Левель, Морис. Ревель, Анри

Ужас. Вдова Далила

Морис Левель

Ужас

I

Блестящая идея Онэсима Коша

— Так, значит, решено? — проговорил Леду, стоя на пороге своего дома. — Как только у вас будет свободный вечерок, черкните слово и приходите обедать ко мне.

— Непременно, еще раз благодарю за приятный вечер…

— Полно, это мне надо благодарить вас… Поднимите воротник повыше, сейчас довольно прохладно. Вы знаете дорогу? Прямо по бульвару Ланн, до улицы Святого Мартина. Если поторопитесь, возможно, успеете на последний трамвай… Да, еще один вопрос: у вас есть револьвер? Тут места небезопасные…

— Не беспокойтесь, он всегда при мне; я привык к ночным экскурсиям по Парижу, к тому же благодаря своей профессии я знаком с приемами бродяг. Не провожайте меня дальше. Смотрите, какая великолепная луна! Я вижу все как днем, не беспокойтесь!

Онэсим Кош перешел тротуар и бодро зашагал по середине улицы. Он уже дошел до угла, когда услышал голос своего приятеля:

— До скорого свидания, я жду вас!

Кош обернулся и ответил:

— Я непременно приду.

Леду, стоя на верхней ступени подъезда, помахал рукой ему вслед. Его силуэт выделялся на фоне освещенной передней.

От спящего садика, от домика с затворенными ставнями, от всей уютной и буржуазной обстановки, которая угадывалась за этой дверью, веяло давно уже установившимся провинциальным спокойствием. За десять лет парижской жизни из памяти Онэсима Коша так и не изгладились воспоминания юности, проведенных в глухой провинции лет, длинных зимних вечеров, безмолвных улиц с сонными домами. Он остановился на минуту, глядя на затворяющуюся дверь. Неизвестно, почему он вспомнил «своих стариков», давно уже мирно спавших в этот поздний час, милый старый дом, далекую родину и простую жизнь, которая была бы его уделом, если бы какой-то злой дух не заманил его в Париж, куда он приехал с радужными надеждами на успех и где вынужден был теперь довольствоваться местом репортера в утренней газете.

Он зажег папироску и не торопясь продолжил свой путь. Изысканный обед и старое вино затуманили его разум, разбудили давно уснувшие мечты. В эту минуту, когда ничто не мешало его мыслям: ни стук пишущих машинок, ни шелест бумаги, ни запах чернил, тряпок и сала, характерные для мастерских редакции, — ему почудился великий и неуловимый призрак славы. Великой славы писателя.

И прежде ему приходилось не раз испытывать это чувство. Бывало, он сидел ночью в залитом огнями зале какого-нибудь ресторана, одурманенный вином, цыганской музыкой, близостью оголенных женских плеч и сильными ароматами духов, и вдруг среди всего этого смешения красок и звуков в нем вдруг пробуждалось неожиданное и ясное сознание, что он выше всей этой толпы, что он создан для чего-то великого, и тогда он говорил себе: «В эту минуту, если бы у меня были под рукой перо, бумага и чернила, я написал бы бессмертные слова…»

Увы, в такие минуты, когда человек чувствует в себе прилив творческой силы, перо, чернила и бумага обыкновенно отсутствуют… Так и теперь, в тишине этой зимней ночи, под раздражающими порывами холодного ветра, идеи и воспоминания проносились в его голове, почти не оставляя следа.

Где-то пробили часы — этого звука было достаточно, чтобы развеять грезы. Прошлое любит являться в тишине, а ничто не напоминает более настойчиво о настоящем, как неожиданный бой часов.

— Вот тебе раз! — воскликнул Онэсим Кош. — Половина первого, я пропустил последний трамвай, а на извозчика трудно рассчитывать в этом глухом квартале!

Он прибавил шагу. Бульвар, слева обрамленный маленькими особняками, а справа — закругленной каменной стеной, казался бесконечным. Изредка мерцали газовые фонари. Только в них, казалось, еще теплилась жизнь на этой пустынной дороге между темными спящими домами, пригорками газонов и голыми, будто застывшими ветвями деревьев. В этом абсолютном покое, в этой полной тишине было что-то раздражающее. Проходя мимо бастиона, занятого жандармами, Онэсим Кош замедлил шаг и заглянул в сторожевую будку. Она была пуста. Он медленно двинулся вдоль ограды, разглядывая белый каменистый двор за решеткой. Время от времени из конюшен доносились тихий звон цепей и ржание лошадей.

Эти неясные звуки окончательно разогнали смутную тревогу, которая охватила его в начале пути. Онэсим Кош — мечтатель и поэт — исчез, остался только Онэсим Кош — неутомимый репортер, всегда готовый надеть свои доспехи и с одинаковым хладнокровием взять интервью у путешественника, вернувшегося с Северного полюса, или у дворничихи, которой показалось, что «она видела, как прошел убийца…»

Папироска потухла. Кош вынул другую и остановился, чтобы зажечь ее. Он собирался продолжить свой путь, когда вдруг увидел три тени, тихо кравшиеся вдоль стены и медленно приближавшиеся к нему. Поздний час, этот глухой квартал и первобытный инстинкт заставили его застыть на месте. Он отступил в тень и, спрятавшись за дерево, принялся наблюдать за происходящим.

Впоследствии Онэсим вспоминал, что в эту минуту, которая должна была стать решающей в его жизни, все его чувства удивительным образом обострились: он пристально всматривался в темноту и видел в ней массу обычно незаметных подробностей. Кош отчетливо слышал даже малейший шелест. Хотя он был человеком храбрым и даже отважным, он все же нащупал рукой револьвер, и это прикосновение наполнило его уверенностью. Тысяча неясных мыслей промелькнула в его голове. Ему стало понятно, какие чувства испытывает человек, оказавшийся в опасности, он осознал, как между двумя ударами сердца можно вспомнить всю свою жизнь.

Тени непрестанно двигались, то ненадолго останавливаясь, то передвигаясь быстрыми шагами. Когда до Онэсима оставалось несколько шагов, они пошли медленнее и вскоре остановились. Благодаря свету газового рожка, падавшему на незнакомцев, Кош смог внимательно их рассмотреть и проследить за каждым их движением.

Неизвестных было трое: женщина и двое мужчин. Тот, что поменьше ростом, держал в руках объемистый сверток, обмотанный тряпками. Женщина внимательно прислушивалась, поворачивая голову то направо, то налево. Как будто испугавшись какого-то невидимого свидетеля, они поспешно вышли из полосы света. Третий незнакомец сначала оставался неподвижным, потом сделал шаг вперед и прислонился к фонарному столбу, закрыв глаза руками. У него был страшный вид: бледное лицо, впалые щеки, широкие руки, судорожно сжимающие лоб, на который упала блестящая прядь черных волос. Сквозь пальцы его рук сочилась кровь, стекая по щеке и подбородку до самого ворота одежды.

— Ну что же ты, — тихо проговорила женщина, — чего ты встал?

Он недовольно проворчал:

— Мне больно!

Она выступила из темноты и подошла к нему. Маленький человек последовал за ней, положил сверток на землю и пробурчал, пожимая плечами:

— Тоже мне, нашли время нежничать из-за пустяков!

— Хотел бы я послушать, что бы ты запел, если бы тебя отделали так же! Вот, взгляни!

Он отнял ото лба окровавленные руки и открыл страшную рану, широкой бороздой рассекавшую лоб слева направо, перерезавшую бровь и веко, такое черное и вздутое, что глаза почти не было видно.

Женщина вынула из кармана платок и осторожно приложила его к ране на лице мужчины. Кровь на минуту остановилась, потом снова начала течь; тогда она вытащила из свертка несколько тряпок и наложила их на рану. Мужчина скрежетал зубами, топал ногой, пытался вновь закрыть свое грубое лицо. Второй мужчина проворчал:

— Не смей трогать мой узел!

— Как бы не так!.. — процедила женщина сквозь зубы, продолжая возиться с раненым.

Маленький человек встал на колени и принялся завязывать свой тюк, старательно запихивая в него какой-то большой блестящий предмет, который никак не хотел помещаться. Но вот человечек поднялся и взял свою ношу в руки. Когда женщина, закончив перевязывать рану, собралась вытереть руки о передник, он произнес, глядя на нее в упор:

— Стой! Это можно смыть, но ни в коем случае не вытирать! Поняла?

Все трое опять вошли в тень и отправились дальше, не проронив больше ни слова, все так же осторожно крадучись вдоль стены. Кош в последний раз увидел рыжие волосы женщины, искривленный рот маленького человечка и страшное лицо раненого, наполовину закрытое окровавленными тряпками, затем незнакомцы свернули в сторону, достигли каменной стены и скрылись в ночной темноте.

Лишь теперь Кош, в продолжение всей этой сцены повторявший про себя: «Если они меня заметят, я погиб», вздохнул полной грудью, выпустил из руки револьвер и, убедившись, что он совершенно один, начал размышлять. Сначала он подумал, что его друг Леду был прав, говоря, что эти места небезопасны, и прибавил фразу, которую часто писал в конце своих статей: «Работа полиции никуда не годится».

Кош решил выйти на середину улицы и поскорее добраться до улицы Святого Мартина. Зачем из-за бессмысленного любопытства подвергаться опасности? Но едва он прошел несколько шагов, как инстинкт репортера взял верх над благоразумием, и Кош остановился.

«Почтенное трио, с которым я только что познакомился, — сказал он сам себе, — совершило какое-то преступление. Какого рода преступление? Вооруженное нападение? Обычное ограбление?.. Рана одного из них указывает скорее на первое предположение… но объемистый сверток, который тащил другой, заставляет меня остановиться на втором варианте. Бродяги, обкрадывающие запоздалого прохожего, обычно не находят у него ничего, кроме денег, ценных бумаг или драгоценностей — в любом случае это вряд ли составило бы такую обременительную ношу. Между тем, если зрение мне не изменило, мне показалось, что в свертке были металлические вещи. Возможно, что мой слух так же несовершенен, как и глаза, поскольку я разглядел часовой циферблат и слышал, когда человек положил свою ношу на землю, звук, похожий на звон ударяющихся друг об друга серебряных приборов. Что касается раны… Борьба и драка во время дележки?.. Удар о какой-нибудь твердый и острый предмет, мраморный камин, стеклянную дверь?.. Возможно… Во всяком случае кража со взломом очевидная… В таком случае… В таком случае нужно выбрать одно из двух: или вернуться обратно и постараться выследить этих негодяев, или попытаться найти дом, который они осчастливили своим посещением.

Но я уже потерял добрых десять минут, и теперь мои молодцы должны быть далеко. Допустим, что я их нагоню, однако что я смогу сделать один против трех? В этом случае я бессилен. Да и поимка их, в сущности, меня мало интересует; для этого у нас существует полиция. А вот найти ограбленный дом — это предприятие очень соблазнительное для любителя. Я сумею определить, откуда пришли эти трое. Несмотря на темноту, я мог видеть метров на триста — приблизительно на таком расстоянии от меня и появились три фигуры. С той минуты, как я их увидел, и до следующего фонарного столба они ни разу не остановились. Значит, я могу спокойно пройти эти триста метров, а потом посмотрим, что делать дальше».

Кош не спеша пустился в путь, оборачиваясь время от времени, чтобы судить о пройденном расстоянии. Шаг его равнялся приблизительно семидесяти пяти сантиметрам: он отсчитал четыреста шагов и остановился. Вполне вероятно, он уже находился в непосредственной близости от того места, где было совершено злодеяние. Если ограбление произошло на улице Святого Мартина, он мог обнаружить какие-нибудь следы. Кош поднялся на тротуар и пошел вдоль заборов. Пройдя несколько шагов, он очутился у запертых ворот. Дом стоял в глубине разросшегося сада, сквозь закрытые ставни виден был тусклый свет. Репортер не останавливаясь отправился дальше. Везде та же тишина, ни малейших признаков насилия. Он начинал уже отчаиваться, когда вдруг, толкнув следующие ворота, почувствовал, что они подаются под его рукой и медленно отворяются.

Он поднял глаза. В доме царили полный мрак и тишина, и эта тишина показалась Кошу зловещей. Он пожал плечами и подумал: «Что мне мерещится? Как глупо давать волю воображению в то время, когда так необходимо хладнокровие!.. Но по какой странной случайности эти ворота не закрыты?..»

Дверь со скрипом распахнулась настежь. Перед глазами репортера предстал маленький садик с аккуратными клумбочками и тщательно расчищенными дорожками, светлый песок которых казался золотым при ласковом свете луны. Теперь Кошем начинало овладевать сомнение, такое сильное, что он решил идти дальше. Он подумал, что все его размышления могут быть простой игрой воображения. Эти бродяги, возможно, всего лишь честные рабочие, которые возвращались домой… и на которых напали хулиганы… Что, собственно, они сказали такого, чтобы возбудить подозрения? Их манеры были подозрительны, их лица зловещи? Но, может быть, и он сам показался бы страшным, внезапно появившись из мрака ночи?..

Драма мало-помалу становилась похожа на нелепый фарс. Оставался сверток… А если в нем ничего не было, кроме старых часов и ломаного железа?..

Ночь окутывает все предметы фантасмагорическим покрывалом, которое солнце срывает в одну минуту. Людьми овладевает страх, меняя все вокруг и порождая сказки, годные разве что для детей. Невозможно поймать момент, когда страх проникает в твое существо. Думаешь, что еще владеешь рассудком, а между тем страх уже давно начал свою разрушительную работу. Говоришь себе: я хочу того-то, я вижу это… А страх уже все перевернул в твоей голове и царит там безраздельно. Ты чувствуешь, как его когти впиваются в тело… Вскоре ты превращаешься в жалкую тряпку, и вдруг смертельный трепет пробегает по всем твоим членам: ты делаешь отчаянное усилие, чтобы вырваться из его лап. Напрасный труд: даже самые храбрые бывают побеждены. Наступает тяжелая минута, когда ты произносишь страшные слова: «Я боюсь!..» — хотя давно уже стучал зубами, не решаясь признаться в этом.

Онэсим Кош сделал шаг назад и произнес:

— Ты боишься, милый друг.

Он замер, пытаясь понять, какое впечатление произвели на него эти слова. Но ни один мускул его тела не содрогнулся. Руки остались спокойно лежать в карманах. Он не почувствовал даже того легкого удивления, которое обыкновенно испытываешь, услышав в тишине свой собственный голос. Он продолжал смотреть прямо перед собой и вдруг подался вперед: на желтом песке аллеи ему почудились следы ног, местами ясные, местами затертые другими следами. Он вернулся к воротами, нагнулся и взял в руку горсть песка; это был очень мелкий и сухой песок, который должен был разметаться от малейшего ветерка. Кош раскрыл пальцы, и песок высыпался из его ладони светлой пылью. И тут все его сомнения и теории насчет страха и фантастических образов, внушаемых им, рассеялись. Никогда ум его не был более ясным, никогда он не чувствовал в себе такой спокойной уверенности. Его мозг работал как добросовестный труженик, который быстро справляется со своим делом и с последним ударом молота берет в руки оконченную работу и с удовольствием смотрит на нее.

Репортер постарался овладеть собой и собраться с мыслями. Все, что минуту тому назад казалось ему химерическим, опять представилось более чем правдоподобным. Кош отбросил гипотезы и плоды своего воображения и обратился к неоспоримым фактам.

Посредством логических умозаключений он вывел следующее: кто-то проходил по песку аллеи, и проходил недавно, так как иначе ветер непременно разметал бы следы шагов. Тут были двое мужчин и женщина. Никто, кроме них, не переступал порога этого дома. Какая-то тайна скрывалась за этими молчаливыми стенами, во мраке этих комнат с закрытыми ставнями.

Невидимая сила толкнула Коша вперед. Он вошел в дом. Сначала репортер продвигался с осторожностью, стараясь не наступать на чужие следы. Он знал, что малейший ветерок уничтожит их, однако придавал им слишком большое значение, а потому пытался не затоптать их. Грабители, сами того не зная, оставили здесь визитные карточки — отпечатки своих ног; самый неумелый провинциальный сыщик отнесся бы к ним с должным уважением. Кош отсчитал двенадцать ступеней, очутился на небольшой площадке и осмотрел стену: везде был гладкий камень. Он продолжил подниматься, отсчитал еще одиннадцать ступеней и не нашел больше никакой преграды: путь был свободен. Теперь нужно было сориентироваться, а прежде всего, во избежание неприятных последствий, возвестить обитателей дома о своем присутствии.

Судя по всему, владелец или владельцы этого дома очень крепко спали, раз они не услышали его шагов. Когда он поднимался, лестница не единожды хрустнула под его ногами. Несмотря на все его предосторожности, входная дверь тоже скрипнула, когда он ее затворял. Кто знает, не притаился ли кто-нибудь в темноте, чтобы встретить его выстрелом из револьвера?

Кош тихо произнес, чтобы никого не испугать:

— Кто тут?..

Никакого ответа не последовало. Он повторил немного громче:

— Здесь нет никого?.. — Подождав несколько секунд, прибавил: — Не бойтесь, отворите…

Опять молчание.

«Черт возьми, — подумал он, — все в доме спят. Это непредвиденное обстоятельство осложняет мою задачу. Но я все же не хочу быть искалеченным из любви к искусству».

Он подумал минуту, а потом сказал, на этот раз громко:

— Отворите! Полиция!

Эти слова заставили его улыбнуться. Что за нелепая идея — назвать себя «полицией»? Онэсим Кош — полицейский! Онэсим Кош, всегда отмечающий все промахи полиции, всегда высмеивающий любые ее действия! Вот смех-то!.. Полиция и не думает ни о нем, ни о грабителях. В эту минуту два сонных постовых, наверно, прогуливаются по тихим закоулкам города, подняв капюшоны и засунув руки в карманы. Другие сидят в участке около дымящей печки, в комнате, наполненной табачным дымом, запахом кожи и мокрого сукна, играют в дураки засаленными картами и поджидают, пока им приведут какого-нибудь запоздалого пьяницу или молочника, продающего негодный товар, чтобы засадить их в кутузку.

Вот что такое полиция в действительности! Он же, Онэсим Кош, являлся тем, чем не была она: бдительным и добросовестным стражем, решительным и ловким, охраняющим спокойствие городских жителей. Какая параллель! Какой урок и какой пример!.. Он уже мысленно читал статью, которую он напишет завтра, и радовался, представляя себе вытянутые лица полицейских чиновников. Он, простой журналист, научит их ремеслу! Статья выйдет под сенсационным заголовком и будет содержать в себе невероятное количество многозначительных намеков. Какой успех!

Однако и магическое слово «полиция» осталось без ответа, так же, как и другие. Ни один звук не нарушил тишину. Кош подумал, что его уловка не удалась и кто-то все так же подстерегает его. Единственное, что его успокаивало, так это то, что глаза его, привыкнув к темноте, начинали мало-помалу различать предметы. Неподалеку от себя он заметил слабый свет. Он сделал несколько шагов вперед и очутился возле окна. Через закрытые створки ставен проникал свет луны. Прильнув к щели в ставнях, Кош сумел различить маленькую полоску сада и другую, более темную, бульвара.

Но репортер недолго любовался небом, усеянным звездами и залитым лунным светом. Тишина, неспешные движения и бесконечные предосторожности были не свойственны его страстной натуре, его боевому темпераменту. Не так давно он уже проявил осторожность, робость и даже почти трусость… Но всему есть предел: Кош собрался все выяснить, и он сделает это.

Повернувшись, репортер коснулся рукой стены, нащупал дверь и схватился за ручку. При этом он громко крикнул:

— Ради бога! Не бойтесь и не стреляйте!

Кош сосчитал до трех и, не получив ответа, с силой распахнул дверь. Он рассчитывал встретить сопротивление, но, увлеченный своим собственным усилием, упал головой вперед и ударился обо что-то лбом. Чтобы удержаться, он схватился за стул, но тот покачнулся и с шумом рухнул на пол.

«Ну, теперь в этом доме меня точно услышат, — подумал он, — наконец-то!..»

Но не раздалось ни одного звука, даже шепот не нарушил тишину ночи — ничто не шелохнулось.

«Похоже, воры были хитрее меня, — размышлял Кош, — дом пуст, и они это знали, мошенники. Эти мерзавцы потрудились здесь на славу и даже не нашли нужным, уходя, запереть за собой дверь».

Репортер осторожно водил рукой по стене в надежде найти электрический выключатель. Обнаружив устройство, он повернул его. Вспыхнувший свет на минуту ослепил Коша, и он зажмурился, но через мгновение вновь открыл глаза. Зрелище, которое предстало перед его глазами, было так неожиданно и ужасно, что он почувствовал, как волосы на его голове становятся дыбом, и с трудом подавил крик ужаса.

В комнате царил чудовищный беспорядок. В открытом шкафу виднелись кипы развороченного белья, с полок свисали простыни, запачканные чем-то красным. Из выдвинутых ящиков были выброшены бумаги, тряпки, старые коробки, которые теперь в полном беспорядке валялись на полу. На стене, обтянутой светлой материей, недалеко от занавески, отпечатался след от руки, темно-красный, с растопыренными пальцами. Каминное зеркало, треснувшее во всю длину, было расколото в середине, осколки стекла блестели на паркете. На умывальнике валялись обрывки белья и веревок вперемешку с измятыми конвертами; таз был до краев наполнен красной водой, и брызги того же цвета пятнали белый мрамор. Скрученное полотенце носило те же следы; все было разрушено, все было красным. Но самым чудовищным было не это! Поперек кровати, опрокинувшись назад и раскинув руки, лежал человек с перерезанным горлом. В руке он сжимал горлышко бутылки, осколки которой в нескольких местах порезали ему ладонь. Ужасная рана шла от левого уха почти до грудной кости, кровь заливала подушки, простыни и покрывала стены и мебель кровавыми потоками. При резком свете электричества эта комната, вся залитая кровью, имела скорее вид бойни, чем человеческого жилья.

Онэсима Коша охватил такой ужас, что он вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть, а затем собрать всю свою силу воли, чтобы не пуститься в бегство. Кровь бросилась ему в голову, и холодный пот заструился по спине.

Ему не раз приходилось случайно, из любопытства или в силу своей профессии видеть страшные картины, но никогда еще он не испытывал подобного ужаса. Прежде он всегда знал, что именно предстоит ему увидеть и какого рода будет эта сцена. Наконец, на месте преступления он всегда бывал не один, близость других людей, делающая храбрыми самых трусливых, придавала ему бодрости и помогала преодолеть отвращение. Теперь репортер впервые совершенно неожиданно один на один встретил смерть… и какую смерть!..

Но все же Кош нашел в себе силы и собрался с духом. Он взглянул в зеркало. Лицо его было мертвенно-бледным, темные круги залегли под глазами, пересохшие губы судорожно скривились, на лбу выступили капельки пота, а около правого виска видно было красное пятно и тоненькая струйка крови.

Совершенно забыв о недавнем падении и ушибе, он подумал сначала, что пятно было на зеркале, а не на его виске. Репортер наклонил голову на бок: пятно тоже переменило место. На Коша напал безумный страх. Не страх смерти, а неясный, необъяснимый страх чего-то сверхъестественного, какого-то внезапного сумасшествия, овладевающего им. Он бросился к камину и, цепляясь руками за мрамор, вытянув шею, впился взглядом в свое изображение. И тут к нему вернулась память. Он вздохнул с облегчением, почувствовав боль от ушиба. Репортер вынул платок и вытер кровь, стекавшую по его щеке до самого воротника. Ранка была пустяковая: разрез сантиметра в два длиной, окруженный синевато-красной припухлостью, величиной с двухфранковую монету. Немного успокоившись, репортер подумал о неподвижном теле, распростертом на кровати, об ужасной ране на шее, об искаженном ужасом бесцветном лице, сливавшимся с белизной подушек. Лицо убитого мужчины ясно отражалось в зеркале рядом с его собственным. Больше не сомневаясь в правомерности своих действий, Кош направился к кровати, давя ботинками осколки стекла, и склонился над ней.

Вокруг головы мужчины крови не было, но вот шея и плечи почти утопали в застывшей кровавой луже. С бесконечными предосторожностями репортер взял в руки голову мертвеца и приподнял ее: рана широко раскрылась, подобно ужасным губам, из которых вытекло несколько капель крови. Большой сгусток прилип к волосам и тянулся за головой, повторяя ее движения. Кош осторожно опустил голову. Лицо убитого мужчины и после смерти сохранило выражение беспредельного ужаса. Глаза, еще блестящие, пристально смотрели вдаль. Свет электрической лампы зажег в них два огонька, возле которых Онэсим Кош различил два крошечных отражения своей головы. Последним, что видели эти глаза, были убийцы. Смерть сделала свое дело, сердце перестало биться, уши слышать, последний крик замер на этих судорожно искривленных губах… Это остывающее тело никогда больше не затрепещет ни от любовного поцелуя, ни под гнетом страдания.

Внезапно перед мысленным взором репортера встал другой образ: трио с бульвара Ланн. Он ясно увидел маленького человечка с голубым свертком, раненого с его опухшим веком и, конечно же, женщину с рыжими волосами. Он вновь услышал резкий и наглый голос, уверенно произнесший: «Это можно смыть, но ни в коем случае не вытирать». И вся произошедшая драма показалась ему предельно ясной. В то время как женщина караулила, оба негодяя, взломав замки, поднялись на первый этаж, где, как им было известно, находились ценности. Мужчина внезапно проснулся и принялся кричать; тогда преступники бросились на него; он, чтобы защититься, схватил бутылку и, ударив ею наугад, ранил в лоб одного из нападающих. Судя по пролитой крови и перевернутой мебели, борьба длилась несколько минут. Наконец, несчастный прислонился к своей постели; тогда один из убийц схватил его за ворот рубахи, на которой остались красные следы от его пальцев, и повалил на спину. В то время другой преступник одним ударом перерезал несчастному горло. Затем, начался грабеж, лихорадочные поиски денег, бумаг, ценных вещей, потом бегство…

Онэсим Кош внимательно осмотрел комнату, чтобы в подробностях представить всю картину. На столе стояли три стакана с остатками вина. Совершив злодеяние, убийцы, видно, не спешили скрыться; уверенные в своей безопасности, они выпили вина. Затем вымыли руки и спокойно покинули место преступления.

Внезапное бешенство овладело репортером. Он сжал кулаки и пробормотал:

— О, мерзавцы! Мерзавцы!

Что ему теперь делать? Идти за помощью? Звать? Но зачем? Все было уже кончено, все бесполезно. Репортер застыл на месте, растерянный, окончательно подавленный увиденным. И вдруг он мысленно последовал за убийцами. Он представил их сидящими в каком-нибудь заброшенном чулане, делящими добычу и перебирающими окровавленными пальцами украденные вещи. И опять прошептал:

— Мерзавцы!

Им овладело непреодолимое желание отыскать преступников и увидеть их не торжествующими и свирепыми, какими они наверняка были здесь, рядом с этим трупом, а бледными, несчастными, дрожащими от страха, на скамье подсудимых, между двумя вооруженными жандармами. Репортер вообразил себе, как будут выглядеть их отвратительные лица, когда им будут читать смертный приговор, и как они отправятся на гильотину при бледном свете раннего утра.

Закон показался ему великим, грозным и справедливым. Но вдруг, в результате внезапного поворота мысли, этот закон, эта карающая рука представились ему жалкими потугами на возмездие, над которыми смеются уверенные в своем могуществе преступники. Полиция, призванная охранять безопасность жителей, не может даже поймать преступников. Хотя она изредка и арестовывает кого-нибудь, но это происходит лишь тогда, когда случай помогает правосудию. Но на одного пойманного негодяя сколько безнаказанных преступлений! Хорошая полиция должна располагать не глупыми силачами, а тонкими умами, настоящими профессионалами, людьми, которые относятся к своей работе скорее как к искусству, чем как к ремеслу. Пока преступник не сделает какого-нибудь грубого промаха, он уверен в своей безнаказанности. Человек, не оставляющий за собой улик, может спокойно грабить и убивать.

Узнав о преступлении, полиция пытается найти общую связь между преступником и жертвой, старается узнать подробности из их жизни, изучает бумаги. Но если убийца не имел прямого отношения к своей жертве, то после нескольких месяцев поисков и после того, как следователь посадит в тюрьму какого-то несчастного, который не в состоянии доказать свою невиновность, дело сдается в архив, а преступники, поощренные успехом, идут по избранному пути, каждый раз совершая все более ужасные по своей дерзости злодеяния.

А между тем существует ли более увлекательная охота, чем охота на человека? На основании примет, неуловимых для других, истинный сыщик может восстановить всю драму от начала и до конца. Начать с отпечатка, с обрывка бумажки, с передвинутой вещицы и дойти до сути! По положению трупа угадать жест убийцы; по ране — его профессию, его силу; по часу, когда преступление было совершено, привычки убийцы. Посредством простого анализа фактов воссоздать целую картину, подобно тому как натуралист воссоздает по одной кости скелета фигуру доисторического животного… Какое это торжество! Едва ли ученый, днем и ночью работающий в своей лаборатории над разрешением какого-нибудь вопроса, испытывает большее удовлетворение. Ученый знает, что истина неизменна, что никакие обстоятельства не оказывают на нее влияния, что каждый шаг приближает его к ней; он знает, что продвигается хоть и медленно, но верно, что если путь, который он избрал, правилен, то решение не может в последнюю минуту ускользнуть от него.

Для полицейского, наоборот, расследование — сплошная тревога. Найденный след оказывается неверным, цель, казавшаяся близкой, внезапно исчезает; задача постоянно усложняется, а ее решение то удаляется, то опять приближается. Это победный крик, внезапно застревающий в горле, жизнь, полная надежд, беспокойств и разочарований; это борьба против всего, против всех, требующая одновременно и знаний ученого, и хитрости охотника, и хладнокровия полководца, терпения, мужества и того высшего инстинкта, который создает великих людей и приводит к великим делам.

«Как бы я хотел, — думал Кош, — узнать и пережить эти необычайные ощущения; как бы я хотел оказаться среди глупой своры полицейских, которые будут завтра обыскивать это место, ищейкой, бегущей по верному следу. Невзирая на опасность, я с удовольствием взялся бы за это дело в одиночку и показал бы им всем, как это упоительно — вести расследование. Я доказал бы, что человек, безо всякой помощи и поддержки, кроме сильной воли, без каких-либо сведений, кроме тех, которые он сам сумел собрать, может дойти до истины и в один прекрасный день гордо заявить: в таком-то часу и в таком-то месте вы найдете убийц! И он скажет так не потому, что случайно вышел на след преступников, а потому, что сам заставил их попасть в расставленные сети.

Я посвящу этому делу все свое время, сколько потребуется. Таким образом я познаю высшее наслаждение — быть тем, кто ищет и находит. Я испытаю все возможные чувства, кроме одного — страха… Страха, удесятеряющего силы, растворяющего время… Но существует ли наслаждение высшее, чем преследовать? Да! Быть преследуемым!

Какие чувства должен испытывать зверь, за которым гонятся собаки? Что чувствует животное, бегущее во весь опор куда глаза глядят, задевающее головой ветки деревьев, разрывающее бока о терновник, какую повесть ужаса оно могло бы рассказать, если бы умело мыслить! Все это должен испытывать и преступник, который знает, что его убежище открыли. Не сомневаюсь, что дни тянутся для него без конца, а ночи проходят в страшных снах. Если он крепкий духом человек, то какую он должен ощущать радость, когда ему удастся провести своих преследователей, направив их на ложный след, а самому немного перевести дух… Вот это настоящая борьба, борьба человека с человеком, война беспощадная, со всеми ее опасностями и хитростями. Вот тогда и проявляется весь животный инстинкт преступника. Чем не описание тех ужасных битв, в которые вступают все живые существа со дня сотворения мира? Не эта ли страшная забава дает ощущение радости ребенку? Играя в прятки, он, сам того не замечая, привыкает сидеть в засаде — это та же партизанская война, что истощает армию сильнее, нежели на полях сражений…

Вопрос сводится к одному: какую роль мне избрать в моей погоне за новыми ощущениями — роль охотника или дичи? Роль полицейского или преступника? Сотни других людей, до меня, делались сыщиками-любителями, но никто не пробовал взять на себя роль виновного. Я выбираю ее. Конечно, у меня нет преступления на совести, и мне останутся непонятными душевные муки убийцы, но я смогу насладиться другим удовольствием — сразиться с полицией. Игрок с пустым карманом, я буду подмечать на лице своего партнера все его тревоги и волнения. Ничем не рискуя, я ничего не потеряю, а смогу, наоборот, только выиграть. А если благодетельный случай захочет, чтобы меня арестовали, я буду, как журналист, обязан полиции самой сенсационной статьей, которую когда-либо публиковали! Ее можно будет озаглавить весьма оригинально: „Воспоминания и впечатления убийцы“. Все двери, которые не удавалось открыть ни одному из моих товарищей, распахнутся передо мной. Я познакомлюсь с тюрьмой, с арестантской каретой и наручниками. Я смогу описать, не боясь опровержений, каков тюремный режим, как обращаются с заключенными и к каким средствам прибегает судья, чтобы вырвать признание. Одним словом, если это будет необходимо, я произнесу самый сильный и справедливый обвинительный акт против двух грозных сил, которые зовутся полицией и магистратурой! Одной великой идеи достаточно для целой жизни. Если моя идея не сделает меня знаменитым, то я буду не я! Кош, милый друг, с этой минуты ты для всего мира убийца с улицы Ланн! Пролог окончен. Начинается первый акт. Внимание!»

II

Бульвар Ланн, 29

Онэсим Кош осмотрелся, убедился, что занавески на окнах плотно задернуты, прислушался, не идет ли кто-нибудь, и, наконец, успокоенный, снял пальто, положил его на кресло вместе с тростью и шляпой и принялся размышлять.

Ему предстояло весьма не простое занятие: создать во всех подробностях картину преступления, совершенного Онэсимом Кошем, а для этого первым делом нужно было уничтожить все улики, которые могли навести на след настоящих преступников.

Если забыть про труп, то прежде всего внимание привлекали три стакана на столе. Оставив их, убийцы совершили серьезный промах. Там, где один человек пройдет незамеченным, трое попадутся. Итак, репортер вымыл стаканы, вытер их и, увидев отворенный шкаф с посудой, поставил туда. Затем взял начатую бутылку, потушил свет, чтобы его не увидели с улицы, отдернул занавеску, открыл окно, ставни и бросил ее изо всех сил. Он видел, как она закружилась в воздухе и упала по ту сторону улицы. Звук разбитого стекла нарушил тишину ночи. Кош отскочил и прикусил губу:

— Что, если кто-нибудь услышал?.. Если придут сюда?.. Если найдут меня здесь, в этой комнате?..

Внезапный жгучий страх охватил его при этой мысли, приковал к месту. Его бросило в жар, потом в холод… Он впился глазами в ночь, прислушался… Ничего. Тогда он закрыл ставни, окно, задернул занавеску, на ощупь нашел выключатель и включил свет.

Странное дело! Его пугала только темнота. При свете все его тревоги мгновенно улетучились. Это доказывало, что он ненастоящий преступник, поскольку вид жертвы скорее успокаивал его, чем усиливал страх. В темноте репортер начинал чувствовать себя почти виновным — при ярком же свете картина преступления теряла свой ужас в его глазах. Он подумал, как жестоки и мучительны должны быть страх и угрызения совести и какая ему понадобится недюжинная сила воли, чтобы удачно симулировать их.

«Мне придется, — подумал он, — приложить такие же усилия, чтобы никто не догадался о моей невиновности, какие прилагает виновный, чтобы скрыть преступление».

Прибравшись на столе, Кош направился к умывальнику. Здесь царил страшный беспорядок. Достаточно было взглянуть на расположение полотенец, чтобы догадаться, что они брошены несколькими лицами; преступник, действующий в одиночку, не станет брать столько вещей. Если не рассудок, то инстинкт принуждает его действовать быстро. Тут Кош рассудил, что так как все улики должны быть направлены на него, то необходимо, чтобы даже в преступлении проглядывал аккуратный человек. Такой педант, как он, никогда не скомкал бы полотенца. У людей, с детства привыкших к чистоте, даже в минуты безумия остается потребность в порядке и опрятности. Преступление светского человека не может походить на преступление бродяги. Происхождение проявляется в самых незначительных подробностях. Онэсиму вспомнился один характерный случай: аристократ, переодетый до неузнаваемости и обедающий в простом кабачке вместе с простыми рабочими, выдает себя манерой держать вилку. Казалось бы, обдумал все… кроме необходимой мелочи. Преступник меняет свой почерк, скрывает личность, но опытный глаз тотчас замечает среди искривленных букв, искаженных линий, умышленно измененных нажимов характерную букву, типично поставленную запятую, и этого достаточно, чтобы открыть подлог.

Репортер смыл кровавый отпечаток руки со стены, затер на комоде след от удара подбитого гвоздями каблука, но не стал трогать брызги крови. Чем больше их будет, тем более продолжительной покажется борьба. Вскоре исчезли все улики, оставленные «теми, другими». Теперь нужно было придать преступлению особую окраску, одним словом, забыть в этой комнате какую-нибудь вещь, которая могла бы послужить толчком для розыска «убийцы». Тут требовалось действовать осторожно и правдиво… Кош вынул носовой платок и бросил его возле кровати, потом, подумав, поднял и посмотрел на метку: в одном углу красовались буквы «М» и «Л». «Это не мой платок», — подумал репортер. А его бамбуковая трость с серебряным набалдашником была слишком особенной, слишком заметной…

Колец Кош не носил; у ворота его рубашка была застегнута простой фарфоровой запонкой, купить которую можно в каждой лавчонке. Оставались запонки у рукавов, но ими он дорожил, не из-за цены — она была небольшой, — а как дорожат иногда безделушками, к которым привыкли. И потом, запонки нельзя забыть… их можно вырвать…

Он ударил себя по лбу:

— Вырвать! Великолепно! Если поднимут запонку на ковре, скажут: «Во время борьбы жертва, вцепившись в руку убийцы, порвала рукав его рубашки и сломала запонку. Убийца ничего не заметил и скрылся, не подозревая, что оставляет на месте преступления столь важную улику».

Таким образом, все казалось вполне правдоподобным. Отвернув рукав, репортер взял в руку внутреннюю сторону левой манжетки, правой, свободной рукой схватил наружную сторону и, дернув ее резким движением, разорвал цепочку, которая упала на пол вместе с маленьким золотым шариком с бирюзой посередине. Другая половинка запонки осталась в петле; ее он вынул и положил в карман жилета. Но второпях он не заметил, что его пальцы запачканы кровью и что он запятнал ею свою рубашку и белый жилет. Затем Кош вынул из внутреннего кармана конверт со своим адресом и разорвал его на четыре неравных куска.

На одном было написано: «Monsieur Ou»

На другом: «ési»

На третьем: «ne de»

На четвертом: «E. V.»

«Coche»

«Douai»

Этот последний обрывок слишком ясно указывал на него, поэтому он сделал из него шарик и проглотил. Потом отгрыз зубами на первом обрывке две начальные буквы своего имени. В результате получились три клочка, по которым, приложив усилия, можно было восстановить имя мнимого убийцы. Как честный игрок, он, не открывая вполне своих карт, все же давал шанс своим противникам.

Кош разбросал по комнате обрывки. Один их них упал почти на середину стола. Два других пристали к ковру. Чтобы быть уверенным, что их не примут за обрывки писем, принадлежавших убитому, он подобрал все прочие разбросанные бумаги, и положил в ящик, который затем запер. После этого репортер окинул внимательным взглядом всю комнату. Убедившись, что ничего не забыл, он надел пальто, пригладил цилиндр рукавом, прикрыл запятнанной кровью салфеткой лицо покойника, глаза которого, теперь уже остекленевшие, казались ввалившимися, потушил электричество, вышел из комнаты, пересек неслышными шагами коридор, спустился по лестнице и очутился в саду.

Проходя по дорожке, он тщательно стирал следы ног, и без того уже практически занесенные песком, а затем направился к воротам, ступая одной ногой по песку, а другой по затверделой земле клумбы. Добравшись до ворот, Кош открыл их и вышел, наконец, на улицу. Неподвижные тени тянулись через всю дорогу. Ни малейшего шороха, ни малейшего дуновения ветерка не нарушали тишину этой бесконечно непроницаемой ночи. Где-то далеко завыла собака. И лишь тогда тишина наполнилась непонятной грустью. Кош вспомнил свою старушку няню, говорившую ему в детстве, когда в деревне выли собаки: «Это они воют, чтобы дать знак Святому Петру, что душа покойника стучится в двери рая».

Непонятная сила воспоминаний! Вечное детство души! Кош вздрогнул, представив себе то время, когда маленьким ребенком он зарывался в подушки, чтобы не слышать жалобных стонов, раздававшихся ночью в саду, и на минуту почувствовал теплоту материнских губ, так часто касавшихся его лба.

Потом все смолкло. Кош посмотрел на часы — час ночи. В последний раз он окинул взглядом дом, где только что пережил такие необычайно волнующие минуты, вернулся к решетке, раздвинул концом трости плющ, закрывавший номер дома, и увидел цифру: 29.

Он дважды повторил про себя: «Двадцать девять!» Потом, вспомнив, что день его рождения приходится на 29-е число, пошел дальше, уверенный в том, что теперь уж точно не забудет.

Кош добрел до конца бульвара, не встретив ни души. Впрочем, он шел, не глядя по сторонам, слишком взволнованный, чтобы связно мыслить. Все до такой степени спутывалось и сливалось в его голове, что он не мог ясно представить себе план дальнейших действий. Его жизнь сильно изменилась. Одна минута неуверенности, один неправильный шаг могли разрушить все его планы. Будучи невиновным, но желая казаться подозреваемым, он мог позволить себе только промахи виновного.

Недалеко от Трокадеро репортер увидел пару, которая прогуливалась по улице. Обогнав их, он подумал: «Эти мирные люди и не подозревают, что в нескольких шагах отсюда совершено преступление».

Кош почувствовал некоторую гордость при мысли, что он единственный обладатель страшной тайны. Как скоро факт преступления будет открыт? Если убитый, как можно предполагать, жил один, не имея ни горничной, ни кухарки, то сколько времени должно пройти, прежде чем обнаружат его тело? Утром продавец молока или мяса позвонит в дверь; не получив ответа, он позвонит еще раз, затем войдет в дом. И у него перехватит дыхание от ужасного запаха. Он поднимется по лестнице, войдет в комнату, а там…

Поспешное бегство, отчаянные крики: «Помогите! Убийство!» — и вся полиция на ногах, репортеры всех газет заняты розыском убийцы, публика заинтересована сенсационным преступлением. В это время он, Кош, будет жить своей обычной жизнью, оберегая секрет с радостью скряги, ощущающего в кармане ключ от сундука, в котором хранятся его сокровища. Человек тогда только вполне сознает свою силу, когда является обладателем хотя бы частички окружающей его тайны. Но в то же время какая это тяжелая ответственность! Каким гнетом она ложится на ваши плечи и какое возникает искушение заявить в полный голос: «Вы находитесь в полном неведении, а я все знаю!»

Кош продолжал размышлять: «Мне стоит произнести одно лишь слово, чтобы разжечь любопытство толпы… но я буду молчать. Я должен предоставить дело случаю. Он заставил меня выйти из дома моего друга именно в тот момент, когда преступники уносили ноги с места преступления, именно благодаря случаю я узнал тайну; пусть он же и назначает минуту, когда все должно открыться».

В раздумьях репортер добрел до одного из городских кафе. Сквозь запотевшие стекла окна он увидел несколько мужчин, собирающихся играть в карты, и сидящую за конторкой спящую кассиршу. Около печи, свернувшись клубком, спал толстый кот. Один из лакеев, стоя за спиной играющих, следил за игрой, другой рассматривал иллюстрированный журнал.

Дул сильный ветер, а от этого простенького кафе веяло теплом и спокойствием. Кош, начинавший уже дрожать от усталости, волнения и холода, вошел и сел за маленький столик. В комнате стояло плотное облако табачного дыма с примесью запахов кухни, кофе и абсента; это смешение ароматов показалось репортеру особенно приятным. Он заказал чашку кофе с коньяком, потер от удовольствия руки, рассеянно взял забытую кем-то вечернюю газету, валявшуюся на столе, потом вдруг отбросил ее, вскочил и произнес, не замечая, что говорит вслух:

— Придумал! Я не буду ждать случая, я сам все устрою!

Один из игроков повернул голову; лакей, стоявший у кассы, решил, что обращаются к нему, и подбежал с вопросом:

— Что прикажете?

Кош махнул рукой:

— Нет… От вас мне ничего не нужно… Впрочем, скажите, у вас здесь есть телефон?

— Конечно! В конце коридора, дверь направо.

— Спасибо.

Репортер быстро пробрался между столами играющих, прошел весь коридор, плотно закрыл за собой дверь и нажал кнопку. Долго не отвечали; Кош начал сердиться. Наконец, раздался звонок.

— Алло! Дайте мне сто пятнадцать девяносто два или девяносто шесть, — взволнованно произнес Кош.

Он прислушался к переговорам станции, к электрическим звонкам. Наконец послышался голос:

— Алло! Кто говорит?

Репортер изменил свой голос:

— Это номер сто пятнадцать девяносто два?

— Да. Что вы хотите?

— Газета «Свет»?

— Да.

— Мне надо переговорить с секретарем редакции.

— Это невозможно, он размечает номер, его нельзя беспокоить.

— Дело очень важное.

— Но кто его спрашивает?

«Черт возьми, — подумал Кош, — этого я не предвидел!»

Он недолго думал:

— Редактор, Шенар.

— Это другое дело… Я сейчас позову его. Не разъединяйте.

Из телефонной трубки доносились неясное гудение, шуршание бумаги — тот привычный гул, который Кош в продолжение десяти лет слышал каждую ночь в один и тот же час, когда, окончив работу, собирался уходить домой.

— Господин редактор? — послышался голос секретаря, запыхавшегося от быстрой ходьбы.

— Нет, — ответил Кош, по-прежнему не своим голосом, — извините меня, но я не редактор вашей газеты. Я воспользовался его именем единственно с той целью, чтобы вызвать вас, поскольку мне необходимо сообщить вам нечто очень важное…

— Но кто вы такой?

— Не имеет значения. Не будем понапрасну терять драгоценное время.

— Эти шутки мне надоели…

— Ради бога, — в отчаянии закричал Кош, — не вешайте трубку! Я хочу сообщить вам сенсационную новость, новость, которую ни одна газета, кроме вашей, не получит ни завтра, ни послезавтра, если я не сообщу ее. Завтрашний номер уже набран?

— Нет еще, но через несколько минут набор будет окончен. Вы видите, что мне некогда…

— Необходимо, чтобы вы выбросили несколько строк из «Последних известий» и заменили их тем, что я сейчас продиктую. Слушайте: «Ужасное преступление только что совершено в доме номер двадцать девять по бульвару Ланн. Убийца поразил жертву ударом ножа, перерезав шею от уха до ключицы. Поводом к преступлению, по-видимому, послужила кража».

— Одну минуту, повторите адрес…

— Бульвар Ланн, дом номер двадцать девять.

— Но кто мне поручится, что это правда?.. Откуда вам это известно? Я не могу напечатать такую новость, не будучи уверенным… А проверить у меня нет времени… Из какого источника вы почерпнули это известие?.. Алло! Алло! Не разъединяйте… Ответьте же…

— Ну, — сказал Кош, — допустим, что убийца — это я!.. Но позвольте мне сказать вам следующее: завтра я куплю первый же экземпляр «Света», вышедший из типографии, и если не найду в нем новость, которую сообщил вам, то тотчас передам ее вашему конкуренту, «Телеграфу». Тогда уж вам придется разбираться с Шенаром. Поверьте мне, вам стоит выбросить шесть строк и заменить их моими…

— Еще одно слово: когда вы узнали?..

Кош осторожно повесил трубку, вышел из будки, вернулся в зал и начал пить кофе маленькими глотками, как человек, довольный успешно завершенным делом. Заплатив за кофе банковским билетом — единственным, который у него имелся и который уже пятый год лежал в его бумажнике «для виду», — он поднял воротник пальто и вышел. На пороге он остановился и произнес про себя: «Кош, милый друг, ты великий журналист!»

III

Последний день Онэсима Коша — репортера

Секретарь редакции «Свет» еще минут пять кричал, суетился и бранился у телефона:

— Алло! Алло! Боже мой! Да отвечайте же!.. Они нас разъединили! Алло! Алло!

Наконец он повесил трубку и с бешенством принялся звонить.

— Алло! Станция! Вы нас разъединили!

— И не думали. Это на другом конце провода повесили трубку.

— В таком случае это ошибка. Соедините опять, пожалуйста…

Через несколько минут послышался голос, но принадлежащий уже другому человеку:

— Алло!

— Это отсюда мне телефонировали? — спросил секретарь.

— Отсюда действительно недавно телефонировали, но я не знаю, вам ли.

— Скажите пожалуйста, с кем я говорю?

— С кафе «Пол», площадь Трокедеро.

— Отлично. Будьте любезны передать господину, говорившему со мной, что нам необходимо продолжить беседу.

— Невозможно, мы сейчас закрываемся, к тому же этот господин, должно быть, уже далеко.

— Можете ли вы описать мне этого человека?.. Вы его знаете?.. Это ваш постоянный посетитель?..

— Нет, я видел его в первый раз… но описать его внешность, конечно, могу. На вид ему лет тридцать, он брюнет с маленькими усами… Кажется, он был во фраке… но я не обратил на это особенного внимания.

— Благодарю вас, простите за беспокойство…

— Не за что. До свидания.

Секретарь редакции недоумевал, как ему поступить. Напечатать сообщенную ему новость или подождать следующего дня. Если известие верно, то было бы обидно позволить другой газете воспользоваться им. Ну, а если все это ложь?.. Необходимо было незамедлительно принять решение.

Подумав хорошенько, секретарь пожал плечами, выбросил несколько строк из иностранных известий и заменил их следующими:

«УЖАСНАЯ ДРАМА

Только что получено известие, что в доме № 29 на бульваре Ланн совершено преступление. Один из наших сотрудников немедленно отправляется на место происшествия.

Сообщено в последнюю минуту нашим частным корреспондентом».

В три часа утра триста тысяч экземпляров газеты направлялись к различным вокзалам, разнося повсюду известие о «Преступлении на бульваре Ланн». В три четверти пятого секретарь редакции посмотрел на часы и велел позвать артельщика:

— Сейчас же отправляйтесь на улицу де Дуэ к господину Кошу и попросите его немедленно приехать. Нам надо переговорить о важном деле.

«Таким образом, — думал он, — я решу все проблемы. Если новость об убийстве окажется ложной, то примечание, что это частный корреспондент, снимает с меня всякую ответственность… Ах, если бы Кош был надежным человеком, я бы его давно обо всем известил. Но он бы тут же разнес новость по всему Парижу! Да и в редакцию не явился именно в эту ночь, как раз тогда, когда был нужен. Ну да что говорить!»

Довольный успешным разрешением сложного вопроса, он закурил трубку и проговорил, потирая руки:

— Бесспорно, я непревзойденный секретарь редакции.

Онэсим Кош крепко спал, когда артельщик позвонил в дверь его дома. Он тут же проснулся, прислушался и после второго звонка поднялся с кровати.

— Кто там? — спросил он, стоя у закрытой двери.

— Жюль, артельщик из газеты «Свет».

— Подождите минуточку. Я открою.

Кош зажег свет, накинул халат и открыл дверь.

— Что случилось, чего вам от меня нужно? — спросил он рассерженно.

— Господин Авио просит вас немедленно приехать.

— Да он шутник, твой господин Авио! Еще и пяти часов нет!

— Извините, уже пять часов двадцать минут.

— Пять часов двадцать минут! В такое время не стаскивают добрых людей с кровати. Скажите ему, что вы меня не застали дома… До свидания, Жюль.

— Что ж, я уйду, — проговорил Жюль, — только дело важное, все насчет этого…

— Насчет чего?

Жюль вынул из кармана еще не просохший номер газеты. Свежая типографская краска пачкала пальцы. Он раскрыл его на третьей странице и показал в самом низу, в отделе последних известий, заметку об убийстве на бульваре Ланн. Пока Кош пробегал глазами строки, артельщик прибавил:

— Это известие передали нам по телефону, когда газета была уже почти набрана. Если оно окажется правдой, то тот, кто сообщил его, заработает за одну ночь двадцать пять франков.

— Двадцать пять франков?

— Ведь не нам же одним он телефонировал. Очевидно, он рассказал свою историю всем утренним газетам и теперь явится в кассу и получит плату. Я сам так сделал во время пожара на рынке. Я стоял на улице рядом… Только тогда я имел дело с вечерними газетами, а из них лишь две платят…

— Конечно… конечно, — проговорил Кош, возвращая артельщику газету. — Вы умный малый, Жюль!..

А сам подумал: «Вот дурак!» Потом прибавил вслух:

— Скажите господину Авио, что я скоро буду. Только оденусь…

Оставшись один, Кош рассмеялся. В самом деле, смешно, что именно ему пришли сообщить эту новость! В первую минуту он и сам удивился. Два или три часа крепкого сна заставили его забыть волнения этой ночи. Он пришел в недоумение, для чего его зовут, и понял только тогда, когда Жюль развернул газету. Положительно, все устраивалось как нельзя лучше. Он опасался, что это дело поручат другому. Теперь же все карты были в его руках.

Продолжая раздумывать, он одевался. В нетопленой комнате было холодно; репортер надел фланелевую рубашку, твидовый костюм и кожаное пальто. Застегнув пуговицы, он ощупал карманы, проверяя, не забыл ли чего. Проходя мимо комнаты швейцара, он крикнул, чтобы ему отворили, и услышал сонный голос, проворчавший за дверью:

— Когда же закончится это шатание?..

На улице Кош остановил извозчика, сказал ему адрес газеты «Свет» и снова погрузился в думы.

Ему предстояло разыграть в редакции полное неведение. Кроме того, не лишним будет притвориться рассерженным и проявить недоверие. Таким образом он заранее снимал с себя всякое подозрение. Вдобавок ко всему Кош слишком хорошо знал людей вообще, в частности журналистов, и понимал, что, если хочешь достигнуть своей цели, нужно оставить им частичку успеха во всяком предприятии: это своего рода кураж. Авио особенно заинтересуется этим делом, если сможет сказать: «Я был прав. Никто не хотел слушать меня. Кош уверял, что меня провели. Но я стоял на своем. Я чувствовал, что это не утка; меня не обманешь, я стреляный воробей».

Извозчик остановился у здания газеты. Репортер заплатил ему и быстро поднялся в редакцию. Секретарь ожидал его, прохаживаясь по кабинету. Увидев Коша, он вскрикнул:

— Наконец-то вы явились! Мы битых три часа вас разыскиваем. Не знаю, где вы проводите ночи — впрочем, это ваше дело — но, по правде говоря, могли бы заглянуть в редакцию. Никогда не знаешь, где вас найти…

— Я был у себя дома, — возразил Кош. — Я поужинал у приятеля и в час ночи уже лежал в своей постели. Когда я выходил из редакции в половине восьмого, все было спокойно. Что случилось? Зачем в такой неурочный час вам потребовалось мое присутствие?

— Вот что случилось: в два часа ночи мне сообщили, что на бульваре Ланн совершено преступление.

— Отлично. Я сейчас же беру автомобиль и лечу в участок.

Секретарь удержал его:

— Подождите минутку! В участке вам едва ли сообщат какие бы то ни было сведения по той простой причине, что полиция ничего не знает.

— Я не совсем понимаю, — перебил его Кош, — полиции ничего не известно о преступлении, а вам известно? Каким это образом?

— Прочитайте, — сказал Авио, подавая репортеру газету.

Кош во второй раз прочел свое собственное сообщение и притворился удивленным.

— Черт возьми, — пробормотал он, — все это кажется мне подозрительным. Уверены ли вы, что вас не одурачили?

— Если бы я был в этом совершенно уверен, — возразил секретарь, — я бы не поставил примечания: «От частного корреспондента»… Впрочем, — он принял таинственный вид, — у меня есть повод думать, что это правда… Прежде всего нужно проверить сообщение. Затем, в то время как другие журналисты еще ничего не знают, провести расследование одновременно с полицейскими. Думаю, что таинственный корреспондент не ограничится одним лишь сообщением и скоро явится сюда — хотя бы для того, чтобы получить гонорар…

— Вы так думаете? — спросил Кош.

— Милый мой, надеюсь, вы не сомневаетесь в моем опыте, приобретенном за двадцать лет практики?

«Наивная душа, — подумал Кош. — Как бы ты удивился, если бы узнал, кто твой корреспондент! Глупый хвастун, ты не был так резок, когда упрашивал меня ночью… Нет, твой корреспондент за деньгами не придет. Двадцать пять франков не удовлетворят его честолюбия; твой опыт ничто в сравнении с его хитростью».

Вслух он сказал:

— Конечно, нет… Но все же согласитесь, что все это очень странно, и я совершенно недоумеваю, с чего начать.

— Это ваше дело. Прежде всего убедитесь в достоверности факта, затем поступайте как хотите, но к вечеру принесите мне статью в четыреста строк с фотографиями. Если вы все правильно сделаете, я попрошу для вас у патрона пятьдесят франков в месяц прибавки.

— Очень вам благодарен, — сказал репортер, а про себя подумал: «Если я все сделаю правильно, то есть как я это понимаю, то вопрос будет не в пятидесяти франках. Газета, которая захочет иметь сотрудником Онэсима Коша, не пожалеет денег…»

…Небо начинало подергиваться светлыми полосками. С улицы уже доносился шум автомобилей и громкие звуки клаксонов. Проехал омнибус, гремя колесами и дребезжа стеклами. Онэсим Кош поднялся со стула, взял свежий номер «Света» и положил его в карман.

— Вы говорите, бульвар Ланн, дом номер…

— Двадцать девять. Соберитесь! Нельзя быть таким рассеянным.

— О! Не волнуйтесь, — сказал Кош, — сейчас семь часов, и я принимаюсь за дело.

— А я иду спать. Думаю, что я заслужил несколько часов отдыха, ведь я работал в то время, пока вы спали…

Кош отвернулся, чтобы скрыть улыбку и насмешливый огонек в глазах, и вышел. На лестнице он столкнулся с артельщиком.

— Речь шла о той страшной новости? Я прав? — спросил тот.

— Да.

Кош вновь остановил извозчика и продиктовал ему адрес:

— Улица Святого Мартина, угол бульвара Ланн.

Чувство какого-то непонятного стыда не позволило ему дать точный адрес. Не отдавая себе отчета, он поступал как виновный, не решающийся подъехать к самому дому. Ему казалось, что, услышав адрес: «Бульвар Ланн, дом номер двадцать девять», извозчик что-нибудь заподозрит.

По тротуарам, мимо закрытых магазинов, быстро шли прохожие. Кош подумал, что эта ночь, медленно переходящая в туманное и холодное утро, тянется страшно долго. Чтобы сосредоточиться, он сел поглубже в угол, закрыл глаза и принялся перебирать в уме тысячу разных мыслей. Бледный зарождающийся день отчего-то напоминал ему мрачное утро перед казнью, и перед его мысленным взором то и дело вставали лица двух бродяг и их сообщницы, бескровное лицо убитого и отпечаток руки с огромными пальцами, который он смыл со стены.

Когда извозчик остановился, уже совсем рассвело. Онэсим Кош медленно прошел вдоль бульвара Ланн. Жители понемногу просыпались, и в окнах появлялись заспанные лица с опухшими глазами. Перед одной из дверей стоял булочник. Почтальон звонил у ворот маленького особняка. Кош посмотрел на номер дома, возле которого остановился. Номер 17.

День обещал быть холодным, но ясным. Солнце медленно выплывало из-за маленьких облачков и бросало игривые отблески на белые плиты тротуара, на обвитые плющом ограды, на остроконечные крыши домов. От ночных теней не осталось и следа, и контраст между видом улицы днем и ночью был так разителен, что Кош на минуту засомневался, не пригрезилось ли ему все это в кошмарном сне. Было начало девятого. Многие уже успели купить новый выпуск «Света», но, казалось, никто всерьез не задумывался о случившимся. Проходящий мимо полицейский читал как раз ту страницу газеты, на которой было помещено сообщение. Кош подумал: «Или вся эта история — плод моего воображения, или он прочитает и остановится». Но полицейский прошел дальше.

— Что же это, наконец, — пробормотал Кош, — не сумасшедший же я? Ведь это не бред. То, что существует в моей памяти, случилось в действительности. Я действительно проходил ночью по этой улице, действительно вошел в сад, потом в дом, я видел зарезанного человека, лежащего на постели, я…

Он схватился руками за голову и почувствовал у правого виска довольно сильную боль. Он посмотрел на руку: на кончиках пальцев было несколько капель крови.

Тогда его мысли сразу прояснились. Он вспомнил свое падение и рану на лбу, а когда поднял глаза, то увидел, что стоит перед домом номер 29.

Все было тихо. На желтом песке дорожки по-прежнему были видны следы его шагов. Кош обрадовался следам, как неожиданной помощи, и принялся ходить взад-вперед перед домом. Прохожие сновали по улице. Какой-то работяга пристально посмотрел на него, по крайней мере репортеру так показалось.

Не благоразумнее ли было ему, простому журналисту, отправиться в полицию и дать приставу прочитать газету?

В эту минуту подкатили две кареты и остановились в нескольких шагах от репортера. Из карет вышли несколько человек, в их числе пристав; четыре агента приехали на велосипедах. Они прислонили их к забору, как раз в том месте, где Кош раздвинул тростью плющ, чтобы прочитать номер дома.

Минуту пристав постоял в нерешительности, потом дернул шнурок звонка и стал ждать.

— Сомневаюсь, что вам откроют! В доме нет никого, или, вернее, никого, кто бы мог услышать ваш звонок, — с любезной улыбкой обратился к нему Кош.

— Кто вы такой, милостивый государь? Попрошу вас оставить меня в покое.

— Простите, — продолжал репортер с поклоном, — мне следовало сначала представиться. Извините мою забывчивость: Кош, сотрудник газеты «Свет». Вот моя визитная карточка, мой пропускной билет…

— Вот это другое дело, — проговорил пристав, отвечая на его поклон, — очень рад встрече с вами. Именно ваша газета поместила на своих страницах сообщение, очень удивившее меня. Боюсь только, не слишком ли доверчиво вы отнеслись к нему…

— Мы обыкновенно очень осторожны в таких делах. Раз «Свет» напечатал сообщение, то оно должно быть верным. Мы печатаем до восьми тысяч номеров в день и уток не выпускаем.

— Я это знаю. Все же я не могу понять, какое расследование вы могли произвести, принимая в расчет предполагаемый час этого преступления, о котором даже я ничего не знал.

— Пресса располагает разнообразными способами получения информации…

— Гм… Гм… — недоверчиво пробурчал пристав и позвонил в дверь еще раз.

— Во всяком случае, — проговорил Кош, — не находите ли вы странным, что никто не отвечает?

— Это может быть простой случайностью. Если дом пустой…

— Да… но он не пустой.

— Откуда вы можете знать?

— Это моя профессиональная тайна. Я охотно помогу вам в розысках, но не спрашивайте у меня больше, чем я могу сказать.

— Чтобы говорить так уверенно, вы должны иметь доказательства.

— Лицо, сообщившее нам о случившемся, было хорошо осведомлено.

— Вы знаете этого человека?

— Право же, господин пристав, вы задаете мне трудные вопросы. Не могу же я выдать вам одного из наших товарищей!

Пристав в упор посмотрел на Коша:

— А если я заставлю вас говорить?

— Я не понимаю, каким образом вы собираетесь заставить меня сказать то, о чем я решил умолчать… Если только подвергнете пытке — да и то… Но я вовсе не хочу ссориться с вами и потому предпочитаю искренне признаться, что я ничего не знаю о нашем корреспонденте: ни его имени, ни его возраста, ни пола, ничего… кроме точности его показаний, уверенности его слов…

— Повторяю вам, милостивый государь, раз полиция ничего не знала, только убийца или его жертва могли говорить. Но, как вы говорите, жертва умерла… Остается убийца…

— А может быть, это и есть мое предположение?..

— Великолепно! Это самый необыкновенный преступник, о котором я когда-либо слышал. За все время своей службы я никогда не встречал ничего подобного. Прошу вас, Кош, если этот человек из числа ваших друзей, расскажите мне о нем.

— Дело в том, — возразил Кош с улыбкой на устах, — что этот человек едва ли разделяет ваше желание встретиться с ним. Впрочем, он вряд ли виновен — это всего лишь наш корреспондент. Если бы я знал наверняка, что он и есть убийца, то ничего бы не стал от вас скрывать. Я думаю, что мы скорее имеем дело с сыщиком-любителем, обладающим редкой проницательностью.

Тем временем один из агентов подошел к приставу со словами:

— С другой стороны выхода нет. Задняя стена дома соприкасается с соседним жилым помещением, и единственная дверь вот эта, около которой мы стоим.

— В таком случае войдем, — проговорил пристав. — Дверь отворена.

— Разрешите мне сопровождать вас? — спросил Кош.

— Сожалею, но я вынужден отказать вам. Я предпочитаю один, без свидетелей, вести предварительное следствие.

Кош поклонился.

— К тому же, — продолжал пристав, — я не думаю, что своим отказом нанесу ущерб вашей газете. Ваш корреспондент наверняка знает столько же, сколько буду знать я, когда выйду из этого дома. И если в интересах следствия я сочту нужным скрыть от вас какую-нибудь подробность, он, конечно же, сообщит ее вам…

Кош закусил губу и подумал: «Напрасно ты иронизируешь со мной. Мы еще с тобой об этом потолкуем».

Больше всего его бесило то, что пристав относится к нему несерьезно. Кош знал, что последнее слово останется за ним, и все же не мог смириться с равнодушно-насмешливым тоном полицейского.

Он посмотрел, как пристав, его помощник и инспектор вошли в дом, пожал плечами и встал у дверей, чтобы быть уверенным, что если уж его не впустили в дом, то и никакой другой репортер не войдет туда. Около здания постепенно собиралась толпа зевак, привлеченная присутствием полиции. Один из любопытных объяснил ситуацию по-своему: это был обыск на политической основе; другой, прочитавший газету «Свет», заявил, что в доме совершено убийство. Он описал подробности и намекнул на таинственные причины разыгравшейся драмы. Полицию уже начинали обвинять в бездействии. Разве не лучше было бы, вместо того чтобы расставлять слуг закона у дома, разослать их во всех направлениях? Обыскать все трущобы? Впрочем, нет ничего удивительного в том, что преступники так осмелели. Разве полицейские когда-нибудь дежурят в опасных местах? А как выглядят улицы после двенадцати ночи? Разбойничьи притоны! И за такую охрану с каждым годом все увеличивают налоги…

Первые минуты репортер посмеивался про себя, слушая разговоры в толпе. Но вскоре стал мысленно следить за действиями пристава. Он представил, как тот вошел в коридор, поднялся по лестнице и остановился на площадке, в нерешительности глядя на несколько дверей, — если только следы крови, которые Кош ночью мог и не заметить, не указали ему дорогу. На репортера вдруг напало сомнение: а что, если убийцы и правда оставили свои следы на лестнице? Тогда мистификация становилась бесполезной. Но вряд ли. Полицейские наверняка сейчас пробирались на ощупь в полной темноте. Окно коридора, выходящее на бульвар, было закрыто плотной занавеской; он сам задернул ее ночью, чтобы никто ему не помешал.

Кош явственно почувствовал тяжелый воздух залитой кровью комнаты, увидел черную дыру разбитого зеркала и ужасный труп с огромными глазами, распростертый поперек кровати.

Никогда еще он не переживал более тревожных минут, никогда мысли его не бежали так быстро. Он смотрел на темные окна здания и думал: «Которое из них окно спальни? Которое откроется первым?»

Вдруг многочисленная толпа заколыхалась, и посреди воцарившегося гробового молчания раздался стук ставен, ударившихся о стену. В окне показалась чья-то голова и тотчас скрылась.

Кош посмотрел на часы. Было начало десятого. В эту минуту правосудию стала известна доля того, что он сам знал еще ночью. Репортер опередил полицию ровно на восемь часов. Важно было суметь правильно использовать это время и прежде всего следовало узнать первое впечатление пристава.

Именно это первое впечатление — зачастую ошибочное — оказывает самое значительное влияние на ход следствия. Плохой полицейский мгновенно и без оглядки бросается на первый попавшийся след, стараясь во что бы то ни стало «работать быстро». Настоящий же сыщик, ни на минуту не теряя хладнокровия, медленно продвигается вперед, уверенный в том, что разумно потраченное время никогда не потеряно и что важной может оказаться даже самая незначительная с виду улика.

Любопытных собралось столько, что пришлось оцепить часть улицы около дома. Встав полукругом, Кош и несколько приехавших на место преступления журналистов оживленно разговаривали. Представитель одной из вечерних газет, голосистый южанин, сердился, что не может узнать ничего определенного. Ему необходимо было написать статью к двенадцати часам дня, а сейчас уже около десяти! Коша, газета которого была единственной опубликовавшей страшное известие, осаждали вопросами.

Кош говорил, что ничего не знает, что он, как и все остальные, ждет известий. Если бы он что-нибудь знал, то с удовольствием поделился бы сведениями с товарищами. Так принято между репортерами. Каждый вносит свою лепту, а потом все вместе дружно пользуются общими сведениями. Проще говоря, все горячие новости черпаются из одного источника, только каждый «специальный корреспондент» по-своему резюмирует их. Такой способ удобен для всех, ведь нельзя же требовать, чтобы один человек был одновременно в десяти местах. Кроме того, чтобы вести расследование, нужно немало денег, и поэтому репортерам выгоднее работать сообща.

И Кош продолжал настаивать, что он ничего не знает, напоминая своим коллегам о десятке случаев, когда он, как хороший товарищ, делился с ними полученными сведениями.

Южанину пришлось довольствоваться его словами, но он уже терял терпение. Его товарищи еще могли сохранять спокойствие, ведь у них был целый день в запасе, а у него на счету была каждая минута. Он никак не мог понять, почему пристав не принимает в расчет этого важного обстоятельства.

…Время шло, но никто не выходил из дома. Один из репортеров предложил друзьям выпить и дождаться результатов в кафе. Но где найти приличное заведение в этих трущобах?

— В двух шагах отсюда, — подсказал кто-то из толпы, — дойдите до конца бульвара и сверните на улицу Святого Мартина. Там, на площади Трокадеро, вы найдете хорошее кафе.

— Великолепно! — обрадовался южанин. — Вы идете с нами, Кош?

— О, нет, это невозможно, по крайней мере в данную минуту. Но вы не стесняйтесь; если я что-нибудь узнаю, я немедленно вам сообщу.

— Отлично. Идемте, господа.

Кош проводил взглядом удаляющихся товарищей. Он был рад, что они ушли. В их присутствии тайна давила на него тяжелым грузом. Он раз двадцать чуть не выдал себя неосторожной фразой или словом. А сколько ему понадобилось силы воли, чтобы не рассказать ничего своему южному товарищу, зная, что бедняк надеется получить за свою вечернюю статью по четыре сантима за строчку, чтобы рассчитаться наконец за обеды. Ну, да что делать! Не мог же он из одной жалости испортить дело, рискуя проиграть так успешно начатую игру?.. Со временем он возместит другу убытки.

Мало-помалу им овладевало нетерпение. Приятное осознание, что полиция непременно натворит глупостей, сменялось жгучим желанием выяснить подробности происходящего в доме расследования. Время от времени он прислушивался к разговорам толпы, стараясь уловить хотя бы одну фразу, которая могла бы прояснить что-нибудь относительно личности убитого, его жизни и привычек.

Из доносившихся до него обрывков фраз Кош заключил, что никто не знал ничего определенного. Соседи рассказывали, что мужчина редко выходил из дома, разве что за провизией; что иногда, летом, он прогуливался ночью по саду, что никого у себя не принимал, обходился без прислуги и вообще вел тихую и таинственную жизнь.

Около полудня пристав, его помощник и инспектор вышли из дома. Остановились в садике, посмотрели на окна, затем подошли к калитке, продолжая оживленно разговаривать. Репортер ждал их у выхода.

— Так что там произошло? — спросил он пристава.

— Ваши сведения оказались верными…

— Позвольте мне теперь войти в дом хотя бы на минутку!

— Поверьте, это не представляет для вас ни малейшего интереса. Я охотно облегчу вашу задачу, и, если вы ничего не имеете против того, чтобы проехаться со мной до канцелярии, я по дороге расскажу вам все, что видел. Должен прибавить, что я уже составил свое мнение и что дело, я думаю, пойдет быстро…

— Вы нашли улики, напали на след?..

— Господин Кош, вы задаете слишком много вопросов… А вы тем временем что делали?

— Думал… слушал… смотрел…

— И больше ничего?

— Почти что…

— Вот видите, значит, если я вам ничего не расскажу, вам будет очень трудно написать статью. Но успокойтесь, я расскажу вам больше, чем нужно для двух столбцов.

— В таком случае я не останусь у вас в долгу. Послушайте, за те два часа, что я провел здесь, я много размышлял, слушал и смотрел. Размышления, признаюсь, меня ни к чему не привели; слушая, я тоже ничего интересного не узнал. Но вы не представляете себе, каким острым может быть зрение, если полагаться только на него. Обыкновенно одно чувство мешает другому и отчасти даже парализует. Мне всегда казалось очень трудным, стреляя из ружья, отчетливо различить и звук выстрела, и облако дыма, и уловить запах пороха, и почувствовать движение плеча. Но если мне удавалось сосредоточить внимание на одном из чувств, например, на слухе, я прекрасно слышал звук выстрела. В этом звуке, кажущемся таким простым и резким, я мог бы различить вспышку каждой из тысячи пороховых пылинок, и трепет листьев от пролетающего мимо них свинца, и эхо в лесу. Так вот, видите ли, стоя здесь, уверенный, что до меня не долетит ни единый звук из затворенного дома, что болтовня зевак имеет не больше значения, чем сплетни кумушек, устав биться над разгадкой тайны, ключ которой, вероятно, в ваших руках, я начал смотреть…

Пристав, рассеянно слушавший его, раскрыл было рот и сказал:

— Но…

Но Кош, не дав ему окончить фразу, продолжил:

— Я начал смотреть со страстью, с ожесточением, как может смотреть человек, который обладает только одним чувством — зрением, как смотрит глухой, как слушает слепой. Весь мой ум, все мое желание понять сосредоточились в моих глазах, и они, работая без помощи остальных чувств, увидели нечто, на что вы, кажется, не обратили ни малейшего внимания, нечто, что может оказаться совершенно неинтересным, но может быть и первостепенной важности, нечто, что нужно увидеть сегодня, так как завтра оно может исчезнуть… или даже сегодня вечером… через какой-нибудь час…

— И это нечто?..

— Потрудитесь обернуться, и вы увидите сами… Смотрите, это след ноги, отпечатавшийся на земле, это маленькое пятно, едва заметное на газоне, покрытом инеем. Солнце немного сгладило его; час назад он был поразительно ясен.

— Вернемся, — поспешно сказал пристав.

На этот раз Кош последовал за ним. Когда он ступил на песок аллеи, им овладело необъяснимое чувство гордости и страха. Он машинально перевел глаза со своих ног на вчерашний след. Длинный элегантный отпечаток не имел ни малейшего сходства с формой его грубых американских ботинок (эту обувь он обыкновенно носил днем, а вечером надевал тонкие лакированные ботинки, плотно облегавшие его узкую, с высоким подъемом, ногу).

Пристав, наклонившись над газоном, осматривал отпечаток. Солнце прорвало наконец серые облака. Яркие лучи золотили тонкий слой инея. Один из них упал прямо на след ноги.

— Скорей сантиметр, карандаш! — крикнул пристав, протягивая, не оглядываясь, руку.

— Вот, карандаш, — сказал помощник, — но сантиметра у меня нет.

— Так сбегайте и принесите его. Господин Кош, нет ли у вас фотографического аппарата? Будьте любезны, снимите этот отпечаток.

— С удовольствием. Но фотография даст только изображение, и очень маленькое изображение, по которому вы не сможете восстановить соотношения между разными точками, существующие в действительности. Снимки с предметов, лежащих на земле, всегда бывают очень несовершенны; для таких снимков нужны особые, очень сложные аппараты. К тому же мы пришли уже слишком поздно… Солнце сильно греет… Мой отпечаток…

Произнеся эти два слова: «мой отпечаток», он слегка запнулся, потом быстро поправился:

— Отпечаток, найденный мною, делается все менее и менее ясным… его края сглаживаются, исчезают… через минуту от него ничего не останется… Смотрите, след каблука уже почти не виден… подошва также начинает таять… пропадать… Исчезло все!.. Какая жалость, что вы не вышли несколькими минутами раньше!

В глубине души он почувствовал громадное облегчение. В продолжение нескольких минут ему казалось — конечно, это была фантазия — что все трое мужчин украдкой осматривают его, как будто угадывая, что в его грубом ботинке скрывается небольшая и узкая нога, подобная той, отпечаток которой сейчас исчез под лучами полуденного солнца. Вначале он желал, чтобы его заподозрили и даже арестовали, но чем ближе становилась эта цель, тем сильнее он стремился отдалить ее.

Правосудие представлялось ему грозной силой, сторуким зверем, не выпускающим из своих когтей пойманную добычу. К тому же он сознавал, что ему выгоднее контролировать ход дела и самому выбрать минуту, когда его задержат. Чтобы основательно изучить приемы полицейских, Кош намеревался следить за действиями слуг закона, а по возможности даже управлять ими, по желанию сдерживать или ускорять их.

— В конце концов, вероятно и то, что этот отпечаток оставил один из нас. Возможно, что мой помощник, шагавший слева от меня, ступил на газон, — проговорил пристав, раздосадованный происшествием.

Кош согласился с его предположением, хотя и не сдался вполне. Он решил посеять некоторое сомнение в голове у пристава. Ясно было, что полицейскому будет трудно не упомянуть во время следствия об этом отпечатке, хотя он и делал вид, что не придает ему значения. Обдумав это, Кош произнес равнодушным тоном:

— Насколько я мог заметить, никто из нас не шел по газону. Когда вы направлялись к дому, я наблюдал за вами и думаю, что я бы заметил… Единственное, в чем я вполне уверен, — это то, что отпечаток был отчетливым, когда я его впервые увидел. Но, повторяю, не могу ручаться, существовал ли он до вашего прихода или нет… Лучше никому не говорить об этом.

Эта последняя фраза окончательно успокоила пристава. Он не мог смириться с мыслью, что был менее проницателен, чем простой журналист, и об этом кто-то узнает. Этот промах мог повредить ему; он почувствовал благодарность к Кошу за то, что тот угадал его мысль, предупредил его желание, и обратился к нему почти дружелюбно:

— Поедем со мной. Я успею сообщить вам кое-какие сведения.

— Я бы предпочел, — возразил Кош, чувствуя, каким выгодным стало его положение, — проникнуть с вами, хотя бы на одну минуту, в комнату, где совершено преступление. Сведения, которые вы мне сообщите, несомненно, очень ценные, но если через час-другой журналист явится к вам за справками, вам невозможно будет утаить от него то, что вы мне расскажете. Сейчас же я здесь один. Все остальные, потеряв терпение, ушли, и, если вы исполните мою просьбу, вам легко будет ответить тем, кто будет жаловаться на такую привилегию: «Вас не было на месте…» И наконец, рассказ очевидца имеет особое значение в глазах читателя. Даже если я проведу на месте убийства всего одну минуту, я гораздо живее опишу его.

— Ну, если уж вы так настаиваете, идите за мной. Мы войдем на минуту, но по крайней мере вы увидите…

— Я ничего большего и не прошу.

Трое полицейских и Кош направились к дому. Коридор, по которому репортер шел ночью, показался ему теперь особенно широким. В темноте он отчего-то представлялся Кошу узким, с серыми плитами и голыми белыми стенами.

Плиты были красные и блестящие, стены, выкрашенные светло-зеленым цветом, были увешаны старинными гравюрами и оружием, а лестница оказалась не из старого дуба, а из полированной сосны.

Поднявшись по лестнице, Кош узнал площадку и сам остановился перед дверью. Он тут же пожалел об этой невольной остановке и подумал: «Если бы я был приставом, обратил ли бы я на это внимание?» Но ему не дали времени на размышления. Дверь отворилась. Кош сделал шаг и в волнении остановился.

Возвращение в комнату, где он провел такие страшные минуты, было мучительным. Репортер мгновенно проклял и свое вчерашнее решение, и сегодняшнее любопытство, приведшее его опять в эту комнату. Он машинально снял шляпу.

Странное дело: он, не побоявшийся рыться в разбросанных бумагах, трогать полотенца, запачканные кровью, и даже приподнимать голову убитого в то время, когда его окружала опасность, когда малейший жест, малейший возглас могли стоить ему жизни, теперь задрожал и снова почувствовал тот неопределенный, непонятный и непреодолимый страх, который охватил его вчера ночью около жандармского поста.

— Будьте осторожны, — предупредил его пристав, — не трогайте ничего… даже этот осколок стекла, там… около вашей ноги… В подобных происшествиях все может иметь значение… вон там… там… это обломанная запонка… по всей вероятности, она не имеет никакого отношения к делу… но никогда нельзя быть уверенным…

Слова пристава развеселили Коша. Эта запонка, не имеющая никакого отношения к делу!..

«А что, если это выдающийся сыщик? — подумал он. — Что, если посреди этого беспорядка он сумел отличить настоящее от фальшивого? Что, если он читает мои мысли и насмехается над моей неловкой комедией?..»

Пристав продолжал:

— Все указывает на короткую, но отчаянную борьбу… Сдвинутый стол, сломанный стул, разбитое зеркало, труп, лежащий на краю кровати… Посмотрите на него; вы никогда не увидите более ужасного выражения лица у убитого. На нем можно прочесть всю сцену насилия. Она написана на этих искривленных губах, в этих закатившихся глазах, в этих руках, вцепившихся в простыни… Не правда ли, ужасно? Вы, наверно, никогда ничего подобного не видели?..

— Видел, — ответил ему Кош. — Я видел однажды убитого человека через час или полчаса после его смерти. Его тело не успело еще остыть, а глаза сохраняли отблеск жизни. Он лежал, как и этот, в луже крови; рана была почти такая же… и между тем в нем было что-то несравнимо более ужасное… На этого я смотрю без страха, как на восковое изображение… Это же просто мертвец… Эта комната похожа на двадцать других комнат… Тогда как, глядя на того, другого… я чувствовал ужас, застывший на его лице, на его губах, перед его глазами; дом… такой же мирный и веселый, как и этот, был пропитан запахом убийства, крови, еще живой и теплой, подобной той, которая течет по плитам бойни… Завтра, через несколько дней — я забуду это… Но того, другого… я его не забыл и знаю, что никогда не забуду…

Репортер говорил прерывающимся голосом, подчеркивая фразы, судорожно сжимая руки, переживая действительный ужас и в то же время опьяненный сознанием опасности, думая про себя: «Слова, которые я говорю в настоящую минуту, понятны мне одному. Никто не может прочесть того, что у меня в голове. Я держу истину в своих руках, как пойманную птичку. Я слегка разжимаю пальцы и чувствую, как она начинает биться, готовая улететь; но я снова сжимаю ее крепче… Мне стоит только произнести одно слово… сделать жест… Но я буду молчать…»

— Странно, а мне казалось… — проговорил пристав. — Признаюсь, что даже на меня, человека привычного, эта картина страшно подействовала… И… вы видели этого убитого в Париже?..

— О, нет, в провинции, давным-давно, лет десять тому назад… — пробормотал Кош.

Ему показалось, что голос его звучит фальшиво, и он прибавил, чтобы сгладить впечатление, произведенное его словами:

— Я только начинал писать в маленькой местной газетенке, близ Лиона… Преступление, довольно банальное, наделало шуму только в округе… помню, что в парижских газетах о нем даже не упоминали.

На этот раз он ясно почувствовал, что глаза всех троих полицейских устремлены на него, и его охватил такой ужас, что ноги у него подкосились, и ему пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.

— Ну, вы, кажется, увидели достаточно для вашей статьи, — сказал пристав. — Но, черт возьми, если вы столько видели, вы должны быть хладнокровнее! Вы страшно бледны…

— Да, у меня вдруг закружилась голова… это сейчас пройдет…

— Ну, идемте, — ответил пристав, указывая Кошу дорогу, и прибавил вполголоса, обращаясь к своему помощнику: — Все они, эти журналисты, одинаковые! Они всегда видели «более страшное», но когда оказываются лицом к лицу…

Кош не расслышал его слов, но, видя, что пристав что-то тихо говорит своему помощнику, указывая на него глазами, он решил, что выдал себя, и подумал: «Боже!.. Какой же я дурак!..»

Проходя по комнате, репортер взглянул на себя в зеркало. Лицо его отражалось так же, как и вчера, но сегодня оно показалось ему гораздо более бледным. Круги под глазами были темнее, судорога, искривившая губы, более зловещей. Ему почудилось, что именно так выглядит приговоренный к казни, когда палач тащит его на эшафот.

Кош отвел взгляд и неуверенным шагом, ссутулившись, вышел из комнаты. Хладнокровие вернулось к нему только на улице. Кош улыбнулся своему страху и сказал, садясь в экипаж:

— Положительно, я отвык от таких зрелищ. Извините меня… я вел себя позорно… непозволительно…

— Полно, это дело привычки… — отозвался пристав.

Экипаж, запряженный старой клячей, медленно катился по неровной мостовой. Солнце, на минуту было проглянувшее, опять скрылось. Все окуталось серой дымкой. Пошел снег, сначала легкими пылинками, затем крупными, тяжелыми хлопьями, медленно падающими на мостовую пустынной улицы.

Кош и его спутник молчали, оба погруженные в свои размышления. Кош протер рукой стекло кареты и посмотрел на мостовую, на дома и на снег. Ему очень хотелось узнать у пристава, что тот думает, но из чрезмерной предосторожности он не решался заговорить первым. Наконец, почувствовав, что такое упорное молчание может также показаться подозрительным, он спросил:

— В сущности, какого вы придерживаетесь мнения? Обыкновенное ли это убийство с целью грабежа или нужно искать более сложные мотивы?..

— Честно говоря, я оставляю мысли о краже в стороне. Конечно, я не стану вас уверять, что все в доме в целости; я даже убежден, что некоторые вещи, может быть деньги, похищены… Но это только для виду.

— То есть как это для виду?

— Очень просто: преступники постарались создать некую мизансцену, чтобы сбить полицию с толку.

«Однако, — подумал Кош, — неужели я напал на второго Лекока? Если так, то мне не повезло!»

И он прибавил громко:

— Вот это интересно! Признаюсь, мне и в голову не пришла бы такая мысль. Значит, задача становится очень сложной…

— Для поверхностного наблюдателя да. Но я за свою двадцатилетнюю карьеру сталкивался со всеми возможными типами и привык разбираться в самых запутанных ситуациях. Одним словом, если бы у меня спросили мое мнение, я бы сказал: «Человек, прекрасно знакомый со всеми привычками убитого, вошел в дом, завладел бумагами, которые были ему необходимы, например, могли его скомпрометировать…»

— Как? — воскликнул Кош, страшно заинтересованный. — Бумагами?.. Вы думаете?..

— Я уверен. Я нашел ящик, набитый письмами. Готов побиться об заклад, что туда их положил не убитый, а преступник. Просмотрев бумаги, он как попало побросал их обратно в ящик. Нашел ли он то, что искал? Следствие покажет… Ясно только то, что он забрал несколько серебряных вещей — все ящики буфета были перерыты, — и некоторую сумму денег, находившуюся, вероятно, в кошельке, обнаруженном моим помощником возле кровати. Но все это лишь для того, чтобы навести нас на мысль о краже. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что исчезли какие-нибудь драгоценности, все по той же причине, которую я вам сейчас объяснил. Не скрою от вас, поскольку все равно это узнают через час все парижские ювелиры, а завтра и все провинциальные, что я нашел на полу сломанную запонку с цепочкой, принадлежавшую, вероятно, убитому… Наконец, чисто психологический аргумент — некий порядок, если можно так выразиться, царствовавший среди этого хаоса, — убеждает меня в том, что убийство совершено человеком из светского общества, что это человек уравновешенный, обладающий удивительным хладнокровием, что он действовал один… Я скажу вам… Но я и так уже слишком много сказал…

Кош выслушал пристава, не перебивая его ни единым словом. Его первоначальное беспокойство сменилось чувством глубокого удовлетворения. Теперь он был уверен, что план его удался. Пристав сам все усложнял и, вместо того чтобы делать логические выводы, создавал себе препятствия. Даже самые простые вещи он возводил в степень важных улик. Вступив на ложный путь, он держался своей первоначальной идеи. Сразу отстранив предположение, что преступление совершено обычными бродягами, — хотя такое предположение было бы самым правдоподобным, — он истолковывал факты, исходя из своей личной теории. С первого шага он попался в ловушку, расставленную Кошем.

Когда пристав сказал: «Преступники постарались создать некую мизансцену, чтобы сбить полицию с толку», Кош подумал, что пристав, одаренный необыкновенной проницательностью, угадал истину. Тогда как на деле полицейский не только не раскрыл хитрость репортера, но и счел неважными улики, оставленные Кошем. Такой взгляд на вещи показался журналисту весьма забавным.

— Если я правильно вас понял, — сказал он, — убийца, человек светский, пытался устроить нарочитый беспорядок, но ему это не удалось. Значит, он хотел навести полицию на мысль, что преступление совершено бродягами? Что он действовал не один, а имел сообщников?

— Совершенно верно.

Карета остановилась около участка. Кош вышел первым. Он был в чудесном настроении: все устраивалось лучше, чем он ожидал. В течение нескольких часов он собрал больше известий, наслушался больше вздора, чем ему нужно было для первых двух статей. Он поблагодарил пристава и непринужденно заметил:

— Если я чем-то смогу быть вам полезным, помните, что я в вашем распоряжении.

— Все возможно…

— Еще одно слово. Вы будете упоминать об отпечатке ноги, который я вам указал?

— Не думаю… В сущности, я его почти и не видел…

— Конечно, конечно… Со своей стороны я тоже буду хранить молчание. Итак, до свидания, господин пристав, и еще раз благодарю вас.

— Рад служить.

«Теперь, — подумал Кош, — все в моих руках!»

IV

Первая ночь Онэсима Коша — убийцы

Репортер направился в кафе на площади Трокадеро. Уже подходя к дверям, он услышал звучный голос южанина, бросавшего театральным жестом карты на стол и спрашивавшего своих товарищей:

— Игра окончена, не правда ли?

В эту минуту журналист заметил входившего в кафе Коша и вскрикнул:

— Есть новости?

— Сенсационные! — проговорил Кош, садясь около него. — Попросите бумаги, чернил и пишите, это дело нескольких минут. Потом каждый из вас переделает мой рассказ по-своему. Я долго разговаривал с приставом. Он дал мне все необходимые сведения, за исключением одного, которое я забыл спросить, — имени жертвы.

— Это не имеет значения. Его звали Форже, он был рантье[1] и жил здесь третий год. За подробностями мы можем обратиться в участок.

— Отлично. Слушайте же…

И Кош пересказал свой разговор с приставом, подчеркивая интонации, не упуская ни одного предположения. Но он не проговорился о том, что был в комнате убитого, о том, что нашел отпечаток подошвы, и о несообразностях, замеченных им в выводах чиновника. Это было его личным достоянием. К тому же остальным эти указания ничего бы не дали, воспользоваться ими мог только тот, кто знал подлинную суть вещей.

Продолжая рассказывать, репортер машинально разглядывал зал. По прошествии нескольких минут он сообразил, что находится в том самом кафе, в котором был накануне ночью; по странной случайности он сидел на том же месте, как и вчера. Кош сначала думал отвернуться, чтобы не быть узнанным, но потом решил, что вряд ли кому-то покажется странным, что вчерашний посетитель вернулся сегодня. Никто не обращал на него внимания. Кассирша раскладывала сахар на блюдечки, лакеи накрывали столы, а хозяин, сидя около печки, мирно читал газету.

Онэсим Кош окончил свое повествование и с готовностью ответил на все вопросы коллег. Из кафе они вышли все вместе. Большинство село в экипажи, южанин поспешил к трамваю, а Кош под предлогом, что у него остались дела в этой части города, пошел не торопясь пешком. Он был доволен тем, что остался наконец один и мог поразмыслить, не заботясь ежеминутно о том, как держать себя и что говорить.

Он пообедал в дешевом трактире, просмотрел газеты, вернулся на бульвар Ланн и дошел до крепостной стены. Репортер испытывал потребность в движении, стремился прогнать внезапно одолевшую его тоску и какой-то неясный страх. Он с досадой подумал, что настоящие преступники наверняка в эту минуту чувствуют себя спокойнее, чем он. Кош свернул на маленькие, скользкие дорожки бедного квартала, всматриваясь в проходящих мимо мужчин и женщин, и вдруг почувствовал ко всем этим людям с угрюмыми лицами, в разорванных одеждах какое-то нежное сострадание, ту братскую снисходительность, которую ощущаешь в сердце к людям, пережившим то же, что и ты.

Он не отдавал себе отчета, кем стал сам. Роль, которую он взял на себя, почти не стесняла его. Он так твердо решил навлечь на себя подозрения, что чувствовал себя почти виновным. Да и был ли он действительно не виновен? Если бы не он, кто знает… может быть, полиция уже напала бы на след преступников…

На месте убийства он едва не рассказал приставу обо всем — о странной встрече на улице, о таинственном ночном посещении, — однако, поняв, что тогда его план провалится, промолчал. Теперь Коша угнетала мысль, что он, возможно, стал в некотором роде сообщником убийц. Скоро, быть может завтра, ему придется ответить за это перед судом! Но, с другой стороны, какой успех! Какое следствие! Какую блестящую статью можно написать! Единственными преступлениями, способными возмутить его совесть, были преступления против людей; преступления против закона, указов и постановлений, являющихся, в сущности, собранием предрассудков, мало трогали его. Он ничего не потеряет в собственных глазах, если будет приговорен к денежному штрафу или к тюрьме за то, то посмеялся над правосудием, и тогда он всегда успеет рассказать, что видел и что знал. В действительности он нисколько не причастен к смерти мужчины, ведь в то время, когда он вошел в дом номер двадцать девять, все было уже кончено. Кто знает, может быть, если его задержат на некоторое время, он сумеет преподнести людям один из тех уроков, после которых они становятся более рассудительными, а законы более мудрыми?

Было уже почти темно, когда Кош, наконец, вернулся домой. Увидев его, швейцар посетовал, что за репортером уже дважды приходили из редакции «Света» и что, кроме того, его спрашивал какой-то господин, не захотевший назвать своего имени. Кош принялся расспрашивать о нем, но не смог ничего понять из объяснений швейцара и громко выразил свое негодование. В душе Кош не сомневался, что волноваться ему незачем, но его охватило странное беспокойство. Часы пробили семь, и он решил, не заходя к себе в квартиру, сразу же отправиться в редакцию.

Коллеги ждали его с нетерпением. Едва завидев репортера, секретарь редакции начал сыпать упреками:

— Целые сутки мы только и делаем, что вас ищем! Ваше поведение необъяснимо. Совести у вас нет! Где вы пропадаете? Накануне, после телефонного разговора, вас нигде не могли найти. Сегодня, зная, что вас ждут с лихорадочным нетерпением, вы пропадаете с восьми часов утра. Из-за вас «Свет» потеряет всю выгоду от своего сенсационного известия! Теперь все газеты осведомлены о происшедшем так же хорошо, как и мы, если не лучше! В вечерних номерах уже есть статьи насчет убийства на бульваре Ланн!

Он показал Кошу как раз ту газету, для которой писал южанин:

— Вот интервью с судебным приставом! Вы видите, что была возможность получить информацию: эта статья была написана до половины двенадцатого! А вы, вы в одиннадцать часов ничего не знали! Ну что ж, тем хуже для вас. Я телефонирую нашему ночному информатору, чтобы он пришел, и поручу это дело ему.

Кош дал секретарю закончить свою речь, затем спокойно произнес:

— Вы позволите мне сказать два слова? Вы говорите, эта статья была написана в одиннадцать часов?

— Совершенно верно, в половине двенадцатого, самое позднее.

— Эта статья была написана не раньше половины первого или даже без четверти час…

— Откуда вам известно, когда ее написали?

— Я сам ее продиктовал журналисту из этой газеты… точно так же, впрочем, как и его коллегам из трех утренних газет.

— Это уже слишком! Так, значит, интервью с приставом взяли вы, и для своих каких-то неизвестных целей? Хотели разыграть роль доброго товарища и рассказали все другим? Вся пресса будет завтра обладать тем, что должно было принадлежать только нам! Это черт знает что!..

— Увы, знать об этом будет не вся пресса, к моему великому сожалению… Только три или четыре газеты, и те не из самых важных…

— Послушайте, Кош, бесполезно продолжать этот разговор. Вы, по-видимому, не в себе. Я не могу поручить такому сумасбродному сотруднику, как вы, столь важное дело… Я принял решение уже часа четыре назад: вы можете пройти в кассу и получить там жалованье за три месяца. Мы больше не нуждаемся в ваших услугах…

— Очень приятно это слышать. Я только что хотел просить вас освободить меня от моих обязанностей. Вы сами возвращаете мне свободу, да еще и прибавляете трехмесячный оклад. Это больше, чем я мог ожидать… Я, правда, не совсем хорошо себя чувствую… Я устал, нервничаю… Мне нужен отдых, спокойствие… Через некоторое время, когда я поправлюсь… я зайду повидаться с вами… Теперь же я уеду… Куда? Я еще и сам не знаю… Но парижский воздух мне вреден…

— Как это похоже на вас, — заметил секретарь редакции. — Вчера еще вы были совершенно здоровы. А сегодня настолько плохо себя чувствуете, что не можете продолжать работу… Все еще можно исправить… Зачем вы говорите, что хотите покинуть нас? К чему эта бравада? Забудем то, что я вам сказал и что вы ответили, и отправляйтесь редактировать свою статью… Я знаю, что у вас есть журналистское чутье. Вы найдете что написать… Подозреваю, что вы осведомлены об убийстве не хуже других, а может, и лучше. Ну, что, голубчик, решено?

Но Кош отрицательно покачал головой:

— Нет-нет. Я ухожу…

— Не собираетесь ли вы бросить нас в такую важную минуту, чтобы перейти в другую газету? Если вы хотите прибавки жалования, просто скажите об этом!

— Нет, я не желаю прибавки и в другую газету не перехожу… Я всего лишь хочу вернуть себе свободу, временно или навсегда — это покажут обстоятельства…

И голосом, в котором слышна была легкая дрожь, он прибавил:

— Даю вам честное слово, что я не предприму ничего, что может повредить нашей газете, и что вы напрасно подозреваете меня в каких-то тайных целях. Расстанемся добрыми друзьями, прошу вас… И еще одна просьба. Я действительно нуждаюсь в отдыхе, хочу пожить вдали от парижской суеты, любопытства равнодушных и забот друзей, но, с другой стороны, мне бы не хотелось, чтобы мой отъезд походил на бегство… Поэтому прошу вас: спрячьте у себя все письма, которые придут сюда на мое имя. Не оставляйте их в моем отделении: покажется странным, что я не оставил адреса, куда их пересылать… Вы отдадите их мне, когда я вернусь…

— Это ваше окончательное решение?

— Окончательное.

— Понятно, я не буду допытываться у вас, куда вы направляетесь, но все же, я думаю, вы можете сказать мне, когда уезжаете?

— Сегодня же.

— А когда намерены вернуться?

Кош сделал неопределенный жест:

— Не знаю…

Затем пожал руку секретарю редакции и вышел. Оказавшись на улице, он вздохнул с облегчением. Входя в редакцию, он был озабочен, взволнован. Со вчерашнего дня события развивались с такой быстротой, что репортер не успел даже обдумать, как вести себя. Его главной целью было привлечь к себе внимание полиции и действовать так, чтобы пристав увидел в нем возможного преступника и в конце концов арестовал его.

Но для того, чтобы добиться этого, Кошу нужна была свобода. У него должна быть возможность по собственному желанию изменить свою жизнь и привычки. Будучи сотрудником газеты «Свет», он не мог напечатать то, что ему было известно, и подписать своим именем. И даже в том случае, если бы он это напечатал, к его словам отнеслись бы лишь как ко мнению журналиста. Наконец, какая логика в том, что человек сам описывает преступление, в котором его должны обвинить!

К тому же такое положение дел не могло длиться вечно: полиция, направленная на ложный след, могла равнодушно отнестись к делу и в какой-то момент сдать его в архив. Тогда ему, Кошу, останется только написать на самого себя анонимный донос, иначе его оставят в покое, а этого он не хотел.

Репортер решил, что ему лучше больше не появляться в своей квартире. В кармане у него было около тысячи франков — неустойка, выплаченная ему газетой «Свет». На эти деньги он мог спокойно жить несколько недель: снять комнатку в каком-нибудь отдаленном квартале, обедать в маленьких трактирчиках, никуда не выезжать. С той минуты, как полиция обратит на него внимание, его отъезд примет вид настоящего бегства.

Около десяти часов репортер решил, что пора подыскать ночлег. Сперва он подумал о Монмартре. В этом живом, суетливом квартале нетрудно пройти незамеченным среди кутил, артистов и всякого рода двусмысленных личностей, день и ночь снующих по извилистым улочкам. Но от площади Бланш до площади Клиши, от площади Святого Георгия до улицы Коленкур он на каждом шагу рисковал встретить знакомых.

Кош вспомнил то время, когда был еще начинающим журналистом и захотел пожить романтической жизнью Латинского квартала, какой она ему представлялась. Он снял тогда маленькую комнатку в конце улицы Гэй-Люссака. Вся меблировка ее состояла из железной кровати, стола, служившего одновременно обеденным и письменным, и большого деревянного сундука.

Репортер был не прочь опять очутиться, хотя бы на несколько дней, в этом славном уголке Парижа, где когда-то, неопытным юношей, прожил прекрасные дни, полные иллюзий и энтузиазма. К тому же в Латинском квартале или рядом с ним, он будет достаточно близко к центру, чтобы своевременно узнавать новости, и в то же время достаточно далеко, чтобы никому не пришло в голову искать его там.

Бульвар Сен-Мишель, наполненный веселой молодежью и солнечным светом, вызвал улыбку на лице репортера. Он зашел в кафе возле Люксембургского парка и съел бутерброд, чтобы заморить червячка, потом просмотрел газеты.

Они изобиловали подробностями о преступлении на бульваре Ланн. В сущности, это было самое обыкновенное убийство. В Париже подобные преступления случаются чуть ли не ежедневно, и, за исключением лета, когда газеты за неимением интересных новостей печатают все подряд, историям о преступлениях отводится лишь несколько строк на последнем листе.

Но по странной случайности это преступление стало сенсацией. Казалось, какой-то инстинкт подсказывал всем, что в этом деле таится что-то новое и неожиданное. И, что всего удивительнее, обстоятельства складывались так, как Кош не смел и мечтать: все благоприятствовало его планам, и он мог, оставаясь невидимым, следить за событиями, критиковать их и почти руководить ими.

Репортер внимательно прочел статьи, описывавшие его интервью с приставом, и улыбнулся, встретив свои собственные выражения, замечания и вопросы, приведенные в статье. «Завтра, — подумал он, — я примусь за дело». Немного перекусив, он вышел из кафе, прогулялся по улице Сен-Жак и снял комнату в гостинице. Из окна своей комнаты он видел большой двор с чудной часовней и широкой лестницей.

Несколько минут Кош стоял, прижавшись лицом к стеклу, предавшись далеким воспоминаниям и сожалея о своем смелом решении. Он вспомнил, что однажды уже испытывал подобное состояние — перед началом конференции, к которой не успел подготовиться. Садясь за стол, покрытый зеленой скатертью, он, как и теперь, говорил себе: «Зачем было браться за это дело? Мог бы сейчас мирно сидеть у себя дома, вместо того чтобы навлекать на себя общественную критику…» Но репортер отбросил мысли, способные ослабить его решимость. Он задвинул шторы, отошел от окна и сел в кресло у камина, жаркое пламя которого рисовало на стенах причудливые тени.

Вытянув ноги и наслаждаясь теплом и тишиной окружающей обстановки, свободный и никому не известный в этой части Парижа, Кош задумался о том, что с ним произошло за последние двадцать четыре часа. Он прочитал сделанные им наскоро заметки, разорвал находившиеся в карманах бумажки и бросил их в огонь. И лишь после этого разделся, лег в кровать и, согревшись, чувствуя уже приближение сна, подумал: «Кто будет лучше спать сегодня ночью: виновный, которому пока еще нечего бояться полиции, или невинный, желающий испытать чувства преступника?»

V

Несколько подробностей

Когда Кош проснулся, уже настал тусклый зимний день, не сбросивший с себя остатки сумерек. Репортер быстро оделся, желая поскорее просмотреть газеты. Когда он проходил мимо стойки с ключами, управляющий гостиницы остановил его:

— Простите, небольшая формальность… Полиция требует…

Кош вздрогнул при слове «полиция», но тут же взял себя в руки и спросил совершенно невозмутимым голосом:

— Полиция требует… чего?

— Мы обязаны вести книгу, где записываем имя, профессию и день прибытия наших жильцов. На первый взгляд это лишнее, особенно в таком отеле, как наш. Но как знать? Со всеми этими преступлениями, убийствами… Взять хотя бы убийство на бульваре Ланн…

Кош почувствовал, что бледнеет. Он пристально посмотрел на говорившего и раскрыл было рот, чтобы возмутиться такой постановкой вопроса, но вовремя удержался. Между тем управляющий положил на конторку раскрытую книгу и дружески улыбнулся репортеру. Выражение его лица тотчас успокоило журналиста. Управляющий указал пальцем строку, на которой уже стояло число.

— Вот тут, пожалуйста… потрудитесь написать ваше имя, профессию и откуда вы приехали.

И, пока Кош писал, он прибавил, продолжая прерванные разъяснения:

— У нас, на левом берегу, эти формальности соблюдаются не столько из-за мошенников, сколько из-за политических преступников, беглецов, нигилистов… Город ими наводнен…

— Понятно, — проговорил Кош, отдавая управляющему перо.

Репортер отправился к выходу, но управляющий остановил его еще раз:

— Когда вернетесь вечером, позвоните три раза. Ваш ключ будет висеть под подсвечником.

— Благодарю вас, — ответил Кош.

Сам не зная почему, он несколько минут постоял на пороге двери, глядя по сторонам, со странной нерешительностью людей, которые ничего не ждут, но все же не двигаются с места, пытаясь набраться храбрости.

Управляющий вновь сел за свою конторку, взял книгу и прочитал: «Фарси, из Версаля. Живет на свой капитал».

Он поднял глаза, внимательно осмотрел своего нового постояльца и пробормотал:

— Не обманывай меня, голубчик, ты такой же капиталист, как и я. Я разбираюсь в людях…

Но, когда Кош, почувствовав на себе этот пристальный взгляд, обернулся, управляющий улыбнулся ему и, продолжая рассуждать сам с собой, пробормотал:

— Впрочем, все это мне совершенно безразлично, лишь бы он вовремя платил…

Это рассуждение породило в его уме новую мысль. «Постоялец приехал без багажа. Почему?» Когда Кош уже сделал несколько шагов по улице, управляющий резко окликнул его:

— Господин Фарси! Господин Фарси!..

Репортер не реагировал, тогда управляющий добежал до дверей и снова крикнул:

— Господин Фарси!.. Послушайте!..

Кош прекрасно слышал первый оклик, но не обратил на него ни малейшего внимания. Имя Фарси, которое он написал в книге гостиницы, было настолько чуждо ему, что, только когда его выкрикнули во второй раз, он вспомнил, что это его имя. Впрочем, ему было сильно не по себе уже с того момента, как он вышел за порог своей комнаты, а в особенности с тех пор, как содержатель гостиницы завел речь — очевидно, совершенно неумышленно — о преступлении на бульваре Ланн. Кош сердито проговорил:

— Что вам еще?

— Видите ли, я забыл вам сказать, но у нас принято платить за комнату вперед, по крайней мере за первую неделю.

— Что ж, совершенно справедливо, — ответил Кош, возвращаясь.

Он заплатил положенную сумму, но решил не оставаться в отеле на следующую ночь. Впоследствии это послужит доказательством если не его виновности, то по крайней мере его желания не быть узнанным.

В то же время репортером еще сильнее, чем накануне, овладело чувство необъяснимого беспокойства. Он едва успел надеть на себя новую личину, и она уже тяготила его. Он чувствовал себя окруженным толпой каких-то призраков; он угадывал движение громадной машины, иногда неловкой, но всегда грозной, носящей имя «правосудие». Кош чувствовал себя подобно птице, наблюдающей, как на нее с большой высоты медленно падает гигантская сеть, петли которой с каждой минутой стягиваются все сильнее. Да, это западня, которую ему не суждено избежать.

Тут он подумал, что время идет, а он после той ужасной ночи ничего еще не сделал, что необходимо действовать и что нельзя, добровольно ступив на этот опасный путь, предоставлять все случаю. Репортеру были известны ошибки полицейских, которые они совершали во время судебных следствий, но все же он не мог считать их настолько уж неизбежными, чтобы терпеливо ждать, когда же его обнаружат. Его стремительный уход из газеты мог и не вызвать подозрений, поэтому ему следовало подчеркнуть свою мнимую виновность.

По дороге репортер купил несколько газет. Все они были переполнены пустыми и неверными подробностями преступления. В одной из них он прочел, что полиция напала на верный след. Это заявление вызвало у Коша улыбку. Его место в «Свете» уже занял некий Бенсю, который на основании сенсационного сообщения, напечатанного их газетой, уже успел повидаться с судебным приставом и теперь смело описывал подробности, очевидно, полученные «из достоверного источника».

Прочитав все газеты, Кош сложил их и убрал в карман своего пальто.

«Итак, — подумал он, — достаточно двух или трех передвинутых стульев, переложенных с места на место вещей, чтобы сбить всех с толку! Полицейским платят за то, чтобы они разобрались в мелочах, а она попадаются в первую же расставленную ловушку! Несмотря на все, что должно иметь действительное значение в глазах опытного человека, несмотря на исчезновение серебра, несмотря на позу трупа, указывающую с поразительной ясностью, что убийц было по крайней мере двое, полиция обратила все свое внимание на мою несчастную запонку! И в прессе нет ни одного человека, способного указать на всю невежественность наших следователей! Нет, право, мне везет!»

Подумав, Кош спросил самого себя:

«А что делают в эту минуту настоящие виновные? Вероятно, нашли какого-нибудь скупщика краденых вещей и спустили ему свою добычу, потом оставили свое старое жилище и теперь кочуют из притона в притон…»

Эта первая мысль навела его на другую: «Вина развязывает язык самым осторожным людям. Мошенники и убийцы часто хвастаются своими преступлениями. Если я буду медлить, кто знает, не разболтают ли они всей правды раньше, чем я успею привлечь внимание полиции к себе. Нельзя терять ни минуты».

Он наскоро позавтракал и около часа вновь очутился на улице. До четырех часов нечего было делать. Все газеты, за исключением вечерних, отдыхали в это время. Авио не приходил в редакцию раньше пяти. Никогда день не казался Кошу таким длинным. Он зашел в кафе, заказал себе питье, к которому не притронулся, а затем опять отправился бесцельно бродить по улицам в ожидании вечера. Наконец в окнах магазинов зажглись огни. Наступили сумерки, постепенно сгущавшиеся, затем пришла ночь…

Кош находился вблизи Военной школы. Тут по крайней мере он был уверен, что никого не встретит. Ему казалось, что он находится в каком-то другом городе. Пробило пять. Репортер понимал, что ему пора действовать, причем так, чтобы в скором времени прийти к намеченной цели, то есть к своему собственному аресту. Кошу и в голову не приходило донести на себя. Ему хотелось показать всю рутинность работы полиции, всю ее недальновидность и неповоротливость. Значит, нужно было, чтобы инициатива ареста исходила от нее. Таким образом он ясно докажет, с каким легкомыслием слуги порядка бросаются на след, с каким неразумным упорством идут по нему, а главное, как упрямо держатся его вопреки здравому смыслу.

Кош зашел в почтовое отделение и попросил соединить его по телефону с газетой «Свет». Как и тогда, в кафе на площади Трокадеро, он изменил голос и сказал, что у него есть важное сообщение для секретаря редакции. Трубку взял Авио. Кош обратился к секретарю, не дав ему времени задать вопрос:

— Я ваш вчерашний ночной корреспондент. Это я сообщил вам о преступлении на бульваре Ланн. Вы, надеюсь, убедились, что я хорошо осведомлен; теперь я хочу рассказать вам еще несколько подробностей.

— Благодарю вас, но мне хотелось бы знать, с кем…

— С кем вы говорите? Это не имеет значения. Мои сведения верны, я сообщаю их даром, чего же вы еще хотите? Но, если вас это не устраивает, я могу обратиться в другое место…

— Нет-нет, ради бога, говорите, — взмолился Авио. — Я вас слушаю!

— Так знайте же, что полиция идет по ложному следу, что нет ни слова правды во всем, что напечатано в газетах. Никаких тайных причин преступления нет: это самое обыденное убийство с целью грабежа. Что же касается выводов, которые сделал судебный пристав, то все это плод его воображения. Если хотите узнать правду, ведите расследование сами. А главное, посоветуйте редактору не печатать без разбора все то, что ему будут рассказывать.

— Еще раз прошу вас…

— Не перебивайте меня. Посоветуйте полиции бросить найденный ею след. Утверждайте, несмотря на все видимые доказательства, несмотря на все возможные уверения, что преступники…

— Как вы сказали?

— Вы не ослышались: преступники. Задайте в своей статье вопрос: не нашли ли в саду отпечатков чьих-нибудь шагов. Довольно на сегодня. Я еще позвоню вам. Но все будет зависеть от того, какой поворот примет дело… Еще одно слово: прошу вас никому не говорить о вашем таинственном корреспонденте. А теперь до свидания…

Кош положил трубку и направился к выходу.

Когда на другое утро судебный пристав увидел статью в газете «Свет», он сначала улыбнулся, но, дочитав до последних строк, нахмурил брови и с гневом отбросил газету. Несмотря на данное обещание, репортер упомянул о следах, оставленных неизвестным в саду дома. Пока это был всего лишь намек, не более, но пристав чувствовал, что к этому обстоятельству еще вернутся. Чтобы Кош не упоминал о следах, он с ним обошелся по-дружески, позволил увидеть то, чего не показали ни одному из остальных журналистов, и вот его благодарность! Мало того, что «Свет» напечатал новость о преступлении раньше, чем он сам об этом узнал, эта отвратительная газетенка еще и дает повод к новым нападкам на полицию!

Конечно, никто не придаст большого значения этой статье, полной небылиц; конечно, он уверен, что напал на верный след и скоро арестует преступника. Но не странно ли, что газета, ради которой он совершил нечто не вполне законное, первой начала критиковать его?

«Положительно, — думал пристав, — эти господа страдают манией величия. Они думают, что им все позволено. Ведут свое следствие параллельно с моим! В сущности, если не брать в расчет упоминание о следах в саду, эта статья только облегчает мою задачу. Пусть преступник думает, что полиция пошла по ложному следу: он будет меньше прятаться, сделает какую-нибудь неосторожность, сам себя выдаст… Но все же мне преподали урок».

С газетой в руках пристав вошел в комнату помощника и спросил его:

— Вы прочитали?

— Прочитал.

— Ваше мнение?

— Пожалуй, не мешало бы повидаться с этим Кошем и дать ему несколько «приблизительных» сведений — он будет удовлетворен…

— Но что вы думаете о его гипотезе, которая диаметрально противоположна моей?

— Гипотеза журналиста — грош ей цена! У него нет никаких доказательств. Правда, и мы до сих пор не получили подтверждения нашей гипотезы…

Пристав помолчал минуту, потом пробормотал:

— Я уверен, что прав в своих предположениях! Позвоните по телефону в «Свет» и попросите прислать мне этого Коша, как только он придет. А пока я еще раз съезжу на бульвар Ланн… Скоро за дело возьмется судебный следователь…

Все в доме оставалось в том же виде, что и два дня назад. Только труп убитого перенесли в морг, после того как было точно описано его положение на кровати. Комната имела зловещий вид. Взгляд невольно обращался на неубранную кровать с помятыми простынями. Запах крови сменился запахом сажи и копоти, присущим заброшенным жилищам. Кучка пепла в камине приняла более темный оттенок; вода в тазу изменила цвет, и на ее прозрачной поверхности плавали кровяные шарики, а по краям таза видна была грязная полоса неопределенного серого цвета — смесь мыла и крови.

Когда пристав в первый раз вошел в этот дом, в нем еще теплился слабый отголосок жизни. Порой кажется, что человек оставляет после себя некий след, напоминание о своем существовании, будто бы стены, которые столько времени были немыми свидетелями чьей-то жизни, хранят ее отпечаток.

История человека не кончается с его смертью в доме, где он долго жил. Комната, в которой любили, страдали, остается тайным и вместе с тем нескромным свидетелем происходившего. Некоторые дома — бедные или роскошные, печальные или веселые — недружелюбно встречают нового жильца. Разве нельзя предположить, что предметы обладают душой? Разве не постоянная смена жильцов делает гостиничные комнаты такими безликими? Хотя мебель в них часто подобна той, которая украшает любимый нами и родной дом. Кровать палисандрового дерева, зеркальный шкаф, умывальник, разрисованный цветами, коврик у постели с изображением льва, лежащего среди яркой зелени, камин со стоящими на нем бронзовыми часами и мраморными канделябрами, маленькая этажерка с безделушками из поддельного саксонского фарфора — не похоже ли все это на обстановку старых провинциальных домов?

Отчего же тогда в старинных загородных домах вещи имеют веселый и приветливый вид? Не оттого ли, что соприкосновение с людьми подарило им какую-то таинственную жизнь, которая мало-помалу слабеет и угасает, когда угасают их хозяева? Их пленительный аромат исчезает, их своеобразие умирает. Вещи подобны людям: их память недолговечна. Так и эта комната, где было совершено убийство, пустая, зловещая, мертвая, всего лишь за несколько часов забыла своего хозяина!

— Как холодно здесь, — проговорил пристав.

Он начал медленно прохаживаться, осматривая стены, мебель, все уголки, где притаилась тень. Остановился на минуту возле умывальника, повертел в пальцах линейку, лежавшую на столе, посмотрел на опрокинутые часы, показывавшие двенадцать часов тридцать пять минут.

Нет ничего более страшного, более загадочного, чем часы. Эта машина, сделанная человеческими руками и показывающая время, управляет нашей жизнью. Все тем же ровным шагом продвигаясь к таинственному будущему, она кажется шпионом, приставленным к нам судьбой.

Когда остановились эти часы? Днем или ночью? В полдень с его ярким светом? Или в мрачную и немую полночь? Случайно ли они остановились или же в минуту, предшествовавшую убийству?

— Нужно позвать сюда опытного часовщика, — произнес пристав. — Он, может быть, объяснит нам, почему эти часы остановились. Интересно было бы узнать, не падение ли стало этому причиной.

— Посмотрите, — сказал один из инспекторов, поднимая несколько клочков разорванной бумаги. — Вот что мне кажется странным… Мы этого в первый раз не заметили…

Пристав взял все три обрывка и прочитал:

«Monsieur

22

E. V.

ési

ue de».

Он пожал плечами:

— Ерунда… это не имеет ни малейшего значения… Что нам дадут несколько слогов?.. Бросьте…

— Как знать?.. А что, если удастся найти недостающие звенья?.. Мне кажется, что это обрывки конверта. Разместив их по порядку, мы получим нечто вроде адреса. «Monsieur-22-ue de-E. V.» Остается: «ési». Это часть названия либо улицы, либо, может быть, имени адресата. Во всяком случае мы можем быть уверены, что этот господин живет в доме номер двадцать два на улице «de…» Это уже облегчает розыски…

— Ценные сведения, — смеясь, заметил пристав.

Но инспектор с упрямством, достойным похвалы, рассматривал бумажки со всех сторон. Вдруг он воскликнул:

— Ну вот! Великолепно! Посмотрите на сгиб… бумажка двойная… у нее есть изнанка… задняя сторона… и… что же я нахожу на одном обрывке: «Inconnu au 22».[2] А на другом: «Voir au 16».[3] А вот здесь половина почтовой марки… с надписью: «Rue Bay…», что, верно, означает «Rue Bayen», это не трудно; в полукруге марки что-то черное, должно быть, число, а внизу очень отчетливо: «08». Сейчас январь, значит, письмо написано недавно. Делайте как знаете, но я думаю, что не мешало бы найти господина с улицы «de…», который жил в доме номер шестнадцать на другой улице, а может быть, и на той же самой…

— Ищите, если хотите… я же охотно променял бы все ваши открытия на информацию о жизни, знакомствах и привычках жертвы… Вы больше ничего не нашли?.. Значит, мы можем ехать…

И пристав вышел вместе с инспекторами. На бульваре все еще толпились любопытные; полицейские расхаживали взад-вперед перед домом. Какой-то фотограф делал снимки. Когда пристав собирался садиться в экипаж, он обратился к нему:

— Одну минутку, прошу вас… Так, очень благодарен…

— Вы снимаете для какого-нибудь журнала?..

— Для газеты «Свет», которая первой…

— Отлично, — проговорил пристав злобно, — можете передать там у вас… Впрочем, ничего не говорите…

VI

Неизвестный из дома № 16

День прошел однообразно и для полиции, и для Коша. Дело не двигалось с места. Пока не было известно ничего, кроме имени жертвы. Соседние лавочники припомнили, что к ним часто заходил маленький старичок, тихий, не болтливый, не имевший, по-видимому, ни родных, ни друзей. Он уже несколько лет жил один, редко выходил из дома, еще реже с кем-то говорил и почти не получал писем. Почтальон не помнил, когда в последний раз заходил к нему.

Что касается Онэсима Коша, то ему оставалось только ждать и нервничать. Он хотел одновременно и ускорить события, и задержать их неизбежный ход. Репортер начинал наконец отдавать себе отчет в страшных осложнениях, которые сам внес в свою жизнь, и все меньше надеялся на блестящие результаты своего предприятия. В настоящую минуту он жил кочевой жизнью, не решаясь нигде надолго остановиться, не имея возможности узнать что-нибудь, терзаясь непреодолимым желанием вновь увидеть место преступления. Он вел себя как настоящий преступник.

«Это имеет смысл, — подумал он. — Уверен, что в толпе, снующей вокруг дома на бульваре Ланн, столько же переодетых полицейских, сколько и уличных девиц. Меня многие знают. Газета „Свет“ со своими таинственными статьями всегда была не по душе полиции, так что за мной наверняка начнут следить… Тогда дело пойдет куда быстрее».

Но теперь его страшила мысль о столкновении с полицией. Полное одиночество, в котором он находился в течение двух последних дней, лишило его энергии и подъема, делавших его — когда работа была ему интересна — неподражаемым репортером. Он нуждался во влиянии среды, в опьянении словами, спорами, борьбой, в непрерывной кипучей деятельности; лишенный всего этого, он чувствовал себя слабым и нерешительным.

Около пяти часов Кош зашел на телефонную станцию и попросил соединить со «Светом». Ему ответили, что телефон газеты занят. Он подождал минутку и позвонил опять. Линия была переполнена. До него долетали обрывки фраз, прерываемые резкими голосами телефонисток. И вдруг он отчетливо услышал чей-то голос:

— Газета «Свет»?

Репортер запротестовал:

— Извините, милостивый государь, но я раньше вас вызывал…

— Очень жаль, но меня первого соединили. Алло, «Свет»?..

— Что за нахальство! Алло, барышня…

Послышался смех. Кош взбесился:

— Алло, барышня, нас обоих соединили…

— Я слышу. Это не моя вина. Подождите…

— Я жду уже четверть часа, мне это надоело! Соедините меня…

Но он не докончил фразы и стал прислушиваться. До него начали долетать вопросы и ответы. Шум на линии внезапно затих, и он мог свободно следить за разговором. Человек, чей голос он только что слышал, говорил:

— Вот досада! В котором же часу он обыкновенно приходит?

Его собеседник, в котором Кош сразу узнал секретаря редакции, ответил:

— Около пяти… Но напрасно вы…

— Как это неприятно, — продолжал первый голос. — Не знаете ли, где можно его найти?

«Где я слышал этот голос?» — подумал Кош.

— Не могу вам сказать, — послышался ответ Авио.

— Но вечером он придет? Будьте так добры, попросите его зайти ко мне. У меня есть для него важное сообщение…

— К сожалению, это невозможно. Он уехал, и мне не известно…

«Однако!..» — подумал Кош, сильнее прижимая ухо к телефонной трубке.

— Когда же он вернется? — спросил незнакомец.

— Право, не знаю… Может быть, он уехал надолго, а может быть, скоро вернется …

— Но все же он в Париже?

— Ничего не могу вам ответить… Очень сожалею…

«Да ведь они обо мне говорят, — подумал Кош, — и этот голос, этот голос…»

— Не разъединяйте, пожалуйста, мы говорим! — закричал Авио.

И Кош, страшно заинтересованный, тоже машинально крикнул: «Мы говорим!..» Но тотчас прикусил губу. Ему повезло: он слушал разговор, который имел к нему непосредственное отношение. Было бы безумием прерывать его. Но телефонистка, к счастью, не отреагировала на его восклицание. Разговор продолжался:

— Но вы можете сообщить мне его адрес?

— Конечно.

— И есть надежда застать его дома?

— Черт возьми, — прошептал Кош. — Я не ошибся. Это пристав!

Легкая дрожь пробежала по его телу. Пальцы судорожно сжали телефонную трубку, и он почувствовал, что бледнеет. Для чего приставу так настоятельно хотелось увидеть его, узнать его адрес, если не для того, чтобы… Репортер не решился даже мысленно докончить фразы, но грозные слова встали перед ним с поразительной силой и ясностью: «Меня хотят арестовать».

Обратный путь был ему отрезан. Кош зашел уже слишком далеко, чтобы позволить себе даже минутное колебание. Три дня прошли с такой головокружительной быстротой, что он не заметил хода времени, и теперь ему показалось, что он пойман в ловушку. У репортера мелькнула искра надежды, что секретарь не ответит. Он еле сдерживался, чтобы не закричать: «Прошу вас, замолчите, не называйте моего адреса!»

Но это значило бы серьезно скомпрометировать себя. В сущности, репортер хотел, чтобы его арестовали, допросили, обвинили, но при этом у него должна быть возможность одним словом разрушить все взведенные на него обвинения. Как же в таком случае он объяснит свой страх, который так и не смог побороть?..

Секретарь продолжал:

— Не знаю, застанете ли вы его дома, но вот его адрес…

На мгновение у Коша появилась надежда, что речь идет не о нем, но тут Авио продиктовал:

— Улица де Дуэ, дом номер шестнадцать.

— Благодарю вас, простите за беспокойство.

— Не за что, до свидания…

— До свидания.

Кош понял, что разговор завершился… Короткий шипящий звук… потом ничего… Но он оставался на том же месте, скованный непонятным волнением. Лишь через несколько минут репортер пришел в себя. Не слыша в телефонной трубке больше ничего, кроме неясного гула, подобного тому, который раздается в больших морских раковинах, он понял, что ему здесь нечего больше делать.

Кош уже взялся за ручку двери, но остановился в нерешительности. А что, если кто-нибудь поджидает его за дверью, что, если его схватят?.. Мысли о собственной невиновности даже не приходили ему в голову. Кош думал только об одном: его скоро арестуют! Собственно говоря, он мог еще, рискуя быть осмеянным, во всем признаться. В худшем случае его ждали несколько дней тюремного заключения, в лучшем — строгий и неприятный выговор… Но Кош и этого не в силах был сделать. Он был совершенно обессилен, загипнотизирован одной неотступной мыслью: меня арестуют.

Эта мысль хоть и страшила его, но в то же время манила и влекла к себе с непонятной и грозной силой, страшной, как пропасть, над которой наклоняется путешественник, опасной, как страстный призыв сирен, увлекающий в бездну неопытных моряков. Наконец, он вышел. Никто не обратил на него внимания. Лишь служащий, сидевший за своей конторкой, обратился к нему:

— С вас за два разговора.

— Хорошо, — ответил Кош.

Репортер взял второй билетик. Он не стал возражать и настаивать на том, что даже не успел поговорить. Перед дверями на улицу на него вновь напало минутное сомнение: «А если бы я все же протелефонировал в „Свет“?»

Но он решил, что теперь уже все попытки избежать ареста будут бесполезны, и вышел на улицу, стараясь понять, что могло так быстро навести полицию на его след. В глубине души Кош был несколько пристыжен тем, что ему потребовалось так мало усилий, чтобы привлечь к себе внимание слуг закона.

Тем временем, отойдя от телефона, пристав прошел через небольшой зал, где собрались инспекторы. Один из них, сидя за столом, казался погруженным в какое-то важное дело.

— Скажите-ка, — обратился к нему пристав, — нельзя ли отложить на потом дело, которым вы заняты?

Тот улыбнулся:

— Оно не такое уж срочное… но чем скорее я это закончу, тем лучше… Я ищу по справочнику все улицы, названия которых начинаются с «de». Помните обрывки, которые мы нашли утром?.. Попробовать стоит…

— Ах, так вот какой ерундой вы заняты. Бросьте все это, возьмите экипаж и поезжайте справиться, дома ли Онэсим Кош. Его адрес: улица де Дуэ, дом шестнадцать.

— Улица де?.. — живо переспросил инспектор.

— Улица де Дуэ, дом шестнадцать… Вы не знаете, где она находится?

— Нет-нет, знаю, я не этому удивился. Слишком много совпадений. Дом номер шестнадцать, и потом, улица де…

Пристав, в свою очередь, вздрогнул: эта цифра, на которую он сначала не обратил внимания, показалась ему вдруг имеющей большое значение. Не ее ли он видел сегодня утром на куске конверта, найденном на бульваре Ланн? Он взглянул на инспектора, инспектор посмотрел на него, и оба простояли так несколько секунд, не решаясь сформулировать зародившиеся у них подозрения.

Утром пристав не придал никакого значения этой цифре и теперь не обратил бы внимания на довольно странное, в сущности, совпадение, если бы не инспектор. Поразмыслив, пристав решил не подавать вида, что разделяет мнение подчиненного.

— Оставим это, — сказал он, пожимая плечами. — Это верный способ сбиться с пути. Если мы начнем косо смотреть на всех людей, живущих в домах под номером шестнадцать…

— Так-то так, но все же странно… Я сейчас поеду…

Оставшись один, пристав принялся упрекать себя в том, что не он обнаружил этот клочок бумаги. Хотя он и теперь считал все это фантазией: возможно ли, что Кош замешан в этом деле? Да и стоит ли строить целые теории на простом совпадении цифр?

Но, как ни нелепо казалось ему это предположение, он не мог выбросить его из головы. Он ежеминутно возвращался к нему. Пристав взял папку с бумагами и начал просматривать их. Дойдя до конца первой страницы, он заметил, что, хотя медленно и внимательно прочел написанное, слова не оставили никакого отпечатка в его уме. Вместо них перед его мысленным взором вертелась цифра 16, потом рядом с ней появилось лицо Онэсима Коша, сначала туманное, но с каждой минутой становившееся все яснее и отчетливее.

Мало-помалу пристав начинал припоминать массу мелких подробностей, сопровождавших расследование. Сначала странное сообщение газеты «Свет» и то, что он так и не смог найти человека, рассказавшего о преступлении. Затем загадочные фразы Коша, его насмешливая и дерзкая манера держать себя, обнаружение следа на дорожке, его волнение в комнате, где произошло убийство. Все это в известной степени являлось уликами. Но, если журналист был каким-нибудь образом причастен к преступлению, как он мог проявить такую смелость?.. А между тем факты говорили сами за себя.

Пристав вдруг осознал, что не может продвинуться дальше в этом деле. Он не смел признаться себе, сколь его злило то, что не он первый додумался до мысли о причастности Коша к преступлению. Также приставу не удавалось понять причину поступков репортера. Во всяком случае через несколько минут все это выяснится; ничего не говоря Кошу о своих подозрениях, пристав даст репортеру почувствовать всю нелепость его поведения. Полицейский теперь не сомневался: Кош знает многое об этом убийстве. Трудность будет заключаться не в том, чтобы заставить репортера рассказать все, что ему известно, а в том, чтобы выведать, каким образом он это узнал. Не заявил ли ему Кош, что у прессы много способов получать информацию?..

Какие же это способы?.. Вот что необходимо было узнать, и, чтобы добиться этого, пристав решил ни перед чем не останавливаться. Дело приняло серьезный оборот, и лишь один Кош мог пролить свет на происходящее. К тому же дело должно было скоро перейти в руки судебного следователя, а приставу хотелось до тех пор вычислить преступника.

В полицейском участке раздался телефонный звонок:

— Кто говорит? — спросил он.

— Жавель, инспектор, вы отправили меня на улицу де Дуэ.

— Что скажете?

— Кош уже три дня не возвращался домой.

На лице пристава отразилось удивление. Итак, в течение трех дней репортер не появлялся ни в редакции, ни у себя дома. Каким бы неправдоподобным это ни казалось, нельзя было не приписать исчезновение Коша каким-нибудь важным причинам.

Это таинственное исчезновение явно имело непосредственную связь с преступлением на бульваре Ланн. Отсюда вытекали две гипотезы: или Онэсим Кош сделал вид, что исчезает, чтобы удобнее вести собственное расследование, или же он был тем или иным образом замешан в убийстве. В последнем случае вывод мог быть двояким: или же репортера отделяли от преследований полиции несколько сот километров и граница, или же люди, опасавшиеся, что какое-нибудь неосторожное слово Коша погубит их, просто устранили его.

Следуя своей старой привычке придерживаться самых невероятных выводов, пристав остановился на последнем предположении. Он спросил инспектора:

— Вы выяснили еще какие-нибудь подробности?

Инспектор не сразу ответил, тогда пристав повторил вопрос:

— Алло! Вы слышите меня?

— Слышу. Больше никаких подробностей не знаю.

— Хорошо, завтра утром я сам все проверю, — сказал пристав и положил трубку.

«Завтра утром, голубчик мой, — подумал инспектор, — будет уже слишком поздно. К этому времени я сам найду Коша».

В сущности, инспектор не все рассказал приставу. Он принял решение разработать свой собственный план. Будучи еще слишком молодым, чтобы с его мнением считались старшие по званию, он решил действовать по личному усмотрению. С той минуты, когда инспектор нашел обрывки конверта, он чувствовал, что должен сосредоточиться на них. Это чувство, сначала неясное, перешло в уверенность, когда он услышал о номере дома Коша. Инспектор пожалел, что не умолчал о своем предположении, но утешился мыслью, что его начальник слишком самолюбив, чтобы согласиться с мнением простого инспектора. И то, что он минуту назад считал ошибкой, теперь показалось ему верхом ловкости: он установил связь между двумя цифрами, а пристав не придал этому значения. Значит, инспектор мог спокойно работать, не боясь никакого контроля и конкуренции со стороны начальства.

Как видно, Жавель ошибался. Но, поскольку пристав сделал поспешные выводы и решил придерживаться их, инспектору никто не помешал. В то время как начальник истолковывал события на разные лады, инспектор собирал новые сведения. Его утреннее открытие было ничтожно по сравнению с той новостью, которую он бережно скрывал от пристава.

А дело было вот в чем. Проходя по улице де Дуэ, Жавель машинально посмотрел на номер одного из домов и увидел цифру 22. Положительно, судьбе было угодно, чтобы этот номер вновь попался ему на глаза, а инспектор считал судьбу слишком могущественной силой, чтобы не подчиниться ее указаниям. Полицейский быстро сообразил, что если он ошибается, то никто об этом не узнает, а попытка ничему не повредит. Рассудив подобным образом, он вошел в здание.

Комната швейцара находилась в углублении, Жавель приотворил дверь и вежливо произнес:

— Здесь живет господин Кош?

— Не знаю такого, — со скукой в голосе произнес швейцар.

Инспектор сделал огорченное лицо и нерешительно продолжил:

— Он журналист. Может быть, теперь вы вспомните?..

Швейцар, гревший руки у печки, отрицательно покачал головой. Но из другой комнаты вышла его жена и спросила, в чем дело. Жавель сразу понял, что она если не услужливее, то по крайней мере любопытнее, и повторил:

— Мне нужно увидеть журналиста, Онэсима Коша. Мне сказали, что он живет здесь. Это, вероятно, ошибка, но не могли бы вы…

Швейцар пожал плечами, однако его жена подошла поближе:

— Как, ты забыл? — И, обращаясь к инспектору, прибавила: — У нас нет такого квартиранта, но тут проживал один журналист. Он съехал от нас полгода назад; после этого почтальон несколько раз по ошибке приносил сюда письма на имя того господина, которого вы ищете…

Она обернулась к мужу:

— Вспомни. Месяц назад пришло еще одно письмо… Справьтесь в доме номер шестнадцать… или восемнадцать.

Жавель извинился за беспокойство, поблагодарил супругов и, выйдя на улицу, восторженно воскликнул:

— Победа, победа! Он не уйдет от меня!

Случайный прохожий, которого он едва не сбил с ног, посмотрел на него и проворчал: «Сумасшедший!» Но Жавель был так доволен, что даже не расслышал его. Он поспешно вошел в дом номер 16 и спросил:

— Здесь живет господин Кош?

— Да, но его нет дома. Он, вероятно, уехал путешествовать.

— Черт возьми, — пробормотал Жавель, — как это неприятно… А не знаете ли вы, когда он вернется?

— Нет, мне это не известно. Оставьте записку. Онэсим Кош получит ее вместе с письмами. Уже три дня у меня лежит его корреспонденция.

«Три дня! — подумал Жавель. — Уж не напал ли я, случайно, на верный след?»

И он прибавил, как бы говоря с самим собой:

— Оставить ему записку?.. Гм…

Инспектор подумал, что, пока он пишет записку, у него будет шанс собрать еще какие-нибудь сведения, — швейцар наверняка отнесется доверчивее к господину, пишущему письмо в его комнате, чем к посетителю, стоящему у входных дверей. Рассудив так, он сказал:

— Благодарю вас. Позвольте мне написать Онэсиму два слова, если это вас не стеснит.

— Нисколько. Присядьте… У вас есть письменные принадлежности?..

— Нет, — ответил инспектор.

Когда ему принесли перо, чернила и бумагу, он сел к столу и принялся сочинять запутанное письмо с просьбой о помощи, выдавая себя за бедного журналиста, умирающего с голоду.

Дописав до конца страницы, он остановился, взял за угол лист бумаги и помахал им в воздухе, чтобы просушить.

— Дать вам промокательную бумагу? — спросил швейцар.

— Право, мне совестно…

— Ерунда, не беспокойтесь… а конверт?

— Да, пожалуйста…

Промокнув лист бумаги, Жавель спросил:

— Господин Кош не предупредил вас о своем путешествии?

— Нет. Женщина, присматривающая за его хозяйством, пришла убираться и выяснила, что журналиста нет дома. Она ничего не поняла и, как и вы, обратилась с расспросами ко мне. Она приходит каждое утро и убирает его квартиру, но и у нее нет никаких сведений. Все это довольно странно, ведь обыкновенно, когда Кош уезжал куда-нибудь, он предупреждал меня. Кроме того, он говорил мне, что нужно отвечать, если его будут спрашивать…

Жавель внимательно слушал швейцара. В его глазах отъезд Коша все больше походил на бегство, и инспектор не мог не связать исчезновение репортера с преступлением на бульваре Ланн.

Швейцар продолжал рассуждать о привычном образе жизни Коша, называя часы, когда он обычно уходил из дома и возвращался. По большому счету все это не имело значения, но вот полицейский насторожился.

— В последний раз, когда Кош ночевал здесь, — рассказывал швейцар, — он вернулся около двух часов утра. Конечно, я не слышал его голос, но я хорошо знаю его манеру закрывать дверь: очень осторожно, без стука. Другие хлопают ею так, что все просыпаются… В пять часов утра кто-то пришел к журналисту, но пробыл у него недолго, минут пять, не больше, а вскоре после его ухода и сам Кош вышел из дома. Вероятно, заболел кто-нибудь из его родных, вот Онэсима и вызвали. Его отец и мать живут в провинции.

«Возможно, — подумал инспектор. — Но это было бы слишком странное совпадение…»

Он подписал письмо первым пришедшим ему в голову именем и запечатал конверт, затем поднялся.

— Будьте любезны, — сказал он швейцару, — передайте Кошу это письмо. Я зайду завтра, около девяти часов; может быть, он к этому времени вернется…

— Отлично. Во всяком случае вы застанете его прислугу.

Инспектор поблагодарил швейцара и вышел. У него не оставалось ни малейшего сомнения в том, что адресат разорванного письма, найденного в комнате убитого, и Онэсим Кош были одним и тем же лицом. Теперь возникал вопрос, по какой причине уехал журналист. Было ли это простое совпадение?

Озадаченный этой мыслью, Жавель протелефонировал приставу о результатах своей поездки, ограничившись ответом на заданный ему вопрос: Коша дома не было. Ему пока нечего было прибавить. Вся остальная информация была его личным достоянием, и он еще не решил, как поступить.

Когда Жавель выслеживал кого-нибудь, он, как правило, ожидал от своего противника не умных, а самых глупых и неосторожных поступков. Если Кош виновен, то самой крупной ошибкой с его стороны будет вернуться в свою квартиру. Отсюда вывод, что он, вероятно, совершит эту ошибку. Если человеку предоставить свободу действий, то он наверняка выберет худший из возможных вариантов, в особенности если боится полиции. Элементарная осторожность не позволяла журналисту возвращаться на улицу де Дуэ, но это значит, что он непременно там появится. Жавель остановился в нескольких шагах от дверей в дом и принялся выжидать.

VII

С шести часов вечера до десяти часов утра

Выйдя из почтовой конторы, Онэсим Кош постарался успокоиться. Ему хотелось узнать и испытать все, что выпадает на долю преступника, но за три дня он не ощутил ничего, кроме тревоги и чувства мучительной неизвестности. К тому же за эти три дня он ни разу не менял белья; репортера смущал его сомнительной чистоты воротничок, манжеты его были грязными, и от всего этого ему было не по себе. К тяжелому нравственному состоянию примешивалось и физическое недомогание. Кош решил зайти к себе домой поздно вечером, после того как будут потушены уличные фонари, чтобы его не узнал швейцар. Около полуночи он остановился у дверей своего дома. Жавель все это время оставался на посту. Увидев журналиста, он незаметно приблизился к нему и улыбнулся с торжеством охотника, выследившего добычу. Затем он вернулся на свой пост, не теряя из виду входных дверей.

Прошло полчаса, Кош все не возвращался. Жавель подумал: «Неужели у него хватит смелости переночевать у себя? Конечно, если он не виновен и его отъезд не имеет никакого отношения к убийству, то в этом нет ничего удивительного. Он вошел вместе с начальником в дом на бульваре Ланн и мог выронить эти бумажки. И все же…»

Инспектор так жаждал выяснить истину, что даже не чувствовал холода. Прохожих на улице становилось все меньше, и наблюдать было все удобнее. Жавель ходил взад-вперед вдоль фасада здания, уверенный в том, что, если журналист выйдет, он не сможет не заметить его. Около двух часов ночи дверь наконец отворилась. Кош постоял минуту неподвижно, потом тихо притворил ее. Жавель видел, что он колеблется. Затем репортер осмотрелся и быстро пошел вперед. Инспектор, немного выждав, отправился следом. Так они прошагали по улице Ришелье, по набережной и перешли Сену.

— Не понимаю, куда он ведет меня, — проворчал Жавель, видя, что журналист направляется к бульвару Сен-Мишель.

Кош свернул на бульвар и в нерешительности остановился возле Люксембургского парка.

«Что это значит? — подумал Жавель. — Он, наверно, знает этот квартал… а между тем как будто колеблется, куда ему идти…» И он прибавил вполголоса:

— Ну же, голубчик, пора ложиться спать…

Как раз в эту минуту Кош обернулся. Взгляды мужчин встретились. Жавель не шелохнулся, но репортер вздрогнул и направился быстрым шагом в сторону обсерватории. На бульваре не было ни души, и полицейский отчетливо видел темную фигуру журналиста, стремительно идущего по тротуару. Это путешествие к неизвестной цели раздражало его. Он начинал чувствовать усталость и холод. Время от времени у него появлялось желание броситься на Коша и арестовать его. Но если тот не виновен, то какой будет скандал! И инспектор продолжал идти, сжимая кулаки и сдерживая злобу. В конце концов Кош войдет в какой-нибудь дом, и ему придется прождать его до утра, стоя на морозе с пустым желудком, замерзшими ногами и онемевшими пальцами. Вдруг он услышал позади себя голос:

— Здравствуй, Жавель!

Он обернулся и узнал сослуживца. Инспектор приложил палец к губам, взял своего товарища под руку и проговорил:

— Тсс! Тише…

— Ты за кем-то следишь?

— Да, вон он, перед нами, метрах в двадцати… Послушай, если ты не очень устал, проследи за моим человеком; это, может быть, очень перспективное дело…

— А нельзя ли узнать подробности?

— Не сейчас. Утром… Я ног под собой не чувствую, да к тому же, кажется, он меня заметил и обо всем догадался. Тебя он остерегаться не будет. Идет?

— Идет, — ответил приятель. — Итак, мне нужно уложить его спать?..

— Да, и не отходить от его двери. Завтра утром, часов в десять, дай мне знать, где он провел остаток ночи и куда мне прийти сменить тебя. Я буду ждать перед домом номер шестнадцать на улице де Дуэ. Но ради бога, не отставай от него ни на шаг. Возможно, нам никогда больше не представится такой блестящий случай…

— Все это очень хорошо, но все же мне хотелось бы знать…

— Ну так слушай, — сказал Жавель, чувствуя, что его товарищ колеблется и что нужно играть в открытую, чтобы не испортить дело, — я выслеживаю убийцу с бульвара Ланн.

Он еще окончательно не убедился в виновности Коша, но понимал, что друг откажется ему помогать, если не будет уверен в том, что дело стоящее. Тот округлил глаза от удивления. Жавель добавил:

— Теперь ты понимаешь, что с этим делом стоит повозиться.

— Можешь положиться на меня. Я все сделаю.

— Главное — осторожность. Он парень хитрый…

— Да и я не дурак.

— Значит, в десять часов пришлешь кого-нибудь на улицу де Дуэ, к дому номер шестнадцать?..

— Будь спокоен…

Жавель поблагодарил друга и направился к центру Парижа. Кош от него не ускользнет, а если он ошибся, никто не узнает про его ночные похождения, кроме его товарища, которому теперь тоже болтать невыгодно.

От самого Люксембургского парка Кош шел, не поворачивая головы. Он двигался вперед, инстинктивно угадывая грозившую ему опасность. Иногда он замедлял ход и прислушивался. В ту минуту, когда двое полицейских встретились, он подумал, что спасен. Но вскоре звук шагов стал еще отчетливее, и репортер понял, что за ним идет уже не один человек, а двое. Коша вновь охватила тревога, уже испытанная им однажды, когда в ночь убийства он шел по опустевшим бульварам. Тот же страх перед чем-то неизвестным, та же зловещая тишина; чем дальше он шел, тем больше спешил и тем медленнее, как ему казалось, продвигался вперед. Кош спиной ощущал устремленный на него взгляд. Его нервное возбуждение было столь велико, что он сжал в руке револьвер, решив повернуться и выстрелить. Но от этого безумного поступка его удержала странная мысль: он испугался, что, обернувшись, никого не увидит и поймет, что находится под влиянием галлюцинации.

Подумав о том, что его рассудок может пошатнуться, репортер пришел в ужас. Между тем он чувствовал, что не в силах больше владеть собой. Страх парализовал его волю, мешая рассуждать здраво. Вскоре Кош почувствовал усталость, ту внезапную усталость, подкашивающую ноги, с которой невозможно бороться и которая заставляет забыть все: горе, опасность, угрызения совести.

В самом конце улицы Орлеан, возле заставы, журналист заметил круглый фонарь гостиницы. Он постучал в дверь, подождал, прислонившись к стене, пока ему откроют, заплатил за номер и бросился одетый на постель, не заперев даже дверь на ключ. Сон моментально овладел им, тяжелый, как смерть.

Через несколько минут полицейский, не имевший ни малейшего желания провести ночь под открытым небом, в свою очередь постучал в дверь гостиницы и самым невинным тоном попросил слугу:

— Дайте мне, пожалуйста, номер рядом с комнатой моего приятеля, который только что вошел. Не говорите ему, что я здесь, а как только он проснется, предупредите меня. Я хочу устроить ему сюрприз…

Полицейский осторожно поднялся по лестнице и, когда слуга вышел, приложил ухо к стене. Кош дышал тяжело и ровно. Тогда полицейский растянулся на своей постели и, уверенный в том, что добыча не ускользнет, тоже заснул.

В эту ночь Кошу снилось, что он в тюрьме и что за его сном наблюдает тюремщик: он и не предполагал, насколько его сновидение близко к действительности. Репортер уже несколько часов не был свободным и превратился в затравленного зверя, вокруг которого мало-помалу сужается кольцо из загонщиков…

В 8 часов утра Жавель вновь был на своем посту перед домом номер шестнадцать на улице де Дуэ. Он мог бы сразу подняться в квартиру Коша и поговорить с прислугой, но не хотел встречаться со швейцаром. Инспектор предпочел подождать на улице. Он был уверен, что очень скоро ему удастся пройти незаметно. И в самом деле, через несколько минут швейцар вышел. Жавель моментально прошмыгнул в подъезд. Он не знал, на каком этаже жил журналист, но это его нисколько не смутило. Инспектор позвонил в первую попавшуюся дверь и спросил:

— Здесь живет господин Кош?

— Нет, на четвертом этаже.

— Извините, пожалуйста…

На четвертом этаже ему отворила дверь старуха.

— Ваш хозяин дома? — спросил инспектор непринужденным тоном.

— Нет, — сурово ответила женщина.

Жавель приветливо улыбнулся:

— Cкажите ему, что это я пришел… он меня примет… Только назовите мою фамилию…

— Говорю же вам, что его нет дома…

— Я думал… Как это неприятно… Вы не знаете, когда он вернется?

Старуха подняла руки к небу:

— Я понятия не имею! Вот уже четыре дня как он уехал… Он может вернуться с минуты на минуту, а может и не вернуться.

— Видите ли, — проговорил Жавель, — мне бы очень хотелось повидаться с ним…

— Что ж, если вам так хочется, пройдите, подождите… может, он и вернется…

— Да… я подожду немного…

Инспектор вошел в кабинет и уселся, спрашивая себя, как лучше начать разговор. Но ему не пришлось долго думать. Не дожидаясь вопросов со стороны гостя, старуха забормотала:

— Вот уже четыре дня как его нет. Это очень странно — обычно он никогда не уезжает, не предупредив. Ему приносят письма, телеграммы, его спрашивают, и никто не знает, что сказать…

— Может быть, он поехал к родным?

— Нет-нет! Его чемодан здесь… и потом, он так странно уехал…

— Вы присутствовали при его отъезде?

— Нет. Я пришла сюда утром и увидела неубранную постель. Вечерний костюм был брошен на стул… Меня очень удивило, что его нет… обычно он никогда не выходит из дома раньше одиннадцати. Я вернулась к себе завтракать, но все время об этом думала, и знаете, что мне пришло в голову? Я подумала, может быть, он уехал драться на дуэли. Один раз такое уже было.

— О, это вряд ли! Я бы знал…

— Теперь и я того же мнения. Но в ту минуту я была уверена в том, что он с кем-то поссорился. Ведь вы его друг и знаете, какой он аккуратный…

— Да, да, — поспешил подтвердить Жавель, — очень аккуратный…

— Между тем его рубашка была запачкана кровью, а манжетка разорвана, к тому же он потерял одну из своих запонок, знаете, которые он так любил…

— Золотые с бирюзой?

— Не знаю, как это называется.

— Такие маленькие голубые камушки, — пояснил Жавель, захлебываясь от радости.

— Да-да, они самые и есть. Так вот, петля была разорвана, и запонка пропала. Вы бы так же, как и я, решили, что он поссорился с кем-то. Он добрый малый, но…

Жавель жестом остановил старуху. Все, что она могла еще рассказать, теряло свою значимость в сравнении с этими невероятно важными деталями — кровью на рубашке и в особенности исчезновением запонки, по описанию похожей на ту, которую нашли на месте преступления! Но инспектор захотел сам во всем убедиться. Поэтому он сказал, притворившись удивленным:

— Уверены ли вы в этом?

— Уверена ли я? Если вы знаете, как выглядят его запонки, посмотрите сами. Я нарочно оставила его рубашку, на тот случай, если он сам ничего не заметил: чтобы он не подумал, что это я ее испортила. Я вам сейчас покажу…

Старуха прошла в спальню и почти тотчас воскликнула:

— Этого еще недоставало! Он приходил вчера и сменил белье! Все ящики перерыты… Загляните в корзину: вот его фланелевая рубаха, вчера еще ее тут не было…

Жавель последовал за женщиной в комнату, удивленно повторяя:

— Что вы говорите?.. Кош был здесь?

— Да, я знаю, что говорю. Вот его фланелевая рубашка, которую он надевает только по утрам; вчера в корзине была только его фрачная рубашка с пятном крови… и с разорванной манжеткой, вот тут… А что касается второй запонки, так вот же она… на камине… видите, я не вру…

Если бы полицейскому дали в руки самый великолепный из всех драгоценных камней, он не рассматривал бы его с такой любовью и радостью, как эту вещицу. Он разглядывал запонку со всех сторон и все больше убеждался в том, что она совершенно схожа с той, которую нашли в комнате убитого.

Итак, менее чем за сутки ему удалось раскрыть тайну, казавшуюся всем неразрешимой! Пока все улики против Коша сводились к одному лишь обрывку конверта, он не решался сформулировать свое подозрение, но теперь все становилось совершенно ясно. Пятно на рубашке? Брызнувшая кровь! Разорванная манжетка, сломанная запонка? Жертва отчаянно защищалась, была борьба, рукопашная схватка!

Одно только оставалось непонятным — насмешливое поведение Коша после совершения преступления, его спокойствие, его желание увидеть вместе с приставом тело жертвы — его жертвы! Наконец, чем объяснить то, что человек уравновешенный, преуспевающий, уважаемый разом превратился в вора и убийцу? Разве только в припадке сумасшествия… Но это уже Жавеля не касалось. Он не побоялся начать расследование на основании улики, которую все остальные считали ничего не значащей, и это привело его к желанной цели; больше он ничего не хотел. Через час Кош будет арестован и заключен в тюрьму… если только товарищ его не упустил… Эта мысль привела его в ужас.

Жавелю не терпелось как можно скорее получить известие о том, кого он уже считал своим пленником, поэтому он посмотрел на часы и сказал старухе:

— Я не могу больше ждать. Я ухожу, но обязательно вернусь…

Произнося эти слова: «Я вернусь», Жавель невольно улыбнулся. Он почувствовал особую прелесть в этой фразе, вроде бы простой и вместе с тем полной грозного смысла. В прихожей он встретился со швейцаром, но не остановился поздороваться. Когда инспектор вышел на улицу, была ровно половина девятого. Перед домом прохаживался какой-то человек. Завидев Жавеля, он решительно направился к нему и сухо спросил:

— Инспектор Жавель?..

— Да, — ответил инспектор, по внешнему виду тотчас определив, что перед ним один из стражей порядка. — Где он?

— В гостинице на углу улицы Орлеан и бульвара Брюн… вместе с нашим коллегой.

— Отлично. Сейчас же отправляйтесь туда и постарайтесь задержать его на час. Если будет нужно, свяжите его. Всю ответственность я беру на себя; не бойтесь ничего, все идет прекрасно.

Полицейский удалился быстрым шагом. Жавель остановил извозчика и поехал в участок, потирая руки от удовольствия. Он не думал о вознаграждении или повышении по службе — Жавель наслаждался осознанием своего успеха. Приехав, он встретил на лестнице товарища, который сказал ему:

— Поднимайся скорее. Тебя ждет начальник.

Жавель недоуменно пожал плечами. Он ожидал получить от пристава выговор за то, что ушел, не предупредив. Но дело приняло такой оборот, что у него не было времени, да и в голову не пришло соблюдать формальности. Он ничего не имел против холодного приема: в этом случае его сообщение произведет еще больший эффект. Рассуждая подобным образом, Жавель вошел в кабинет начальника.

Пристав был сильно раздражен. Он узнал, что дело об убийстве сегодня переходит к следователю и ему придется отчитаться в проведенном расследовании. А сказать-то и нечего. Конечно же, пристав решил воспользоваться случаем и сорвать гнев на подчиненном.

Какая неслыханная дерзость! Почему инспектор позволяет себе так своевольничать? Кто разрешил ему не являться на службу вовремя? Другие инспектора были заняты, потому пристав рассчитывал на Жавеля, ждал его до восьми часов. Если бы инспектор не пропадал бог знает где, они наверняка отыскали бы верный след. Что Жавель на это скажет? Чем оправдает свой поступок?

— Можете быть уверены, — проговорил инспектор, тщательно подбирая слова, — что только очень важные причины могли помешать мне исполнить мои обязанности, как вы того требуете. Следуйте за мной, и через час я вам покажу убийцу с бульвара Ланн. Вам останется только арестовать его. Вы видите, я не терял времени даром. А что касается вашего расследования — если только вам не известно то же, что и мне, — оно и гроша ломаного не стоит.

Пристав слушал инспектора, раскрыв рот. Все, что сказал Жавель, казалось ему до такой степени невероятным, что он спрашивал себя, не насмехается ли над ним инспектор.

— Повторите, — сказал пристав, желая убедиться, что не ослышался.

— Я говорю, что поймал убийцу с бульвара Ланн.

— Но как вам это удалось?

— Послушайте, я совершенно уверен, что он у нас в руках, однако нельзя терять время. По дороге я сообщу вам все подробности, какие вы захотите узнать. В данную минуту я скажу лишь одно: человек, зарезавший старика на бульваре Ланн, человек, которого я выслеживал всю ночь и которого один из моих товарищей сторожит теперь на улице Орлеан, носит имя Онэсим Кош.

— Да вы с ума сошли!..

— Не думаю… И, когда я вам скажу, что на камине, в доме номер шестнадцать по улице де Дуэ, лежит точно такая же запонка, как та, что была найдена около трупа убитого, вы согласитесь со мной, что не мешало бы спросить Онэсима Коша, где он провел ту зловещую ночь.

VIII

Тревога

Онэсим Кош проснулся около половины одиннадцатого с тяжелой головой и затекшими членами. Всю ночь его преследовали кошмары, так что теперь он с трудом мог собраться с мыслями. В первый момент он очень удивился, обнаружив, что находится в совершенно незнакомой комнате и лежит на постели в верхней одежде. Было очень холодно. Из-за заржавленной печной заслонки торчали старые тряпки. Стены, оклеенные светлыми обоями с розовыми и голубыми цветами, были покрыты пятнами от сырости или жира. Постель была сомнительной чистоты. Из заштопанного одеяла местами торчала желтоватая вата, а на стоявшей в стороне вешалке висела грязная женская юбка. Лишь когда репортер осмотрелся, к нему вернулись воспоминания о возвращении домой, о бегстве через весь Париж по темным улицам и бульварам, о твердой уверенности, что за ним следят. Кош решил хладнокровно обдумать свое положение.

Его преследовали? Правда ли это? Или человек, с которым он столкнулся на углу бульвара Сен-Мишель, был всего лишь мирным прохожим?.. Но он же все время шел за ним! И что с того? Ведь они оба шли не по безлюдному кварталу и не по деревенской дороге! Человек этот мог возвращаться домой… И все же, когда их взгляды встретились, неизвестный невольно вздрогнул.

И снова Коша охватила тревога. Как неуютно ему было в этой комнате, в этой конуре, видавшей на своем веку много людских пороков и преступлений. Он, человек свободный и невиновный, спал на той самой продавленной постели, на которой, может быть, проводили ночи воры или мошенники, притаившись, с широко открытыми в темноте глазами и ножами в руках. Кош понимал теперь, что преступник, измученный, ожесточенный, чувствующий себя затравленным зверем, забивается в угол, чтобы уже там, притаившись, дождаться своих преследователей и внезапно броситься на них — не для того, чтобы дорого продать свою жизнь, а для того только, чтобы затопить пролитой кровью весь ужас проведенных им бессонных ночей. В уме Коша рисовалась страшная драма ареста. Он видел себя поваленным, связанным, чувствовал чье-то горячее дыхание на своем лице и начинал проникаться каким-то странным преступным геройством.

Репортер встал, подошел к окну и, слегка отодвинув штору, осторожно выглянул на улицу. По тротуару медленным шагом взад-вперед ходил человек. Боясь, что он поднимет на него глаза, Кош попятился назад, не переставая наблюдать за незнакомцем; тут ему опять показалось, что человек посмотрел на него. Холодный пот выступил у Коша на лбу. Сомнений не оставалось: этот человек поджидал кого-то, за кем-то следил, и этим кем-то, судя по всему, был он, Кош! Репортер хотел прогнать эту нелепую мысль, но не мог избавиться от нее.

Перед лицом опасности человек, чувствуя свою слабость, становится ребенком. Детство оставляет такой глубокий след, что младенец говорит в нас всякий раз, когда в силу различных обстоятельств ослабевает рассудок. Разум Коша, измученный волнениями ночи, слабел и омрачался.

Репортеру начинало казаться, будто все, что он переживает, существует лишь в его воображении, а вокруг него царят незримые призраки. И в эту страшную минуту он невольно начал вести себя как преступник. В детстве, играя сам с собой в войну или охоту, он изображал одновременно и генерала, и солдата, и охотника, и зверя, переживая попеременно их волнения, пугаясь звука своего собственного голоса и угрозы своей собственной руки. Перед воображаемым зрителем, которым опять же был он сам, он разыгрывал страшные и неведомые драмы, рождавшиеся в его детской душе.

Теперь, в этой зловещей игре, Онэсим Кош играл роль преступника. Он знал, что за ним следят с улицы. Перед домом по-прежнему ходил полицейский. Другие пробирались по лестнице. Репортер слышал, как ступени скрипят под их шагами. Шум то прекращался, то возобновлялся снова. Сдавленный шепот временами достигал его слуха. Вскоре Кош смог различить слова:

— Он здесь… Осторожно… Не шумите…

Но вдруг все стихло… Как быть? Репортер был окружен со всех сторон… Под его окнами расставили стражу. Около камина находилась дверь, которая вела в соседнюю комнату, но она была забита двумя железными болтами — выломать ее у Коша не хватит времени… Так что же делать? Дождаться, пока отворится дверь на лестницу, и броситься на нападающих? Да, только это и оставалось…

Онэсим взял револьвер, снял его с предохранителя и, притаившись около окна, принялся ждать… Голоса становились все яснее. Мужской голос произнес:

— При малейшей попытке… Поняли?..

Все стихло. Даже на улице не стало слышно стука колес. Жизнь будто разом остановилась. Из соседней комнаты отчетливо доносилось тиканье будильника. Вдруг кто-то постучал в дверь. Кошу показалось это вполне естественным, хотя ему ни на минуту не пришла в голову мысль, что стучать может лакей. За дверью стояли слуги закона. Репортер затаил дыхание и сжал в руке револьвер. Вновь раздался стук: опять молчание; вдруг дверь распахнулась. Кош был абсолютно уверен, что дверь будут выламывать, поэтому стоял как громом пораженный — он совершенно забыл, что ночью не позаботился запереть ее. Он едва успел направить на вошедших револьвер, как его уже схватили за плечи и принялись выкручивать за спину руки. Боль была такой сильной и неожиданной, что Кош выронил оружие и, не сопротивляясь, позволил надеть на себя наручники. Тогда только он понял, что произошло, понял, что игра превратилась в действительность и что он арестован. Он продолжал стоять, так грубо пробужденный от своего сна, что самые необычайные события больше не удивляли его. Мало-помалу с настоящим пониманием вещей к нему вернулось и хладнокровие; он услышал насмешливый голос пристава, обращенный к нему:

— Поздравляю вас, господин Кош!

Этого голоса было достаточно, чтобы вернуть его на землю. И странное дело: репортер почувствовал облегчение. То, чего он так боялся в течение четырех дней, наконец совершилось: его арестовали! Теперь он сможет отдохнуть и заснуть спокойным сном невинного человека, которому не мерещатся кошмарные видения. В первый раз после ночи убийства он наконец-то ясно почувствовал, что близок к своей цели. Теперь-то и начнется его восхождение по карьерной лестнице. Напряженное выражение незаметно исчезло с его лица, и он улыбнулся с презрительной насмешкой.

Полицейские обыскали Онэсима Коша с головы до ног, перевернули тюфяк, подушки, простыни. Лишь после этого пристав произнес:

— Теперь в путь.

— Позвольте, — сказал Кош и обрадовался, вновь услышав твердость в своем голосе, — не будет ли нескромностью с моей стороны спросить вас, что все это означает?

— Разве вы сами не догадываетесь?

— Ваши люди бросились на меня, связали, надели наручники… но я совершенно не понимаю, в чем причина такого насилия. Надеюсь, что мне все это объяснят. Сколько бы я ни напрягал свою память, я не могу припомнить, чтобы совершил что-либо предосудительное. И если бы даже я и был виновен в каком-нибудь пустячном проступке, то вы бы не явились арестовать меня в сопровождении десяти полицейских, из которых один, — прибавил он, указывая на Жавеля, — был настолько любезен, что не расставался со мной со вчерашнего вечера.

Он говорил так спокойно и уверенно, что была минута, когда Жавель, пристав и все остальные подумали: «Это невозможно! Здесь кроется какая-то ошибка…» Но им тотчас пришла на ум одна и та же мысль: «Если этот человек не виновен, то почему он встретил нас с револьвером в руках?»

Приставу и Жавелю припомнилось еще одно важное обстоятельство, и оба задали себе вопрос: «Как объяснить, что одна из его запонок была найдена возле трупа?»

Этого было достаточно, чтобы их последние сомнения рассеялись. Кош со связанными руками сошел с лестницы в сопровождении двух полицейских. Хозяин гостиницы, увидев их, проворчал:

— Кто же теперь заплатит мне за номер?

— Я очень огорчен, — сказал Кош, — но эти господа сочли своим долгом отобрать у меня кошелек. Так что советую вам обратиться непосредственно к ним.

Репортера втолкнули в карету. Проходя через собравшуюся около дверей толпу, он внезапно почувствовал жгучий стыд. Когда карета тронулась, кто-то крикнул вслед репортеру:

— Смерть! Смерть убийце!

В толпе всегда найдется осведомленный человек. И на этот раз кто-то выяснил, в чем дело. Тотчас послышался грозный ропот:

— Смерть! Смерть ему!

В одну минуту карету окружили; мужчины, женщины, дети, цепляясь за колеса, за морды лошадей, вопили:

— Отдайте его нам! Мы убьем его! Смерть ему!

Один из полицейских высунулся в окошко кареты и крикнул кучеру:

— Чего ж ты не едешь? Трогай, чтоб тебя…

Подбежавшие полицейские отогнали народ от кареты. Она двинулась, сопровождаемая неистовыми воплями толпы. Некоторые пустились бежать следом, яростно крича:

— Смерть убийце! Казнить его!

Наконец на пересечении двух трамвайных линий кучеру удалось оторваться от преследователей.

С той минуты, как Кош сел в карету, он не проронил ни слова. Репортер произнес лишь тихое «спасибо», когда один из полицейских опустил шторки, чтобы избавить его от любопытных глаз толпы. Все эти крики и угрозы вызвали в нем сначала страх, а затем отвращение. Так вот какое оно, население Парижа, самое развитое во всем мире! В этой стране, колыбели свобод, где впервые прозвучали слова разума и справедливости, люди со слепой ненавистью бросаются на человека, о котором известно лишь одно — то, что его везут в тюрьму. Проклятия посыпались на его голову со всех сторон потому только, что один-единственный человек закричал: «Смерть ему!» Даже если бы из всей этой затеи Кош не вынес ничего, кроме представления о психологии парижской толпы, он бы не пожалел о пережитых им треволнениях. Теперь же дело должно было принять ожидаемый оборот: начиналась увлекательная игра в кошки-мышки.

Ирония, на минуту вернувшаяся к репортеру в момент ареста, исчезла бесследно. Правосудие представлялось ему теперь несравнимо более сложной машиной, чем он думал вначале. Рядом с полицией, рядом с судьями и присяжными стояла загадочная и грозная масса: народ.

Конечно, голос народа должен замолкнуть у дверей суда; конечно, судьи должны руководствоваться только фактами. Но существует ли человек, достаточно сильный, достаточно справедливый и независимый, чтобы совершенно не считаться с непреклонной волей толпы? Для настоящего преступника приговор народа почти так же страшен, как и приговор судей. Что ни говори, наказания меняются вместе с переменами в общественном мнении. Преступление, наказуемое теперь несколькими месяцами тюрьмы, приводило в былые времена к вечной каторге. В середине XVIII века Дамьена колесовали за то, что он бросился на Людовика XV с ножом, а в XX веке его наверняка приговорили бы не более чем к двум годам тюрьмы за оскорбление главы государства!

После краткого допроса с Коша сняли наручники и поместили его в отдельную маленькую камеру. Время от времени какой-нибудь полицейский заглядывал к нему через потайное окошечко.

Около полудня его спросили, не голоден ли он. Кош ответил: «Голоден». Но в горле у него стоял комок, и от одной мысли о еде его мутило. Ему подали карту блюд соседнего ресторана, и, чтобы не показать своего волнения, репортер выбрал наугад несколько блюд. Ему принесли уже нарезанное мясо и овощи в дешевых железных мисках. От долгого употребления эмаль на них местами потрескалась. Кош начал было есть, но не смог проглотить ни куска, а только с жадностью выпил всю бутылку вина и графин воды, после чего стал ходить взад-вперед по камере, охваченный внезапным желанием двигаться, дышать, действовать. Наручники немного давили ему на руки, но в общем он не мог пожаловаться на неласковое обращение. Он всегда считал полицейских гораздо более несговорчивыми и грубыми людьми и собирался уже заранее громко заявить о своих правах и потребовать, чтобы с ним обращались как с невиновным, пока суд не приговорит его. Кроме того, он считал, что и сам будет держать себя совершенно иначе.

Когда Кош в течение последних дней думал о своем поведении после ареста, то воображал, что сохранит всю свою бодрость и присутствие духа, но несколько часов, проведенных в тюрьме, подорвали его решимость. Мало-помалу он начинал отдавать себе отчет в исключительной важности своего поступка и страшиться происходящего. Но все же, рассуждая, Кош приходил к утешительному выводу: «Когда мне надоест, я сам прекращу эту комедию, и дело с концом».

К вечеру его мысли приняли более печальный оборот. Ничто так не наводит на воспоминание о доме, об уютной теплой комнате, где тихо потрескивает камин, как предательский холод, закрадывающийся в мрачную камеру.

Полицейские, собравшись вокруг стола, зажгли лампу, и запах керосина присоединился к запаху мокрого сукна, с утра мучившего Коша. Но все же он, приподнявшись на цыпочки, жадно смотрел из тайного окошка на всех этих мирных людей, расположившихся вокруг стола, а в особенности на лампу с разбитым стеклом, покрытым коричневыми пятнышками, но все же дававшую немного света, которого ему так не хватало в камере. Около шести часов дверь отворилась. Репортер подумал, что сейчас его будут допрашивать, но один из полицейских вновь надел на него наручники и повел в участок.

Онэсим Кош оказался в обществе двух оборванцев, какого-то беспрестанно посмеивающегося воришки с папиросой в зубах и двух женщин, напомнивших ему особу, которую он встретил ночью на бульваре Ланн. Тюремный сторож пересчитал арестантов. Одного за другим их посадили в карету с одиночными отделениями, ожидавшую у дверей. Кош вышел последним и услышал, как один из полицейских обратился к сторожу, указывая на репортера:

— Следи хорошенько, особенно вот за этим!

Руки у Коша были скованы, и ему помогли подняться в карету. Репортера поместили в последнем отделении. Как только за ним захлопнулась дверца, карета, запряженная двумя старыми клячами, тронулась в путь, подпрыгивая на мостовой.

Кош говорил себе, что начиналась самая важная часть его предприятия. Как здорово будет провести судей и полицию, уличить их в ошибках и получить от них, да еще так, что они сами того не заподозрят, единственное в истории интервью, которое сразу же поставит его во главе самых блестящих журналистов.

Репортер внушал себе это скорее для того, чтобы придать себе бодрости, нежели из убеждения, что все так и будет. Он продолжал лелеять надежду, что после этой тревожной ночи к нему вернутся его обычная веселость и ясность мысли. На другой и на третий день он не видел никого, кроме сторожей. Хотя одиночество и тяготило его, но все же в первые дни заключения он чувствовал себя лучше, чем когда в одиночестве блуждал по Парижу.

Весь день он проводил растянувшись на кровати; ночью спал довольно хорошо, беспокоил его только свет электрической лампочки над головой. Но мало-помалу Коша начал раздражать постоянный надзор. Насколько прежде его страшило полное одиночество, настолько сильно он жаждал его теперь. Мысль, что за каждым его жестом, за каждым его движением следят, была ему невыносима, и в нем постепенно начало зарождаться сомнение, сначала слабое, но с каждым часом становившееся все сильнее и мучительнее. «Почему? На основании каких улик меня арестовали?» — спрашивал он себя.

Конечно, репортер отчасти догадывался, что было причиной его ареста, но до сих пор никто не сказал ему ничего определенного, так что он по-прежнему пребывал в неведении. А что, если его обвиняют в каком-нибудь другом преступлении? Когда ему удавалось отбросить эту мысль, у него тут же возникали другие вопросы. Каким образом его так быстро поймали? Какая неосторожность навела полицию на его след? Какие улики так определенно и неопровержимо указывали на него?

Порой репортеру приходило в голову, что он с самого начала находится во власти каких-то неведомых ему сил. Не следил ли кто-нибудь за ним в ту ночь, когда было совершено преступление? Он старался припомнить всех, кого видел на улице, в ресторане, в гостинице. Кто оно, то таинственное существо, которое в течение четырех дней следовало за ним как тень? И вновь чувство неизвестности приводило его в ужас.

Мысль о том, что за ним следили, — мысль, которую он сначала считал неправдоподобной, стала казаться ему возможной, потом очень вероятной и, наконец, единственно верной…

«Значит, — думал он, — я прожил четыре дня, не догадываясь о том, что меня всюду кто-то сопровождает! Этот человек или неведомая сила, вероятно, даже направляли меня! Кто знает! Может быть, я был во власти этой силы еще до того, как вошел в дом убитого? Не она ли внушила мне мысль о том, что нужно разыграть всю эту комедию? Что, если я все еще нахожусь в ее власти? В таком случае это она диктует мне поступки и слова…

Через стены тюрьмы неизвестный управляет моей волей, а я, человек живой, действующий и мыслящий, только жалкая тряпка в его руках? Мне лишь кажется, что я сам решаю, как мне поступить! Так, значит, если бы ему вздумалось завтра или через час заставить меня сознаться в преступлении, которое я никогда не совершал, изгладить в моей памяти все подробности этой ночи… я опять покорюсь?..»

Возбуждение репортера росло с каждой минутой. Кош принимался нервно писать, вспоминая все события последних дней, и перечитывал написанное, чтобы убедиться в логической связи фраз. Кош страшился всего таинственного; он не решался отрицать влияние духов на поступки людей, их невидимое присутствие в мире живых, их вмешательство в человеческую жизнь.

Все эти страхи и размышления приводили его в странное состояние. Он слабел и готов был покориться судьбе. Кош говорил себе: «Если я сам стал причиной того, что со мной случилось, то я смогу распутать клубок. Но если моими действиями управляли какие-то таинственные силы, если я был только орудием в их руках, тогда, что бы я ни предпринял, я ничего не добьюсь, потому как буду в состоянии делать лишь то, что продиктуют мне сверхъестественные силы, которым я должен подчиняться».

Кош жил в каком-то сне, безучастный ко всему, и терпеливо ждал подтверждения своих подозрений. Благодаря этому безразличию он стал спокойнее, и когда на третий день его посадили в карету, чтобы везти на допрос, то у него был такой вид, что сторожа подумали, будто одиночество сломило его волю и через четверть часа он во всем сознается.

IX

Томление

Обычно принято представлять себе судей людьми худыми, с тонкими губами и зловещим огоньком в глазах. Хотя закон и защищает обвиняемого от капризов и произвола судей, все же в руках этих людей его честь, свобода и жизнь. Циничный и лукавый, судья обходит закон, никогда не нарушая его; он не имеет права посадить обвиняемого в секретное отделение или допросить его в отсутствие адвоката, но он может устранить это затруднение, задавая обвиняемому каверзные вопросы или поставив его в такое положение, что и адвокат окажется бессилен помочь своему подопечному.

Онэсиму Кошу эти тонкости были хорошо известны, и он затеял всю эту историю исключительно с целью как можно точнее описать их.

Судья, с которым ему пришлось иметь дело, вопреки всяким стереотипам, оказался маленьким толстым человечком с добрыми глазками, как бы смеющимися за круглыми очками. Он посадил журналиста перед собой и начал перебирать бумаги, искоса бросая на репортера проницательные взгляды. Этот осмотр исподтишка действовал Кошу на нервы, и он забарабанил пальцами по шляпе, лежавшей у него на коленях.

Человек может скрывать свои мысли, притворно улыбаться, сохранять, невзирая ни на что, такое спокойствие, что ни один мускул не дрогнет на его лице, может даже справиться с бледностью или краской на щеках, но его руки не умеют лгать. Своими руками мы владеть не умеем, наша воля бессильна над ними, руки всегда предают нас, поэтому судья не спускал глаз с рук Коша. Когда он увидел, что они задрожали, он понял, что пора нанести первый удар; когда же увидел, что пальцы подозреваемого конвульсивно сжались, он поднял голову и начал допрос с нескольких необходимых формальностей: имя, возраст, профессия и тому подобные детали, потом вновь погрузился в изучение бумаг. Кош тем временем терял терпение. Он нервно сжал руки в кулаки. Тогда судья, считая, что момент наступил, без дальнейших промедлений обратился к нему:

— Не могли бы вы объяснить мне, почему вы так внезапно ушли из дома? И как получилось, что вас три дня назад нашли в захудалой гостинице на улице Орлеан?

Это вступление было столь неожиданным для Коша, что он отозвался не совсем твердым голосом:

— Прежде чем ответить на этот вопрос, мне хотелось бы узнать, по какому поводу я нахожусь здесь.

— Вы находитесь здесь потому, что убили старика Форже, проживавшего на бульваре Ланн.

Кош вздохнул с облегчением. До этой минуты он все время возвращался к своей первой мысли: «А что, если меня обвиняют в связи с каким-нибудь другим преступлением!» Поэтому он ответил с изумлением, слишком хорошо подготовленным, чтобы выглядеть натуральным:

— Однако это уже слишком! — И через мгновение прибавил: — Милостивый государь, при всем желании доставить вам удовольствие я не считаю возможным признать себя виновным в преступлении, которого не совершал.

— Я вернусь к своему первому вопросу; если вы на него ответите и докажете свою невиновность, я вас немедленно освобожу.

«Ловко подстроено, — подумал Кош. — Отличное начало для моей будущей статьи».

И, взвешивая каждое слово, он проговорил:

— Извините, господин судья, но вы, кажется, путаете роли: не я должен доказывать свою невиновность, а вы — мою виновность. Установив, таким образом, наши взаимные отношения, я согласен отвечать на все вопросы, которые вы пожелаете мне задать, но с условием, что они не будут затрагивать чести и спокойствия третьих лиц.

— Как оправдание это звучит довольно слабо. Вы хотите дать мне понять, что не можете говорить о некоторых вещах, без сомнения, о самых главных?

— Я ровно ничего не желаю дать вам понять. Я говорю лишь, что делаю две принципиальные оговорки; вы пожелали истолковать вторую из них по-своему, я же напомню вам о первой, а именно о том, что буду отвечать только при известных условиях, как, например, в присутствии адвоката.

— Это вполне естественно, я и сам хотел предложить вам это. Выберите себе защитника, а пока мы отложим допрос.

— Но я, наоборот, настаиваю на том, чтобы мой допрос не откладывали. Если кто-нибудь может сходить в адвокатское бюро и привести мне оттуда первого попавшегося адвоката, я буду вполне удовлетворен. Будь я виновен, я бы постарался поручить свою защиту кому-нибудь из светил адвокатуры; невиновный, я хочу получить защитника по той простой причине, что закон требует этой маленькой формальности, а я глубоко уважаю закон.

Через несколько минут сторож вернулся в сопровождении молодого адвоката.

— Благодарю вас за помощь, — сказал ему Кош и добавил: — Теперь, господин судья, спрашивайте, я к вашим услугам.

— В таком случае я вернусь к своему первому вопросу: почему вы внезапно ушли из дома и почему вас нашли три дня назад в гостинице на улице Орлеан?

— Я ушел потому, что мне захотелось провести немного времени вне дома, а на улице Орлеан я ночевал потому, что случайно оказался возле этой гостиницы в такой час, когда было уже слишком поздно возвращаться в Париж.

— Откуда вы пришли?..

— Право, не помню!

— Ну, так я вам скажу. Вы пришли туда прямо из дома, с улицы де Дуэ.

— Как вы это узнали? — прошептал пораженный Кош.

— Не важно. Итак, вы были у себя в квартире, где сменили белье. Кроме того, вы искали запонку от рукава вечерней рубашки. Она могла вас сильно скомпрометировать. Запонки этой вы не нашли. Хотя найти ее было вовсе не трудно. Вот она. Узнаете ли вы ее?

— Да, — пробормотал Кош, не на шутку испуганный той быстротой и уверенностью, с которой его выследили и поймали.

— Объясните мне теперь, где вы потеряли другую.

— Я не знаю.

— Я от вас только и слышу: «Я не знаю, я не знаю!» Минуту назад вы говорили: «Вы должны доказать мою виновность, а не я — свою невиновность». Но всему есть предел. Я и на этот раз отвечу за вас: другую запонку вы потеряли в комнате, где был убит Форже…

— В этом нет ничего удивительного. Я вошел туда вместе с приставом. Запонка могла отстегнуться и упасть.

— Да. Но тогда вы были во фланелевой рубашке с обычными пуговицами. Так что ваше объяснение не подходит. К тому же принято, что если в один рукав вдевают запонку, то и в другой вдевают такую же. Между тем другая, как я уже вам сказал, осталась в рукаве вашей фрачной рубашки, из которого ваша служанка ее вынула.

— Я не могу объяснить себе…

— И я тоже, или нет, я слишком хорошо объясняю себе это…

— Как, и на основании такого пустого подозрения вы меня обвиняете? Послушайте, да ведь это невозможно…

— Пустое подозрение? Как вы скромны в выражениях! А я называю это уликой, и чрезвычайно серьезной. Но не беспокойтесь, это еще не все. Что вы скажете, например, относительно письма, забытого вами на месте преступления? Опять пустое подозрение, да?

— Никакого письма на месте преступления забыть я не мог по той простой причине, что был там, как я вам уже говорил, вместе с приставом и оставался не более трех минут…

— Прошу вас, подойдите, пожалуйста, сюда, — обратился судья к адвокату. — Взгляните на эти клочки бумаги. Сразу ничего не поймешь, но если их разложить в известном порядке, то мы увидим следующее: «Monsieur… ési… 22 … ue de… E. V.». Подставляя оторванные буквы, мы получим «Monsieur Onésime… 22, rue de… E. V.». Согласитесь, что ваше имя не столь распространенное, чтобы я не мог, в качестве предположения, поставить после него вашу фамилию, которой тут, правда, нет. Таким образом, я получаю: «Monsieur Onésime Coche, 22, rue de…»

— Нет и еще раз нет! Я протестую против такого способа делать выводы! Из нескольких разрозненных букв вы составили имя и, не задумываясь, прибавили к нему мою фамилию! Предположим даже, что это верно, но вы говорите «22, rue de…». Где же название улицы? Да я, наконец, никогда не жил в доме номер двадцать два! Если вам так хорошо известно, что я заходил к себе домой, то вы и это должны знать. Я требую, чтобы это было занесено в протокол.

Про себя же он думал: «Вот маленькая уловка, за которую ты поплатишься, когда я выйду из тюрьмы! Отличный материал для статьи».

— Ваш протест будет занесен в протокол, не беспокойтесь. Но вслед за ним мы поставим следующее маленькое примечание. Перевернем эти разрозненные клочки бумаги с несвязными буквами… Прочтем на этот раз полностью: «Inconnu au 22, voir au 16». Вы живете в доме номер шестнадцать, на улице де Дуэ. Это письмо, адресованное по ошибке в дом номер двадцать два, переслали вам оттуда, что уже не раз случалось с вашей корреспонденцией. Вы видите, утверждая, что письмо принадлежит вам, я не делаю фантастических выводов. Теперь, если вы хотите что-то возразить, я вас слушаю.

Кош опустил голову. Разрывая конверт, он совершенно забыл о справке, сделанной на обороте. Теперь он ясно понял, что судья уже составил свое мнение. Репортер ограничился словами:

— Я ничего не понимаю. Единственное, в чем я могу поклясться, так это в том, что я не виновен, что я не знал убитого и что вся моя прошлая жизнь доказывает мою непричастность.

— Может быть, — ответил судья, — но на сегодня довольно. Вам зачитают текст допроса, и, если хотите, вы можете его подписать.

Кош рассеянно прослушал протокол допроса и подписался под ним. Потом машинальным движением протянул руки сторожу, чтобы тот надел на него наручники, и вышел.

В коридоре адвокат обратился к нему:

— Завтра утром я приду к вам, нам с вами нужно о многом поговорить…

— Благодарю вас, — ответил Кош.

И он пошел вслед за сторожем по узким коридорам, ведущим к выходу. Оставшись один в камере, Онэсим погрузился в долгие, тяжелые размышления. Куда подевался предприимчивый журналист, острый на язык, смелый и изобретательный? Кош начинал раскаиваться в своей затее. Не то чтобы он боялся за исход дела — он знал, что одним словом может уничтожить все улики, — но он чувствовал, что вокруг него затягивается петля и что, попав пальцем в тиски судебной машины, ему придется сделать гигантское усилие, чтобы не оставить в ней всю руку! Он хотел посредством своей уловки смутить полицию, вынудить ее совершать ошибки, действовать неосторожно, а вместо этого оставил против себя такие улики, что самый непредубежденный человек не задумается сказать: «Он виновен!»

В сущности, убежденность судьи была вполне понятна. Что сказал Кош в свое оправдание? Ничего. Он поклялся в своей невиновности. И что же? Голос правды? Его так же легко узнать, как и «голос крови». Когда лжец говорит правду, она звучит как ложь. Неизвестность только усиливала волнение репортера. Какие еще улики имеются против него? Он не сумел ответить на вопросы, два из которых он должен был предвидеть; что же в таком случае скажет он в ответ на обвинение? Ему нужно все отрицать, даже самое правдоподобное, самое очевидное. Он может надеяться лишь на то, что, когда дело дойдет до побудительных причин убийства, он будет неуязвим. Следователям станет ясно, что он даже не знал о существовании этого Форже, что никто из его знакомых не слышал его имени; не держать же в таком случае в тюрьме человека с безупречным прошлым, если не имеешь оснований сказать: «Вот почему он убил».

На другое утро к репортеру пришел адвокат. Он начал с общих вопросов, расспрашивая Коша о его жизни, привычках, знакомых, напирая на некоторые пустые подробности, видимо, никак не решаясь начать разговор о преступлении. После четверти часа такой беседы Кош спросил его:

— Послушайте, скажите правду, вы считаете меня виновным?

Адвокат жестом остановил его:

— Не продолжайте, прошу вас. Я считаю, что вы искренни и правдивы. Как ни тяжелы имеющиеся против вас улики, я хочу видеть в них лишь роковую случайность. Вы говорите в свое оправдание, что вы не виновны, и вы не виновны — я это утверждаю.

— Но я клянусь вам, клянусь всем, что у меня есть дорогого на свете, что я не виновен!

В эту минуту Коша охватило безумное желание рассказать правду. Но какой адвокат возьмется защищать его после такого признания? Ему оставалось только одно: все отрицать.

Но все же репортеру хотелось, чтобы его защитник верил ему, и он с жаром повторил:

— Я не виновен, слышите? Не виновен! После, может быть, очень скоро, вы увидите, я вам скажу…

— Я вам верю, верю…

Кош понял по тону и по взгляду адвоката, что он скрывает свои истинные мысли, что и он тоже убежден в виновности подзащитного. Некоторое время они еще разговаривали спокойно, почти не касаясь темы преступления. Кош думал о том, сколько иронии было в его положении, а адвокат старался разгадать, что скрывалось под этой насмешливой беспечностью, сменившей разыгранное вначале возмущение.

На другой день, после завтрака, за Кошем пришли, посадили его в карету и куда-то повезли. Он думал сначала, что они направляются к судебному следователю, но поездка продолжалась слишком долго. Приподнявшись, он попробовал выглянуть в окошечко, но увидел только кусочек холодного свинцового неба. Наконец, карета остановилась; он вышел, и хотя его очень быстро втолкнули в дверь, все же он успел разглядеть Сену, катившую свою грязные, тяжелые волны, и понял, что его привезли в морг!

«Этого еще недоставало, — подумал он, — меня привезли на очную ставку!»

Мысль об этом зрелище, обыкновенно наполняющая ужасом настоящих преступников, нисколько не смутила его. В потухших глазах бедного мертвеца он не прочтет для себя угрозы. Без малейшего страха он увидит этот труп, который видел уже дважды. Однако, когда он очутился в зале с белыми стенами и высокими окнами, из которых свет бледными пятнами падал на мраморные столы, им овладело какое-то неприятное чувство. В сыром воздухе носился смешанный запах карболовой кислоты и эссенции тимьяна, напоминающий кладбище и аптеку. Репортеру казалось, что он чувствует страшный едкий запах, который источают тела недавно умерших. Несмотря на это, он жадно всматривался в обстановку, стараясь запечатлеть в своей памяти малейшие подробности, чтобы впоследствии с точностью описать их в статьях.

Наконец, его провели в комнату, где на столе, закутанная в простыню, лежала человеческая фигура. Ткань сняли, и, хотя Онэсим и был готов к ожидавшему его зрелищу, он невольно отшатнулся. Старик был неузнаваем, или, вернее, в первый момент репортер его не узнал. Его тело сморщилось, съежилось. Лицо, которое Кош помнил полным и круглым, теперь исхудало, на нем пролегли серые тени, спускаясь от висков к подбородку, точно гигантская рука занялась лепкой этой восковой маски.

— Вот ваша жертва, — сказал судья, обращаясь к репортеру.

— Я еще раз заявляю, что я не виновен. Я не знаю этого человека и никогда не знал его.

Глядя на старика, Онэсим думал: «Эти глаза видели правду, но теперь все кончено, ничего не осталось от того, что знал и выстрадал этот человек. И, если бы мне сейчас на этом самом месте отрубили голову, ни малейшая дрожь не пробежала бы по этому безжизненному телу…»

Очная ставка продолжалась недолго. Судья понял, что Кош будет отрицать свою причастность к убийству до самого конца и вряд ли сдастся. На все вопросы обвиняемый отвечал неизменно: «Я ничего не знаю».

Потом, когда, нагромоздив улику на улику, его спрашивали: «У вас есть какие-нибудь возражения? Как вы это объясните?» — он только поднимал руки к небу и шептал: «Я не понимаю. Я не могу объяснить себе это…»

Длинное, трудное следствие толком ни к чему не привело. Невозможно было проникнуть в тайну, окружавшую жизнь старика Форже. Никто его не знал, никто не был знаком с его привычками. Никакой нравственной улики против Коша найти не удалось, но тем легче было обвинить его во всем. Судьи вывели простое заключение, что Кош хорошо скрывал свои отношения с покойным, потому никто об этом и не знал. Что же касается причины, толкнувшей его на преступление, она была по-прежнему не ясна. Следователи перевернули всю жизнь Коша, но ничего не открыли, кроме того, что он не кутил, исправно платил за квартиру и не имел ни долгов, ни серьезных связей. Установить список вещей, украденных при совершении преступления, также не удалось. Таким образом, по окончании трех месяцев, несмотря на все старания полиции, работу судьи и изыскания всех парижских газет, следствие не продвинулось ни на шаг; против Онэсима Коша были только две вполне определенные и чрезвычайно важные улики: обрывки конверта и запонка, найденная в комнате убитого. К этим уликам, опровергнуть которые обвиняемый никак не мог, прибавилось еще очень веское подозрение, возбужденное его внезапным уходом из газеты «Свет» и трехдневным скитанием по Парижу под вымышленными именами. Если прибавить к этому странное поведение репортера в момент ареста, попытку вооруженного сопротивления против сотрудников полиции, его таинственное возвращение на свою квартиру, то получалась вполне цельная картина. Следствие было закончено, дело передано в уголовный суд и назначено к слушанию в апрельскую сессию.

X

Ужас

Время, проведенное в тюрьме, сильно отразилось на самочувствии Коша. Нервное возбуждение первых дней сменилось унынием и апатией. Вначале он мог бы еще во всем сознаться, но теперь считал, что слишком много и долго лгал, чтобы это было возможно. Он ждал случая и надеялся, что он ему поможет. Но дни шли за днями, а случая не представлялось. Кроме того, репортера страшно злило, что ни в тюрьме, ни на допросах ему не удалось подметить ничего особенного. Он бы с удовольствием обнаружил факт несправедливости, грубости, нарушения закона, но все шло без каких бы то ни было эксцессов. Сторожа относились к нему гуманно, даже кротко, так что ему часто приходилось задавать себе вопрос: «О чем же я напишу, когда выйду?»

Порой к репортеру возвращалась уверенность в том, что какое-то таинственное существо заставило его впутаться в эту историю. Тогда им вновь овладевал страх перед непонятным, неизвестным роком, и он оставался лежать на койке целыми днями, уткнувшись в подушку, сотрясаемый таким сильным ознобом, что его даже несколько раз спрашивали, не болен ли он.

Однажды утром к Онэсиму пришел доктор, но Кош отказался отвечать на его расспросы и ограничился словами:

— Вы не можете ни помочь мне, ни вылечить меня. Я не сумасшедший, я только прошу, чтобы меня оставили в покое.

Мало-помалу он совсем перестал говорить и едва слушал своего адвоката, охваченный бесконечным унынием и сомнениями. Мысль, что он игрушка в руках сверхъестественных сил, столько раз приходила ему на ум, что в конечном итоге превратилась в уверенность.

Иногда Кош еще силился бороться с судьбой. Однажды, выбившись из сил, чувствуя, что теряет рассудок и что мысли его путаются, он решил покончить с этой ужасной комедией, признаться во всем, перенести какое угодно наказание, унижение, лишь бы только снова выйти на свободу и увидеть над собой небо, а главное — убедиться в том, что он все еще может управлять своей волей и своими поступками. Он бросился к двери и позвал сторожа. Но, как только тот вошел, Кош принялся бормотать бессвязные слова:

— Я вас позвал… я хотел вам сказать… нет… не стоит… мне кое-что пришло на ум…

Он внезапно осознал, что лишился дара речи, что кто-то приговорил его к молчанию. Одного слова было достаточно, чтобы спасти его: это слово он один мог произнести, но не произнесет, потому что кто-то не хочет этого.

Каким-то чудом репортер убедил себя в том, что он жертва, орудие в чужих руках. А ведь этим другим в действительности был он сам. С самого начала у Коша был один-единственный враг: его собственное воображение. Он был рабом своей болезненной слабости, и это последнее усилие, эта отчаянная попытка вырваться из-под власти того, что он считал дьявольским наваждением, привела его к убеждению, на этот раз неоспоримому, что только тайная сила, управляющая им, может заставить его принять какое-нибудь решение!

Самые несчастные сумасшедшие — это те, которые после припадка настолько приходят в себя, что понимают свое положение и со страхом ждут наступления нового припадка. Что может быть ужаснее и мучительнее мысли: «Сейчас мой рассудок помутится, и тогда, может быть, какие-то страшные инстинкты превратят меня в чудовище… и я перестану понимать, в какую ужасную пропасть толкает меня судьба!»

Подобно этим сумасшедшим, Кош был уверен, что не сможет выйти из-под власти таинственных сил. Как только он собрался признаться в содеянном, мысли останавливались в его уме, как слова иногда застревают в горле в минуту сильного волнения. На допросах он мысленно произносил слова, спасительные слова, которые положили бы конец ужасному кошмару, но сказать их вслух не мог. А между тем, оставшись один, бросившись на свою постель, закрыв лицо руками, он повторял их:

— В тот час, когда было совершено преступление, я находился у моего друга Леду, а когда я возвращался от него, мне пришла в голову мысль разыграть эту злосчастную комедию…

Он говорил это снова и снова, но стоило ему оказаться в чьем-либо присутствии, как его губы отказывались произнести слова, вертевшиеся в его голове, и он чувствовал, что воля его бессильна. Вот в каком состоянии духа Кош предстал пред уголовным судом.

В продолжение трех месяцев это таинственное дело волновало весь Париж, и Кош успел приобрести и убежденных сторонников, и ярых противников.

Так как следствие не могло установить мотивов преступления, то одни из его противников считали его сумасшедшим, а другие — обыкновенным убийцей. Всех психиатров Парижа по очереди вызывали на консультацию, но ни один не решился высказать категоричное мнение.

В день открытия суда и начала прений в зале царило необычайное оживление. Многие пришли туда как на спектакль, не только посмотреть на судебный процесс, но и показать себя во всей красе. Большая часть дам нарядилась для этого случая в новые туалеты. В местах, отведенных для публики, на скамьях адвокатов люди задыхались от жары и тесноты. Чтобы удовлетворить многочисленные просьбы, председатель приказал даже на своем возвышении поставить три ряда стульев. В душной атмосфере зала царил запах духов и разгоряченных тел. Резкий свет, падавший из высоких окон, бросал яркие пятна на лица присутствующих. Сдержанный шепот толпы вскоре перешел в гул, прерываемый плохо сдерживаемым смехом, восклицаниями и приветствиями. Но вот пристав провозгласил:

— Суд идет!

Послышался шум отодвигаемых стульев, топот ног, кашель, несколько восклицаний «тише, тише!», а затем водворилось глубокое и торжественное молчание. Председатель приказал ввести обвиняемого. В этот момент образовалась такая давка, что одна молодая женщина, взобравшаяся на барьер, потеряла равновесие и упала.

Онэсим Кош вошел… Он был страшно бледен, но держался спокойно и непринужденно. Когда дверь отворилась перед ним, он в последний раз сказал себе: «Я буду говорить, я хочу говорить!»

Он обвел толпу глазами и не увидел ни одного дружелюбного лица. Во всех устремленных на него взорах он прочитал лишь жестокое любопытство людей, пришедших сюда посмотреть, как мучают человека. Все выглядело так, словно люди пришли в зверинец в надежде, что звери разорвут на их глазах своего укротителя. Но Кош не почувствовал ни возмущения, ни ненависти.

Наступает момент, когда нравственные мучения и физическая усталость так велики, что человек утрачивает силу страдать. Каждое существо имеет способность ощущать боль только до известной степени; когда боль переходит границы, наступает бесчувственность. Кош подумал, что дошел до этого предела. Если бы в тот вечер, когда он протелефонировал «Свету» свою великую новость, кто-нибудь сказал ему: «Вот какое любопытство вы возбудите!» — он встрепенулся бы от радости. Теперь же он испытывал только беспредельную усталость и какое-то отупение. Он чувствовал, что над ним тяготеет судьба; ему оставалось только смириться и ждать.

Ясным и твердым голосом назвав свой возраст и род занятий, он сел в ожидании, когда прочтут текст обвинения. Этот акт с нагроможденными против него уликами казался ему страшнее, чем самый ужасный допрос. По мере того как читали обвинение, репортер понимал, что мнение судьи невозможно будет поколебать. Несмотря на это, он думал про себя: «Если я захочу говорить, то опровергну все их доводы. Но смогу ли я заговорить?»

Допрос прошел довольно невыразительно; все надеялись на сенсационные показания, поскольку некоторые газеты утверждали — «из верных источников» — что обвиняемый ждал суда, чтобы что-то сказать. Но на все вопросы Кош неизменно отвечал:

— Не знаю, не понимаю, я не виновен…

Когда председатель заметил ему, что он рискует, репортер только пожал плечами и прошептал:

— Что делать, господин председатель, я не могу сказать ничего другого…

И репортер снова погрузился в свое безучастное спокойствие. Когда стали вызывать свидетелей, он вышел из оцепенения, и его до сих пор равнодушный взгляд сделался более ясным. Опершись локтями на колени и положив подбородок на руки, Онэсим слушал показания.

Первым был вызван Авио, секретарь редакции «Свет». Он рассказал, каким образом Кош покинул редакцию, после того как взял на несколько часов расследование дела в свои руки. На вопрос председателя, не узнал ли Авио по голосу того, кто разговаривал с ним по телефону в ночь убийства, секретарь убежденно ответил: «Нет». Авио прибавил еще несколько подробностей: назвал сумму, которую репортер получил в кассе, час, когда он видел его в последний раз, и заметил, что Кош показался ему очень странным во время последнего разговора. Но все его показания имели второстепенное значение. Служанка Коша рассказала все, что знала, о привычках своего бывшего хозяина. Она сообщила, как нашла запачканную кровью рубашку, разорванную манжетку и золотую запонку с бирюзой. Все это показалось ей подозрительным, и если бы не скромность, требующая, чтобы прислуга не вмешивалась в дела господ, она гораздо раньше поделилась бы своими догадками с правосудием.

После нее вызвали мальчика, служащего в редакции; ювелира, у которого были куплены запонки, и почтальона, три или четыре раза носившего Кошу письма в дом номер двадцать два. Но все эти свидетели не сообщили ничего нового. Судебный эксперт сделал доклад, пересыпанный терминами и цифрами, из коих в конце концов можно было вывести, что причиной смерти старика был удар, нанесенный ножом, который, задев грудную кость, рассек сонную артерию и остановился у ключицы.

Оставался еще один свидетель — часовщик. Его вызвали, чтобы он осмотрел часы. Их нашли опрокинутыми на камине в комнате, где было совершено преступление. Его почти никто не слушал, кроме Коша, не пропустившего ни единого слова из краткого и точного показания мастера:

— Часы, данные мне для освидетельствования, очень старинного образца, но, несмотря на это, находятся в отличном состоянии. Скажу даже, что таких солидных часов теперь в продаже не найти. Стрелки стояли на двадцати минутах первого. Поскольку подобные часы заводятся раз в неделю, а эти имели еще завод на сорок восемь часов, то они, судя по всему, остановились вследствие того, что их опрокинули и маятник, лежа на боку, не мог больше двигаться. Достаточно было поставить их и слегка подтолкнуть маятник, чтобы они опять пошли. Из всего сказанного я делаю вывод, что час, указанный стрелками, указывает нам на время, когда часы были опрокинуты.

— Значит, преступление было совершено именно в это время, — рассеянно заметил председатель.

На этом закончился допрос свидетелей и был сделан небольшой перерыв. После перерыва слово было дано прокурору Республики.

Кош, несколько успокоенный точными показаниями часовщика, выслушал обвинительный акт без видимого волнения, хотя тот был просто ужасен в своей сухой, почти математической простоте.

Публика несколько раз прерывала слова прокурора одобрительным шепотом, а когда он закончил свою речь требованием, чтобы к журналисту, совершившему преступление, была применена высшая мера наказания, раздались многочисленные аплодисменты.

Кош вздрогнул, впился ногтями в ладони, но сохранил невозмутимый вид. Он сосредоточился на мысли: «Я должен говорить, я хочу говорить! Я буду говорить».

Все время, пока выступал его адвокат, репортер сидел с неподвижным взглядом, сжатыми кулаками, не видя и не слыша ничего, и только бормотал:

— Я хочу говорить, хочу, хочу!

Адвокат закончил свою речь среди гробового молчания. Из простой вежливости Кош наклонился к нему и поблагодарил его. Он ни слова не слышал из этой жалкой, решительно никому ненужной защиты.

Председатель обратился к обвиняемому и сказал:

— Хотите ли вы что-либо прибавить в свое оправдание?

Кош поднялся, делая над собой страшные усилия, чтобы заговорить. Он был так бледен, что сторожа бросились к нему, желая поддержать, но он жестом отстранил их и твердым голосом, заставившим вздрогнуть судей и всех присутствующих, произнес:

— Я не виновен, господин председатель, и докажу это. — Он глубоко вздохнул и на секунду остановился; в глазах его выразилось страшное напряжение воли, губы его раскрылись; людям, сидевшим ближе к нему, показалось, будто он шепчет: «Я хочу!» И вдруг, подняв руку, точно отгоняя какое-то грозное видение, Кош скорее прокричал, чем сказал: — В двадцать минут первого, когда было совершено преступление, я, невиновный, находился у моего друга Леду, в доме номер четырнадцать по улице генерала Аппера…

И, обессиленный, обрадованный победой, одержанной над таинственной силой, которая до сих пор парализовала его волю, он упал на скамью, рыдая от усталости, нервного потрясения и счастья.

Все присутствующие мгновенно поднялись со своих мест. Начался такой шум, что председатель вынужден был пригрозить, что велит освободить зал. Когда, наконец, удалось восстановить относительную тишину, он обратился к Кошу со следующими словами:

— Не пытайтесь лишний раз обмануть нас. Подумайте о последствиях вашего заявления, в случае если оно окажется ложным. Советую вам еще раз хорошенько подумать!

— Я все обдумал. Я говорю правду! Клянусь вам! Пусть спросят Леду…

— Господин председатель, — обратился адвокат, — я прошу, чтобы этот свидетель был немедленно вызван.

— Таково и мое намерение. В силу данной мне власти я приказываю, чтобы названный обвиняемым свидетель был немедленно приведен в суд. Пусть один из сторожей отправится к господину Леду и приведет его сюда. Объявляется перерыв.

Заявление Коша как громом поразило всех. Его немногочисленные сторонники торжествовали; остальные же, будучи не в состоянии отрицать решающее значение подобного алиби, все же сомневались в его достоверности. Больше всех были изумлены присяжные и судьи. Они уже составили свое заключение после речи прокурора и почти не слушали речь защитника; теперь же, если Кошу удастся доказать свою невиновность, все обвинение рухнет. Что же касается адвоката, то он только повторял своему клиенту: «Почему вы молчали столько времени, почему раньше этого не заявили?» На что Кош давал один и тот же кажущийся неправдоподобным, а между тем правдивый ответ: «Потому что я не мог говорить!»

В течение часа в зале суда и прилегающих к нему кулуарах царило необычайное оживление. Когда раздался звонок, все ринулись в зал. Невозможно было водворить порядок, и сторожа, не будучи в силах сдержать толпу, впустили всех желающих. Наконец, судья вошел, разговоры сразу прекратились, председатель приказал ввести обвиняемого. Тогда среди гробового молчания к решетке приблизился сторож, поклонился и произнес:

— В доме номер четырнадцать по улице генерала Аппера мне сообщили, что господин Леду, рантье, умер пятнадцатого марта текущего года.

Кош поднялся, бледный как смерть, схватился руками за голову, вскрикнул и упал как подкошенный.

Прокурор уже говорил:

— Господа присяжные, мне кажется, совершенно излишне указывать вам на всю важность подобного известия. Даже если бы господин Леду мог явиться сюда и дать свое показание, обвинение сохранило бы всю свою силу. Теперь же, я надеюсь, вы не позволите смутить себя этим смелым алиби, благодаря которому Онэсим Кош хотел заронить искру сомнения в ваши души. Я не нахожу нужным прибавить что-либо к моей обвинительной речи. Вы будете судить и, я уверен, без всякого снисхождения вынесете обвинительный приговор.

— Господин председатель, — попробовал было возразить адвокат, но Кош, очнувшись, схватил его за плечи, несвязно шепча: — Ради бога… ни слова больше… Все кончено… умоляю вас… все кончено… кончено… кончено…

Присяжные, еще до перерыва враждебно настроенные против репортера, теперь недолго совещались. Через десять минут они вернулись в зал. На все вопросы они единогласно ответили: «Да, виновен», а на смягчающие вину обстоятельства дали единогласный ответ: «Нет, не имеются».

В момент произнесения приговора Кош уже ничего не соображал и был близок к обмороку. Ужас охватил его. Он слишком поздно преодолел свой суеверный страх и только теперь понял, что три месяца боролся с призраком; теперь его могло спасти только чудо, но надеяться на это чудо было бы безумием. Он испытал весь ужас, какой только может выпасть на долю человека. Глаза его, жалкие глаза затравленного зверя, с завистью останавливались на лицах всех этих людей, которые выйдут сейчас на улицу, будут свободно вдыхать весенний чистый воздух, потом вернутся домой, к семейному очагу, у которого так отрадно отдохнуть от житейских невзгод и треволнений, подобно моряку, укрывающемуся от морских бурь в тихой бухточке, над которой мирно светят звезды.

Его мысли были внезапно прерваны чьим-то голосом, сначала доходившим до его слуха как неясный отдаленный шум, а потом прозвучавшим как удар грома:

— Онэсим Кош приговорен к смертной казни.

Затем до репортера донеслось:

— Дается три дня, чтобы подать кассацию…

Кош почувствовал, что его выводят, что кто-то пожимает ему руку… и он очутился в своей камере, на постели, не отдавая себе отчета в случившемся, и заснул мертвым сном.

Ночью ему снился кошмар. Он только что убил старика на бульваре Ланн. Теперь он ползком пробирается к двери, спускается с лестницы и выбирается на улицу. Холодный ветер режет ему лицо, он останавливается, точно пьяный, с дрожащими ногами и пустой головой; кругом тишина, ни шороха, ни звука. Дрожа, он поднимает воротник пальто, делает шаг, другой, останавливается на мгновение, чтобы сориентироваться в ночной темноте, и идет дальше.

Он идет медленно и постепенно осознает весь ужас совершенного им преступления. Он видит перед собой мертвеца, распростертого на постели, с перерезанным горлом и открытыми веками над мертвыми закатившимися зрачками.

Вот темный и пустынный переулок. Измученный, с дрожащими коленями, он прислоняется к стене. Вдруг среди полной тишины ему чудится звук шагов. Он прислушивается, затаив дыхание. Шаги становятся все громче и отчетливее. Он, крадучись, пробирается вдоль домов. Идущий направляется за ним. Перед ним открывается слабо освещенная улица, тихая и пустынная. Охваченный ужасом, он мчится по ней, как олень, преследуемый собаками. Он чувствует в груди боль, словно от раскаленных углей. Он все бежит, теряя представление о времени и только надеясь, что скоро наступит рассвет, проснутся люди и наполнят эту страшную окружающую его пустоту, наводящую на него ужас. Одержимый этой надеждой, он собирает последние силы и все бежит, бежит; пересекает одну улицу, другую, поворачивает в разные стороны, бежит неизвестно куда, потеряв дорогу, а вокруг него глубоким сном спит Париж. Он бежит, задыхаясь от усталости и страха, и наконец перед ним на горизонте занимается пасмурный, грустный дождливый день! Но все же день! День! Вновь раздается неясный шум: точно гул толпы. Там, впереди, волнуется какая-то темная масса, словно волны в океане… Что это! Неужели опять ночные призраки? О нет, нет! Перед ним люди… Наконец-то! Кончились ночные страхи, ночное одиночество. Он сейчас приблизится к живым существам и останется среди них… Он прислушался. Резкий голос покрыл рокот толпы. Краткий звук, подобный шуму ветра, шевелящего сухие листья. Светлая полоса прорезала прояснившееся небо. Конец ночной тревоге, ужасному одиночеству. В эту минуту толпа расступилась, будто для того, чтобы очистить ему дорогу. Он сделал шаг вперед и вдруг упал на колени: в своем слепом страхе он не видел, куда привело его бегство, и теперь перед ним, как страшный призрак, стоит с простертыми к бледному небу руками гильотина!

С криком ужаса Кош проснулся. На одну минуту его охватило радостное чувство пробуждения после приснившегося кошмара, но тотчас вернулась действительность, еще более ужасная, чем сон.

Гильотина! Блестящий нож, корзина, куда скатываются головы. Он все это увидит, переживет! Кош закусил подушку, чтобы не завыть от ужаса. Прощайте, спокойные ночи! Мирные дни! Между ним и всем тем, что он когда-то любил, желал, на что надеялся, теперь стоит это отвратительное чудовище, заслоняя от него саму жизнь.

На другой день к репортеру пришел адвокат, чтобы дать ему подписать кассационную жалобу и просьбу о помиловании. Кош только пробормотал: «К чему все это?» — но все же подписал. Положив перо, он устремил на защитника свои расширенные от ужаса и лихорадки глаза и сказал:

— Послушайте… Вы должны знать правду… Я должен вам сказать…

И, задыхаясь, прерывая свой рассказ беспорядочными жестами, он сообщил адвокату о том, как провел ночь убийства: рассказал про обед у Леду, встречу с бродягами, посещение дома, где было совершено убийство, и внезапную мысль, пришедшую ему на ум, — сбить с толку полицию и симулировать убийство, навлечь на себя подозрения.

Он замолчал. Адвокат взял его руку в свои и тихо сказал:

— Нет, право, не стоит. Председатель вас помилует. И тогда вы заново начнете вашу жизнь…

— Так, значит, — закричал несчастный, — вы думаете, что я лгу? Но я не лгу, слышите… я не лгу… Уходите!.. Уходите отсюда!

И, вне себя от отчаяния, он бросился на адвоката, взревев:

— Да уходите же! Разве вы не видите, что сводите меня с ума!

Когда Кош остался один, им овладело безумное отчаяние. Так, значит, даже тот, кто взялся защищать его, не мог поверить в его невиновность!

Страх перед смертью все усиливался, и Кош отчаянно цеплялся за жизнь, рвал на себе волосы, царапал лицо, рыдая:

— Я не хочу умирать! Я ничего не сделал!

Он сделался кротким, боязливым, как будто молил всех о пощаде, как будто самый незначительный из сторожей мог спасти его от эшафота. Когда репортера перевели в тюрьму Ла-Рокетт, состояние его ухудшилось. До тех пор он еще мог порой, на несколько секунд, забыться, но тут, в этих стенах, видевших только приговоренных к смерти, мысль о гильотине уже не покидала его, и еще яснее рисовались в его уме страшные картины: все великие преступники прошли через эту тюрьму, спали на этой постели и, опершись на этот стол, содрогались от ужаса при мысли о приближающейся каре. Кош уже не был подобен обычным людям, он принадлежал к отдельному классу, стоящему вне закона, на пороге смерти. Его остригли, обрили ему усы, и, проводя рукой по лицу, он сам себя не узнавал. Онэсим забыл почти все слова и помнил только те, которые имели отношение к его близкой смерти. Забившись в угол камеры, опершись локтями на колени и положив голову на руки, он рисовал себе картины казней, подобных той, которая ожидала его.

Он представлял себе последнюю ночь, пробуждение и серую площадь под серым небом, мокрые крыши домов, скользкую, блестящую мостовую, но яснее всего он видел гильотину с ее громадными красными руками и беззубым смехом ее жадной пасти.

Каждый день его посещал священник. Мало-помалу Кошем овладевал суеверный страх, потребность стать под чью-нибудь защиту, быть выслушанным, ободренным. Все это внушало ему что-то вроде боязливой набожности, наполненной таинственными видениями. Он ничего не говорил, только жадно слушал священника, машинальным жестом касаясь своей исхудалой шеи, точно нащупывая то место, где пройдет нож. Но даже со священником он избегал касаться вопроса о своей близкой смерти, ведь, когда ему говорили о раскаянии, об искушении, эти слова не имели для него никакого смысла… За какое преступление он должен был поплатиться? Какой проступок должен был искупить? Ведь если Бог действительно всеведущ, то он знает, что он, Кош, предстанет невиновным пред его судилищем!

Наступил сороковой день заключения; Кош знал, что его кассационную жалобу оставили без внимания, и мог надеяться только на милосердие председателя. Кош внезапно обратился к священнику со словами:

— Отец мой, скажите мне по совести и чести, если бы вы были на месте председателя, подписали бы вы мое помилование? Ответьте мне искренне, как честный человек. Мне необходимо это знать.

Священник посмотрел ему в глаза и ответил:

— Нет, дитя мое, я бы не подписал. Возмездие необходимо…

Странное дело, этот ответ почти успокоил Коша. Мучительнее всего для него было сомнение. Он не решался готовиться к смерти. Теперь все было кончено, он считал себя уже мертвым и думал, что, настроив себя таким образом, ему легче будет переносить ужас пробуждения. Но чем ближе был день казни, тем тяжелее становились кошмары по ночам. При малейшем шорохе он вскакивал с постели, прикладывал ухо к стене, пытаясь угадать, что происходит на улице, на площади. И когда наступал день, когда он убеждался, что еще не сегодня его казнят, он засыпал тревожным сном, прерываемым стонами и рыданиями.

В конце сорок третьей ночи ему послышались отдаленный шум, стук молотков по дереву, приглушенные шаги. У Коша застучали зубы. Он старался не слушать, боясь получить подтверждение своей догадки. Уставившись глазами на дверь, он с ужасом ждал, что вот-вот она откроется, и на пороге появится палач! И дверь открылась.

Онэсим Кош бессмысленным взглядом посмотрел на людей, окруживших его, и встал, не проронив ни слова, не сделав ни жеста. Его спросили:

— Не хотите ли вы прослушать обедню?

Он машинально кивнул. В течение всей службы он упорно смотрел на щель, разделявшую две плиты пола, и думал о том, что нож не оставит на его шее столь широкий след.

Затем пришел черед последнего туалета; Кош уже ничего не сознавал; он только чуть-чуть вздрогнул, когда ножницы коснулись его затылка и когда ему связывали руки и надевали оковы на ноги. Ему предложили папиросу и рюмку коньяку, он отказался. И вдруг раскрылись двери, и горизонт, в продолжение пяти месяцев ограничивавшийся для него стенами камеры, расширился перед ним; он почувствовал весеннюю свежесть, страшная тишина наполнила его уши, тишина такая глубокая, такая полная, что среди нее, как колокол, раздавались удары его измученного сердца. Кошмар становился действительностью. Из-за плеч священника он увидел гильотину.

Солнце начинало всходить, за домами порозовело небо. Глаза Онэсима, открывшиеся сегодня в последний раз, с нечеловеческой жадностью смотрели на мир. Он сделал шаг, споткнулся, его поддержали. Священник прошептал:

— Господь да простит вас!..

Прокурор обратился к Онэсиму дрогнувшим голосом:

— Не желаете ли сделать какое-нибудь заявление?..

Собрав последние силы, он открыл уже рот, чтобы закричать: «Я не виновен!» Его колени уже касались плахи, но вот Кош посмотрел в сторону и вдруг, несмотря на державших его людей, несмотря на кандалы, отскочил назад с нечеловеческим криком:

— Там! Там! Там!

Его пытались сдвинуть с места, заставить идти, но он точно прирос ногами к мостовой, сразу почувствовав какую-то исполинскую силу; он стоял подавшись вперед и продолжал отчаянно кричать:

— Там! Там!

В этом крике было что-то до того страшное и душераздирающее, что даже палачи на секунду смутились. Священник взглянул туда, куда показывал Кош, из толпы послышались крики ужаса.

Солдат, стоявший на карауле, упал навзничь; двое мужчин и женщина пытались пробиться через толпу, которая могучим натиском опрокинула заграждения и хлынула в пустое пространство, где приговоренный к смерти выбивался из рук державших его людей, не переставая реветь:

— Держите их! Вон убийцы! Там! Там!

Священник бросился вперед с криком:

— Двое мужчин!.. Женщина!.. Держите! Держите их…

Двадцать рук сразу схватили их. Один из мужчин вынул нож. Женщина отчаянно закричала. Священник бросился к Кошу, обвил его руками и с мольбой обратился к прокурору:

— Во имя всего святого! Не трогайте этого человека…

Приговоренный стоял неподвижно. Крупные слезы катились по его изможденному лицу. Прокурор и пристав стали совещаться между собой. Пристав сказал:

— Я снимаю с себя всякую ответственность, казнь в данную минуту немыслима. У меня нет стольких людей, чтобы сдержать эту толпу, будет побоище. Умоляю вас, подумайте об этом.

Прокурор был вынужден произнести:

— Уведите приговоренного обратно.

Странная психология толпы! Все эти люди, прибежавшие сюда, чтобы увидеть, как умирает человек, взревели от радости, когда его вырвали из рук палача.

А произошло, собственно говоря, вот что. В тот момент, когда Кош уже поднимался на эшафот, он увидел в первом ряду зрителей тех двух мужчин и женщину, которых встретил в ночь убийства. Этой секунды, показавшейся ему целой вечностью, было для него достаточно: черты их слишком хорошо врезались в его память. Он сразу узнал рыжие волосы женщины, искривленный рот одного из мужчин и обезображенное страшным шрамом лицо другого.

Что заставило их прийти сюда, чтобы увидеть казнь невинного человека, искупающего их вину? Говорят, что в дни смертных казней все те, кого в будущем ожидает такая же участь, приходят, чтобы научиться умирать. В данном случае к желанию посмотреть примешивалось зверское удовольствие при мысли о собственной безнаказанности.

Когда преступников схватили, они вначале пытались отрицать свою вину, но к Кошу уже вполне вернулись рассудок и самообладание. Его очные показания, рассказанные им подробности относительно встречи с этими людьми, описание раны одного из них — все это привело их в замешательство и выдало преступников. Женщина созналась первой, за ней мужчины. В их лачуге были найдены почти все украденные вещи и нож, которым был зарезан старик. Через несколько дней, когда странное поведение Коша сделалось всем понятным, его выпустили на свободу — не оправданного законом, но освобожденного в ожидании, пока кассационный суд пересмотрит его дело…

Когда Кош в первый раз очутился на улице, на свободе, у него закружилась голова, и он заплакал.

Была ранняя весна. Никогда еще жизнь не казалась ему такой легкой и прекрасной! Он содрогнулся при мысли об ужасной драме, пережитой им, о красоте, о прелести всего того, что он едва не потерял, о той пропасти безумия, в которую он погрузился, и, глядя на распускающиеся почки деревьев, на блестящую молодую траву и бездонное небо, по которому плыли легкие облака, он понял, что ему мало будет целой жизни, чтобы налюбоваться на все это. И Кош улыбнулся с бесконечной жалостью, подумав, что ничто — ни богатство, ни слава — не стоит того, чтобы из-за обладания ими рисковать простой радостью жить.

Анри Ревель

Вдова Далила

I

Медленно и торжественно итальянский экспресс входил под высокие своды огромного Берлинского вокзала. Носильщики бежали рядом с вагонами по платформе; почти всех пассажиров встречали знакомые или родные, но среди них было мало интересных лиц. Только две дамы, обе очень красивые и хорошо одетые, невольно привлекали внимание, не столько своим южным типом лица и черными глазами, сколько нерешительностью и тревогой, с которой они осматривались вокруг.

В то время как дама поменьше ростом вручала носильщику свои запыленные вещи и багажную квитанцию, другая дама, более высокая и стройная, ходила взад-вперед по платформе. Она словно искала кого-то, останавливаясь взглядом то на прохожих, то на тех, кто стоял в некотором отдалении от нее. Мария — а это было ее имя, — прежде совершенно не желавшая выходить из своего купе, казалось, ждала теперь помощи дружеской руки. Точно что-то вдруг вспомнив, она пошла в зал первого и второго класса. Но когда она и там не нашла того, кого искала, то вышла на платформу и, еще раз осмотрев всех стоявших там людей, вернулась к Розе. Та как раз закончила разговаривать с носильщиком и кондуктором по поводу какой-то утерянной сумочки.

— Его нет! Совершенно не понимаю, почему его нет, — нервно сказала Мария своей спутнице.

— Подожди немного, он обязательно приедет.

— «Подожди, подожди»… И это после того, как я целых два месяца его не видела! Но вон карета! Наверно, это он!

Дамы уже вышли из здания вокзала, и одна из них поспешила навстречу карете, но тотчас вернулась назад.

— Нет, не он, — сказала она с грустью. — Какой-то отвратительный господин, а не мой муж.

— Ты уверена, что он получил письмо? — спросила Роза.

— Я вчера опустила его в ящик в Вене, а кроме того, еще и телеграфировала ему. Вчера вечером он должен был получить и письмо, и телеграмму.

— Может, господин ван ден Кольб проспал. Ведь он же писал в последнем письме, что ему пришлось уволить камердинера и теперь он живет совершенно один.

— Да, возможно. Но неужели ты думаешь, что Карл лег спать, хотя знал, что я приеду? Ты даже не подозреваешь, ты понятия не имеешь о том, как он меня любит, — проговорила Мария с прелестной улыбкой, обнажившей два ряда ослепительно белых зубов.

Все это было сказано очень быстро, наполовину по-итальянски, наполовину по-немецки, потому что Мария при своей темпераментности, столь свойственной южанам, брала из каждого языка те слова и выражения, которые ей больше нравились и которые лучше выражали ее мысли.

Носильщик подошел к дамам и спросил, как быть с багажом.

— Да что же нам теперь делать? — беспомощно произнесла Мария.

— Взять извозчика и поехать к твоему мужу! — предложила Роза.

— А если мы разъедемся по дороге?

— Ему сообщат, что поезд пришел давно, и он поспешит обратно домой.

— Хорошо, — согласилась Мария, в последний раз оглядывая вокзал.

Карета, только что доставившая «отвратительного господина», отъезжала, и Роза позвала кучера.

— Не расстраивайся! — нежно обратилась Роза к подруге, опустившейся на жесткое сиденье экипажа с тяжелым вздохом.

— Я так радовалась, мне так хотелось вернуться в дом, где я была счастлива…

— Но ведь ты будешь там через несколько минут.

— Не знаю, мне что-то не по себе.

— Глупости. Уж не думаешь ли ты, что он болен? Ты ведь вчера получила известия о нем.

— Все равно, я беспокоюсь, — продолжала Мария, — и карета еле тащится… Так мы никогда не приедем. И почему он свернул на эту улицу? Нам же надо на Французскую! Он не знает дороги!

— Он думает, что мы иностранки, и хочет показать нам Берлин во всей красе. И он прав, посмотри-ка туда!..

Мария же думала о том, что еще несколько минут — и она увидит того, к кому так стремилась. Карета повернула на Фридрихштрассе, затем — на Французскую улицу и остановилась перед домом номер 117. Мария сразу посмотрела на окна своей квартиры.

— Шторы все еще опущены, — воскликнула она. — Вот лентяй, еще спит!

Позабыв про свою спутницу, оставив ее расплачиваться с кучером и распоряжаться, чтобы внесли чемоданы и сундуки, Мария быстро вошла в дом и, не здороваясь со швейцаром и ни о чем его не спрашивая, поднялась по лестнице и позвонила в дверь; руки ее дрожали, а сердце сильно билось. Прошло несколько секунд, но все было тихо.

— Ведь я же говорила, — всплеснула она руками, — он поехал нам навстречу, и мы разминулись.

Мария тотчас спустилась вниз и позвала швейцара.

— Послушайте, Декерт, мой муж уехал? — обратилась она к слуге.

— Здравствуйте, госпожа, — поприветствовал он ее, — как съездили?

— Все хорошо, так что мой муж?

— Я еще не видел господина ван ден Кольба сегодня утром.

— Он вам ничего не говорил, когда уходил?

— Но он, кажется, и не уходил никуда!

— Так почему же он тогда не открывает дверь?

— Должно быть, не услышал звонка, госпожа; если угодно, я поднимусь вместе с вами, — предложил Декерт.

Мария пошла со швейцаром наверх и изо всех сил надавила на кнопку электрического звонка. За дверью по-прежнему было тихо.

— Странно, — сказал слуга, — господин ждал вас.

— Значит, он получил мое письмо?

— Да, вчера вечером.

— Вероятно, он уехал на вокзал, — предположила Роза. — Хочешь, я съезжу туда?

— Будь добра, — попросила Мария.

Роза наняла первого попавшегося извозчика и помчалась на вокзал. Мария отказалась ждать у швейцара и стала ходить около дома, бросая нетерпеливые взоры на опущенные шторы. Потом она снова пришла к слуге и послала его за слесарем. Тот явился через пять минут, и в ту же секунду подъехала Роза.

— Ну что? — крикнула ей Мария.

Роза молча покачала головой. Мария в сопровождении слесаря быстро поднялась по лестнице.

— Это будет не просто, — сказал Декерт, — у господина еще изнутри есть задвижка.

Но, к большому удивлению швейцара, дверь не была закрыта на задвижку, а замок подался при первом же усилии слесаря.

Мария бросилась в квартиру, пробежала через переднюю, столовую, гостиную — везде царил привычный порядок. Затем женщина вошла в спальню, дверь в которую была открыта настежь, и тут Роза услышала страшный крик. Оттолкнув швейцара, она побежала к подруге. Мария без чувств лежала на полу посреди спальни.

На постели, свесившись на ковер, лежал человек, весь перепачканный в крови. Он был мертв. Рядом с ним валялась раскрытая записная книжка, на одной из страниц которой алели написанные кровью слова: «Мария, отомсти за меня. Убийцу зовут…» Смерть сковала руку несчастной жертвы как раз в ту минуту, когда она собиралась начертать имя преступника. Дописать эту роковую фразу предстояло правосудию.

II

Прежде всего следователи, конечно, задались целью узнать, что послужило мотивом убийства. Не грабеж ли? Ответить на этот вопрос было бы легче, если бы удалось установить, что жертва в минуту смерти имела при себе или на себе какие-нибудь ценности, которые могли обнаружить впоследствии. Однако даже исчезновение ценностей на судебном следствии не всегда считается непреложным доказательством грабежа, так как нередко таким образом хотят замести следы убийства, совершенного из мести или по каким-нибудь другим причинам.

Судебное следствие зачастую начинает свою работу с того, что выясняет обстоятельства жизни жертвы и ее привычки. В данном случае это было довольно просто сделать. Карл ван ден Кольб родился в Амстердаме в 1865 году, так что в год его смерти, то есть в 1900 году, ему было немногим больше тридцати пяти. В Берлине он жил уже лет двенадцать и довольно быстро сумел сколотить себе значительное состояние благодаря игре на бирже. Карл ван ден Кольб несколько месяцев прослужил в большом банкирском доме, где хорошо изучил всякие финансовые операции, а затем принялся работать самостоятельно и приобрел довольно большую клиентуру в Берлине. Этот господин сочетал в себе качества светского человека и неутомимого труженика.

В продолжение последних десяти лет его можно было встретить на всех балах и торжествах. До двух часов ночи он дирижировал котильоном[4] в доме известного банкира, затем увлеченно танцевал финальный гавот,[5] а заканчивал вечер у какой-нибудь известной дамы полусвета. В шесть часов утра, полумертвый от усталости, он расставался с приятелями у дверей своей квартиры, а между тем многие могли бы засвидетельствовать то, что в девять часов утра, бодрый, веселый и, как всегда, чисто выбритый, он уже входил в бюро на Вильгельмштрассе, чтобы приступить к работе.

Этот голландец превратился в типичного берлинца. Он прекрасно изучил жаждавшее контрастов общество, в котором жил, и воспользовался своими знаниями. Карл ван ден Кольб понимал, что деловой человек в чопорном белом воротничке должен уметь пошутить, даже говоря о деле, что, просматривая деловые книги и бумаги, можно в то же время обсудить подробности последнего бала и что даже сам министр охотнее толкует с веселыми людьми.

Но в то же время в опере или в будуаре артистки он умел поговорить о деле или же, как человек интеллигентный, заручиться за бокалом шампанского чьей-нибудь поддержкой. Он прекрасно знал, что клиенты терпеть не могут скучных, плохо одетых людей, принадлежащих к другому миру, и, наоборот, сами ищут тех, кто разделяет с ними удовольствия и в то же время обеспечивают им хорошие дивиденды. Как можно было сомневаться в человеке, который ворочал такими капиталами?

Он всегда был на виду: утром завтракал у Кемнинского, в полдень разгуливал по биржевым коридорам, в пять часов его можно было встретить за чаем у какой-нибудь великосветской дамы, в семь часов — в кафе «Бауэр», а вечера он проводил в опере или в клубе. И в продолжение всего дня он неизменно пребывал в прекрасном расположении духа: занимал окружающих рассказами о какой-нибудь удачной сделке, раздавал советы, если его просили, шутил, острил и в то же время считался в обществе настоящим дон Жуаном.

Никому не приходила в голову мысль, что такой любезный, умный, элегантный и светский человек, собирающийся приобрести себе, между прочим, виллу в окрестностях Берлина, мог вдруг прибрать к рукам чужие деньги и бежать в Америку.

Карл ван ден Кольб совершенно заслуженно пользовался доверием своих клиентов. Может быть, он и принадлежал к числу людей, которых человек с предрассудками назвал бы немного легкомысленными и экстравагантными, но во всяком случае в денежных делах он был очень пунктуален и вел себя безукоризненно. Он заслужил дружбу даже высокопоставленных людей, и если бы захотел открыть свою банкирскую контору, то недостатка в деньгах у него не было бы. Но на все предложения подобного рода он говорил, что еще молод и хочет сполна насладиться свободой.

Все были крайне удивлены, когда узнали, что он женился на молодой итальянке из Генуи, с которой познакомился там два года тому назад. Одно время на бирже все об этом только и говорили, восхищаясь красотой жены ван ден Кольба. Но так как Карл не находил нужным выводить ее в свет, выставляя на всеобщее обозрение, то вскоре в нем снова стали видеть только ловкого дельца.

И если кто-нибудь спрашивал его: «У вас еще медовый месяц?» — он говорил, весь сияя: «Я самый счастливый человек в целом мире». Целый год длилось это счастье, а потом Марию вызвали в Геную, так как ее мать опасно заболела. Карл не мог проводить жену — дела удерживали его в Берлине, и поэтому Мария поехала одна в сопровождении своей молочной сестры Розы. Вместо одной недели, как предполагалось вначале, она провела в Генуе две, а потом была вынуждена остаться еще на некоторое время. Так прошло два месяца. А вернувшись, Мария узнала, что ее муж погиб от руки убийцы.

Разузнав все о жизни убитого, судебное следствие не могло допустить, что Карл стал жертвой мести. Кого мог обидеть этот добродушный человек? За всю свою жизнь он никому не причинил зла. Своими открытыми, приятными манерами и ровным обращением Карл снискал расположение окружающих, и, хотя он был от природы очень вспыльчив и предельно точен в денежных делах, никто не мог вспомнить, чтобы он хоть раз с кем-нибудь поссорился.

Неужели его женитьба возбудила в ком-то ревность или зависть? Следователи взялись выяснить этот вопрос, но, как ни странно, оказалось, что за все двенадцать лет в Берлине Карл не имел связи ни с одной женщиной, которая могла бы предъявить на него права или найти повод отомстить. До того дня, как он увидел Марию, слово «любовь» было для него пустым звуком.

Что касается Марии, то, за исключением двух-трех друзей, представленных ей мужем, она никого не знала. Когда Карл сватался к ней, ему не пришлось отвоевывать ее у кого-либо, когда он женился, никто не пытался отнять у него Марию. Стало ясно, что целью убийства мог быть только грабеж.

Мы приведем здесь протокол, составленный полицейским комиссаром.

«Двадцатого августа 1900 г. нам сообщили, что на Французской улице, в доме номер 117, совершено убийство; я сейчас же отправился туда, захватив с собой людей.

Перед домом собралась большая толпа, которую с трудом сдерживали постовые. Пробираясь сквозь толчею, мы слышали различные предположения и догадки относительно мотива убийства. В толпе говорили, что убитого звали Карл ван ден Кольб, что он работал на бирже и что его жена, красавица итальянка, только вернулась из путешествия и пребывает в отчаянии из-за случившегося. Одни не сомневались в том, что убийца уже арестован, другие уверяли, что злодей не найден, а в полиции даже не знают, кого подозревать.

Когда мы вошли в дом, постовой впустил нас в квартиру, где было совершено преступление. Я распорядился очистить лестницу от посторонних, закрыть ворота и никого не впускать, кроме жильцов дома и судебных властей. Также я отправил посыльного предупредить обо всем прокурора и полицию.

После того как мы миновали переднюю, столовую и гостиную, где ничего особенного не заметили, мы вошли, наконец, в элегантный кабинет. Две дамы, по-видимому погруженные в глубокую печаль, даже не заметили нашего прихода. Одна, похоже, была компаньонкой или подругой второй, стояла на коленях и шептала: „Мужайся, Мария, помни, что ты должна отомстить за него“. При этих словах та, которую звали Марией, вскочила и воскликнула: „Да, да, я отомщу за него, клянусь!“

После этого дама вновь опустилась на кресло и, сложив руки, как для молитвы, обратила глаза к небу. Постовой нагнулся к моему уху и сказал: „По-моему, горе этой женщины вполне искренне“.

Таково было и мое мнение, но протоколист Зиг, похоже, так не считал. Ему поведение дамы показалось слишком наигранным, и он был не прочь предположить, что фрау Мария ван ден Кольб как-то замешана в этом деле, поэтому не спускал с нее глаз.

Мы занялись тщательным осмотром кабинета, в котором находились. Это дало следующие результаты:

1) двери, ведущие в спальню и гостиную, были открыты. Во всей квартире оказалась заперта только входная дверь, и то не на задвижку. Из этого можно было предположить, что убийца беспрепятственно прошел через всю квартиру и удовольствовался тем, что, уходя, захлопнул за собой входную дверь;

2) в кабинете были опрокинуты два кресла, на столе вещи лежали в беспорядке, а на полу валялся подсвечник. Из этого следовало, что убийца заколол свою жертву в кабинете и потом она доползла до спальни или же Карл ван ден Кольб искал спасения в спальне, где и был настигнут своим преследователем. Последнее предположение более вероятно, так как, несмотря на самый тщательный обыск, в кабинете не обнаружили следов крови.

Чтобы установить мотив убийства и удостовериться в том, что его совершили не с целью грабежа, мы обыскали все ящики письменного стола, на которых не было следов взлома. Средний ящик оказался приоткрыт, а ключ от него торчал в замке. Там мы нашли пятьсот марок, четыре сотенные бумажки и пять банкнот по двадцать марок. Кроме того, там хранились кое-какие бумаги. Я запер этот ящик и убрал ключ подальше от посторонних глаз. В кабинете не было больше никаких шкафов или шкатулок, где могли храниться деньги.

Затем мы перешли в спальню. Слева, сразу при входе, стоял маленький шкафчик, ничем особенно не выдающийся. В двух шагах от него помещалось большое, покрытое гобеленом кресло, все в крови. На ковре перед ним также виднелись кровавые пятна. По всей вероятности, на этом месте и произошло преступление, но несчастный умер не сразу. Видимо, у него еще хватило сил сделать несколько шагов, чтобы позвать на помощь.

Кровавый след тянулся к окну, выходящему во двор, и ясно указывал на то место, докуда добрался Карл ван ден Кольб. У окна он выпрямился и одной рукой схватился за занавески, пытаясь, по-видимому, открыть окно, но силы изменили ему, так что он смог только разбить стекло. Смирившись с тем, что помощи ему ждать неоткуда, Карл ван ден Кольб решил хотя бы отомстить убийце. Банкир, вероятно, искавший бумагу, заметил на столике у кровати свою чековую книжку. Дотащившись до нее, он оставил немало кровавых следов: сначала несчастный схватился за ножку стола, потом, поднимаясь все выше и выше, дотронулся до случайно подвернувшегося ему стакана с водой и наконец завладел чековой книжкой.

При свете свечи, стоящей на столике, он начал писать, но глаза его, вероятно, заволакивал туман, и ему показалось, что карандаш пишет недостаточно ярко, и поэтому он, обмакнув его в свою собственную кровь, начертал следующие слова: „Мария, отомсти за меня. Убийцу зовут…“

Больше он не смог ничего написать: кровь прихлынула к сердцу, и банкир стал задыхаться. Карандаш и чековая книжка выпали у него из рук, он сделал последнее усилие, но члены его начали каменеть. Карл ван ден Кольб пытался бороться со смертью, но конец был уже близок, и он упал на постель. В таком положении мы его и нашли.

Подробное описание всего увиденного я передаю кому следует. Рапорт также послан прокурору».

В рапорте врача, изучившего тело убитого, говорится следующее:

«1) Карл ван ден Кольб убит длинным острым предметом.

2) Рана могла быть нанесена ножом, похожим на кинжал, обнаруженным под одним из стульев в кабинете, куда убийца, вероятно, бросил его, совершив преступление.

3) Удар, нанесенный чуть ниже ключицы, оказался смертельным. Только потому, что порез был небольшой, жертва прожила еще несколько минут после ранения и потом погибла от внутреннего кровоизлияния.

4) На теле Карла ван ден Кольба других ран не обнаружено. Одного этого удара, нанесенного с большой силой, было достаточно для летального исхода.

5) Смерть, констатированная в девять часов тридцать пять минут утра, наступила, вероятно, за одиннадцать или двенадцать часов до этого.

6) Мысль о самоубийстве или о том, что Карл ван ден Кольб своей запиской хотел отклонить от себя подозрение в самоубийстве, недопустима, потому что удар нанесен сверху вниз человеком выше ростом, чем Карл ван ден Кольб, или же в ту минуту, когда тот наклонился. Если бы Карл ван ден Кольб сам лишил себя жизни, он мог бы нанести себе только удар только в горизонтальной плоскости или же снизу вверх, иначе нож бы соскользнул».

III

Полицейский комиссар, отдав надлежащие распоряжения, приступил к первому допросу. Зиг, выступая в качестве протоколиста, занял место за столом посередине спальни. Природа не одарила его красотой, к тому же он был маленького роста и сильно сутулился. Его вытянутое лицо, обрамленное густой неровной бородой, контрастировало со стройным и в то же время крепким телом. Беспокойные глаза прятались за синими очками, а длинные костлявые руки все время двигались и выдавали внутреннее волнение, которое он безуспешно пытался подавить. А между тем порой случалось, что Зиг преображался: тогда его можно было даже назвать обаятельным, и за это товарищи справедливо наградили его шутливым прозвищем «хамелеон». Во всяком случае это был очень умный и способный человек, но о его разносторонних талантах знали немногие, так как вид у него всегда был угрюмый и неласковый.

Прежде чем полицейский комиссар послал за Декертом — первым свидетелем, Зиг лично распорядился отправить жандарма на биржу, чтобы тот хорошенько все разузнал о личности и жизни убитого. Едва протоколист успел сообщить об этом полицейскому комиссару, как в комнату вошел Декерт, и начался допрос.

— Когда вы узнали об убийстве? — обратился комиссар к швейцару.

— Где-то час тому назад.

— Заметили ли вы что-нибудь особенное вчера вечером или сегодня ночью?

— Нет, господин.

— Окно спальни выходит во двор, вы живете как раз напротив. Странно, что вы не слышали ни криков, ни стонов.

— Простите, господин комиссар, — сказал швейцар, не находя себе места, так как страшно боялся полиции, — у меня целый вечер были гости: зять, который служит в министерстве финансов, швейцар из дома напротив и подруга моей жены. Мы пили кофе, потом грог, болтали и шутили…

— В котором часу вернулся господин Карл ван ден Кольб?

— В половине седьмого вечера.

— Вы говорили с ним?

— Да, конечно, господин комиссар, — ответил Декерт, комкая фуражку в руках. — Я спросил, не нужен ли я ему, но он ответил, что нет, что только напишет три письма и ляжет спать пораньше, так как завтра, то есть сегодня, должен ехать на вокзал встречать жену. Я сказал, что разбужу его, но он ответил, что не нужно, так как он едва ли будет в состоянии уснуть — вероятно, от радости, господин комиссар.

— Хорошо, — заметил последний, — значит, вы уже несколько дней прислуживали господину ван ден Кольбу?

— Да, господин комиссар, в десять часов я зашел к нему и спросил, не надо ли чего, а потом он уехал, и я его не видел до вечера.

— К нему кто-нибудь приходил по утрам?

— Да, два или три приятеля, но они всегда очень торопились, говорили с ним о бирже и сразу же уезжали.

— Так, значит, в последнее время к нему не приходил никто посторонний?

— Нет, господин комиссар, позавчера около пяти часов был один посетитель. Я его никогда раньше не видел. Молодой человек высокого роста, белокурый, элегантный, красивый, только лицо у него было очень утомленное. Когда он узнал, что господин ван ден Кольб уже ушел, он очень удивился и сказал, что зайдет следующим утром, пораньше.

— Он заходил опять?

— Нет.

— Вы в этом уверены? — спросил комиссар, подчеркивая каждое слово, а Зиг смотрел на швейцара испытующим взглядом.

— Я уверен, сударь, я даже говорил об этом господину ван ден Кольбу, и он сказал: «Этот визит мне совершенно безразличен».

— Получается, что вы знали имя этого господина и сообщили его ван ден Кольбу, раз он дал вам такой ответ?

— Нет, господин судья, но я подробно описал его внешность, и господин тотчас понял, кто этот человек.

— Вечером он также не приходил?

— По крайней мере я его не видел.

— А если бы вы теперь встретили этого господина, вы узнали бы его?

— Да, конечно, — с улыбкой ответил Декерт, ожидавший, что допрос будет гораздо неприятнее, чем он оказался на деле.

— Видели ли вы раньше этот нож? Он был обнаружен в этой комнате и, несомненно, являлся орудием убийства.

— Да, господин. Это я нашел его под стулом, о чем и сообщил полиции.

— По всей вероятности, этот нож не принадлежал господину ван ден Кольбу?

— Напротив, господин, он всегда лежал у него на столе, и хозяин иногда использовал его, чтобы разрезать книги.

— Это замечание весьма существенно. Вы уверены, что не ошиблись?

— Нет-нет, — увлеченно заговорил швейцар, — я не мог ошибиться, да к тому же сама хозяйка, друзья хозяина и госпожа Роза хорошо знают этот нож.

В это время жандарм принес нужные справки с биржи о личности Карла ван ден Кольба. В стенографическом отчете по этому поводу значилось следующее:

«На момент смерти у Карла ван ден Кольба не могло быть при себе особенно важных и ценных бумаг. Он только накануне передал тридцать тысяч марок, скопленных им за последнее время, биржевому маклеру Х. для того, чтобы тот купил ренту на имя его жены. Все ценные бумаги, полученные им от клиентов для оборотов, он всегда держал в банке или в банкирском доме „Аллерс и Ко“, где в настоящее время находятся железнодорожные акции.

У Карла ван ден Кольба было ограниченное число клиентов, которых он давно знал, и он очень редко брал поручительства от новых лиц. Такую осторожность с его стороны приписывали следующему обстоятельству: в 1895 году он понес большие убытки из-за некоего господина Калепштадта, который сбежал в Америку, когда настал срок платежа.

Кроме того, некто по имени Йоши фон Хорфди около двух лет остается должен Карлу ван ден Кольбу почти пятьдесят тысяч марок. Из-за этого долга в прошлом году произошел один неприятный случай. Когда ван ден Кольб встретил на бирже этого своего должника, он подошел к нему и сказал, что если человек не может отвечать по своим обязательствам и исчезает в день их погашения, то ему должно быть стыдно показываться на бирже. Господин Хорфди холодно ответил, что не желает, чтобы его поучали. Тогда ван ден Кольб вспылил и заявил, что устроит так, что Хорфди больше не пустят на биржу, и пригрозил вытолкать должника вон. И хотя банкир был на голову ниже венгра, он привел бы свою угрозу в действие, если бы не вмешались другие. После этого Хорфди пришлось подписать вексель на пятьдесят тысяч марок, иначе его прогнали бы с биржи. Срок уплаты по векселю истекал как раз в этом месяце.

Кажется, этот вексель не был в обороте и все время находился в руках ван ден Кольба. Еще недавно он говорил кому-то из своих друзей, будто уверен в том, что его не погасят в срок. Банкир, конечно, знал, что денег своих не вернет, так как суд не признает биржевых долгов, но он решил подать в суд на должника, возмутившего его своей наглостью, и таким образом осрамить его перед всеми.

Таковы сведения о Карле ван ден Кольбе, собранные на скорую руку. Все потрясены его смертью, так как он пользовался всеобщим уважением. На бирже постоянно толкуют об этом происшествии, но никто не может предположить ничего конкретного о личности убийцы».

IV

С тех пор как об убийстве на Французской улице стало известно публике, во всех газетах появились подробности этого происшествия, якобы взятые из некоего «достоверного источника». Но корреспонденты тех газет, которые действительно докапывались до истины, вскоре узнали, что у полиции давно уже не было такого таинственного уголовного дела. Все версии о самоубийстве отвергались, и все знали, что речь идет о самом настоящем преступлении. К сожалению, убийца, кроме ножа, не оставил ни малейшего следа, по которому его можно было найти. Случалось, что забытая шляпа, оторвавшаяся пуговица, кольцо, ключи или какой-нибудь отпечаток ноги или руки проливали свет на запутанную историю. Здесь же дело обстояло иначе — приходилось довольствоваться разными гипотезами и предположениями.

Кому понадобилось лишить жизни бедного Карла ван ден Кольба? Ответив на этот вопрос, можно было раскрыть дело. Неужели его жене? Никто, однако, не останавливался на этой мысли, так как Мария внушала к себе симпатию, тем более что удар, убивший ее мужа, едва не стоил жизни и ей самой.

Может, это был самый обыкновенный вор? Но тогда его бы непременно заметили в доме, и он наверняка бы прихватил деньги, лежавшие в письменном столе, да и убитый не пытался бы в предсмертной агонии нацарапать имя того, кого не знал. Или же это сделал кто-нибудь из жильцов дома? Швейцар говорил, что вечером 19-го числа не пускал в дом посторонних. Но все расследования в этом направлении ни к чему не привели. Соседи оказались людьми приличными: почтенными чиновниками и клерками, не имевшими никаких дел с Карлом ван ден Кольбом.

А может, в дом незаметно проник тот человек, который, по словам швейцара Декерта, дважды спрашивал ван ден Кольба 18-го августа. Сопоставив показания швейцара со сведениями, полученными на бирже, полиция установила личность этого господина. Его звали Хорфди. Его никогда не судили, но дела с полицией он имел не раз. В его жизни оказалось немало темных пятен, но главное — что он задолжал ван ден Кольбу значительную сумму, а между тем его векселя у убитого не обнаружили.

Полиция делала все возможное, чтобы разобраться в этом деле. Убийство ван ден Кольба взволновало общественность, а несколько газет тут же подняли вопрос о том, как такое вообще могло произойти в доме на одной из лучших улиц Берлина. Из-за этих-то толков и пересудов власти предприняли решительный шаг: скомпрометированный Йоши фон Хорфди был арестован.

Следствие по делу поручили вести господину Граднеру, который зарекомендовал себя как профессионал и очень обходительный человек. Около одиннадцати часов утра мы находим его в кабинете, где он, прислонившись к камину, внимательно смотрит на даму в глубоком трауре, сидящую около письменного стола. Мария ван ден Кольб уже не первый раз явилась к нему.

— Так, значит, вы не можете сообщить мне ничего нового? — спросил следователь.

— К сожалению, ничего.

— Пожалуйста, не скрывайте от меня даже мельчайших подробностей, пусть они и кажутся вам незначительными. Иногда пустяк может навести на верный след. Мне говорили, что у вас хватило мужества остаться на прежней квартире и что вы живете в той самой комнате, где убили вашего супруга.

— Да, это так, — подтвердила Мария, и на ее ресницах сверкнули слезы. — Я перееду, только если меня заставят это сделать. Не так просто расстаться с тем местом, где я была так счастлива.

Вдруг Мария подняла голову, встала и приблизилась к своему собеседнику.

— Вы же добьетесь своей цели, господин Граднер, не правда ли? Мой муж будет отомщен?

— Надеюсь, — ответил Граднер, — но я должен признаться вам, что за всю мою долголетнюю практику мне еще не приходилось иметь дело с таким загадочным случаем. Все нити, которые я держал в руках, порвались, я продвигаюсь вперед на ощупь. К сожалению, у меня пока нет оснований подозревать кого-либо. Конечно, обидно отказываться от мысли наказать виновного, но еще хуже арестовать невинного.

— Но в таком случае, — горячо воскликнула Мария, — виновный никогда не будет найден! А между тем мой муж завещал мне отомстить за него!

— Да, конечно, и я готов помочь вам в этом, но для начала надо разыскать преступника, а мне кажется, что мы еще не напали на его след.

— Но я вчера прочла в газете, что убийца арестован.

— Эти писаки ошиблись или намеренно обманули читателей. Журналисты хотят показаться осведомленными. Вчера я действительно велел арестовать одного господина, который появится здесь с минуты на минуту. Некоторые улики оправдывают его арест, но они недостаточно весомые. Это скорее догадки, чем улики. Я даже должен прибавить, что до сих пор у меня нет никаких вещественных доказательств. Посмотрите, — сказал он, подходя к письменному столу и перелистывая какие-то бумаги, — вот протокол полицейского комиссара. Из него мы видим, что обвиняемый держался весьма уверенно и очень удивился, когда его арестовали. Если задержанный все это время ломал комедию, то он — выдающийся артист, так как ему удалось обмануть одного из наших лучших служащих. После ареста подозреваемого в его квартире был произведен обыск, но ничего подозрительного там не нашли. Моя последняя надежда на допрос, который я сейчас ему и устрою.

Господин Граднер взглянул на круглые канцелярские часы, висевшие над входной дверью, и Мария поняла, что их встреча подошла к концу. Женщина не удержалась и спросила имя обвиняемого.

— Я уже называл вам его имя. Его зовут Йоши фон Хорфди. Вы говорили, что не знаете его.

— Мне что-то не помнится, чтобы мой муж упоминал это имя.

Несчастная вдова хотела еще что-то прибавить, но вместо этого только поклонилась следователю и уже собиралась выйти из комнаты, как вдруг кто-то толкнул дверь снаружи. Она отступила назад, чтобы пропустить посетителя. Он подошел к следователю и, что-то шепнув ему на ухо, уселся за стол, чтобы писать протокол.

— Мне доложили, что сейчас сюда приведут арестованного.

— Да-да, я уже ухожу, — пролепетала Мария и направилась к двери.

Но внезапно она остановилась и, приблизившись к следователю, решительно заявила:

— Я хочу его видеть.

Господин Граднер не особенно удивился этому, вероятно, ввиду только что происходившего разговора. Он внимательно посмотрел на Марию и сказал:

— Хватит ли у вас мужества просидеть все то время, которое будет длиться допрос, в смежной комнате и ни звуком не выдать своего присутствия?

— Да, конечно, господин следователь.

— Даже если Хорфди признается в убийстве вашего мужа?

— В этом случае я, наверно, задохнусь от негодования, но уж лучше задохнусь, чем издам хоть один звук, — воскликнула Мария со свойственным ей пафосом.

Следователь подал знак чиновнику, и тот приблизился.

— Значит, вы сделаете все так, как я велел?

— Да, конечно, господин следователь, ваше приказание будет в точности исполнено.

Граднер позвал служащего из канцелярии и велел ему поставить ширмы у входа в комнату, смежную с его кабинетом. Галантно предложив руку фрау ван ден Кольб, следователь проводил ее за ширмы и усадил на стул, после чего занял свое место за столом. Едва он успел покончить со всеми этими приготовлениями, как в комнату вошел обвиняемый.

Господину Хорфди — красивому высокому блондину с прекрасными манерами — на первый взгляд можно было дать лет сорок, хотя на самом деле ему исполнилось тридцать шесть. Возраст давал о себе знать слишком рано, однако легкая седина на висках и немного усталый вид придавали ему своеобразный шарм.

Одет он был просто, но изящно; здороваясь со следователем, держался спокойно и уверенно. Согласно приказу, его никто не сопровождал — проводив арестанта до дверей, жандармы остались ждать у входа. Присев на предложенный стул, господин Хорфди совершенно непринужденно спросил:

— Узнаю я, наконец, почему меня вчера ни с того ни с сего арестовали и почему я сейчас нахожусь здесь, перед вами?

Его голос звучал несколько отчужденно, но очень спокойно.

— Господин Хорфди, — обратился следователь к подозреваемому, — вы находитесь здесь для того, чтобы отвечать на мои вопросы, а не для того, чтобы задавать их мне, как вы, кажется, подумали.

— Мне кажется, что я все же имею право поинтересоваться, в чем, собственно, меня обвиняют. Я спрашивал об этом чиновника, арестовавшего меня, но он упорно хранил молчание.

— Он исполнял свой долг, только и всего. Я отвечу на ваш вопрос, и давно бы уже это сделал, если бы вы, вопреки всем правилам, не заговорили первым.

— Мне очень жаль, но я не знал здешних правил. Мне не часто приходилось бывать в подобных местах.

— С этим вас можно только поздравить. От всей души желаю, чтобы вам больше не приходилось терпеть мое присутствие. Вас обвиняют, — неожиданно прибавил следователь, внимательно вглядываясь в лицо собеседника, — в преступлении.

— Интересно. И в каком же именно?

— В убийстве Карла ван ден Кольба.

Господин Хорфди, услышав это обвинение, и глазом не моргнул. На лице его не отразилось ни малейшего волнения, он только невозмутимо посмотрел на следователя и вежливо произнес:

— Я никак не ожидал быть замешанным в этом деле, о котором в последнее время столько говорили в моем присутствии. Не сочтите мой вопрос бестактным, — продолжал он, — но почему обвинили именно меня?

— Сейчас я вам все объясню. Теперь, когда ваше любопытство несколько удовлетворено, мы перейдем к обычной процедуре. Итак, назовите ваше имя и фамилию. Записывайте, — обратился следователь к протоколисту.

— Меня зовут Йоши фон Хорфди, — сказал арестованный, с неподдельным интересом рассматривая в монокль чиновника, которого он прежде не заметил.

— Сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

— Ваш род занятий?

— У меня нет никаких занятий.

— Как же вы живете?

— Благодарю вас, очень хорошо.

— Позвольте, — довольно строго заметил Граднер, — надеюсь, вы не собираетесь шутить со мной! Если вы не в настроении разговаривать серьезно, как подобает обвиняемому, то я отправлю вас туда, откуда вы пришли, и отложу допрос до следующего дня.

Хорфди молча выслушал это замечание.

— Я повторю свой вопрос, — продолжал следователь, — на какие средства вы живете?

На этот раз обвиняемый ответил серьезно:

— Если под средствами вы подразумеваете государственные ренты, пенсию или же наличный капитал, то ничего этого у меня нет. Я живу, как и многие современные молодые люди, одним днем. Иногда я бываю богат благодаря случаю, иногда — очень беден. Порой мне везет на бирже, порой я выигрываю в карты. Не раз бывало, что десятого числа я имел на руках пятьдесят тысяч марок, а пятнадцатого не мог заплатить ни по одному счету. Согласен, это может показаться странным, но вы хотели знать правду…

— Грустная правда, господин Хорфди. Боюсь, что она только повредит вам в глазах присяжных.

— Присяжных? Надеюсь, что мне не придется познакомиться с ними. Иными словами, я полагаю, что вам будет не трудно убедиться в моей невиновности.

— Этим мы сейчас и занимаемся. Итак, давайте продолжим. Скажите, не приходилось ли вам в возрасте двадцати пяти лет иметь дело с судом?

— Да, из-за дуэли.

— В которой вы убили своего противника.

— К сожалению, так, но я жестоко поплатился за это.

— Следствие выяснило, что в те времена ваша репутация была довольно сомнительной.

— На это я могу сказать только то, что тогда я был не хуже и не лучше других молодых людей, с которыми проводил время, а между тем все они вышли в люди и стали хорошими врачами, адвокатами и чиновниками. Попросите их поведать вам, как они жили, когда им было лет восемнадцать-двадцать, где они проводили бо`льшую часть своего времени и в каком обществе вращались, и если они ответят честно, то и их репутацию можно будет назвать сомнительной.

— Говорят, вы очень вспыльчивы и своенравны, — заметил Граднер.

— Вы правы, к несчастью, я всегда был склонен к самоуправству.

— Вы не отрицаете этого? Помните, что ваши слова играют для нас огромную роль в деле, которое мы расследуем в настоящее время.

— Прекрасно помню, однако я не имею ни малейшего отношения к тому, о чем вы говорите.

Следователь невольно остановился: хладнокровие и спокойствие допрашиваемого выводили его из себя. В его многолетней практике случалось, что преступники оказывались весьма искусными актерами, которые изо всех сил старались спасти свою шкуру, но здесь дело обстояло иначе. Арестованный пустил в ход откровенность и не только не пытался оправдать себя, но, наоборот, честно признавал свои слабости и недостатки.

«Этот Хорфди или действительно не виновен, или чертовски умен», — подумал про себя следователь.

Выдержав паузу, Граднер решил огорошить подозреваемого неожиданным вопросом, чтобы застать его врасплох:

— Как вы провели вечер девятнадцатого августа?

— А вы, господин следователь? — спросил Хорфди.

Такой ответ вывел из себя обычно сдержанного Граднера. Он вскочил со стула и закричал:

— Вы забываетесь! Вы находитесь перед лицом правосудия, представителем которого я являюсь. Я сейчас же отдам распоряжение…

— Господин Граднер, — перебил его Хорфди решительно, но в то же время вежливо, — вы совершенно не поняли смысла моих слов. Я вовсе и не думал оскорблять вас. Я лишь хотел показать, как трудно ответить на такой вопрос. Уверен, что всякий, кому бы вы неожиданно задали тот же вопрос, при всем желании не смог бы сразу вспомнить, что он делал столько дней тому назад.

— Это зависит от того, какую жизнь ведешь, — сказал следователь, снова занимая свое место. — Если этот вопрос и может смутить, то далеко не всех. У вас было достаточно времени, чтобы подготовить ответ. Не будете ли вы так добры сообщить его мне?

— Если я не ошибаюсь, я ужинал в ресторане «Хиллер».

— Вас там знают?

— Да, уже много лет.

— Когда вы ушли из ресторана?

— Вероятно, часов около восьми.

— Я попрошу вас выражаться точнее. Ваши ответы чрезвычайно важны, так как преступление, о котором идет речь, было совершено около девяти часов.

— Если бы я совершил это преступление, то я бы прекрасно помнил, в котором часу это было и, конечно, ответил бы вам, что пробыл в ресторане до девяти часов и этим доказал бы свое алиби.

— Хорошо, допустим, что вы ушли из ресторана в восемь часов. Что вы делали потом?

— Вероятно, я, как всегда, около получаса прогуливался по улицам.

— Вас кто-нибудь видел? Здоровались ли вы с кем-нибудь из знакомых?

Хорфди подумал немного — что выглядело весьма естественно, — после чего непринужденно ответил:

— Нет, мне кажется, я никого не встречал. Я гулял один.

— Странно, — заметил следователь, — погода девятнадцатого августа стояла чудесная. Кто-нибудь из ваших знакомых непременно тоже должен был прогуливаться в это время.

— Возможно, но случай не благоприятствовал мне. Я никого не видел и к тому же позволю себе заметить, что в девять часов вечера на улицах уже не так много народу, так как в это время начинаются спектакли, концерты, вечера.

— Ну, а куда вы направились после этой прогулки, позвольте вас спросить?

— Я на минутку заглянул домой.

— Это было в девять?

— Да, около того.

— А между тем швейцар вашего дома, которого мы уже допросили, сказал нам, что вы вернулись в десять часов.

— В девять, в половине десятого, в десять, — право, для полусонного швейцара в его каморке это одно и то же.

— А почему, вопреки обыкновению, в тот вечер вы вернулись домой именно в это время?

— Ах, боже мой! Все очень просто: с утра я надел легкое пальто, а к вечеру стало холодать, вот я и зашел домой переодеться.

— А может, это пятна на пальто заставили вас переодеться?

— Пятна? — нисколько не смутившись, переспросил Хорфди. — Какие пятна?

— Крови. Как вы это объясните?

— Никак, так как абсолютно точно знаю, что пятен на моем пальто не было, — твердо возразил Хорфди.

Граднер надеялся этой выдумкой и неожиданным нападением смутить обвиняемого, но снова потерпел поражение. Следователь, однако, не хотел признавать себя побежденным и сказал, что пальто еще будет подвергнуто тщательному химическому анализу. Хорфди ничего не ответил на это и снова обратил взгляд на следователя, как бы ожидая продолжения допроса.

— После того как вы пробыли несколько минут дома, вы отправились к известной даме — Лоле Монтец, — продолжал Граднер, — репутация которой оставляет желать лучшего и с которой вы состоите в близких отношениях.

— Ну уж извините, — проговорил Хорфди с пренебрежением, — конечно, я знаю эту даму, и даже очень хорошо, но ни в каких отношениях с ней не состою.

— Не будем играть словами, вы — ее любовник.

— Уверяю вас, я никогда не добивался этой более чем двусмысленной чести.

— Хорошо, но согласитесь, что эта дама ведет роскошную жизнь, много тратит на экипажи и людей, и вы, со своей стороны, помогаете ей.

— Ну да, конечно, я тоже тратил деньги на эту даму, но я попрошу вас не преувеличивать. Вы сами, как человек светский, прекрасно знаете, что можно нравиться женщине, навещать ее, но все же не быть вынужденным содержать ее и разоряться.

Хорфди говорил все это так задушевно, будто беседовал с приятелем. И ему действительно удалось смягчить своего собеседника, так что тот отбросил суровый тон, все больше поддаваясь обаянию умного молодого человека. Граднер почти забыл, что находится у себя в кабинете и допрашивает обвиняемого. Следователь встал и начал ходить по комнате, а Хорфди тем временем прислонился к камину и спокойно ждал, что будет дальше. Наконец, Граднер вспомнил, что за ширмами сидит Мария, и незаметно заглянул к ней.

Женщина с закрытыми глазами неподвижно сидела на стуле и ждала окончания допроса. Граднера поразила бледность ее лица. Это вернуло его к реальности: он снова вошел в роль следователя. Вновь усевшись за письменный стол, Граднер спросил:

— Вы знали Карла ван ден Кольба?

— Да, конечно.

— Как давно?

— Года три, вероятно.

— А при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Один наш общий друг, господин Редерн, с которым я как-то поделился своим желанием заняться биржевыми спекуляциями, предложил познакомить меня с ван ден Кольбом. Он оказался очень любезен и заявил, что готов мне помочь.

— Господин ван ден Кольб не потребовал от вас никаких гарантий?

— Он довольствовался личным впечатлением, кроме того, речь шла о небольших суммах — не более двух тысяч марок.

— Ну, не всегда так было, — не удержался от замечания Граднер. — Однажды вы потеряли много денег.

— Да, к сожалению, я как-то дал поручение ван ден Кольбу на довольно крупную сумму, и он сейчас же исполнил мое поручение, но я проиграл.

— Сколько же вы потеряли на этой операции?

— Двадцать тысяч марок.

— По моим сведениям, вы потеряли пятьдесят тысяч.

— Извините, первая операция, о которой я только что говорил, стоила мне двадцать тысяч, но я захотел вновь попытать счастья и проиграл еще больше, так что общая сумма составила пятьдесят тысяч марок.

— Но разве ван ден Кольб не советовал вам не идти на риск? Он же отчасти отвечал за вас перед маклерами.

— Господин ван ден Кольб неоднократно являлся свидетелем того, что я всегда платил по счетам, и поэтому он не сомневался в моей кредитоспособности.

— И чем же закончилась эта история?

— Мне поднесли мое сальдо, и я был вынужден заявить, что мне нужно немного времени, чтобы я мог выплатить все.

— И что же ответил на это ван ден Кольб?

— Должен признать, он не пришел от этого в восторг.

— Не случилось ли между вами неприятного разговора на бирже?

— Да, к сожалению, он имел место быть.

— Я сейчас зачитаю вам, как это происшествие описано в наших протоколах. Будьте любезны подтвердить эти сведения, если все так и произошло на самом деле.

— Да, именно так, — сказал Хорфди, выслушав чтение протокола.

— Значит, вы подтверждаете, что после происшедшей с ван ден Кольбом ссоры вы выдали ему вексель на пятьдесят тысяч марок?

— Да, подтверждаю.

— И что же стало с этим векселем?

— Вероятно, его нашли у меня, так как у меня был произведен обыск.

— Совершенно верно, он найден у вас, но как он к вам попал?

— Очень просто: я заплатил по нему, и мне его вернули.

— Кто вам его вернул?

— Сам Карл ван ден Кольб.

— Когда?

— За день до своей смерти — в тот день истекал срок платежа.

— Это невозможно: вы пошли на Французскую улицу, но Карла ван ден Кольба там не застали.

— Совершенно верно. Мне сказали, что его нет дома и что он вернется только вечером, но я очень торопился покончить с этим делом. Я знал, что он не особенно расположен ко мне, поэтому отправился его искать и вскоре нашел.

— Где?

— На Дворцовой площади. Он всегда ходит через нее, когда возвращается с биржи домой. Это было в третьем часу.

— И прямо там, на Дворцовой площади, вы и заплатили ему? Звучит невероятно.

— А почему нет? Деловые люди часто передают друг другу деньги у подъезда биржи или где-нибудь на улице неподалеку. Пятьдесят тысяч марок — не такая уж и большая сумма.

— Следовательно, вы утверждаете, что эти пятьдесят тысяч марок находились у ван ден Кольба.

— Без сомнения.

— Едва ли это возможно.

— Позвольте заметить: когда я подписывал вексель, Кольб предупредил меня, что если я не заплачу вовремя, то он предъявит мой вексель в суд. Срок погашения кредита истекал, а я не подавал никаких признаков жизни, так что, вероятно, господин ван ден Кольб вышел из дома с моим векселем, надеясь встретить меня, чтобы пойти вместе со мной к какому-нибудь адвокату и затеять против меня процесс.

Граднера, видимо, смутили эти ясные и прямые ответы обвиняемого. Немного помолчав, следователь снова перешел в наступление:

— Эта сочиненная вами басня очень интересна, но у нее есть важный недостаток: ван ден Кольб говорил своим знакомым, что он не надеется получить что-либо от вас. Если бы все происходило так, как говорите вы, то он не замедлил бы сообщить кому-нибудь о том, что вы с ним полностью расплатились.

— Он вряд ли стал бы ради этого специально бегать по своим знакомым. Вероятно, он никого не встречал в тот день.

— В этом вы ошибаетесь: девятнадцатого августа он обедал с одним из друзей.

— Ах, боже мой, господин следователь, — воскликнул Хорфди, — наверно, у него были дела поважнее, или же он вовсе не хотел распространяться об этом. Иногда очень невыгодно сообщать своим друзьям о том, что ты получил деньги, на которые совсем не рассчитывал. Люди часто пользуются таким случаем, чтобы попросить денег в долг, особенно когда очень нуждаются в помощи.

— Зато, как я посмотрю, вы не нуждаетесь в помощи, когда необходимо найти правильный ответ, — сердито заметил Граднер, пребывавший в скверном расположении духа и больше не пытавшийся это скрыть. — Интересно знать, какой же ответ вы подготовили на мой последний вопрос: где вы взяли эти пятьдесят тысяч марок, которые, по вашим словам, вернули ван ден Кольбу?

Обвиняемый, отвечавший до сих пор без запинки, молчал.

— Вы меня, верно, не поняли? — упорствовал Граднер. — Или вам нужно время, чтобы придумать подходящий ответ?

— Господин следователь, — с улыбкой произнес Хорфди, — я ждал этого вопроса, но медлил с ответом, потому как знаю, что он не удовлетворит вас.

— Вот как! Значит, ответ будет неудовлетворительный? — переспросил Граднер, откидываясь на спинку кресла.

— Для вас — да, вы ведь человек практичный, живущий весьма благоразумно, на определенные средства. Вам будет трудно понять, как иногда приходится изворачиваться, чтобы получить необходимые деньги.

— Вы возбудили мое любопытство, продолжайте.

— Последние два месяца меня неимоверно тяготило то обстоятельство, что я должник ван ден Кольба. Я знал, как он относится ко мне, и знал также, что, если я вовремя не заплачу, он приведет свою угрозу в действие и подаст на меня в суд. Тогда я прибег к тому средству, которым пользуются многие молодые люди в крайних обстоятельствах, — в начале августа я продал все свои драгоценности и предметы искусства. Заняв сверх вырученной суммы у одного друга пятьсот марок, у другого — двести, я набрал три тысячи пятьсот марок и поехал в Спа, чтобы там попытать счастье в рулетку. Я сразу поставил тысячу марок и, как всегда бывает с новичками, — до сих пор я избегал этого способа добывания денег, — выиграл десять тысяч.

На лице следователя мелькнуло недоверие, но обвиняемый, казалось, не заметил этого и продолжил свой рассказ:

— Из Спа я отправился в Баден-Баден, оттуда — в Гамбург, затем — в Висбаден, и во всех городах счастье благоприятствовало мне. После двухнедельного отсутствия я вернулся в Берлин с пятьюдесятью тысячами марок. Вот и вся история. Она очень проста, но, к моему несчастью, кажется на первый взгляд весьма подозрительной.

— Да, так и есть, — согласился следователь. — Но весь этот рассказ не имеет для меня никакой ценности и вряд ли поможет при вашей защите в суде, так как нельзя проверить ни одного факта, на которые вы ссылаетесь.

— Боже мой, господин Граднер! — воскликнул обвиняемый так, словно сам был готов потерять терпение оттого, что к каждому его слову относятся с недоверием. — Когда я сидел за игорным столом в Спа, я не мог знать, что по возвращении меня обвинят в убийстве и арестуют и что я буду вынужден привести свидетелей своего выигрыша. Если бы я мог это предвидеть, я бы каждый вечер заставлял крупье или других игроков выдавать мне свидетельства, когда и сколько я выиграл.

Не обратив никакого внимания на эти саркастичные слова, Граднер поднялся с места и сказал:

— Вам сейчас прочтут протокол, а вы его подпишите.

Хорфди пододвинул свой стул поближе к протоколисту и стал внимательно его слушать. Граднер должен был признать, что, несмотря на все усилия с его стороны, он ни на шаг не продвинулся вперед. Конечно, он мог держать Хорфди в заключении и дальше, но его охватили сомнения, справедливо ли отдавать под суд этого подозреваемого.

— Вы с такой точностью передали все мои слова, — обратился Хорфди к протоколисту, когда тот закончил чтение, — что мне совершенно нечего прибавить. Я готов подписать бумаги хоть сейчас.

Потом он встал и обернулся к следователю, словно ожидая дальнейших приказаний. Граднер чувствовал себя отвратительно и ничего не мог противопоставить безукоризненному поведению молодого человека. Следователь довольствовался тем, что проговорил:

— Я буду вынужден допросить вас еще раз, так что некоторое время мне придется продержать вас в тюрьме.

Хорфди молча поклонился.

— Но, я могу облегчить вашу судьбу тем, что прикажу не держать вас больше в одиночном заключении.

— О, одиночество меня не пугает, — ответил подозреваемый. — Если человек пережил столько, сколько я, ему бывает даже приятно побыть одному и обдумать свое прошлое.

— Как хотите, — произнес следователь, поклонившись Хорфди, давая этим понять, что допрос окончен.

— Лейзетрит, — обратился Граднер к своему помощнику, — скажите жандармам, чтобы они отвели этого господина назад, в тюрьму.

Хорфди понял, что следователь отдал именно такое распоряжение, чтобы он мог выйти из его кабинета как свободный человек, а не как узник, и что конвой встретит его только в коридоре. Обвиняемый поклонился, как бы благодаря Граднера за обходительность, открыл двери и исчез.

Теперь только Мария встала со стула. Она сдержала обещание и не выдала своего присутствия ни словом, ни жестом. Женщина, отодвинув ширмы, подошла к Граднеру. Ее бледное лицо было очень серьезно. Указывая рукой на дверь, она решительно заявила следующее:

— Человек, который только что вышел отсюда, человек, которого вы допрашивали, — убийца моего мужа.

Эти слова удивили следователя, тем более что сам он теперь был склонен думать, что арестованный не виновен. Граднер пытался убедить Марию, что она не права, но женщина упорствовала.

— Я не ошибаюсь, я уверена, что не ошибаюсь!

— Но разве что-нибудь в манере этого человека держать себя, в его словах или интонациях его голоса показалось вам подозрительным?

— Нет, вовсе нет.

— Так на чем же основано ваше обвинение? Или это только пустое предположение?

— В ту минуту, когда он вошел в комнату, когда он заговорил, меня затрясло. Разве так могло бы быть, если бы он не совершал убийства? Мне кажется, я никогда прежде так не волновалась. Я чувствую некоторую связь с этим человеком. Я еще много из-за него выстрадаю, клянусь вам.

— Вы итальянка и поэтому немного суеверны.

— Может быть, но в эту минуту я рассуждаю вполне логично. Разве можно так волноваться из-за присутствия человека, которого я никогда прежде не видела, которого совсем не знаю? Это он, господин Граднер, я уверена в этом!

Движения женщины, тон ее голоса, глаза, сверкавшие огнем, — все это лишь подчеркивало ее красоту. Следователь не мог отвести от нее глаз. Она напоминала ему древнюю жрицу, обвинявшую перед толпой какого-нибудь святотатца. Пока Граднер думал, как ему успокоить взволнованную женщину, в комнату вошел канцелярский служащий и передал ему какой-то документ.

— Он здесь? — спросил следователь, пробежав глазами поданную ему бумагу.

— Да, господин следователь.

— Приведите его сюда.

Минуту спустя в комнату вошел Зиг.

— Вы хотели со мной поговорить? — спросил Граднер.

— Да, господин следователь, мне приказано поступить в ваше распоряжение, чтобы оказать помощь в расследовании убийства на Французской улице.

— Знакомы ли вы с подробностями этого дела?

— Более или менее. Я одним из первых побывал в квартире, когда узнал о преступлении.

— Да-да, припоминаю. Кажется, ваше имя упомянуто в протоколе полицейского комиссара.

— Весьма вероятно.

— Там говорилось о некоторых предположениях, высказанных вами.

— Совершенно ни на чем не основанных, как я потом убедился. Теперь все мои подозрения сходятся в одной точке.

— В какой именно?

— Я подозреваю того же человека, что и вы. Вчера вы велели его арестовать.

— Вы имеете в виду Хорфди?

— Да, господин следователь.

— Вот протокол только что произведенного допроса, прочитайте его внимательно.

Зиг сел на стул Лейзетрита и погрузился в чтение, а Граднер отошел к камину и снова заговорил с Марией.

— Ну, что скажете? — спросил следователь Зига через четверть часа, когда тот закончил.

— Вы позволите мне говорить откровенно?

— Конечно.

— Мне кажется, все свидетельствует о том, что у нас нет причин задерживать этого человека.

— Совершенно согласен с вами.

— Да, но существуют улики…

— Вы располагаете уликами?

— Нет еще, но я обязательно их найду.

— Да, если только Хорфди действительно виновен.

— Конечно, виновен, — вмешалась Мария, не упустившая ни слова из этого разговора.

Полицейский агент быстро повернулся к женщине и спросил ее:

— Значит, и вы уверены в виновности арестованного?

— Да, совершенно уверена.

— Великолепно! — воскликнул Зиг. — Хорфди погиб. Теперь я не сомневаюсь, что найду против него необходимые улики.

Вдруг Зиг ударил себя рукой по лбу, будто его посетила какая-то мысль, и обратился к следователю с такими словами:

— Вы, вероятно, заметили, что это человек весьма непростой…

— Без сомнения. Виновен он или нет, — сказал Граднер, — но перед нами умный и хитрый человек.

— В таком случае нам ничего не удастся сделать, пока он в тюрьме.

— Как так?

— Дело в том, что таких людей, как он, не испугать несколькими днями заточения. Не стоит надеяться и на то, что он кому-либо проговорится. Преступники порой встречают в тюрьме своих старых знакомых и откровенничают с ними. Это не тот случай. Хорфди ни здесь, ни в Моабите, ни в какой другой тюрьме не встретит своих знакомых, а если даже и встретит, то не будет ничего рассказывать о себе.

— Что же, по-вашему, стоит предпринять? — спросил Граднер.

— Я за то, чтобы сейчас же отпустить подозреваемого.

— Чего вы думаете этим добиться? Вы полагаете, что он скорее выдаст себя на свободе?

— Это более вероятно, и нам проще будет провести его.

— А если последние события так взволновали его, что он решит куда-нибудь уехать или просто-напросто сбежать?

— Если бы он хотел сбежать, то сделал бы это сразу же после убийства — конечно, если именно он совершил его. Теперь, после того как он уже побывал в руках полиции и сумел обмануть ее своим хладнокровием и ловкостью, как он думает, ему не о чем волноваться. Кроме того, Хорфди — типичный берлинец. Он скорее согласится терпеть различные неудобства, чем переселится в другое место. Многие преступники, которые на чужбине могли бы жить совершенно спокойно, рискуют свободой и даже жизнью, лишь бы подышать берлинским воздухом. Как только Хорфди снова окажется на свободе, я предлагаю установить за ним тайный надзор. Я даже готов взять это на себя.

— Хорошо, — сказал следователь, — в таком случае наш узник свободен. Я надеюсь, Зиг, вы не спустите с него глаз. В чем состоит ваш план?

— Мой план еще до конца не созрел, но я предчувствую удачу.

Граднер с удивлением посмотрел на Зига. Его всегда бледное лицо оживилось, а глаза за стеклами синих очков сверкали. Он производил впечатление человека, знающего свое дело.

Следователь понял, что перед ним стоит полицейский, влюбленный в свою работу, способный оказать неоценимые услуги обществу, если только дать ему такую возможность. Граднер решил заручиться поддержкой такого опытного человека, как Зиг. Хотя было и не принято, чтобы следователь напрямую отдавал приказы агенту полиции, Граднер решил, что на этот раз можно сделать исключение.

— Значит, вы ручаетесь мне за успех нашего дела? — спросил следователь.

— Если Хорфди — убийца, — ответил Зиг, — то я обещаю вам достать доказательства его вины. Но у меня есть несколько условий.

— И что же это за условия? — поинтересовался Граднер, уже начинавший привыкать к манерам своего подчиненного.

— Прежде всего, надо, чтобы его освободили завтра до обеда.

— Я готов оказать вам содействие в этом.

— Необходимо также, чтобы полицейское бюро поместило в разные газеты заметки о причинах этого освобождения. Надо, чтобы он прочел приблизительно следующее: что вы жалеете о случившемся недоразумении и что после первого же допроса вы убедились в его невиновности. Тогда Хорфди не заподозрит ловушки. Кроме того, он будет меньше ограничивать себя в словах и действиях.

— Я полностью согласен с вами, — сказал Граднер, невольно удивляясь предусмотрительности полицейского, — ну, а дальше?

— Дальше… Видите ли, господин следователь, здесь есть небольшое затруднение. Я прошу предоставить мне полную свободу действий и выдать мне крупную сумму денег. Коли я не хочу терять из виду обвиняемого, на время мне придется стать богатым светским человеком.

— Я доложу об этом кому надо и надеюсь, что ваши просьбы будут удовлетворены.

— Если из казны вам не выделят достаточной суммы, — вмешалась Мария, — то я помогу вам. Я хочу отомстить за своего мужа!

— В таком случае, — сказал Зиг, — мне остается только раскланяться и ждать вашего решения. Если вам удастся все устроить, я сейчас же приступлю к исполнению своего плана.

Потом он повернулся к Марии, которая была в полном восторге от его ума и предусмотрительности, и произнес:

— Госпожа ван ден Кольб, возможно, мне теперь предстоит часто видеться с вами, будьте любезны отдать приказание, чтобы меня всегда пускали к вам.

— Конечно, — ответила молодая вдова, — я буду рада видеть вас в любое время.

Зиг поклонился и исчез так же бесшумно, как и пришел. Мария тоже простилась со следователем и поехала к себе домой.

V

Уже на следующий день в полицейском листке сообщалось следующее: «Господина Хорфди, который, как мы вчера писали, был арестован по подозрению в убийстве на Французской улице, после первого же допроса выпустили на свободу, так как выяснилась его полная непричастность к этому делу. Кроме того, как сообщает наш специальный репортер, полиция уже напала на верный след, и настоящий убийца, которому, к сожалению, удалось бежать за границу, вероятно, вскоре будет пойман и доставлен в Берлин».

Почти все поверили в правдивость этой заметки, а некоторые газеты не без злорадства прошлись насчет недальновидности полиции и высказали сожаление о невинно пострадавшем Хорфди.

Все эти заметки были на руку Зигу и очень радовали его. Хорфди ни за что не догадается, что его все еще подозревают и следят за ним! Зиг надеялся, что тот станет менее осторожен и совершит какой-нибудь промах. Зиг снова и снова перечитывал заметки об освобождении Хорфди, радостно потирая руки.

Три дня спустя довольно элегантный господин лет тридцати, с несколькими иностранными орденами на груди, звонил в дом Марии. Роза сейчас же отворила дверь.

— Могу я видеть госпожу ван ден Кольб? — спросил незнакомец. — Имени моего она не знает, но передайте ей, что она недавно видела меня у следователя.

— Хорошо, — ответила Роза, — мне уже говорили о вас и велели сейчас же принять вас, когда вы придете. Пожалуйста, следуйте за мной, — пригласила она, открывая дверь в коридор.

Пока Роза докладывала о посетителе, Зиг (читатели уже, наверно, узнали его) остался один. Оглядевшись, он понял, что находится в маленьком изящном будуаре, куда с трудом проникал солнечный свет. На широком мраморном столике сверкали десятки разных флакончиков и великое множество скляночек. На камине стояли часы в стиле рококо, на стенах висели венецианские зеркала, в углу на мольберте виднелась картина, немного поодаль, на маленьких столиках, были разбросаны шкатулки с перчатками, веера, лорнеты и открытая книга, а на вешалке висели изысканные дамские платья, пеньюары и капоты. Смесь различных духов ударила в голову Зигу, пока он все это осматривал. Полицейский агент совершенно забыл о цели своего визита и уже чувствовал себя богатым светским человеком, а не бедным мелким чиновником.

Дверь будуара открылась, и Зиг снова вспомнил о своих обязанностях.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать, — извинилась Мария, — но теперь я к вашим услугам. Как ваши дела?

— Они пойдут прекрасно, если вы поможете мне.

— Вы знаете, что это мой долг, цель моей жизни — исполнить волю покойного мужа и отомстить за него. Мне посоветовали довериться вам, и я это делаю.

— В таком случае нас ждет удача! — обрадованно воскликнул полицейский агент и крепко пожал руку молодой вдовы.

Однако она даже не заметила этого жеста, так как для нее Зиг был не мужчиной и даже не полицейским агентом, а лишь ее сообщником и мстителем. Они сели друг напротив друга, и Зиг продолжил:

— Вы все еще уверены, по прошествии этих трех дней, что Хорфди — убийца вашего мужа?

— Да. А вы?

— И я тоже. Я даже зашел дальше. Мои подозрения переросли в уверенность, но нам нужны вещественные доказательства.

— А вы нашли средство добыть их?

— Да, но для этого мне понадобится ваша помощь.

— Я уже обещала ее вам.

— Тогда слушайте. Прежде всего вы должны знать, что я ни на минуту не терял Хорфди из виду после того, как он вышел из тюрьмы. Я знал, когда его освободят, и ждал у ворот. Оказавшись на улице, он взял извозчика. Я последовал за ним и наблюдал за каждым его шагом. Пока я сижу здесь, его дом караулит мой поверенный. Кроме того, я навел справки о прошлой жизни Хорфди, так как вряд ли он рассказал всю правду следователю. Простите, если я затрону вещи, о которых в обществе дам не принято говорить, но я узнал, что в продолжение всей своей жизни Хорфди не имел ни одной продолжительной связи.

— Разве это нас касается? — спросила Мария.

— Конечно, и вы сами в этом убедитесь, если согласитесь выслушать меня. Хорфди никогда серьезно не влюблялся, он порхал с цветка на цветок, как мотылек, и любил больше рассудком, чем сердцем. Вы понимаете меня?

— Вполне, господин Зиг, но к чему вы клоните?

— Из всего этого я заключаю, что, если до сих пор Хорфди по-настоящему никого не любил, тем больше шансов, что он в состоянии испытать сильную страсть.

— Да, но кого же ему полюбить? Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы внушить ему такую любовь?

— Вы.

— Я? — переспросила Мария, подумав, что ослышалась.

— Это единственное средство, при помощи которого мы можем достигнуть нашей цели. Хорфди не знает вас, и поэтому у него не возникнет подозрений на ваш счет. Вы должны войти в его жизнь и постараться что-нибудь разузнать о его прошлом, а когда настанет время, вы скинете свою маску. С таким противником, как он, нельзя бороться обычными методами. Здесь нужно что-то особенное, и мне кажется, я нашел способ. Станьте Далилой для этого Самсона.[6] Обрежьте его волосы и сдайте его филистимлянам.

— Этот план совершенно невыполним.

— Но с вашей помощью мне удастся претворить его в жизнь. Если вы захотите помочь мне, у нас все получится. Хорфди непременно себя чем-нибудь выдаст, и ваш муж будет отмщен.

Мария встала. Она дрожала как в лихорадке. Бедная женщина от волнения не могла даже говорить. Зиг тоже встал, взял свою шляпу и трость и направился к двери со словами:

— Завтра в это же время я снова зайду к вам, и если вы позволите, я посвящу вас во все подробности своего плана.

— Но… — пролепетала Мария, словно собираясь удержать полицейского.

— Значит, до завтра, — сказал тот и исчез.

На следующий день он снова явился на Французскую улицу, где его тотчас приняли. Не успел агент произнести и слова, как Мария выпалила:

— Я всю ночь не спала, думала о нашем разговоре. Я принимаю ваше предложение, потому что другого способа достигнуть нашей цели нет.

— Превосходно! — воскликнул Зиг.

Усевшись рядом, заговорщики стали обсуждать детали предприятия. Через два часа агент ушел и направился к Лоле Монтец, в гостиной которой должны были встретиться Мария и Хорфди.

Зиг представился хозяйке как граф Камани, и с неподражаемым итальянским акцентом попросил у нее позволения привести с собой родственницу, которую он не мог оставить дома одну. Хотя Лола Монтец и удивилась подобной просьбе, но дала графу свое позволение, ввиду того что он казался очень богатым человеком, пусть и со странностями. Она тотчас позвонила всем своим друзьям и позвала их на чай, что, собственно, должно было означать: «В честь чужестранца состоится крупная игра». И гости съехались со всех сторон.

Дамы были одеты великолепно — вероятно, желали покрасоваться перед новым графом. Хорфди после своего ареста пришел сюда впервые. При его появлении у Марии сжалось сердце и мурашки пробежали по телу. Зиг-Камани вскоре завязал с Хорфди разговор, в котором попросил посвятить его в тайны игры. Мария делала вид, что тоже интересуется этим. Мнимый граф, желая попытать счастья, ушел к зеленому столу, а Хорфди остался занимать Марию. У него был обычный разочарованно-отрешенный вид. И в то же время он думал про себя: как такая женщина попала в гостиную Лолы Монтец?

Зиг сыграл и выиграл. Он хотел выйти из игры, но все воспротивились этому. Тогда он сказал, что проводит свою родственницу домой и снова вернется. Это всех успокоило, и тайный агент полиции уехал с Марией.

— Ну что? Как все прошло? — спросил он свою спутницу на лестнице.

— Я поговорила с ним, как вы и хотели. Но где же я снова увижу его?

— Об этом не беспокойтесь, это я беру на себя, иначе незачем было бы и дело затевать.

— Но где? Я не желаю опять ехать в этот дом, в это отвратительное общество.

— Вам и не нужно.

— Но что вы придумали?

— Пока ничего, но обязательно что-нибудь придумаю, не волнуйтесь. Могу я задать вам один вопрос? Ваше убеждение в том, что Хорфди виновен, не пошатнулось после разговора с ним?

— Нет, не пошатнулось, но и не подтвердилось ничем.

Они спустились с лестницы и очутились на улице.

— Я вынужден снова вернуться к этой Монтец, — сказал Зиг.

— Пожалуйста, идите, только позовите извозчика и дайте ему мой адрес.

— Но, может быть, вы не хотите так поздно ехать одна? Проводить вас до дома?

— Нет, благодарю.

Мимо проехал экипаж, и Зиг, остановив его, усадил в него Марию.

— Я приеду к вам завтра, — произнес полицейский агент, — чтобы поговорить о том, что делать дальше.

— Я целый день буду дома, — ответила Мария.

С минуту Зиг смотрел вслед удалявшемуся экипажу, и на лице его появилось какое-то странное выражение, но он сейчас же провел рукой по лбу, как бы прогоняя навязчивые мысли. Агент выпрямился во весь свой маленький рост и снова направился к дому, из которого только что вышел.

Появление графа вызвало бурю восторга. Хорфди метал банк. Зиг понтировал против него с невозмутимым спокойствием. Этот напряженный поединок собрал немало зрителей. Хорфди, бледный, как платок, которым он отирал пот со лба, удваивал ставки и проигрывал. Он остановился, когда его проигрыш Камани составлял сорок тысяч марок. В глазах Зига блеснул огонек: он добился своего. Все облегченно вздохнули, когда игра закончилась. Было уже восемь часов утра. Зиг только теперь почувствовал, как он устал.

Когда мнимый Камани со всеми прощался, Хорфди подошел к нему и спросил:

— Куда мне прислать свой долг, граф?

— В «Палас-отель» на Потсдамской площади, — ответил полицейский агент, ни на минуту не задумываясь, так как он ждал этого вопроса.

Учтиво раскланявшись, они разошлись в разные стороны. Около полудня Зиг уже был у Марии. Он сообщил ей о том, что происходило у Монтец во вторую половину ночи, и рассказал, что следует делать дальше.

— Раз вы решили видеться с Хорфди, — произнес он, — вы не можете больше оставаться в этой квартире. Ему может прийти в голову мысль проследить за вами, тогда он узнает, кто вы, и все будет потеряно.

— Вы правы…

— В таком случае позвольте мне подыскать вам другую квартиру.

Зиг, никогда ни о чем не забывавший, прямо от Марии отправился к Медлеру, чтобы купить сундуки, но так как подержанных сундуков с заграничными штемпелями и таможенными отметками не оказалось, то он пошел в ломбард, и там ему посчастливилось найти то, что он искал. Затем агент накупил массу всяких безделушек: бумажники с гербами, туалетные принадлежности с графскими коронами, трость и множество самых модных рубашек и элегантных костюмов. Оставалось только переслать все это в отель, который он указал Хорфди. Туда Зиг и поехал.

В отеле полицейский агент не довольствовался какой-нибудь комнаткой на четвертом этаже, куда надо было подниматься на лифте, а нанял три комнаты за пятнадцать марок на первом этаже. Неужели граф Камани стал бы стеснять себя в чем-либо? С этого дня он сам себя не узнавал. Оставшись один, он удивленно посмотрел на себя в зеркало. Неужели это он, Зиг, разъезжает в каретах и живет на первом этаже «Палас-отеля»? Оценив свое отражение, он даже нашел, что похорошел.

После обеда он взял карету и поехал искать квартиру для Марии ван ден Кольб. Если бы Зиг заявил ей вечером, что занял для нее комнаты рядом со своими, она бы ничего не сказала: вдова думала только о мести! Она не считала Зига живым существом, он был лишь орудием мести. После долгих поисков он наконец нашел меблированную квартиру на Кляйстштрассе и снял ее на имя своей родственницы графини Камани.

Хозяину квартиры пришлось покинуть Берлин, и он сдавал ее через швейцара, чтобы выручить проценты за мебель. Больше всего Зигу понравилось то, что здесь было два входа: парадный и черный. Из гостиной маленькая дверца с матовым стеклом выходила в коридор и оттуда вела на лестницу.

Всегда предусмотрительный полицейский, оставшись в квартире один, не терял времени даром и хорошенько все изучил. Вынув из дверцы ключ, он слегка поцарапал поверхность матового стекла, чтобы можно было видеть, что происходит в гостиной.

За последние тридцать шесть часов Зиг почти не отдыхал. Он довольно рано вернулся домой и лег в кровать, но долго не мог уснуть, — может, оттого, что не привык к матрасу на пружинах и пуховым подушкам, а может, оттого, что странные мысли не давали ему покоя.

VI

На следующий день, еще до завтрака, Зиг встретился с несколькими нужными ему людьми, после чего вернулся к себе и принялся ждать Хорфди. Карточные долги принято платить не позже чем через сутки, и агент смело мог рассчитывать на то, что вчерашний должник не замедлит явиться к нему. Единственное его опасение состояло в том, что Хорфди где-нибудь да раздобудет эти сорок тысяч марок и принесет их с собой. Эта щепетильность кого угодно привела бы в восторг, но не Зига: весь его план зиждился на том, что Хорфди останется его должником. Мысль о том, что он вовсе не заплатит свой долг или вообще не явится к нему, не приходила полицейскому в голову. Побывав в тюрьме, подозреваемый находился в двусмысленном положении: он должен был всего остерегаться и не компрометировать себя. Так что Зиг нисколько не сомневался в том, что если Хорфди и не заплатит сейчас своего долга, то во всяком случае непременно придет, чтобы попросить об отсрочке. Но, когда в час дня должник все еще не появился, полицейский забеспокоился.

«Вдруг он вздумает написать, вместо того чтобы прийти лично?» — думал он про себя.

Но в три часа лакей доложил, что какой-то господин желает видеть графа.

— Пусть войдет, — распорядился Зиг, сразу даже не сообразив, что граф — это он сам.

Как только Хорфди вошел, полицейский агент поспешил ему навстречу.

— Ах, это вы, дорогой синьор, — заговорил он с итальянским акцентом, — пожалуйста, входите, я очень рад вас видеть. Как вы поживаете? Я уверен, что вы все утро провалялись в постели, как и я. Я уже принял ванну и выпил за завтраком шампанского. Какое, кстати, здесь чудесное шампанское! Только из-за него одного стоит приехать в Берлин. Потом я опять лег и спал до сих пор, — закончил Зиг с улыбкой.

— Я спал меньше вас, граф, — сказал Хорфди, когда, наконец, и ему удалось вставить слово.

— Неужели вы так устали? Да, я верю вам.

— У меня была одна забота.

— Забота? Ах, кажется, я догадываюсь… вы влюбились в одну из синьорин у прекрасной Лолы Монтец. Но они действительно восхитительны: сколько грации, сколько шика, сколько ума! Ох уж эти берлинки, недаром их все хвалят! Наши итальянки в сравнении…

— Граф… — попробовал перебить его Хорфди.

— Нет-нет, я знаю, вы сейчас из вежливости будете хвалить моих соотечественниц. Но вам не изменить моего мнения о Берлине. Видите ли, моя родственница, которой я вас вчера представил…

— Ваша родственница? — переспросил Хорфди с удивлением, как и ожидал Зиг.

— Разве вы ее не помните?

— Напротив, прекрасно помню, но я не знал, что эта дама — ваша родственница.

— А почему бы и нет? — расхохотался Зиг.

— Меня удивило то, что вы привели ее в дом Лолы Монтец.

— Разве это плохо?! — очень естественно выразил удивление Зиг. — А, если там собирается неподходящее общество, то моей родственнице не следовало идти к Лоле Монтец… Боже мой, вот что значит быть иностранцем и не знать обычаев страны! Ах, если бы кто-нибудь взял надо мной шефство, — продолжал Зиг, вздыхая. — Я так боюсь вновь совершить какую-нибудь глупость… Хотя эта Лола Монтец произвела на меня хорошее впечатление.

— Вам, как иностранцу, легко было ошибиться. Когда-то давно Лола Монтец была замужем и считалась красавицей… Кроме того, Лола, вероятно, усомнилась, что эта дама — ваша родственница. Ведь часто бывает так, что в путешествии спутницу выдают за родственницу, чтобы не компрометировать ее.

— Но она ошиблась, — с живостью воскликнул граф, — это действительно родственница, такая же Камани! Она вышла замуж за своего кузена, который в то же время являлся и моим кузеном.

— Я не сомневаюсь в этом, граф.

— Она путешествует со мной из-за своего слабого здоровья, но, как видите, мы даже не живем в одном доме. Она заняла квартиру на Кляйстштрассе.

— Я верю вам на слово, — сказал Хорфди, которому надоела вся эта болтовня, — я пришел к вам…

Зиг снова перебил его со свойственной ему живостью:

— Из-за этого проигрыша? Не будем говорить о таких пустяках!

— Но все же…

— Мне приятнее думать, что вы просто желали меня проведать. Это для меня гораздо важнее. Что касается той ничтожной суммы, которую вы мне вчера проиграли, положите ее туда, на камин, и не будем больше говорить о ней.

— Все дело в том… — снова прервал его Хорфди, которому становилось не по себе, оттого что его собеседник называл ничтожной проигранную сумму.

— В чем дело? — спросил Зиг рассеянно.

— Еще несколько дней я вынужден оставаться вашим должником… Вследствие понесенных потерь я не в состоянии…

— Ах вот оно что… — изумился агент, будто не понимая, как такая маленькая сумма может быть кому-нибудь в тягость.

— Кроме того, я должен попросить вас, граф, не рассказывать никому о моей несостоятельности и дать мне время выплатить долг.

— С превеликим удовольствием, — ответил Зиг, — не беспокойтесь об этом. Запла`тите, когда вам будет угодно. Через неделю, через две, через три — я все понимаю, вы не хотите трогать свой капитал. Я не могу не исполнить вашу просьбу, так как и у меня к вам есть просьба.

— У вас?

— Как вы знаете, я — новый человек в берлинском обществе и опасаюсь попасть впросак без опытного чичероне.[7] Я очень рад, что познакомился с вами, и уверен в том, что вы не откажете мне в поддержке и советах.

— Я к вашим услугам, граф! — с готовностью ответил Хорфди.

Предложение Камани было так выгодно, что он не мог отказаться. Он уже смутно надеялся, что ему не придется ломать голову над тем, как уплатить свой долг.

— Благодарю вас, — сказал Зиг, — но я боюсь злоупотребить вашей любезностью. Я не один, у меня на руках больная, которую надо развлекать. Если бы мы были одни, я разделял бы все ваши удовольствия и старался бы подстроиться под ваш образ жизни. Но раз вы берете шефство надо мной, вам придется развлекать и мою родственницу…

— Мне вчера показалось, что она такая милая и образованная дама, что занять ее будет очень не трудно.

— Да, конечно, для нас, итальянцев, она очень мила, но здесь, в Берлине, совсем другие требования. Не разуверяйте меня, я знаю, то, что вы беретесь опекать нас — большое одолжение.

— Ну хорошо, считайте как вам угодно.

— Прекрасно, и я как можно скорее постараюсь воспользоваться вашей любезностью. А когда я смогу представить вас своей родственнице в более приличной обстановке, чем вчера?

— Когда вам будет угодно, граф.

— Значит, завтра утром. Я ловлю вас на слове.

— Хорошо, значит, завтра.

Вскоре после этого они расстались. Зиг был в восторге. Хорфди тоже находил, что заключил очень выгодное соглашение.

VII

Прошло три недели, с тех пор как Хорфди сделался неразлучен с Камани. Зиг так вжился в роль графа, что иногда ему казалось, что он действительно граф. Он так привык к тому, что его величали сиятельством, что другое обращение оскорбило бы его. После завтрака, покуривая сигары, Камани и Хорфди обычно совещались, как провести день.

— Знаете что, mio caro,[8] — говорил граф, пуская дым кольцами, — вы так милы к нам, а к моей родственнице — особенно, что я даже не знаю, как и отблагодарить вас, но все же мы не придерживаемся программы, которую составили себе в начале нашего путешествия. Вот уже шесть недель как мы в Берлине, однако мы почти ничего не видели. Нет, действительно, что мы посмотрели? Сначала мы должны были посетить Национальную галерею, затем обойти все памятники Берлина — говорят их здесь немало, — но мы ничего этого не сделали. Не могу же я вернуться в Неаполь и сказать, что не видел ни одного памятника.

— Конечно, нет, это было бы непростительно.

— Вы шутите, но это действительно было бы непростительно. Достаточно уже и того, что из-за траура мы не можем пойти в театр, и нам остается только осматривать памятники, галереи и музеи. Когда вы, наконец, отведете нас в Цехгауз,[9] в Национальную галерею и во Дворец юстиции? Я очень хочу посетить Дворец юстиции.

— Но ведь там нечего смотреть.

— Вот-вот, я снова узнаю вас, берлинцев. Вам все приелось! Я даже уверен, что вы никогда не были ни в одной из ваших тюрем!

— Нет, к сожалению, я должен признаться, что посетил одну из них.

— Вот как? Когда же это было?

— Это слишком долго рассказывать.

— Не могли бы вы все же доставить мне такое удовольствие? Я уверен, что при небольшом желании с вашей стороны вы можете достать мне пропуск и пойти туда со мной.

— Я вовсе не стремлюсь побывать там вновь, — рассмеялся Хорфди.

— Ну, так достаньте мне пропуск, я пойду один.

— Что ж, я попробую, если вам так хочется.

— Конечно, и чем скорее, тем лучше. Кроме того, я видел все ваши главные улицы, но еще не видел Французскую улицу — она, кажется, недалеко от Фридрихштрассе; там ведь находится знаменитая голландская мастерская. Почему мы еще не были на этой улице?

— Вероятно, потому, что нам было не по пути, — просто ответил Хорфди, в то время как сыщик внимательно наблюдал за ним.

— И когда же мы все это увидим?

— Когда захотите.

Такие планы составлялись каждый день и никогда не выполнялись. С тех пор как началась вся эта комедия, Зиг не напоминал своему должнику о его проигрыше, и тот, в свою очередь, старался о нем не заговаривать. После завтрака, часа в три, они отправлялись к Марии на Кляйстштрассе. Бо`льшую часть времени они беседовали у пылающего камина и только изредка отправлялись кататься в открытой коляске. Почти всегда они вместе обедали и вместе проводили вечера.

Таким образом, Зиг сумел установить за Хорфди постоянный надзор. Полицейский не только не выпускал его из виду, но наблюдал за каждым словом и взглядом. Сыщику не нужно было выслеживать подозреваемого — он сам каждый день являлся к нему. Развалившись в кресле у себя или у Марии, агент мог спокойно исполнять свои обязанности.

Если читатель думает, что присутствие Зига было необходимо Марии, он ошибается. Чтобы избежать неприятного разговора с Хорфди наедине, ей стоило только позвать свою соотечественницу и компаньонку Розу. Кроме того, Мария сама взяла на себя роль, предложенную Зигом, а значит, понимала, что подвергается риску. Мария по собственной воле стала помощницей Зига — она желала отомстить за смерть мужа. Все это весьма красноречиво говорило о ее железном характере. Такая женщина могла достигнуть своей цели, не прибегая к помощи других. Кроме того, в ее интересах было скорее покончить с этим двусмысленным положением и отделаться от Хорфди.

Одним словом, почва была прекрасно подготовлена. Все расчеты Зига оказались верны. Его план, главным образом, основывался на страсти, которой Хорфди должен был воспылать к Марии. Кто мог внушить ему любовь, если не Мария ван ден Кольб? Она не походила ни на одну из тех женщин, которых он знал раньше. В ее глазах сверкал огонь, а улыбка будила страсть. Сама Мария говорила мало, но, когда она отвечала на вопросы Хорфди, в ее голосе слышались странные нотки, всегда вызывавшие у него особое чувство. В этой женщине слились воедино мужество и грусть, нежность и жестокость — противоположности, которые сначала поражали, а потом очаровывали любого.

Хорфди недолго мог противиться обаянию Марии. Он четко осознавал, что рано или поздно окончательно подпадет под ее влияние, и понимал грозившую ему опасность. Но вместо того, чтобы бежать от нее, он пытался противостоять ей. Уже месяц длилось это знакомство, и у Хорфди теперь было только одно желание: остаться хоть раз наедине с Марией и объясниться с ней.

VIII

Зиг же вовсе не собирался терять бдительность. Он продолжал следить за подозреваемым и часами просиживал в кресле гостиной прелестной Марии ван ден Кольб. Но однажды Хорфди решил навестить Марию, когда та была одна. Он договорился о встрече с графом Камани в «Палас-отеле», а сам вместо этого отправился на Кляйстштрассе.

Роза доложила своей госпоже, что Хорфди просит принять его. Мария некоторое время колебалась, но потом, вооружившись мужеством, поспешила навстречу гостю. Может, она намеревалась покончить с этим делом. Может, вдова осознавала, что Зиг своим постоянным присутствием мешает делу, а не помогает ему. В гостиную она вошла, как и всегда, в траурном платье. Черный цвет подчеркивал ее стройность и придавал ей особенную прелесть.

Хорфди молча смотрел на нее, не решаясь заговорить. Он дрожал как осиновый лист, а сердце его учащенно билось. Хозяйка сразу почувствовала неловкость ситуации и, чтобы разрядить обстановку, сказала:

— Где же вы оставили графа?

— Я думал, что найду его здесь, — ответил Хорфди.

— Но мне кажется, что вы договорились встретиться в отеле.

— Да, но я немного запоздал и решил, что лучше приехать сразу сюда. Вряд ли он стал бы так долго меня ждать. Но, может, я вам помешал?

— О, нет, ничуть…

— Я хочу сделать вам признание. Я счастлив, что наконец застал вас одну и могу поговорить с вами без свидетелей.

— Я вас внимательно слушаю.

Молодой человек приблизился к Марии и сел рядом с ней.

— Неужели вы меня не понимаете? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Неужели вы не понимаете, как мучаете меня с тех самых пор, как мы познакомились? Человеку, обладающему всеми пятью чувствами, опасно видеть вас, слышать, дышать одним воздухом с вами. Одним словом…

Вдруг он оборвал свою речь. Посмотрев на Марию, Хорфди заметил на ее лице какую-то странную улыбку, лоб ее нахмурился, а щеки побледнели. Наделенная мужеством, женщина не побоялась встретиться лицом к лицу с опасностью, но силы изменили ей. При первом объяснении все в ней возмутилось и смешалось, проснулся женский стыд.

Он не смел говорить ей о любви, ей, чей муж недавно скончался! Хорфди подозревали в том, что он виновен в этой смерти!.. Долгое время они молчали: он — испуганный, она — взволнованная и оскорбленная до глубины души. Но мало-помалу лицо Марии прояснилось, она провела рукой по лбу, как бы прогоняя докучливую мысль. Казалось, вдова решилась на что-то и обратилась к Хорфди с вопросом:

— Так, значит, вы любите меня?

Такого вопроса молодой человек не ожидал. Но когда он оправился от первого удивления, то схватил ее руки и ближе придвинулся к ней, как будто так она лучше услышит его.

— Да, я люблю вас, люблю так, как никогда не любил. Я даже не думал, что в состоянии полюбить. Вы моя первая и единственная любовь! Если бы вы знали, как я страдаю, когда не вижу вас, и как я счастлив, когда вы рядом! Уже тогда, когда я впервые увидел вас, мне показалось, что никогда прежде я еще не встречал такой женщины, как вы. Нет красоты, которая могла бы сравниться с вашей. В вас слились все лучшие женские качества, все добродетели, а я, глупец, думал, что ни одна женщина не завладеет моей душой. Но вы сразу покорили меня. Я поклялся больше не встречаться с вами, бежать от вас, но я не смог исполнить свою клятву. Ваш кузен привел меня сюда. Это он вынудил меня встречаться с вами, и мне пришлось подчиниться. Я знал, что` мне предстоит, я знал, что утрачу покой, силу воли и безумно полюблю…

Его руки стали слишком горячи, глаза сверкали, и Мария больше не смогла сидеть рядом с ним. Она отняла свои руки и встала. Сделав несколько шагов, женщина облокотилась на камин и спросила:

— Разве я когда-нибудь давала вам повод надеяться на взаимность?

— Нет, никогда, — продолжал он, — вы не поощряли меня ни единым взглядом, ни словом… Ах, если бы вы знали, как пуста до сих пор была моя жизнь, если бы знали, в каком обществе я вращался! Если бы вы знали, как тяжело флиртовать и никогда не испытывать истинного чувства. Вы спрашиваете меня, давали ли вы повод рассчитывать на взаимность, я еще раз отвечу: нет, не давали, но это-то больше всего и распаляло меня. Я хотел бороться, хотел победить! И теперь все еще этого хочу!

Хорфди был уже не тем хладнокровным, равнодушным и уравновешенным человеком, каким мы его видели впервые в присутствии следователя. Его волнение, его неподдельное чувство смягчало острые черты его лица и придавало им невыразимую прелесть. Страсть совершенно преобразила его. Он собрался сказать что-то еще, как вдруг доложили о приходе Зига.

Тот с первого взгляда понял, в чем дело. Лоб его нахмурился, лицо чуть заметно побледнело. Но, когда он подошел к Марии, он снова улыбнулся и как ни в чем не бывало спросил, как она себя чувствует, а затем обернулся к Хорфди со словами:

— Итак, вы здесь, а я ждал вас у себя в отеле!

Хорфди повторил то же самое, что сказал Марии, и Зиг остался вполне удовлетворен этим объяснением. Но, когда граф стал говорить о погоде и тому подобных обыденных вещах, Хорфди почувствовал, что не в состоянии дольше переносить его общество и придумал какой-то предлог, чтобы исчезнуть.

— Не забудьте, что мы обедаем вместе, — крикнул ему вдогонку Зиг, — ровно в семь часов мы будем в ресторане «Хиллер».

Прошло несколько минут после ухода Хорфди, а оба собеседника все еще молчали. Зиг, усевшись поодаль, наблюдал за Марией. Казалось, он сделал открытие, глубоко огорчившее его. Он вдруг подошел к ней и резко спросил:

— Ну, и что же?

Она вздрогнула, рассеянно взглянула ему в лицо и ответила:

— Простите, господин Зиг, я совершенно забыла о вашем присутствии.

— Я заметил это, — сказал тот с нескрываемой горечью, — я вообще для вас не существую с тех пор, как вы сами взялись за дело… Имел ли этот разговор хоть какие-нибудь результаты?

— Нет, — ответила женщина.

— В таком случае нам остается только начать сначала.

— Нет, — повторила она.

Удивленный этим ответом, он молча смотрел на нее, как бы ожидая разъяснений. Мария произнесла:

— То, что мы делаем, — это подлость.

— Почему? — хладнокровно спросил Зиг.

— Потому что он любит меня и страдает из-за этого.

— Так, значит, это правда! — воскликнул сыщик, взволнованный не меньше самой Марии. — Он любит вас и сознался в этом?

— Да, только что.

— И вы верите ему?

— Да, верю.

Зиг сложил руки на груди:

— Ну, и в чем же теперь дело?

— Я не имею права так мучить его.

— Значит, вы считаете себя не вправе мучить того, кто убил вашего мужа?

— А вдруг не он убил его?

— Вот как, теперь вы сомневаетесь в этом?

— Да, сомневаюсь, — ответила она, виновато опуская голову, как бы стыдясь собственной слабости, — когда его нет со мной, когда я одна со своими мыслями, он кажется мне виновным и я хочу отомстить, но когда он со мной, меня одолевают сомнения.

Зиг выслушал ее с плотно сжатыми губами, потом сказал:

— Надо положить конец этой неизвестности, так не может больше продолжаться. Он должен раз и навсегда доказать свою невиновность, и тогда я забуду обо всем и вернусь к своим привычным обязанностям. Но если он виновен, как я все еще думаю, тогда он чем-нибудь выдаст себя, и мы покончим с ним.

— А вы нашли средство, которое заставит его выдать себя?

— Вот оно, — ответил Зиг, вынимая из кармана узкий длинный предмет, завернутый в бумагу.

И так как Мария в недоумении смотрела на него, он без всяких отступлений спросил ее:

— Вы помните, каким орудием был убит ваш супруг?

Переменившись в лице, она пробормотала:

— Насколько я помню, это был нож или кинжал.

— Нож, и вы его хорошо знаете, так как он принадлежал убитому.

— И этот нож?.. — спросила она, с ужасом глядя на предмет, который Зиг держал в руке.

— По моей просьбе его отдали мне, вот он.

Мария отступила на несколько шагов и спросила:

— Что вы собираетесь с ним сделать?

— Я просто покажу его Хорфди, и, может быть, от неожиданности он выдаст себя. Вы, вероятно, не захотите присутствовать при этой сцене?

— Напротив, я хочу и буду присутствовать при ней, — ответила она, собрав все свое мужество, — это мой долг.

— Я думаю сегодня же вечером устроить это испытание.

— Хорошо, сегодня вечером, но как вы объясните ему, каким образом этот предмет попал к вам? Показать ему нож — значит выдать себя!

— Это не совсем так, я знаю, что ему сказать. К тому же, если нам удастся этот эксперимент и доказательства его виновности будут налицо, не все ли равно, узнает ли он нас? Но тогда — клянусь вам — тогда он погиб.

Трудно передать, каким тоном произнес Зиг эти слова; в них сквозили злоба, ненависть и страшная боль. Мария так ужаснулась им, что впервые взглянула на Зига не как на простое орудие своей мести, а как на человека, с чувствами которого приходится считаться.

Они простились, условившись встретиться в ресторане «Хиллер» в семь часов. Зиг уже в шесть был там. В ожидании гостей ему нужно было сделать несколько важных приготовлений. По его приказанию на середину стола поставили корзину с цветами, распространявшими дурманящий аромат. Зиг знал, что запах цветов очень сильно действует на нервы. Затем он старательно выбрал вина, заказал двойное количество свеч и настоял на том, чтобы как можно ярче осветить место, где сядет Хорфди.

В семь часов явились Мария и Хорфди и сели за стол. Сначала разговор не вязался, но потом Зиг взял себя в руки и, откинув всякие посторонние мысли, принялся болтать о пустяках с самым непринужденным видом. После вина он стал немного задумчивее, а во время десерта начал рассуждать на нравственные и философские темы. Наконец, Зиг выразил желание присутствовать на каком-либо уголовном процессе и спросил, не будет ли в скором времени разбираться какое-нибудь интересное дело.

— Вы себе представить не можете, — сказал он добродушным голосом, обращаясь к гостям, — как меня интересуют подобные вещи.

Потом он обернулся к Хорфди:

— Знаете, почему вы мне так симпатичны?

— Откровенно говоря, понятия не имею.

— Видите ли, мне ваша фамилия показалась знакомой, к тому же мне легко было ее выговорить, потому что я прочел один уголовный роман, где фигурирует господин Хорфди. О, как интересны были эти мемуары! Эта полиция! Сам процесс! Убийства! Это мой конек! Впрочем, если помните, я с первого дня нашего знакомства просил вас пойти со мной осмотреть тюрьмы, но, так как вы не удовлетворили мою просьбу, я сегодня утром поехал один.

— Куда?

— В полицейский президиум и в тюрьму — я забыл, как она называется, на букву М — Моабит?

— Совершенно верно. И что же вы видели?

— Все, положительно все. Я взял проводника, старика лет шестидесяти с массой орденов на груди. Он показал мне альбом преступников, музей, — все, все. Я так был счастлив, что не хотел расставаться со своим проводником, и благодаря ему даже сделал интересную покупку.

— Покупку?

— Да, прелестную покупку, — повторил Зиг.

— Какая-нибудь украденная драгоценность? — спросил Хорфди, пуская клубы дыма.

— Гораздо лучше! Я не знаю, как он это устроил, но он сказал, что эту вещь вообще нельзя было продавать. Я заплатил ему восемь тысяч марок.

— Это должно быть что-то очень ценное. Может быть, одежда какого-нибудь преступника, в которой он выходил на эшафот?

— Нет, нет, что бы я стал делать с одеждой? Ведь не могу же я носить ее. Англичане не так разборчивы. Они готовы дать пачку банковских билетов за окурок сигары, выкуренной какой-нибудь знаменитой особой. Но я не англичанин! Я люблю соединять приятное с полезным. Посмотрите-ка!

Он быстро протянул Хорфди нож, который все это время держал в руке под столом. Передавая нож, Зиг привстал с места, облокотился о спинку стула и сквозь синие стекла очков наблюдал за своим собеседником, холодный и бесстрастный, в любой момент готовый броситься на свою жертву. Наконец, наконец-то он узнает истину!

Если Хорфди действительно убийца, при виде этого ножа он непременно выдаст себя каким-нибудь жестом или словом. Хорфди сначала колебался, но потом взял нож и, внимательно осмотрев, вернул его Зигу со словами:

— Я, со своей стороны, не советовал бы нам рассчитывать на этот нож как на орудие защиты от нападения, он в очень плохом состоянии.

Зиг был поражен. Все его приготовления, все его надежды рухнули как карточный домик. Он потерял целых три месяца! Он шел по ложному следу! Это было ужасно! Он взглянул на Марию, чтобы узнать, какое впечатление произвела на нее эта сцена. Она не изменила своего положения, но лицо ее не было так бледно, как несколько минут назад, и грустная улыбка блуждала на устах. Казалось, его неудача нисколько не тронула ее. Это было слишком для вспыльчивого Зига. Как! В то время как он был приведен в отчаяние неудачной попыткой, Мария осталась равнодушной к его поражению! Вместо того чтобы жалеть его, она как будто радуется за его противника! Но, по его мнению, игра еще не была проиграна. Может быть, убийца не рассмотрел тогда орудия смерти и поэтому не узнал его теперь. Он ближе пододвинулся к Хорфди и снова указал на нож, говоря:

— Я так радовался этой покупке, а вы говорите, что нож негоден?

— Кончик согнут, посмотрите сами.

— Да, конечно, — подтвердил Зиг, делая вид, что внимательно осматривает нож, — но это вполне понятно. Вероятно, нож наткнулся на кость в теле и согнулся.

— Как? — воскликнул Хорфди. — Вы думаете, что этим ножом кого-то ранили?

— Еще бы, и даже смертельно.

— Кто вам это сказал?

— Мой чичероне! Неужели вы думаете, что я покупаю вещи, даже не поинтересовавшись их историей? Я знаю судьбу этого ножа от начала до конца. Он принадлежал молодому человеку, убитому на Французской улице, в доме номер сто семнадцать.

Хорфди сделал невольное движение. Зиг продолжал:

— Молодого человека звали — подождите-ка, я забыл его имя…

— Карл ван ден Кольб, — подсказал ему Хорфди.

Зиг удивленно вскинул брови.

— Значит вам знакомо это дело?

— Да, ведь я сам был замешан в него, — ответил Хорфди.

— Как так?

— Меня обвиняли в убийстве этого Кольба.

— Вас?!

— Да, меня! Оттого я так разволновался, когда вы заговорили об этом убийстве. Я, вероятно, бледен как мертвец… Пожалуйста, передайте мне стакан воды.

Зиг исполнил его просьбу. Хорфди сделал глоток и продолжал:

— Ах, если бы вы знали, сколько неприятностей я перенес. Поверите ли, меня арестовали и посадили в тюрьму.

— Не может быть! — воскликнул Зиг.

— К сожалению, это правда. Я сидел в одиночной камере. Мне даже надели ручные кандалы.

И обращаясь к Марии, он продолжал:

— Простите мое волнение, сударыня, я знаю, что это неподходящая тема для разговора, особенно в присутствии дамы. Но когда я думаю о том, что перенес, я теряю власть над собой.

— Конечно, конечно, — прибавил Зиг, а затем спросил: — А можно узнать, как вы выпутались из этой неприятной истории?

— Да очень просто, я доказал, что невиновен, вот и все.

— Но как полиции пришло в голову арестовать именно вас?

— За два дня до смерти Кольба между нами состоялся неприятный деловой разговор.

— Но ведь это ужасно! — воскликнул Зиг. — Если сегодня ночью убьют вас, то подозрение в убийстве падет на меня, так как вы провели сегодняшний вечер со мной?

— Вероятно! Если не сразу найдут настоящего убийцу, то вас могут арестовать, я советую вам быть наготове, — пошутил Хорфди.

— Полиция совсем безумна, — сухо заметил сыщик.

— Ну, она только исполняет свои обязанности. И, кстати сказать, немедленно освобождает невиновных… Впрочем, мне это все безразлично, просто я много выстрадал из-за этого. Вы задели еще не зажившую рану.

Хорфди говорил с грустью в голосе, будто сдерживая слезы. Вдруг он протянул руку, взял нож и стал внимательно его рассматривать.

— Так это значит нож, которым убили бедного Карла ван ден Кольба… — сказал он взволнованно. — Он не был моим другом, но все же это был превосходный человек. Человек, добившийся всего сам благодаря труду и энергии. Он не сумел понять и простить мне нескольких погрешностей, которых не могло быть в его правильной и уравновешенной жизни. Он был жесток со мной и несправедлив, но я не сержусь на него, я искренне сожалею о его смерти… Карл обладал богатством и силой, но смерть отняла у него все это в одну секунду…

Он помолчал немного, а затем продолжил, не глядя ни на Зига, ни на Марию:

— Если бы убийца знал — как я теперь знаю, — знал бы, что этот человек любит и любим, что он ждал свою жену на следующее утро, может быть, рука его дрогнула бы и он бы промахнулся. Бедный юноша! Бедная жена!

Хорфди замолчал, и слезы блеснули на его глазах. Мария, потрясенная всеми волнениями этого дня, не выдержала и разразилась неудержимыми рыданиями. Сначала Зиг хотел броситься на помощь молодой женщине, но потом решил, что важнее найти объяснение ее слезам, и сказал:

— Это наша вина. В продолжение часа мы толкуем только о смерти и об убийстве, никакие нервы не выдержат.

Хорфди ничего не сказал, он молча смотрел, как Мария плакала. Зиг, желавший скорее закончить эту сцену, позвал лакея, велел ему поймать карету и отвез Марию домой, а Хорфди отправился к себе. Женщина находилась в таком состоянии, что Зиг не стал заводить с ней разговор. Да и что он мог ей сказать? Нашел ли он новую улику против Хорфди после сегодняшней сцены? Он надеялся на полный успех и действительно добился того, что Хорфди не только побледнел, но даже прослезился от волнения, но волнение это было вполне естественно, и Зиг попался в свою же ловушку.

Человек, которого он считал холодным и бессердечным, оказался вдруг серьезным и душевным, он был сильно потрясен смертью Кольба и сказал несколько теплых слов по поводу его безвременной кончины.

Обдумывая все это, Зиг отправился в свою скромную квартирку на Кейбельштрассе, которую оставил за собой. Иногда ему хотелось на несколько минут сбросить с себя личину графа и снова стать бедным чиновником.

— Ах, господин Зиг, — воскликнул швейцар, — как давно мы вас не видали.

— Я уезжал, — ответил сыщик, — никто ко мне не приходил?

— Нет, вам только оставили письмо.

Зиг сразу узнал почерк полицейского комиссара и прочел следующее: «Милый Зиг, во время моей отлучки вам приходилось иметь дело с бежавшим из тюрьмы атлетом Паулем и его женой, высокой и сильной особой с рыжими волосами. От меня требуют в полиции сведения об этих лицах, поэтому прошу вас как можно скорее явиться ко мне, чтобы мы с вами все обсудили».

— Хорошо, перед тем как вернуться в «Палас-отель», я схожу туда, — пробормотал Зиг, поднимаясь по лестнице и пряча письмо в карман.

IX

Зиг провел ночь у себя, на Кейбельштрассе, и на следующее утро, сообщив полицейскому комиссару нужные ему сведения об атлете Пауле и его сообщнице Зоннен-Лине, довольно поздно вернулся в «Палас-отель».

На другой день Зига снова вызвали в полицию, чтобы он рассказал о том, как продвигается порученное ему дело. Его сейчас же провели в кабинет начальника сыскного отделения. В ту минуту, когда он подходил к двери, до его ушей донесся отрывок из разговора полицейпрезидента[10] и его подчиненного:

— Значит, вы склонны верить словам этой женщины? — спросил полицейпрезидент.

— Да, ведь говорить правду в ее интересах, — ответил начальник сыскного отделения.

— По ее словам, атлет Пауль будет ночевать у себя на Мулакштрассе?

— Весьма вероятно.

— Значит, завтра утром его можно будет арестовать? — спросил полицейпрезидент.

— Да, конечно, но я должен довести до вашего сведения, что в данном случае мои люди рискуют жизнью. Этот Пауль самый страшный из всей банды, он уже дважды убегал из тюрьмы и обладает сверхчеловеческой силой. Он никогда не ложится спать, не спрятав заряженный револьвер под подушку. Первого полицейского, который войдет к нему в комнату, он сразит наповал.

— Конечно, если полицейский не сумеет взяться за дело как следует, — вмешался в разговор Зиг, стоя на пороге кабинета.

— Хотел бы я посмотреть, что бы вы делали на месте этого полицейского, — заметил начальник, поворачиваясь к Зигу.

— Это нетрудно осуществить. Пойдемте со мной, если только мне позволят заняться этим делом.

— Вы хотите сами арестовать Пауля? — спросил полицейпрезидент.

— Вы не знаете, с кем имеете дело! — воскликнул начальник сыскного отделения.

— Отлично знаю, ведь своим первым арестом он обязан мне, а после этого он еще раз побывал в тюрьме.

— Тогда меня еще больше удивляет то, что вы не боитесь его. Вы же помните его исполинскую фигуру? Он едва проходит в двери.

— Да, я вообще карлик по сравнению с другими людьми. Но когда-то Давид победил Голиафа.

— Неужели вы думаете справиться с ним в одиночку?

— Почему бы и нет?

— Да вы просто самоубийца! — воскликнул пораженный начальник сыскного отделения.

— Я взялся за это дело и закончу его без всякой посторонней помощи. Вы же ничего не имеете против? — спросил Зиг у начальника.

— Я вовсе не отказываюсь от вашей помощи и сейчас же распоряжусь, чтобы вас посвятили во все подробности дела. Но ответьте мне на один вопрос: если вы займетесь Паулем, не упустите ли вы что-нибудь важное в другом порученном вам деле?

— О, не беспокойтесь! Мне нужно всего лишь два часа, чтобы арестовать вашего исполина.

На следующий день в шесть часов утра Зиг уже поднимался по черной лестнице одного из домов на Мулакштрассе. Он знал, что атлет Пауль ночевал там уже три ночи подряд. Это была небольшая каморка с одним выходом на лестницу. Тщетно поискав звонок или молоток, Зиг стал изо всех сил колотить в дверь.

— В чем дело? — послышался чей-то грубый голос из-за двери.

— Открывай, я пришел арестовать тебя, — ответил агент.

— Дурак, — раздался снова тот же голос, — если бы ты пришел арестовать меня, ты бы не признался в этом. Эти болваны очень осторожны в обращении со мной. Это ты, Эде?

— Я, я, открывай.

— Ужасно неохота вставать с постели, но ради друга я готов даже подхватить насморк. Сейчас открою и снова улягусь.

Но едва дверь отворилась, как Зиг прошмыгнул в нее, быстро схватил со стола заряженный револьвер и навел его на атлета, в недоумении стоявшего напротив.

— Еще шаг, и я тебя застрелю! — сказал агент.

— Однако! Ты и впрямь полицейский! — воскликнул атлет.

— Я же тебе говорил, дурак! Ну, теперь ты в моей власти, и не бунтуй.

— Так я тебе и сдался! — взревел Пауль, выходя из себя. — Такую блоху, как ты, я могу сожрать с волосами и костями. У тебя мой револьвер, но кулаки и зубы, острые как бритва, пока еще при мне!

— Глупости все это, — спокойно возразил Зиг. — Чтобы пустить в ход зубы, ты должен подойти ко мне, а если сделаешь хоть шаг, я застрелю тебя на месте.

Не опуская револьвер, агент уселся на постель, из которой только что выскочил Пауль. В четырех шагах от Зига стоял атлет, почти обнаженный. Он от ярости скрипел зубами, но не решался пошевелиться. Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза: один в любой момент был готов броситься вперед, а другой — выстрелить.

Первым молчание нарушил Зиг:

— Ну, вот видишь, ты меня до сих пор не съел, и очень жаль… Я надеялся умереть какой-нибудь необычной смертью.

— Он еще и дерзости говорит! — воскликнул исполин, немного успокоившись и отыскивая глазами какой-нибудь предмет, который мог бы служить ему оружием.

— Вот видишь, — продолжал Зиг, — все думают, что ты страшнее, чем есть на самом деле. Стой на месте, парень, не то ты вынудишь меня прострелить тебе руку! Что тебе нужно? Что ты ищешь? Может, обувь? Боишься простудить ноги? Твоя правда, я добрый человек и не желаю, чтобы ты заработал насморк.

Не опуская револьвера, он свободной рукой поднял ботинки, стоявшие у постели и бросил их атлету.

— Благодарю, — сказал Пауль, мало-помалу приходя в себя, — чувствуешь себя как-то лучше, когда ноги обуты…

— Да-да, вот именно! Потому я и кинул тебе ботинки. Может, тебе и брюки дать? Жилет и куртку? Ты не стесняйся, мой друг, все это у меня здесь, под рукой.

— Если отдашь все, буду очень благодарен, — ответил Пауль, удивленный такой любезностью.

Жилет, брюки и куртка были переданы таким же образом, с соблюдением всех предосторожностей.

— Не хочу показаться нескромным, — сказал Зиг, — но я желаю знать, что ты намерен делать, когда оденешься?

— Я думаю над этим. Пожалуй, я задушил бы тебя, если бы не револьвер…

— Может, тебе и револьвер подать?

— Было бы неплохо…

— Ага! А что бы ты стал с ним делать, если бы я его тебе отдал?

— Что за глупые вопросы, конечно, я бы выстрелил в тебя, — ответил атлет, пожимая плечами.

— Точно? — спросил сыщик.

— Можешь не сомневаться.

— Первый выстрел прямо в сердце?

— Да, прямо в сердце.

— Ну, целься хорошенько, мой друг, вот тебе револьвер.

Зиг встал и протянул револьвер гиганту. Затем, повернувшись к нему спиной, агент дошел до постели и снова сел на нее, скрестив руки на груди.

— Ну, я жду, — сказал сыщик.

— Вот так человек! — воскликнул изумленный атлет. — Ты и впрямь полицейский?

— Кто же еще? Видишь, у меня в кармане — наручники. Впрочем, это единственное, что я взял, отправляясь навестить тебя.

— Какой же ты дерзкий!

— Ты повторяешься, мой милый, — заметил Зиг, повернувшись лицом к стене.

— И ты воображаешь, что я позволю тебе надеть на себя эти браслеты? — спросил Пауль, пребывая в полном недоумении.

— Или ты убьешь меня, или позволишь надеть на тебя наручники, — ответил Зиг. — Поступай как хочешь. Но решайся быстрее: мое время дорого.

— Для тебя жизнь ничего не значит? Тебе все равно — жить или умереть?

— Не задавай глупых вопросов. Если бы я дорожил жизнью, разве я пришел бы к тебе сегодня утром? А тебе дорога жизнь?

— Немного. Я знаю, что любим.

— Ты, любим? Послушай, ты что, пьян?

— Есть немного, — проворчал атлет.

Зиг через синие стеклышки очков внимательно посмотрел на Пауля.

— Ну да, отец и мать не уродом тебя сделали, у тебя хороший рост. Пожалуй, ты кое-что из себя представляешь, раз бабы в тебя влюбляются, хотя у них вообще-то неважный вкус.

Вновь повернувшись к атлету вполоборота, Зиг продолжал говорить, но уже совсем другим тоном:

— У тебя свежо. Похоже, ты забыл затопить печь? Что ж, пойдем, нас ждут.

— Где?

— В полиции. Там тебе будет гораздо лучше, к тому же сегодня тебя оставят в покое, не волнуйся. Допросят завтра. Так как ты уже раз бежал из тюрьмы, тебя посадят в одиночную камеру, а там довольно удобно.

— Ты смеешься надо мной? — взревел вдруг в ярости гигант.

— Не кричи так, ты перебудишь всех соседей, сейчас только седьмой час.

— Выстрел из револьвера, которым я прикончу тебя, все равно всех разбудит.

— Брось, ты только угрожаешь мне, но ничего не делаешь, это становится скучным, — сказал сыщик и разлегся на постели атлета.

Тогда последний одним прыжком очутился рядом с ним и приставил к его груди оружие. Агент смотрел исполину в глаза и ждал. Минуту спустя Пауль, потупив взор, отступил на шаг назад.

— Не могу я убить этого человека!

— Я уже понял, — сказал Зиг, — мне больше нечего на это рассчитывать. Придется мне еще пожить.

— Разве ты так несчастен? — спросил атлет, опять подходя к полицейскому.

— Несчастен настолько, что если бы ты отправил меня на тот свет, то оказал бы большую услугу. Но я пришел не для того, чтобы рассказывать тебе о своих горестях. Теперь нам ничто не мешает, идем.

— Можешь идти, если хочешь, я не стану убивать тебя, но сам останусь здесь.

— Это невозможно, мой милый Пауль, — добродушно ответил Зиг. — Я дал клятву привести тебя с собой, так что не делай глупостей. Ты добрый малый, и я тоже. Давай не будем ссориться. Скажи-ка мне, кстати, ты женат? Не приходится ли одна славная особа по прозвищу Зоннен-Лина тебе женой?

— А тебе-то что до этого?

— Полиция должна все знать… Но, если тебе интересно, я расскажу, кто сообщил нам о твоем убежище. Не кто иной, как Зоннен-Лина.

— Это неправда! — прорычал великан.

— Если бы это была неправда, я не стал бы тебя огорчать напрасно. Я уважаю всякое сердечное чувство и считаю низостью плести кому-нибудь, что его жена или любовница способна на обман. Уж лучше сразу заколоть человека ножом. По крайней мере, это менее жестоко.

— Может, ты и не врешь, — сказал атлет, лицо которого приняло совсем другое выражение, — уж лучше действительно ножом…

— Тебе немного надо, — подавив вздох, произнес сыщик.

Вдруг Пауль подошел к Зигу и приставил револьвер к его груди.

— Поклянись, что Зоннен-Лина предала меня, — крикнул он.

— Клянусь, — сказал Зиг совершенно спокойно.

Атлет пристально посмотрел ему в глаза и проговорил:

— Ты не лжешь, ты слишком прост для этого.

Руки Пауля беспомощно повисли, и он тяжело опустился на деревянный стул, прошептав:

— Вот, значит, почему я не видел ее уже два дня. Вот женщина! А я так любил ее, ведь она была у меня только одна!

С увлажнившимися от слез глазами атлет повернулся к Зигу и сказал:

— Можешь забирать меня, надевай кандалы.

— За кого ты меня принимаешь? Я никогда не пользуюсь слабостью человека; когда ты успокоишься, тогда и поговорим.

Забившись в угол, великан разрыдался как ребенок. Полицейский тем временем мерил комнату шагами, думая: «Хорошо тебе, ты можешь поплакать, а я — нет, и слезы душат меня». Немного погодя сыщик подошел к атлету и, похлопав по плечу, произнес:

— Пойдем, я покажу тебе Зоннен-Лину.

Тот выпрямился и спросил:

— Ты знаешь, где ее можно найти?

— Да, конечно, она со вчерашнего дня под арестом. Зоннен-Лина боялась оказаться замешанной в темном деле. Она думала, что ей грозит пожизненное заключение, и поэтому сдала тебя, желая тем самым облегчить собственную участь.

Пауль, пробормотав какое-то проклятие сквозь зубы, спросил:

— Значит, ты обещаешь провести меня к ней?

— Сейчас же, если хочешь.

— Я убью эту бабу.

— Это твое дело. Я только взялся тебя арестовать. Хочешь, прикончи свою Лину, это меня не касается: одной женщиной больше, одной меньше — мне все равно.

— Я готов, — воскликнул Пауль, — пойдем!

— Пойдем, — повторил сыщик.

Атлет вместе с Зигом спускался по лестнице, кажется, не осознавая, что с ним происходит. Опустив голову, погрузившись в тяжелое раздумье, он покорно шел за полицейским, как собака за хозяином. Зоннен-Лина, его жена, предала его, что ему теперь было за дело до всего остального! Когда они вышли на улицу и в лицо Паулю пахнул свежий воздух, он снова пришел в себя. Подняв голову и посмотрев по сторонам, атлет спросил:

— Где же экипаж?

— Какой экипаж?

— Ну, стражники…

— Нет никаких стражников.

— Значит, ты пришел арестовать меня один?

— Да, ведь я уже говорил тебе это. Не звать же мне эскадрон гусар ради нас двоих. К тому же, я привык действовать в одиночку.

Зиг остановил проезжавшую мимо пролетку и сказал атлету:

— Полезай, и без фокусов, пожалуйста.

Сыщик приказал кучеру ехать на Александерплац и сел на заднее сиденье, так что его колени соприкасались с коленями арестанта. Долгое время они оба молчали, погрузившись в свои мысли. Наконец, Пауль не выдержал и простонал:

— Предать меня! Меня, который столько для нее сделал!

Это риторическое восклицание, конечно, не требовало ответа, но воспитанный Зиг вежливо кивнул в знак сочувствия. Пауль продолжал изливать свое горе:

— Разве я в чем-нибудь отказывал ей? Нет, никогда! Она получала от меня все, что хотела. Если бы она мне сказала: «Я хочу весь этот ювелирный магазин», следующей же ночью я бы опустошил его. Как-то раз мы с ней шли по улице, и она увидела красивое платье в витрине. Лина сказала тогда, что это платье очень бы ей пошло, и в тот же вечер оно было у нее.

— Ты, конечно, купил его? — с иронией спросил сыщик.

— Нет, — ответил Пауль, — я украл его.

— Прекрасное средство, позволяющее мужьям не разоряться на жен, — с юмором заметил Зиг.

Атлет продолжал размышлять вслух:

— Много ли мне надо денег? Пустяки! Стакан пива, кусок хлеба и ночлег — вот и все, что мне требовалось. Я вырос в деревне и получил простое воспитание.

— Это видно, — сказал полицейский.

— Только для нее мне нужны были деньги, только ради нее я стал вором, а потом и убийцей.

Зиг снова сочувственно кивнул.

— В последний раз, когда я сидел в тюрьме, — не унимался атлет, поглощенный воспоминаниями, — я попал туда из-за нее. Разве я хоть раз упрекнул ее в этом? Нет, а между тем я всегда находил средство достать ей денег. Но ей всегда было мало. Однажды она написала мне, что ей нужно сто марок. Сто марок! Где же их достать в тюрьме? И, несмотря на то что я сидел закованный в цепи в одиночной камере, я все же нашел случай украсть эти сто марок у тюремного надзирателя, и она получила свое. Ради нее я совершал и такие преступления, о которых вам не известно!..

При этих словах Зиг встрепенулся. До тех пор он только из вежливости выслушивал признания атлета, но теперь сыщик оживился: выходит, Пауль совершал преступления, о которых никто не знал. В этом во что бы то ни стало следовало разобраться.

— Ты знаешь, который час? — спросил после короткого раздумья полицейский.

Пауль, погруженный в свои мысли, не отвечал, и Зиг тронул его за рукав.

— Что? Что случилось? Мы уже приехали? — воскликнул атлет, встрепенувшись.

— Нет еще, я только хотел спросить тебя, который час?

— Который час? А какое мне дело до того, который теперь час?

— Я спросил тебя об этом потому, что мне пришла в голову одна мысль.

— Какая мысль?

— Еще слишком рано, чтобы идти к Зоннен-Лине.

— Ага! — воскликнул атлет, и глаза его яростно сверкнули. — Ты ищешь предлог, чтобы не исполнить свое обещание?

— Какой ты подозрительный! Я хотел сделать тебе самое невинное предложение… Послушай, не могу же я заявиться в тюрьму и сказать стражникам: «Господа, вот мой друг, атлет Пауль, который желает повидаться со своей многоуважаемой супругой, находящейся в настоящее время в вашем почтенном заведении. Не будете ли вы так любезны, господа, попросить эту даму в гостиную?» Сторожа на это ответят так: «Господин Зиг, мы польщены появлением здесь вашего друга, рады ему и надеемся на то, что скоро он надолго поселится у нас. Но мы не имеем права беспокоить госпожу Зоннен-Лину. Для того чтобы ваш досточтимый друг мог увидеть свою супругу, ему необходимо получить официальное письменное разрешение, а лицо, выдающее такие документы, в настоящее время покоится у себя дома в постели, так как еще очень рано». Понимаешь, милый Пауль, что нас ждет в тюрьме? Поэтому я предлагаю тебе как-нибудь убить оставшееся время. Обо мне не беспокойся, я обещаю не покидать тебя. Часов в десять мы отправимся в здание суда, там я подойду к начальнику полицейской охраны и скажу ему, что дал тебе честное слово, что ты увидишь свою милейшую супругу. Он непременно войдет в мое положение и поможет мне сдержать обещание. В одиннадцать часов ты увидишь свою Лину. Согласен?

— А что мне еще остается? — недовольно проворчал атлет.

— Какой ты благоразумный! Да, впрочем, я ничего другого от тебя и не ожидал. Теперь надо подумать, как нам занять время. Может, позавтракаем?

— Мне не хочется есть, — буркнул Пауль.

— Какой ты эгоист! Что у тебя нет аппетита, это вполне понятно. Но ты как-то не подумал о том, что из-за тебя я с пяти часов утра на ногах. Ты заставил меня поволноваться: то хотел убить меня, то не хотел; то мне пришлось закрыть глаза, то открыть. Я уже мысленно говорил себе: «Ну все, конец!» И после всех этих мучений я остался жив! Теперь мне нужно восстановить силы! Да и тебе на полный желудок будет легче беседовать с Линой.

— У нас будет разговор короткий, — процедил сквозь зубы Пауль.

— Да, да, я понимаю, удар кулаком не займет много времени. Но я бы на твоем месте не отказал себе в удовольствии все ей высказать.

— Говорить я не умею, я могу только действовать.

— Не болтай глупостей! Ты заговоришь как по писаному, если съешь хороший бифштекс и выпьешь бутылочку винца.

— Ты думаешь?

— Я точно знаю. Каждый раз, когда мне предстоит иметь дело с женщиной, я плотно завтракаю и не отказываю себе в вине. Когда человек немножко навеселе, ему проще высказать все, что у него на душе.

— Да, это верно, — пробормотал атлет. — Ее тогда и убить будет легче.

— Значит, решено? — спросил Зиг.

— Решено!

— Ты ангел! — воскликнул сыщик. — Поезжайте в гостиницу «Веселый Антуан», — приказал он кучеру.

— Нет, только не туда, — воспротивился атлет.

— Почему? Разве там плохо кормят?

— Нет, нет, у меня есть на это свои причины.

— Ты, вероятно, задолжал там?

— Нет, я никому ничего не задолжал.

— Так в чем же дело?

— Три дня назад я обедал там с ней, — вздохнув, сказал атлет.

Зиг посмотрел на Пауля, но без всякого удивления. Сыщик обдумывал про себя, стоит ли везти его именно туда, куда он ходил со своей Линой.

— Мой милый друг, — обратился он к своему спутнику, — я уважаю чувства других, но бывают обстоятельства, когда я их не одобряю. Посуди сам, если ты все еще боготворишь свою неверную жену, то тебе должно быть приятно побывать там, где ты провел с ней столько веселых часов; если же ты ненавидишь и презираешь ее, то тогда тебе должно быть все равно, где бы ты ни находился.

— Я ненавижу ее! — воскликнул атлет.

— В таком случае едем в гостиницу «Веселый Антуан». Тем более что мы уже на месте.

— Ну, пойдем, — согласился Пауль со вздохом.

Протиснувшись в узкую дверь гостиницы, они стали подниматься по темной лестнице. На втором этаже Зиг распахнул еще одну дверь, и они оказались в небольшой комнате. Атлет, осмотрев ее, сказал:

— Эта та самая комната, я узнаю ее.

— Судьба всегда издевается над нами, — философски заметил Зиг.

Заказав шикарный по местным меркам завтрак, сыщик сел справа от Пауля. «Если этот урод за десертом не разболтает мне все свои тайны, — думал про себя Зиг, — то я буду не достоин звания полицейского агента. Что же это за не известное мне преступление?»

Когда принесли четыре дюжины устриц, сыщик Зиг сейчас же принялся за них. Читатель, вероятно, удивится, что в таком кабачке вдруг нашлись устрицы, но, тем не менее, так оно и было. Там подавали даже всевозможные деликатесы. Хозяин сам побывал в тюрьме и поэтому обзавелся особого рода посетителями, которые не жалеют денег и требуют самых изысканных и дорогих блюд. В этих грязных комнатах с оборванными обоями действительно можно было пообедать куда лучше, чем в роскошном ресторане. Атлет Пауль последовал примеру Зига: отчасти ему и правда хотелось есть, отчасти он старался сделать вид, будто позабыл о коварной изменнице-жене.

После женитьбы Пауль успел привыкнуть к таким трапезам, ведь избалованная и вкусившая роскоши Лина заставляла мужа разделять свои пристрастия.

— Теперь заказывай ты, — сказал Зиг, когда устрицы исчезли со стола. — Не стесняйся, казна за все платит.

— Ну, в таком случае, выпьем еще рюдесгеймера, — предложил великан, уже заметно оживившийся после первой бутылки белого вина.

— Мне все равно, можно и его, но я уверен, что ты заказываешь его не без задней мысли.

— Ты это о чем?

— Какое-нибудь воспоминание или что-нибудь в этом роде. Вероятно, когда вы здесь сидели в последний раз, она заказала именно это вино. Признайся-ка, а?

— От тебя, брат ничего не скроешь, — проворчал атлет, наполняя свой стакан.

— Ты все еще любишь Зоннен-Лину? — спросил сыщик.

— Нет, я больше не люблю ее! — закричал великан и стукнул кулаком по столу.

От этого удара два стакана разбились вдребезги.

— Ах, не рассказывай мне сказки, — проговорил Зиг. — Невозможно за одну минуту разлюбить женщину, которую обожал.

— Обожал, боготворил! — тяжело вздохнул гигант. — А она, похоже, не любила меня.

— Так всегда бывает, — продолжал философствовать сыщик.

— Если бы ты знал, что эта женщина значила для меня.

— Знаю, все они одинаковы. И чем безразличнее она относится к тебе, тем больше ты ее любишь, не так ли?

— Да, но я не хочу больше об этом, а то слишком много всего наговорю, — произнес Пауль, залпом махнув стакан вина.

«Хорошо, что я это понимаю, — подумал Зиг. — После завтрака мы к этому еще вернемся».

— Ну, что же ты не ешь? Может случиться так, что тебе еще очень долго не придется так хорошо завтракать, — обратился он к атлету.

— Почему это? — спросил Пауль, поднимая голову.

— Что значит почему? Ведь ты и сам знаешь, что казна не угощает рюдесгеймером в тюрьмах.

— Знаю, но может, я больше не желаю поступать на иждивение казны, — сказал Пауль, глядя сыщику прямо в глаза.

— Вот как? — ответил тот спокойно. — Но, кажется, сегодня утром я имел удовольствие арестовать тебя.

— Верно! Но кто же помешает мне уйти, когда я позавтракаю?

— Я!

— Ты? — рассмеялся великан. — Посмотри на меня!

Он встал и головой чуть не коснулся потолка.

— Ну, — сказал Зиг, изучив его как следует через пенсне, — ты действительно красивый мужчина. Это я всегда знал, но с твоей стороны как-то неделикатно подчеркивать свои преимущества в моем присутствии.

— А ты видел мои плечи? — продолжал атлет, с удовольствием рассматривая себя в зеркало, висевшее за Зигом. — После завтрака, — добавил Пауль, присаживаясь, — я могу прихлопнуть тебя, и ты не успеешь и пикнуть. Я брошу тебя под стол и спокойно вернусь к своим делам.

— Конечно, — признал Зиг, — все это очень легко сделать, но…

— Но что?

— Во-первых, ты даже не сможешь дотронуться до меня.

— Какие глупости!

— Вовсе нет! — И Зиг, вынув из кармана револьвер, спросил:

— Узнаешь?

— Да ведь это мой револьвер!

— Совершенно верно. Ты забыл про него в порыве отчаяния, и поэтому я прихватил его с собой. Если бы в твое отсутствие у тебя произвели обыск, то оружие скомпрометировало бы тебя, вот я и захотел избавить тебя от этой неприятности… Но что бы нам попросить на десерт? — любезно продолжал он. — Может, кусок рокфора и мокко с коньяком? Ты ничего не имеешь против?

— Ничего, — проворчал атлет.

— Кроме того, я обещал организовать тебе свидание с Линой. Ты же не помешаешь мне исполнить обещание?

— Ну, свобода мне дороже женщины! — хвастливо заметил Пауль.

— Да, но Зоннен-Лина для тебя не обычная женщина, а божество.

— Я еще увижусь с ней.

— Да, лет через десять, через полгода, а может быть, и через две недели. Но ты хочешь увидеть ее сегодня, сейчас же, чтобы высказать ей все, что наболело…

— Конечно, — прорычал атлет, опорожняя очередной стакан. — А потом я задушу ее своими собственными руками.

— Этого я бы на твоем месте не делал, — проговорил Зиг, убирая водку со стола.

Сыщик хотел, чтобы Пауль был слегка навеселе, но вовсе не желал, чтобы тот напился.

— Почему я не должен этого делать?

— Потому что глупо убивать, если можно отомстить иным путем.

— Каким?

— Зоннен-Лина испугалась, что ее могут посадить в тюрьму, и выдала тебя со всеми потрохами. Теперь твоя очередь — сдай ты ее. Лина ведь не раз помогала тебе в проделках. Одно твое слово, и она попадет под суд.

Атлет подумал с минуту и ответил:

— Нет, я готов убить ее, но не хочу видеть, как она страдает.

«Пожалуй, — подумал про себя Зиг, — этот негодяй человечнее, чем я думал».

Затем он продолжал вслух:

— Видишь, значит, ты все еще ее любишь.

— Да, я люблю ее, люблю, — проворчал атлет, вставая.

— Но ты совсем не ревнив.

— Я не ревнив? Ну…

— Нет, сын мой, ты не ревнив. Если бы ты был ревнив, ты бы сделал все, чтобы держать ее в заключении, чтобы она больше не могла обманывать тебя.

— Но ведь я же говорил тебе, что хочу убить ее, — произнес атлет, сжав руки сыщика в своих, так что они захрустели. — Я не ревнив? Да я же из ревности убил человека!

— Не говори мне о таких вещах, иначе я буду вынужден доложить об этом кому следует.

Сыщик знал, что влюбленные и пьяные говорят охотнее, когда делаешь вид, будто сам откровенен с ними.

— Ну, так донеси на меня, — взревел атлет, — мне все равно! Раз Зоннен-Лина предала меня, то мне лучше на виселицу, чем в тюрьму!

Пауль схватил бутылку водки, и Зиг не стал отнимать ее. Приложившись к горлышку, великан сделал несколько больших глотков, а потом тихо заговорил, наклонившись к сыщику:

— Я повторяю тебе, что из-за нее я убил человека. Это было не так давно — в августе или в сентябре прошлого года, когда она жила на Краузенштрассе. Как-то вечером я поднялся и постучал к ней в дверь. Она не открыла мне. Хозяйка квартиры сообщила, что Лина ушла с каким-то важным господином. Можешь себе представить, что я почувствовал? Я прождал ее у дверей больше двух часов. Потом решил пойти в Кайзер-кафе, она часто туда заходила. Там я встретил знакомого кельнера, а затем увидел и ее. Она сидела за столом с каким-то господином, они пили, смеялись и болтали. У меня потемнело в глазах. Когда он поцеловал у нее сначала одну руку, а потом другую, погладил ее золотистые волосы, я хотел броситься на него и вонзить нож в живот. Но потом я сказал себе: «Пауль, из этого ничего хорошего не выйдет, лучше проследи за ними». Я вышел на улицу и снова стал ждать. Наконец, она появилась под руку с ним, веселая и беззаботная. Со мной она никогда не была так весела! Они направились к ее дому, у дверей он снова поцеловал ей руку и сказал: «До свидания, моя красавица, значит, ты напишешь мне, когда этого болвана не будет дома!» Я незаметно последовал за ним. Незнакомец повернул на Французскую улицу — я за ним. Не помню, что было дальше, но я совершенно потерял голову. Я слышал только крик этого негодяя… Через пять минут я вернулся к Лине и заявил ей: «Я убил твоего возлюбленного».

Рассказывая все это, Пауль то и дело прикладывался к бутылке. В итоге он совершенно опьянел, и голова его тяжело опустилась на стол. Все попытки Зига выяснить подробности остались тщетными.

Пока атлет дремал, сыщик обдумывал услышанное.

— Значит, ван ден Кольб и Зоннен-Лина! — прошептал он. — И ради этой женщины он забыл о своей жене, о Марии! Он получил по заслугам. Обманывать такую женщину! Какая низость!

Когда атлет проснулся через час, Зиг хотел снова продолжить разговор, но тот, уже почти протрезвев, упрямо отказывался сообщить ему еще что-либо. У него была только одна мысль: как можно скорее увидеть Зоннен-Лину. Сыщик видел, что опасно откладывать выполнение данного обещания. Он заплатил по счету, и, прихватив револьвер, сел с Паулем в пролетку, которая все это время ждала их внизу. Они направились в сыскное отделение. Поездка прошла без приключений: атлет, еще не оправившийся от хмеля, молча сидел в своем углу. Зиг внимательно следил за ним, сжимая револьвер в руке. Сыщик ни за что не хотел выпустить из рук свою добычу, особенно теперь, когда они были так близки к цели.

Неподалеку от того места, куда они ехали, Зиг велел извозчику остановиться и обратился к Паулю, уже собиравшемуся выходить:

— Подожди-ка, мне надо тебе кое-что сказать.

— Что еще? — недовольно спросил тот.

— Помни о том, что с той минуты, как ты переступишь порог сыскного отделения, тебе больше не стоит на меня надеяться. Прежде я был для тебя собутыльником, другом, которому ты поверил свои семейные невзгоды. Теперь я для тебя полицейский, я арестовал тебя и отведу куда следует. Я исполняю свой долг.

— Но ты ведь не забудешь о своем обещании свести меня с Зоннен-Линой? — взмолился Пауль.

— Это уже решено, — ответил Зиг, — а пока сделай мне одолжение и протяни руки.

— Зачем?

— Я надену на тебя кандалы.

— Но ведь я никому не причиню вреда, — сказал послушный и смирный, как малое дитя, атлет. — Я лишь хочу увидеть Лину.

— За те четыре часа, что мы провели вместе, мой друг, я кажется уже не раз доказал, что не боюсь тебя, — спокойно произнес Зиг. — Но теперь мы будем не одни, и нам придется подниматься по многочисленным лестницам, проходить через коридоры, встречаться с множеством людей, которые знают тебя по слухам или в лицо, и которым ты внушаешь страх. Ради них я должен принять эту меру предосторожности. Будь хорошим и слушайся меня.

— Но если я буду в кандалах, — очень кротко и наивно спросил преступник, — то как же я убью Лину?

— Кандалы не помешают тебе поднять руки и опустить их кому угодно на голову. Кроме того, ты можешь попросить снять с тебя кандалы в ее присутствии…

— Ну, ладно, вот тебе мои руки, только поторапливайся, — сказал Пауль, покорившись.

Пять минут спустя Зиг вместе со своим узником вошел в кабинет начальника и, приблизившись к его письменному столу, сказал:

— Вот, я его привел.

— Кого? — спросил тот, поднимая голову.

— Атлета Пауля, вот он.

— О… Зиг, благодарю вас, вы оказали нам большую услугу!

— Но у меня есть к вам просьба.

— Считайте, что она уже исполнена.

Зиг отошел с начальником сыскной полиции к окну и несколько минут говорил с ним.

— Значит, решено, — наконец сказал начальник громко, — я согласен, что надо исполнять свои обещания. Я велю отвести Пауля в камеру и отдам необходимые распоряжения относительно его жены.

— Я хотел бы переговорить с этой женщиной прежде, чем она встретится с мужем, — вполголоса заметил Зиг. — Мне нужно прояснить кое-какие подробности относительно другого дела, и она может мне в этом помочь.

— Хорошо, отправляйтесь в тюрьму. Вот приказ, дающий вам право действовать по собственному усмотрению.

Зиг поклонился и вышел, а жандармы отвели атлета в его камеру. Этот ужасно грубый человек, внушавший всем страх, покорно шел за стражей. В нем жила только одна мысль: как можно скорее увидеться с Зоннен-Линой. Всякое сопротивление с его стороны только отдалило бы желанную минуту.

Пауль берег свою ярость и ненависть для женщины, предавшей его.

X

Лину Кольвейт звали Зоннен-Линой, то есть Солнечной Линой, из-за ее необыкновенных рыжих волос. Она была прелестна, но в то же время у нее имелись и недостатки. Высокую, сильную, стройную и широкоплечую Лину природа наделила огромными, хотя и очень красивыми руками и ногами. В выражении ее лица причудливым образом сочетались нежность, холодность, страсть и жестокость. За тонкими бледноватыми губами виднелся ряд мелких белых зубов. Заостренный подбородок выдавал в ней страстную натуру, а ноздри маленького курносого носа начинали раздуваться при малейшем волнении. Раскосые глаза казались то голубыми, то зелеными, то серыми. Их оттеняли густые черные брови, что является большой редкостью среди рыжеволосых людей.

Зоннен-Лина могла бы играть в салоне Лолы Монтец не последнюю роль. Но у нее был один недостаток: она не умела держать себя в обществе. Лина всегда отдавалась на волю влекущих ее фантазий и приносила свои интересы в жертву прихотям.

Такая женщина, как Лина, не могла не поразить Пауля; она же бросилась в его объятия скорее из любопытства, чем по любви.

Но во всяком случае она ошибалась, если думала, что он когда-нибудь ее отпустит.

До тех пор Лина завязывала лишь поверхностные знакомства. Она хотела веселиться, а для этого нужен был компаньон, без которого ей пришлось бы от многого отказаться. Но как только приятели Лины понимали, для чего они ей нужны, они бросали ее, не довольствуясь навязанной им ролью.

Но атлет Пауль не принадлежал к их числу. Насколько он превосходил других мужчин ростом и массой тела, настолько сильнее были его чувства. Пауль безумно влюбился в Лину и во что бы то ни стало хотел сделать ее своей.

Но Лину, привыкшую к разнообразию, раздражало постоянное присутствие гиганта, так как при нем никто не отваживался подходить к ней. Ее прежние друзья теперь избегали ее и не кланялись, чтобы не возбудить ревности сопровождавшего ее колосса.

Сам же Пауль стал с ней груб. Уже несколько раз он поднимал на Лину свой исполинский кулак. Испуганная и в то же время очарованная этим проявлением силы и мощи, она не могла оторваться от него.

И вот в такую-то минуту она дала согласие стать его женой. Великан завопил от радости и чуть не задушил ее в своих объятиях. Он овладел ею, как добычей, по праву сильного и велел ей стать его женой и прекратить общаться с другими людьми.

Он мог бы этого и не приказывать: с тех пор, как Лина стала жить с гигантом, все отшатнулись от нее. Пауль был слишком компрометирующей личностью. В те времена, правда, он еще не сидел в тюрьме, но все предпосылки для этого были налицо.

Атлет Пауль перестал выступать перед публикой — из ревности. Даже если бы Лина каждый вечер и присутствовала на его представлениях, она наверняка сумела бы возобновить отношения со своими прежними поклонниками. Одна мысль об этом приводила мужа в ярость. Но на что же жить? В Берлине человек необыкновенной силы мог заработать от четырех до пяти марок в день. Ему хватило бы этого, но его жена не хотела довольствоваться этим. И Пауль стал воровать, чтобы удовлетворить капризы своей жены. Он избивал ее до полусмерти, если она в чем-либо отступала от его предписаний, возвращалась слишком поздно домой или останавливалась поболтать с кем-нибудь по дороге, но он не мог отказать ей ни в одной просьбе. Как-то, взломав магазин золотых украшений, атлет попался и тут же разбил череп одному из полицейских. За это он был приговорен к каторжным работам на несколько лет.

Тогда Зоннен-Лина вздохнула полной грудью. С тех пор как за ее мужем закрылись двери тюрьмы, к ней вернулась желанная свобода. Она уже надеялась, что избавилась от Пауля навсегда, но тот, мучимый тоской и ревностью, выломал железные прутья оконной решетки и явился к Лине.

Свободы у нее теперь стало еще меньше, чем прежде. Чтобы избежать преследования полиции, Пауль сбрил бороду, поселился в квартире своей жены и ни на минуту не расставался с ней. Он не позволял ей выходить из дома под тем предлогом, что не может сопровождать ее из боязни быть пойманным. Так прошло полгода безоблачного для Пауля счастья; Лина же выглядывала из-за занавесок на улицу и сожалела о том, что ни один постовой не догадывался подняться наверх и нанести визит ее мужу. Бедная женщина больше не смела любоваться витринами магазинов, и поэтому ей нечего было желать.

Но однажды она все же заявила о том, что хочет иметь собственную мебель, и атлет поспешил исполнить ее желание. Две ночи он пропадал где-то и, наконец, на третью ограбил дочиста пустовавшую виллу в окрестностях Берлина.

Он даже принес в мешках всю кухонную посуду, чтобы избавить жену от издержек. Хозяин дома тут же обратил на это внимание полиции, и полицейские, все разузнав, арестовали не только атлета, но и Лину.

Если бы судьи присудили супругов к одинаковому наказанию и отправили в одну и ту же тюрьму — атлет был бы самым счастливым человеком на земле, но его как рецидивиста осудили на пятнадцать лет заключения, а ее — на один и послали их в разные тюрьмы.

Когда, отбыв свое наказание, Лина вышла из дверей тюрьмы, на улице ее ждал экипаж, а на козлах восседал вместо кучера Пауль, неделю назад убежавший из тюрьмы, чтобы вместе со своей обожаемой Линой отпраздновать день ее освобождения.

При третьем аресте Пауля дело не обошлось без вмешательства Зоннен-Лины.

Все думали, что Лина боялась вновь быть скомпрометированной и оказаться в тюрьме и потому решила выдать мужа, чтобы этим расположить к себе судей. Но она выдала его затем, чтобы хоть на время избавиться от него, а явилась в полицию, чтобы ее посадили под арест и этим защитили от ярости Пауля. Зоннен-Лина, кроме прелести, обладала еще большой дозой здравого смысла.

Когда Зиг вошел к ней, она сидела на постели и, как ребенок, играла со своими распущенными волосами.

Всякий другой на месте Зига залюбовался бы этой картиной. Но он берег свои восторги для другой особы. Полицейский громко закрыл за собой дверь, а Лина, испуганная его внезапным появлением, быстро откинула волосы назад.

— Ну, дочь моя, — заговорил Зиг отеческим тоном, — вот ты и опять у нас. Смотри, дойдет до того, что тебя отправят в работный дом, — сказал сыщик.

— Пусть отправляют, мне все равно.

— Как, неужели год в тюрьме не напугал тебя?

— Для меня тюрьма — рай, а свобода — ад, — проговорила Лина с энтузиазмом.

— Разве ты была несчастлива на свободе? Твоя семейная жизнь тебе не нравилась?

— Моя семейная жизнь!..

Нельзя передать выражения, с которым она произнесла эти слова. Зиг сразу понял, какие муки испытывала эта женщина, какие страдания перенесла и какая ненависть и злоба должны были кипеть в ее душе.

Лина встала и подошла к сыщику.

— Вы знаете его? — спросила она.

— К счастью, не так хорошо, как ты, но все же знаю.

— А я — я ненавижу его! — воскликнула Лина.

— Это видно! — заметил Зиг вскользь.

Тут она схватила его руки, прижала их к своей груди, чтобы он лучше слышал каждое ее слово, и продолжила:

— Да, я ненавижу его! Я это каждому могу сказать!.. Наконец-то я могу говорить с кем-то другим, а не с ним! Я разорвала цепи, мне не надо больше дрожать перед этим тираном… Ах, если бы вы знали, как этот негодяй меня мучил! Он обращался со мной как с рабой, как с собакой, и так было целых пять лет! Да, пять лет, и из них три года я провела наедине с ним. Что я перенесла за это время!.. Только в тюрьме я была счастлива, только там я могла вздохнуть свободно. А между тем какая я была раньше веселая и беззаботная…

Можно тысячу раз в припадке безумия выразить мужчине желание принадлежать ему, но это не значит, что он может обращаться с женщиной, как с животным! Он говорил, что любит меня, просил не покидать его. Его грубый голос заставлял меня дрожать, он приказывал, и я повиновалась. Я бы ползала за ним на коленях, если бы он велел, а он велел мне делать это. Ему доставляло наслаждение испытывать свою силу надо мной, беззащитной. Он приказал мне стать его женой, и я подчинилась… Я была для него хуже собаки, он бил меня, а затем падал на колени и умолял простить его, а я делала вид, что прощаю, лишь бы избежать новых побоев. Он спрашивал меня: «Не правда ли, я красив?» И я отвечала: «Да, да, ты красив!» Он спрашивал, люблю ли я его, и я говорила, что обожаю… Ему нельзя противоречить, ведь в ярости он на все способен. Он мог бы хладнокровно убить меня, а смерть меня пугает. Хоть я и не живу уже пять лет… Но я хочу свободы, солнца, света!

Она немного помолчала, а затем продолжила:

— Я не знаю вас, но вы из полиции, я это сразу поняла. Вы не выдадите меня. Когда я пришла сюда, все меня узнали и стали расспрашивать про атлета Пауля, и я ответила откровенно. Здесь воображали, что я хочу этим задобрить полицию, но что вы мне можете сделать? Вы мои друзья! Я прошу вас только об одном: удерживать меня здесь как можно дольше и не выпускать на свободу. Тюрьма не пугает меня! О, я готова работать! Только он внушает мне ужас и отвращение. Когда я не вижу его, ко мне возвращаются силы!

— Ну, в этом отношении, дочь моя, ты можешь быть спокойна, — проговорил Зиг, — благодаря тебе Пауля час назад арестовали.

— Это правда? — воскликнула она. — Неужели правда?

— Да, чистая правда.

Лицо женщины просветлело.

— Значит, он не защищался? — спросила она, словно не веря своему счастью. — Но кто же, кто арестовал его?

— Я.

Презрительная улыбка мелькнула на ее губах; она осмотрела своего собеседника с ног до головы и сказала:

— Это невозможно.

— Почему? — спросил полицейский обиженно. — Неужели из-за того, что я ниже его ростом? Рост здесь ни при чем, важен ум. За полчаса я превратил твоего атлета в кроткую овечку. А ты не сумела этого сделать и за пять лет…

— Значит, его арестовали вы? — спросила Лина, все еще сомневаясь.

— Я, и совершенно один.

Она вдруг подошла к сыщику и поцеловала его крепко в обе щеки.

— Ты очень любезна, — заметил Зиг, нисколько не тронутый подобным изъявлением благодарности с ее стороны, — но я не вполне понимаю твою радость. Твой Пауль арестован, сидит теперь в тюрьме, и его снова сошлют на каторгу, но он уже дважды убегал и, вероятно, убежит опять. Тогда твои муки возобновятся.

Лицо Зоннен-Лины омрачилось.

— Ты никогда не будешь спокойна, — продолжал Зиг, — даже если он будет взаперти. Но я знаю кое-что получше каторги.

— Что же это? — спросила женщина, не понимая, к чему он клонит.

— Смертная казнь.

Лина побледнела и сказала:

— Его нельзя приговорить к смерти, он ничего такого не совершил.

— Ты уверена в этом? — спросил Зиг, подходя ближе и глядя ей прямо в глаза.

Она еще больше побледнела, и сыщик услышал, как она прошептала:

— Я ничего не скажу, я не хочу его смерти.

— Удивительно, как вы не похожи друг на друга. Ты говоришь: я хочу, чтобы его заперли, но не хочу его смерти, а Пауль мне недавно говорил: я не хочу, чтобы ее запирали, но хочу, чтобы она умерла.

— Он так сказал?

— Даю тебе честное слово.

— Значит, он хочет моей смерти?

— Да, и он намерен сам убить тебя.

— Как? Ведь он же в тюрьме!

— Для него это не помеха. Я должен предупредить тебя, что ты подвергаешься большой опасности.

— О, вы хотите запугать меня!

— Думай что хочешь. Но клянусь, что в эту минуту атлет Пауль раздумывает, каким образом тебя убить.

— Но что я ему сделала?

— Выдала его, предала.

— Он этого не знает.

— Прости, я обо всем ему рассказал, так как это было единственное средство усмирить его.

— Какая низость! — воскликнула Лина. — Полицейский комиссар, которому я сообщила, где можно найти Пауля, обещал, что сохранит мое имя в тайне!

— Полицейский комиссар сдержал свое обещание. Я же не давал никакого обещания.

— Ну, если он убежит — я погибла…

— Помешай ему бежать: расскажи мне обо всем, и пусть его осудят на смертную казнь.

— Но его могут помиловать.

— Нет, если будет доказано, что он убил человека.

— Значит, его правда приговорят к смерти? — задумчиво произнесла она. — Но почему, если он арестован, если он в тюрьме, мне угрожает опасность?..

— После того как атлет узнал о твоем предательстве, он по-прежнему не хотел идти со мной, что вполне понятно. Чтобы уговорить Пауля, я пообещал свести его с тобой.

— Свести со мной! — воскликнула Лина в ужасе. — Но ведь он говорил вам, что хочет убить меня!..

— И что же? Что мне до этого, дитя мое? Ведь я даже не знал тебя.

Она подумала немного и спросила:

— А вы исполните обещание, данное Паулю, если я обо всем вам расскажу?

— Я не могу нарушить слово, но я сделаю вот что: вместо того чтобы велеть привести атлета к тебе, я велю вас обоих отвести в приемную. Он может тогда говорить что угодно, но ему не удастся и пальцем до тебя дотронуться, так как между вами будет железная решетка.

Женщина уселась на постель и задумалась. Зиг взял скамейку, сел напротив Лины и сказал:

— Отвечай на мои вопросы и ничего от меня не скрывай, иначе — клянусь тебе — ты погибла.

Лина содрогнулась. Зиг приступил к делу.

— Недавно на Французской улице был убит человек. Что ты можешь рассказать мне про это преступление? Долго ли ты была знакома с человеком, которого убил Пауль?

— Два дня.

— Когда и где ты его встретила?

— Часов около трех пополудни, на Дворцовом мосту, напротив биржи…

— А как вы познакомились?

— Была сильная вьюга. Ветер сорвал с меня шляпу, и этот господин поднял ее и подал мне. Потом мы разговорились, а мне так редко удавалось выйти из дома и с кем-нибудь поговорить… Он проводил меня немного. Вероятно, я ему понравилась, потому что он улыбался мне и смеялся.

— Как выглядел этот господин? Он был высокого роста?

— Среднего…

— А дальше что было?

— Он предложил мне встретиться с ним в половине шестого в Кайзер-кафе, чтобы выпить кофе и поболтать. Я несколько лет вынуждена была проводить время с одним и тем же человеком, понятно, что у меня было желание пообщаться с кем-нибудь еще… На Фридрихштрассе мы расстались, и я зашла домой посмотреть, там ли муж. Увидев, что его нет, я отправилась в Кайзер-кафе, где меня уже ждал этот господин. Мы посидели с ним немного и выпили по рюмочке коньяка. Мне было очень весело… Остальное вам, вероятно, уже рассказал Пауль…

— А в котором часу Пауль вернулся домой?

— В девять.

— Говорил ли он что-то вроде: «Я убил твоего возлюбленного?»

— Да, что-то в этом роде говорил.

— А что ты на это сказала?

— Да что я могла сказать? В тот вечер он готов был убить и меня. Я еще никогда не видела его таким взбешенным.

— У него на руках была кровь?

— Нет.

— Он не говорил тебе больше об убийстве?

— Нет. Никогда.

— Ты не помнишь, какого числа это произошло?

— В конце августа или в начале сентября.

— Я спрашиваю, какого числа это было.

— Я не помню числа, сударь.

— И ты не знаешь фамилию этого господина?

— Нет, я не спрашивала его фамилии.

— Но, может быть, ты помнишь имя?

— Нет, я даже не знала его, кажется…

— Опиши мне этого человека как можно подробнее.

— Среднего роста, с усами, очень элегантный…

— По-твоему, он был женат или нет? — спросил сыщик.

— Может быть, и женат… Он был немножко неловок в обращении со мной и, кажется, боялся, что нас увидят вместе. Поэтому он, вероятно, и пошел со мной на верхний этаж, где было мало посетителей.

— Ты можешь описать его одежду?

— Кажется, у него было темное пальто.

«Это подходит», — подумал Зиг, а вслух спросил:

— Не вынимал ли он во время разговора какой-нибудь предмет из кармана?

— Он вынимал бумажник и хотел подарить мне «на память», как он сказал, деньги, чтобы я могла купить у Герино платье, которое мне очень понравилось, но я денег не взяла, так как Пауль мог увидеть их и стал бы спрашивать, откуда они.

— Как выглядел бумажник? Припомни хорошенько.

— Мне кажется, это был даже не бумажник…

— Может быть, чековая или записная книжка?

— Да, да, эта была записная книжка, с резинкой сверху.

— А цвет ты помнишь?

— О да, красный.

«Ну, сомнений больше нет», — сказал себе сыщик и встал со словами:

— Пока мне больше ничего от тебя не нужно.

— Я вас еще увижу? — спросила Лина.

— Может быть, да, может быть, нет, я не знаю.

Она схватила его руку и с мольбой промолвила:

— Приходите еще, прошу вас!

— Приготовься к свиданию с твоим супругом, — сказал ей Зиг. — Через полчаса тебя позовут в приемную.

Эти слова подействовали на Лину так, будто ее облили холодной водой. Она воскликнула:

— Вы клянетесь, что нас будет разделять решетка?

— Клянусь. Прощай!

И с этими словами сыщик удалился.

— Прощайте, сударь! — промолвила Лина, с грустью глядя ему вслед.

Оставшись одна, она снова стала играть, как ребенок, своими длинными волосами, улыбаясь почти бессмысленной улыбкой.

XI

Два жандарма отвели атлета в приемную, где не было никого, кроме него. Как было условлено, с рук узника сняли кандалы.

— В какую дверь она войдет? — тихо спросил Пауль, усаживаясь на скамью в углу полутемной залы.

Ему указали на дверь по ту сторону решетки, разделявшей комнату на две половины.

Узник поднял голову и сказал слегка дрогнувшим голосом:

— Но если она войдет оттуда, то как же она попадет сюда, ко мне?

— По всей вероятности, она не попадет к вам, — невозмутимо ответил тот жандарм, что был постарше.

— Как не попадет?!

— Вы можете подойти к решетке и говорить с ней о чем угодно, — заметил другой жандарм успокоительным тоном, видя, что атлет начинает волноваться.

— Негодяи, вы обманули меня! — завопил Пауль в исступлении.

— Вам было обещано, что вы увидите ее, и она придет.

— Меня обманули! — кричал атлет. — Она должна прийти сюда, на эту сторону, между нами не должно быть решетки! Это низость, меня надули! О, если бы я знал!.. Я бы убил этого негодяя как собаку! Я бы всех перебил, вы…

И Пауль с угрожающим видом шагнул в сторону жандарма, спокойно стоявшего со связкой ключей в руке.

— Я хочу, чтобы она пришла сюда, на эту сторону!

— Вы требуете невозможного, — сказал старый жандарм.

— Ах вот как! — воскликнул атлет и, схватив деревянную скамью, приделанную к стене, оторвал ее и швырнул на пол. Затем он бросил пару стульев и стол в угол комнаты, вооружился ножкой от стола и, спрятавшись за своей баррикадой, крикнул:

— Ну, подходите!

Жандарм остался спокойно стоять на месте, пожимая плечами.

Хладнокровие этого человека вывело Пауля из себя. Одним прыжком он перескочил разделявший их барьер и бросился на своего противника.

Жандарм понял, что подвергает себя опасности, и быстро ретировался к двери. У самого порога ему пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать обрушившегося на него со страшной силой атлета, и он быстро выскочил за дверь и захлопнул ее.

Пауль остался один.

В это время прибежали другие жандармы с револьверами. Предстояло настоящее побоище. Атлет в конце концов уступил бы силе, но защищался бы наверняка отчаянно. В его исполинских руках всякий предмет становился смертоносным орудием. К тому же ему ничто не мешало броситься на первого же жандарма, появившегося в дверях, вырвать у него револьвер, спрятаться за баррикаду и таким образом держать своих врагов на почтительном расстоянии.

Все жандармы столпились у дверей приемной и уже собирались отворить ее, как вдруг появился Зиг.

Как раз в ту минуту, когда сыщик собирался уходить домой, он услышал какой-то странный топот и шум и решил выяснить, в чем дело.

«Так я и думал, — сказал он себе, — в сущности, это моя вина. Я сдержал обещание лишь наполовину. Атлет вправе ругать меня. Теперь я должен предупредить кровопролитие, пусть даже ценой собственной жизни».

Храбрый и решительный, Зиг ни минуты не колебался. Приблизившись к собравшимся жандармам, он сказал:

— Не входите туда. Я пойду один.

— Что вы собираетесь делать? — спросил старый жандарм, узнав Зига.

— Еще не знаю, но утром мне удалось усмирить его, может быть, удастся и теперь. Вы всегда успеете броситься мне на выручку. Тем более, начальству будет приятно, если обойдется без насилия.

— Да, конечно, но с ним вы вряд ли справитесь.

— Я попробую.

— Вы рискуете жизнью.

— Лучше рискнуть только одной жизнью — моей, чем вашей и ваших товарищей.

С этими словами Зиг открыл дверь и, войдя в комнату, закрыл ее за собой.

Жандармы остались ждать у двери, готовые в любой момент броситься на помощь Зигу. Они удивленно переглядывались, не понимая, как сыщик в одиночку сладит с разбушевавшимся исполином.

Но через несколько минут Зиг вышел из комнаты совершенно спокойный, как и прежде, и сказал:

— Он присмирел и готов поговорить со своей женой через решетку. Приведите Зоннен-Лину.

Сыщику действительно удалось образумить Пауля. Зиг дал атлету понять, что если тот устроит драку, то Лину он вообще не увидит.

И Пауль решил удовольствоваться малым.

Он покорно положил ножку от стола на пол, подошел к решетке и стал ждать, когда приведут его жену. Наконец появилась Зоннен-Лина.

— Здравствуй, Пауль, — с некоторой опаской сказала она.

— Здравствуй, — со вздохом ответил атлет. — Как ты?

При виде Лины в нем вновь заговорила любовь, а мысли об отмщении отошли на второй план.

— Полицейские пообещали, что скоро отпустят меня…

— Значит, через несколько дней ты будешь на свободе, а я, похоже, останусь здесь. Не попросишь ли ты позволения навещать меня время от времени?

— Нет, я не настолько глупа! — с ненавистью воскликнула она.

— А между тем все свои преступления я совершил только ради тебя. Если бы я не любил тебя так сильно, я не оказался бы здесь!

— Ну, так тебе следовало бы поменьше любить меня, я никогда не просила тебя об этом, наоборот!

— А если бы меня осудили на смертную казнь из-за того, помнишь, которого я убил из ревности… ты пришла бы, чтобы проститься со мной?

— Нет.

— Бестия! Низкая женщина! — завопил Пауль вне себя.

Он вцепился в решетку обеими руками и попробовал сломать железные прутья. Так как это ему не удалось, он стал пинать ее ногами, биться об нее головой и грызть зубами. Он ревел, как дикое животное, глаза его налились кровью, на губах выступила пена. Первым порывом Лины было броситься в самый дальний угол комнаты, но, увидев, что несмотря на свою исполинскую силу атлет не в состоянии сломать ни единого прута, она снова подошла к решетке.

— Ах, как охотно ты убил бы меня, — с насмешкой произнесла она. — Не правда ли? Но теперь я уже не в твоей власти! Ты беспомощен! Я больше не твоя вещь, не трудись напрасно, дорогой, на этот раз даже ты бессилен!

Этот сарказм на минуту привел атлета в чувство. Прежде он мог только кричать и вопить, теперь же снова обрел дар речи, отпустил решетку, скрестил руки на груди и сказал, грозно глядя на издевавшуюся над ним жену:

— Как! Ты смеешься надо мной? Ты на коленях умоляла бы меня о пощаде, если бы нас не разделяла эта решетка! Из-за тебя я уже в третий раз оказался в тюрьме! А между тем ты могла парой ласковых слов усмирить то животное, на которое так жаловалась! Но ты сделала из меня вора и убийцу! А ты могла бы сделать из меня порядочного человека. Что мне нужно было для счастья? Видеть тебя, чувствовать тебя, дышать с тобой одним воздухом. Но ты хотела красивых платьев, денег и веселой жизни! Я вынужден был красть, чтобы удовлетворить твои желания, чтобы помешать тебе бросить меня и уйти к другому! Так, значит, ты теперь хочешь уйти к какому-нибудь негодяю? — завопил он вдруг, приходя в ярость при одной мысли о сопернике. — Ну, в таком случае бойся за себя и за своих кавалеров! Я убью их, как убил того, другого, не смейся! Ты думаешь, что я погиб, и поэтому издеваешься надо мной. Но ведь я еще могу вернуться! Я убью тебя, как ты убила мое сердце. Пускай меня сажают в тюрьму — я сумею выбраться на свободу, пускай надевают мне кандалы на ноги и на руки — я разобью их! Пусть тащат меня на эшафот — я и оттуда убегу, найду тебя и убью!

— Ты с ума сошел, — рассмеялась Лина, пожимая плечами, — ты говоришь о том, что разобьешь кандалы, а сам даже решетку не можешь сломать.

Эти слова пробудили в Пауле сверхъестественную силу. Он схватил двумя руками железный прут, уперся ногами в пол и стал так трясти решетку, что пол задрожал, прут не выдержал и упал к его ногам.

Зоннен-Лина испустила ужасный крик. Еще одно такое усилие, и Пауль будет рядом с ней…

Но кровь вдруг бросилась атлету в лицо, он пошатнулся и, выпустив решетку, свалился на пол.

В то время как происходила эта сцена, Зиг поехал в Моабит. Через полчаса Граднер вышел к нему со словами:

— Что же, убийцей оказался Хорфди?

— Нет, господин судья, — ответил сыщик с глубоким вздохом, — это не он.

— Как! Вы и госпожа ван ден Кольб были так уверены, что это он. Значит, сегодня мы ни на йоту не продвинулись дальше, чем три месяца назад?

— Простите, я пришел сказать вам, кто убийца.

— Что вы говорите? И кто же он?

— Атлет Пауль.

— Атлет Пауль… Имя мне знакомо. Не беглый ли это каторжник?

— Да.

— Мне уже приходилось иметь дело с этим человеком. Он недавно сбежал, и полиция не может найти его.

— Сегодня утром я арестовал его. Он сейчас в сыскной полиции.

— О, я поздравляю вас!

Зиг поклонился, а затем в подробностях рассказал следователю об аресте атлета и о своем разговоре с Зоннен-Линой.

— Ну, значит, благодаря вам убийца в наших руках, — заметил следователь.

Граднер велел принести протокол допроса Хорфди и, просмотрев его, спросил Зига:

— Значит, у вас больше нет никаких подозрений относительно Хорфди?

На следующий день после злополучного обеда в ресторане Хорфди отправился на Кляйстштрассе, но его там не приняли. Тогда он поспешил в «Палас-отель», к графу Камани. Но тот, всегда такой любезный и словоохотливый, был на этот раз сдержан и холоден.

Хорфди стал искать причину такого настроения и вспомнил, что срок уплаты долга давно прошел. Вероятно, граф находил, что его должник слишком медлит, и своим обращением хотел показать ему это. Хорфди решил приложить все старания, чтобы в самом скором времени вернуть долг. Он боялся, что граф может пустить в ход свое влияние на Марию, чтобы отдалить их друг от друга.

Но, к сожалению, у Хорфди по-прежнему не было этих денег, как не было и знакомых, которые могли бы одолжить ему необходимую сумму. Три месяца назад Хорфди прибег бы к игре, но за это время он сильно изменился. Полюбив Марию, он стал относиться к себе строже. Он понимал теперь, как гнусно зарабатывать на хлеб игрой, вместо того чтобы честно трудиться.

Но после долгих колебаний он все же отправился к Лоле Монтец. Она рассказала ему, что полиция закрыла ее салон, что у нее больше не играют и она вынуждена продать свою мебель и переселиться в Висбаден, чтобы попытать счастья там.

У Хорфди в кармане было всего пятьсот марок. Он не знал никакого другого игорного дома, а о том, чтобы поехать в Остенде или в Монако, и не думал, так как не хотел оставлять Марию. Тогда он решил пойти к графу, чтобы извиниться перед ним за задержку долга. Но тот отказался его принять.

Хорфди был в отчаянии, он не знал, что делать. Как потерянный, он бродил по Берлину и особенно часто заходил на Кляйстштрассе. Однажды, когда он по обыкновению смотрел на окна Марии, он увидел ее за занавеской. Тогда, забыв о благоразумии, он быстро перебежал улицу, поднялся по лестнице, оттолкнул Розу, которая хотела остановить незваного гостя, и очутился в гостиной, перед Марией.

Это происходило в день ареста Пауля, когда Зиг был у следователя.

Мария, увидев Хорфди, пришла в гнев и собралась было высказать ему свое негодование. Но он схватил ее за руки и торопливо заговорил:

— Я живу только для вас. Без вас я решился бы на все, жизнь мне опротивела. Я был несчастным, бесполезным человеком, я страшился самого себя… Сжальтесь надо мной, вы можете изменить меня. Один ваш взгляд — и я становлюсь лучше, одно лишь ваше слово или улыбка — и я приобрету все добродетели, которых не имел до сих пор. Я не видел вас неделю, но мне кажется, что прошли годы… О, если бы вы знали, как я страдал! В ту минуту, как я заметил вас за занавеской, я почувствовал, что силы и мужество покинули меня. Выслушайте меня из жалости, верьте, я говорю правду, да и к чему мне лгать? Я страдаю, страдаю ужасно. Прошу вас, сжальтесь над человеком, который плачет перед вами, как ребенок…

Он не мог больше говорить, слезы душили его.

Мария с удивлением слушала этот незнакомый ей язык страсти. Правда, ее муж тоже говорил о любви, но страсть она видела впервые.

— Если вы хотели лишить меня своего общества, зачем вы вообще принимали меня? Зачем вы были добры и милы со мной? Разве вы не читали любви в моих глазах? Вы знали, что мое сердце давно уже принадлежит вам, и вы его молча приняли. Вы не имеете права терзать его, разве я причинил вам какое-нибудь зло? Никакого! О, вы неправы, как были неправы с самого начала!

— Да, я была неправа, — мягко заметила Мария.

Она говорила правду. Убежденная в вине Хорфди, повинуясь воле Зига, она согласилась играть недостойную комедию, противоречившую ее открытой натуре.

Но с некоторых пор она стала сомневаться в виновности Хорфди, она говорила себе, что ее поведение низко. Он был вправе упрекать ее.

Но все же, пока на Хорфди лежала еще хоть тень подозрения, Мария должна была избегать его.

Она собрала все свое мужество и сказала:

— Если вы меня любите, то, умоляю, оставьте меня и никогда больше не ищите встречи со мной.

— Боже мой! — в отчаянии воскликнул он. — И это все, что вы можете мне сказать?

— Я не могу поступить иначе.

В эту минуту вошла Роза и прошептала Марии на ухо:

— Тебя хотят видеть.

— Кто?

— Какой-то господин, он говорит, что принес важные известия.

Мария встала и, не глядя на Хорфди, отправилась за Розой в переднюю. Там она увидела клерка из сыскной полиции.

— Господин Граднер поручил мне передать вам эту бумагу, — сказал он, обращаясь к хозяйке дома.

Мария взяла письмо и, пока Роза провожала клерка, вошла в гостиную и, подойдя к окну, прочитала следующее: «Милостивая государыня! Считаю своим долгом сообщить вам, что нам, наконец, удалось найти убийцу вашего мужа. Это атлет Пауль, известный каторжник, уже не раз сбегавший из тюрьмы. У нас есть против него улики, кроме того, он сам во всем сознался. Таким образом всякие подозрения относительно Хорфди исчезают сами собой. С сегодняшнего дня мы прекращаем следить за ним. Я всегда сочувствовал вашему горю, сударыня, и счастлив, что в скором времени ваш супруг будет отмщен». Письмо было подписано именем Граднера.

Мария дважды перечла письмо, затем подошла к камину, бросила письмо в огонь и сказала Хорфди:

— Я заставила вас жестоко страдать, простите меня и не старайтесь узнать, почему я так поступала. Я во многом виновата перед вами и постараюсь загладить свою вину.

Сказав это, женщина разразилась рыданиями — силы изменили ей.

Мария могла бы теперь вернуться в свою квартиру на Французской улице, но тогда ей пришлось бы во всем признаться Хорфди, а она не смела сделать это.

Она продолжала вести прежний образ жизни, только Зиг пропал с ее горизонта. Его внезапное исчезновение удивило Хорфди. Когда он спросил об этом Марию, та дала ему весьма путаное объяснение. Он больше не расспрашивал, но подумал про себя, что граф, вероятно, стал ревновать и поэтому нарочно отдалился от нее.

Каждый день Хорфди приходил к Марии в два часа и оставался до обеда. Сидя рядом с ней, он рассказывал о своем детстве, о взрослении, о своих разочарованиях. Он открывал ей душу, чтобы она могла судить о нем лучше, чем другие.

Она слушала его слова, как дивную музыку, и боялась, что он перестанет говорить.

Кроме того, Мария старалась говорить с Хорфди серьезно, как друг, как сестра. Она советовала ему позаботиться о своем будущем и забыть любовь, которую она не может, не смеет разделить. Он обещал ей все, чего она хотела, он клялся никогда больше не говорить о любви, но через несколько минут нарушал свою клятву.

Так протекала жизнь Марии, как вдруг случилось событие, которое легко было предвидеть.

Однажды, читая газету, она выронила ее с криком: «Какая низость!» — и позвала Розу.

— Прочитай, что здесь пишут! — воскликнула Мария и указала место, где говорилось о процессе над атлетом Паулем. Его преступление было описано очень подробно, а в одном месте говорилось: «Пауль несколько лет назад женился на Зоннен-Лине, которую пламенно и безгранично любил. Однажды он встретил ее в обществе Карла ван ден Кольба, проследил за ним, а затем в припадке безумной ревности убил».

Как только Роза дочитала эти строки, Мария вырвала у нее газету и воскликнула:

— У нас на родине отомстили бы смертью человеку, написавшему это. И этот негодяй смеет утверждать, что мой муж был любовником подобной особы! Что накануне моего приезда его видели вместе с ней! Но я этого так не оставлю, своей заметкой они оскорбляют самое дорогое, самое святое!.. Я сейчас же еду в редакцию!

Редактор, к которому час спустя явилась Мария, заверил ее в том, что получил все сведения от чиновника из сыскного отделения, который вряд ли мог ошибиться.

Мария сейчас же поехала к Граднеру.

— Госпожа ван ден Кольб, — сказал следователь, когда узнал, зачем она приехала, — эта заметка помещена в газете не мной и ни одним из моих коллег. Но дело сделано, и теперь я могу лишь пожалеть вас и выразить вам свое сочувствие.

— Пожалеть? Меня жалеть не надо. Эта заметка не могла огорчить меня, так как в ней нет ни слова правды, но она глубоко меня возмутила!

Граднер ничего ей не ответил.

— Вы молчите? — удивилась она. — Неужели и вы верите этой басне?

— Послушайте, фрау, — заговорил следователь после минутного размышления, — если бы можно было скрыть от вас правду, то поверьте, что, несмотря на вашу просьбу, я предпочел бы ничего не отвечать. Но, к сожалению, скоро дело атлета Пауля будет рассматриваться в суде, вам придется присутствовать при этом, и все подробности дела станут вам известны, а потому мне лучше прямо сейчас сообщить вам, что все написанное в заметке — истинная правда.

— Как? Правда, что муж за время моего отсутствия связался с этой женщиной? — воскликнула Мария.

— Через несколько минут после того, как он расстался с ней, его убили.

— И у вас есть доказательства?

— К несчастью, да, вы ведь знаете, что это дело поручено мне.

Три дня подряд Мария отказывалась принимать Хорфди, но она не сидела дома, а выходила очень часто. Прежде всего, вдова отправилась в церковь, где, с тех пор как умер муж, она, будучи католичкой, каждый день ставила за него свечку, и пока та горела, молилась за упокой его души. Теперь она распорядилась продолжать ставить свечи без нее и заплатила за месяц вперед.

Затем она отправилась с Розой на Французскую улицу и велела уложить в ящики вещи, которые не забрала к себе на Кляйстштрассе, и приказала швейцару продать мебель и сдать квартиру.

Затем женщина поехала на кладбище, где до сих пор бывала каждый день. Перед тем она обычно заходила в цветочный магазин и покупала букет пармских фиалок с чайными розами, так как это были любимые цветы ее мужа. Теперь же она удовольствовалась обыкновенным венком из сухоцветов.

Наконец, Хорфди, бледный и похудевший, был снова допущен к ней.

— Почему вы опять лишили меня своего общества? — спросил он с горечью.

— Не обвиняйте меня напрасно. У вас нет причин жаловаться на меня, — ответила она уклончиво.

XII

Проходя по длинным коридорам сыскного отделения, где он должен был время от времени показываться, Зиг наткнулся на начальника полиции.

— Ну, — произнес тот, — хорошую вы кашу заварили!

— Что вы имеете в виду? — спросил Зиг.

— Мы чуть было не потеряли атлета Пауля.

— Разве он собрался удрать?

— Нет, он собрался умереть.

— Для бедняги это был бы лучший выход.

— Для него, конечно, да, но не для нас. Нам обязательно поставили бы в упрек его смерть или побег. Берлинская публика не любит, когда ее лишают развлечения. Но, к счастью, атлет Пауль поправился.

— Что же с ним было?

— Что-то вроде нервного срыва после свидания с женой. Это ведь вы выпросили для него эту встречу?

— Да. Он все еще прибегает к насилию?

— Нет, напротив, он очень спокоен. Но мы уже не доверяем ему и поэтому всегда настороже. Послушайте, не зайдете ли вы проведать его?

— Я? Зачем?

— Вы имеете на него влияние. Попросите его отвечать на вопросы следователя.

— Но ведь он все уже рассказал, разве этого мало?

— Печально будет, если и во время суда он будет хранить молчание.

— Если он решил молчать, то и рта не раскроет. Такой у него характер.

— Мне кажется, вы сумеете переубедить его…

— Хорошо, я попробую. Но я заранее знаю, что это напрасный труд.

Войдя в камеру атлета, Зиг увидел, что тот лежит на постели, отвернувшись лицом к стене. Полицейский приблизился к нему и, тронув за плечо, сказал:

— Бедняга, ты, похоже, болен.

Атлет поднялся, его тусклые глаза заблестели.

— Это ты? Рад тебя видеть. Как поживаешь?

— Обо мне не стоит и говорить, — ответил сыщик. — Я крепче тебя и пока умудряюсь избежать нервного срыва.

— Да, было такое, — с грустью произнес атлет, — но теперь мне уже лучше.

— Неужели ты все еще думаешь о женщине, которая заставила тебя так страдать?

— Да, все еще.

— И все еще любишь ее?

— Да, — ответил исполин, не задумываясь. — Это удивляет тебя?

— Нисколько, ведь я так же глуп, как и ты. Так всегда бывает, мой милый. Ты оттого обожаешь свою Лину, что она относится к тебе самым мерзким образом, а если бы она была с тобой мила и ласкова, приходила бы навестить тебя каждый день и приносила бы с собой букет фиалок, она в скором времени надоела бы тебе до смерти.

— Ты видел ее? — спросил атлет.

— Нет, — ответил Зиг.

— Где она теперь?

— Понятия не имею.

— Я спрашивал о ней сторожей, но никто мне не отвечает.

— Это неудивительно. Тюремные сторожа не особенно мягкосердечны, а с твоей стороны такой вопрос еще более неуместен, потому что ты сам отказываешься давать какие бы то ни было ответы.

— Да, это верно, — подтвердил атлет, — они хотели заставить меня говорить, но я этого не люблю. Может, и ты пришел с тем же намерением?

— Я был бы доволен, если бы убедил тебя отвечать на вопросы следователя.

— Он докучает мне.

— Он вправе это делать, так как и ты ему докучаешь, отказываясь говорить с ним.

— Но что мне ему сказать? Он хочет, чтобы я подробно рассказал, как я убил того человека на Французской улице, а я не желаю вспоминать об этом, вот и молчу как рыба.

— Но ты хотя бы говорил со своим защитником?

— Глупости все это. Я заявил, что не пойду в приемную, когда мне сказали, что он там.

— Но как же он будет защищать тебя?

— Я не хочу, чтобы он меня защищал! — воскликнул атлет. — Все равно меня осудят!

— Ты мог бы надеяться на более мягкое наказание, — снова начал Зиг. — Ловкий адвокат сумел бы найти смягчающие обстоятельства.

— Но я не хочу никаких смягчающих обстоятельств! — воскликнул атлет. — Если я больше не могу жить со своей женой, лучше умереть!

— Пожалуйста. Значит, ты не будешь защищаться? Как хочешь, это своего рода самоубийство. Итак, до свидания, тебе ничего не надо?

— Нет, благодарю тебя.

— Ты порядочный человек. У тебя нет недостатков, есть только пороки.

— Постой, ты можешь оказать мне большую услугу, — сказал Пауль, когда Зиг уже подошел к двери.

— Я знаю, о чем ты хочешь попросить, — произнес сыщик, оборачиваясь. — Ты хочешь получить какие-нибудь известия о Зоннен-Лине. Хорошо, я постараюсь с ней увидеться.

— И поговоришь с ней обо мне?

— Разумеется.

— И если она скажет обо мне что-нибудь хорошее…

— Я сейчас же передам тебе это. До свидания.

— Возвращайся поскорее! — крикнул атлет вдогонку.

Дверь за сыщиком закрылась.

После визита к Паулю Зиг сейчас же отправился к своему начальнику, чтобы сообщить о результатах своего посещения.

— Я это предвидел, — сказал тот, — его не заставишь говорить. И на суде он, похоже, будет молчать.

Так как Зиг хотел сдержать данное атлету обещание, он спросил про Лину.

— Она уже несколько дней как на свободе. Проступок, за который она была арестована, — сущий пустяк. Кроме того, она оказала нам услугу, выдав своего милого муженька. А что касается убийства, то она к нему непричастна. На суде Зоннен-Лина выступит только как свидетельница со стороны обвинения. Незачем ее здесь держать, и без нее народу хватает.

— А вы не знаете, что она делает на свободе?

— Конечно, знаю. Мы ведь не выпускаем ее из виду. Она подала прошение о разводе и, несомненно, получит его. А если хотите знать, где она живет, то я вам сейчас скажу… — Заглянув в толстую книгу, следователь проговорил: — Люцовштрассе, двести тридцать.

— Вот как! Но у кого же она живет?

— У нее собственная квартира. Не удивляйтесь, она вовсе не так глупа, как кажется.

Начальник полиции был прав. Едва очутившись на свободе, Лина сейчас же воспользовалась возможностью устроиться на собственной квартире, обставленной элегантной мебелью, за которую расплатился один флегматичный англичанин. Он имел одно «похвальное» намерение — жениться на Лине Кольвейт и уехать с ней в Индию, чтобы досадить своей семье. Невеста наслаждалась всеми преимуществами предстоящего замужества, на которое очень надеялась, но оно могло и не состояться.

Зиг навестил ее, но был огорчен результатом разговора: Лина продолжала ненавидеть атлета и с нетерпением ждала приговора суда. Она даже велела Зигу передать Паулю, что, как только получит развод, выйдет замуж за своего англичанина.

Тем временем элегантный молодой человек побродил немного по городу, зашел в цветочный магазин и купил ветку белой сирени. Затем он направился на Кляйстштрассе и, быстро взбежав по ступеням лестницы одного из домов, очутился в гостиной, где прелестнейшая из женщин встретила его с улыбкой и протянула ему обе руки.

Минуту спустя другой человек — маленький, худой, болезненного вида, подошел к тому же дому и поднялся по черной лестнице. Добравшись до третьего этажа, он бесшумно отпер маленькую дверцу и исчез за ней. Медленно прошел по темному коридору и остановился у другой двери, с матовым стеклом. Там он опустился на колени и, отыскав место, где стекло поцарапано, стал внимательно смотреть через него.

В камине весело потрескивал огонь, а лампа, стоявшая на столе, освещала комнату. Хорфди сидел на диване, как раз напротив стеклянной двери, а рядом с ним — Мария. Она все еще носила траур, но теперь ее платье украшал небольшой вырез ворота, черные кружева покрывали плечи, а прекрасные волосы были кокетливо причесаны. Мария стала как-то мягче и женственнее, а в ее взгляде светилась нежность.

— Могу ли я слепо доверять вам, — спросила вдова, продолжая начатый разговор, — могу ли я верить вашим клятвам? Большинство мужчин не очень серьезно относится к своим обещаниям. Но разве мы созданы для того, чтобы нас обманывали? Не перебивайте меня, я знаю, что говорю, я была свидетельницей многих измен. Молодую, чистую, доверчивую девушку обмануть нетрудно: она не требует отчета о вашем прошлом, она хочет только, чтобы настоящее принадлежало ей одной. В своей невинности она даже не подозревает, что может быть иначе. В ней нет ни сомнений, ни подозрений. Разве ей пришло бы в голову обманывать любимого человека? Никогда. Мужчина же, которому она верит как святыне, случайно встречает более или менее соблазнительную особу, видит ее, идет за ней и изменяет той, которая его любит…

— Но которую не любит он, — вставляет Хорфди.

— Зачем же он тогда лгал? Зачем говорил ей, что любит?

— Он думал, что любит. Некоторые мужчины живут тихо и спокойно и благодаря своему темпераменту застрахованы от всякой страсти. Но их любовь так же мало похожа на истинную, как свет, освещающий нашу комнату, на солнце. Такие мужчины никогда не испытают всех радостей и страданий истинной любви!

Мария в пылу разговора не заметила, как близко пододвинулся к ней Хорфди. Он взял обе ее руки в свои. Огонь в камине ярко освещал эту картину. Роза и сирень, украшавшие Марию, распространяли вокруг одурманивающий аромат.

А за стеклянной дверью, напротив дивана, все еще молча стоял Зиг. Он слушал и страдал. Он готов был убить Хорфди, но не мог не признать, что тот неотразим в своей искренности.

Хорфди между тем говорил:

— Конечно, мужчина, обманывающий женщину, на самом деле ее не любит. Иначе, все его мысли принадлежали бы ей одной. Даже красавицы не распалили бы его чувств: они могли бы обнимать его, целовать, но он даже не заметил бы их. Весь мир для него заключался бы в любимой женщине. Он забыл бы с ней прошлое и будущее, все невзгоды обыденной жизни, всякое честолюбие, он забыл бы обо всем! Не удивляйтесь, что я так говорю, — продолжал Хорфди, — но с тех пор, как я узнал вас, мне кажется, что божество осенило меня своим крылом. Только теперь я понял, что значит истинная любовь. Я люблю вас всем своим существом. Я умираю от страсти, когда вижу вас, но не могу прижать к своему сердцу. Сжальтесь надо мной. При вас я робок как дитя; но кровь моя кипит, голова горит, тысяча мыслей и чувств одолевают меня. Сжальтесь надо мной и решите, наконец, мою судьбу! Должен ли я умереть или…

— Вы можете надеяться! — воскликнула вдруг Мария.

И, охваченная страстью, обвила его шею руками. Губы их встретились и слились в поцелуе. В это время за стеклянной дверью раздался крик. Но Мария и Хорфди, поглощенные своим счастьем, не услышали его. Минуту спустя кто-то громко хлопнул наружной дверью. Зиг убежал.

Очутившись на улице, он не знал, что предпринять. Вернувшись на Кейбельштрассе, в свою скромную каморку, он бросился на постель и спрятал лицо в подушку.

XIII

Давно обещанный разбор дела о преступлении на Французской улице начался в конце января. В восемь часов утра явились первые зрители, среди которых было много элегантных дам. Предъявив свои входные билеты и войдя в залу заседаний, они уселись на стульях за скамьей для свидетелей. Остальная публика разместилась в специально отведенном месте.

Зал был полон, в воздухе витало волнение. На столе у судьи лежали вещественные доказательства: длинный нож и красная записная книжка, раскрытая на той странице, где ван ден Кольб написал свои последние слова.

Ровно в десять начался суд.

Среди народа распространился слух, что на атлете будут кандалы и смирительная рубашка, но оказалось, что это неправда. Председатель нашел излишними подобные меры предосторожности. Двое жандармов конвоировали обвиняемого в зал и встали по обеим сторонам от него. Пауль не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило вокруг: он был очень удручен и старался не смотреть на публику.

Казалось, зрителей охватило разочарование: все рассчитывали на бурные сцены.

— Подсудимый, встаньте, — начал заседание председатель.

Атлет Пауль не шевельнулся.

— Жандармы, — сказал председатель, — помогите подсудимому встать.

Те подхватили атлета под руки и заставили его встать. Он удивленно посмотрел на них, но ничего не сказал. Догадавшись, наконец, чего от него требуют, он повернулся к присяжным заседателям.

— Назовите свое имя и фамилию, — потребовал председатель.

— Пауль Вильгельм, — произнес подсудимый.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два года.

— Вы родились в Берлине?

— Нет, близ Штеттина.

— Когда вас арестовали последний раз, вы жили на Мулакштрассе?

— Да.

— Теперь вам зачитают, в чем именно вас обвиняют.

Подсудимый тяжело опустился на скамью, откинул голову назад и прикрыл глаза.

Обвинительный акт был прочтен, стали вызывать свидетелей.

Услышав имя Лины Кольвейт, атлет открыл глаза и заметно побледнел, но остался неподвижен. Свидетели заходили в зал в том порядке, в котором их вызывали. Председатель хотел продолжить допрос подсудимого и снова велел ему встать.

— К чему это? — спросил атлет.

— Чтобы отвечать на вопросы, которые я буду вам задавать.

— Это лишнее, — заметил Пауль, — я не хочу и не буду ничего говорить.

Легкое беспокойство охватило публику, но оно сразу же улеглось после нескольких слов председателя.

— Подсудимый, — продолжал тот спокойным тоном, — своим молчанием вы только повредите себе в глазах присяжных.

— Но ведь я же сознался в преступлении, что вам еще надо?

— Мы хотим услышать от вас, а не от свидетелей, как все произошло. Повторяю, вы только вредите себе своим упрямством.

— Мне ничего от вас не надо, — не повышая голоса, сказал атлет. — Скорее отведите меня на эшафот — это все, о чем я вас прошу.

Назначенный судом защитник Пауля наклонился к своему подопечному и постарался его образумить, но, к сожалению, ему это не удалось. Председатель, с нетерпением ожидавший конца этих переговоров, решил перейти к допросу свидетелей.

Первой вызвали вдову Карла ван ден Кольба.

Публика прониклась участием к этой свидетельнице. Мария рассказала о том, как вернулась в Берлин и что увидела в своей квартире. Вопреки ожиданиям, женщина ответила еще на несколько вопросов, не теряя самообладания.

По окончании допроса вдова осведомилась, нужно ли ей присутствовать в зале до конца заседания. Посовещавшись с присяжными и защитником подсудимого, председатель позволил Марии удалиться.

Вторым свидетелем был швейцар Декерт. Его показания полностью совпадали с тем, что он говорил прежде. Защитник подсудимого попросил присяжных обратить внимание на то, что, согласно уверениям свидетеля, 19-го августа никто не входил в квартиру убитого.

— Такой человек, как атлет Пауль, — прибавил адвокат, — не мог пройти незамеченным. Его исполинская фигура непременно бросилась бы в глаза, а швейцар, как он утверждает, ни на минуту не отлучался со своего поста.

Атлет Пауль, до сих пор хранивший молчание, нетерпеливо воскликнул:

— Все это чушь, ведь я уже сказал вам, что я это сделал. Заканчивайте скорее!

Председатель одернул его:

— Подсудимый, так как вы отказываетесь отвечать на вопросы, то прошу вас не делать никаких замечаний.

Адвокат постарался объяснить Паулю, что правосудию недостаточно его признания — нужны еще факты, подтверждающие его слова. Он закончил свою речь так:

— Если преступник придет с повинной, суд и тогда возьмет на себя его защиту.

Красноречие адвоката, по-видимому, мало подействовало на атлета: он только пожал плечами. За этими свидетелями явилось еще несколько человек из дома 117 на Французской улице. Все они единогласно показали, что в ночь убийства не слышали ничего особенного.

Швейцар дома на Краузенштрассе, где прежде жила Лина, заявил, что в середине августа видел ее в обществе господина, с которым она прощалась у дверей дома. Но, согласно описанию швейцара, человек этот был маленького или среднего роста, а все, кто знал ван ден Кольба, утверждали, что маленьким его никак нельзя было назвать.

Наконец настала очередь Лины. Как и следовало ожидать, она надела самое роскошное платье. Едва назвали ее имя, она, ничуть не смутившись, выступила вперед и стала кокетливо улыбаться всем вокруг.

Подсудимый сидел без движения, прикрыв глаза, и даже не повернул головы в ее сторону. Можно было подумать, что эта свидетельница ему также безразлична, как и все остальные. Но внимательный наблюдатель, умеющий читать по лицам, испугался бы того, что увидел: лоб атлета нахмурился, губы задрожали, а руки сжались в кулаки.

— Вы знаете подсудимого? — спросил председатель Лину.

— О, да, даже слишком хорошо, — сказала она.

— Пожалуйста, избавьте нас от комментариев, — строго заметил председатель. — И постарайтесь вести себя немного посерьезнее. Не забывайте, что вы находитесь в зале суда и что сами уже однажды были осуждены. Теперь расскажите все, что вам известно о том несчастном, которого вы очаровали.

Зоннен-Лина, поворачиваясь то к присяжным, то к Паулю, то к публике, повторила все то, о чем прежде рассказывала Зигу. Ее дерзкие слова, циничные выражения, бессердечность по отношению к осужденному мужу вызвали ропот среди публики, так что председатель даже был вынужден призвать присутствующих соблюдать тишину.

Только атлет не делал никаких замечаний и не шевелился. Казалось, что ему даже приятно слышать, как говорит его жена. Он будто слушал музыку. Незаметно для себя самого, вопреки своему желанию, он стал смотреть на нее. В его взгляде не было ни ненависти, ни злобы, скорее, глубокое горе и сожаление.

Ответив на все вопросы, Лина вернулась на свое место. Она мило улыбалась присяжным, адвокату и публике, не замечая, какое невыгодное впечатление произвела на всех присутствующих.

Председатель допросил еще двух свидетелей и объявил перерыв на полчаса.

Жандармы увели обвиняемого, и все разделились на отдельные группы, чтобы обменяться впечатлениями. Зоннен-Лина пробовала завязать разговор со своими соседями, но даже мужчины находили предлог отойти от нее. Она пускала в ход обворожительную улыбку, но никто не обращал на нее внимания. Одиночество уже стало ее тяготить, как вдруг она увидела своего англичанина, входившего в зал. Лина поспешила к нему и начала что-то оживленно рассказывать, отчего англичанин пришел в полный восторг.

Но председатель вернулся, шум затих, и разбирательство продолжилось. Как только подсудимого ввели в зал, он сразу взглянул на Лину и заметил стоявшего рядом с ней незнакомца. Атлет помрачнел и нахмурился.

Пока прокурор говорил речь, Пауль проявлял все большее волнение. Все, кто это заметил, приписывали его состояние страху. Но опытный наблюдатель, следивший за его взглядом, мог бы сказать, что атлет волновался по другой причине.

Слово передали защитнику. Как и прокурор, он начал с самого детства подсудимого и акцентировал внимание на том, что из-за отсутствия должного воспитания и материнской любви и заботы Пауль пошел по плохой дорожке. Пафосная речь адвоката произвела должное впечатление на публику.

Пауль же посмотрел на Лину. Та вела себя все развязнее и все очевиднее заигрывала со своим англичанином.

Защитник все говорил и подчеркивал отдельные моменты происшедшей драмы, останавливаясь на тех, которые, по его мнению, были недостаточно ясны. Опираясь на все сказанное, он стал требовать оправдания подсудимому. В ту минуту, когда адвокат заканчивал свое красноречивое выступление, он сделал то, что произвело на всех гораздо более сильное впечатление, чем сами слова оратора.

Защитник взял атлета за руки и стал умолять его сказать, что он невиновен. Сердца зрителей на минуту замерли, но Пауль, казалось, остался совершенно безучастен к стараниям своего адвоката — он по-прежнему смотрел на Лину. Вдруг ему показалось, что англичанин, сидевший за его женой, нежно взял ее за руку. Это было уже слишком. Такого он не мог перенести. Страшные мысли о мести мелькнули в его голове. Пауль, отстранив руки своего защитника, закричал:

— Я невиновен!

Волнение в зале достигло апогея: люди вскочили со своих мест. Председатель призвал всех к порядку, и в зале опять воцарилась тишина.

— Вы немного опоздали со своим заявлением, — обратился он к подсудимому. — Рассчитывали произвести эффект? Если вы действительно невиновны, почему же вы не заявили об этом раньше?

— Я думал, что виновен! — воскликнул атлет.

— Как так? Что это значит?

— Я убил человека, но не вашего Карла ван ден Кольба.

— А как же зовут человека, которого убили вы?

— Я не знаю, но уверен, что это не он.

— Почему вы так думаете?

— Да ведь этот господин, — атлет указал на защитника, — говорил что-то про кровь, которая вытекла из раны, про нож, про какой-то кабинет, про спальню. Всего этого не могло быть, потому что я убил того человека кулаком, вот этим самым кулаком. Я убил его в подворотне, а не в кабинете.

Председатель повернулся к присяжным и сказал:

— Прошу вас обратить внимание на нелепость всей этой выдумки.

— Это не выдумка! Какой смысл лгать, если меня так или иначе ждет смерть? — воскликнул Пауль.

— Но почему же вы так поздно сказали об этом? — осведомился председатель.

— Это мое дело, — ответил атлет и бросил полный ненависти взгляд на Лину.

— Значит, вы убили этого человека у дома номер сто семнадцать на Французской улице?

— Да не помню я номера, но это было на Французской улице.

— В августе?

— Да, в конце августа.

— Ну, этим вы подписываете свой смертный приговор: никого, кроме Карла ван ден Кольба не убивали на Французской улице в августе.

В этот момент один из присяжных встал и попросил слова.

— Я должен обратить внимание суда на тот факт, что в августе этого года, за несколько дней до убийства на Французской улице, в подворотне дома на этой же улице нашли мертвым одного из моих друзей. На теле не было обнаружено никаких следов насилия, поэтому решили, что он умер от удара. Надо заметить, что на левом виске у него виднелось большое темное пятно. Я высказал мнение о том, что мой приятель, упав, стукнулся головой о каменную мостовую. Теперь я понимаю, что пятно появилось вследствие удара кулаком.

Эти слова, произнесенные почтенным пожилым человеком, к тому же еще присяжным заседателем, произвели на всех сильнейшее впечатление. Все стали переговариваться между собой. Защитник передал председателю какую-то записку.

Присяжные удалились на совещание. Когда они вернулись, председатель объявил:

— Дело решено отложить на неопределенное время, заседание закрыто. Жандармы, уведите подсудимого!

Зрители, ошарашенные случившимся, разошлись.

XIV

На следующий день после заседания суда, часов в десять, Зиг отправился на Кляйстштрассе. На этот раз, вместо того чтобы скрываться от обитателей дома, он смело прошел мимо швейцарской, раскланялся со слугой и поднялся наверх.

Лицо его было задумчивым и бледным, казалось, что он переживал глубокое потрясение. За эти три месяца он будто постарел на несколько лет. Но в эту минуту он улыбался, а взгляд его был оживленнее, чем обычно. Он все еще страдал, но уже предвидел конец своим мучениям. Добравшись до квартиры Марии, Зиг, не раздумывая, позвонил.

— Я желал бы видеть госпожу ван ден Кольб, — сказал он Розе.

Однако в гостиной, где он не был уже несколько месяцев, его охватила грусть. Всякий предмет, каждый уголок возбуждали в нем рой воспоминаний. Там, у окна, она как-то улыбнулась ему, здесь поблагодарила за добрый совет. В этой гостиной в нем снова проснулась любовь. Если бы Мария в эту минуту вошла в комнату, он отказался бы от тех намерений, которые лелеял целый день.

Но вдруг взор его упал на диван, где Мария обычно сидела с Хорфди. Ему вспомнилась сцена, которую он наблюдал, стоя за стеклянной дверью. Теперь Зиг забыл все хорошее и помнил только причиненное ему зло. Но вот вошла Мария и, не приглашая его сесть, сказала:

— Я не думала, что еще увижу вас у себя.

Этот холодный прием нисколько не обидел сыщика. Он был умен и понимал: Мария должна ненавидеть его за то, что он заподозрил в преступлении любимого ею теперь человека.

— Я перестал посещать вас, — сухо пояснил он, — потому что моя миссия завершилась. Случай открыл мне убийцу вашего мужа, я арестовал его и передал суду. Ваша помощь была мне больше не нужна.

Его слова, нарочито резкие, глубоко оскорбляли Марию. Она спросила с горькой иронией:

— Ну, а теперь? Раз моя помощь вам больше не нужна, зачем…

— Зачем я явился к вам? — докончил ее мысль Зиг. — Я сейчас все объясню, если вы позволите мне присесть на минутку.

Вдова опустилась в кресло, этим давая полицейскому возможность сделать то же самое.

— Вы присутствовали на вчерашнем заседании? — осведомился сыщик.

— Да, но после того, как я дала показания, председатель позволил мне уйти.

— Значит, вы не знаете, что произошло в конце заседания?

— Нет, но, если вы пришли для того, чтобы сообщить об этом, то для меня это лишнее, так как наперед можно сказать, каков будет приговор. Когда дело касалось поимки убийцы моего мужа, вы имели возможность убедиться в моей храбрости и мужестве, но теперь, когда он арестован и предан суду, мне уже незачем думать о нем.

— Что ж, не буду говорить вам о том, чем закончилось заседание, раз вы уверяете, что знаете все наперед. Однако я считаю своим долгом рассказать вам о том, что выяснилось в ходе разбирательства. Ваш муж никогда не знал Зоннен-Лину, и его не видели вместе с ней.

— Ах! — воскликнула Мария, побледнев.

Если бы ей сообщили об этом несколько недель тому назад, она испытала бы огромную радость. Но теперь измена мужа была оправданием ее новой любви!.. Оправившись немного, Мария обратилась к Зигу с вопросом:

— Но что же, если не ревность, заставило атлета убить моего мужа?

— Не он убил вашего мужа.

— Не он?! Как так? Но ведь он сознался в преступлении!

— Произошла небольшая ошибка. Он действительно убил человека, но имени его атлет не знал. Он думал, что убил вашего мужа. Будьте любезны прочесть вот эту статью под заголовком «Суд», и вы узнаете, чем закончилось заседание, на котором вы не посчитали нужным присутствовать.

Мария дрожащими руками взяла протянутый ей листок. Когда она прочитала статью, листок выпал из ее рук. Зиг поднял его и сунул в карман, а женщина погрузилась в глубокое раздумье. Сыщик нарушил молчание такими словами:

— Теперь мы можем начать все сначала.

Гордо откинув голову назад, Мария спросила:

— Что начать сначала?

— Как что? Придется вновь приступить к поискам убийцы, — сказал Зиг с ледяным спокойствием.

— Это дело правосудия, — холодно заметила вдова, — я больше не желаю в это вмешиваться.

— Как быстро вы меняете мнение, — с иронией заметил сыщик.

Мария не выдержала и высокомерно воскликнула:

— Попрошу избавить меня от ваших колкостей!

— Если я и сожалею о происшедшей в вас перемене, то только потому, что мы рассчитывали на вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я надеюсь, что вы не откажетесь помогать нам. К несчастью, я пошел по ложному следу, но теперь я вернусь к первоначальному, несомненно, верному.

— К первоначальному! — воскликнула женщина, только теперь начиная понимать.

— Да, конечно. Раз атлет оказался невиновным в убийстве вашего мужа, то я имею все основания снова подозревать Хорфди.

— Вряд ли это может повредить ему. Я хорошо его узнала, это безупречный человек. Не смейте оскорблять его своими подозрениями.

— Госпожа ван ден Кольб! — воскликнул Зиг, теряя терпение. — С тех пор как я вошел в эту комнату, вы не перестаете обращаться со мной в высшей степени пренебрежительно, будто я не человек, а безликое орудие правосудия. Что ж, прекрасно, в таком случае, я буду следовать тому, что велит мне долг. Мне дано поручение отыскать преступника, и я найду его, не заботясь о чувствах влюбленной женщины.

Мария вскочила с кресла и, указав Зигу на дверь, крикнула:

— Вон!

Побледнев, сыщик направился к двери, а вдова опустилась на кресло и в отчаянии воскликнула:

— До чего я дошла? Что это за страна, где мужчин убивают, а женщин оскорбляют в их собственной квартире?

Мария была прекрасна в своем возмущении. Ее чудесные черные волосы, которые она небрежно подколола, чтобы принять сыщика, рассыпались по плечам. Гнев яркой краской окрасил ее щеки и губы. Зиг, задержавшийся на минуту в дверях, посмотрел на нее и нашел, что никогда еще не видел Марию такой прекрасной. Сыщик больше не владел собой. Бросившись к ней и обхватив ее голову руками, он припал губами к ее губам. Это был первый и единственный поцелуй в его жизни. Содрогнувшись от этого ненавистного прикосновения, Мария вырвалась из рук Зига и ударила его по лицу. Не помня себя от обиды, она вылетела из комнаты.

Когда Зиг ушел, вдова, немного оправившись от негодования, села за письменный стол и, помрачнев и нахмурившись, набросала следующие слова: «Не приходите сегодня ко мне днем, но вечером, ровно в семь часов, я жду вас. У меня есть кое-какой план». Она надписала конверт и передала его Розе.

— Распорядись, чтобы это письмо отнесли по указанному адресу.

Когда Роза вернулась, Мария сообщила ей, что завтра же уезжает в Италию.

— Приготовь все для путешествия, — приказала хозяйка.

Через четверть часа она уже ехала к своему адвокату. Переговорив с ним о делах, вдова зашла в церковь и, помолившись там, поехала на кладбище. Опустившись на колени у могилы мужа, она умоляла простить ее.

В тот день отмечался день рождения императора. На улицах были толпы народа, и постовые напрасно старались водворить порядок.

Но даже в этой толпе Марию не переставал преследовать человек, которого она не замечала. Когда ее экипаж поехал быстрее, этот человек тоже взял извозчика и таким образом одновременно с Марией очутился на Кляйстштрассе. Вдова поднималась по парадной лестнице, а ее преследователь — по черной.

Было семь часов, когда хозяйка вернулась домой. Вскоре явился и Хорфди.

— Что вы придумали? — обратился он к Марии, когда они остались одни. — О каких планах вы мне писали?

— Я решила оставить Берлин. Завтра утром я уезжаю отсюда.

— Хорошо, едем, — сказал Хорфди.

— Вы хотите последовать за мной?

— Как вы можете об этом спрашивать? — воскликнул он, покрывая ее руки поцелуями.

— Сядьте, я должна серьезно с вами поговорить. Я допустила одну ошибку… Я уже много слез пролила из-за нее, но теперь хочу, чтобы между нами была полная ясность. Я верю в вашу любовь, которая поможет мне забыть прошлое. В этом я не сомневаюсь.

— Это действительно так, — с жаром проговорил Хорфди, — вся моя жизнь принадлежит вам одной! Вы хотите в Италию? Тем лучше, я уже давно мечтаю об этом. В этой прекрасной стране, под ясным небом, наедине с вами, я постараюсь воспитать в себе недостающие мне качества… Но куда же мы поедем? В Геную, к вашим родным?

— Да, мне хотелось бы, чтобы и моя мать полюбила вас.

— А как вы меня ей представите? Как друга?

— Нет, для моих родных вы будете человеком, чье имя я буду носить, когда закончится траур…

— Значит, вы согласны? — радостно воскликнул он.

— Конечно! Вы можете жениться на мне, ничего не опасаясь, — сказала Мария с улыбкой. — Я происхожу из уважаемой семьи, и в моем прошлом нет ничего, чего я могла бы стыдиться.

— Ах! Отчего я не могу сказать того же про себя! — вздохнул Хорфди.

В эту минуту вся комната осветилась: по другую сторону улицы в большом торговом доме зажглась иллюминация. Послышались громкие возгласы толпы, крики и смех, звуки военной музыки…

Нет в мире ничего более заразительного, чем восторг. Хорфди, уже и без того распаленный предшествовавшим разговором, пребывал в нервном возбуждении, которое только усиливалось от музыки и криков с улицы.

Молодой человек уже давно собирался сделать Марии признание. Его неотступно преследовала одна мысль, отравляя самые радостные минуты. Он думал, что будет страдать меньше, если откроет кому-нибудь свою тайну и облегчит совесть. Хорфди надеялся, что, если Мария выслушает его и простит, ему станет спокойнее. Что, как не ее полные любви слова, могли утешить его, поддержать, помочь ему воспрянуть духом?

Молодой человек подошел к Марии и, схватив ее за руки, сказал:

— Могу ли я доверить вам тайну?

— Конечно, — ответила она, не задумываясь.

— Одно воспоминание не дает мне покоя. Оно грызет меня день и ночь.

— Какое воспоминание? — спросила Мария, поднимая голову.

— Что бы вы сказали, если бы узнали, что человек, которого вы любите, чье имя собираетесь носить, совершил дурной поступок, даже преступление?

— Я не поверила бы! — воскликнула она.

— А если это правда? Если в минуту гнева и сумасшествия он настолько увлекся, что ранил человека?

Смертельная бледность проступила на лице вдовы, и она отшатнулась от Хорфди.

— И что, если из-за роковой случайности человек этот умер от нанесенной мною раны?

— Молчите, ради бога, молчите! — закричала Мария.

— Нет, я должен все рассказать. Эта тайна тяготит меня…

Мария пыталась заставить его замолчать, но он не повиновался.

— Вы должны меня узнать. Я спокоен и тих по природе, но у меня бывают минуты, когда я обо всем забываю и не отдаю себе отчета в том, что творю. Порой моя голова затуманивается и от вина. Однажды, за ужином в ресторане, я почувствовал себя совершенно несчастным из-за забот, свалившихся на мою голову, и, чтобы забыться немного, позволил себе выпить лишнего. После этого я отправился к человеку, с которым меня связывало одно неприятное денежное дело. Я был должен ему значительную сумму и не мог вернуть ее, о чем и хотел сообщить. Я застал его дома, одного. Он только вошел и собирался ложиться спать. Меня он встретил холодно и враждебно. Я объяснил ему свое положение и попросил не заводить против меня дела. Я сказал: «Вы погубите меня этим, лишите меня последнего кредита на бирже, за счет которой я живу…». Он заявил, что это его не интересует. Я умолял его, я унизился до просьб, но он оставался бесстрастен. Тогда я крикнул ему: «Вы увидите, что это добром не кончится. Прежде, чем я унижусь до этого, прежде, чем вы успеете подать на меня в суд, я пущу себе пулю в лоб!» «Вы, — ответил он с насмешкой, — вы лишите себя жизни? Полно! Вот, смотрите, прелестный ножичек. Я прошу вас принять его в подарок от меня. Я уверен, что вы не способны на самоубийство». И с этими словами он вложил мне в руку нож. Кровь бросилась мне в голову. Разгоряченный вином, я уже не просил, но угрожал и проклинал своего мучителя за жестокость. «Жестокость! — воскликнул он. — Подумать только, и он будет мне это говорить! Возьмите ваш вексель, я не желаю больше прикасаться к нему, но отныне я буду иметь право заявлять повсюду, что вы вор». Я — вор! Я бросился на него, он ударил меня по лицу… Тогда, вне себя от ярости, я замахнулся и пырнул его ножом, который он сам вложил мне в руку. Он вскрикнул и упал. Я выронил нож и кинулся бежать… Ну, вот, теперь вы знаете мою тайну, дело происходило именно так, как я рассказал, клянусь…

Хорфди остановился, чтобы перевести дух, а затем продолжил, не глядя на Марию:

— Я думал, что нанес ему легкую рану, но оказалось, что я убил его… Несколько дней спустя меня арестовали… Сначала я хотел сознаться во всем… Никто в мире не осудил бы меня, я был несчастным человеком, но не убийцей. Я убил, но не имел такого намерения… Но вдруг я вспомнил о векселе, который он вернул мне. Он, вероятно, еще был у меня в пальто, его нашли и… если бы я сознался, то погиб бы. Меня бы сочли обыкновенным убийцей, который заколол человека, чтобы избавиться от долгов. Тогда я решил защищаться, пустить в ход весь свой ум, чтобы обмануть правосудие и спастись. Я говорил себе, что всегда успею покончить с собой, если воспоминания будут слишком давить на меня и жизнь станет невыносимой. Я тогда сам изберу способ смерти, и мне не нужно будет идти на эшафот. Здесь, в этом кольце, скрыта капелька яда, который в одну минуту избавит меня от страданий… Но мне поверили, мне вернули свободу, и в тот час, когда я собирался уже покончить с собой, мне захотелось жить, потому что я увидел вас и полюбил! А теперь говорите, — прибавил он, подходя к Марии, — можете ли вы простить мне это преступление?

Вдова не отвечала. Она сидела, не шевелясь, закрыв лицо руками. Это молчание испугало Хорфди; он положил руку на голову Марии, но та в ужасе отшатнулась от него. Когда она отняла руки, ее лицо было мертвенно бледно. Слезы катились по ее щекам.

— Неужели моя вина больше, чем я думал? — воскликнул Хорфди с горечью. — Неужели вы не простите меня?

Мария медленно поднялась и проговорила ледяным тоном:

— Я — вдова Карла ван ден Кольба.

Хорфди, бледный, уничтоженный, не способный сказать ни слова, вышел из комнаты. Оказавшись на улице, он отправился к Потсдамскому мосту. Хорфди спотыкался на каждом шагу. Эти ужасные слова: «Я — вдова Карла ван ден Кольба» — все еще звучали в его ушах.

На углу Потсдамштрассе яркий свет ослепил его, огромная толпа увлекла его с собой. Все вокруг смеялись, кричали и пели. Лица прохожих сияли радостью, но Хорфди ничего этого не замечал. Прислонившись к двери какого-то запертого магазина, он стоял и безумными глазами смотрел на теснившуюся толпу.

Его толкали со всех сторон, но вдруг какой-то маленький невзрачный человек схватил его за руку и сказал:

— Господин Хорфди, я арестую вас именем закона.

Тот не шевельнулся, не высвободил руки, а только взглянул на стоявшего перед ним Зига и грустно сказал:

— Мне сейчас не до шуток.

— Я тоже не шучу, — ответил полицейский, — я арестую вас за убийство Карла ван ден Кольба.

Хорфди уже ничто не могло удивить. Он даже не вздрогнул от неожиданности, а только спросил:

— Кто же вы, господин?

— Я — сыщик, моя фамилия — Зиг.

— Ага, теперь я понимаю… Вы такой же граф Камани, как и она — ваша родственница.

— Верно, — подтвердил агент, — вы сами последуете за мной или мне применить силу?

— Постойте, — ответил Хорфди, — но почему вам пришло в голову арестовать меня как убийцу ван ден Кольба?

— Вы сами признались в этом его вдове.

— И она выдала меня!

Трудно передать тон, которым были сказаны эти слова. Не упрек и даже не жалоба, но скорбь разбитого сердца звучала в них.

— Пойдемте, — сказал Зиг.

— Пойдемте, — послушно отозвался Хорфди.

Что ему теперь были тюрьма и эшафот?

В эту минуту на улицу хлынул новый людской поток и разделил Зига с его пленником. Хотя сыщик и приложил все усилия, чтобы пробиться к Хорфди, но вскоре потерял его из виду.

А тот даже не заметил, что сыщика уже нет рядом, и спокойно последовал за толпой. Наконец ему удалось свернуть в пустынный переулок. Молодой человек огляделся — он был один. Быстрым движением он сорвал кольцо с пальца, повернул черный камень и, прошептав имя Марии, поднес к губам смертельный яд.

Сделав несколько шагов, Хорфди упал.

XV

Атлет Пауль, все еще находившийся в сыскном отделении в Моабите в ожидании окончательного приговора, обдумывал план бегства. Его мучила ревность. Он во что бы то ни стало должен был снова увидеть жену.

В день рождения императора один из стражников, слегка навеселе, вошел в камеру, где сидел атлет, и тот бросился на него. Заткнув бедняге рот платком и связав руки и ноги, Пауль уложил его на свою постель, предварительно сняв с него всю одежду, в которую сам и облачился. Надвинув шапку пониже на лоб и ссутулившись, атлет вышел из тюрьмы.

Смешавшись на улице с толпой, он незаметно добрался до знакомого трактира, хозяин которого из страха снабдил его другой одеждой и деньгами. Затем Пауль пошел разыскивать квартиру Лины. Он помнил адрес, который ему между делом сообщил Зиг. По дороге он зашел в несколько трактиров и пропил все деньги, полученные от своего знакомого. Когда Пауль добрался до нужной улицы, он был сильно пьян. Глаза его налились кровью, а рука крепко сжимала огромную палку. Недолго думая, он ударом ноги выбил дверь квартиры своей жены, прошел несколько роскошно убранных комнат и попал, наконец, в маленькую гостиную, где Лина стояла перед зеркалом и кокетливо закалывала себе волосы. Англичанин лежал на диване и курил.

Когда атлет появился в комнате, Лина испустила страшный крик: она увидела в зеркале его лицо, искаженное злобой. Англичанин вскочил при виде исполина.

— Послушайте, это вы? — спросил он, но гигант вместо ответа схватил его за шиворот и, протащив через все комнаты, вытолкал на лестницу. Заперев дверь, он вернулся к жене.

— Что тебе надо? — спросила Лина, которая так перепугалась, что даже не подумала о бегстве. — Ты хочешь убить меня?!

— Да, моя милая. Я поклялся, а клятвы надо исполнять.

— Пощади меня, Пауль. Сжалься! — застонала она и попробовала обнять его.

— Нет, дорогая, теперь все кончено.

— Но ведь ты свободен, мы можем опять быть вместе!

— Нет, я не хочу этого, ведь ты меня не любишь.

— Люблю, Пауль, правда, люблю.

— Молчи, ты врешь.

— Я люблю тебя, клянусь тебе!

— Кого любишь, того не сдаешь полиции. Понимаешь? Готовься к смерти.

— Нет, нет! Пощади!

— Если ты веришь в Бога, читай молитву. Когда часы, подаренные тебе англичанином, пробьют восемь, ты перестанешь жить.

Лина бросилась ему в ноги, ползала за ним на коленях по всей комнате, целовала его руки, но все было напрасно — он не смягчился, а только сказал:

— Вспомни лучше, как ты вела себя в тюрьме.

Как только пробило восемь, он настежь раскрыл окно и бросился к Зоннен-Лине. Он схватил ее так, чтобы она не цеплялась за него руками, поднял ее и выбросил из окна. Затем Пауль нагнулся, чтобы посмотреть, куда она упала, встал на подоконник и сам бросился вниз.

После этого рокового прыжка он еще дышал. Видно было, как атлет приподнялся и дополз до трупа жены. Он лег рядом с ней и на последнем вздохе обвил ее своими искалеченными руками.

В Генуе есть одно благотворительное заведение под названием «Убежище для бедных». Это не больница и не гостиница, но именно убежище, где могут жить несчастные, которые не в состоянии работать. Старики остаются там до самой смерти, больные или слабые — до тех пор, пока не оправятся. В этом убежище больше тысячи человек, и ухаживают за ними преимущественно женщины. Мария ван ден Кольб удалилась туда и работает там до сих пор. Она отличается прилежанием, добротой и сердечностью. Роза не покинула Марию и помогает ей в этом благородном деле.

Примечания

1

Рантье — человек, живущий на проценты от денежного капитала, предоставленного взаем, или ценных бумаг.

2

Неизвестен в доме № 22 (франц.).

3

Справиться в доме № 16 (франц.).

4

Котильон — кадриль, перемежающаяся разными другими танцами.

5

Гавот — старинный французский танец, первоначально народный.

6

Далила — в Библии филистимлянка, возлюбленная Самсона. Выведав, что сила Самсона заключается в его волосах, она усыпила его, остригла и выдала филистимлянам.

7

Чичероне — проводник (итал).

8

Мой дорогой (итал.).

9

Ныне музей немецкой истории.

10

Полицейпрезидент — начальник всей полиции Берлина, назначенный императором.

Content

Левель, Морис. Ревель, Анри
Ужас. Вдова Далила

Морис Левель Ужас

I Блестящая идея Онэсима Коша

II Бульвар Ланн, 29

III Последний день Онэсима Коша — репортера

IV Первая ночь Онэсима Коша — убийцы

V Несколько подробностей

VI Неизвестный из дома № 16

VII С шести часов вечера до десяти часов утра

VIII Тревога

IX Томление

X Ужас

Анри Ревель Вдова Далила

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Примечания