Надежда Прохоровна поправила сползший на затылок вязаный берет с козырьком и уселась конечно же к сухонькой, как жердочка, не расставляющей локтей старушке.

Виталий Викторович за ее спиной выдохнул с невыразимым облегчением. Шмякнул тяжелую сумку в проход и обрадованно отправился дальше, знакомиться с рыжекудрой попутчицей.

Надежда Прохоровна покрутилась в узком, неудобном креслице, кинула взгляд через плечо: в тесном автобусном проходе владелец отелей Мусин галантно расшаркивался перед яркой макушкой, что-то лепетал, крутил глазами и плечами и наверняка строил планы.

Надежду Прохоровну при виде этих расшаркиваний отчего-то охватило нехорошее предчувствие. Ехать на отдых, будучи наперсницей стареющего ловеласа, – предприятие, мягко выражаясь, утомительное.

Через минуту с сидений за спиной уже доносились заливистый женский смех и радостное кудахтанье ловеласа.

Автобус тронулся, гулом мотора заглушил хихиканье и петушиный клекот. Надежда Прохоровна сложила руки на животе под грудью, покосилась на клюющую носом бабушку в платке и смежила веки – вроде бы волноваться нечего. Поговорит в дороге пару часиков, павлиньим хвостом поиграет, бриллиантом посверкает и благополучно расстанется – попутчики.

Проснулась утомленная сборами Надежда Прохоровна только через несколько часов, уже от тишины. Автобус не раскачивался, стоял на обширной, окруженной невысокими деревянными домиками стоянке, перед бетонным зданием с надписью «Автовокзал». Бабулька в пуховом платке возилась в пакетике, доставая обсыпанный крошками бутерброд с сыром. Остальные места пустовали.

– Приехали? – обеспокоенно и сипло спросила баба Надя.

– Не-а, – приспосабливая бутерброд наискосок беззубого рта, отозвалась соседка. – Стоянка. Минут двадцать простоим. Раньше расписания примчались.

Старушка протянула Надежде Прохоровне раскрытый пакет еще с пятком бутербродов, но та помотала головой – спасибо – и отправилась на улицу размять затекшие от неподвижности конечности.

Вокруг автобуса стояли и прогуливались пассажиры, многие курили. Чуть в стороне от всех, с непередаваемым выражением на лице, застыл Виталик. Пожалуй, онемевший от переполненности, он стоял навытяжку перед высокой девицей в короткой бордовой куртке из кожи, длинных ботфортах того же оттенка и крошечной черной юбке. Трикотажная – одно название! – юбчонка плотно облепила упругие ягодицы, Виталий Викторович с трудно скрываемым восторгом оглядывал все это великолепие – копну волос, сплетенную из тугих колец цвета свежей медной проволоки, сверкающие выше колен ботфорты, овальные бедра, – наблюдал за тонкой коричневой сигареткой, втыкающейся в пышущие дымом малиновые губы…

Надежда Прохоровна к девицам в подобных сапогах относилась с подозрением. Когда-то ночных бабочек повыгоняли с Тверской, и один сплоченный коллектив проституток оккупировал тишайший переулок неподалеку от дома бабы Нади. Толпа девиц в коротких полушубках и высоченных сапогах регулярно заходила погреться в родимый бабы-Надин подъезд. Курили, мусорили, матерились…

Девица в бордовой куртке зябко ежилась и крутила головой по сторонам, Виталик поминутно поправлял воротник дубленки – сверкал кольцом. Павлин!

Надежда Прохоровна придала лицу менторское выражение. Покряхтела, прочищая горло, и отправилась напоминать Виталику, что цели их поездки кардинально далеки от романтических загулов.

«С него ведь станется, – ворчала про себя. – Предложит в санатории за его счет отдохнуть… Та его обчистит до последней Петиной нитки, отвечай потом…»

Как оказалось буквально через секунду, никого никуда приглашать не понадобилось. Виталик встретил бабу Надю радостным повизгиванием:

– Надежда Прохоровна, вы представляете, Марина едет в тот же санаторий! Мариночка, позвольте вам представить… моя, мгм, тетя! Надежда Прохоровна. Надежда Прохоровна, это —

Марина. Она собирается провести уик-энд в «Сосновом бору»! Замечательно, правда?

Умудренное жизнью сердце Надежды Прохоровны редко обманывало ее с предчувствиями. Едва увидев, как Мусин устремился в хвост автобусного салона на сияние рыжеволосой макушки, сердце екнуло – не к добру это, Наденька, ох не к добру… Но такого подвоха Надежда Прохоровна все же не ожидала.

Высокая как каланча Марина пыхтела сигареткой и вполне благосклонно поглядывала на низкорослого кавалера и его «тетю».

– Надежда Прохоровна, а вы уже бывали в «Сосновом бору»?.. Ах нет! Тогда хочу поздравить – отдых получится незабываемым!

Загипнотизированный шлепками малиновых губ Виталик едва не приседал от восторга. Марина журчала, пыхала дымом и делилась информацией:

– В принципе отсюда до отеля можно добраться на такси минут за пятнадцать. Автобус еще будет стоять…

– Мы подождем, – пробурчала баба Надя и поджала губы.

Девица осеклась, похлопала намазанными ресницами и быстро отказалась от мысли разорить кавалера на таксомотор до отеля.

– Подождем так подождем, – сказала покладисто. – Тем более что я уже позвонила на ресепшн и сообщила, что мы скоро будем, нас встретят…Марина болтала без умолку, поеживаясь, притопывала сапожками по основательно схваченным ледком лужицам. Но внутрь автобуса не торопилась – расписывала новым знакомым прелести курортного проживания. Говорила, что регулярно наведывается в «Сосновый бор» на выходные и очень любит тамошний бассейн, солярий, какую-то классную массажистку Алевтину…

– А какую уху там готовят!.. А расстегаи…

Надежда Прохоровна слушала вполуха, присматривалась к девушке…

Ботфорты ботфортами, а явных авансов Марина разнаряженному павлину Мусину не делала. Поглядывала хоть и благосклонно, но не призывно.

Вроде как дистанцию держала.

Иль, напротив, завлекала?

Из здания автовокзала, кутаясь в кургузый пиджачишко, выбежал водитель автобуса с какими-то бумажками; сильно поредевшая к концу поездки группка пассажиров потянулась в салон.

Сквозь слегка тонированные стекла санаторного микроавтобуса, выехавшего на развилку встречать постояльцев, Надежда Прохоровна без всякой радости смотрела на унылый ноябрьский лес. Пришибленные недавним дождем сосны дрожали под порывами совершенно зимнего, студеного ветра, хрустко ломались под шинами толстые ледяные крышки на лужах. Шофер, видимо привыкший возить гостей еще по хорошей погоде, не торопился. Медленно вел машину по узкой извилистой дорожке меж сосен, давал возможность полюбоваться ровным строем тугих желтоватых стволов с зелеными метелками на вершинах.

Хотя сегодня замерзшие сосны совсем не радовали, а вызывали жалость. И даже мох над их корнями, казалось, сжался, скуксился и дрожал от холода.

За сорок лет работы заводской крановщицей мостового крана Надежда Прохоровна не раз выезжала в санатории и на турбазы по профсоюзным путевкам. И не всегда это было лето. Путевки в самые лучшие дома отдыха почему-то всегда попадались как раз на мокрейшее межсезонье…

Но такого гадкого, вдрызг промокшего пейзажа Надежда Прохоровна все-таки не помнила.

«Или молодая была? – вздыхала бывшая крановщица. – Тогда любой отпуск уже на праздничный лад настраивал… По вечерам кино и танцы… Днем шашки и настольный теннис… Бутылочка вина в хорошей компании, песни, анекдоты… Целовались даже…»

Вспомнив один из поцелуев в продуваемой озверелым осенним ветром беседке, Надежда Прохоровна даже зарделась… У кавалера небритый, колкий подбородок и синий лыжный костюм с начесом, влажные губы пахнут портвейном, руки чуть-чуть липкие от сосновой смолы и такие настырные!..

Да-а-а, было время. Надежда Прохоровна вздохнула – не ханжи, Надя, не ханжи – и более приязненно взглянула на пожилого любвеобильного Виталика, увлеченно окучивающего яркий георгиновый куст – Марину.

Щечки девушки цвели как лепестки: неровными шлепками, почти попадая в тон помаде… Наверное, в этот момент павлин кудахтал ей на ушко что-то многообещающее…

Эх, молодость, молодость. Смотри, Марина, такие краснобаи – самый вредоносный курортный тип!

…Микроавтобус выпрыгнул из леса прямо на автомобильную парковку с несколькими мокрыми экипажами, обогнул ее и по широкой дорожке подобрался к крыльцу большого пятиэтажного корпуса сталинской постройки.

Надежда Прохоровна прижала нос к стеклу: лет сорок назад отдохнуть в таком санатории считалось бы невероятной удачей. Небось в те времена в такие дома отдыха путевки распространялись не между крановщицей и вальцовщиком, а по большому блату в высоких кабинетах. Как говорилось раньше – офигенный санаторий!

Монументальное здание с белой лепниной по желтому фону сверкало новыми окнами в стеклопакетах, прозрачный зеленоватый навес над крыльцом, наверное, появился в то же время, что и две почти прозрачные пристройки по бокам здания. В одном из этих стеклянных рукавов, по словам Марины, располагалась бухгалтерия и кабинеты руководства. Второй занимал большой крытый бассейн. Две эти современные пристройки уравновешивали друг друга и создавали впечатление, будто у могучего желтого здания вдруг распахнулись по бокам прозрачные стрекозиные крылышки. Не слишком большие, чтобы взлететь над мокрым бором, но эффект приятный. Свежий.

…Виталий Викторович резвым козликом выпрыгнул из салона, поежился – прохладно! – и протянул руку выбирающейся Марине.

Водитель, вытаскивая из машины багаж, хмуро оглядел набухшие серые облака с редкими просветами в стылое синее небо и недовольно буркнул:

– Померзнет все без снега. Пропал урожай!

Судя по словам – селянин или трудолюбивый дачник. Наверное, где-то неподалеку от санатория стынет под порывами колючего ветра любимая фазенда с кустами крыжовника, промерзшими до стеклянного звона яблонями, присыпанной опилками клубникой…

Надежда Прохоровна тяжело оперлась на протянутую ладонь Виталия Викторовича и, бормоча что-то сочувственное по адресу садовода, выбралась наружу.

Огромный холл с высоченными потолками немного напоминал оранжерею. Вдоль стен и по окнам стояли кадки с пышными южными растениями, высокие пальмы в деревянных бочках окружали уютный пятачок с диванами и креслами. Стойка регистрации была как будто втиснута в зеленый каменный грот; такого буйства тропической растительности Надежда Прохоровна никак не ожидала. Во времена ее турбаз-ной молодости пара чахлых традесканций уже считалась цветником. Его лелеяли и оберегали от постояльцев, норовящих отодрать веточки на рассаду…

Водитель и Виталий Викторович докатили снабженные колесиками чемоданы до стойки. За ней с приветливой улыбкой поджидала новых постояльцев высокая брюнетка-портье в белой блузке и алом жилете, снабженном беджиком «Ольга». Надежда Прохоровна шлепнула на стойку паспорт и тут же начала растегивать пальто. Топили в старом здании с толстенными стенами на славу. За две минуты пот прошиб!

– Надежда Прохоровна… – сверяясь с паспортными данными, промурлыкала Оленька, – для вас забронирован одноместный полулюкс. Правильно?

– Угу, – обмахиваясь платочком, согласилась бабушка Губкина.

– Отлично! – разулыбалась девушка и цапнула со столика паспорт уже Виталия Викторовича.

Полистала его наманикюренными пальчиками. – Господин Мусин? Вы, если я не ошибаюсь, заказывали оба номера?

– Да-да, это я…

– Где вы желаете расселиться?

– Как это? – не понял Маргадон.

– Ну, понимаете… – замялась девица, – сейчас левое крыло закрыто на реконструкцию, и в этом здании поблизости друг от друга нет двух полулюксов. Но зато, – девица расцвела в улыбке, – есть два отличных номера в шале на берегу реки!

– Шале… это что? – шепотом поинтересовалась баба Надя.

– Два бревенчатых корпуса в ста пятидесяти метрах от основного здания! – радостно доложила портье. – Оттуда просто изумительный вид на заводь!

Под радостные объяснения Оленьки Надежда Прохоровна почему-то представила себе неказистые, щелястые домики времен ее турбазной молодости – душевые кабинки на улице, там же утлый скворечник «санузла» и ряд железных умывальников под жестяным навесом.

Ужас, так явно отразившийся на лице крановщицы, заставил девицу бубнить живее:

– Два совершенно новых бревенчатых шале – корпус А и корпус Б – оснащены всеми удобствами! Очень комфортны! Спутниковое телевидение, в номерах климат-контроль, в полу-люксах джакузи…

– Понятно, понятно, – перебил Виталий Викторович и обернулся к рыжекудрой прелестнице. – А вы где будете жить, Мариночка?

– Конечно, в шале! Я всегда там останавливаюсь.

– А вы, Надежда Прохоровна? Может, вам будет удобнее здесь, а не…

Надежда Прохоровна отпихнула локтем размечтавшегося курортного ухажера и рыкнула Ольге:

– Я тоже туда. С племянником.

«Племянник» вякнул и заткнулся. Мечты оставить бабу Надю в ста пятидесяти метрах от набирающего обороты романа остались мечтами.

А Надежда Прохоровна была рада-радешенька убраться из прожаренного оранжерейного корпуса куда-нибудь подальше. Ее сосуды любили прохладу, а не печь.

Оленька рассказала о расписании жизни отеля, поманила к бабы-Надиному чемодану гостиничного носильщика и передала ему магнитный ключ от номера.

– Добро пожаловать, Надежда Прохоровна! – произнесла радушно и занялась оформлением других гостей.

Высокий худощавый парнишка подхватил ручку чемодана и пригласил новую постоялицу следовать за собой. Надежда Прохоровна прибрала в карман паспорт, развернулась от стойки и, остановившись застегнуть пальто, встретилась глазами с немолодой гражданкой, которую раньше не заметила в оранжерейных кущах. Широкоплечая подтянутая блондинка с пышным начесом и не менее пышным бюстом сидела в кресле с высокой резной спинкой под пальмовыми лапами. Сидела как на троне. Как будто парад принимала. Сцепленные на животе ухоженные пальцы сверкали перстнями, с шеи свешивалась могучая цепь с внушительным кулоном, украшенным несколькими разноцветными камушками. Для полноты богато созданного впечатления гражданке не хватало только сверкающих короны, скипетра, державы.

Возле левого колена гражданки-императрицы пристроился невеликий деревянный столик, на нем лежал сверкающий металлом телефон и стояла крошечная кофейная чашечка на блюдце.

Надежда Прохоровна улыбнулась. Хотела даже поздороваться, но дама неожиданно нахмурилась и надменно вздернула нос.

«Фу-ты ну-ты», – беспечно подумала баба Надя и пошла на улицу, где ее с раскрытым зонтом – защищающим от ветра, а не от дождя – поджидал парнишка-носильщик. По нарядной плиточной дорожке, украшенной по бокам невысокими белыми шарами фонариков, он повел ее прочь от главного корпуса, туда, где за «языком» выступившего леса укрылись два довольно приличных размеров деревянных дома. «Хижины… или как их там…» – постаралась припомнить бабушка Губкина. Два дома из массивных круглых бревен на каменном фундаменте стояли почти друг напротив друга, их разделяла полянка с беседкой и черными осенними клумбами. У каждого дома была большая крытая веранда и небольшой открытый закуток под козырьком крыльца, где стояли два кресла и никелированная пепельница на длинной ножке. Со странных русскому взгляду покатых черепичных крыш свисали три тощие сосульки. Дома стояли как будто уступами, каждый из них делила на две неравные части прозрачная на просвет лестница с коридорчиками.

Парнишка, представившийся Василием, докатил чемодан до высокого крыльца, сложил сухой зонт и показал на дверь:

– Ваш номер здесь, в корпусе Б, на втором этаже. Там удобно, шума меньше, отличный вид на реку…

Дома практически не загораживали друг другу вид на бор и речной берег.

Василий рывками дотащил чемодан до двери пятого номера, магнитным ключом открыл замок и пригласил постоялицу в просторную светлую комнату, обшитую по стенам чуть поблескивающими сосновыми дощечками. Дощечки собирались в узор, казалось, что на одной из стен распустилась пушистая желтая хризантема.

В остальном стиль номера отлично попадал под настроение летнего загородно-дачного отдыха: хорошо продуманная, кажущаяся простота меблировки, домотканое покрывало на широкой кровати. Когда Надежда Прохоровна, по совету Василия, выглянула на застекленный балконверанду, она чуть не прослезилась: прижатый двумя плетеными креслами и крошечным столиком, там лежал простецкий вязаный коврик. Почти такой же, как когда-то вязала мама из разрезанных на ленты старых кофт и платьев. Только не круглой, а овальной формы. И радостные полоски на нем вывязывались, конечно, не из обветшавшего тряпья, а из разрезанной на ленты качественной ткани.

– Красиво, – прогнав слезу, сказала баба Надя.

Через чисто вымытые стекла с балкона был виден пустой причал, сиротливые пляжные кабинки и какое-то строение с полосатой крышей, отчего-то напомнившее Надежде Прохоровне декорации из американских вестернов, где ковбои, держа пальцы на расстегнутой кобуре, заходят в эти… в салуны! – выпить виски и подраться.

Из углового окна номера открывался вид на тоскливые полянки и мокрые клумбы, между которыми извивалась плиточная дорожка, сверху похожая на яркую заморскую ящерицу с пятнистой шкуркой. Ящерка широко раскинула гнутые лапки, одна из которых когтисто подбиралась к крыльцу противоположного шале.

– Балкон теплый, – продолжал ознакомительную экскурсию Василий, – можете даже дверь на него не закрывать. – Он протопал к ванной комнате. – Тут все просто: кран с горя чей водой, кран с холодной, с джакузи разберетесь? Полотенца, шампуни одноразовые…

Говоря по совести, Надежда Прохоровна впервые встретилась не только с джакузи, но и с одноразовыми пакетиками шампуней и гелей. Не подскажи ей Вася, чего в ванной делают разноцветные квадратики, так к ним и не притронулась бы! Для чего положены?.. Может, забыл кто из прежних постояльцев…

Большое впечатление на пенсионерку произвел также гофрированный раструб фена. И мягонький махровый халат, который, оказывается, тоже никто не забыл…

Приятно впечатленная, она побаловалась с кнопочками джакузи, на пробу спустила воду в унитазе.

– Что-нибудь еще? – спросил Василий с улыбкой.

Надежда Прохоровна припомнила подсказки Софы, после замужества отправившейся гулять по заграницам, и важно достала из кармана пальто пятьдесят рублей.

– Благодарю, – сказала чопорно, протянула Васе денежку и закрыла за ним дверь.

Что делается, а? Надежда Губкина прям как в кино! Ходит по коврам эдакой барыней, на мягонький халат поглядывает…

Настроение, подпорченное павлином и погодой, стремительно улучшалось. Теплый, чисто прибранный номер, за окнами река плещется. Через сорок минут обед, приготовленный – футы ну-ты – шеф-поваром, процедуры всяческие оздоровительные…

Что еще нужно человеку на восьмом десятке?

Уют, тепло и забота – вот что нужно!

Надежда Прохоровна аккуратно развесила пальто на плечики, достала из кармана кошелек и паспорт. Задумалась.

Во времена ее турбазной молодости документы, деньги и ценности рекомендовали не хранить под матрасами, а везде таскать с собой.

Софа, этим летом съездившая в Анталию, говорила, что нынче воровство искоренили…

Так это – в Турции. У них там руки рубят.

А как у нас? Балует народ?

Баба Надя покрутила головой: платьевой шкаф, встроенный в стенку, тумбочки, матрас опять же…

А! Наплевать! – подумала беспечно и подкатила к себе чемодан, купленный еще лет восемь назад для поездок к сестре в Питер. (К слову сказать, именно благодаря сестре-покойнице смогла Надежда Прохоровна внести достойную лепту в ремонт и обстановку родимой коммуналки. Как ни прискорбно звучит, но именно двухкомнатная квартирка в Питере, оставленная бабе Наде в наследство, и обеспечила ей безбедную, а в чем-то даже буржуйскую старость.)

Надежда Прохоровна села в кресло – обивка из гобелена делала кресло уютным, домашним – и начала возиться с особо вредной змейкой-за стежкой на выпуклом полукруглом наружном кармане.

Эту змейку, покупая чемодан на вещевом рынке, баба Надя не проверила. Придирчиво оглядела колесики, ручку подергала и только дома заметила, что змейка – вредная: спокойно доезжает до вершины полукружия и далее – ни тпру ни ну. Ни вперед, ни назад.

Но змейку баба Надя укротила давно. Приспособилась к норову. Поковырялась пару минут и упрятала документы в наружный карман.

Платья, юбки и прочую одежду чинным порядком развесила по плечикам в шкафу, под ними привольно улегся чемодан. Тапочки нырнули под кровать. Кошелек спрятался в сумку, сумка повисла на крючке в крошечной прихожей.

Вроде бы все. Минут пятнадцать можно до обеда отдохнуть…

Но вот не получилось.

Не дожидаясь приглашения «Войдите», только пальцами по двери стукнув, в номер вошел Виталий Викторович:

– Надежда Прохоровна, как устроились? – Протопал по-хозяйски до балкона, глянул на улицу и, явно думая о чем-то своем, оценил обстановку: – Мило. Очень мило. Проголодались?

– Да.

– И я немного… А Мариночка живет в соседнем корпусе! – Задумчивость Виталика как ветром сдуло. – У нее – люкс! Я вам скажу-у-у… хоромы. Две комнаты, кожаная мебель, мини-сауна в ванной, джакузи на целую семью… – Судя по выражению лица Мусина, день закончить он мечтал как раз в «семейном» джакузи. – Вы заметили, Надежда Прохоровна, какие у Мариночки духи?! Терпкие, дерзкие, дразнящие… Яркая девушка.

– Ты вещи-то хоть разложил? – перебила оглохшего от мечтаний павлина-тетерева баба Надя.

– А? Что? Еще успею. Пойдемте в ресторан?.. Но, если вы устали, обед вам могут принести прямо в номер!

Раздражение, только недавно уступившее место умиротворенной расслабленности, вернулось с троекратной силой.

– Виталик! Ты забыл, зачем сюда приехал?!

– Нет-нет, ну что вы, – смутился ловелас. – Ирина прежде всего. Сейчас пойдем на обед, найдем ее, я передам папку…

Многомиллионная рыжая папка, с которой Мусин еще недавно не расставался ни на секунду – всю дорогу на коленях держал, – сейчас осталась в номере. И Надежда Прохоровна поняла – не зря отправилась в поездку. И суток не прошло, а безголовый тетерев, забыв обо всем, токует и распускает хвост, обхаживая первую попавшуюся девицу в ботфортах.

– Виталик, – сурово клацнула вставными челюстями бабушка Губкина, – пока дел не сделаешь, никаких Марин!!

Маргадон мгновенно вспомнил, что никакой он не «Витенька», как называли его домашние, не родственник, а Виталик. И баба Надя потакать его прихотям не будет…

– Конечно, конечно, Надежда Прохоровна, как вы могли подумать…

– Подумаешь тут! – рыкнула «тетушка». – Чего стоишь?! Иди забирай папку, пойдем твою Ирину искать!

– А Мариночка? Мы с ней договорились…

– Иди!!!

В просторном ресторане с белыми колоннами народу набралось едва ли половина зала. Межсезонье. Наверное, и левое крыло главного корпуса закрыли на ремонт (реконструкцию), как раз подгадав под это время.

Надежда Прохоровна исподволь приглядывалась к контингенту – преимущественно пожилому, Виталий Викторович без всякого стеснения крутил головой и разглядывал всех более или менее молоденьких дамочек слезящимися глазами.

– Совсем ничего не вижу, – жаловался попутно. – У меня с линзами какая-то несовместимость. Как только надеваю – слезы в три ручья!

– Бывает, – пожалела баба Надя. – У моей соседки такая же напасть. Никакие линзы не подходят.

– Вот-вот! Я уже и по врачам ходил…

Марина, севшая за их столик, но предупредившая, что компанию может составить только на этот день, к проблемам кавалера относилась совершенно индифферентно. На разговоры не напрашивалась, невнимание кавалера принимала безразлично…

Чем заслужила негласное одобрение соседки по столу Надежды Прохоровны.

Виталий Викторович ужом вертелся на стуле и выглядел все более и более разочарованным. В конце концов подозвал официантку и задал вопрос:

– Простите, пожалуйста. Мне сказали, что я тут могу встретить одну свою знакомую… Сего дня все постояльцы вышли к обеду? Что-то я ее не вижу.

Девушка в белом переднике оглядела зал, надула розовые губки:

– Да вроде все.

– А… простите… Никто за последние дни от брони не отказывался?

– Спросите на регистрации.

Забыв о прилично кушающей салатик Мариночке и собственном остывшем супе, Виталий Викторович понесся в холл. Отсутствовал минуты четыре и вернулся опечаленным донельзя.

– Невостребованной осталась только одна бронь. – Наклонился к Надежде Прохоровне и прошептал: – На мужское имя, думаю, это – Петруши. Все женщины, зарезервировавшие но мера заранее, приехали.

Надежда Прохоровна отложила в сторону ложку, ободряюще похлопала по руке едва не заплакавшего Виталика. (Каким-то чудом Виталий Викторович умел превращаться из раздражителя в человека, которому хотелось сочувствовать.) Слезы, вызванные скорее линзами, – а может быть, и бедами? – он смахивал незаметно, вздыхал протяжно и напоминал уже не тетерева с павлиньим бриллиантовым хвостом, а унылого общипанного петушка.

На рыжую Марину такие метаморфозы впечатления совсем не производили. Она тактично поинтересовалась, все ли в порядке, получила уклончивый ответ и, промокнув губы салфеткой, съев только салат и первое, откланялась:

– Приятного аппетита. Пойду к себе, отдохну с дороги.

Виталий Викторович даже взглядом не проводил симпатичные упругие ягодицы потенциальной пассии. Встал машинально, когда Марина поднялась из-за стола, и тут же плюхнулся обратно.

– Надежда Прохоровна, а если Ира не приехала? – провыл испуганно. – Если и у нее что-то случилось?!

– Не впадай в расстройство раньше времени. Тебе сказали: все женщины приехали. Смотри внимательно. Какая она из себя, эта Ирина?

– Да я ее видел только издали и со спины!

– Как это? – слегка оторопела баба Надя. – Как же вы собирались встретиться в аэропорту?

– В определенном месте! Женщина – блондинка в бежевом пальто, я – с рыжей папкой. – Виталий Викторович похлопал по папке, положенной на столик. – Это – знак!

– А рост какой? Какого она роста?!

– Она была на каблуках!

– Ну ты даешь, – фыркнула Надежда Прохоровна. – Как же ты собирался разыскивать здесь эту Ирину? Может, она тут прописана под чужим именем.

– Конечно под чужим! Но я подумал, много ли в отеле в межсезонье наберется красивых женщин?! Посмотрите вокруг – вы красавиц видите?! Тут не Борнео, не Красное море, куда все красотки загорать отправились! Тут согнутые спины и колени выправляют!

Надежда Прохоровна поправила очки и оглядела зал. Даже с заплаканными линзами Виталик оказался прав: настоящей красоткой можно было назвать только одну дамочку. И та – изящная брюнетка с кошачьими глазами при кавалере. Сидела в дальнем конце ресторана и, хихикая, докладывала что-то на ухо высокому плечистому парню с короткой стрижкой. Парень неулыбчиво водил глазами по залу и медленно жевал отбивную.

Еще две молодые женщины сидели неподалеку, но без натяжек их можно было назвать только хорошенькими. Одну из них Надежда Прохоровна хорошо разглядела, когда та проходила мимо, – невысокая коренастая шатенка с шарообразной грудью и ногами-ухватами. Вторая – худосочная блеклая мышь с тощим хвостиком из тусклых волосенок на затылке. Ни глазок, ни губок, ни попки, ни фигурки. Немочь, одним словом.

– Н-да, – пробормотала баба Надя и оглянулась назад, где вместе с дедом неподдельно важного номенклатурного типа сидела шустрая нимфетка в ярком спортивном костюме. Предположительно дед громко называл ее Таисией. – А сколько Ире лет?

– Лет двадцать пять, я думаю, – пожал плечами Виталик, немного реабилитированный растерянным видом своей командирши. – С мужем она познакомилась, видимо, совсем молоденькой. Сыну пять лет. Предполагаю – лет двадцати пяти, не старше.

– А молодой красавицей она должна быть обязательно?

– Конечно! Петр ни за что не обратил бы внимания на неказистую женщину в возрасте!

– Он влюбился.

– Сначала надо подойти. А к пожилому страшилищу Петя на сто метров не приблизится! Да и вообще, – Мусин склонился над столиком, – муж олигарх, высшее общество, фуршеты, презентации. Генофонд. Она должна быть очень миловидна.

– Ну да, ну да… А сама Ира, как думаешь, на папочку не среагирует? Не догадается к нам подойти? Петр ведь не приехал…

– Да откуда она знает, что вместо Пети догадаюсь приехать я?! – чуть не заплакал Маргадон.

– Ну да, ну да… А может быть, мы кого-то не разглядели? Вон, смотри, симпатичная блондиночка сидит.

– Ей – сорок! – фыркнул Мусин.

– Да нет, – прищурилась Надежда Прохоровна на одиноко сидящую даму у окна. – Лет тридцать пять…

– Надежда Прохоровна, что вы?! Какие – тридцать пять?! У этой пожилой лошади тридцать пять подтяжек было! Петр близко не подходит к секонд-хенду! А муж олигарх тем более не женится, несмотря на весь генофонд! – Разошедшийся с расстройства Виталик шумно отодвинул стул, откинулся. – Наверное, официантка ошиблась. Сегодня кто-то на обед все же не вышел. Надежда Прохоровна, не могли бы теперь вы сходить к стойке портье и спросить у администратора, все ли постояльцы были на обеде.

– А почему у портье? – удивилась баба Надя. – Я на кухню схожу.

– И не думайте! – насмешливо возразил Мусин. – В приличных отелях все решается звонком совсем не на кухню. Никто по поварам, официанткам не бегает. Все – звонят. Вся информация только через администратора гостиницы или через портье.

– Ну, как скажешь, – покладисто согласилась баба Надя и вернулась к остаткам супа.

На этот раз в гроте за стойкой регистрации стояла румяная девушка с толстенной косой до пояса и звали ее Зоя.

Надежда Прохоровна уверенно подошла к деревянной конторке, положила на нее руки и заговорила вкрадчиво:

– Скажите-ка мне, Зоенька. А все ли отдыхающие сегодня обедали в ресторане? Может быть, кто-то заказывал обед в номер?

Девушка подняла ровные собольи брови, и баба Надя добавила:

– Вы можете для меня это узнать?.. Или на кухне лучше спросить?

Голубые глазки Зои сощурились, сосредоточились на потолке.

– Кажется, да. Точно, да. Звонила дама из корпуса Б и просила…

Что там просила дама из корпуса Б, Надежда Прохоровна так и не узнала.

– Какие-то проблемы, Зоя?

Отдыхающая Губкина оглянулась: за ее спиной, сверкая серьгами и кулоном, стояла давешняя императрица, так не вовремя оставившая трон под пальмами.

– Да вот, Зинаида Федоровна, – засмущалась, залепетала порозовевшая Зоечка, – спрашивают, кто обед в номер заказывал…

Подкрашенные губы царственной Зинаиды собрались в куриную гузку, вытянулись вперед; стылые глаза воткнулись в бабу Надю буравчиками голубых сосулек.

Мусин, все это время крутившийся неподалеку, нырнул было в окружающие оранжерейные дебри, но был пригвожден к месту следующим залпом всевидящих сосулек. Вероятно, не так давно и по этому же поводу он обращался сюда и был императрицей услышан.

– У вас какие-то проблемы? – переадресовала вопрос гостям ледяная Зинаида. – Вы кого-то ищете?

Кого искала баба Надя, ответить было трудно. Ирина наверняка прописана здесь под чужим именем, и даже, как она выглядит, достоверно описать невозможно.

Пауза затягивалась. Глаза Зинаиды били ледяными пушками. Под этим взглядом немели губы и замерзали мысли.

Надежда Прохоровна махнула рукой и, ничего не говоря, потопала к выходу из корпуса.

Успевший накинуть дубленку Мусин выскочил на крыльцо вперед нее.

– И бывают же такие бабищи, – ворчливо бормотала баба Надя, шагая по спинке плиточной ящерицы. – Посмотрит, как кожу сдерет…

И чего ей со стула вставать приспичило, сидела бы себе под пальмами… Как нам теперь эту женщину из нашего корпуса искать?..

Виталий Викторович был с бабой Надей абсолютно солидарен, тащился сзади и вздыхал тягуче.

…Возле крыльца корпуса Б, перекуривая на свежем воздухе, стояла молодая пара: высокий, спортивного вида мужчина и висящая на его локте, цепко держась за рукав всем маникюром, та самая прелестная кошачья брюнетка.

Виталий Викторович без страха и упрека ринулся вперед.

– Простите, пожалуйста, – проговорил, не много оттирая в сторону Надежду Прохоров ну, – не могли бы вы нам помочь? Сегодня за обедом мы ожидали встретить одну знакомую.

Точнее, приятельницу нашего друга…

Брюнетка отодрала когти от рукава кашемирового полупальто, снизу вверх посмотрела на своего кавалера и смешно наморщила нос.

Виталий Викторович и в самом деле изъяснялся несколько запутанно.

– Мы не знаем, как ее зовут. Точнее, знаем.

Мне говорили, но у меня отвратительная память на имена. Кажется, ее зовут Ирина, фамилию, увы, я запамятовал.

Продолжение, выданное Виталием Викторовичем, в век всеохватной сотовой связи звучало совсем уж странно. «Н-да, – мысленно крякнула Надежда Прохоровна. – Такому фирму доверять – одно разорение! Ничего толком не объяснит…»

Выступив вперед, «тетушка» героя взяла разговор в свои когда-то мозолистые руки:

– Нам сказали, что в этом корпусе некая да мочка живет, она сегодня на обед не вышла. Ее, случайно, не Ирой зовут? Какая она из себя будет?

Брюнетка насмешливо оглядела нелепую парочку – нетерпеливо пританцовывающего с папкой Мусина, Надежду Прохоровну, тоже, надо сказать, мало преуспевшую в расспросах…

– Женщину из корпуса Б случайно зовут Вероникой. Ей хорошо под сорок, два дня она пьет как ломовой извозчик, то есть выглядит соответственно и потому не выходит в люди.

– А-а-а, – разочарованно, дуэтом, протянули баба Надя и Мусин.

– А как выглядит ваша Ира? – уже откровенно веселясь, спросила женщина с кошачьими повадками.

Виталий Викторович поспешно отрапортовал:

– Красивая блондинка. Лет двадцати пяти.

– Ах, двадцати пяти, – пропела чужой возраст насмешница и подняла на молчаливого спутника миндалевидные зеленые глаза. – Сашенька, ты видел здесь красавиц блондинок этого возраста?

Сашенька мотнул подбородком, что, скорее всего, значило – красивая женщина в отеле одна, и та брюнетка, и та моя.

Ситуация полностью перешла в разряд абсурда. Надежда Прохоровна пробормотала «Всего хорошего» и медленно пошла к крыльцу. Виталий Викторович вслед за ней не поторопился. Остался на улице и минут через двадцать, когда «тетушка» уже прилегла отдохнуть поверх покрывала, постучал к ней в дверь.

– Надежда Прохоровна, у меня появилась идея, – сказал, загадочно блестя глазами, от двери.

– Какая? – монотонно поинтересовалась бабушка Губкина, уже начинавшая слегка подремывать.

– Спите, спите, вечером увидите, – многообещающе закончил Маргадон и выскользнул за дверь.

* * *

Какая идея посетила Виталия Викторовича, Надежда Прохоровна узнала только за ужином.

– Дорогие гости! – громогласно прерывая легкий ресторанный шум, сказала высокая шатенка, вставшая в центр зала. В отличие от младшего персонала отеля, сплошь одетого в алые жилеты, дама щеголяла жилеткой черного колера и беджиком с указанием не только имени, но и отчества – Нина Гавриловна. – Сегодня у нашего гостя – Виталия Викторовича Мусина – семейный праздник, и Виталий Викторович, —

Маргадон встал из-за стола и раскланялся во все стороны, – решил отметить этот день с нами. – Нина Гавриловна громко хлопнула в ладоши и звучно возвестила: – Шампанское в зал!

Из всех динамиков ресторана грянул торжественный марш, между столиков заскользили официанты с подносами, уставленными фужерами и бутылками с шампанским.

Отдыхающий народ дружно зааплодировал, и Мусин повторно встал для поклона.

– А какой у вас праздник? – склоняясь к шикарному, как рояль филармонии, Маргадону, негромко поинтересовалась Марина. На ужин она принарядилась в декольтированную обтягивающую кофточку и выглядела аппетитнее, чем фрукты в вазе.

Пара мужиков кавказского типа, сидящих неподалеку, взволнованно следили за колыханиями ее декольтированных прелестей. Взволнованный по иной причине Мусин на колыхания не отвлекался, следил за реакцией на свою, громко обозначенную личность прочей женской части ресторана.

– День рождения?

– Нет, – чинно отыграл «рояль», – день знакомства моих покойных родителей. В нашей семье было принято отмечать эту дату.

– А-а-а-а…

Надежда Прохоровна глядела на Маргадона с полнейшим одобрением.

Изящный ход. Теперь, когда Виталий Викторович был представлен всему отелю, его поступок обязательно вызовет пересуды и Ирина просто обязана будет догадаться – брат Пети здесь, он выступил недаром, он приехал к ней! Рыжая папка, маячившая на столе условным знаком, эту догадку должна была оформить окончательно.

Двум «родственникам» останется только подождать, пока Ирина с ними свяжется.

Весь вечер до половины одиннадцатого Надежда Прохоровна и Виталик безвылазно проторчали в номере последнего.

Все более и более мрачнеющий Маргадон крошечным смешным тигром мотался по вольере-комнате, кусал заусенец на большом пальце и бормотал почти одно и то же:

– Не понимаю, – вытаскивая палец изо рта, разводил руками, – никак не понимаю. Когда я договаривался в ресторане насчет шампанского, в точности узнал – все постояльцы будут на ужине. Пьющая извозчица не в счет… Где Ира?! Почему она не подошла?! Мое имя – объявили. Папку она – видела. Почему она не приходит?! Ведь Пети – нет! Значит, что-то случилось! И я не зря приехал вместо него! Ничего не понимаю…

– А ты отель не перепутал? Может быть, они в другом «бору» договорились?

– Да что вы, – отмахнулся Мусин. – Это любимый отель Петра. Он сюда постоянно отдыхать сбегает из Москвы. Ирине, по его словам, тоже здесь понравилось, у нее какие-то проблемы со спиной после аварии. Муж отпускал ее сюда на лечение. – Обежал вокруг низенького столика, встал напротив бабы Нади, сидящей в кресле. – Надежда Прохоровна, где Ира?!

– Угомонись. Подумает и придет.

– Когда?! – плаксиво взвыл Мусин. – Я уговорил Марину не ходить сегодня в кино! Пообещал, что зайду после десяти и мы пойдем в бар на берегу!

– Ах вот оно в чем дело. – Надежда Прохоровна поворочалась в кресле. – Марина тебя ждет…

– Да, ждет! Да, Марина! – запальчиво воскликнул Маргадон. – Я думал, что встречусь с Ириной сразу после ужина и до десяти мы обо всем успеем поговорить! – Виталий Викторович добежал до окна, выглянул сквозь шторки на пустую улицу.

Сегодня в кинозале центрального корпуса крутили какой-то новый американский боевик. Марина еще в ресторане сказала, что фильма этого не видела.

– Боже, – стенал Виталик, – я уговорил ее составить мне компанию на особенный семейный вечер. Уговорил не ходить в кино. Марина ждет!

В голосе несчастного павлина было столько искреннего отчаяния, что привычное уже легкое раздражение в душе Надежды Прохоровны сменилось на жалость.

– Да не мельтеши ты. Иди к своей Марине. Так поздно Ира уже не придет.

– Вы думаете?! – воскликнул Мусин и повернулся от окна. – Вы думаете?!

– Да, да, иди… Кто на ночь глядя по делам таскаться будет.

Виталий Викторович схватил дубленку с вешалки:

– Надежда Прохоровна, вы – ангел.

Ангелу, по правде говоря, уже давно хотелось чаю. Баба Надя еще часа полтора назад устала от прыжков Виталика по номеру – в глазах рябило – и буквально минутки считала, когда наконец может сходить в чайную залу главного корпуса и выпить чашечку чайку с конфетами и пряником. Та же Марина говорила сегодня за ужином, что чай там заваривают «просто обалденный». На травах, успокоительный или бодрящий.

А что еще надо пожилой пенсионерке после насыщенного событиями дня? Надежда Прохоровна накинула пальтишко, надела черный вязаный берет с козырьком и торопливо потопала по «ящерке» к огромному, наполовину освещенному зданию.

Когда она уже возвращалась, повалил густой и крупный снег. Он падал на плитки-чешуйки и быстро таял, но кое-где, в низинах и прогалинах, уже намело крошечные сугробы. Полянки между соснами начинали напоминать шкуру жирафа на черно-белой фотографии… Белые пятна вцеплялись в подножия стволов, подчеркивали низкие оградки замерзших клумб…

Подойдя к своему корпусу, Надежда Прохоровна увидела, что в тихом уголке перед входной дверью сидит в плетеном кресле давешняя кошачья насмешница и курит длинную тонкую сигаретку. Баба Надя потопала ботиками, стряхивая снежинки и капли, поднялась на несколько ступенек…

От высокого фонаря на углу дома на лицо девушки падал свет. На зеленоглазой кошачьей мордочке закрепилось выражение мольбы о сочувствии: надутые губки, плаксиво сдвинутые брови просто вопили из полумрака: ну спросите, спросите меня, что случилось!

Надежда Прохоровна задержалась. И сказала приветливо:

– Добрый вечер. Не спится?

– Да вот! – обрадовалась вниманию девушка. – Поссорилась с мужем! Сидит теперь в баре на берегу.

– Напьется? – Сочувствия в голосе бабушки Губкиной прибавилось. Ее покойный Вася, бывало, так в пивных засиживался – еле жив до дому добирался!

– Ну что вы! – В изящной ручке колыхнулась сигарета. – Саша не пьет. Боюсь – накрутит себя.

– Чего накрутит?

– Не чего. Кого. Себя! Без меня он начинает обсасывать обиду, одни и те же слова, одну и ту же ситуацию… Когда я рядом, он отвлекается. Не сосредотачивается на пустяках.

– Так иди к нему.

– Обстоятельства неподходяще сложились, – вздохнула девушка и сменила тему: – Ваш племянник сегодня поболтал немного с нами, вас Надежда Прохоровна зовут?

– Да.

– А я Кларисса. Можно – Клара. Вы надолго приехали?

– Как понравится.

– А мы поженились два дня назад! – обрадованно доложила Клара.

– И уже поссорились?

– А! Бывает, – уже вполне беспечно махнула девушка сигареткой. – Нашли свою Ирину?

– Нет, – помотала головой Надежда Прохоровна, оглянулась на главный корпус: из больших стеклянных дверей его валом повалил народ.

– Кино закончилось, – сказала Клара. – Из-за него и поссорилась, – взгрустнула вновь. – Я терпеть не могу мордобой, Сашка смотрит все подряд, где стреляют из пистолетов…

По извилистой, основательно побелевшей спинке «ящерицы» к корпусу Б топали два крепких кривоногих мужика среднего роста. Надежда Прохоровна еще за обедом обратила на них внимание: эти парни выбивались из общего контингента отдыхающих. Неулыбчивые, даже хмурые кавказцы с переломанными носами практически молча перемалывали пищу, тот, что помладше, весь ужин нырял глазами в обольстительное Маринкино декольте.

– Добрый вечер, – промурлыкала мужикам Кларисса. – Кино понравилось?

– Нет, – отчеканил старший кавказец.

– Доброй ночи, – подсластил гортанное «нет» более молодой. Хотел вроде бы задержаться на веранде, но второй мужчина, оставляя дверь приоткрытой, дождался, пока тот не войдет в дом прежде него.

– Какие буки, – вздохнула Клара и затушила сигарету в пепельнице.

Надежда Прохоровна согласилась с аттестацией, попрощалась с девушкой, пожелала ей примириться с мужем и пошла к себе.

Уже начиная подремывать в постели под бубнящий телевизор, Надежда Прохоровна поняла, что все-таки простыла в дороге. В носу свербело и хлюпало, начинала ныть нижняя челюсть, где когда-то неудачно удалили коренной зуб, – вернейший признак приближающейся простуды.

Баба Надя протянула руку вдоль постели, сунула пальцы между боковиной кровати и матрасом… Носового платка на месте не было.

Вот уже минимум лет пятьдесят, протягивая ночью руку, Надежда Прохоровна находила на привычном месте смятый матерчатый комочек. Во времена замужества она всегда спала у стенки и, дабы не будить ночью Васю, не перелезать через него, прятала между матрасом и панцирной сеткой носовой платок. Удобно прятала. Так чтобы только руку протянуть и – вот он.

Сейчас в комнате Надежды Прохоровны уже давно деревянная кровать с удобным ортопедическим матрасом, но, как и много лет назад, платочек припрятан на одном и том же расстоянии, в щели между матрасом и боковой перекладиной.

Сегодня же платка на месте не было. Хотя еще днем, ложась вздремнуть после обеда, Надежда Прохоровна воткнула его на привычное место. Плотно-плотно утыкала в щелку.

Очень удивленная пропажей платка, баба Надя вытянула руку чуть дальше, потом повела ее назад и, чуть не вывихнув плечо, наткнулась наконец-то на пропажу.

Занывший от усилий плечевой сустав ударил болью в нижнюю челюсть, Надежда Прохоровна поморщилась, села на кровати, свесив ноги, и посмотрела вниз.

С краю постели, в углу между тумбочкой и изголовьем, свешивался до пола конец простыни. А ведь сегодня днем, раздумывая, куда бы спрятать паспорт и деньги, Надежда Прохоровна смотрела как раз на матрас. На постель. И никакого уголка нигде не свешивалось. Простынь была аккуратно заправлена.

Сейчас же белый и длинный угол мерцал в темноте.

«Что такое? – озабоченно побежали мысли. – Какой-то беспорядок… – И вдруг жутчайше осенило: – Мою комнату обыскивали?! Под матрасом кто-то шарил?!»

Догадка ошпарила голову и моментально высушила начинавший сопливеть нос. Не попадая ногами в тапочки, спотыкаясь, Надежда Прохоровна подбежала к выключателю, зажгла свет.

Огляделась. И сразу бросилась к шкафу за чемоданом.

Уже доставая его из-под вешалок, понимая, что что-то не так, не как всегда, она выдернула чемодан на центр комнаты, поставила его и… медленно попятившись, рухнула задом на кровать.

Бегунок особо вредной змейки наружного кармана застыл на вершине полукружия.

Голова немного закружилась, баба Надя протянула руку далеко вперед, подтянула пустой, легкий чемодан к себе, засунула руку в карман…

Паспорт на месте!

Сбегала к висящей на крючке у двери сумке… Кошелек на месте!

Шумно выдохнула. Прижала к груди документ и деньги, снова допятилась задом до кровати и села, завороженно глядя на верный чемодан.

Глаза не обманули. Наивреднейший бегунок цепко сидел на вершине полукруга.

В груди Надежды Прохоровны под прижатыми ценностями все помертвело. В голове стучали мысли: «Так, Надя, успокойся. Никого тут нет. Ничего не пропало. Дверь закрыта. Вокруг полно соседей, территория охраняется…»

Но ведь кто-то же в номере побывал! Кто-то шарил под матрасом, приподнимал его, смотрел, что внизу лежит, – именно тогда и вывалился носовой платок и выбился уголок простыни! Но этот кто-то сразу не заметил, что платок упал, не удосужился вернуть его обратно в точности… Или… платок выскользнул незаметно… а этот кто-то случайно отшвырнул его ногой ближе к изголовью и туда же положил обратно?

Или кажется ей это все?

Да нет! Не кажется! Вон застрявшая змейка бегунком сверкает! Вон простыня висит! Был обыск! Был!!!

«А что искали? Кошелек на месте, паспорт не тронули…

Документы! Искали документы Пети!!!

Ох, Боженька ты мой… Ох, папка…»

Как наяву, Надежда Прохоровна увидела зеркально подобный номер Виталика. Вот он скачет по комнате, кусает пальцы, потом, уже от окна, подбегает к вешалке и цепляет дубленку… Из номера он уходит без папки в руках. Рыжая папка остается лежать на углу комода.

Вот растяпа!! Павиан влюбленный!!!

Гнев словно под зад ударил бабу Надю и подбросил с кровати. Она вскочила на ноги, кое-как, одной рукой прижимая к груди родимый паспорт и кошелек, надела халат и, чуть не забыв, что вставная челюсть продолжает отдыхать в стакане на умывальнике, бросилась к двери.

Потом одумалась. Тапочки и зубы надо все-таки надеть.

Разжалованный в павианы Мусин мечтательно и чуть пьяно ходил по номеру: собирал впечатления за вечер. На стук в дверь он бросился отпирать с мгновенно забившимся в надежде сердцем…

На пороге в совершеннейшем беспорядке и с диким взором стояла не очаровательная Марина, а растрепанная Надежда Прохоровна: халат завязан наперекосяк, шевелюра всклокочена, к груди прижато нечто, наверняка исключительно ценное. Ввалившись в крохотную прихожую, она задом запечатала дверь и просипела:

– Папка, Виталик!! Где папка?!

– На месте, – оглянувшись, пораженно ответил Мусин.

– А документы?!

– Тоже… на месте.

– Откуда ты знаешь?! Проверь! Открой!

– Да зачем?! Что случилось?!

– Папку открой, – с закипающей тихой злостью приказала баба Надя.

– Не буду, – отходя от двери, произнес Мусин.

– Почему?

– Потому что они на месте.

– Виталик, мой номер обыскивали, – тихо, стараясь произвести нужное впечатление, сказала Надежда Прохоровна.

Маргадон повернулся, замер на секунду.

– Ваш?!

– Мой, мой. Проверь документы.

Виталий Викторович подошел к лежащей на тумбе папке, помолчал над ней.

– Их там нет, Надежда Прохоровна. Давно нет.

– Украли?! – с ужасом выдохнула бабушка Губкина и осела на обувную тумбу-пуфик.

– Нет, – заерзал глазами Виталик. – Я давно их переложил в другое место.

– Куда?

– Туда. – Маргадон ткнул пальцем через плечо. – В камеру хранения на автовокзале. В городке, где была длительная стоянка. Вы тогда еще спали.

– Это в каком же городке?

– Ну там, там! На последней остановке перед развилкой!

– А это разве город был?

– Да, Надежда Прохоровна, – язвительно фыркнул Мусин, – город. Районный центр. Железнодорожного сообщения там нет, автобусная остановка – вокзал. В нем есть камеры хранения.

Плечи бабы Нади опустились.

– Вот оно как… Дай попить.

– Да-да, сейчас, – засуетился Мусин возле тумбы с графином и стаканами.

Надежда Прохоровна пересела в кресло, незаметно сунула кошелек и паспорт в карман. Напилась – целый стакан залпом выдула – и прищурилась на павиана:

– А зачем ты документы спрятал?

Виталий Викторович стыдливо повел плечами:

– Да так… на всякий случай.

– И все-таки?

Маргадон отошел немного в сторону, опустился на подлокотник противоположного кресла и, отведя глаза, признался:

– Я не знаю, кто такая эта Ира. Почему я должен сразу передавать ей в руки все состояние Петра? Я хотел выдержать паузу… Познакомиться, поговорить…

– Не доверяешь?

– А почему я должен ей доверять?! – взвился Мусин. – Я знать ее не знаю! Петр – пропал. Она – в бегах от мужа. Почему я должен ей доверять! Ведь Петр влюблен! То есть – неадекватен!

– Понятно, – усмехнулась баба Надя.

– А что такого? Документы в камере хранения, на такси до райцентра пятнадцать минут езды…

– Хитер…

Виталий Викторович встал прямо и, явно желая сменить скользкую тему, спросил:

– А почему вы решили, что ваш номер кто-то обыскивал?

Надежда Прохоровна коротенько обрисовала приключения особо вредной змейки, остальные следы чужой руки; Виталий Викторович крепко почесал в затылке и сел напротив, положив локти на бедра:

– Значит, вы уверены, что ваш номер обыскивали?

– Абсолютно.

– Может быть, это была просто любопытная горничная?

– Какая? – напевно проговорила баба Надя. – Мы только днем въехали, чего ей убирать?

– Да-да, – задумчиво проговорил Маргадон, – горничные убираются только в первой половине дня… – Несколько секунд помолчал, глядя на Надежду Прохоровну. – А как вы думаете, когда это произошло?

– В те сорок – пятьдесят минут, пока я в чайную бегала.

– А во время ужина?

– Нет. Я сейчас припоминаю, после ужина прилегла на пяток минут – платок на месте был.

– А может быть, обыск произошел, когда вы у меня были?

– Может быть, но вряд ли. Наши номера рядом, один шаг – и я бы преступника застукала.

– Да-да, логично. Вы в чайной, я с Мариной в баре на берегу…

– Ты, Виталик, посмотри, не пропало ли у тебя чего?

Виталий Викторович быстро проверил все свои вещи:

– Ничего не пропало, все на месте. Может быть…

– Я думаю, Виталик, вначале твой номер обыскали, – перебила Надежда Прохоровна, – ко мне на всякий случай залезли.

– А если это никак не связано с документами Пети?..

– Так ничего же не пропало, – развела руками баба Надя. – Матрас переворачивали, в чемодан лазили – но все оставили на месте. Зачем тогда пришли?

– Да-да. Да-да… Боже! Как хорошо, что я оставил документы в камере хранения!

– Хорошо, – согласилась Надежда Прохоровна. – Но вот если бы тебе кирпич на голову упал, а? Как бы тогда Петя свои миллионы получил? Где бы их искал?

– Ну-у-у… номера счетов и пароли, я думаю, Петя для себя где-то записал…

– А документы от нотариуса! Забыл?!

– Нет, – опустил голову Маргадон.

– Говори мне номер ячейки и шифр.

Виталий Викторович замялся на секунду, но все же продиктовал Надежде Прохоровне требуемые цифры.

– Что будем делать? – спросила после баба Надя. – Пойдем в администрацию отеля, пожалуемся?

– А смысл? Ничего же не пропало.

– Но ведь кто-то же по номерам шарит!

– Но ведь ничего же не пропало!! Надежда Прохоровна, прошу вас, не надо никого вмешивать. – Голос Мусина звучал с мольбой и убежденностью в собственной правоте. – Мы не знаем, кто приходил, зачем… К чему мне этот шум? Ведь документы в безопасности!

– Виталь, но ведь кто-то же приходил, что-то искал.

Слова Надежды Прохоровны тоже звучали убедительно. Они повисли в комнате леденящим, пугающим облаком. Виталий Викторович откинулся в кресле, поднял голову…

Надежда Прохоровна, большая любительница криминального чтива и сериалов, крутила в голове различные предположения, и, как ни поворачивала, хоровод этот выглядел невесело.

Если предположить, что в ее номере искали документы Петра, то дело оборачивалось совсем отвратительно. О том, что брат Мусина и Ирина договорились встретиться в этом отеле, знали только три человека и ее домочадцы, которых подозревать в каких-то кознях совершенно бессмысленно даже Виталику: папка лежала в бывшей коммуналке две ночи, практически на виду. Сам Виталий Викторович о своей поездке никому больше не рассказывал. Так что остаются только Петр и Ирина. Ирина и Петр…

Как кто-то мог узнать об их планах? От кого?!

Если предположить, что Ирина играет нечисто… Что она решила завладеть состоянием Петра… Хитростью да обещаниями уговорила его продать фирму, перевести деньги на счета на предъявителя…

Тогда бы она ждала Маргадона в аэропорту до упора.

А у Петра выяснить, где скрывается его женщина вместе с документами, можно было только под пыткой.

О-ё-ёй… Как все плохо…

Может быть, Иру вообще уже схватили?! Выяснили, что документов при ней нет, и пошли обыскивать номера?..

Да-а-а, как ни крути, дела поворачиваются – хуже некуда!

Охохонюшки-хо-хо…

Мысли Виталия Викторовича шли в ту же сторону, но параллельным курсом. Он сидел в кресле напротив и смотрел на мир глазами заблудившейся собаки.

– Хорошо, что я догадался оставить документы в камере хранения, – проговорил негромко и слегка испуганно.

– Ирина знала, что Петр решил подстраховаться и ты подписал какие-то бумаги?

Виталий Викторович кивнул:

– Конечно знала. Петр сказал: она понимает, что делать с этими бумагами. – Внезапно встал, посмотрел на бабу Надю сверху вниз. – Надежда Прохоровна, я думаю, вам лучше завтра уехать.

– А ты?

– А я останусь ждать Петра. И искать эту Ирину.

Маленький и отважный, на толстеньких иксообразных ножках, он возвышался над сидящей в кресле бабой Надей и выглядел чуть-чуть смешным.

Хотя отважным.

– Ты, Виталенька, думаешь, мне что-то угрожает?

– Ваш номер обыскивали. На это время я – опасная компания.

Совсем недавно компания Виталия Викторовича была для бабы Нади раздражающей. Легковесный ловелас и краснобай. Бездельник, нытик.

И вдруг такая взвешенная храбрость.

Откуда что берется в русском мужике? Лет сорок может горькую пить, потом завяжет и или в монахи пострижется, или паровоз изобретет… Надежда Прохоровна смотрела на смелого, освещенного изнутри собственной отвагой Виталика и понимала, что, возможно, он прав. Много ли ей, старухе, надо? Тюкнуть камушком по черепушке – и к праотцам… Венок на зимнюю могилку: «Дорогой и незабвенной…»

Может быть, уехать?.. Ну его к лешему этого Виталика, братца его хитроумного…

Ира еще эта… Жена богатея…

– Давай-ка, Виталик, завтра на свежую голову разберемся. Сейчас я все равно никуда не поеду, ночь на дворе. Давай до завтра…

Два нечаянных сотоварища сердечно попрощались, пообещали вести себя осторожно, дверей незнакомцам не отпирать и разошлись по постелям.

Часть вторая. Морозное утро в «сосновом бору»

Утром Надежда Прохоровна раздвинула на окне портьеры, глянула на улицу и обомлела: вчерашний снегопад усыпал «Сосновый бор», словно мука разделочную доску. Чистейшей белизны покрывало с редкими бугорками нарядно сверкало под только-только проклюнувшимся над речкой солнцем – сосульки на крышах вообще сверкали голубыми елочными игрушками! – дорожку, почти неразличимую под снегом, торопливо убирал большой лопатой высокий плечистый дворник. Старался успеть до того, как постояльцы двух отдаленных корпусов пойдут на завтрак.

С балкона открывался вид на реку, получившую по берегам неровную снеговую опушку. Хотелось гулять, хотелось встать на лыжи и уехать вдоль берега далеко-далеко, где по деревьям прыгают белки, а зайцы оставили под елками нервные росчерки лап…

Прелестные зимние пейзажи создали совершенно праздничное новогоднее настроение, Надежда Прохоровна даже начала мурлыкать «В лесу родилась елочка…». Стук в дверь поймал пенсионерку на выходе из ванной. Надежда Прохоровна протянула руку, отщелкнула замок: на пороге, белее выпавшего снега, стоял Виталик. Сине-серая полоска губ извивалась среди пухлых сугробов щек и пыталась выдуть звук.

– Что? – с интонацией рассерженной жены спросила баба Надя.

– Марина, – прошептал Виталик.

– Марина – что? – буркнула Надежда Прохоровна.

– Ее убили, – коротко выговорил Мусин и по косяку сполз на обувной пуфик.

Вчерашняя ситуация повторилась в точности наоборот.

– Ее убили. Я зашел за Мариной… вчера мы договорились немного поплавать в бассейне пе ред завтраком… Ждал. Потом пошел, постучал – дверь открылась сама. Вошел – Марина мертвая лежит.

Пока Виталий Викторович медленно шлепал сизыми губами, баба Надя торопливо надевала сапоги, пальто и берет. Схватила Маргадона за рукав, попыталась отодрать от пуфа, но тот судорожно замотал головой:

– Я туда не пойду… я туда не пойду!

Махнув рукой на обморочного павиана, Надежда Прохоровна заспешила на улицу. По лапке «ящерицы» добежала до противоположного корпуса, совершенно не по-пенсионерски взлетела на второй этаж и только там начала припоминать: в каком же номере живет Марина?!

Запуталась в дверях. Осторожно толкнула одну, вторую… Виталик говорил – не заперто… Дошла до крошечного, застекленного с одной стороны тамбура и сразу увидела приоткрытую дверь.

Отворила ее настежь: толстая дверь поехала в сторону медленно и беззвучно… Перешагнула через порог… Номер был двухкомнатным. Гостиную с камином и кожаными диванами отделяла от спальни большая арка, занавешенная прозрачным, собранным по бокам пологом. Надежда Прохоровна выглянула из-за занавешенного угла…

На огромной неразобранной кровати лежала Марина. Покрасневшие глаза девушки изумленно уставились в потолок, вокруг разинутого рта, по крыльям носа залегли синюшные пятна. Подушка под головой пропиталась подсохшей кровью. Вторая подушка с пятнами крови на наволочке валялась рядом с кроватью.

На Марине были надеты сапоги-ботфорты, обтягивающая юбка и почти прозрачная кофточка. Руки мертвой девушки безвольно лежали вдоль тела. Присмотревшись, Надежда Прохоровна заметила, что пальцы одной из них судорожно вцепились в покрывало.

Довольно ощутимый запах крови и вид неподвижного тела едва не вызвали у бабы Нади приступ рвоты. Зажимая ладонями рот и нос, она скатилась по лестнице, выбежала на улицу.

…Виталий Викторович Мусин с самым несчастным видом валялся на только что прибранной постели бабы Нади.

– Что?.. Видели? – плаксиво поинтересовался, едва приподнимаясь над подушками.

Хотя, по большому счету, вопрос был совершенно бессмысленным. Надежда Прохоровна выглядела так, словно встретила в коридоре смерть с косой и запиской, где начиркан временный адрес гражданки Губкиной.

Не отвечая, баба Надя подошла к графину, налила стакан воды и выпила его мощными глотками.

– Видела, – сказала только тогда.

– Я вошел… – запричитал Виталик, – она лежит. На голове подушка. Но в одежде. Я думал, шутка… розыгрыш… намек… Подошел, снял с лица подушку… – Его замутило от воспоминаний.

Надежда Прохоровна шагнула к тумбе с телефоном и вызвала подмогу.

На завтрак Надежда Прохоровна и Виталий Викторович так и не попали. (А в общем-то не очень и хотелось.) Вначале им пришлось общаться с истеричной администраторшей, явившейся на телефонный вызов, потом подъехал начальник службы безопасности – высокий, судя по выправке, отставник с седыми висками, его все уважительно звали либо Пал Палыч, либо по-просту Шеф, – потом нагрянула милиция, следователь из райцентра подтянулся… И хотя всех свидетелей попросили не распространяться о происшествии, часа через два весь санаторий был информирован – в корпусе А погибла девушка. Народ с пугливым любопытством прогуливался по дорожкам – погода прекрасная, никто в номерах сидеть не хотел, – все свободные от оздоровительных процедур отдыхающие постепенно и неуклонно стягивались к двум деревянным корпусам. Граждане таращились на окна номера люкс, на суету милицейского народа…

Надежда Прохоровна, сложа руки под объемной грудью, утянутой в коричневое пальто с норковым воротником, крепко стояла на дорожке, на линии между А и Б. Ждала. Прислушивалась. Думала. Приехавший первым оперативник капитан Анисьев ей не понравился. Уж больно с пристрастием опрашивал нашедших труп «родственничков»; подоспевший позже следователь Князев тоже ей не глянулся – сухарь, педант надменный, действовал в том же разрезе, что и капитан. Надежда Прохоровна ждала начальника охраны санатория.

Наконец Пал Палыч вышел на крыльцо корпуса А, закурил, перекинулся парой слов с милиционерами, сидящими на креслах веранды, и только тогда наткнулся на призывный взгляд бабушки в черном берете.

Кивнул – с Надеждой Прохоровной уже успел познакомиться по роду службы. Та красноречиво мотнула беретом, и Павел Павлович сбежал с крыльца.

– Вы хотите мне что-то сказать? – спросил догадливо.

– Хочу, – серьезно кивнула бабушка. – Спроси у дворника, – сразу беря деловой тон, обращаясь на «ты», вступила Надежда Прохоровна, – который утром дорожку от снега расчищал, – были ли людские следы на дорожке. – Шеф пытливо прищурился, и баба Надя пояснила: – Я, когда утром встала, в окно посмотрела: от главного корпуса до нас – ни единого следочка. Целина. А когда мой племянник с Мариной из бара возвращались, вовсю еще снег валил. Закончился только ночью.

Пал Палыч смотрел на тетеньку в берете уже совсем заинтересованно.

– А на веранде домика А, как я сегодня случайно подслушала, до двух часов ночи вон та гражданочка в беличьей шубке сидела. Сидела, пока снегопад не закончился, мимо нее никто не проходил. Понимаешь? Никто из главного корпуса пройти сюда не мог. Вернуться – тем более. Остались бы следы… А между нашими двумя корпусами труба горячая проложена. Вон, вровень с дорожкой идет. На ней следы не сохранятся – мокрый дерн.

– Но от главного корпуса, от котельной тоже трубы отопления и водоснабжения проложены…

– Так они под наш корпус ныряют. А выходят уже под крыльцом. Я проверяла, оттуда досюда не перебраться.

Пал Палыч зашвырнул окурок в урну рядом с беседкой и, не приглашая, зная, что Надежда Прохоровна и так отправится следом, пошел на угол корпуса Б.

Засыпанная ровным снегом полянка вокруг каменного основания под бревенчатыми стенами подтвердила слова пожилой сыщицы. От котельной главного корпуса до домика Б шла ровная зеленоватая полоска. Горячие трубы ныряли под задний угол и появлялись уже с другой стороны дома возле крыльца и шли вдоль плиточной дорожки до крыльца корпуса А.

Павел Павлович оглядел ровную заснеженную полянку, потер рукой подбородок: от одной подтаявшей тропинки до другой по скользкому бревенчатому углу мог перебраться только человек-паук. Да и то вряд ли. Гладкие бревна выглядели чуть ли не полированными.

Павел Павлович внимательно посмотрел на серьезную бабушку в берете и произнес:

– А зачем вы, Надежда Прохоровна, мне все это рассказали? Мы бы, конечно, и сами позже связались с бюро погоды, выяснили метеоусловия, узнали, когда закончился снегопад, и сопоставили все факты: Ангелину Игоревну, просидевшую на веранде до двух часов ночи, ровные дорожки… Почему вы решили обратить мое внимание на все это? Ваш племянник и без того под подозрением, а теперь уж точно все наше внимание сосредоточится на проживающих в корпусах А и Б.

– А… – махнула варежкой Надежда Прохо ровна. – Пока вы там сосредоточитесь, свяжетесь и сопоставите, два месяца пройдет! А нас попросили никуда не уезжать отсюда. – Баба Надя протяжно вздохнула. – Что ж нам, здесь до морковкина заговенья торчать? Нет уж, спаси бочки. Ищите своего дворника, пусть про следы подтвердит. Пал Палыч послушно развернулся, сделал два шага по направлению к корпусу А, но вдруг возвратился и со слабой улыбкой произнес:

– Дворник сегодня не вышел на работу. Запил. Снег от главного корпуса до шале расчищал один из моих ребят, охранник. И вот он, в отличие от вас, уважаемая Надежда Прохоровна, на отсутствие следов внимания не обратил.

– Так молодой еще, – заступилась за парня баба Надя. – Торопился очень.

Пал Палыч усмехнулся, – ну что ж, спасибо, – покачал головой и двинулся к следственной бригаде.

Бабушка Губкина смотрела в спину рослому подтянутому мужчине и думала о том, что благодарить ее вовсе не за что. Сегодня утром Виталий Викторович чуть ли не на коленях умолял ее ничего не говорить следователю, не связывать убийство девушки с делами его брата. Не привлекать внимания.

Посему получается: в тайне от следствия Надежда Прохоровна оставила гораздо больше, чем сказала. Она нутром чувствовала: Марина погибла от руки того же человека, что вчера приподнимал ее матрас. Или – тех же. Наверняка после того, как документы не удалось обнаружить в наиболее вероятных местах – у Мусина и Губкиной, – преступник решил наведаться в номер Марины. Ведь человеку со стороны в жизни не догадаться, что Виталик и Марина познакомились только в автобусе! Они приехали вместе. Поселились рядом. Обедали и ужинали за одним столом, потом павиан до ночи развлекал Марину в баре. Преступник обыскал два номера, ничего не нашел. Отправился в корпус А и там застрял.

Надежда Прохоровна ходила сегодня к Марине. Большей частью застекленная стена небольшого тамбура перед ее дверью четко выходила на крыльцо корпуса Б. А там сидела Кларисса. Скорее всего, преступник, обыскивающий номер при свете фонарика, отлично видел, как на крыльце противоположного корпуса тлеет в ночи сигаретка. Девушка могла увидеть его выходящим из чужого номера – коридоры и лестница ярко освещены, тамбур так вообще как на ладони. И поэтому он ждал.

В связи с чем можно судить – у преступника был сообщник. Ведь ждал он не просто так. Кто-то должен был следить за Мариной и павианом, кто-то должен был сигнал подать – они возвращаются! Такие дела в одиночку не проворачивают.

Но вот как узнать, кто из проживающих в двух деревянных корпусах приехал в последние четыре дня… Об этом, будучи полностью откровенной, можно было бы узнать у Пал Палыча… Если Марину убили из-за документов Петра, то приехать сюда убийца мог недавно. Максимум за день до появления здесь Ирины. Максимум. Раньше ему тут делать было нечего.

И еще одна примета, не имеющая отношения к срокам, – убийца должен быть физически очень сильным. Высокую, далеко не худенькую Марину, судя по неснятым сапогам, ударили по голове еще в прихожей. И только потом отнесли на кровать в спальне. Причем именно отнесли, а не дотащили. Девушка постель после дневного отдыха ровно застелила покрывалом, ее так поверх него и уложили, особенно не смяв. Не взгромоздили кое-как…

Надежда Прохоровна как воочию видела события прошлой ночи. Вот Марина приходит из бара… (Где преступник прятался в этот момент? В ванной комнате, дверь которой выходит в небольшую прихожую? Или за выступом стены спальни?.. Скорее всего, в ванной. Марина успела снять в прихожей куртку, но не освободилась от сапог. А ковер в ее гостиной – густой, светлый. Вряд ли девушка, судя по ухоженным ногтям, волосам и начищенным ботфортам, большая чистюля, протопала бы в сапожищах прямо в спальню.) Преступник почему-то не дождался, пока девушка снимет сапоги и пройдет в комнаты, давая ему возможность незаметно выскользнуть из номера. Он сразу ударил ее по голове.

Может быть, Марина почему-то включила свет в ванной?..

Нет. Девушка не входила в ванную. Ее ударили не в лицо, а по голове сзади.

Может, убийца просто перетрусил и не стал дожидаться, пока хозяйка номера встретится с ним лицом к лицу и узнает? Ударил на опережение?..

Возможно. Так как задушил он ее уже позже.

И из всех этих умозаключений, как утка из густых камышей, выплывает интересный вопрос: а хотел ли преступник вообще убивать Марину? Тех, кого одним решительным ударом отправляют в покойники, оставляют валяться на полу, на кровать бережно не переносят… И в связи с этим Надежда Прохоровна все более и более укоренялась в мысли, что преступник человек неопытный, случайный и в чем-то даже совестливый. Он провел длительное время в номере рядом с убитой девушкой и так и не смог снять с ее лица подушку. Не мог видеть мертвого лица. Окровавленное орудие убийства с головы Марины снял уже Виталик. Утром. А судя по огромной луже, натекшей на постель, живая еще Марина довольно долго лежала там без сознания.

Потом, скорее всего, начала приходить в себя. Преступник испугался, что девушка откроет глаза, увидит и узнает его. Он положил подушку на лицо жертвы, еще слабой, ничего не понимающей, и крепко держал, пока она не перестала подавать признаков жизни.

Надежда Прохоровна вздохнула – вроде бы все так. Все так и было.

Но с этими догадками к милиционерам лучше не соваться. Они и без бабушки Губкиной картину убийства смогут восстановить. Тут им с погодными службами советоваться не надо, быстро дотумкают.

Но как же все-таки узнать, кто из физически крепких мужчин заселился в деревянные корпуса не позже четырех дней назад?!

Пара широкоплечих кавказцев – очень подозрительные ребята. Но они в кино сидели. Надежда Прохоровна сама их возвращение видела.

Саша-молодожен тоже сильный парень. Но он свою жену, сидящую на крылечке, пугаться бы не стал. Спокойно вошел, спокойно вышел. С Мариной не столкнулся бы. Ведь целью было не убийство! Марина долго на постели живая лежала. Ее убили гораздо позже и, судя по всему, вынужденно!

Надежда Прохоровна покрутила головой. Та-а-ак… Кто еще мужского полу проживает в деревянных корпусах?

Менее чем за сутки баба Надя не успела познакомиться с соседями. Не успела понять, кто тут живет, кто просто в гости заходил…

На регистрации сейчас с ней разговаривать не будут. Персонал перепуган до невменяемости и к разговорам не расположен.

Спросить напрямую Пал Палыча? Пусть покажет ей книгу регистрации постояльцев.

А как объяснить свое любопытство? Старческим пристрастием к подглядыванию в замочную скважину? Скажите-ка мне, Пал Палыч, какие гости в последние четыре дня приехали, они мне наиболее подозрительные?..

Нет, так дело не пойдет. Пал Палыч мужик вострый, вмиг вцепится. Надо самой мозгой шурупить.

Черт бы побрал этого Виталика с его изворотливым братцем! Никакие миллионы человеческой жизни не стоят!

Расстроенная Надежда Прохоровна кругами ходила вокруг двух бревенчатых строений, прикидывала так и этак и все никак не могла придумать – как бы половчее донести до следствия свои предположения, что искать нужно не просто физически сильного мужика, а, скорее всего, приехавшего из Москвы и как раз в обозначенное время! Как подсказать следователю еще больше сузить круг подозреваемых?!

Искала и не находила выхода. Прав тут Виталик. Вылезешь с советами, потом сам же в основные подозреваемые и залетишь. Милицейские сначала в СИЗО от греха подальше закрывают, а уж потом как следует разбираться начинают. Может такое быть?

Еще как может! Виталик и без ее влезаний первым в списке подозреваемых стоит.

Или… рискнуть? Пал Палыч вроде мужик толковый. Понятливый.

И если бы не одна мысль, делавшая все прежние размышления глупыми и бессмысленными, Надежда Прохоровна, скорее всего, и отправилась бы к охранному Шефу. Но…

Эх, тяжела ты, ноша знания. Надежда Прохоровна достала из кармана мобильный телефон и набрала номер Софьюшки.

Ведь кому еще звонить?! С кем посоветоваться? Если объевшийся успокоительных таблеток павиан бессовестно дрыхнет в своем номере…

Сказать, что Софья Тихоновна пришла в ужас от рассказа Нади, – значит сильно преуменьшить ее реакцию. Софа обратилась в панику: дражайшая подруга Наденька еще и суток не прожила в отеле, а уже – убийство!

Софья Тихоновна причитала, охала и молила скорее вернуться в Москву. Взывала к разуму и рассудку. Напоминала о годах и прочих неприятностях.

– Да не могу я, Софа, не могу! – кипела баба Надя. – Меня и Виталика категорически попросили никуда не выезжать в ближайшие дни. Как я уеду, если путевка еще на десять дней оформлена?! Как…

– Тогда приеду я, – перебила профессорская жена.

– С ума сошла? Куда ты собралась?!

– К тебе. Это я уговорила тебя составить компанию Виталию Викторовичу.

– И не думай!

– Надя, – спокойно проговорила Софья Тихоновна, – я приеду.

– Нет! Меня Арнольдыч убьет!

– А мы ему не скажем про убийство.

– Сонечка…

– Наденька. Хочешь, я сделаю вид, что с вами незнакома, а?

– Незнакома? – начиная сдаваться, повторила баба Надя.

– Да. Похожу. Послушаю. Посмотрю на все со стороны. Думаю, моя помощь в определении Ирины будет нелишней. Вам ведь теперь не с руки ко всем с расспросами приставать?

Что есть, то есть, вынужденно согласилась Надежда Прохоровна. Весь персонал отеля уже в курсе, кто и как обнаружил труп в шале, и вряд ли будет откровенен с подозрительными «родственничками».

– Хорошо, приезжай. Но с нами на людях – ни гугу.

– Конечно! Жди. К ужину буду на месте.

Надежда Прохоровна попрощалась с Софой до вечера, убрала телефон в карман и шумно выдохнула: сказать по совести, решение подруги ее обрадовало. Как груз с души упал. Софьюшка всегда была чудо как рассудительна, в суждениях нетороплива, и если уж кто и мог помочь тут разобраться, то она – в первую очередь.

– Надежда Прохоровна! – окликнул кто-то бабу Надю, и та, чуть вздрогнув (нервишки-то под основание подточены!), оглянулась. С крыльца корпуса А к ней торопился охранный Шеф. – Надежда Прохоровна, хочу сказать – все ваши слова подтвердились. Мы еще раз поговорили с Клариссой и Ангелиной Игоревной, расспросили моего парнишку Олега, который снег убирал, – все точно. Кларисса видела, как еще по снегопаду ваш племянник и Марина прошли из бара. Потом Ангелина Игоревна сказала, что сидела до самого окончания снегопада… Олег как следует вспомнил – на дорожке, которую он разгребал от снега, не было ни единого следа.

– А от реки и от леса через поляны их и сейчас нет, – буркнула Надежда Прохоровна. – Все по расчищенным дорожкам гуляют.

– Да. Так что спасибо. Избавили нас от лишней работы. У вас есть еще какие-нибудь наблюдения?

Надежда Прохоровна вздохнула. И начала изворотливо:

– Да вроде бы есть… Но боюсь ошибиться.

Я ведь еще не знаю всех постояльцев в лицо…

Можно мне в вашу книгу регистрации заглянуть?

Кто откуда и когда приехал… Кто местный, кто столичный…

Павел Павлович прищурился:

– Значит, угадал я. Есть у вас кое-что еще. Вы кого-то видели?

– Нет, – честно ответила бабушка Надя.

– Тогда зачем вам книга регистрации? Я уже тут краем уха слышал, вы с племянником кого-то разыскивали…

«Слышал, значит, – перепугалась Надежда Прохоровна. – Ох, не то ты слышал, Паша, ох не то!..»

– Это к вашему делу отношения не имеет, – отрезала. – Скажи лучше, Пал Палыч, ваши внимание обратили, как аккуратно Мариночку на постель уложили?

– Хотите сказать, у вашего племянника не хватило бы сил перенести такую тяжелую девушку, как Марина? – усмехнулся Шеф.

– Ну да, – смутилась баба Надя.

– Тогда – обратили.

– А сколько сильных мужиков в этих двух корпусах живет?

– Под подходящие параметры попадает несколько мужчин, – не стал лукавить с добровольной помощницей Шеф. – Но алиби у всех есть.

– А как же тогда…

Пал Палыч развел руками:

– Сами голову ломаем. И были бы благодарны за помощь, – сказал, но вдруг смутился, почесал в затылке. – Точнее, я буду благодарен. Князев у нас… как бы это выразиться…

– Мне не шибко доверяет, – догадливо подсказала баба Надя.

– Ну да. Ваш племянник вчера весь вечер провел с убитой, а позже труп обнаружил. Вы тоже на месте преступления до приезда опергруппы побывали…

– Значит, не верит он мне?

– Он же не слышал, как вы мне идею о снегопаде подкинули. Не мог проникнуться.

– Подумал, поди, в доверие втираюсь, – невесело хмыкнула бабушка Губкина.

– Ну-у-у, – совсем смутился глава охранников, – примерно так.

– Значит, поговорить я только с тобой, Палыч, могу?

– Увы, Надежда Прохоровна, и со мной не можете. Сегодня ночью я получил телеграмму из Краснодара – папа в тяжелом состоянии попал в больницу. У меня самолет через четыре часа. Я уже со всеми попрощался, лечу.

– А как же…

– Что – как же? – зацепился Шеф.

– Ну это… Я ж ничего здесь не знаю, мне бы поговорить с кем… – зачастила баба Надя. Ну что за невезение! Такой толковый мужик, и вдруг – уезжает!

– А о чем вы хотите поговорить?

– Да так… о людях. Кто где живет. Давно ли.

– О людях? – прищурился Пал Палыч. Огляделся по сторонам и внезапно улыбнулся: – Пойдемте. Представлю вас нашей местной знаменитости. Вы ведь еще толком с Ангелиной Игоревной не познакомились?

– Это которая в беличьей шубке? Полночи на веранде просидела?

– Да. Ангелина Игоревна главный режиссер областного драмтеатра. Сейчас, правда, уже на пенсии, но еще консультирует, помогает своим ученикам… Пойдемте, я вас познакомлю. Ангелина Игоревна часто отдыхает у нас, знает всех и вся, и уж если вам нужно с кем-то о постояльцах поговорить, то с ней удобнее всего. Она, так сказать, в теме. – Он подвел Надежду Прохоровну к крыльцу корпуса А, замер на секунду и, обернувшись, усмехнулся. – Вот чует мое сердце, есть у вас какие-то догадки. Есть? Надежда Прохоровна пожала плечами.

– За племянника боитесь?

– Да как сказать…

– Ну ладно, ладно. Надеюсь, когда приеду назад через несколько дней, вы для откровенности уже созреете.

Ангелина Игоревна Боровицкая выглядела существенно раздраженной: нервно топала по своему небольшому уютному номеру, причем была почему-то в уличной обуви – нарядных прошитых сапожках с кусочками меха и бусинами на голенищах.

– Проходите, проходите, – говорила, старательно скрывая досаду. – У тебя, Паша, опять какие-то вопросы? – Надежду Прохоровну за спиной рослого визитера она как будто не заметила.

– Не совсем, Ангелина Игоревна, – неловко вступил Шеф. – Хочу познакомить вас с Надеждой Прохоровной. Она очень помогла следствию, и у нее, в свою очередь, есть кое-какие вопросы, которые она следственной бригаде почему-то задавать не хочет… Не могли бы вы ей помочь с разъяснениями?

– С разъяснениями – чего? – спросила Боровицкая, с интересом разглядывая крупноносую бабушку, замершую у порога. В вязаном берете и добротном пальто с норковым воротником, та стояла у двери, пряча неловкость под маской несомненного достоинства.

– Да вот, я думаю, Надежда Прохоровна сама вам скажет…

Ангелина Игоревна чуть поспешно, перебивая, кивнула и задала странный вопрос:

– Паша, ваши все еще по крыльцу снуют?

– Есть немного, – с пониманием вздохнул Шеф.

– И когда все это закончится?

– Не знаю. Думаю, скоро. – И улыбнулся. – Ваше место заняли?

Ангелина Игоревна с досадой махнула рукой.

– А вы идите на крыльцо Надежды Прохоровны. Там тихо, никого нет.

Причина раздражительности главрежа на пенсии открылась, когда две дамы уже шагали к открытому крыльцу-веранде корпуса Б.

– Понимаете, Надежда Прохоровна, – на ходу говорила Боровицкая, – терпеть не могу, когда в комнате накурено. Хотя сама дымлю как паровоз уже лет сорок, задымленных помещений просто не выношу! Обычно выхожу перекурить на свежий воздух, сажусь в кресло на веранде – я всегда снимаю один и тот же номер на первом этаже шале – и дымлю в свое удовольствие.

Надежда Прохоровна оглянулась на корпус А, на крыльце которого развалились в креслах два парня: один в форменной милицейской тужурке, второй в штатском.

– Но сегодня на моей любимой веранде – полнейший бедлам!

Ангелина Игоревна шагала хоть и торопливо, но корявенько: помогала себе при ходьбе изящной тросточкой с костяным набалдашником. Милицейские работники, конечно, знать не знали, что оккупировали любимое место для перекура областной знаменитости, и теперь пожилая культурная дама поглядывала в их сторону весьма недовольно. Она, пыхтя, доковыляла до веранды, сразу опустилась в то самое кресло, где вчера сидела Кларисса, и, стремительно зажав трость между колен, достала из кармана шубки пачку «Мальборо». Зажала сигарету зубами и принялась обыскивать карманы.

– Надежда Прохоровна, у вас, случайно, за жигалочки нет? – спросила невнятно.

Мадам Губкина, не раз видевшая, каким нетерпеливым бывал Вася без папирос, с сочувствием покачала головой.

– Уф! Нашла! – Ангелина Игоревна с удовольствием затянулась, выпустила дым и только тогда переставила трость в угол веранды.

«И чего она так маялась? – усаживаясь в соседнее кресло, подумала баба Надя. – Шла б на свое крыльцо, молодежь ей место, поди, уступила бы… Вон, они там тоже дымят… – Потом подумала секунду и решила: – Наверное, они ей чем-то не понравились. Или суеты режиссер не любит – когда туда-сюда перед глазами бегают?..»

Боровицкая выпускала густой дым изо рта и ноздрей, былое напряжение уступало место расслабленности и умиротворению; Ангелина Игоревна уже приязненно поглядывала на соседку и думала: чем эта пожилая тетушка (кстати, похожая на Фаину Раневскую) смогла помочь следственной бригаде?

– Надежда Прохоровна, вы хотели меня о чем-то спросить?

Добродушное, слегка курносое лицо главрежа в едва заметных пятнах старческой гречки абсолютно избавилось от прежнего недовольства, Надежда Прохоровна пожевала губами и оформила первый вопрос:

– Ангелина Игоревна, вы тут часто отдыхаете?

– Несколько раз в год. Преимущественно в межсезонье: я сюда за тишиной приезжаю.

– А вы… знакомы с Вероникой? – Почему-то бабу Надю больше всего занимала та самая «пьющая извозчица», ни разу так и не появившаяся в обеденном зале отеля.

– С Вероникой? – Брови Боровицкой уползли вверх под пышную челку с рыжеватой, подкрашенной проседью. – Конечно. Она наша местная достопримечательность. Поэтесса.

– Ах, поэтесса… Да еще знаменитая…

– Ну, не совсем. – Ангелина Игоревна покрутилась в кресле, устраивая удобнее спину, и добросердечно, видимо в благодарность за приглашение покурить на чужом крыльце, спросила: – Вы откуда будете, Надежда Прохоровна?

– Из Москвы.

– Ах, из столицы, – полностью дублируя только что прозвучавшую интонацию бабы Нади, пробормотала режиссерша. – Тогда вам будет тяжело понять… Наш город, Надежда Прохоровна, хоть и областной центр с полумиллионным населением, но, как говорит один из моих приятелей, весь спит под одним одеялом. Все более или менее заметные люди друг друга знают или хотя бы друг о друге наслышаны. Вероника – личность заметная.

– Почему? – заинтересованно наклонилась вперед бабушка Губкина.

Боровицкая затушила в пепельнице сигарету, сразу достала вторую…

– А чем вызван ваш интерес, Надежда Прохоровна?

Тон главрежа ясно давал понять: не знаю, как у вас в столицах принято, а у нас в провинции воспитанные дамы не сплетничают… Прощаясь с Ангелиной Игоревной, охранный Шеф просил ее поговорить с Надеждой Прохоровной откровенно и без обиняков. Чем-то там эта гражданочка наверняка следствие поразила… Но, судя по тону вопроса, к числу «откровенных» кумушек главрежа драматического театра отнести было никак нельзя. Расспросы Надежды Прохоровны ее не столько настораживали, сколько были неприятны в целом. Она не собиралась, расслабившись в тихом уголке на припеке, с удовольствием перемывать кости ближним.

– Мне надо, Ангелина Игоревна… – туманно, но настойчиво проговорила баба Надя, – очень надо знать.

– Ах, надо… Вы увлекаетесь детективной литературой? – спросила Боровицкая насмешливо.

– Моего племянника подозревают в убийстве, которого он не совершал.

Лицо Ангелины Игоревны утратило саркастическую усмешку, стало серьезным. Немного подумав, она кивнула, признавая повод для расспросов серьезным:

– Вероника дочь известного хирурга. Иван Христофорович лучший хирург-кардиолог нашего города. Сейчас он мало практикует, больше консультирует, но когда-то… – Боровицкая затянулась, пых-пых, – пациенты к нему в очередь стояли.

– Вероника пьет? – в лоб спросила баба Надя.

Режиссерша поморщилась.

– У Ивана Христофоровича двое детей. Старший сын бизнесмен, живет в Москве. Очень успешен. Вероника… Вероника головная боль всей семьи. – И внезапно улыбнулась. – Лет пять назад написала пьесу в стихах. Вычурную, с претензией. Несколько месяцев атаковала меня просьбами…

– А брат? Брат Вероники?

– Брат? Он в Москве, стихов не пишет. Женат, кажется, есть дети… Кстати! Вы обратили внимание на молодого человека из вашего корпуса – брюнет, всегда в темном костюме, подтянут? У меня создалось впечатление, что он приставлен к Веронике для надзора. – Надежда Прохоровна с непониманием вытянула губы, и Боровицкая объяснила: – Брат Вероники – вот убей бог, не помню, как его зовут! – сразу после школы уехал в Москву, поступил в МГУ и остался в столице. Сейчас он обеспечивает всю семью деньгами и очень переживает за Веронику – она в пьяном угаре совершенно неадекватна… Так вот, у меня создалось впечатление, что этого паренька, его, как я слышала, Ростиславом зовут, он направил в дом отдыха приглядывать за сестрой. Вчера поздно вечером я наблюдала картину – Вероника выскочила из корпуса в одних шлепанцах и побежала к бару на причале. Ростислав отправился за ней. Не знаю, что он там сказал бармену, но Вероника вышла оттуда довольно быстро и без добавочной бутылки в руке.

Надежда Прохоровна прищурилась, вспоминая… Высокого парня в темно-синем костюме она тоже приметила. Он жил на первом этаже по соседству с номером «пьющей поэтессы-извозчицы».

– Сегодня утром я видела, как в ваше шале проходила медсестра с чемоданчиком и капельницей. Думаю, это к Веронике. Вы понимаете?

– Чего уж не понять, – кивнула баба Надя. Ее почти племянница Анастасия тоже частенько бегала с капельницей. Мужиков из запоев выводила. – Ангелина Игоревна, а вам знакомы два кавказца из нашего корпуса?

– Нет. Я их впервые увидела.

– А они давно здесь появились?

Главреж подняла глаза на куцее облачко над лесом:

– Я живу здесь третью неделю… Когда они появились?.. Не помню. Кажется, дней пять назад.

– А они местные?

– Да откуда я знаю? – поразилась Ангелина Игоревна. – Раньше я их не видела, ребята ведут себя тихо. Не пьют, не сквернословят. Девочек не приглашают…

Загорелые плечистые кавказцы все больше и больше интересовали сыщицу Губкину. Она бы и вовсе на них сосредоточилась, но алиби… Алиби у них было не просто с чьих-то слов, Надежда Прохоровна сама вчера видела, как они из кино вернулись.

– Ангелина Игоревна, а вы не знаете, какой-нибудь второй выход из кинозала в центральном корпусе есть?

– Должен быть. В заведениях масскульта всегда есть противопожарные выходы. Поверьте мне, как человеку, год жизни убившему на общение с пожарной инспекцией.

– Да-да. – Надежда Прохоровна оставила в памяти зарубочку – исследовать кинозал, его выходы и возможность исчезнуть оттуда незамет но – и продолжила: – А кто еще живет в наших двух корпусах?

Ангелина Игоревна поерзала в кресле. Видимо, даже признавая оправданность расспросов этой странной пенсионерки в берете, она продолжала чувствовать неловкость…

– Вас интересует кто-то конкретно?

– Да. Высокий такой спортивный мужчина с седыми прядками из моего корпуса.

– А-а-а… – Боровицкая смешно наморщила нос. – Константин Георгиевич. Он любит, когда местный персонал называет его «генералом», хотя, по сути, всего лишь полковником в отставку вышел… Импозантный тип. Я давно его знаю. – В голосе главрежа проступала насмешка, Надежде Прохоровне показалось, что о «настоящем полковнике» она заговорила с удовольствием. В словах проскальзывало что-то личное.

И потому, несмотря на то что местные персонажи интересовали бабушку Губкину меньше всего, разговор о полковнике она продолжила в целях наведения мостов. Сделала лицо внимательным и тем подтолкнула к продолжению.

– Константин Георгиевич много лет командовал нашей КЭЧ. Знаете, что это такое?

– Нет.

– Квартирно-эксплуатационная часть. Хорошая должность. Как-то лет двадцать назад у меня колосники перед премьерой обвалились… – Оживившись от воспоминаний, Ангелина Игоревна налегла всем корпусом на подлокотник. – Был форменный ужас! Весь город в афишах, обстановка в театре соответственная – состав пьет в гримерках валерьянку: колосники задействованы в двух актах. – Стряхнула пепел, затянулась. Пых, пых. – Что делать? Я бегом в городскую администрацию, в областную – спасите, помогите, срывается спектакль. А мне – увы, Ангелина Игоревна, фонды исчерпаны, людей нет, идите к военным, к пожарным, авось помогут. Я к Константину Георгиевичу. Падаю в ноги. Тот мне: конечно, Ангелина Игоревна, поможем родному театру, как не выручить. – Пых, пых. – Работа, надо отдать должное Константину Георгиевичу, закипела. Колосники повесили в срок, но, – Боровицкая лукаво усмехнулась, – пока солдатики под потолком над сценой ползали, наш славный командир успел закрутить три – три! – романа с моими актрисами. Причем один из них почти всерьез с примой Людочкой. – И довольно откинулась на спинку кресла. – Каков, а? Казанова, донжуан и просто кот мартовский!

– Женат?

– А как же! И многодетен. Жена – что твой бригадный генерал. Костик ее до смерти боится, она внучатая племянница какого-то там маршала. Но, – пых, пых, – романы крутит везде, где только представляется возможность. – Ангелина Игоревна рассмеялась, припомнив, видимо, что-то веселое и пикантное из приключений начальника квартирно-эксплуатационной части, и с симпатией посмотрела на бабу Надю, предоставившую ей возможность окунуться в прошлое. – Кстати, любезнейшая Надежда Прохоровна, совершенно случайно я знаю, что у Константина Георгиевича непробиваемое алиби. Вчера примерно в полночь он звонил в главный корпус из своего номера и просил отменить утренний массаж. У него какая-то там сыпь на коже появилась. А все звонки и просьбы гостей фиксируются в журнале, и, если человек позвонил не из своего номера, это тоже будет заметно – пульт санаторного коммутатора снабжен эдакими огоньками, они загораются и показывают, откуда поступил звонок, не шутит ли кто со своим соседом, отменяя его процедуры. Понятно?

– Ну… да.

– Можете исключить Константина Георгиевича из списка подозреваемых. Его алиби уже проверили по журналу, убить эту несчастную девушку он не мог.

Надежда Прохоровна задумчиво посмотрела на гуляющих вдоль берега отдыхающих, – «настоящего генерала» она вообще ни в чем не подозревала. Он местный, к московским заморочкам отношения не имеет… И, пожевав губами, сказала:

– А знаете, Ангелина Игоревна, мне почему то показалось… Я ведь первая после Виталика в Маринин номер зашла, все видела… Мне почему-то показалось, что ее вовсе убивать не хотели. Боровицкая пытливо посмотрела на странную бабушку, занявшуюся расследованием, покрутила головой, и Надежда Прохоровна, найдя в ней заинтересованного слушателя, поведала о своих умозаключениях.

Поведала и неожиданно услышала:

– Браво! Браво, Надежда Прохоровна, вы – гений сыска! По мнению медэксперта, все имен но так и произошло.

Честно говоря, поразилась баба Надя не столько комплименту, сколько информации, в нем проскочившей:

– А откуда вы знаете мнение эксперта?

– Я давно знакома с Семеном Яковлевичем. Наши общие друзья отдыхали в этом санатории и представили нас. Семен Яковлевич – эксперт от Бога! Нет – просто бог! Его много лет переманивают из райцентра в область, в столицы приглашали, но он всегда отказывается. Помимо медицины, у него еще одна страсть – Семен Яковлевич селекционер. Он ни за что не оставит любимые грядки, обожаемый сад. Здесь его родина, друзья…

– Так что он вам сказал? – слегка нетерпеливо перебила баба Надя.

– То же самое, что и вы: убийство не было первоначальной целью. Семен Яковлевич забегал ко мне поздороваться и чайку попить, так вот, по его однозначному мнению, между ударом по голове и непосредственно смертью от асфиксии прошло не менее получаса, и так же положение тела и прочие нюансы указывают на то, что убийца человек неопытный, случайный.

– Значит, он оставил какие-то следы? – оживилась сыщица Губкина.

– Увы, не очень существенные. Номера в отелях, Надежда Прохоровна, помещения далеко не стерильные, там масса всяческих следов, а тут еще, по всей видимости, горничная небрежная, да и преступник за собой кое-что подтер. Я же на веранде до двух часов ночи сидела, время было…

– Вот то-то и оно, – пробормотала баба Надя, – вот то-то и оно. Время!

– Надежда Прохоровна, – весело сказала Боровицкая, – а вы, мгм, занимательная дама. Раньше расследованиями занимались?

– Было дело, – скромно потупилась пенсионерка.

– Да ладно, – с веселой недоверчивостью отмахнулась главреж, и Надежда Прохоровна еще более скромно, но многозначительно вздохнула. – Неужели и раньше участвовали в расследовании убийства?!

– Было дело…

– Ну надо же! А я смотрю, Павлуша к вам доверием проникся, привел ко мне. А у Павла, я вам скажу, – глаз алмаз! Отменный нюх на таланты из народа. Несколько лет назад он ко мне такую бесподобную девочку из районной самодеятельности привел – просто чудо!

Ангелина Игоревна вдруг осеклась, внимательно посмотрела на исключительно талантливую бабушку Губкину:

– У вас ведь есть еще какие-то вопросы, Надежда Прохоровна?.. Спрашивайте. Отвечу как на духу.

Большой аванс. Надежда Прохоровна поблагодарила взглядом и сказала:

– Ангелина Игоревна, а кто из проживающих в шале не ваш, не местный? Кто из столицы? И сразу, если сможете, припомните – конкретно меня интересуют люди, заселившиеся в ближайшие четыре дня.

Боровицкая, которую, видимо, все-таки захватило расследование, старательно нахмурилась, задумалась:

– Мне кажется, молодожены из вашего корпуса заселились дня три назад… Да, точно. Потом… кавказцы, но об этом мы уже говорили. Еще Вероника с Ростиславом три дня назад приехали… Ах да! Семейная пара из моего шале примерно в то же время заселилась!

– Это кто ж такие? – прищурилась баба Надя.

– Ну-у-у… женщина такая худенькая в серебристом норковом манто. Муж ходит в куртке стального цвета, курит трубку… Вспомнили? Они живут на первом этаже в моем корпусе. Он, насколько я успела узнать, архитектор…

– Ему Марину не поднять, – перебила Надежда Прохоровна, – у него правая рука сохнет, он ею еле ложку до рта доносит.

– Да? – удивилась Ангелина Игоревна. И дальше продолжать не стала. Замолчала.

По сути дела, старый опытный главный режиссер удивилась своей редкой ненаблюдательности. Обычно за ней такого не водилось… Ангелина Игоревна считала себя человеком с верным глазом, его цепляла любая мелочь, нестыковка…

Хотя… в основном это проявлялось на репетициях…

Но тем не менее, припомнив, что ведь и вправду архитектор из второго номера ест неуверенно, она прониклась к московской бабушке еще большим доверием. Не зря, не зря Паша взял ее под крыло! Пенсионерка – редкий сыщицкий талант.

– Эх! – в свою очередь огорчалась носатая бабушка. – Мне бы на книгу регистрации взгля нуть! – И с надеждой посмотрела на Ангелину Игоревну. – Вы сможете это устроить? Мне бы хоть одним глазком!

Боровицкая задумчиво посмотрела на лес, погладила пальцами в тонкой перчатке гладкий подлокотник кресла.

– Устроить, устроить… – пропела задумчиво и внезапно спросила невпопад: – Надежда Прохоровна, вы замужем?

– Вдова я, – слегка оторопело отозвалась та.

– Жаль, жаль… А муж, случайно, не военным был?

– Нет. Электрик, Вася, на заводе, – по пунктам предупредила баба Надя возможные вопросы.

– Досадно… То есть все это вкупе досадно! – смутилась главреж. – Драгоценности вы не носите, муж штатский…

На взгляд бабы Нади, Боровицкая несла полнейшую околесицу.

– А при чем здесь драгоценности? – спросила недоуменно.

– А при том, – значительно проговорила Ангелина Игоревна. – Всем в этом отеле руководит одна занимательная дамочка – Зинаида Федоровна. Без нее вам ни один портье или администратор ничего не покажет, даже если об этом попрошу я.

– А саму Зинаиду вы попросить можете?

Ангелина Игоревна резко отпрянула:

– Увольте. Увольте, дорогая Наденька! Идти на поклон к Зинаиде – выше моих сил! – И, подслащивая отказ, морщась, спросила: – Вы ее видели? На троне…

Надежда Прохоровна кивнула. Императрицу с начесом на выбеленных волосах трудно пропустить.

Но Ангелина Игоревна, отметив, что талантливая москвичка все же огорчилась, погладила Надежду Прохоровну по локтю:

– Не обижайтесь. Есть вещи, через которые я не могу переступить.

– Вы, как это… враждуете? – наугад спросила баба Надя.

– Я?! С Зиной-занозой?! – Боровицкая рассмеялась, запрокинув голову. – Надо же такое придумать. Мы, Надежда Прохоровна, обходим друг друга вежливым молчанием.

– Почему?

– Вы все-таки обиделись, – пытливо приглядываясь к собеседнице, сказала Ангелина Игоревна. Вздохнула, прикурила очередную сигарету и, пряча зажигалку в карман, сказала: – Ладно, так и быть, расскажу вам любопытную историю. – Пых-пых. – Лет тридцать назад… или чуть больше… Не важно! У нас построили огромный центр бытовых услуг. Ну, знаете, химчистка там, прачечные, ремонтные мастерские… – Пых, пых. – И вот Зинаида Федоровна была там главным администратором. – Ангелина Игоревна очертила рукой большой полукруг. – Представьте. Современное здание из стекла и бетона. Огромный холл с лестницами и высоченными потолками. Множество указателей, дверей, табличек, подсказывающих направление, но граждане все равно путаются… И вот в центре всего этого великолепия – стеклянный стакан. Наподобие того, в котором раньше уличные регулировщики сидели. И в том стакане за столом – царица. Со взбитой прической, тогда еще золотыми зубами… Золото, впрочем, везде – в ушах, на шее, на пальцах… Сидит в стакане наша Зина. Сидит руководит. Мимо нее не то что посетитель – муха незамеченной не проскользнет! – И вдруг с доверительной печалью в голосе: – У меня костюмерши плакали. Расписание назначали, кому в следующий раз костюмы в чистку отвозить. Зина – заноза. И, к моему несчастью, – театрал. Она все наши тюки с костюмами лично перебирала, все пуговицы пересчитывала, оборки теребила… В общем, девочки плакали. – Боровицкая затушила сигарету, откинулась на спинку кресла и подняла глаза к небу. – Лет пятнадцать назад у нас был капустник. На сцене молодежь веселится, мэтры блещут, зал полон: из кулис выходит фигура в пышном платье екатерининских времен – белокурый парик всклокочен, в руках на манер державы и скипетра внушительная пика-заноза и химическая колба. Вокруг фигуры подобострастно мельтешит свита в синих форменных халатах, похожих на спецовки дома быта, царица эту свиту понукает, тыкает в зады «занозой»…

В зале хохот. Зинаиду узнали все. Тем более что в городе ее не очень-то любили, она, знаете ли, из рода тех дамочек, которые до судорог лица хотят быть начальницами…

И вот в зале хохот. А первые ряды занимает местная администрация. Они у нас все как на подбор театралы и любители позубоскалить, наши капустники никогда не пропускали…

Ангелина Игоревна вздохнула:

– Согласна – молодежь слегка переборщила. Я этот номер не видела… Он для всех был сюрпризом. Но Зинаида Федоровна посчитала себя оскорбленной. И мало того! – Боровицкая недоуменно скривилась. – Отомстила! Где-то через год мы запускались с Шекспиром. «Много шума из ничего». Последний прогон. Все на нервах. И вот Людка – Беатриче чертова! – выливает на белое платье стакан томатного сока. Все в панике: завтра премьера! Хватают костюм, везут в химчистку. Утром приезжают забирать – пропал костюм! И мало того! Людочка попросила ко стюмеров захватить еще и костюмы из первого акта – освежить! – Ангелина Игоревна так огорчилась, вспоминая давнюю историю, что даже ладонью, больно треснувшись о подлокотник, ударила. – Катастрофа. Людмила девушка крупная, ей из шекспировской эпохи только костюм кормилицы из «Ромео и Джульетты» налезает. Да и тот коротковат. Людмила в плач: Беатриче фигура ключевая. На премьеру выпустили Танечку из второго состава. Хорошо, хоть Бенедикт заслуженным был, вытащил спектакль. А так… – Ангелина Игоревна расстроенно махнула рукой.

– Костюмы-то нашли потом? – сочувственно спросила баба Надя.

– Конечно нашли, – тускло отозвалась собеседница. – В углу под тюками со шторами из филармонии. Сказали – случайно затерялись.

– Но вы не верите?

– Конечно нет, – фыркнула Ангелина Игоревна. – Мои девочки говорили, что под те тюки лазили. Никаких костюмов там не было, да и быть не могло. Они должны были вычищенными на плечиках висеть! Кто-то нашептал потом: мол, Зинаида их под тюки запрятала. Да разве докажешь! – Ангелина Игоревна замолчала, печально разглядывая белоснежные полянки, Надежда Прохоровна тактично кашлянула и попыталась выдернуть ее из грусти:

– Кхм, Ангелина Игоревна, а при чем тут муж военный и драгоценности?

– Ах да, – улыбнулась главреж, отогнала печаль. – У нашей Зинаиды слабость к побрякушкам. В своей домбытовской ювелирке она постоянно себе что-то изготовляла – массивное, богатое. Так чтоб в глаза за километр бросалось. И если бы на вас было хоть одно заметное ювелирное украшение, вы с Зинаидой Федоровной мгновенно нашли общий язык. Она людей в приятели по статусу и драгоценностям выбирает.

– А муж военный?

– О-о-о, это вторая слабость нашей Занозы. Военные. Ее покойный муж был капитаном, если я не ошибаюсь, каких-то строительных войск. И если бы вы каким-то боком имели отношение к военным, то очень быстро подружились бы с Зиночкой. Она обожает рассказы о военных гарнизонах, вечно ищет общих знакомых.

– А как Зина на работу сюда устроилась?

– Устроилась? На работу? – усмехнулась главреж. – Этот пансионат принадлежит ее сыновьям – Петру и Павлу! Они близнецы.

Надежда Прохоровна удивленно покачала головой.

– А вы решили, Зинаида Федоровна тут тоже главным администратором подрабатывает?

– Ну да…

– Нет, что вы, она тут – в ссылке. В резервации.

– ???

– Несколько лет назад сыновья дружно женились. Зинаида попыталась и их семьями руководить, но не на тех невесток нарвалась. Девочки, слава богу, умненькие попались, мигом смекнули: дать поблажку – потом на шею сядет. И отправили свекровь сюда. Можно сказать, на привычную службу – приглядывать, распоряжаться (точнее, кровь у персонала пить), быть в курсе всего.

Надежда Прохоровна некоторое время помолчала, разглядывая чисто метенный пол веранды, и, извинившись, встала:

– Мне надо отойти на минуточку. Один звоночек сделать.

Ангелина Игоревна понятливо улыбнулась и, устроившись удобнее, подставила лицо зимнему солнцу.

А баба Надя забежала за угол дома, достала телефон и быстро повторила вызов последнего абонента:

– Софа? Ты еще не выехала?

– Нет. Жду Рому, он обещал меня отвезти.

– Тогда слушай сюда. Обязательно надевай в поездку свою норку и побольше драгоценностей из наследства.

– Зачем?!

– Надо. Тут, знаешь ли, одна дамочка есть, всем в отеле руководит. Но к ней на кривой кобыле не подъедешь – форс нужон. Так что не скромничай, оденься побогаче и направо-налево: жена профессора, мол, фу-ты ну-ты.

– Зачем? – уже без прежнего напора спросила скромнейшая Софья Тихоновна.

– Она тут все дела решает, все знает. Ты ее сразу заметишь – надутая такая барыня, волосы с перекисью, сидит как царь на параде.

– А-а-а… нам обязательно нужна эта женщина?

– Всенепременно. – За время общения с культурным профессорским окружением баба Надя нахваталась всяческих умных слов и теперь с удовольствием пускала их в оборот (с особенной любовью поражая соседок-кумушек на лавочках).

По совести сказать, Софа и раньше-то так выражалась. Да кто ж ее тогда слушал? Сестра Клавдия ее чуть ли не блаженной считала, вечно рот затыкала.

А вот поди ж ты… Сама замуж за профессора вышла, Прохоровну к культуре подтянула… Скажи кому раньше на родимом заводе, что сидела вот так запросто с главным режиссером театра, беседовала – никто б и не поверил! В кулаки бы прыскали – куда тебе, Надя, в калашный ряд…

Ан нет. Сидела с режиссершей как ровня. Разговаривала.

Права Софья – человека делает окружение.

А какое раньше окружение у крановщицы мостового крана было? Малообразованное, да по большей части пьющее…

* * *

Софья Тихоновна ехала на заднем сиденье большого джипа Романа и уговаривала себя учиться быть надменной. Не смотреть по сторонам – а взирать, не говорить – вещать, не идти – а шествовать.

Тяжелая наука. Для дамы истинной дворянской крови. Для человека насквозь скромного и напрочь добродушного. Пребывая в статусе жены профессора неполных два года, Софья так и не научилась нести голову высоко задранной. Поднятой – да, она и раньше так ходила. Но вот задиристости не хватало. Всегда оглядывалась – не обидела ли кого, не задела ненароком, любимую мозоль не отдавила?

Вадим пенял ей за излишнюю робость, поражался, почему порой начитанная и самодостаточная Софья слушает напыщенные рассуждения всяческих самоуверенных господ и дамочек, перевирающих вопросы из школьной программы.

По мнению же Софьи Тихоновны, отсутствие у нее высшего образования – отдельное мерси сестре Клавдии – сильно подрывает реноме супруга. Она не ввязывалась в словесные баталии, боясь наткнуться на вопрос: простите, а у вас какая специальность? Какой вы институт закончили?..

После одного такого вопроса Софья Тихоновна надолго почувствовала себя кухаркой, прачкой, поломойкой… Другая долгая жизнь была у Софьи Тихоновны.

Вадим же говорил, что это непонятно откуда взявшаяся плебейская трусость и бабская впечатлительность.

Быть может. Но теперь у Софьи Тихоновны появилась возможность опробовать крепость осанки в боевых условиях. В обстановке, где ее никто не знает, где примут по одежке и драгоценностям, где есть возможность, никого не удивляя и не отвращая себя, опробовать лицо и статус.

«А вдруг мы с Вадимом вовсе не сочетаемся?! – подумала в который раз, и сердце сжалось. – Вдруг звание жены ученого с мировым именем идет мне как начищенная медная табличка старой облупившейся двери?!»

Выходя из квартиры в новой, подаренной мужем норковой шубке (Вадим смеялся – ты хоть прогуливай ее иногда, проветривай!), она вдруг с удивлением услышала собственный голос. Еще даже порог не переступила, еще только Роме «Здравствуй» сказала. «Бери, Ромочка, чемодан, он нетяжелый…» И тут же начала оправдывать свой непривычно парадный вид:

– Тут, Рома, Наденька позвонила. Попросила понаряднее одеться и драгоценностями увешаться…

По совести сказать, если бы тетушка не начала мямлить что-то про наряды и драгоценности, Савельев в жизни бы внимания не обратил, во что она одета! Шуба как шуба. У Машки покруче будет. Колечко на пальце сверкает – нормально. Как большинство мужчин, наряды близких женщин редко останавливали его вдумчивый взгляд. Если только нелепостью.

– …Наверное, хочет кого-то разыграть, – стыдливо лепетала тем временем дядина жена и то неловко теребила пальцами кусок шубейки, то прядку за ухо заправляла…

Савельев понял, что это неспроста, поставил чемодан на лестничную площадку и критически оглядел Софью Тихоновну.

Поднял вверх большой палец – руки тетушки еще судорожнее затеребили шубейку – и понял, что одного этого жеста будет недостаточно. Сказал:

– Софья Тихоновна – высший класс! Все в меру, все шикарно.

– Да?

Это тихое, с надеждой произнесенное «Да?» ударило боксера под дых. Савельев чуть не взвыл.

Черт побери! Софья Тихоновна – умница, дворянка! супруга профессора, дама с манерами жены английского посла – трусит ехать в какой-то санаторий!

И что это ей вдруг втемяшилось, что она ведет себя как-то неправильно?!

Неужели оттого, что окружают ее сейчас люди сплошь из научной элиты?! И она комплексует, чувствует себя неровней…

Дичь какая-то. Старорежимная. Ни за что бы не подумал, что большую умницу Софью Тихоновну могут сбить с толку какие-то тряпки и побрякушки! Почему она вдруг стала смущаться своих приличных, чинных платьев?!

Да у английских аристократов специальные слуги подходящих габаритов новую одежду и обувь разнашивают, дабы те не бросались в глаза кичливой новизной! Блеск и лоск не заменят элегантности.

Эх, женщины, женщины, кто ж вас поймет, вздохнул Савельев. Самую толковую из вас чужие тряпки и домработницы с толку сбивают.

Роман посмотрел на тетушку сверху вниз, по ее ответному взгляду понял, что вопрос ее волнует не по-пустому, не дежурно, и решил помочь:

– Софья Тихоновна, вы выглядите на миллион. А если в отеле меня примут за вашего шофера, впечатление будет отпадное!

Роман бережно усадил дядину жену на заднее сиденье джипа и с саркастической улыбкой всю дорогу наблюдал в зеркало за переменчивыми гримасами ее лица.

Училась тетя. Готовилась сразить кого-то наповал.

Наповал, надо сказать, Софья Тихоновна сразила Надежду Прохоровну.

В дороге подруги два раза перезванивались – баба Надя ценные указания Софе раздавала и, подгадав время приезда последней, вышла «прогуляться» по дорожке у главного корпуса.

К парадному крыльцу подъехал джип. Узнав Ромину машину издалека, Надежда Прохоровна чуть отвернулась, посчитала ворон по сторонам, скосила глаза к автомобилю и чуть не выронила вставную челюсть.

Из джипа выбралась персона. Непокрытая голова сверкала лаком для волос, полы шубы разлетались; Роман галантно поддержал Софу под локоток, та даже кивком не поблагодарила за услугу. Подобрала полы шубы и, не дожидаясь «шофера», шагом державной особы прошествовала к крыльцу.

Надежда Прохоровна поправила берет и рысью устремилась вслед.

Пристроилась в сторонке у доски объявлений. Софья Тихоновна надменно выложила паспорт перед портье.

– Для меня зарезервирован люкс, – сказала громко и, словно проверяя, годится ли для нее данное заведение, обвела глазами холл.

Надежда Прохоровна убралась поглубже в райские кущи: за приездом персоны наблюдала не только она. Опытная во всяческих статусных нюансах Зинаида Федоровна глядела, как могучий, «породистый» Рома в куртке отличного качества заносит в холл багаж надменной гостьи.

(Про чемоданы надо сказать отдельно. В этом году сбылась мечта Софьи Тихоновны: Вадим Арнольдович свозил ее весной в Вену. Именно весной, конкретно в Вену. Когда цветут каштаны и акации, когда вся австрийская столица кажется сплошным музыкальным праздником.

Специально для этой поездки был куплен шикарный багажный набор из тисненой коричневой кожи, включающий в себя несколько маленьких обворожительных дамских сумочек – кофр, несессер, ридикюль…

Вадим Арнольдович обожал баловать свою скромницу жену. Куда ж еще девать гонорары за лекции и статьи, скопившиеся за время холостяцкой, почти монашеской жизни?!)

Софья Тихоновна взяла со стойки глянцевый проспект с видами «Соснового бора», небрежно пролистала и принялась им обмахиваться.

– Поставь чемоданы и езжай, – сказала Роме повелительно, практически не глядя в его сто рону. – Вадим Арнольдович вернется сегодня поздно, заберешь его с работы.

Только хорошо знающая боксера баба Надя поняла, почему он опустил голову якобы в ливрейном поклоне: Савельев кусал губы и старался не заржать.

– У вас всегда так жарко? – капризно спросила гостья девушку-портье.

– Только зимой, – нелогично ответила та и от греха подальше спрятала глаза в бумажках.

Софа фыркнула, как рассерженная кошка, и, обмахиваясь проспектом, стала бродить, дожидаясь окончания оформления и гостиничного боя, запаздывающего за багажом. «Случайным» взглядом зацепилась за разнаряженую Зину, кивнула ей рассеянно и немного приоткрыла шубу, позволяя лампам сверкнуть на бриллиантовой броши, приколотой на шелковую блузку.

Зинаида вернула кивок со всей возможной любезностью.

«Подействовало», – обрадовалась баба Надя в кущах. И только что ладошки возбужденно не потерла друг о друга. Посмотрела сквозь пальмовые листья в широкое окно и чуть повторно не выронила челюсть: на улице, почти на углу прозрачной бухгалтерской коробки, Роман обнимался с кавказцами.

От неожиданности представленной картины Надежда Прохоровна едва не ломанулась сквозь кущи и кадки прямиком на улицу. Даже в пальмы лицом уткнулась… Но одумалась. Да и события, развивающиеся вокруг «императорского» трона, становились достойными любой остановки: две «статусные» дамы, как две обнюхивающиеся кошки, старательно производили друг на друга впечатление.

Софья Тихоновна, обмахиваясь и посверкивая перстнем и брошкой, дошла до крошечного кофейного столика перед «императрицей», поглядела свысока на малюсенькую фарфоровую чашечку:

– Хоть кофе… здесь приличный делают?..

Зинаида, поправив массивный кулон с прозрачными цветными камушками, произнесла подчеркнуто:

– Для меня – вполне.

Сюжет развивался в традициях, баба Надя оставила кулисы за кадками и опрометью бросилась на улицу. Главные подозреваемые вовсю с Ромой обнимаются, а она тут в дебрях ни сном ни духом!

Миновав двойные стеклянные двери – уже сквозь них Надежда Прохоровна увидела, что Рома с кавказцами зашел за бухгалтерию, – выскочила на крыльцо, но ринуться вдогонку не успела. В кармане запиликал телефон.

– Да, Рома! – быстро откликнулась на вызов, и из трубки сразу же понесся разъяренный боксерский рык:

– Надежда Прохоровна, что у вас тут происходит?!

– Здравствуй, Ромочка, – заюлила, засюсюкала баба Надя и на всякий случай спряталась за тощий столбик на крыльце.

– Здравствуйте, – буркнул Савельев, но с курса не сбился: – Какие тут у вас убийства происходят?!

– Не убийства, а убийство, и не у нас, а у них.

– У кого у них?! Вы куда тетю Соню притащили?! На кого она тут впечатление производить собралась?!

– Да никуда я ее не тащила, – входя в роль отчаянной врушки, Надежда Прохоровна даже плечами правдиво пожала. Как будто Рома ее видел. – Сама приехала. Тут воздух. Тишина. Кухня.

– Баба Надя, хватит мне баки вколачивать!! Что вы тут замутили?!

– Ромка! Что за лексикон! – Еще одно словечко из оборота Софы и Вадима. – Умерь-ка темперамент… У нас ничего не происходит. Отдыхаем, кислородные коктейли кушаем.

– Отдыхаете?! – взвился темпераментный боксерский тренер. – Да я сейчас дяде Вадику позвоню…

– Только попробуй, – значительно и тягуче произнесла Надежда Прохоровна. – Дай Софе от швабры и половников отдохнуть. И кстати, кто тебе про тутошние новости насплетничал?

Баба Надя воткнула в боксера две шпильки подряд: во-первых, намекнула на то, о чем Савельев думал всю дорогу, – Софье Тихоновне не помешает развеяться, а во-вторых – «насплетничал». Согласитесь, для любого нормального мужика формулировка обидная.

– Мне рассказали о последних событиях друзья!

– Это какие же? – ехидно поинтересовалась бабушка Губкина.

– Ренат и его тренер. Я встретил тут друзей по спорту. Ренат, кстати, бронзовый призер Олимпийских игр.

– Ах вот оно как… – пораженно пропела Надежда Прохоровна, – бронзовый чемпион…

– Борец. Травму плеча тут залечивает. А тренер сопровождает.

Какое счастье, что Рома не заметил подругу тетушки, когда к санаторию подъехал, потом, пока та по крыльцу поднималась, в багажнике с чемоданами ковырялся, а позже за пальмами не разглядел! Какое счастье!

Надежда Прохоровна представила, как дождался бы ее Рома – уж она бы к трем спортсменам во всей красе подбежала! – как представил бы ее своим друзьям, а те… «Ах, так это та самая тетенька, что труп обнаружила и полдня с милицией общалась?..»

Редкостная удача. И столбик на крыльце хоть и жидкий, но фигуру спрятал…

Надежда Прохоровна быстренько попрощалась с Ромой и перевела дух.

Только потом она узнала, что звонком ей боксер не ограничился. А принялся трезвонить Софе, и дело было так.

Софья Тихоновна (с великосветской улыбкой) согласилась на предложение Зины выпить с дороги чашечку кофе. Уже уселась чинно, уже успела почирикать:

– Мой муж профессор Савельев завтра улетает в Оксфорд читать лекции. – Никуда драгоценный Арнольдович, разумеется, не собирался, но уж разить, так наповал. – Я отказалась его сопровождать. Англия в ноябре не самое приятное место…

В кармане небрежно перекинутой через спинку кресла шубки зазвонил мобильный телефон. Софья Тихоновна недовольно свела к переносице тонкие брови, едва взглянув на определившийся номер, и, сказав Зине:

– Прошу прощения, – ответила на вызов:

– Слушаю.

Роман Владимирович рычал и грозил отобрать у гостиничного боя чемоданы. Софья Тихоновна брезгливо – для Зины – поморщилась и вывела в соответствии с ролью:

– Эти вопросы я решаю сама.

– Но, Софья Тихоновна…

– Повторять не буду. Я так решила.

Нажала на отбой, положила телефон на кофейный столик и, как будто прося извинения за прерванный разговор, мило дернула плечиком:

– Прислуга. Вечно лезут куда не следует. Так я о чем… Ах да, мне говорили, у вас тут совершенно волшебные грязевые обертывания…

Произнося «у вас», Софья Тихоновна совсем не имела в виду отношения Зинаиды с владельцами отеля. Она лишь ненавязчиво подчеркивала провинциальность дамы в перстнях. У нас – в столицах, у вас – в глуши…

* * *

За час до ужина малый совет в составе Губкиной, Мусина и мадам Савельевой секретно собрался в шикарном люксе на третьем этаже главного корпуса, где водворилась жена профессора.

Уставшая от неожиданно тягостной роли владычицы морской, хозяйка номера полулежала в большом кожаном кресле на подсунутой под спину подушечке из золотистого бархата и говорила так:

– Пойду по пунктам. Прежде всего, Наденька, ты просила меня узнать хоть что-то о Марине, раз та бывала в «Сосновом бору». Зинаида Федоровна это подтвердила и рассказала вот что. – Софья Тихоновна могла бы добавить «рассказала почти взахлеб», после мельчайшего намека на страсть гостьи к детективным историям. – Мариночка работала офис-менеджером какого-то крупного холдинга. Здесь примерно раз в два месяца встречалась со своим шефом. Обычно она приезжала заранее, занимала двухместный номер на отшибе, любовник появлялся позже, в субботу. Он женат, судя по экипировке, обычно врал жене, что едет на рыбалку.

– Понятно, – кивнула баба Надя и покосилась на пунцового Мусина. Невнимательное отношение Мариночки к павиану, ее слова «Я составлю вам компанию в ресторане только на пятницу» нашли простое объяснение.

– Идем дальше. Гости, расселившиеся в двух шале за последние четыре дня. Зинаида Федоровна показала мне книгу регистрации, где постояльцы ставят росчерк…

Надежда Прохоровна восторженно перебила:

– Как ты ее уговорила?!

– Очень просто, – улыбнулась Софа. – Наплела, что у знакомых, от которых я узнала про отель, есть великовозрастная разнузданная дочь.

И якобы она встречается с любовником в номерах «Соснового бора».

– Так ведь надо еще фамилию девушки назвать!

– Фи, Наденька, – все еще находясь немного в роли владычицы морской, сказала Софа. – Никаких имен, никаких фамилий! Воспитанные люди не задают подобные вопросы. Зинаида Федоровна милостиво предоставила мне книгу регистраций и тактично отошла в сторонку. – «После того, как я на нее глянула», – в этом случае могла бы уточнить Софья Тихоновна. – Судя по записям, в два деревянных корпуса в означенные дни заехали одиннадцать человек, включая вас. Двое мужчин с кавказскими фамилиями…

– Их пропускаем, – перебила баба Надя. – Это Ромкины знакомые, спортсмены.

– Муж и жена Анучкины. Зинаида Федоровна не преминула отрекомендовать Ираклия Остаповича как известнейшего питерского архитектора…

– Тоже пропускаем, – тут же отчеканила Надежда Прохоровна. – У Ираклия рука сохнет, больной он…

– Зато жена здоровая, – вставил Мусин. – Она сегодня перед обедом на лыжах коньковым ходом как выехала… Чистый профессионал! Крепкая тетка.

– Да? – подняла брови баба Надя. Задумалась. – Но все равно оставим. Их номер рядом с Мариночкиным, им прятаться не надо было. Продолжай, Софа.

– Еще есть женщина с маленьким ребенком, она тоже из корпуса А… Какая-то местная поэтесса…

– Вероника.

– Да. Кстати, номер ее соседа Ростислава оплачен тем же лицом, то есть они приехали вместе.

– Это важно, – кивнула главная сыщица. – У нее брат в Москве живет. Какой-то крупный бизнесмен. Кто еще из Москвы приехал?

– Какой-то Скрябин Станислав Олегович. Живет в корпусе А.

– Кажется, я знаю, – догадался Маргадон, заметив недоумение Надежды Прохоровны. – Я вечером приходил за Мариночкой, у этого Скрябина дверь была приоткрыта, в его номере – чистый офис! Компьютер, какая-то портативная оргтехника…

– Интересно, интересно, – пробормотала баба Надя. – Потом покажешь мне его на ужине.

– И еще, Надежда Прохоровна, – напомнил Мусин, – скажите, пожалуйста, Софье Тихоновне о новенькой блондинке, появившейся в отеле. Красивая женщина… Может быть, это Ира?.. Не успела вовремя удрать от мужа?

– Да-да, Софочка, новенькая тут появилась…

Софья Тихоновна с усталой усмешкой посмотрела на двух невообразимых компаньонов:

– Друзья мои, а вам не надоело? Играть в шпионов… Не надоело? Убита девушка. Ведется следствие. А вы все тешитесь забавами Мадридского двора. Может быть, стоит… ну, я не знаю – объявление на доске перед рестораном повесить:

«Виталий Викторович Мусин ищет знакомую своего брата Петра Афанасьевича Воронцова»?..

Маргадон тоскливо посмотрел на добрейшую Софью Тихоновну и едва слышно признался без стеснения:

– А я боюсь. Уже боюсь ее найти. О том, что документы у меня, знают только Петр и Ирина… в отеле творится черт-те что…

– Виталий Викторович, вы боитесь найти любимую женщину брата? – Брови Софьи Тихоновны недоуменно и насмешливо поползли под челку.

– Нет. Любимую не боюсь. Я боюсь – Ирину. – Виталия Викторовича аж передернуло от этого имени.

– Вы малодушничаете, Виталий. И, как мне кажется, тянете время, надеясь на приезд Петра.

– Да – малодушничаю! Да – тяну! И это – правда! – Голос Мусина треснул, сорвался на фальцет.

Пожилые тетушки переглянулись сочувственно, и Надежда Прохоровна заговорила, с растяжкой подбирая выражения:

– А знаешь ли ты, Софа, почему я согласилась на уговоры Виталика и не пошла к милиционерам с докладом?

– Почему?

Надежда Прохоровна потерла кончик подбородка большим и указательным пальцами, задумчиво наклонив голову, посмотрела на подругу:

– А в мозгах у меня, Софа, не укладывается, как это человек может сидеть в чужом номере и ждать, пока его застукают. Ждать, пока с крыльца уйдет какая-то Кларисса… – Ударила ладонью о подлокотник и повторила: – В мозгах не укладывается! Зачем он там сидел?! Воровство – грех небольшой. Убийство – преступление тяжелое…

– А ведь, пожалуй, ты права, – протяжно проговорила старинная подружка. – Судя по твоим рассказам – преступник не профессионал и нервы у него не железные: лицо мертвой Марины под подушкой держал.

– Вот! Вот! И вдруг – такая выдержка: сидеть и битый час дожидаться, пока его в чужом номере хозяйка поймает! Что-то мы тут не углядели, чего-то напридумывали. Одно с другим никак не связывается. Если ты не нашел документы, то убирайся потихоньку, плевать, что кто-то там тебя увидит! Мало ли… Может, в гости зашел, да не застал… Почему он ждал, когда Марина вернется, и ему пришлось ее убить?! Ведь убийство не было главной целью, он Маринку на кровать отнес…

– Может быть, Марину убили из-за чего-то другого? – задумчиво произнесла жена профессора.

– Ее любовник, например, – вставил слово Виталий Викторович. – Или по заказу его жены.

– Но почему в тот же день обшарили наши номера?! – Баба Надя снова ударила по подлокотнику. – Вот загадка!

– Или совпадение. Такое не часто, но бывает.

– Теперь ты понимаешь, Софа, почему я не побежала к милиционерам версии строить?

– Понимаю. Твой рассказ мог увести следствие по ложному следу.

* * *

За ужином в ресторане царили уныние и негромкая печальная музыка. Народ едва слышно перешептывался, многие с опасливым любопытством поглядывали на столик Надежды Прохоровны и Виталика, которые были крайне благодарны Ангелине Игоревне, категорически и громко предупредившей официантов, что последний день отдыха в «Сосновом бору» она будет есть в обществе «новых друзей».

– Увы, но завтра утром за мной присылают машину, – пожалуй, даже искренне сокрушалась мадам Боровицкая. – Моя ученица ставит «Вирджинию Вульф», я обещала быть на последних прогонах. А как хотелось бы, честное слово, дражайшая Надежда Прохоровна, посмотреть, что выйдет из вашего расследования!

Дражайшая Надежда Прохоровна искоса поглядывала на подозрительного Скрябина, мерно жующего морковный салат. Для этого приходилось чуть откидываться назад, так как корпус Станислава Олеговича от бабы Нади закрывал толстенный ресторанный столб.

Рядом со Станиславом Олеговичем сидел «генерал» Константин Георгиевич, судя по обрывкам разговора, долетающим до Надежды Прохоровны, разговор между господами велся на узкоспециальные компьютерные темы.

Софья Тихоновна, разумеется, сидела за столиком Зинаиды Федоровны. О чем беседовали дамы, не расслышать, зато хорошо было видно, как откровенно таращилась мама Пети и Паши на умопомрачительную старинную брошь Софы с сапфирами и бриллиантами, доставшуюся той по наследству.

В одежде прочих постояльцев преобладали скромные траурные оттенки; на доске объявлений перед входом в ресторан повис плакатик, предупреждавший отдыхающих о том, что вместо привычных субботних танцев в чайном зале пройдет поэтический вечер. (Как доложила Софье Тихоновне всеведающая Зинаида Федоровна: «Наша местная знаменитость, поэтесса Вероника, в этот печальный вечер любезно согласилась выступить».)

Самой знаменитости на ужине видно не было. Надежда Прохоровна предположила, что та еще валяется под капельницами и приводит в боевой порядок подорванные алкоголем лицо и нервы.

Как оказалось чуть позже, с последним предположением Надежда Прохоровна существенно ошиблась. Едва подойдя к крыльцу корпуса Б – галантный Мусин отправился провожать Ангелину Игоревну, – она увидела, как резко распахнулась дверь и по лестнице ей навстречу стремительно понеслась фигура в каком-то невероятном крылатом пальто черного цвета и наброшенной на плечи яркой шали. Блистающая изможденной худобой горбоносая поэтесса слетала со ступеней легкокрылой черной птицей.

– Простите, пожалуйста, – остановила полет Надежда Прохоровна, собираясь ненавязчиво затеять с Вероникой разговор о брате-бизнесмене. Мол, слышала, мол, говорят, хороший парень… – Вы не могли бы мне сказать…

Птица пролетела мимо, гордый нос-клюв мелькнул на фоне фонаря, но вдруг остановилась. Сделала шаг назад и, бегая горячечными глазами по лицу бабушки Губкиной, хрипло проговорила:

– Что рассказать вам?.. Боже правый! Вы не поймете тех страстей, что мной играют как за бавой в неудержимости моей! – Заломила руку, и баба Надя поняла, что прослушала стих.

Отпрянула в сторонку – кто их, этих поэтесс запойных, знает, клюнет еще! – с крыльца затопали тяжелые мужские шаги, и птица, издавая гортанный хохот, понеслась вдоль фонарей. Ростислав протопал мимо оторопевшей бабы Нади – взглядом мазнул, как бритва возле щек просвистела, – театрально поставленный хохот затих вдали.

– Н-да, – сама себе сказала Надежда Прохоровна. К поэтическому вечеру бедняжечка на страивается. Видать, хорошие в санатории врачи, сестричка с капельницей свое дело туго знает.

Некоторые из запойных соседей бабы Нади после трехдневной пьянки могут только супчику тихим голосом попросить… А из этой «извозчицы» энергия во все стороны брызжет…Покачивая головой, Надежда Прохоровна поплелась к своему номеру, куда по многозначительным знакам за ужином должна была позвонить Софочка.

– Наденька, скажи Виталию Викторовичу, чтобы пока не подходил к вашей новенькой блондинке. Ее, кстати, Яниной зовут.

– А почему? – грея телефонную трубку ухом, спросила баба Надя. – Узнала что-то?

– И да и нет. Но прошу дать мне еще немного времени. После поэтического вечера я пойду «прогуляться» и заскочу к тебе. Договорились?

– Буду ждать.

Народу в просторной чайной зале, на вечер превращенной в литературный салон, набралось на удивление много. В обозначенном тяжелыми шторами «сценическом углу» санаторный тапер подготавливал слушателей к восприятию – тихонько трогал клавиши фортепьяно и извлекал из него мелодии негромкие и умиротворяющие.

Надежда Прохоровна, Ангелина Игоревна и Мусин сидели в уголку и, шепотом переговариваясь, пили вкуснейший чай с липовым цветом. Виталий Викторович нервно грыз баранки и пристально разглядывал затылок сидящей неподалеку Янины – она иль не она? Тот затылок платиново сверкал под лампами торгового центра или не тот?

Пока к какому-то однозначному мнению прийти не получалось. Прическу Ира могла поменять.

Зинаида Федоровна и Софья Тихоновна, разумеется, занимали места в «партере».

К таперу мягко подкатилась крутобокая дамочка в черной жилетке, шепнула что-то на ухо, и музыкант, ударив по клавишам последним аккордом, покорно перебросил пальцы на колени.

Откуда-то из складок штор к фортепьяно подкралась Вероника. Взмахнула крылом павлово-посадской шали и хрипло провещала:

– Всю жизнь вину несу как знамя! Как боль и стыд, мой страшен сон! В воспоминаний власяницу моей рукой узор вплетен! – И более тихо и покорно: – Ношу… вериги из бессонниц. Из слез себе плету венок. Но, застывая как терновый… он мой склоненный колет лоб…

Надежда Прохоровна тягостно вздохнула и прикрыла глаза. По ее разумению, Веронике стоило сегодня по любовной лирике удариться. А не по лбам и бессонницам.

Но, видать, любовных стишат у местной знаменитости не водилось…

Как только знаменитость окончательно охрипла и взяла тайм-аут – промочить натруженное горло чаем, – народ стыдливо потянулся к выходу. Через десять минут тот же стыдливый народ почти в том же составе появился перед окнами, прогуливаясь вдоль заснеженных, тихих, мирных, молчаливых лужаек. С небес падал простецкий, понятный снег.

Зинаиду Федоровну отозвали куда-то по делам.

Выходя за стыдливым народом из чайной, Надежда Прохоровна задержалась в дверях: Софья Тихоновна пересаживалась за столик, где сидела компания из двух невзрачных девушек и почему-то оставившего свой компьютер Скрябина.

Поздним вечером, когда утомленные искусством отдыхающие разбрелись по постелям, в гости к бабе Наде влетела запыхавшаяся Софья Тихоновна. Виталий Викторович – с обгрызенным почти до мяса ногтем большого пальца – встретил ее нервным возгласом:

– Ну наконец-то!

– Простите великодушно, никак не могла отвязаться от Зинаиды Федоровны, она мне про свою гарнизонную жизнь рассказывала.

– Софья Тихоновна! Почему вы не разрешили мне поговорить с Яниной?! Я почти уверен – это она! Ирина!

– Виталий Викторович, – негромко остановила стенания профессорская жена, – Янина не может быть Ириной.

– Почему?! – запальчиво выкрикнул изнервничавшийся Мусин.

Софья Тихоновна посмотрела на него, как на капризного ребенка:

– Виталий, Ирина писательская внучка, родилась и жила в Академгородке… У нее не может быть таких манер.

– Каких?! – фыркнул неусмиренный Виталик. – Я тоже в этом понимаю, я за нею наблюдал…

– Виталий Викторович, – вздохнула Софа, – сегодня на литературном вечере Янина подкрашивала после чая губы под столом.

– ?!?!

Надежда Прохоровна и Виталий Викторович моментально представили, как Янина натурально лезет под стол и, ударяясь макушкой о столешницу, подкрашивает губы.

– Она достала из сумочки только помаду.

Опустила лицо ниже уровня стола и нарисовала себе губы.

Мусин, получивший детальное описание действий Янины, моментально разжаловал ее из возлюбленных брата и перестал пыхтеть. Надежда Прохоровна, по совести сказать не нашедшая ничего предосудительного в действиях красотки, просто пожала плечами:

– И что вы так всполошились? Может, девочке неудобно было из залы выходить, когда Вероника надрывалась?

– Надя, хорошо воспитанная девушка никогда не будет нырять под стол с помадой. Она либо дождется удобного момента и выйдет в дамскую комнату, либо – как минимум! – достанет зеркальце. Я еще за ужином обратила внимание, как неумело пользуется Янина ножом и вилкой.

– Да? – чуть-чуть обиженно фыркнула Надя Губкина. – Может, скажешь еще, ты знаешь – кто Ирина?

– Конечно знаю, – мило улыбнулась Софа. – Ирина – девушка с сереньким хвостиком в зеленой кофте. Помните? Она еще все время с такой полногрудой приятельницей везде показывается. Ну, ну!.. Невысокая, худенькая…

– Эта мымра?! – ошарашенно простонал Виталик. – В зеленой кофте?!

– Да. Девушка в зеленой кофте.

– Дак ей лет тридцать, этой девушке!! У нее на месте лица – мышиная мордочка!!!

– Успокойтесь, Виталий Викторович, – укоризненно и строго сказала Софа. – Перестаньте вопить и говорить гадости.

– Пардон, пардон… Я просто хотел сказать, что Петр ни за что не обратит внимания на такую особу.

– Виталий Викторович, – с улыбкой проговорила жена профессора, – а что, по-вашему, делает современную женщину красивой?

– Ну-у-у…

– Косметика, хороший парикмахер и силикон. Вымойте-ка любой красотке лицо и голову обычным мылом, отберите у нее косметичку, и утром вы на нее не взглянете. Пройдете мимо и даже не поздороваетесь. А уж если женщина желает быть неузнанной…

– Так, значит, это Ира? – задумчиво проговорил Виталик.

– Здесь она назвалась Кирой. Имена созвучны – так легче не оговориться. Кирочка не носит на себе ни грамма косметики. А попрошу вас заметить, блондинки вообще-то не очень выразительны без грима. У Киры совершенно восхитительный разрез глаз, чувственные губы, если хоть немного подвести их карандашом – вы ахнете! И еще манеры. Манеры скрыть, пожалуй, тяжелей всего. Манеры и речь хорошо образованного человека. Кира неважно скрывается под маской простушки, внутренняя сущность не соответствует общему впечатлению, которое она пытается создать. Ирина-Кира – дама.

– Вы уверены?

– На девяносто восемь процентов. Когда вы ушли с поэтического вечера, я подсела за ее столик и минут сорок болтала ни о чем. Упомянула, что муж ученый, что не хочу ехать в Англию, но с удовольствием слетала бы в Новосибирск…

– Ну и?.. – уже заулыбался Мусин.

– При упоминании Новосибирска у Киры задрожали ресницы. Виталий Викторович, это – она. Она – оттуда, из Новосибирска.

Виталий Викторович со всего размаха ударил себя по колену, задумчиво надул щеки…

Надежда Прохоровна пристыженно молчала. Дорогая Софа пробыла в «Сосновом бору» только восемь часов, а уже Ирину вычислила. Надежда Прохоровна за менее чем сутки никого не вычислила, зато успела влипнуть в убийство.

– Надо позвонить портье, – решительно проговорил Маргадон, – узнать у него телефон номера Киры-Иры и вызвать ее сюда.

– Не все так просто, Виталий Викторович, не все так просто, – медленно покачала головой профессорская жена, и визави вопросительно приподнял бровь. – Ирину везде сопровождает некая Татьяна, якобы московский риелтор. Они познакомились только здесь, и вот, как я предполагаю, эта Таня не та, за кого себя выдает. Наденька, – Софья Тихоновна всем корпусом развернулась к старинной подруге, – ты помнишь Свету? Дочь Валентины Ниловны?

– Светку, что ли? – чуть оживилась переживающая фиаско сыщица. – Из тридцать восьмой квартиры?

– Да-да. Светочка тоже риелтор. Помнишь, как три года назад она измучила нас предложениями о продаже квартиры? «Давайте-ка я вас всех дружно из загазованного центра на свежий воздух окраин вывезу…»

– Помню, конечно. Мы даже дверь боялись ей отпирать.

– Так вот эта Таня, – многозначительно сказала Софья Тихоновна, – и ухом не повела, когда я намекнула, что мечтаю продать большую квартиру в центре Москвы и перебраться за город. Я тут же начала ее расспрашивать о ценах на жилье, поинтересовалась, на что могу рассчитывать… Наденька, ты видела хоть одного риелтора, не распихивающего свои визитки направо и налево?.. Можешь не отвечать. Когда я попросила Таню оставить мне ее координаты, она пробормотала что-то невразумительное и перевела разговор. Татьяна – липовый риелтор. Наша Света не задумываясь называла примерные цены любой недвижимости, а когда я попросила Таню навскидку сказать, сколько может стоить стопятидесятиметровая квартира в нашем переулке, та назвала мне такую несусветную сумму, что даже Скрябин фыркнул.

– Слушай… А может, Таня просто хвастушка? Работает где-то ткачихой, стесняется…

– Надя, – укоризненно перебила Софья Тихоновна, – у какой ткачихи хватит денег на отдых в этом отеле? Да даже если бы хватило! Она бы лучше за женихами в Хургаду смоталась! Я почти уверена, что Татьяна следит за Ириной. Представьте. Минут через сорок после того, как я подсела за их столик, Ира собралась уходить. Я в тот момент намеренно попыталась удержать «риелтора» беседой о взаимовыгодном сотрудничестве, но та быстро обрезала разговор и чуть ли не бегом бросилась за «подружкой». Впечатляет? – Софья Тихоновна довольно откинулась на спинку гобеленового кресла.

– Пожалуй, да, – согласился Виталий Викторович.

– И вот теперь перед нами встает вопрос: как вам, Виталий Викторович, встретиться с Ириной-Кирой, разделив ее с Татьяной? Простой телефонный разговор тут не подходит, Ирина может только испугаться незнакомого голоса.

Маргадон поворочался в кресле, потрогал волосы на макушке…

– Мне показалось или нет, что у вас, Софья Тихоновна, имеются по этому поводу какие-то предложения?

– Имеются, – согласилась та. – Завтра утром до завтрака девушки собираются поплавать в бассейне. И вот что я хочу предложить… Наденька, ты не могла бы завтра в это время позвонить портье по сотовому телефону и попросить к трубке Таню Репину из двадцать шестого номера?

– Могу.

– Отлично. Портье вначале соединит тебя с номером Татьяны. Но там никто не отзовется.

Тогда ты «вспомнишь», будто Танечка говорила тебе о том, что каждое утро в это время плавает в бассейне, но дело у тебя срочное, не терпит отлагательств, и ты попросишь срочно подозвать девушку. Сегодня за ужином Зинаида Федоровна жаловалась, что ремонтники повредили телефонный кабель, правая прозрачная пристройка осталась без связи, а радиотрубка от стойки портье не дотягивается сигналом. Татьяне придется выйти из бассейна, одеться и топать в холл. А тебе, Наденька, придется так поговорить с портье, чтобы он ее буквально за уши из бассейна вытащил. Кстати, Виталий Викторович, вы хоть немного на воде держитесь?

– Ну, так, – застенчиво улыбнулся Мусин и с благодарностью во взоре взглянул на тетушек.

* * *

Ранним утром, когда на улице царила непроглядная темень, Надежда Прохоровна прогуливалась вдоль освещенных стеклянных витрин бассейна. Дрожала. Но скорее от волнения, чем от мороза; под ботами поскрипывал снежок; Виталий Викторович плескался за стеклом на мелководье.

Ирина-Кира в фиолетовой шапочке мощными гребками пересекала глубину, неотвязная Татьяна в синей шапке гребла плечом к плечу.

Невдалеке от Мусина возилась с кругом-крокодилом великовозрастная внучка номенклатурного деда; несколько пышнотелых дам постбальзаковского возраста осваивали азы аквааэробики под руководством стройной тренерши, приплясывающей на бортике. В пластмассовом кресле-лежаке спиной к бабе Наде сидел совершенно сухой, но чем-то довольный Константин Георгиевич с полотенцем на коленях и любовался купальщицами.

Вдоль бортика, разминаясь и потягиваясь, ходил борец Ароев в плавках. Его рельефная мускулатура сильно отвлекала постбальзаковских дам от азов аквааэробики.

Надежда Прохоровна достала из варежки сотовый телефон, поупражнялась с кнопочками.

– Алло, – пропела трубка голосом девушки-портье. – Отель «Сосновый бор». Доброе утро.

– Доброе утро, – отозвалась Надежда Прохоровна нетерпеливым басом. – Соедините меня, пожалуйста, с двадцать шестым номером. – Голос и риторика максимально соответствовали манере разговора ее бывшего начцеха грозного товарища Дудина.

– Минуточку, – мяукнула трубка и запиликала повторами простенькой мелодии. – Извините, ваш номер не отвечает. Может быть, вы хотите что-то передать? Оставить сообщение?

– Нет, мне срочно нужна Татьяна Репина. Срочно! Я, кстати, вспомнила, Таня говорила мне, что по утрам плавает в бассейне. Будьте добры пригласить ее к телефону. Дело не терпит отлагательства, я перезвоню буквально через пять минут.

Уф! Все. Надежда Прохоровна упрятала мобильник в варежку.

Секунд через тридцать в стеклянный короб бассейна впорхнула девица в красном жилете и что-то громко проговорила на всю акваторию. Синяя купальная шапочка липовой риелторши поплыла к берегу. То есть к бортику. Девушка-портье нагнулась, сказала что-то. Синяя шапка покачалась, с чем-то несогласная, и портье пришлось настаивать.

Даже с пятидесяти метров, с улицы, было заметно, с каким недовольством выползает Татьяна из бассейна. Как оглядывается на «подопечную» Ирину, как о чем-то спорит с портье, но та делает страшные глаза и пожимает плечами.

Спорить с персоналом Татьяна посчитала глупым и подозрительным, пошла в дверь к кабинкам за халатиком и пропала из вида.

В тот же момент красная шапочка Виталия Викторовича храбро отправилась в плавание по-собачьи на глубину, где покачивался шарик фиолетового колера.

Две шапочки побарахтались рядом. В какой-то момент фиолетовый шарик испуганно отпрянул, но после неких слов Мусина вернулся обратно.

Ирина поплавала вокруг Маргадона, потом резко повернулась и погребла к никелированным поручням лестницы.

Надежда Прохоровна дождалась, пока Виталий Викторович почувствует под ногами твердь – не утонул бы малахольный! – и пошла на завтрак.

Дело сделано. Кира оказалась Ирой.

* * *

Ровно в половине одиннадцатого чуть бледная и напряженная Ирина переступила порог мусинского номера.

Увидев, что в комнате помимо Виталия Викторовича находятся еще Надежда Прохоровна и та самая настырная дамочка, сверкавшая вчера дорогущей брошью, испуганно попятилась.

– Входите, Ирочка, входите, – как можно дружелюбнее сказала Софья Тихоновна. – Со мной вы уже знакомы, а это Надежда Прохоровна…

Взгляд Иры уперся в Мусина.

– Каким детским прозвищем называет вас брат? – спросила, упрямо сдвинув брови.

– Э-э-э… – замялся от неожиданности Виталик. – Маргадон.

Плечи Иры немного опустились, расслабились, она неловко села на край обувного пуфика перед входной дверью.

– Тогда это действительно вы, – пробормотала чуть слышно.

– А почему бы это не быть мне?! – запальчиво воскликнул Мусин.

– Но вы же не лысый! – ответно вспыхнула Ирина. – Не носите парик!

Лицо и шея Петиного брата побагровели, колыхание щек и плеч выдало пантомиму – ну, знаете ли… такие пикантные подробности… при дамах!!!

Надежда Прохоровна незаметно усмехнулась. Раздражающая ее манера Виталика трогать торчащий на макушке ершик нашла смешное объяснение – Виталий Викторович по привычке машинально проверял парик. (Или наслаждался ощущением волос на черепушке.)

– Да! – разобиженно воскликнул «опозоренный» павиан. – Да! Три месяца назад я посетил клинику! Пересадил волосы. И что?

– А то… – устало вздохнула Ирина, – что вас зовут не Витя, а Виталик и вы не носите парик.

– А фамилию и отчество брата Петр вам не называл? – догадливо спросила баба Надя.

– Нет. Зачем? – Ирина пожала плечами. – Петя часто рассказывал о брате, но называл его либо Витенькой, либо Маргадоном. – Женщина посмотрела на Виталия Викторовича странно яркими для блеклого лица зелеными глазами. – Почему вы не приехали в аэропорт? Почему не ждали меня у стойки регистрации?! Где Петя? Что случилось?! – Надрывный голос любимой женщины Петра показывал, каких усилий стоило ей не разрыдаться.

Софья Тихоновна подбежала к тумбе с графином, налила стакан воды и протянула его бедняжке. Ирина, едва удерживая стакан в трясущейся руке, сделала два глотка и вернула его назад:

– Виталий Викторович, что с Петей?!

– Не знаю, – помотал подукрашенной в клинике головой Маргадон. – Честное слово – не знаю!

Старательно не отходя от фактов, но все же делясь предположениями, Виталий Викторович описал события, произошедшие после их неудачной встречи в торговом центре; упомянул чудесное спасение от двух бандитов на углу тети-Зининого дома, рассказал о Марине…

– Какой кошмар, – покачиваясь из стороны в сторону, говорила Ирина, пересевшая к тому времени в кресло. – Боже, что пришлось вам пережить…

По совести говоря, свою роль в последних событиях Маргадон несколько приукрасил. При ближайшем рассмотрении – Виталий Викторович ради столь нетривиального случая даже контактные линзы надел – пассия его брата оказалась весьма недурна собой. Внешность Ирочки относилась к обворожительной категории женских лиц, в которые хотелось всматриваться – ах, ах, а носик чудо как хорош! и брови тонкие вразлет… и зубы прелесть, и улыбка! Виталий Викторович, признаем честно, раскрыл павлиний хвост: по его неоформленным намекам выходило так, будто бы от бандитов он успешно отбивался сам, а могучий боксер Рома подоспел только к шапочному разбору… Последовательность действий преступника, убившего Марину, он вычислил, едва взглянув на положение мертвого тела… Саму Ирину в принципе узнал, но вначале глубокомысленно решил просемафорить ей рыжей папкой и громко названной фамилией.

В результате эпически оформленный рассказ прервала рассерженная мусинским бахвальством баба Надя. Причем на самом интересном месте: Виталик собирался поведать Ире, как ловко он заподозрил в грудастенькой Татьяне фальшивого риелтора. (Софью Тихоновну подобные фантазии совсем не раздражали, она с интересом наблюдала, как Маргадон пытается понравиться потенциальной родственнице.)

– Ира, ты нам вот что скажи: как ты со своей подружкой Таней познакомилась? – спросила баба Надя вроде некстати.

– Ее посадила за мой столик официантка.

– И вы вот так сразу, с первого взгляда и подружились?

– Нет… – Удивленно, совсем не понимая, чем вызван интерес, Ирина пожала плечами. – Когда я только приехала, не стала записываться на процедуры. – Бедняжка опустила голову, вздохнула. – Я думала, как только Петр приедет, мы сразу… В общем, за обедом Татьяна заметила, что меня мучает спина, и предложила уступить свою очередь на массаж. Я была очень благодарна, мы подружились… Знаете, ждать в одиночестве невыносимо… А Таня добрая девушка… Почему вы о ней спрашиваете?

Трио малого совета сконфуженно переглянулось, и объяснения взяла на себя тактичнейшая Софья Тихоновна:

– Понимаете ли, Ирочка, нам кажется, что Таня не та, за кого себя выдает. Она совсем не случайно оказалась за вашим столиком в ресторане. Если желаете, я могу расспросить официантку, как это получилось…

– Подождите. Что значит – не та, за кого себя выдает?

– Нам кажется, – вздохнула Софья Тихоновна, – Татьяна следит за вами, Ира. Она – шпионка.

Любимая женщина Петра качнулась, побледнела еще больше и, закусив согнутый указательный палец, начала что-то припоминать. Ее глаза застыли на одной точке, ноздри раздулись…

– Теперь вам тоже так кажется? – тихонько спросила жена профессора.

Ирина стремительно встала на ноги.

– Куда ты?! – всполошилась баба Надя.

– К Татьяне.

– Зачем?!

Ирина посмотрела на Надежду Прохоровну сверху вниз, лицо ее из растерянного и испуганного стало решительным и даже разъяренным, тигриным – попробуй отними котенка!

– Надежда Прохоровна, по-моему, вы не понимаете, дело касается моего сына.

– Да подожди ты! – прикрикнула бабушка Губкина. – Сядь! Сбегать к ней еще успеешь!

– Она приставлена за мной следить! И если ее подослал мой муж… то мне надо знать об этом сейчас же! Мама с Кирюшей за границей…

– Мы понимаем, Ира, понимаем, – мягко перебила Софья Тихоновна. – Сядьте, успокойтесь. Татьяну могли подослать люди, разыскивающие документы Петра. Тут нельзя рубить сплеча.

– Можно! Я жду пять дней! Я не могу уехать к сыну без новых паспортов, приготовленных Петром! Я каждый день звоню маме и вру, вру, вру! Я устала!

– Мы понимаем.

– Тогда помогите мне объясниться с этой женщиной, – жестко проговорила Ирина. – Я должна знать.

Малый совет переглянулся с толикой растерянности, и Виталий Викторович промямлил:

– Софья Тихоновна, по-моему, это вы недавно говорили, как глупо играть в тайны Мадридского двора.

– Да как вы не понимаете, Виталий! – воскликнула жена профессора. – Когда вы собирались подойти к любимой женщине брата – это одно! С Татьяной все иначе, по-другому!

– Конкретно? – сурово свела брови к переносице Ирина.

– Мы думаем, она здесь не одна, – вступила в перепалку Надежда Прохоровна. – Следить за сбежавшей женой сподручнее двоим.

– Ах вот как…

– Да! И поэтому мы предлагаем тебе сто раз подумать, прежде чем опрометью бежать к шпионке с расспросами.

Ирина резко помотала головой, из скромного хвостика на затылке выбились прядки волос, но сказала она, впрочем, совсем спокойно:

– Если Татьяну подослал мой муж, то теперь уже все равно. И если не муж, то тоже все равно.

Из документов мне нужны лишь чешские пас порта для мамы, меня и Кирилла. Все остальное – чепуха.

Виталий Викторович рассерженно фыркнул, показывая, как сильно не согласен с последним заявлением любовницы брата, но его никто не поддержал. Две тетушки плечом к плечу встали на сторону встревоженной матери.

– Хорошо, – сказала Софья Тихоновна, – первой к Татьяне пойду я.

– Зачем?! – опешила Ирина, совсем еще не разобравшаяся в расстановке сил и настроениях невероятного окружения Маргадона.

Софья Тихоновна взбила жабо на груди, поправила прическу:

– Пойду сказать, что получила согласие мужа на продажу квартиры. «Риелтор» не сможет выставить меня вон. – И строго нахмурилась. – И не риелтор тоже не сможет. Подождите, Ира, пять минут, первой войду я, потом вы и все остальные. Думаю, – пристально посмотрела на Надежду Прохоровну, дождалась, пока та понимающе кивнет, – со всеми нами даже нескольким шпионам будет не справиться.

Крепенькая румяная Танечка Репина сидела в кресле и невнимательно поглядывала на экран негромко работающего телевизора. Из окна, возле которого она устроилась, открывался прелестный вид на бетонированную автомобильную парковку, где мерз под снегом небольшой автомобильчик Киры-Иры. Татьяна почти не вслушивалась в телевизионные разборки каких-то героев из мыльной оперы для глупых домохозяек, а иногда, расслышав, даже морщилась: по мнению трудолюбивой Тани, такую дребедень могли смотреть только самые нерадивые работницы метлы и поварешки. Только нежелание лишний раз тряпкой махать способно удержать у экрана самую тупую из домохозяек.

Татьяна зевнула – боже, ну и чушь! – ссыпала в кулек налипшую на ладонь шелуху от семечек…

– К вам можно? – Вместе с тихим стуком костяшек о дерево дверь распахнулась, и в образовавшейся щели обозначилась кудрявая го ловка той самой надоедливой болтушки, что вчера доставила Репиной столько неприятных минут.

Татьяна поморщилась, расправила спину…

– Ах, Танечка, – елейно лепетала Софья Тихоновна, втекая в номер, – какое счастье, что вы на месте! Я только что позвонила Вадиму Арнольдовичу, он дал согласие на продажу квартиры!

Репина придала недовольной гримасе еще более отчетливое выражение.

– Простите, Софья Тихоновна, я не совсем здорова…

– Ах! – Гостья прижала унизанные перстнями руки к жабо, сколотому камеей, и села на уголок кровати. – Алевтину вновь обманывает Ядвига! – И с таким вниманием уставилась в телевизор, что, пожалуй, даже забыла, зачем, собственно, пришла в этот скромный одноместный номер.

Татьяна пробуравила гневным взором подрумяненную щечку профессорской жены – та даже подведенной бровью не дернула, – покашляла. Промычала: «М-гм…» И только тогда поняла, что все же повезло ей встретить ту самую тупую домохозяйку, избегающую метлы и тряпки.

Господи, неужели ее муж – реальный профессор?!

Татьяна встала, потянулась, расправляя футболку на арбузоподобной груди, и бросила рассеянный взгляд в окно: синий автомобильчик намертво вмерз всеми колесами в бетон стоянки. Смахнула с футболки несколько чешуек подсолнуха…

Входная дверь резко распахнулась, в комнату вошла Ирина-Кира; и от порога, как кулак, в Татьяну полетел такой разъяренный взгляд, что Репина аж присела и подавилась рвущимся наружу зевком.

«Ну вот и все, – пронеслось в понятливой Таниной голове, – спалилась».

Ирина-Кира медленно, не отводя глаз от омертвевшей сыщицы, шагала вперед; Татьяна попятилась, беспомощно посмотрела на профессорскую клушу… И почему-то испугалась еще больше: на краешке постели сидела совсем другая женщина. С цепким, умным – всевидящим! – взглядом серо-стальных глаз.

Да и заговорила недавняя клуша отчего-то первой. Ирину переполнял гнев, Татьяна даже подумала, что та может ударить, точнее – не только ударить. Впечатать в стену, и, если бы не тихие слова «ленивой домохозяйки», скорее всего, так бы и произошло.

– Татьяна. Мы знаем, что вас направили следить за Ириной. Ответьте – по чьему приказу вы работаете?

– Что? – Растягивая время, Татьяна облизала вмиг пересохшие губы. – О чем вы?.. Что за бред?!

– Не ври! – выкрикнула Ира и так шагнула на бывшую приятельницу, что та съежилась, готовая к пощечине. – Тебя подослал мой муж?!

По большому счету Татьяна понимала – отпираться бесполезно. Ее выдали глаза. Она оказалась не готова к такому «подлому» приему.

С ненавистью посмотрев на расслабившую ее «клушу», Репина скрестила руки на груди:

– Не понимаю, о чем вы говорите. – Не в правилах ее славного детективного агентства сдавать позиции под малейшим нажимом. – Ты взбесилась, Кира? – спросила уже с усмешкой. – Плохо себя чувствуешь? Головка болит?

– Болит, болит, – закивала входящая в номер бабка в коричневом пальто и вязаном берете с козырьком. Из-за плеча суровой старухи торчала заинтересованная физия брата любовника Ирины. Именно он и закрыл плотно дверь, войдя в номер последним. – И ты сейчас, деточка, захвораешь.

– Да что вы себе позволяете?! – Голос Тани сорвался на фальцет, замок из рук на груди разомкнулся, палец указал на выход: – Сейчас же уходите вон! Я вызову охрану!

– Это мы вызовем, голубушка, – ухмыльнулась бабка в берете. – Но не охрану. А милицию. Ты хоть живешь-то тут по своему паспорту? Или филькину грамоту какую-то подсунула? – Бабка шагала вперед, «профессорская клуша» доставала из кармана длиннополого вязаного жилета сотовый телефон, бормотала: «Наденька, у тебя, кажется, была визитка следователя Князева…»

– Не надо никуда звонить, – обреченно произнесла Татьяна. Села в кресло и повесила руки вдоль расставленных колен. Исподлобья посмотрела на Ирину. – Ничего личного, Ира. Только работа.

– Мы знаем, что ты здесь работаешь не одна, – продолжила с брезгливой суровостью коричневая бабка. – Где твой помощник?

Репина собралась неопределенно махнуть рукой, но жест повис без окончания при следующем вопросе:

– Это вы убили нашу знакомую, Марину?!

Татьяна дернулась, выпучилась на бабку:

– Вы что… с ума сошли?! Да вы что?! Мы только за Ириной Николаевной следили! К убийству мы не имеем никакого отношения!

– Значит – мы, – многозначительно кивнула престарелая «следовательница». – А кто – имеет? – Старуха неслась вперед по всем правилам «момента истины», не давая Репиной опомниться. – Ну! Говори!

Татьяна высоко подняла плечи:

– А я откуда знаю.

– Где ты была позавчера в полночь?!

– Господи! Да в кино я была! Потом сюда вернулась!

– А твой помощник?!

– У него тоже алиби! Можете проверить!

– Ничего, – попыталась напророчить бабка, – в милиции ваши алиби вмиг расколют. Им только зацепиться дай. Приехала, понимаешь ли, риелтора из себя изображает…

– Да чего там колоть-то?! – уже со слезой взывала Таня. – Мы никого не убивали! Нам платят за слежку!

– Ага, – зловредно ухмыльнулась самая отвратительная из всех противнейших старух, но была перебита Ириной:

– Подождите, Надежда Прохоровна. Кто платит, Таня?

Татьяна дернула головой, опустила глаза:

– Твой муж.

– Давно?

– Две недели, – распрямляясь, с некоторым вызовом ответила шпионка.

– Две недели, – помертвевшим голосом повторила Ирина. – А… за мамой и Кирюшей тоже следят?

– Следят, – не слишком уверенно кивнула Репина.

– И даже сейчас?

– Ир, я не знаю. Мне говорят ровно столько, сколько нужно для дела.

– А Петр? Вы знаете, где Петр?

Татьяна пожала плечами:

– Он нам не нужен. Зачем распылять силы? Мы знали, где вы должны встретиться, я приехала в отель чуть раньше, ждала вас обоих.

– Откуда вы все узнали? Подслушивали наши телефонные разговоры?

– Наверное. Я к техническим деталям отношения не имею.

– Значит, вы и о документах знали, – вступила в разговор вредная бабка.

– Надежда Прохоровна, подождите! – с мольбой перебила Ирина. – Татьяна, какой была конечная цель вашей слежки?!

– Поймать тебя на «горячем».

Ирина как была в дутом пальто, так и села на кровать. Дальнейшие расспросы были уже не нужны: муж узнал о ее планах и затеял ответную игру. Решил дать ей возможность «исчезнуть» и велел сыщикам ждать, пока она встретится с любовником.

А мамочка, вероятно, и не подозревает, что находится в похожем положении, она до сих пор считает, что план дочери удался. И будет думать так до тех пор, пока в российских снегах ее дочку не поймают на «горячем»…

– Гадко… как все гадко!..

– Ничего личного, Ира, только работа.

– А номера наши вы тоже по работе обыскивали? – не выдержала паузу нетерпеливая Надежда Прохоровна.

– Какие номера? – искренне изумилась Татьяна.

– Наши, наши. Мой, Виталика, Марины… Документы небось искали, да?

– Какие документы?! – взвыла «риелторша», любое упоминание имени Марины мгновенно сбивало с нее показное спокойствие. – О чем вы говорите?!

– О Петиных документах! – пикой выбросила вперед указательный палец гневная бабка.

– Впервые слышу! – вскрикнула Татьяна и нервно заходила по комнате. – Мы только следили за Ирой. Нам не давали задания обыскивать какие-то номера…

– Татьяна, – перебила стенания сыщицы Софья Тихоновна. – Вы знаете, кто мог убить Марину?

– ОТКУДА?!?! Я работаю в нормальном детективном агентстве, а не в синдикате киллеров! Мое дело – слежка за неверными супругами! Личный контакт с объектом первоначально даже не входил в мою задачу!

В это можно было поверить. По расчетам сыщиков, Ирина и Петр должны были приехать в отель практически одновременно. Только после того, как Ирина осталась одна, к ней решено было направить Татьяну – вдруг расстроенная, одинокая женщина сболтнет новой приятельнице что-либо полезное для дела…

– А ваш коллега? – мягко упорствовала Софья Тихоновна. – Он мог знать о документах?

– Да что вы к нам пристали с какими-то документами?! – возопила сыщица. – Ни я, ни Борька знать ни о чем не знаем!

– Но ведь разговоры Петра и Иры вы прослушивали.

– Прослушивали. Но не мы, а техники! Разговоры слушались – сотовые!

– А техники могли доложить начальству о документах?

– Господи, как надоели… – помотала опущенной головой Репина. – Не знаю. Могли доложить.

– Таня, в этом отеле, кроме вас и Бори, есть еще кто-либо из вашего агентства? – негромко продолжала допрос жена профессора. – Вы всех своих коллег знаете в лицо?

Татьяна фыркнула: «Нет тут никого», заложила за ремень джинсов большие пальцы и отвернулась к окну.

– Надо к Боре идти, – выразительно посмотрела на членов малого совета Надежда Прохоровна. – В каком номере он живет?

Татьяна, не ответив, осталась к обществу спиной.

– Ну! Что молчишь?! Тебя спрашивают, в каком номере Борька живет?! – И, так и не дождавшись от сыщицы реакции, подошла к ее гордой спине. – Ты, Таня, с нами не шути. Мы сами так пошутить можем, что от твоего агентства только пух полетит! Говори, где Борька прячется!

Репина медленно повернулась от окна и, закусив нижнюю губу, медленно-медленно помотала головой. По всему получалось так, что принять свой провал филерша еще как-то могла… Но вот вести к коллеге эту странную компанию во главе с раскусившим ее «объектом» у нее просто сил моральных не хватало. Точнее – храбрости. Личный провал – это одно. А сдача еще и собрата по оружию – совсем другой поворот дела!

– Я не пойду, – сказала девушка чуть слышно, но твердо.

– Пойдешь, куда ты денешься! – Надежда Прохоровна даже схватила Татьяну за шлевку на поясе джинсов.

– Не пойду, я сказала! – дернулась Репина.

– Таня, – примирительно проговорила профессорская жена, – с вами пойдет только Надежда Прохоровна. (Не было никакого сомнения в том, что удержать Надежду Прохоровну в отдалении от эпицентра событий не удастся никакими силами.) Я, Виталий Викторович и Ира будем ждать вас в моем номере. Договорились?

Набычившись, рассекреченная сыщица исподлобья смотрела на ненавистную бабку в берете и не двигалась с места.

– Ну хорошо, – сказала вдруг Ирина. – Тогда я звоню мужу, говорю, что его филеры провалились и мне…

– Не надо! – воскликнула Репина. – Не надо… – И так судорожно помотала головой, что все мгновенно представили реакцию ее работодателей, которым звонит рассерженный клиент, которому позвонила его жена-объект, которую… В общем, «Дом, который построил Джек», и даже синица для суммы в целом найдется. – Пойдемте. Я согласна.

Коллега Боря жил на пятом этаже главного корпуса в таком же одноместном номере, как и Татьяна. Шагая по широкой, устланной ковровой дорожкой лестнице, Надежда Прохоровна посматривала сквозь большие окна на заснеженные санаторные лужайки, на подмерзающую, покрытую дырявым ледком речку, на причал, где гуляла парочка в ярких комбинезонах, на полосатую крышу прибрежного бара…

Потом внезапно остановилась и простояла почти минуту, не в силах оторваться от развернувшегося перед ней зимнего пейзажа. Унылая спина сыщицы уже скрылась за поворотом, Надежда Прохоровна замерла, словно жена библейского Лота, и не могла поднять ногу на следующую ступень…

Но, сделав усилие, опомнилась и рысью кинулась вперед: Татьяна понуро плелась по длинному ковровому коридору, ярко освещенному всепроникающим зимним светом и настенными бра с висюльками, прибитыми по центру лепных медальонов; одна из дверей в самом конце коридора отворилась, и щедро освещенная сзади солнцем мужская фигура чуть ли не вывалилась на красную ковровую дорожку.

Бабушка Губкина добавила прыти; молодой мужчина с невероятно раздувшимся, покрасневшим лицом схватил себя за горло ладонью, глаза его выпучились, из разинутого рта понеслись хрипы…

– Боря! – Татьяна сделала последний шаг, подхватила опадающее тело, подставила плечо.

Жуткими, в красных прожилках глазами Борис смотрел на сыщицу и, шлепая сизыми губами, пытался выдавить хоть звук, но вдруг стал заваливаться назад, и Таня при помощи подоспевшей Надежды Прохоровны едва успела удержать его от падения навзничь.

Но до кровати они так его и не дотащили. Высокорослый рыхловатый Боря тяжел был невероятно! Женщины осторожно опустили задыхающегося сыщика прямо на ковер между кроватью и креслом.

– Надежда Прохоровна… что происходит?! Боря!!

– Звони на вахту! – приказала баба Надя, придерживая голову Бориса над полом. – Вызывай врача!

Татьяна отскочила к тумбе с телефоном, но трубки на базе не оказалось.

Заполошенно огляделась – та лежала на кровати. Схватила трубку, приложила к уху…

– Не работает!

– Звони по сотовому!

Репина начала судорожно хлопать по карманам, хотя мобильный телефон болтался на шнурке, свешиваясь с шеи, потом опомнилась:

– Я номера не знаю!

– Беги вниз! – гаркнула баба Надя, и «риелторшу» как ветром из номера выдуло.

Сыщик Боря задыхался. Лицо его приобрело уже фиолетово-бордовую окраску, парень, догадываясь, что помощь может опоздать, внезапно отодрал руку от бабы-Надиного плеча, которое только что стискивал до боли, и, пристально, настойчиво глядя ей в глаза, вдруг стал шлепать себя вялым кулаком по уху, подбородку, по щеке…

– Что, Боря, что?! – Надежда Прохоровна склонилась над умирающим. – Что, говори!

Но тот лишь смотрел ей прямо в глаза и бил, бил, шлепал себя по шее, по лицу, по уху…

…Когда минут через пять едва не падающая от усталости и страха Татьяна – лестничные пролеты в старом здании просто огромные! – ввалилась в номер, все было уже кончено. Надежда Прохоровна прекратила бесполезные реанимационные попытки – сквозь слипшееся горло Бори не удалось продавить даже капельку воздуха! – сидела на полу и держала мертвую, коротко стриженную голову Бориса на своих коленях.

– Боря! – выкрикнула сыщица и рухнула рядом. – Боря!!!

– Не ори, – грубо оборвала Надежда Прохоровна. – Он умер.

– Но как?! От чего?!

– Тебе лучше знать.

– Но как же… он же совсем здоров был… Совсем! У него сердце как у быка работало!

В комнату вбежала женщина в черном жилете, увидела картину: бездыханный мужчина лежит на полу – и тихо вскрикнула.

– Где врач? – сурово спросила баба Надя.

– Сейчас… ищут ее…

– Ищут ее, – пробурчала Надежда Прохоровна, осторожно сняла голову Бориса с колен, перекрестила покойника и встала. – Почему в номере не работает телефон?!

Женщина с беджиком на груди «Антонина Павловна» безумно посмотрела на тетку, решившую, что имеет право задавать вопросы начальственным тоном, но почему-то ответила:

– Не знаю… Нам о поломке не сообщали…

Надежда Прохоровна подошла к тумбе, на которой стояли бутылка ликера «Бейлис» и измазанный этим же ликером фужер с остатками на дне. Наклонилась над ним, принюхалась.

– Боже мой, боже мой, – стенала Репина. – Такой здоровый… Молодой! Он же в жизни ничем не болел! Даже не кашлял! У него только… аллергия какая-то была…

– Какая? – резко разогнулась баба Надя.

– Не помню… Ах да! На медикаменты! Пенициллиновый ряд, кажется. Один раз ему девчонки в офисе, перепутав, какую-то таблетку от головной боли дали… Так Боря чуть не умер. Скорую вызывали…

– Это должно быть внесено в медицинскую карту, – весомо проговорила пришедшая в разумение Антонина Павловна.

Надежда Прохоровна пристально поглядела на бледную администраторшу, показала пальцем на фужер и бутылку с ликером и раздельно выговорила:

– Попрошу вас проследить, чтобы в этой комнате ничего не трогали до приезда милиции.

– Вы что… – Голос Антонины Павловны засипел. – Вы думаете, его отравили?! – И после сип мгновенно исчез. – Это не наш ликер! – Женщина подбежала к мини-бару, вмонтированному под крышку телевизионной тумбы, распахнула дверцу и уткнула палец в нишу, уставленную крошечными бутылочками со спиртным, и полки, заполненные водой и соками. – Вот! Это – наше! А откуда этот «Бейлис»…

– Борис его с собой привез, – тихонько произнесла Татьяна, сидящая на ковре возле тела. – Это его любимый ликер… был…

В комнату, нисколько не запыхавшись – видимо, в отличие от заполошенной Тани, мудро воспользовались лифтом, – вошли две женщины в белых халатах. Одну из них Надежда Прохоровна уже знала – это была местная врачиха Августа Васильевна; вторая вроде бы заведовала процедурным кабинетом.

Августа Васильевна быстро опустилась на пол рядом с Борей, взяла его за запястье, вторую руку положила на горло. Но широко открытые остекленевшие глаза постояльца уже и так сказали слишком много – на них полопались крошечные сосудики, несчастный умер от удушья.

– Давно он перестал дышать? – спросила, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Минут восемь уже, – негромко сказала Надежда Прохоровна.

– Вы родственницы?

– Боря мой коллега… был… – прерывисто вздохнула Репина и заплакала.

– Августа Васильевна, – начала наушничать администраторша, – девушка сказала, что у него аллергия на пенициллин.

Врач посмотрела на процедурную сестру, та помотала головой:

– Нет. У меня он не появлялся, никаких инъекций ему не назначали.

Августа положила руки на согнутые колени, помолчала немного и высказалась:

– Я этого парня помню. Он попросил про вести ему полное обследование…

– Боря вообще бережно к здоровью относился, – всхлипнула сыщица. – Решил, пока есть время… пока заказчик платит… тут… тут… – И, не договорив, захлебнулась рыданиями.

– Вера Ивановна, уведите девушку, – поморщилась врач, и администратор вместе с процедурной сестрой подхватили Татьяну под руки, помогая ей подняться, лепеча в два горла: «Пойдемте, пойдемте». – Вера, и дай девушке что-нибудь успокоительное…

Всхлипывающую Таню увели из номера. Врачиха, ворча под нос едва слышно что-то вроде «Давно говорила… реанимационная… а они…», поднялась с пола; Надежда Прохоровна дождалась, пока та отряхнется и встанет прямо, спросила:

– Если в ликер, – указала пальцем на недопитый бокал и бутылку, – добавить пенициллин, Борис мог не почувствовать его вкуса?

Августа Васильевна в задумчивости выдвинула вперед нижнюю губу, нахмурилась.

– Хватило бы лекарства, чтобы парень умер от удушья?

– От аллергического шока?.. Зависит от концентрации и интенсивности болезни.

– А где вы храните медкарты? – Неожиданно Надежда Прохоровна сделала шаг вперед – врачиха даже отшатнулась, но сдалась под напором изучающего взгляда, вздохнула:

– У нас компьютеризированная система. Я вношу данные гостей и свои рекомендации в электронную карту, медперсонал при помощи личного кода входит в систему и прямо в своих кабинетах знакомится с назначенными мною процедурами. Это удобно. Постояльцы… да и наши тоже вечно все теряли…

– Понятно. А кто имеет эти коды доступа?

– Ну-у-у… процедурная сестра, массажисты, фармацевт… Еще кухня. Я даю рекомендации по диетам…

Из коридора послышались громкие растревоженные голоса. Надежда Прохоровна благоразумно попятилась к распахнутой двери, спряталась за ней…

В номер, в окружении свиты из девушки и парня в алых жилетах, шагнула свет-матушка-царица Зинаида Федоровна.

Надежда Прохоровна за дверью дышать забыла. Подождала, пока Заноза побрызгает вокруг себя начальственным кипятком, и тихохонько выскользнула в коридор.

Малый совет плюс Ира едва разместился в небольшом одноместном номере сыщицы. Добрейшая Софья Тихоновна сидела у нее на постели, Ирочка расположилась в единственном кресле, Маргадон подпирал задом подоконник; Надежда Прохоровна возвышалась над постелью, как поп над исповедующейся на смертном одре грешницей.

– Тань, тебя сильно снотворным накачали? – спросила прежде для порядка.

– Нет, – вяло отозвалась грешница.

– Спать будешь аль поговорим?

– Поговорим.

– Ты Борю хорошо знала?

– Хорошо. Мы даже… одно время встречались. Но теперь у него невеста есть. Галина.

– А что он за парень… был?

– Парень?.. – Татьяна слабо дернула плечом. – Нормальный. Обычный.

– Химичил иногда?

– То есть? – Татьяна приподняла голову, прищурилась на бабу Надю, помедлила, кивнула: – Да-а-а… было дело… – Вновь легла прямо, уставилась в потолок и, мерно шевеля губами, заговорила: – Примерно полгода назад я узнала, что Боря пытался шантажировать одного из наших клиентов. Мы тогда вместе по этому делу работали, слежку жена объекта заказала… Так вот Боря… с ним встретился и предложил молчание в обмен на деньги… А я… я ведь тоже в теме была… Я – отказалась. И Борьке сказала: «Еще раз попытаешься на сторону сработать, доложу, вылетишь с волчьим билетом, ни в одно толковое агентство не возьмут…» Он же к нам уже с не слишком хорошей репутацией из милиции пришел. Второй раз ему уже никто бы не поверил. Борис пообещал, что больше налево ни шагу.

– Так-так… Таня, а ты не сможешь сейчас вспомнить, как Боря вел себя в последние несколько дней? Глазки не блестели, а? Ручки довольно не потирал? Подумай.

Татьяна полежала, заторможенно глядя в потолок, пошевелила губами, будто отправляя на небеса некое послание, и вдруг, отбросив вялость, села на кровати прямо:

– А ведь вы правы, Надежда Прохоровна…

Правы. Было! – Репина нагнала на лоб морщины, собрала в кучку расползающиеся под действием лекарств мысли. – Борька в последние дни веселый ходил… Таинственный. Все что-то думал… – И, посмотрев на бабу Надю, воскликнула: – А как вы догадались?! Почему решили, что он химичить начал?!

Надежда Прохоровна покрутила головой:

– Он сам мне сказал. Точнее, намекнул. Перед смертью все сказать что-то пытался, все кулаком себя вот так, вот так бил. – Она изобразила жест умирающего сыщика. – Как думаешь, о чем он?

Татьяна подтянула колени к груди, положила на них подбородок.

Никто не мешал ей думать.

– Не знаю, – сказала наконец. – Мне он ни о чем не говорил.

– А если я тебя так спрошу. Когда Боря начал странно себя вести? Когда, после чего?

Еще недавно полусонные глаза Репиной выпучились на бабу Надю.

– Тогда… На следующий день после убийства Марины!

– Вот, – кивком похвалила сыщицу баба Надя. – А дальше что? Вспоминай. Что он тебе рассказывал?

– Ничего, – оторопело отозвалась Татьяна. —

Только ходил как идиот радостный. И… вправду руки потирал! Как будто предвкушал что-то!

Весь малый совет плюс Ира плюс Таня с уважением, нет, даже с восхищением смотрел на догадливую бабушку Губкину.

Реабилитированная за прошлый конфуз Надежда Прохоровна довольно сложила руки под грудью. Оглядела собеседников (точнее, в основном слушателей), сказала:

– Теперь вы понимаете? Убийства Бори и Марины – связаны. Он сюда следить приехал. Вот и уследил. Узнал что-то, глаз-то опытный, милицейский, сыщицкий. Понимаете? Его как нежелательного свидетеля отравили. Скорее всего, Боря болтать начал, денежку просить, вот и шлепнули. – Полюбовалась произведенным впечатлением и обратилась уже конкретно к Бориной коллеге: – Тань, вы сюда порознь приехали?

– Да. Боря довез меня до райцентра, дальше я одна на такси добиралась.

– Понятно. Никто и подумать не мог, что ты и Боря из одной конторы, что вы тут вместе. Он тут один, убить его легко – аллергия тяжелая. Пока суд да дело – все спишут на несчастный случай. Мол, перепутал парнишка таблетки, съел что-то не то… У него ведь на столике какие-то порошки лежали, помнишь, Таня?

– Да-да. Ему витаминные добавки прописали.

– Вот. Родственники далеко, несчастный случай – и всех делов. Так что давай вспоминай, девочка, куда и когда ходил Борис в ночь убийства Марины.

– Так-так… – Татьяна уперлась невидящим взглядом в стену напротив. – Вначале мы все сидели в кино. Потом… Ирина сказала, что ей нужно к машине сходить…

– Я пошла за свежей футболкой на завтра, – смущенно объяснила Ирина. – Я же не забирала из машины много… В основном все в чемодане оставила.

– Да-да. Ирина пошла к машине… Борис отправился за ней. Если бы Ирина поехала куда-то, он бы выехал за ней следом, я оставалась ждать в отеле.

– Во сколько это было? – попросила уточнить Надежда Прохоровна.

– В двенадцать, – хором ответили бывшие подружки.

– Понятно. Ира, ты Бориса видела? Может быть, он невдалеке прогуливался?

– Борис за стеклянным углом бухгалтерии прятался, – вместо Ирины ответила Татьяна. – Он мне звонил, говорил, что «объект» машину от снега не расчищает, значит, ехать никуда не собирается. Как только Ира вернулась в отель, Боря снова мне позвонил и сказал – отбой.

– Он сам на улицу больше не возвращался? Не шнырял вокруг шале?

– Нет, – твердо ответила Татьяна. – Я к нему заходила программку телепередач стрельнуть, он уже в постели лежал, раздетый. – Таня смутилась.

– Так-так… – слегка разочарованно протянула главная сыщица. – Значит, до наших корпусов он не ходил?

– Точно не ходил. Что ему в такую метель на улице делать? У Ирины на двери маячок стоял: если бы она ночью дверь открыла и куда-то вышла, у меня бы в номере сигнал сработал…

– Так-так. Да-да… – Надежда Прохоровна разочарованно покачивала головой: такая версия – Борис прогуливался возле шале и что-то заметил – рушилась на глазах. Просто-таки на части, в мусор, в пыль разваливалась такая чудесная, стройная версия!

А ведь из окна своего номера, выходящего на реку, Боря ничего видеть не мог. Даже в бинокль, возможно имеющийся у сыщиков…

Да хоть в телескоп! Как сегодня убедилась Надежда Прохоровна, с верхних этажей отеля вообще ничего не видно!

Рассуждая раньше о том, что у убийцы Марины обязательно должен быть сообщник: обшарить три номера подряд – это никаких нервов не хватит, тем более что преступник не профессионал! – кто-то должен был приглядывать за павианом и Мариной, кто-то должен был вовремя сигнал подать: атас, смывайся, они возвращаются! Таня поняла: ломать голову над тем, кто и как эту подмогу осуществлял, баба Надя категорически не собиралась. Дело это ей представлялось пустым и маетным, народу в отеле полно, вся правая часть нежилая, под ремонт закрыта: вставай у любого темного окна четвертого этажа и наблюдай, покуда глаз хватит. Тропка от бара до шале хорошо освещена…

Но не получилось вот. Сегодня впервые баба Надя забралась на верхотуру. Огляделась и поняла – подвел ее глазомер. Снизу казалось: какой главный корпус высокий! Он выше сосен, выступающих языком между отелем и речкой. Все видать! Как на ладони.

А вот сегодня сама увидела – крыльцо бара и тропку все-таки загораживают верхушки сосен. Ни любопытному Боре, ни помощнику убийцы ничего не разглядеть…

Надежда Прохоровна огорченно покачивала головой – она все никак не могла понять: как это так опростоволосилась?! Хоть прям сейчас беги к милиционерам – которые, кстати, наверное, уже опять поблизости в отеле крутятся – и докладывай свои догадки.

Но сил для беготни и доклада баба Надя в себе не видела. Устала очень. За два дня – два мертвеца, а один так и вовсе дух у нее на руках испустил… Тяжеленькое испытание. Почти как в войну, когда три месяца санитаркой в госпитале проработала… И то спасибо прошлой закалке: не падала в обморок от зрелища и запахов, не билась в истериках – все сдюжила.

Но идти к милиционерам сил уже недостанет. Итак, если бы не свербящие догадки и мысли, ушла бы к себе Надежда Прохоровна, приняла бы стаканчик валерьянки или чего посущественней за помин души новопреставленного и не хуже Тани Репиной провалилась в бездумные облака…

Но вот держалась. Дюжила. Догадки все равно ни в какие облака не отпустят. Уж больно свербящие, уж больно колючие…

В холле отеля опять царила нервическая обстановка: навстречу попадались суровые мужчины казенного вида, перепуганная Антонина Павловна трясущимися руками вешала на доску объявлений плакатик, сообщающий, что вместо танцевально-игрового вечера в отеле будут крутить кино: старую итальянскую мелодраму с Марчелло Мастроянни…

Ирина пошла на улицу проводить Надежду Прохоровну и Виталия до корпуса Б. Маргадон понуро плелся сзади; у Надежды Прохоровны создалось впечатление, что тот вообще предпочитает не оказываться с любовницей брата наедине. Боится, что оба не выдержат, начнут терзать друг друга жуткими вопросами: где Петя? что с ним? жив ли он?! Шагал чуть сзади, ковырял дорожку мысами ботинок и, наверное, даже не вслушивался, о чем беседуют две женщины.

Ирина зябко куталась в короткое дутое пальтишко, с тоской смотрела на окна деревянного шале.

– Знаете, Надежда Прохоровна, с корпусом, где вы живете, у меня столько воспоминаний связано… В конце августа я приезжала сюда с Петром. Он жил отдельно в люксе. Там был ка мин, широкая кровать под балдахином… Я остановилась в соседнем номере, но практически там не бывала, все время проводила с ним… Боже!

Какие это были дни! Мы не могли оторваться друг от друга, именно тогда поняли, что должны быть вместе… – Ира опустила голову и добавила чуть слышно: – Именно тогда придумали весь этот план с побегом… Веселились, как дети, как глупые дети… – Она обняла себя за плечи, подняла голову. – А нас поймали и отшлепали. Как думаете, Надежда Прохоровна, Петя жив?

Ох, как не хотела Надежда Прохоровна, чтобы мысль, крутящаяся у каждого в голове, была произнесена вслух! Похудевший и осунувшийся за эти дни Маргадон плелся сзади и наверняка терзал душу тем же вопросом. Сама Надежда Прохоровна постоянно спрашивала себя о том же… Где Петр, почему не приехал, жив ли он?.. Все думали о том же, но тактично – или пугливо? – отгоняли мысли прочь. Не барахтались в них попусту.

– Не знаю, Ира, что задержало Петю, но ду маю – нет, уверена! – он жив!

Ирина остановилась, посмотрела на бабу Надю прозрачными зелеными глазами, где еще плескалась почти убитая, тонущая надежда…

«Я сам обманываться рад…»

– Мне кажется, Ирочка, пока не найдены документы, подписанные Виталиком у нотариуса, Петра никто не тронет.

– Почему? – Пропадающая в зеленых волнах надежда перестала захлебываться, поймала чужие слова, как проколотый в семи местах спасательный круг… – Мне кажется, все наоборот – Петр уже не нужен. Документы, которые Виталий подписал у нотариуса, лишают Петра права голоса. Теперь он – не нужен.

– Ирочка, Виталий Викторович хороший брат. Он не пойдет ни на какие уступки и переговоры, пока не убедится в том, что с Петей все в порядке. Поверь мне. Он – хороший брат.

– Да-а-а, и Петя его очень любит…

В своем номере Надежда Прохоровна достала из бара крошечную бутылочку «Смирнофф», перелила ее в стакан и со словами «Упокой, Господи, душу новопреставленного раба Бориса» выпила водку залпом.

Поморщилась. Поняла, что, несмотря на всю военную закалку, может заплакать, и полезла в чемодан за валерьянкой.

Ее уже закусила конфеткой «Василек», заела яблоком и легла.

На обед не встала. Мочи не было выслушивать перешептывания за спиной, ловить косые взгляды официанток…

Прославилась. На всю округу. Куда ни сходит – всюду труп. Где ни появится – покойник.

Встала с постели Надежда Прохоровна только к ужину.

Вечером в ресторане царила уже раздраженно-печальная атмосфера. Гости «Соснового бора» с недоумением приходили к выводу: нечисто что-то с аурой отеля. Пора привлекать для кармической чистки попов аль колдунов и обливать углы святой водицей. Кое-кто собирался назавтра съехать. Прочие выдвигали небезосновательную версию – в отель на отдых заявился маньяк-душегубец.

Смурная Зинаида Федоровна вяло ковыряла ножом антрекот и не обращала никакого внимания на булавку с внушительным изумрудом, сколовшую воротничок на шее Софьи Тихоновны.

Подозрительный постоялец Скрябин из корпуса А заявился на ужин с багровой свежей царапиной на носу. Номенклатурный дед придерживал ретивую внучку и уговаривал ее оставить мысли относительно побега в какой-то дансинг районного центра. Молодожены Клара и Саша тихонько переругивались в своем уголке. Саша сумрачно работал челюстями, Кларисса примирительно поглаживала его волосатое запястье…

Ирина сидела за столиком Надежды Прохоровны и Маргадона. Татьяне ужин подали в номер. Хотя Надежда Прохоровна предложила сыщице вообще не есть ничего с кухни отеля, а наведаться в бар на берегу, где сосиски жарят на глазах у посетителя и пиво подают без всякой отравы. Но Таня лишь пообещала сразу после ужина позвонить Надежде Прохоровне и сообщить, что все-таки жива.

Такие вот настроения царили в «Сосновом бору» в половине девятого вечера.

В половине десятого киномеханик отеля запустил итальянское кино.

Ровно в десять, убедившись, что пообещавший прийти в кинозал Виталий Викторович так и не появился, баба Надя шепнула Софе: «Что-то расхотелось мне тут сидеть» – и пошла проверить, куда запропастился любвеобильный павиан.

С такими глаз да глаз! Для таких павианов лучший способ забыться – в новый роман влипнуть!

Или… запил бедолага с горя да от нервов? Эх, горюшко…

Как ни крути, не до кино тут бабе Наде, когда такой недотепа на шее жерновом висит, не до Марчелло Мастроянни…

По улице летал легкий снежный пух. Ветра почти не было, как, впрочем, и света в номере любвеобильного жернова. Виталий Викторович еще за ужином предупредил, что перед кинофильмом хочет зайти в бар, пропустить рюмочку-другую хереса, но сразу думать о Маргадоне, что запил, рюмочкой не обошлось, Надежда Прохоровна не стала. Пусть даже выпил человек, имеет право. Да вдруг потом в свой номер спать отправился?

Так что прежде, чем ворчать на Витальку – виданное ли дело, на три звонка по мобильнику не ответил! – решила все-таки подняться к его номеру и постучать в дверь.

С такими вот мыслями прошла Надежда Прохоровна по коридору, уже повернула к номеру Виталия Викторовича, но полностью так и не дошла. Остановилась за три метра: загадка исчезновения зловредного павиана разрешилась куда как просто. Его голос, его слова «Прошу вас!» доносились из-за двери в номер молодоженов.

«Ну и фрукт! – разозленно подумала бабушка Губкина. – Уже к Клариссе пристроился! Ее муж, поди, в баре опять сидит – мелодрам он смотреть не может. А этот павиан к его жене намылился?!» Сразу бить кулаком в чужую дверь все-таки не стала. Вначале приложила ухо к щелке, прислушалась: из молодоженского номера четко доносилось увещевательное бормотание Маргадона.

«Ах, Кларка, ах, бестия! Опять из-за кино с мужиком поссорилась и павиана в гости зазвала?!» Кулак Надежды Прохоровны обрушился на дверь изменщицы.

– Кларисса, открой! Это Надежда Прохоровна, я знаю – вы там!

Из номера послышался царапающий звук передвигаемой мебели, какой-то весьма перепуганный писк…

– Кларисса, открой!

Дверь приоткрылась сантиметров на пятнадцать, в проем высунулась очаровательная кошачья мордашка изменщицы. Ничего не говоря, только округлив в притворном удивлении глаза, Кларисса уставилась на визитершу.

– Клара, Виталий Викторович у тебя, – сурово заявила баба Надя. Еще бы она могла добавить, что нынче из господина Мусина плохой ухажер, его подружек убивают подушками. Но делать этого не стала. Только насупилась, показывая монументальную решимость, и вросла ботами в пол перед дверью.

Кларисса показательно закатила глазки, поизображала личиком – ну что тут с вами поделаешь?! – и широко распахнула дверь.

– Проходите, Надежда Прохоровна, – улыбнулась во всю величину намазанных помадой губ. – Поверьте, вы очень вовремя.

Из-за плеча молодоженки Надежда Прохоровна увидела вытянутую вперед и вверх голову Виталика, тот сидел в кресле гостиной шикарного двухкомнатного номера и глазами пойманного на месте преступления растлителя смотрел на бабу Надю. На лице Маргадона проступал такой кошмар и ужас, словно в номер входила не хорошо знакомая Надежда Прохоровна, а корреспондент пикантно-криминальных теленовостей, только что застукавший его на Клариссе, которая вовсе не полноценная женщина, а соплячка одиннадцати лет и, может, даже мальчик. Черты Виталия Викторовича искажало столь паническое выражение, что баба Надя аж оглянулась – может, совсем не ей сей испуг адресован?! Чего ее бояться-то, чего так вылупился?! Ну стукнет по загривку сгоряча, ну словом выпорет…

За панелью широко открытой двери, прикрываемый еще и Клариссой, стоял Александр.

Вначале Надежда Прохоровна не без некоторого злорадства подумала, что в нем и кроется причина переполоха. Молодожен застукал Клару с павианом. Теперь собирается устроить разбор полетов над «Сосновым бором».

Потом опустила глаза чуть ниже, и речь, готовая политься в защиту бедных, ищущих общества, нервных павианов, застряла в горле.

В руке молодожена был пистолет. С длинным, наверченным на дуло глушителем.

Таким оружием рогоносцы неверных жен не убивают. Так убивают жертву киллеры.

Надежда Прохоровна сглотнула и попыталась вспомнить, прихватила ли с собой нитроглицерин, который Софа ей подсовывала: «Бери, Наденька, в нашем возрасте без этого никуда…» Но вспомнила почему-то, что положила в карман чистый носовой платок.

К слезам, поди.

Кларисса протолкнула гостью в номер, захлопнула дверь и, нажимая на нее задом, держа руки за спиной, спросила совершенно спокойно:

– Шуметь не будем, Надежда Прохоровна?

Баба Надя открыла рот, чуть слышно чмокнула вставной челюстью.

– Вот и отлично. Вы очень вовремя, дорогая моя. – Кларисса, извиваясь всем телом, плавно оттолкнулась от двери и по-кошачьи заскользила к испуганно отпрянувшему Мусину. – Виталий Викторович уверяет нас, что у него существует не которая непереносимость сложных медицинских препаратов. – Девушка как будто наслаждалась ситуацией. – Мы склонны ему верить. У него действительно может быть недуг подобного свойства. Семейный. А вот как насчет вас, уважаемая Надежда Прохоровна? Сердечко не пошаливает?

Надежда Прохоровна ошарашенно водила глазами по нарядно убранной гостиной номера люкс: кожаные диван и кресла, внушительная телевизионная панель на длинной тумбе, где еще стоит поднос с напитками, весьма недурственный букет искусственных цветов в напольной вазе, полосатые шторки, закрывающие выход на балкон, – смотрела на лица людей и никак не могла понять: на каком свете она, Надя Губкина, находится?!

Разыгрывают ее, что ли?! Кино снимают?!

Вроде бы ума хватало понять – все взаправду, все так и есть, пистолет в руках Саши не игрушка… То есть вот они, неведомый убийца и его помощница…

Но логика зашкаливала. Скрипела противоречиво: не может быть, не может быть… Саша не мог убить Марину! Он весь вечер просидел в баре вместе с Маргадоном и Мариной! Кларисса на крыльце курила… Не может быть!!!

– Надежда Прохоровна, вы когда-нибудь слышали о «наркотике правды»? – говорила тем временем Кларисса. – Очень гуманная вещь, уверяю вас. Если, конечно, здоровье в порядке… Один укол – и вы как на духу рассказываете все, о чем вас просят…

– Ребята, вы чего? – перебила баба Надя. – С ума посходили?! Взбесились?!

– Конечно, – улыбнулась Клара. – Мы все немножечко сошли с ума. Но, как только Виталий Викторович расскажет нам, куда спрятал документы Петра Афанасьевича, мы тут же придем в норму. – Насмешливо посмотрела на мрачного, не склонного к шуткам мужа. – Хотя, Сашенька, что есть норма? Мне, например, легкие безумства нравятся. – И в знакомой уже гримасе смешно наморщила нос. – Адреналин, а? Пощипывает, правда? – И в один момент резко обернулась колючей и злой, обращаясь к потрясенной бабе Наде: – Колоться будем или так все скажем?

– Чего? – хрипло сказала та.

– Ой. Вот только не надо мне тут дурочку валять. – Кларисса брезгливо махнула рукой, как кошка мокрой лапой. – Я прекрасно вижу – вы знаете про документы. О том, где прячет их Виталий Викторович, тоже, вероятно, знаете.

При этих словах Маргадон так отчаянно выпучил глаза, что баба Надя, взглянув на него только мельком, отчетливо поняла: для того чтобы вырвать у Виталика признание, где он спрятал документы брата, его придется пытать. Возможно, жестоко и долго, возможно, не только его.

Мерзавка Кларисса правильно рассчитала: пытать мужика – дело верное не на сто процентов. А вот если на его глазах терзать престарелую родственницу…

Надежда Прохоровна прерывисто вздохнула, на ослабших ногах качнулась к креслу, но так и не смогла сесть в него правильно – на подлокотник рухнула.

– Виталий Викторович, – с абсолютным по сути равнодушием, но с укором в голосе пропела Клара, – вашей тете дурно… Неужели вы продолжаете настаивать на своем? Неужели какие-то паршивые деньги вам дороже милой тетушки?

– Кончай ломать комедию, – раздался от двери командный голос Саши.

Все посмотрели на него, молодожен движением брови отдал кошке какой-то приказ, и та, жеманно поведя плечиком, мол, как угодно, я предлагала наилучший вариант, грациозно склонилась над небольшой тумбочкой и вынула из ее верхнего выдвижного ящика изящный кожаный футляр.

Надежда Прохоровна решила, что в нем упрятана дорогая авторучка и сейчас кому-то из пленников предложат написать предсмертное письмо для острастки, для должного впечатления. И это в худшем случае. В лучшем подсунут под нос какую-то фиктивную бумаженцию и попросят Виталика на ней подпись оставить…

Но Клара, с пугающей небрежностью, двумя пальчиками извлекла из футляра наполненный шприц с пластмассовым набалдашником на игле. С язвительным прищуром оглядела гостей. Как мелкая опасная хищница приценилась: кого укусит первым тонюсенький железный зубик?

– Не надо, – хрипло произнес Маргадон. – Оставьте Надежду Прохоровну в покое. Она ничего не знает.

– Браво! – восхитилась саблезубая кошка. – Как замечательно, что вы, Виталий Викторович, так бережно относитесь к здоровью родственницы. Мы ведь не хотим делать тете Наде бо-бо? Правда?

Маленький отважный Мусин храбро вскинул голову, выпрямил спину и повторил с нажимом:

– Надежда Прохоровна ничего не знает.

С удивлением и уважением смотрела баба Надя, как горделиво приосанился павиан, как натянулись щеки на скулах, каким достоинством блестят глаза, высокомерие откуда-то берется…

Но как же заманили тебя в ловушку, Виталик?! Кларисса прелестями посверкала? Пообещала – целоваться будет?

А, все пустое. Чего догадки строить? Пригласить к себе в номер по-соседски мог и этот громадный Саша. Виталий Викторович по сути своей – добродушнейший человек! Такого обмануть ну чисто как ребенка можно!

Кларисса, словно бы раздумывая, тянула время, играя на нервах, крутила в когтистой лапке тонкий шприц.

Виталий Викторович бледнел, но спину держал твердо.

– Ну что ж, – пробормотала Клара. Подошла к Мусину и начала задирать рукав его вязаного, в оленятах, джемпера. – Не так, так эдак, все равно скажешь.

Маргадон отпихивал от себя цепкие пальцы, громадный Саша надвигался на него, пугая пистолетом.

– Постойте! – выкрикнула баба Надя. И пока Виталик не вставил ничего лишнего, быстро добавила: – Документы у другого моего племянника в Москве.

Немая сцена. Гвоздь программы – застывший с задранным рукавом, разинутым ртом и выпученными глазами владелец отелей Мусин. У прочих шеи, к счастью, были повернуты к заговорившей приме.

И, пока Маргадон обретал нормальный вид, Надежда Прохоровна продолжила ворчливо вещать:

– Ну чего зря барахтаться-то, Виталик? Все равно выпытают. Позвоним Ромке, он все привезет…

– Надежда Прохоровна… – проблеял Мусин.

– Я семьдесят шесть лет Надежда Прохоров на! Молчи и слушай старших!

При окрике Виталий Викторович опомнился, припомнил, видимо, как здорово работает кулаками «другой племянник», и решил, что Рома вовсе тут не помешает, но безапелляционно сдавать позиции мудро не собирался. В подобных ситуациях моментальный и бесповоротный проигрыш лишь вызывает подозрения.

Виталий Викторович прибрал с лица блеснувшую надежду, нахмурился:

– Надежда Прохоровна, неужели вы не понимаете, мы все живы до тех пор, пока не отдали документы!

– А, – беспечно отмахнулась баба Надя, – я Ромке строго-настрого велела – синюю папку отдавать только мне или тебе. Про нее даже Машка не знает.

– А-а-а…

– Не акай, а слушай, – пробурчала Надежда Прохоровна. – Когда хвост прижали, надо о шкуре думать – не о деньгах.

Кларисса отошла от Маргадона, встала над сползающей с подлокотника в кресло Надеждой Прохоровной, прищурилась:

– Разумно. Вы можете позвонить в Москву и попросить своего племянника привезти доку менты сюда?

Баба Надя поворочалась на сиденье, устроилась удобненько и, сложив руки на диафрагме, весомо кивнула:

– Могу. Чего ж не мочь-то?

– Тогда – звоните. Пусть везет.

– Гарантии! – звонко выкрикнул Виталик. – Где гарантии, что после получения документов вы оставите нас в живых?

– Ну, Виталий Викторович, – глумливо протянула кошка, – подумайте сами: зачем нам вас убивать?! Нам нужны документы, а не трупы! Все это бизнес, уважаемый, только бизнес.

– Но Марину же вы убили!

– Мы? – Кларисса насмешливо изогнула бровь, сморщила нос и послала дурашливый взгляд Александру. – Сашенька, ты слышал? Мы убили эту рыжую корову… Придет же в голову такое!

Муж Клары показательно хмыкнул.

– Надежда Прохоровна, ну скажите хоть вы своему неразумному племяннику – мы могли убить Марину?

– Нет, – совершенно не раздумывая, покачала головой баба Надя.

– Ну вот. Прислушайтесь к вашей многомудрой тете, Виталий Викторович. Мы – не могли. Мы – не убийцы. Нас интересует только бизнес и еще раз – бизнес.

– Виталик, им надо ноги отсюда уносить, – негромко проговорила Надежда Прохоровна. – В санатории второе подряд убийство, а у них небось все документы поддельные, скоро милиция приставать начнет.

Изображая потрясенное восхищение, Кларисса развела руками, потом хлопнула ладонями по бедрам…

– Ну и ну, – покачала головой. – Надежда Прохоровна, вы в шоу про самых умных не участвуете? Миллиончик еще не заработали?.. —

И Александру: – Я, Сашенька, всегда говорила: старушки на лавочках перед подъездом – самый толковый в расспросах контингент. У них на глазах не очки – алмазы!

Похваливая бабу Надю, убрала шприц и коробочку обратно в тумбу и приступила к переговорам с одной уже Надеждой Прохоровной. По-деловому, кратко, сидя с широко расставленными ногами на подлокотнике дивана напротив бабы Нади:

– Как быстро ваш племянник может привез ти сюда документы?

Надежда Прохоровна задумчиво ответила:

– От многого зависит… Надо позвонить.

– Звоните. – Кошка повелительно махнула лапой в кроваво-красном маникюре.

Надежда Прохоровна посмотрела на Виталика. Тот, еще недавно горделивый, съежился в испуганный комок и только глазками блестел.

Не отправив бедолаге даже одобрительного взгляда – не дрейфь, Виталька, баба Надя все сделает, комар носу не подточит! – медленно достала из кармана так и не снятого пальто мобильный телефон. Наморщила лоб, вытянула руку далеко вперед и, прищурившись, начала нажимать на кнопочки.

Времени на раздумье бабе Наде почти не оставили.

– Включайте громкую связь, – приказала Клара, и Надежда Прохоровна солидно мотнула подбородком:

– Конечно. Я ж понимаю. Так… так… Рома, дом.

– Почему – дом? – быстро попросила уточнить осторожная кошка. – У вашего племянника нет мобильной связи?

– Мозгов у него нет, – туманно ответила бабушка Губкина и нажала на кнопку вызова.

Клариссе пришлось заткнуться.

Длинные гудки неслись по огромному Роминому дому. Баба Надя молилась, чтобы трубку взяла Мария. Ромка, конечно, парень толковый. Но балбес и горлодер. А у Машеньки голова – чистое золото!

На небесах услышали молитвы пенсионерки.

– Алло, – сказала трубка Машиным голосом.

Надежда Прохоровна вступила в разговор, как в ледяную воду ухнула. В пальто, в ботах, в кепке, практически без надежды выплыть на сушу.

– Здравствуй, Машка, это баба Надя, – по здоровалась ворчливо. – Твой не спит? Еще не напился?

Совершенно зримо Надежда Прохоровна представила, как вытягивается Машино лицо. Еще ни разу обожающая Ромину жену Надежда Прохоровна не называла ее Машкой. А уж спрашивать о почти не выпивающем боксере – не напился еще?! – это уж вовсе ни в какие ворота!

И, пока жена племянника профессора не разразилась гневным писком, хитроумная любительница детективов продолжила нести ворчливую околесицу:

– Давай буди его. Скажи, баба Надя зовет, обещанную пол-литру ставит.

– Пол…литру? – ошарашенно пролепетала Мария.

– Да-да. Не брани его. Это наши дела. Буди.

Два злобных молодожена, конечно, не могли знать, что Роман Савельев типичнейший полуночник. Что Маша вечно ругает его за поздние просмотры телевизионных передач, за привычку сидеть над книгой до первых петухов… «Рома, тебе утром за руль! – говорила жена. – Выспаться надо! Глаза как у кролика…»

Роман отбрехивался тем, что и так всю жизнь подчинялся спортивному режиму, так уж дайте сейчас, на заслуженном отдыхе, ложиться в постель когда вздумается.

– А-а-а, – начиная подозревать, начиная догадываться, что все бабы-Надины нелепицы с чем-то связаны, протянула умница Маша, – а зачем он вам?..

– Да не беспокойся ты! – перебила Надежда Прохоровна. – Бутылку я ему сразу не дам. Потом проставлюсь, раз договор был. Буди давай.

– Зачем? – строптиво проговорила жена «зашибающего племянника».

– Он что – совсем встать не может?

– Ну-у-у…

– Тогда слушай сюда. И не перепутай ничего, как этим летом!

В начале этого лета Роман и Мария попали в жуткую историю и чудом остались живы. Понять, что баба Надя оказалась в схожей ситуации, умница Мария должна была. Все намеки произнесены, все пароли сказаны, Надежда Прохоровна двинулась далее:

– Если Ромка уже напился, буди его как можешь.

– Да-да, сейчас! Бегу…

Уф! Кажется, поняла все Машенька.

– Да не сейчас! – перебила Надежда Прохоровна. – Нет у меня времени ждать, пока он очухается! Слушай сама и запоминай. Разбудишь его и скажи – пусть сей же час берет синюю папку, что я ему намедни оставила, и едет сюда, в «Сосновый бор». Если сильно напился, пусть звонит Алешке, тот уже в «Сосновом бору» был, дорогу знает, даже ночью не заблудится. И вот еще. Скажи Алешке, что баба Надя просила Ромку на своей машине сюда подбросить. На вашей колымаге они сюда только к обеду доберутся. Пусть Алешка свой джип берет и дует сюда. Понятно? За мной не заржавеет. Даже если Алешка побоится на свой завод опоздать, скажи – баба Надя ему больничный оплатит.

Пусть больничный лист у своей врачихи покупает. Поняла?

Большей белиберды баба Надя в одну кучу свалить не могла. «Безлошадный» старший лейтенант Бубенцов не то что джипа – «запорожца» в жизни не имел! Чего уж там про опоздание на завод говорить…

Мария смекнула, что не зря Надежда Прохоровна обзывает Ромину машину колымагой, неспособной проехать двести километров, не зря перепутала, кто недавно Софью Тихоновну до «Соснового бора» вез, сказала:

– Да, Надежда Прохоровна, все сделаю, как просите.

– Если Алешка артачиться будет, скажи, что о моей даче в наследство может забыть.

Никакой дачи столичная пенсионерка не имела никогда!

– Я все поняла, Надежда Прохоровна. Ребят разбужу. К вам отправлю, – покорно проговорила жена «алкоголика», и баба Надя отключила связь.

Надула щеки, посмотрела на подозрительно сощурившихся молодоженов.

– Пьет наш Ромка, – сказала доверитель но. – Зашибает. Но я им с Машкой обещала свою квартиру в наследство оставить – они ж с двумя дитями в малосемейке ютятся, – так что, даже если на ногах не стоит, на карачках сюда доберется. – Надежда Прохоровна изобретатель но оправдала свой ворчливо-командирский тон разговора, описывая молодоженам «убогую квартирку родственников».

(Эх, видели бы они Ромины хоромы в три этажа! Да неподалеку от МКАД…)

– А Алеше, значит, дачу обещали? – понятливо усмехнулась Клара.

– Угу, – со значительностью на лице кивнула «богатая старушенция».

– Почему вы попросили приехать обоих ваших племянников? – с напряженной подозрительностью спросил Александр. – Документы мог привезти один. Тот, кто трезвый.

Надежда Прохоровна посмотрела на него презрительно и фыркнула так громко, что чуть вставную челюсть не выплюнула:

– Ну ты скажешь, голубь!.. Да Ромка папку, за которую бутылка обещана, в жизни не отдаст!

Тем более что я предупредила – отдавать только мне или Витальке. Понял?

Подельники переглянулись.

– Как быстро ваши племянники доберутся сюда? – спросила Клара.

Надежда Прохоровна выпрямилась, подняла глаза к потолку: минуту на то, чтобы Мария окончательно поняла – баба Надя куда-то влипла, потом разговор с Романом – это дольше, потом звонят Алешке…

Тот либо сам сюда позвонит, либо догадается с Софой связаться, что, кстати, более вероятно, так как Ромка обязательно ему про уже какое-то убийство в санатории насплетничает… Софья обязательно начнет звонить сюда. И это будет сигнал – дорогие, любимые, догадливые все поняли.

А если не поняли, баба Надя так с подружкой поговорит – никаких сомнений не останется.

Потом начнут трезвонить Лешкиному знакомому начальнику убойного отдела майору Дулину. Только майор Дулин во всей российской милиции знает, что к шуткам дурного тона Надежда Прохоровна не расположена. Что нет в ней маразма ни на грош и, если чудить начала, – все всерьез, взаправду, без нужды она такую комедию ломать не станет. Пошлет с Алешкой и Ромкой своих ребят с пистолетами. Наверное.

Но чтобы послал наверняка, надо такой сиг-налец Софье отправить, чтоб никаких сомнений – влипли Надя с Маргадоном всерьез, без баловства.

– Часа через четыре, думаю, здесь будут.

– На хорошей машине от Москвы чуть более двух часов будет, – осторожно напомнила Кларисса.

– А встретиться друг с дружкой? – усмехнулась баба Надя. – Они у меня не в одном доме живут… Пока встретятся, пока Алешка машину со стоянки заберет. Часа через четыре, не раньше.

– Может быть, лучше предложить Роману оплатить такси? – переглянувшись с мужем, спросила Кларисса.

– Такси? Для Ромки?! Да он за рупь удавится! Или по дороге так нажрется, что все на свете перепутает! Тут хоть Алешка за ним присмотрит…

– Ну, вам виднее, – сдаваясь, сказала Кла рисса.

«Конечно виднее, – подумала Надежда Прохоровна. – Ребятишек с пистолетами собрать – тоже время надобно».

Только успела о Дулине вспомнить, в руке запиликал, затрясся мобильный телефон: на дисплее высветилось имя Софа.

«Быстро скумекали», – порадовалась баба Надя, но внешне этого никак не показала. Прищурилась на телефон и на короткий вопрос Клариссы «Кто?» ответила, брезгливо кривя губы:

– Софа. Встретила тут одну приятельницу.

Тоже отдыхает. Мы с ней договорились после кино на сон грядущий по свежему воздуху про гуляться.

Телефон заткнулся, но через двадцать секунд затрезвонил снова.

– Ответить? – скуксилась Надежда Прохоровна. – Она – липучка. Просто так не отвяжется. Придет сюда, проверить, куда я делась, а у меня заперто. Переполох поднимет. Попросит номер отпереть, проверить, не случилось ли чего?

– Ответьте! – резко бросила Клара. – Но без фокусов.

Надежда Прохоровна «забыла» включить громкую связь, приложила мобильник к уху:

– Да, Софа.

– Наденька, у тебя все в пор…

– Да сплю я, Софа, сплю! – перебила бабушка Губкина. – Голова разболелась, приняла анальгин…

После этих слов Кларисса злобно дернула Надежду Прохоровну за рукав, приказала глазами активировать функцию громкой связи…

Но было уже поздно и без разницы. Магическое слово «анальгин» произнесено.

Недели две назад, копаясь в аптечке Софьи Тихоновны, большой любительницы всяческих таблеток, Надежда Прохоровна достала из коробочки упаковку анальгина, покрутила ее перед носом Софы, спросила:

– Помереть раньше времени хочешь? По телевизору показывали – в нормальных странах анальгин давно продавать запретили! Чистая отрава. – И демонстративно выбросила таблетки в мусорное ведро.

А память, надо сказать, у Софьи Тихоновны всегда была исключительной.

– …Анальгина? – переспросила она негромко, услышав только что, как в трубке раздался какой-то треск, помеха, словно трубку кто-то вырывал или дергал. А потом обычный фон изменился, как будто голоса в ведро заухали.

– Ну да, ну да, – недовольно проворчала Надежда Прохоровна. – Голова разболелась, выпила таблетку и легла спать.

– Может быть, мне прийти? – с вкрадчивостью, заметной только старинной подруге, предложила Софья Тихоновна.

– Отстань! Мне спать охота! – взревела баба Надя и оборвала разговор, злобно ткнув на клавишу телефона. – Вот пристанет же!

Никто в гостиной номера люкс не мог предположить, насколько нетипичен был разговор двух стародавних приятельниц. Ни тон, ни лексика не совпадали с их обычаями. Надежда Прохоровна никогда не позволила бы себе по-хамски оборвать подругу: «Отстань, мне спать охота!»; Софья Тихоновна не помнила такого – Наденька забыла пожелать ей на прощание «доброй ночи»!

Они расстались, как телефонную линию ножницами обрезали.

Что, впрочем, если вспомнить манеру разговора «богатой старушенции» с женой племянника, вписывалось вполне, вполне… Бабулька ушлая, хамоватая – бывает.

А Софья Тихоновна уже через три минуты прогуливалась под окнами номера Надежды Прохоровны, где царила полнейшая темнота. Уже перезванивала Алеше…

Все худшие опасения Софьи Тихоновны подтвердились. Она еще для проверки позвонила и в пустой темный номер Виталия Викторовича…

Там тоже не ответили, а это означало – два компаньона серьезно влипли.

Куда и как – вопрос вопросов. Но как показал первый разговор с Алешей, Надежда Прохоровна обязательно появится откуда-то на телефонный вызов Романа, который должен привезти мифическую папку синего цвета.

На этом и надо играть. Кажется, Наденька дала понять все совершенно четко.

Софья Тихоновна позвонила Алеше и попросила его сообщить ей телефонный номер майора Дулина.

– Владимир Николаевич, – тоном, не допускающим шуток и возражений, сказала она, – вы хорошо знаете Надежду Прохоровну. В отеле, где мы все сейчас находимся, уже совершены два убийства. Можете не перепроверять информацию сейчас – я говорю правду.

Часть третья. Развязка

Проснулась Надежда Прохоровна так поздно, что даже усомнилась в правильности часов на тумбочке – они показывали половину третьего. Не то что завтрак, обед продрыхла!

Чувствуя себя совершенно отвратительно – хоть аппетита нет, и то слава богу, – поднялась она с постели, вставила зубы и первым делом, даже не напившись толком, позвонила Дулину:

– Ну как там дела наши, Николаич?

– Да все нормально, Надежда Прохоровна. Петра освободили. Давид этот, акционер-руководитель одного хитрого холдинга, действительно мужик незлобивый оказался – Воронцова выпустил без шума, без пыли, без привлечения спецназа…

– Я не о том. Ключ нашли?

– Ключ?.. Ах да. Нет ни отмычки, ни ключа.

– Совсем, значит, ничего, – задумчиво протянула баба Надя.

– Ну почему же – совсем ничего, – хмыкнул Дулин. – Финтят что-то ребята. В спальне четвертого номера под балдахином над кроватью нашли передающее устройство для видеонаблюдения. Радиус приема хороший, как раз до главного корпуса, где Игорь жил, хватает… Так что врет Давид Адамович. Все он о своих подчиненных знал, приглядывал за ними плотно.

– Ты думаешь? – неуверенно спросила баба Надя.

– А что тут думать? Ведь это он за своей шустрой любовницей хвост пустил.

– А сам что говорит?

– Уперся – ни сном ни духом. Никакого отношения к «трансляции» не имеет, ничего о самочинных действиях подчиненных не знает, приехал только к шапочному разбору.

– Так, Николаич… он же и приехал, когда нас уже под пистолетом держали. У Игорька, кстати, эту… принимающую аппаратуру нашли?

– Ну, баба Надя! – фыркнул оперативник, передразнил: – «Принимающую аппаратуру…» Нет! Не нашли. Игорек вообще огородами от нас утек. Может, где и прячется эта аппаратура до сих пор.

– Понятно. Только вот послушай меня, Володя… Я с этим Давидом два часа взаперти просидела… Не врет он – не знал ничего. К шапочному разбору явился.

– И вы ему поверили?! Не ожидал от вас, Надежда Прохоровна, не ожидал…

– Ну ладно, – миролюбиво согласилась баба Надя, – обманул так обманул. – Но сама, по правде говоря, чуть-чуть обиделась – посмотрим, голубок, цыплят по осени считают. Еще неизвестно, кто кого обманул…

Попрощалась с Дулиным, позвонила Софе и узнала, что та успешно добралась до Москвы, «ах, Вадик рвет и мечет», Татьяне написала пространную челобитную с просьбой остаться в отеле.

Надежда Прохоровна поблагодарила подругу и отключила связь.

Потом долго сидела, комкая в руке носовой платок, глядя перед собой в одну точку.

Постепенно картина преступления, картина двух убийств складывалась в невероятный, но только так все объясняющий узор.

«А ведь могла бы догадаться обо всем давно… – укорила себя пожилая сыщица, оделась и вышла из номера, направляясь в чайную, чтоб напиться желательно кефиру. – Но кто же знал… кто ж знал, что все тут так запутано…»

На улице мороз и солнце, день чудесный.

На лавочке перед крыльцом Пал Палыч курит. Кого-то ждет.

Надежда Прохоровна прикрыла ладошкой-козырьком глаза от пышущего со всех сторон совершенно зимнего света – яркий, не московский чистый снег просто до слез слепил! – взглянула на шефа местной охраны и улыбнулась, как старому знакомому:

– Пал Палыч! Добрый день. Вернулись уже?

– День добрый, Надежда Прохоровна, – сказал Палыч, вставая со скамейки навстречу. – Наслышан уже о ваших подвигах.

– Как батюшка? Ему получше?

– Немного. Вчера перевели из реанимации в общую палату. Жена с мамой в Краснодаре осталась, я вот… – развел руками в огромных перчатках, – первым же рейсом сюда.

Надежда Прохоровна покачала головой – ай-ай, как все неловко получилось.

– Работа такая, – скромно пояснил охранный шеф. – Как вы себя чувствуете? Как самочувствие нашей героини?

– А, – отмахнулась баба Надя, спустилась с крыльца. – Какая там героиня.

– Ну, не скажите, не скажите…

– Ты лучше сам мне, Палыч, скажи, – вдруг перебила пенсионерка. – Бинокли в вашем заведении имеются?

– Имеются, – удивился Шеф, – как не быть. Летом с ними пляжные спасатели на вышке работают. Сезон заканчивается – на склад сдают.

– Понятно, – медленно топая по дорожке, кивнула баба Надя. – На складе, значит…

Пал Палыч приноровился к ее шагу, побрел рядом. Надежда Прохоровна задумчиво глядела на главный корпус, как будто к чему-то пристреливалась. Отставному службисту Палычу она даже чем-то полководца перед битвой напомнила: идет, посматривает с прищуром, как будто рекогносцировку производит.

– Ты, Палыч, мне бинокль дашь? – спросила неожиданно.

– Дам. А зачем? Следить за кем-то собираетесь?

– Может, собираюсь, а может, и нет, – туманно проговорила баба Надя. Дошла до стеклянного угла бухгалтерии, остановилась, обернулась на реку. – Когда у нас сейчас темнеет, Паша? Часов в семь уже темно будет?.. Давай-ка встретимся тут на углу в это время, когда народ к ужину соберется. Договорились?

– Можно.

– Ключи от этой бухгалтерии сможешь раздобыть?

– Конечно.

– Тогда возьми их обязательно.

Сказала и шаркающими шагами побрела к крыльцу главного здания.

Павел Павлович – он давно уже считал, что перестал чему-то в жизни удивляться, – оторопело наблюдал за этой усталой походкой. Если бы буквально недавно хорошо знакомый Князев не рассказал ему о том, как эта бабушка развела крутую столичную компанию, подумал бы: перенапряглась бабулька. Сбрендила. Чудит на старости лет – в детстве в казаков-разбойников не наигралась.

Но, по всем показателям, эта конкретная бабушка подозревать себя в маразме повода никак не давала. Пал Палыч нагнал старушку уже на крыльце, остановил, перегораживая путь, заглянул в лицо:

– Вы ничего не хотите мне объяснить, Надежда Прохоровна?

– Объяснить не хочу. Показать – покажу. Сегодня вечером. – Посмотрела долго-долго на охранного шефа и неожиданно сказала: – На том углу в ночь убийства покойный Боря стоял. Увидел что-то. Тебе ведь рассказали уже обо всем, что произошло?

– Да. Но что вы конкретно имеете в виду?

– Попозже сам поймешь.

– Надежда Прохоровна… – Слова «вы хорошо себя чувствуете?» просто рвались с языка. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Можешь, – усмехнулась бабушка. – Свези-ка меня через часик в райцентр. Мне в магазин нужно, который сотовыми телефонами торгует.

– Свезу.

– Тогда я сейчас кефиру или чаю напьюсь, еще кой с кем поговорю и поедем.

Сказала, обогнула недоуменно застывшего охранного шефа и пошаркала к стеклянным дверям.

Предупрежденная звонком Татьяна ждала Надежду Прохоровну в своем номере. Умытое, без грамма косметики лицо сыщицы осунулось, румяные щечки поблекли.

– От начальства влетело? – сердобольно поинтересовалась баба Надя, усаживаясь в единственное кресло небольшого номера.

– Было дело, – вздохнула девушка.

– Уволить не грозились?

Татьяна опустила глаза и ковырнула мыском тапки ковер.

– Ну, ничего, ничего. Дай бог, сменят гнев на милость, когда ты им убийцу Бори на блюдечке преподнесешь.

Репина оставила ковыряние ковра и изумленно посмотрела на гостью:

– Какого убийцу?

– Бориного. И Марининого тоже.

– Так ведь сегодня ночью…

– Сегодня ночью, – перебила баба Надя, – совсем другую компанию повязали. Так, – махнула рукой, – пару остолопов и одну очень хитрую девушку. Но они к убийствам никакого отношения не имеют. Тут кое-кто другой поработал. Понимаешь?

– Да… То есть нет.

– Танюша, эти молодожены не могли убить Марину, у них есть алиби. А Игорь тут еще один… так он вообще только после первого убийства заявился. Не тех ребятишек сегодня ночью повязали. Не тех!

– Ничего не понимаю…

– А тебе и понимать ничего не надо. Пока. Сегодня вечером все поймешь, коли мне поможешь.

– Как помогу?

– А так. Сиди на ужине как ни в чем не бывало. Я позже тебе позвоню и, если подтвердились мои догадки, скажу, что делать. Договорились?

– Ну да… А в чем…

– Не перебивай. Слушай. Твой Боря курил?

– Нет. Я же говорила, он за здоровьем следил.

– Так-так… – пробормотала баба Надя. – Так я и думала…

– О чем вы думали, Надежда Прохоровна?!

– О многом, деточка, о многом. Давай-ка до вечера простимся, у меня еще дел невпроворот…

* * *

В семь часов вечера притопывающий на морозце Павел Павлович ждал Надежду Прохоровну в условленном месте. На шнурке под курткой у него болтался приготовленный бинокль, в кармане прятался универсальный ключ от всех помещений стеклянного крыла. По совести сказать, охранный шеф никак не понимал: за кем собралась следить московская мисс Марпл в такой вот темноте?!

Надежда Прохоровна пришла с небольшим опозданием и почему-то из главного корпуса.

– Ключи, бинокль принес? – спросила деловито.

– Принес.

– Тогда пойдем. Все, кто мне нужен, уже в ресторане, проведешь меня вот в этот угловой кабинет. Сможешь?

– Да, – немного растерялся Шеф.

– Сам вернешься на это же место и будешь ждать моего звонка из этой бухгалтерии.

– Это уже не бухгалтерия, – буркнул тронувшийся вслед за бабушкой Палыч, – это кабинет заместителя управляющего.

– А-а-а… Его ты тоже отпереть сможешь?

– Надежда Прохоровна, – вздохнул Пал Палыч, – я начальник службы безопасности. Я все могу.

…Кроме улыбчивой девушки за стойкой портье и парочки торопившихся на ужин постояльцев, никого в холле два «подельника» не встретили. Павел Павлович провел Надежду Прохоровну в длинный коридор стеклянной пристройки, быстро подвел к крайней двери, отпер ее:

– Входите.

Надежда Прохоровна шагнула в небольшое темное помещение: деревья в кадках, как везде, стол, два офисных кресла, тумбы, шкаф. Прошла вдоль окна и развернула к нему одно из кресел:

– Бинокль давай и можешь идти на угол.

Совершенно не удивленный тем, что подчиняется приказам старушки в берете, начальник службы безопасности отдал бинокль и почти бегом пустился на улицу. Встал под окном. Покрутил головой: возле главного корпуса ни души, все в ресторане, большое темное стекло не выдавало даже силуэта за собой.

В кармане запиликал мобильный телефон, Павел Павлович быстро донес его до уха:

– Слушаю, Надежда Прохоровна.

– Ты не слушай, Паша. Ты в окно на меня смотри. Только к углу совсем близко подойди.

Павел Павлович перешагнул наметенный за последние дни сугроб, подкрался к прозрачному углу… И ахнул от неожиданности: ветви пальмы, что стояла у самого окна, образовали щель, в щели светилась голова. С биноклем у глаз.

Мобильный телефон, горя дисплеем и кнопочками, отбрасывал на щеку Надежды Прохоровны цветные блики… Вид в щелку между пальмовыми листьями был самым жутким. Каким-то инфернальным, призрачным: по темноте покачивалась отрезанная голова с биноклем в нечеткой, почти невидимой руке.

– Все видишь? – спросила баба Надя.

– Все, – хрипло выдавил Пал Палыч.

– А что конкретно?

– Голова с биноклем.

– Лицо можно опознать?

– Ну-у-у… не уверен.

– А так? Надежда Прохоровна стянула с головы берет, до этого прикрывавший уши, и в свете дисплея и кнопочек сверкнул сноп искр на мочке.

– О-о-ох… – выдавил охранный шеф.

– Это сережки, Паша. Какие-то «сары»… «свары»…

– Сваровски, – подсказал Пал Палыч.

– Во-во. Сегодня в сувенирном отделе купила. Девочки-продавщицы сказали – не хуже бриллиантов сверкать будут. Смекаешь?

– Да…

– Все понял?

– Кажется… Не верю!

– А ты подумай. Иди ко мне, из кабинета вызволять, и думай.

Потрясенный Павел Павлович выключил телефон и медленно побрел к крыльцу. То, что он сейчас увидел, не укладывалось в голове. Но одновременно все было доказано столь зримо, что, даже «вызволив» бабу Надю из кабинета, он молча топал с ней рядом минут пять, не понимая, куда идет, зачем.

– Пойдем ко мне, Паша, – сказала миссис Губкина (в девичестве, поди, все же Марпл). – Я попросила ужин на двоих в свой номер принести. Ты выпьешь там чего-нибудь для промывания мозгов, авось все в голове и уложится…

– Никак не понимаю… Как?! Зачем?!

– А это, Паша, я тебе сейчас объясню. Ничего, что я тебя Пашей называю?

– Конечно, Надежда Прохоровна, конечно… Но как вы догадались?!

Пал Палыч поставил одну ногу на ступеньку крыльца деревянного шале, Надежда Прохоровна подхватила его под локоток:

– Пойдем, милок, пойдем. Нечего на морозе разговоры разговаривать. Да и ни к чему, чтоб нас с тобой раньше времени вместе видели.

Привела потрясенно-молчаливого Шефа в свой номер, сняла уличную одежду и показала на накрытый стол:

– Садись, Паша. Поговорим.

– Но почему вы мне сразу, еще днем ничего не сказали?! – Павел Павлович уселся в кресло, непонимающе смотрел на бабу Надю снизу вверх.

Надежда Прохоровна села в кресло напротив, усмехнулась:

– А ты бы мне поверил? Подумай – поверил бы, если б своими глазами не увидел?

– Нет, – серьезно покачал головой Шеф. – Ни за что не поверил бы.

– Вот видишь. А мне ведь с самого начала одна мысль покоя не давала: почему убийца Марины оставался в номере до тех пор, пока она не пришла? Почему?! Ведь вроде бы все складывалось куда как просто – он обыскал два номера, то есть к Марине тоже за документами пришел. Но почему остался?!

– Да. Действительно странно…

– Вот! И я о том же. Все дело, Паша, – в ключе! Она не могла допустить, чтобы его застукали выходящим из номера. Только она не могла этого допустить. Ведь вроде бы – какая ерунда обвинение в воровстве в сравнении с убийством, да? Какая мелочь. Но только не для нее. Если бы его сцапали и подняли шум, она не могла допустить, чтобы у него обнаружили ключ. Ведь пришлось бы сказать – кто действовал заодно с вором. Понимаешь?

– Кажется.

– Убийцу, Паша, самого обманули. Зинаида Федоровна – я думаю, ты уже не сомневаешься, что это могла быть только она, – велела дожидаться в Маринином номере, пока путь не будет свободен, и обещала подать сигнал: девушка идет из бара. Но видимо, из-за снегопада прошляпила ее возвращение. Не разглядела. Она обманула, подвела сообщника, так как не могла допустить позора. Не могла перед сыновьями и невестками бесчестия на старости лет допустить.

– Но как вы все же догадались?!

– Да в общем-то, Паша, я должна была догадаться обо всем давным-давно. Ангелина Игоревна мне еще когда-а-а одну интересную старую историю рассказала… Да вот последнего штриха, крючочка я никак не находила. Ты, Паша, выпей, закуси, не скромничай.

– Не хочется, Надежда Прохоровна. О каком крючочке вы говорите?

– А о видеокамере, что нашли под балдахином. Я, понимаешь, никак не могла все в одну цепочку увязать: знать о денежных бумажках Пети могли только наши, московские. Те, кто в столице еще за Петей и Ирой следили. Но вот у всех моих земляков алиби оказалось. И вот по явился у меня вопрос: если все же о планах Петра и Иры узнал кто-то местный, то – как? Они ведь даже здесь еще не встретились, планов тут не обсуждали, подслушать их никто не мог. – Надежда Прохоровна дотянулась до стакана с соком, отпила глоток. – И вот гуляла я вчера днем с Ирочкой. Она и говорит мне: в конце августа жила в нашем корпусе вместе с Петром, а у него был номер, где кровать под балдахином. В этом корпусе, Паша, есть еще такие кровати?

– Нет. Только в номере, который мы обычно предлагаем молодоженам.

– Вот! Узнала я, что Петр и Ира весь план с побегом задумали еще летом… А где, Паша, влюбленные проводят больше всего времени? Где планы строят, обсуждают?

– В… постели.

– В постели, – удовлетворенно кивнула Надежда Прохоровна. – А над этой постелью сегодня обнаружили камеру наблюдения. Дого няешь?

– Кажется…

– И вот представь. В той же постели, под тем же балдахином Кларисса начинает «обрабатывать» Сашу. Думаю, детально так, доходчиво объясняет, как легко получить чужие миллионы. Она, как я поняла сегодня ночью, в любовницах у Давида ходила. Он ей, видать, доверял шибко. И рассказал, что деньги за Петины отели будут переведены на счета на предъявителя. Я тут еще, дура полоумная, повсюду бегаю, Ирину разыскиваю… Виталька с папочкой своей шныряет. Как думаешь, тяжело было понять, что документы в папочке лежат, а потом проследить – встретился Виталик с Ирой или нет?

– Думаю, несложно, – глубокомысленно кивнул Шеф.

– И я о том же. «Молодожены» крепко за нашим корпусом приглядывали. Да вот ключей от номера раздобыть не сумели. Или обождать решили… А может, и Клариска не сразу Сашу уболтала… Короче – опередили их. Кто-то пораньше мозгами раскинул и номера обшарил. Тот, у кого доступ ко всем ключам был. И информация имелась.

– И кто этот «кто-то»?

– Ой, Паш, только не говори мне, что не понял, – усмехнулась баба Надя. – Ну-ну… Ведь понял все уже!

Пал Палыч подергал двумя пальцами мочку уха, покрутил шеей, словно она у него устала потяжелевшую от мыслей голову держать или воротничок рубашки кожу натер…

– Да я вообще-то еще думаю, а не подгоняем ли мы результат под данные… Как в школе, если в конце учебника в ответы заглянуть, задачка против логики, но под нужные цифры укладывается…

– Все еще не веришь, что это она провернула? Хорошо. Давай эти самые данные в другом порядке складывать. Ты знаешь, что у Зины и вашего «генерала» роман?

– Гм, – смущенно хмыкнул охранный шеф. – Это, так сказать, главная «тайна» нашего отеля.

Мне, Надежда Прохоровна, такие вещи по роду службы знать положено. А вот вы как догадались?

– Да мне бы раньше догадаться! Ангелина мне еще утром после убийства Марины рассказала, что у вашего «генерала» и одной ее актрисы Люды роман был. И что после у этой самой Люды костюм в Зининой химчистке пропал. Я только после догадалась – это месть была не столько театру, сколько Люде. Ведь Ангелина Игоревна мне еще тогда сказала – Зинаида Федоровна шибко мужчин в военной форме обожает. Понимаешь?! Кто «генералу» алиби дал на ночь убийства, а? – Павел Павлович задумался, припоминая, Надежда Прохоровна, не дожидаясь реплики, ответила сама: – Зина ему алиби дала. Почти уверена, она каким-то образом девушку-портье от телефона спровадила и сама якобы звонок из «генеральского» номера приняла. В книжечку, в журнал ваш – вписала.

– Я это проверю, – значительно кивнул Пал Палыч.

– Проверь, проверь. Вы небось под «генерала» – то еще и не копали. Что ему Марина? Она из Москвы, он местный… Тем более и алиби как ни крути, а есть. – Баба Надя отпила сока, обтерла губы салфеткой. – Идем дальше данные «подгонять». Убийство Бори. Кто мог узнать, что у парня аллергия на пенициллин? Ответ – персонал отеля. Кто-то влез в медицинские карты в компьютере, узнал об аллергии, открыл гостиничным ключом номер и добавил в ликер пенициллин.

– Но почему вы решили, что убийства Марины и Бориса связаны?!

– А Боря перед смертью мне знак подал. Говорить он уже не мог, задыхался и все вот так, вот так себя по уху и по щеке хлопал. Я все никак не понимала, что мне эти хлопки напоминают? О чем Борис сказать хотел?! Потом с Татьяной поговорила и поняла – Борис в ночь убийства Марины на углу бухгалтерии стоял. Скрывался, так как за Ириной следил. Курить он не курил, то есть сигаретным огоньком перед окном не маячил, стоял тихонько. А я тогда больше всего вот о чем думала: как тот, кто наши номера обыскивал, за дорожками приглядывал? Я раньше решила – из левого крыла главного корпуса его помощник наблюдал. А оказалось – фигушки. Деревья тропку от бара загораживают. Прогулялась я по округе и поняла: единственное место, откуда все как на ладони, – та самая бухгалтерия и есть, возле которой Боря прятался. А Боря, как мне Таня рассказала, больно шустрый парнишка был: лицо с биноклем в темноте и убийство девушки быстро воедино связал – профессионал, в милиции работал! – и пошел денег требовать.

– Ну, Надежда Прохоровна, – то ли с восхищением, то ли с недоверием покачал головой охранный шеф, – ну и накрутили вы. У меня прям слов нет.

– Не веришь, значит? – Надежда Прохоровна откинулась в кресле.

– Да ключ, алиби и медкарту любой из персонала отеля мог предоставить! Мало ли шустрых ребят на свете…

– А видеонаблюдение в молодоженском номере? А кто у вас постоянно в бассейне торчит, за голенькими девочками наблюдает?

– Кто? – слегка опешил Шеф.

– «Генерал». Константин Георгиевич. Я в вашем заведении недели не пробыла, а уже дважды его превосходительство на лежаке в бассейне наблюдала.

Пал Палыч поскреб в затылке, щеки понадувал…

– Вы что хотите сказать, Надежда Прохоровна… Константин Георгиевич – вуайерист?!

– Я слов таких мудреных не знаю. Но то, что Костик шибко любит на девочек раздетых смотреть, – приметила. У вас глаз замылился, а я приметила. Так что если знать – старый дуралей подглядывать любит, то где этих подглядываний больше всего наберется, а? Конечно, в молодоженском номере. И вот еще что… Пару дней назад за обедом я видела, как ловко Константин Георгиевич с молодым мужиком о компьютерах разговаривал. Понимает он в компьютерах этих. Камеру установить сможет и запись сделать. Он на первом этаже как раз почти под молодоженами живет. Зина ему могла сигнал подать – в номере генеральная уборка будет, снимай свою камеру с балдахина. Тут вообще, если подумать, только ее лапа во всем видна. И девушку-портье с каким-то поручением от телефона ночью спровадила, и ключи все раздобыла, и в картах медицинских пошарила. Много ли еще у вас тут таких начальников наберется, а?

Пораженный Павел Павлович – нет, не пораженный, а сокрушенный, разметанный, наголову разбитый! – смотрел на невероятную седенькую бабушку, складывал воедино, переваривал все ее слова и постепенно приходил к мысли: московская старушка во многом права. Из разрозненных кусочков она создала стройную, логически доказательную модель двух преступлений, и приходилось признавать – убийц она вычислила. Кажется.

Она искала пару. Она ее нашла. Нашла человека, способного раздобыть ключ от кабинета заместителя управляющего, знакомого с системой медицинских карт, умного, ловкого, целеустремленного…

Но все же…

– Не укладывается у меня в голове, Надежда Прохоровна… Как Зинаида Федоровна могла потакать, мгм, шалостям своего любовника? Это же как-то… не знаю даже, как сказать… – Павел Павлович развел руками.

– И-и-и, милок, – протянула баба Надя. – Что ты, молодой человек, в любви еще понимаешь? Когда баба седьмой десяток разменяла, когда и остался-то у нее один Костик, а дети в «богадельню» скинули?.. Тут и не на такое пойдешь. И любовничку пошалить позволишь, и денежку поиметь захочешь – вот невестки-то змеищи удавятся от зависти: бабушка – они ее со счетов списали – богатая стала! Тут бы уж Зина на всей родне отоспалась! Поди, сидела на своем троне и видела, как внукам мотоциклы да яхты покупает, а невесткам – шиш! Думаю, Костик ей про разговор Ирины и Петра еще летом рассказал, но никаких мыслей у Зины с Костей тогда в помине не было. План появился, когда о том же самом Кларисса начала Саше болтать.

Тут-то двум старым дуралеям бо́шки и посносило. Чего проще – взять бумажки, и молчок. Кто на них подумает?

– Никто, – задумчиво согласился Пал Палыч. – А какие-нибудь материальные доказательства всего произошедшего у вас есть? Одни догадки к делу не подошьешь.

– В том-то и дело, что нет, – огорчилась баба Надя. – Я вначале хотела тебе предложить, пока Георгиевич на ужине будет, номер его обыскать – может, свидетельства какие в компьютере найдутся.

– На компьютере наверняка пароль стоит. А я в этих делах не сильно волоку.

– Вот-вот. Да и чепуха все это, – тут же отмахнулась, – не будет он ничего до этого дня хранить. Все, поди, уничтожил, следочки прибрал.

– И что нам делать? Анисьеву звонить?

– А ты позвонишь? – прищурилась Надежда Прохоровна.

Охранный шеф смутился.

– Вот то-то и оно. Пока у нас доказательств не будет, ты шум поднимать не станешь.

– Надежда Прохоровна… – смущенно забормотал Палыч, но баба Надя его перебила:

– И не говори ничего! Сама понимаю – волну подымешь, ничего доказать не сможешь, а с работы вылетишь. Так?

– Ну, примерно…

– Тогда я вот что предлагаю, Паша… – Надежда Прохоровна налегла ладонями на стол, пристально поглядела на засмущавшегося своей разумной трусости Шефа. – В «Сосновом бору» осталась одна девочка – Татьяна. Зинаида уже знает, что Таня вместе с Борей сюда приехала по работе. Их сыщицкое начальство сегодня утром приезжало… Так вот хочу я попросить Танюшу сходить сегодня вечером к Занозе и сказать, что они с Борей вместе работали и тот ей обо всем рассказать успел.

– А смысл?

– А ты дослушай. Я хочу, чтобы Таня для разговора с Зинаидой Федоровной к ней в номер пришла. Там тихо. Ты сможешь записать их разговор? Есть у тебя какой-нибудь магнитофончик? Таня его в кармашек положит…

– Какой магнитофончик?! В какой кармашек?! – разродился воплем Шеф. – Вы Таню, предположительно, отправляете к человеку, принимавшему участие в одном убийстве и совершившему другое! Вы понимаете, чем это может закончиться?! Я не могу взять на себя такую ответственность… – Вдруг сбился, замолчал. Потер ладонью загривок. – Хотя-а-а… Есть вариант. В райцентре у меня должник – начальник службы безопасности филиала банка… – Хлопнул себя ладонью уже по карману, нашаривая мобильный телефон. – Сейчас, сейчас… – Набрал номер. – Привет, Петрович, как здоров?..

Надежда Прохоровна почти не слушала, о чем договариваются старые приятели. Смотрела на накрытый к ужину стол и размышляла: все ли правильно воедино собрала? не навела ли напраслину на людей?..

Павел Павлович закончил разговор, и вполуха прослушавшая его Надежда Прохоровна задала резонный вопрос:

– Паш, а как ты собираешься в номер Зинаиды свою… то есть банковскую прослушку зарядить? Она ж может весь вечер в номере провести.

– Надежда Прохоровна, дорогая моя! – воодушевленный обещанной банковской поддержкой, улыбнулся Шеф. – Я тут – кто, по-вашему? Я, знаете ли, Надежда Прохоровна, тоже мышей ловлю – сегодня в отеле финал нашего чемпионата по бильярду. А кто был победителем двух подряд последних турниров? Кто нынче почетный судья и председатель, а? Константин свет Георгиевич. И Зинаида Федоровна не преминет явиться. Всегда на всех финалах бывает, полковником гордится. Не обидит и на этот раз. Мы им обоим в номера прослушку зарядим. Послушаем, о чем кумекать будут.

– Они что, думаешь… после всего этого еще и развлекаться пойдут?!

– Конечно! Это ж психология. Попробуйте-ка посидеть в пустой комнате наедине со своими мыслями, когда встречаться нельзя и опасно! Конечно придут. Никуда не денутся. Петрович еще одного или двух парнишек привезет – специалистов по компьютерам, те и микрофоны зарядят, и в компе «генерала» пороются, может, добудут чего-нибудь. – Пал Палыч улыбнулся, потер ладонью о ладонь. – Нуте-с, Надежда Прохоровна, закусим чем бог послал?..

В девять часов вечера в бильярдной «Соснового бора» было не протолкнуться. Надежда Прохоровна, весьма удивленная столпотворением, бродила меж разгоряченных мужских спин; сюда она заглянула впервые и никак не ожидала, что в санатории при полумертвом сезоне наберется столько бильярдных болельщиков. Кто-то держал пари, некто в вязаном жилете тайком принимал ставки, один из финалистов – сосредоточенный номенклатурный дед – пытался удивить зрителей неким особо мастерским «внутренним винтом». Бил от борта, пытаясь обогнуть преграду из кучки слепившихся шаров.

Не получалось.

Но зрители попытку оценили, сочувственно цокали языком.

Тщательно причесанный и одетый Константин Георгиевич действительно оказался в бильярдной зале человеком заметным: к нему подходили с вопросами, «генерал» раздавал консультации. (Хотя Надежде Прохоровне показалось, что полковник не в своей тарелке: немного по-особенному спиной подергивал, как будто тычка или окрика ждал.) Его одолевала вопросами капризная номенклатурная внучка, Константин Георгиевич отвечал невнятно, сухо. Девчонка куксилась.

Судья турнира – щеголевато прикинутый в парчовую жилетку и бабочку санаторный массовик-затейник (к слову сказать, такого обилия мужиков, обладающих бабочками, Надежда Прохоровна никогда прежде не видела) – ударил в гонг и объявил начало финальной игры.

Баба Надя подошла к высокой девушке в алой жилетке, застывшей – руки за спину – у меловой доски, и шепотом спросила:

– А что Зинаида Федоровна, не придет?

– Зинаида Федоровна плохо себя чувствует, – почти не разжимая раздвинутых в улыбке губ, прочревовещала девица.

– А-а-а, – огорченно протянула баба Надя. Поймала вопросительный взгляд Татьяны, нервно дожидающейся в уголке явления «императрицы», уже собралась идти к Пал Палычу, отменять на сегодня операцию…

Но затормозила, едва сделав два шага: в бильярдную вплывал высокий белокурый начес.

«Видать, прав Палыч – не утерпела. Легко ли один на один с такими мыслями оставаться?..»

Зинаида Федоровна царственным взором обвела зал на три стола, кивнула кому-то величаво и проталкиваться сквозь круговое зрительское оцепление не отправилась. Обогнула затаивших дыхание болельщиков по широкой дуге, подошла к столикам с бесплатными безалкогольными напитками. Подхватила стаканчик с соком.

Когда Зинаида Федоровна машинально дотронулась до мочки уха, потрогала сережку, Надежда Прохоровна обратила внимание, что пальцы у нее дрожат. «Не железная ты, матушка, ох не железная», – подумала без всякого злорадства. И, косясь на задумчиво бродящего вокруг стола номенклатурщика, поковыляла поближе к эпицентру ожидаемых событий: с другой стороны болельщицкого круга в том направлении выдвигалась Таня Репина.

Надежде Прохоровне не было нужды подслушивать предстоящий разговор двух женщин. Полчаса назад баба Надя звонила Тане и подробно инструктировала: как начинать беседу, как ее вести, на чем настаивать, – но первые слова Татьяны, до того как отойти в сторонку со стаканчиком сока, все-таки услышала.

– Добрый вечер, Зинаида Федоровна, – сказала девушка, и Заноза окатила грудастенькую сыщицу морозным взглядом, позволила себе кивок. – Мне необходимо с вами переговорить. – Зинаида только выщипанные бровки вверх задрала. – Это касается моего погибшего коллеги Бориса. Через десять минут я зайду в ваш номер. Думаю, наш разговор будет обоюдополезен, так что не опаздывайте, Зинаида Федоровна.

Сказала и, не глядя по сторонам, вышла из бильярдной.

Зинаида Федоровна замерла, сжимая стакан побелевшими пальцами; глаза ее уткнулись в ухо Константина Георгиевича, наблюдавшего за ходом игры, и не двигались минуты три. Лицо окаменело посмертной маской, и взгляд остался на том же месте, когда Константина Георгиевича закрыли от нее макушки зрителей.

Глоток сока Зинаида Федоровна так и не сделала. Чудом не расплескав содержимое стакана, вернула его на столик, разжала окостеневшие пальцы и на негнущихся ногах вышла из зала.

Последним доказательством того, что слова Татьяны произвели на «императрицу» ошеломительное впечатление, был факт – Зинаида Федоровна, большая любительница продемонстрировать отличную физическую форму, на свой третий этаж поднималась на лифте. Не пешком.

«Начало положено. – Пронаблюдав, как закрылись створки лифта, Надежда Прохоровна покинула временный наблюдательный пост в дебрях. – Но все же… бес ее знает… Заноза тут хозяйка. Любые намеки на трагическое происшествие должны задевать за живое…»

Что бы ни говорила себе Надежда Прохоровна, какие бы хитроумные схемы ни сплетала из умозрительных заключений, сомнения все же оставались: могла закрасться в эти схемы ошибка? Могла. Уж слишком невероятная история приключилась в «Сосновом бору». Уж слишком.

Но пока… Пока все вроде бы шло как надо. Надежда Прохоровна незаметненько прошмыгнула мимо стойки портье в неширокий хозяйственный коридор и постучала в дверцу, украшенную фамилией охранного шефа.

В довольно просторном кабинете Павла Павловича витал под потолком синеватый сигаретный дым. За длинным столом для совещаний расположились хозяин кабинета в расстегнутой чуть ли не до пупа рубашке с пятнами пота под мышками, прыщавый щуплый паренек с наушниками сидел уставившись в монитор разложенного ноутбука и какой-то лысоватый тип в очочках с тонюсенькой золотистой оправой и солидном костюме-тройке мышиного цвета.

– Проходите, Надежда Прохоровна, – сказал Пал Палыч. – Знакомьтесь, это Валентин Петрович, мой старинный друг. Это Денис. Он поможет нам разобраться с аппаратурой.

Надежда Прохоровна важно кивнула, сцепила руки под грудью. Судя по тому, с каким интересом взглянули на нее мышастый Валя и мальчик в наушниках, Пал Палыч доложил о некоторых заслугах бабушки. Не стал брать на себя ложной доблести, оповестил ребяток – кому вся честь принадлежит.

Из динамика ноутбука донесся глуховатый шорох, чмоканье дверного замка, захлопнувшейся двери…

– В номер на третьем этаже кто-то вошел, – тихо сказал Денис.

Павел Павлович кивнул и, опираясь на стол ладонями, склонился к компьютеру.

Несмотря на весь въедливо-скрупулезный инструктаж Надежды Прохоровны, нервничала сыщица Татьяна отчаянно.

– Ничего там не ешь, не пей, – наказывала баба Надя по телефону.

– Сама не маленькая, – потряхиваемая зябкой дрожью, говорила Репина.

– Сказала все – и сразу в свой номер. Запрись на замок и тумбочку поставь под дверь.

– Знаю, знаю…

– Дверь никому не открывай, жди моего звонка. Даже если «Пожар!» орать будут, носу в коридор не высовывай!

– Надежда Прохоровна, – с усмешкой сказала тогда Татьяна, – я – на минуточку – КМС по дзюдо…

Но сейчас, даже зная, что за дверью тридцать девятого номера ее ждет всего-то пожилая надменная женщина, нервничала. Кусала губы и боялась сделать что-нибудь не так. Ударила кулаком в дверь и, не дожидаясь отклика «Войдите», нажала на дверную ручку.

Зинаида Федоровна встречала ее стоя, высоко подняв вверх выбеленную голову.

Гостиная ее номера нисколько не напоминала номер отеля. Какие-то уютные мещанские подушечки лежали тут и там на креслах и диване, «богатые» золотистые шторы тяжелыми складками висели вдоль окна, на стенах и тумбах десятки фотографий. Как мельком отметила сыщица: кроме самой Зинаиды Федоровны, на снимках только мужские и детские лица.

– Я слушаю, – повелительно вымолвила хозяйка комнаты.

– Зинаида Федоровна, думаю, нет нужды объяснять вам, кто я. Я – коллега Бориса Жилина. За день до смерти Борис рассказал мне, что видел в ночь убийства девушки из корпуса А. Теперь я пришла за его долей. Мы были коллегами и партнерами во всем.

На лице Зинаиды Федоровны не дрогнул ни единый мускул.

– Я не требую ответа немедленно, – усмехнулась сыщица. – Я даю вам на размышление время до завтра. Завтра утром я хочу получить пятьдесят тысяч американских долларов.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Естественно. Я не требую немедленного ответа. Даю вам время на размышление. Если завтра до полудня я не получу денег, мне придется рассказать обо всем следователю.

– Убирайтесь!

– Как угодно, Зинаида Федоровна, как угодно. Время пошло. И кстати, – уже у двери обернулась Татьяна, – не советую вам пробовать на мне тот же фокус, что и на Боре. У меня нет аллергии. Я оставила письмо с подробным описанием событий у надежного человека.

– Убирайтесь вон! Или я вызову охрану!

Татьяна пожала плечами и открыла дверь.

В кабинете на первом этаже Павел Павлович оторвался от монитора, по которому бегали какие-то световые зигзаги, и посмотрел на бабу Надю.

– Зинаида Федоровна умная женщина. Она бы ничего не сказала под запись.

– Да уж, – кивнула Надежда Прохоровна. – Но ведь самое интересное еще впереди? Я-то хотела Таню попросить незаметненько оставить где-то магнитофончик…

Пал Палыч фыркнул.

– Тихо! – шикнул Денис. – Она…

«Костик? – послышался в кабинете нервный голос Зинаиды Федоровны. «Императрица», судя по всему, разговаривала по телефону. – Ты все еще в бильярдной? Зайди ко мне. Быстро! А я говорю – немедленно! Бегом!»

Как только из динамика компьютера донеслось имя Костик, Надежда Прохоровна неслышно выдохнула. И поймала на себе взгляд Павла Павловича.

«Тоже не верил. Не был уверен до конца», – поняла по взгляду.

Из комнаты на третьем этаже доносились через динамик тихие шаги, какое-то шуршание, звук разрываемой бумажной обертки, негромкое стеклянное позвякивание…

– Значит, все-таки – он, – покрутил головой начальник охранников.

– А ты не верил? – спросила баба Надя.

– До самой этой минуты, – признался Палыч. – Все в голове вертелось – не может быть! Два пожилых человека замыслили такое… Уму непостижимо!

– Рано вы нас, пенсионеров, со счетов списываете, – то ли с горечью, то ли с гордостью буркнула Надежда Прохоровна.

От компьютера на столе донесся тихий троекратный стук костяшек пальцев о дерево, прошелестела открываемая дверь…

«Что случилось?» – пророкотал по кабинету хорошо поставленный командный баритон полковника.

«Случилось?.. Случилось! У меня сейчас была эта сыщица из двадцать седьмого номера! Татьяна!»

Шаги. Шуршание.

«Чего она хотела?»

«Денег! Денег хотела! Пятьдесят тысяч долларов!»

Негромкий свист.

«Аппетиты у девушки…»

«А ты как думал?!»

«Я думал?! Это ты о чем думала, когда этого сыщика убирала?!»

«Не ори! – шипела Зинаида Федоровна. – Не смей на меня орать!»

«А что мне с тобой делать?! Бить, что ли?! Кто говорил, – голос Константина Георгиевича сделался противно-писклявым, – «Комар носу не подточит, все сделаю без шума и пыли», а?..»

«Ну, Костик, – плаксиво запричитала Зинаида Федоровна, – ну кто же знал, что эта дурища Августа в бутылку с ликером вцепится… Она же врач! Она должна была прежде всего к медикаментам кинуться! На них внимание обратить…»

«Конечно, – юродствовал, гнусавил полковник, – не дали тебе бутылочку прибрать. Ты ж у нас самая умная! Светка-фармацевт «порошки перепутала», Августа сама же их и назначала… «Трагическая случайность», да?!»

«Ну, Костик, ну кто же мог знать?! Все должно было выглядеть как фатальная ошибка!!»

«Фатальная ошибка случилась, когда я тебя в Доме офицеров на танец пригласил!»

«Нет! Ошибка случилась, когда ты мне эти мерзкие записи показал!»

«Я показал?! Да ты сама от них заводилась!»

«Заводилась?! Да меня тошнило!! Это ты слюни пускал!»

«А кто, – тон полковника стал тихим и угрожающим, – сказал: «Денежки получить – как конфетку в магазине стащить», а?! Кто каркал:

«Купим по дачке в Черногории, Костик, остаток дней как сыр в масле проведем»? – Голос вновь набирал силу. – Кому эти деньги проклятые хотелось в рожи невесткам кинуть?! Кому?!»

«Молчи! Молчи, дурак! Я три года твои «невинные шалости» покрываю, сластолюбец чертов!»

«Да, – внезапно очень спокойно сказал Георгиевич, – я – сластолюбец. А из-за тебя стал убийцей».

«Из-за меня?! – задохнулась в возмущении Зинаида Федоровна. – А что ты в номере Марины полчаса делал, а?! Может, трусики ее нюхал?! Бельишко шелковое щупал?..»

«Заткнись, дура. Это из-за тебя я там застрял! Это ты сказала: «Будут возвращаться, предупрежу».

«Нет, Костик, нет. Это ты из-за себя там застрял. Думаешь, у меня фантазии не хватит представить, чем ты там занимался?!»

«Ревнивая дура».

«Потаскун».

Примерно с минуту из номера доносились только невнятное пыхтение и шелест.

«Что будем делать?» – сказала наконец Зинаида Федоровна.

«Не знаю. У меня таких денег нет».

«Да даже если б были… Она из нас всю жизнь тянуть будет».

«Может, и ее отравишь – комар носу не подточит?» – усмехнулся полковник.

«Нельзя, – совершенно серьезно ответила «императрица». – Она где-то письмо оставила».

«А я тебе еще тогда говорил: мало ли что Боря один отдыхать приехал? По телефону мог кому-то все рассказать».

«Заткнись. Приехал он действительно один. Если бы не Августа, все бы получилось как надо: ошибка фармацевта, перепутали порошки – кто виноват?»

«Ох, втянула ты меня, Зина, ох втянула… Я еще тогда сказал – уезжать надо».

«У тебя путевка еще на две недели была. Подозрительно».

«Ну и что?! Расхотелось мне отдыхать в отеле, где людей среди ночи убивают!»

«Ладно, Костик, хватит. Что делать будем?»

«Я уезжаю», – категорически заявил полковник и, судя по скрипу, встал с какого-то сиденья.

«Куда?»

«Да есть одна норка».

«У Гальки? Под Прагой?»

«А это уже не твое дело. Оставайся тут одна все расхлебывать. Ты заварила – тебе и хлебать».

«Но, Костик…»

«А что ты предлагаешь?! Что?!»

Зинаида Федоровна помолчала, позвякала какими-то склянками:

«Коньяк будешь? Твой любимый…»

«Буду», – буркнул «генерал».

«Давай, что ли… на ход ноги… За все хорошее, что между нами было…»

В номере раздался тихий звон стекла – два старых любовника чокнулись, выпили и замолчали. Только Зинаида Федоровна еще какое-то время негромко всхлипывала…

…Дверь кабинета на первом этаже тихонько распахнулась, и в комнату вошел невысокий парнишка в черной спортивной куртке. Кивнул всем и на безмолвный вопрос Валентина Петровича сказал:

– Все в порядке, комп вскрыл. Никакой нужной вам информации нет. Уничтожили все или хранят на отдельном носителе.

– Жаль, – пробормотал банковский службист. – Это все?

– Не все, – усмехнулся парнишка. – Я там полазил немножко, посмотрел, какие сайты чаще всего востребованы пользователем… – Покрутил головой, усмехнулся. – Большой любитель дяденька хоум-видео оказался…

– Это что такое? – спросила баба Надя.

Мужчины смутились.

– Ну, как бы вам сказать, Надежда Прохоровна, – промямлил местный Шеф. – Это такое домашнее порно…

– А-а-а…

– Я вам еще нужен, Валентин Петрович? – спросил паренек в куртке.

– Нет, Сережа. Спасибо. Можешь уезжать, Денис все соберет.

– Тогда всем до свидания, – махнул рукой, подхватил какой-то плоский чемоданчик и был таков.

– Ну, Петрович, – развел руками Павел Павлович, – я твой должник навеки.

– Да ладно, Палыч, – отмахнулся тот, – я у тебя на всю жизнь в должниках.

Мужчины еще немного пошаркали реверансами, Надежду Прохоровну тем временем волновали более существенные проблемы.

– Паш, а как ты эти доказательства, – ткнула пальцем в компьютер, – следствию представишь?

– Да ничего я предъявлять не буду, – усмехнулся Шеф. – Дам этим господам прослушать запись, они, прежде чем об адвокате заикнуться, явку с повинной накатать успеют.

– Понятно. Тогда я завтра домой? Пригласи утречком Князева сюда, я ему все показания под протокол дам. Надо, наверное, сказать, как Боря мне перед смертью сигнал подал. Или не надо?

Мужчины, переглянувшись, рассмеялись.

– Надежда Прохоровна, «под протокол»… Откуда такие глубокие познания?

– Да все оттуда же, – ничуть не смутилась баба Надя. – Из телевизора. Я сериалы про милицию страсть как люблю!

– Заметно. А как же мелодрамы? Про любовь…

– И-и-и, – презрительно пропела пенсионерка. – Чего там смотреть? Мылят и мылят, одну и ту же тетку один и тот же племянник пять раз на дню вокруг пальца обводит. Намыливают по три серии одно и то же, время тянут.

– Так телевидение за время деньги платит. Время – реклама – деньги.

– Так я и говорю: «намыливают»! Там минутка на пустяки ушла, тут полторы, пока…

– Валентин Петрович! – перебивая разошедшуюся любительницу стремительных сюжетов, сказал Денис. – Там что-то давно молчат. Женщина плакать перестала…

– Черт!!! – выругался Палыч и вместе с Валентином бросился из кабинета.

Надежда Прохоровна за ними не побежала. Надоело ей на покойников смотреть.

* * *

Яд нашли в коньяке, которым Зинаида Федоровна угощала себя и гостя. Видать, успела добавить, пока тот из бильярдной поднимался.

Надменная, гордая женщина не смогла бы выдержать позора. Себя и семью она избавляла от скандала одним глотком отравленного коньяка.

И любовника «в норку к Гальке под Прагу» не отпустила.

Или испугалась: оставь такого «генерала» в живых, все на нее одну свалит, да так, что внукам до седых волос от грязи не отмыться.

Хотя… Уехал бы Георгий Константинович подобру-поздорову, никто бы ничего ему не предъявил. Какой с него спрос? С биноклем видели Зинаиду Федоровну. Ключи, медкарта – все она. И показаний с того света уже не даст…

Так что, скорее всего, это «императрица» не отпустила фаворита в Прагу резвиться на свободе…

Следствие, как говорится, спустили по-тихому на тормозах: предъявлять обвинение в двух убийствах было некому.

Эпилог

– Сонечка, тут Виталий Викторович звонил. С Рождеством нас всех поздравил…

– С католическим? – Сидящая на диване с газетой Софья Тихоновна посмотрела на подругу поверх очков.

– А какая разница? Все ж праздник.

– Как у него дела? Как Петр Афанасьевич?

Софья Тихоновна сидела на диване в гостиной рядом с мужем, оба читали толстые субботние газеты. Надежда Прохоровна, прижимая руки к фартуку на животе, стояла перед ними и скромно отчитывалась:

– Вот, за подсказку меня благодарил… Помнишь, я тогда ему подсказала Петины документы до поры до времени припрятать? Они теперь через адвокатов вроде сторговались…

– Со следствием договорились?

– Ну да. И это… отказались с Давидом от взаимных претензий… Да не понимаю я ничего в этих бизнесменских уловках! Взятку, что ли, кому-то дали?!

– Дали, Надежда Прохоровна, дали, – не отрывая глаз от газеты, ласково сказал Вадим Арнольдович.

– Петя вроде бы суда еще какого-то все же ждет…

– И там договорится, Надежда Прохоровна, не берите в голову.

– А чего мне брать? – фыркнула бабушка Губкина. – Виталик сказал: Петя и половиночке рад-радешенек.

– Н-да, Надежда Прохоровна, экономические преступления не ваша сфера приложения… Вам бы все убийства подавай.

– Отстань, Арнольдыч! Я вот что сказать пришла. Виталик спрашивал: где мы будем Новый год отмечать?

Два взгляда поверх очков воткнулись в бабу Надю.

– Он говорит, вроде бы Петя с Ирой его к себе позвали… Они вдвоем будут. Но Ира на нервах вся – у нее суд сразу после праздников, ребенка делить будут. Так я это… пригласила Виталика к нам?..

Вадим Арнольдович кивнул, опустил глаза на газету, подумал: «Ну вот. Так я и знал. Мои дамы пригрели еще одного сиротинушку…»

Примечания

1

История знакомства Романа и Марии описывается в романе «Смерть – плохая примета». дней через двадцать, в палате реанимации, заставленной фундаментальной медицинской техникой… ну, там, искусственная почка, легкое, еще чего-то вокруг кровати шуршит и тикает – и принимать сочувствия-соболезнования без всяческих упреков.

2

История задержания бабой Надей бандита рассказана в книге «Мисс Марпл из коммуналки».

Content

Оксана Николаевна Обухова
Паника, убийство и немного глупости

Вступление. Портрет в интерьере

Часть первая. Знакомство

Часть вторая. Морозное утро в «сосновом бору»

Часть третья. Развязка

Эпилог

Примечания