Виктор Поротников

Остановить Батыя! Русь не сдается

Часть первая

Глава первая

Слухи об Евпатии Коловрате

Разбитые поредевшие полки вступали в град Владимир через белокаменные Золотые ворота с надвратной Преображенской церковью, позолоченный купол которой с золотым крестом сиял в лучах полуденного солнца ослепительным блеском на фоне бледно-голубых холодных небес.

На исходе был январь 1238 года.

В ожесточенной двухдневной битве с татарами под Коломной владимиро-суздальская рать потеряла убитыми около пяти тысяч воинов, еще около двух тысяч ратников рассеялись по лесам и долам, отстав от стремительно отступающих основных сил. В сече под Коломной пал владимирский воевода Еремей Глебович.

Усталое войско растекалось по улицам и площадям Владимира, сея тревожные толки и пересуды о надвигающейся с юга неодолимой татарской орде. Уже лежало впусте разоренное Батыевыми полчищами Рязанское княжество. Страшный враг, разорив Коломну, осадил Москву. Оттуда татарам была прямая дорога по руслу замерзшей реки Клязьмы на Владимир.

С гневным блеском в глазах встречал своих сыновей Всеволода и Мстислава великий князь владимирский Георгий. Две седмицы тому назад сыновья Георгия уходили на Батыеву орду, похваляясь перед отцом, что передавят татар, как клопов. И вот оба «храбреца» вернулись во Владимир с остатками войска несолоно хлебавши. Не по силам им оказалось тягаться с Батыевыми военачальниками.

В княжеском белокаменном дворце немедленно был созван военный совет.

Покуда в главный тронный зал сходились воеводы, думные бояре и сановники из числа великокняжеской челяди, князь Георгий тем временем вел разговор с сыновьями с глазу на глаз. Беседа эта протекала в дворцовой библиотеке, где на полках вдоль стен лежали толстые книги в кожаных переплетах с медными и серебряными застежками. Книги покоились и на двух широких столах, установленных посреди комнаты под прямым углом друг к другу, и в трех больших сундуках, стоящих в ряд под двумя окнами с закругленным верхом, утонувшими в толще мощной каменной стены.

Князь Георгий нервно расхаживал вдоль столов и сундуков, топая яловыми сапогами по деревянному полу. Всеволод и Мстислав с понурым видом сидели на стульях, не смея поднять глаза на отца и комкая в руках свои парчовые шапки с меховой опушкой. Оба были облачены в длинные свитки из шерстяной ткани и плащи, подбитые волчьим мехом. Печного отопления в библиотеке не было, поэтому здесь было довольно прохладно.

В свои пятьдесят лет князь Георгий обладал отменным здоровьем. Он был широкоплеч, высок и статен; его густые темно-русые волосы и короткая борода были подернуты легкой проседью. В жизни у князя Георгия ни разу не было случая, чтобы он простудился и заболел, повредил руку или ногу на охоте, получил в сражении хотя бы легкую рану. В молодости князь Георгий был отчаянным рубакой, любил коней и оружие, суровую походную жизнь. Его грозный отец Всеволод Большое Гнездо обходных путей никогда и ни в чем не искал, к дипломатическим уверткам никогда не прибегал, ибо привык полагаться на свою военную мощь. Отцовские привычки в управлении княжеством и ведении войны в полной мере унаследовал и князь Георгий. Он был вспыльчив, злопамятен и неуступчив. Лишь однажды гордый князь Георгий был вынужден склонить голову, потерпев сокрушительное поражение в Липицкой битве от своего старшего брата Константина и Мстислава Удатного. Этот позор и по сей день жег сердце князя Георгия. Со времен Липицкой битвы минуло больше двадцати лет, уже давно нет среди живых ни Константина Всеволодовича, ни Мстислава Удатного. Казалось бы, князю Георгию вполне можно забыть этот печальный эпизод в своей жизни, тем более что старшинство в роду суздальских Мономашичей осталось за ним, а не за сыновьями Константина Всеволодовича. Однако не в характере князя Георгия было забывать малейший свой промах, малейшую свою обиду.

Утверждая свое могущество на Руси с мечом в руке, князь Георгий победил мордву и камских булгар, разбил литовцев и ливонских рыцарей, подчинил Рязань, Муром и Новгород. Всякий раз действуя силой против силы, князь Георгий длинной чередой своих побед старался затушевать то давнее и единственное свое поражение на речке Липице. И все же ратная слава покойного Мстислава Удатного нет-нет да и давала о себе знать князю Георгию то на каком-нибудь застолье, то в какой-нибудь беседе, то в полунамеке какого-нибудь недоброжелателя. Что и говорить, Мстиславом Удатным было одержано много побед, но самой громкой из них стала его победа в Липицкой битве. Князь Георгий по сей день сознавал и мучился от того, что все его удачные походы на мордву, булгар и ливонцев ни в коей мере не могут сравниться с победой Мстислава Удатного на реке Липице. Тогда превосходство в занимаемой позиции и численный перевес в войсках были на стороне князя Георгия, но Мстислав Удатный все же вырвал у него победу. Нет, забыть такое князю Георгию было не под силу!

И теперь, выплескивая на сыновей свое недовольство тем, как они ратоборствовали с татарами под Коломной, князь Георгий прекрасно понимал, что бояре и черный люд Владимира возложат ответственность за это поражение именно на него как на верховного владетеля Владимиро-Суздальской земли. Князь Георгий был сильно разозлен тем, что послушал тех своих бояр, которые явно недооценили военную силу татар, уговорив его не ходить самому с полками к Коломне, а отправить в этот поход сыновей.

Старший сын князя Георгия, Всеволод, не отличался воинственностью, но вместе с тем он был основателен и осмотрителен во всех начинаниях. Про Всеволода его друзья и приближенные говорили, что он семь раз отмерит, прежде чем отрезать. Мстислав в отличие от старшего брата был излишне горяч и стремителен в решениях. Допуская ошибки и просчеты, Мстислав старался исправлять их на ходу, особо не беспокоясь по этому поводу. Мстислав был смел до безрассудства и весьма искусен во владении оружием, поэтому старшая дружина князя Георгия подчинялась ему охотнее, чем Всеволоду.

Третий по старшинству сын князя Георгия, Владимир, по своему нраву был сродни Мстиславу. Владимир тоже участвовал в сече с татарами под Коломной, присоединившись со своей дружиной к войску старших братьев по своей инициативе. Владимир держал свой княжеский стол в Москве, мимо которой проходили владимиро-суздальские полки, направляясь к Коломне.

Князь Георгий полагал, что осмотрительность Всеволода, его холодный ум в сочетании с безудержной смелостью Мстислава принесут успех владимирской рати в битве с татарами. К тому же под Коломной стояли полки рязанских князей Романа и Глеба Ингваревичей, их силы должны были существенно подкрепить войско братьев Георгиевичей. И вот все надежды князя Георгия пошли прахом. Объединенная русская рать наголову разбита татарами, которые в три дня взяли штурмом Коломну и теперь стоят под Москвой всего в трех переходах от Владимира.

Всеволод и Мстислав не имели единого мнения относительно той роковой причины, которая в конце концов привела к разгрому татарами русских полков под Коломной. С их слов выходило, что татарская рать была уже практически рассеяна, а русичи хозяйничали в татарских становищах, когда у татар вдруг нашлись силы для сильного удара по флангам русского войска. Но и в такой ситуации рязанские дружины и отряды Мстислава и Всеволода стояли крепко против врагов. Первыми не выдержали натиска татар ратники из Новгорода Низовского и московский полк Владимира Георгиевича.

«Я думаю, бегство этих полков в решающий момент битвы и дало перевес мунгалам», — сказал отцу Всеволод.

Мстислав же считал, что стойкая оборона русских полков развалилась после гибели Романа Ингваревича и воеводы Еремея Глебовича. Первому было доверено главное руководство над всей русской ратью, а второй осуществлял верховодство над пешими суздальскими полками, являвшимися основой боевого строя русского воинства.

Придя вместе с сыновьями в тронный зал, где собрались воеводы и думные бояре, князь Георгий заставил высказаться всех тех старших дружинников, кто вышел живым из сечи под Коломной. Князю Георгию хотелось все-таки докопаться до причин, обрекших русскую рать на поражение в сече под Коломной.

Мнения старших дружинников тоже разделились. Кто-то из них винил Всеволода за медлительность и выгораживал Мстислава. Кто-то, наоборот, хулил Мстислава и Владимира за безрассудство, а Всеволоду и покойному Еремею Глебовичу воздавал хвалу за умелое руководство войсками в сражении. Были и такие, кто восхвалял Романа и Глеба Ингваревичей за стойкость и полководческий талант, а всю вину за поражение взваливал на сыновей князя Георгия, которые сразу же затеяли ссору с рязанскими князьями, деля с ними главенство над войском, а потом разругались и между собой.

«Не будь среди нас Еремея Глебовича, битвы под Коломной и вовсе могло бы не случиться, — в довершение всего заявил боярин Дорогомил. — Князья наши в горячке ссоры едва мечи друг на друга не обнажили.

Лишь благодаря мудрому посредничеству Еремея Глебовича рязанские князья примирились с нашими буянами ради общего дела. Братья, с таким настроем воевать с татарами нельзя! Обиды и склоки надо забыть до поры до времени, а на мунгалов надлежит выступать токмо соединенными силами нескольких князей».

Все присутствующие на совете вельможи согласились с Дорогомилом, единодушно выступив за то, чтобы князь Георгий начал собирать новую рать, чтобы он разослал гонцов ко всем своим братьям и племянникам. Седоусый боярин Творимир даже предложил князю Георгию замириться с черниговскими Ольговичами, чтобы совместно с ними продолжить войну с Батыевой ордой.

Князь Георгий недолюбливал Творимира за его прямые речи и независимый нрав, поэтому он не удержался от встречной реплики. С плохо скрываемым раздражением князь Георгий спросил у Творимира, неужели тот полагает, что суздальские Мономашичи не одолеют татар без помощи черниговских Ольговичей, своих извечных недругов.

Творимир мрачно нахмурился, однако не стал вступать в полемику с князем Георгием, понимая, что к добру это не приведет. Вражда с Ольговичами досталась князю Георгию в наследство от отца Всеволода Большое Гнездо, для которого черниговская ветвь Рюриковичей была постоянной головной болью. Князю Георгию удалось сделать то, чего не смог добиться его покойный отец. Он вырвал Новгород из-под влияния Ольговичей, а в прошлом году суздальское войско во главе с Ярославом, братом Георгия, изгнало Ольговичей из Киева. Михаил Всеволодович, глава черниговских Ольговичей, потеряв все и вся, бежал в Галич. Ярослав взял даже исконную вотчину Михаила — Чернигов.

* * *

Распустив совет знати, князь Георгий развил кипучую деятельность. Первым делом он послал гонца в Юрьев-Польский к брату Святославу, веля ему без промедления выступить с дружиной во Владимир. Другой гонец был отправлен князем Георгием в Стародуб к Иоанну, самому младшему из своих братьев. Иоанну тоже надлежало спешно идти с конной дружиной во Владимир, оставив пеших ратников для защиты Стародуба от татар. Стародуб, как и Владимир, также стоял на реке Клязьме в пятидесяти верстах ниже по течению. От Москвы Батыева орда неминуемо должна была устремиться по льду Клязьмы в Суздальское Залесье, а значит, все клязьменские города неизбежно должны оказаться на пути у татар.

Поскольку Ярослав Всеволодович с лучшими владимирскими полками до сих пор пребывал в Киеве, Георгий Всеволодович очень рассчитывал на помощь своих племянников Константиновичей. С самым старшим из них ростовским князем Василько Константиновичем у князя Георгия были весьма натянутые отношения. Василько был женат на Марии, дочери Михаила Черниговского. Василько не поддерживал князя Георгия в его противостоянии с черниговскими Ольговичами. Глядя на Василько, не выказывали вражды к Ольговичам и его младшие братья, Всеволод и Владимир.

В Ростов к Василько Константиновичу князь Георгий собирался отправить не простого гонца, но кого-нибудь из своих бояр. Этому посланцу от князя Георгия предстояло убедить Василько выступить с братьями против орды Батыя. Разговаривать с Василько приказным тоном Георгий Всеволодович не мог, поскольку ростовский князь выказывал ему лишь номинальную покорность, как племянник своему дяде. На деле же Василько был вполне независимым властелином, во всех делах сообразуясь с собственной выгодой, а не с политическими пристрастиями своих дядей. Так, пожелав породниться с Михаилом Всеволодовичем, Василько взял в жены его дочь, хотя прекрасно знал, что такой его поступок вызовет сильное недовольство его старших дядей, Георгия и Ярослава Всеволодовичей.

Послом к Василько Константиновичу вызвался поехать боярин Творимир. Князь Георгий был только рад этому, так как у Творимира имелась родня в Ростове и для тамошних бояр он был своим человеком. Благоволил к Творимиру и князь Василько, ибо тот тоже не питал неприязни к черниговским Ольговичам.

«Творимир лучше всякого другого ведает, как нужно подкатить к Василько Константиновичу, как уговорить его исполчить рать на татар, — размышлял князь Георгий, проводив Творимира в дорогу. — Василько доверяет Творимиру, ведь он был дружен с его покойным отцом. Предки Творимира родились и жили в Ростове. Василько давно зовет Творимира к себе, это ни для кого не тайна. Это хорошо, что Творимир сам решил отправиться в Ростов. Он сделает все как надо!»

Через два дня во Владимир прибыл Святослав с тремя сотнями конников.

Князь Георгий был несказанно рад тому, что всегда такой нерасторопный Святослав на этот раз быстро примчался с дружиной на его зов. Из окрестных деревень во Владимир тянулись группами и в одиночку смерды, вооруженные топорами, дубинами и рогатинами. Это тоже радовало князя Георгия, тиуны которого без устали скакали верхом на резвых конях по ближним и дальним выселкам, созывая сельский люд в пеший великокняжеский полк.

Однако радость князя Георгия была недолгой. Едва он успел выпить с братом Святославом по чаше хмельного меда за встречу, как пришло известие о том, что татары взяли и сожгли дотла Москву. Конные отряды татар с Москвы-реки прошли лесными дорогами к реке Клязьме, устремившись по ее заснеженному ледяному руслу к стольному граду Владимиру. Движение татарского войска замедляли большие обозы с награбленным добром и пленными. К тому же по пути татары разоряли все села и городки, лежащие по берегам Клязьмы. Слух об ужасных безжалостных мунгалах заставлял людей бросать родные очаги, ища спасения в лесных дебрях или за стенами городов.

Толпы беженцев с верховьев Клязьмы прибывали во Владимир днем и ночью, многие ехали верхом на лошадях и на санях, но немало было и тех, кто шел пешком, изнемогая от усталости. Люди хватали детей, самые ценные вещи, деньги, оружие и поскорее уносили ноги на восток по дорогам, ведущим в Суздаль, Юрьев-Польский, Владимир и Стародуб. Беженцы видели у себя за спиной при свете дня столбы дыма на месте горящих деревень, а по ночам их подгоняло в дороге багрово-красное зарево пожаров, пляшущее над дальними верхушками сосен.

Пришедшие во Владимир беженцы наперебой рассказывали о том, как татары двое суток штурмовали небольшой городок Ярополч на реке Клязьме. В Ярополч сбежались смерды со всей округи, они-то и оказали мунгалам яростное сопротивление, защищая своих жен и детей. Мунгалы смогли взять Ярополч, лишь перебив его защитников до последнего человека. Однако самое удивительное произошло позднее, когда головные отряды Батыевой орды уже ушли от дымящихся развалин Ярополча.

«Посреди ночи на становище татар под Ярополчем навалились русские полки, — рассказывали беженцы владимирцам. — Это была дружина рязанского боярина Евпатия Коловрата. Рязанцы посекли много татар и вызволили из неволи несколько сотен русичей. Уцелевшие татары разбежались кто куда, бросив свои кибитки и скарб. Воины Евпатия Коловрата, не дожидаясь рассвета, опять затерялись в лесах».

Стремительное продвижение татар к Владимиру спутало все планы князя Георгия. Ему стало очевидно, что на сборы войска у него нет времени. Об этом же говорили бояре и воеводы, собравшись во дворце на очередной военный совет.

На этом совещании тон задавал воевода Петр Ослядюкович, это был человек бывалый и опытный в ратных делах. С его мнением считались все приближенные князя Георгия и он сам. Лишь Петр Ослядюкович и боярин Творимир могли позволить себе высказывать в глаза князю Георгию самую горькую правду, не страшась княжеского гнева.

— Дела наши, братья, хуже некуда, — молвил собравшимся Петр Ослядюкович. — Тех полков, что есть у нас под рукой, явно недостаточно, чтобы разбить Батыеву орду. Для сбора новой рати у нас времени нету, ибо татары уже в двадцати верстах от Владимира. Кабы дружина Евпатия Коловрата смогла бы пробиться к нам во Владимир, то сие стало бы для нас неплохим подспорьем в это грозное время. Однако, полагаю, на прорыв ко Владимиру сил у Евпатия Коловрата явно не хватит. Мунгалы наступают стремительно, и их очень много, отряд Евпатия Коловрата успешно действует в тылу у Батыя благодаря внезапным наскокам и быстрым отступлениям в лесные дебри. Татары, используя свою многочисленную конницу, рано или поздно возьмут дружину Евпатия Коловрата в кольцо и покончат с ней. Нехристи наверняка уже идут по следу рязанских храбрецов, среди которых пешцев больше, чем конников.

— Не пособили мы в декабре рязанским князьям выстоять супротив татар, ныне наше неразумие отрыгнется нам кровавой бедой, — с тяжелым вздохом обронил боярин Пачеслав Собинович, качая косматой головой.

Восседающий на троне князь Георгий слегка вздрогнул и нахмурился. В словах Пачеслава Собиновича он усмотрел упрек в свой адрес. Действительно, рязанские князья просили подмоги у Георгия Всеволодовича, не единожды просили, но он ответил им надменным отказом. Двое гонцов из Рязани до сих пор сидят в темнице, куда посадил их разгневанный князь Георгий за слишком дерзкие речи. Эти гонцы, как выяснилось, были не простолюдинами, но новгородскими боярами из числа заложников, взятых Ярославом Всеволодовичем в Чернигове и отправленных под стражей в Рязань.

Рязанский князь Юрий Игоревич, видя, что Рязани грозит гибель от Батыевых полчищ, отпустил новгородцев Микуна и Жердяту домой, попросив их по пути задержаться во Владимире, чтобы передать тамошним князьям его просьбу о помощи. Это было еще в конце декабря.

Глядя на озабоченно-унылые лица своих приближенных, слыша их тягостные вздохи и тревожные перешептывания, князь Георгий сердито промолвил:

— Чего носы повесили, бояре? Рано нам еще Лазаря петь! Скоро мой брат Ярослав подоспеет с ратью из Южной Руси. Другой мой брат Иоанн собирает ратных людей у себя в Стародубе. Третий мой брат Святослав уже привел свою дружину во Владимир. Уверен, мои племянники Константиновичи в стороне не останутся, приведут ко мне свои полки. Дней через двадцать будет у нас сильное войско, с которым мы разобьем Батыгу!

Князь Георгий сжал в кулак пальцы правой руки и потряс им, подкрепляя свой воинственный настрой этим решительным жестом.

— Беда в том, княже, что нехристи со дня на день ко Владимиру подступят, — подал голос боярин Дорогомил, — а племянники твои еще токмо собираются заступить ногой в стремя. Ярослав же с полками придет сюда с Поднепровья никак не раньше начала марта. Зимний путь от Киева в наше Залесье долог и труден, сам ведь знаешь.

Князь Георгий мрачно сдвинул брови на переносье, сознавая правоту Дорогомила. Гонец, отправленный к Ярославу в первых числах января, в лучшем случае добрался до Киева дней через пятнадцать. Это значит, что полки Ярослава еще не прошли и половину пути до своего отчего края.

— Что станем делать, бояре? — Князь Георгий обвел собравшихся долгим взглядом. — Выйдем против татар с тем воинством, какое имеем на данное время, или запремся в стенах Владимира и будем отбиваться от нехристей до подхода рати Ярослава? Что скажете, други мои?

По тому, как воеводы и советники чесали в затылке и отводили взгляд, князю Георгию стало понятно, что никто из его окружения не верит в победу над мунгалами и не горит желанием встречаться с ордой Батыя в открытом поле.

Когда со своего места поднялся Петр Ослядюкович, то все взоры устремились на него с некой тайной надеждой, что этот опытный в делах войны муж даст князю самый верный совет, найдет выход из этой труднейшей ситуации.

— Под нашими стягами сейчас около восьми тыщ ратников, с этими силами глупо биться на равнине с полчищами Батыги, — проговорил Петр Ослядюкович, глядя на Георгия Всеволодовича и взвешивая каждое свое слово. — Этой рати вполне хватит для защиты града Владимира от нехристей, ведь протяженность городских стен превышает четыре версты. Я готов возглавить это войско и оборонять с ним Владимир от Батыевой орды. Коль Рязань выстояла против татар шесть дней, то град Владимир, я уверен, выстоит против нехристей намного дольше. Осада Владимира свяжет руки Батыю. — Помолчав, Петр Ослядюкович добавил, обращаясь уже непосредственно к Георгию Всеволодовичу: — Покуда татары будут осаждать Владимир, тебе, княже, надлежит спешно стягивать полки в какое-нибудь укромное место, куда не смогут добраться конные татарские дозоры. Собрав в кулак достаточно войск и соединившись с ратью Ярослава, ты нанесешь Батыю сокрушительный внезапный удар, может, здесь под Владимиром, а может, возле Суздаля или близ Юрьева-Польского. Орда Батыя к тому времени будет измотана штурмом Владимира и окрестных городов. Даже если татары возьмут Владимир после долгой осады, их постигнет возмездие на пепелище твоей столицы, княже.

На несколько минут в зале воцарилось молчание, затем бояре и воеводы заговорили, перебивая друг друга, что предложенное Петром Ослядюковичем есть наилучшее решение. Град Владимир прекрасно укреплен, татарам его не взять ни через неделю, ни через две. Батый увязнет под Владимиром, а это даст возможность князю Георгию, его братьям и племянникам собрать сильное войско.

Князь Георгий, в раздумье кусая губы, заметил Петру Ослядюковичу, мол, не будет ли его отъезд из Владимира перед самым татарским нашествием выглядеть как постыдное бегство.

Петр Ослядюкович и прочие бояре принялись убеждать Георгия Всеволодовича в том, что избавить Владимиро-Суздальские земли от татарской напасти можно только с помощью мощного войска, собрать и возглавить которое обязан именно он, как самый старший князь среди суздальских Мономашичей.

Скрепя сердце и сознавая правоту Петра Ослядюковича, князь Георгий согласился покинуть Владимир с конными полками. Однако он наотрез отказался забрать с собой свою семью.

— Мои сыновья, Всеволод и Мстислав, вместе с Петром Ослядюковичем возглавят оборону столицы, — непреклонным голосом заявил Георгий Всеволодович. — Моя супруга Агафья с младшими детьми, находясь во Владимире, будут в большей безопасности, нежели рыская в войсковом обозе по заснеженным лесам и весям.

Кроме троих возмужалых сыновей, уже обзаведшихся женами, у Георгия Всеволодовича имелись еще десятилетняя дочь Феодора и семилетний сын Дмитрий.

Своему племяннику Ярополку, присутствующему на этом совете, Георгий Всеволодович тоже повелел собираться в путь.

— Тебе, племяш, надлежит не допустить мунгалов в Переяславль-Залесский, — сказал князь Георгий. — Вооружи всех мужей и отроков в Переяславле, всех смердов из окрестных деревень собери под свой стяг, стой насмерть, но не дай нехристям разорить удельный град моего брата Ярослава. Знаю, что ратных людей в Переяславле почти не осталось, ибо многих из них забрал с собой Ярослав, уходя прошлым летом в поход на Киев. Посему, племяш, я дам тебе полторы сотни гридней из своей дружины. Выступить к Переяславлю тебе нужно немедленно, племяш. Время дорого, ведь татары уже близко!

Княжичу Ярополку было всего двадцать лет. Он был красив и отважен, уродившись нравом и статью в своего безвременно умершего отца. Владимир Всеволодович, отец Ярополка, был любимым братом князя Георгия. Он был третьим по старшинству среди наследников Всеволода Большое Гнездо после Константина и Георгия. Смертельный недуг вырвал отца Ярополка из мира живых в самом расцвете лет. Георгий Всеволодович тяжело переживал эту утрату, одного из своих сыновей он назвал Владимиром, в честь любимого брата.

Мать Ярополка, Анна Глебовна, происходила из рода черниговских Ольговичей, доводясь двоюродной сестрой Агафье Всеволодовне, жене князя Георгия. Всем было ведомо, что князь Георгий давно неравнодушен к Анне Глебовне. Он даже женился на Агафье по настоянию Анны Глебовны. Злые языки поговаривали, что дочь Варвару Анна Глебовна родила от мужа, а сына Ярополка она будто бы понесла от Георгия Всеволодовича. Дескать, потому-то князь Георгий и окружил такой заботой рано овдовевшую Анну Глебовну и ее детей.

Для Варвары князь Георгий подыскал заморского жениха, племянника саксонского герцога Альбрехта. Теперь Варвара живет в Саксонии, окруженная любовью и почетом. Прошлой осенью из Саксонии приезжали родственники герцога Альбрехта, привезя на смотрины невест для Ярополка и Святослава Всеволодовича. Смотрины прошли не совсем удачно, так как Ярополку невеста приглянулась, а вот Святослав Всеволодович своей саксонской невестой остался недоволен. Князь Георгий сделал Святославу строгое внушение, дабы тот не смел и думать об отказе от саксонской невесты. Князь Георгий дорожил дружбой с саксонским герцогом Альбрехтом и с его сюзереном германским императором Фридрихом из династии Гогенштауфенов. Святослав был вынужден подчиниться воле старшего брата. В декабре саксонское посольство отбыло из Владимира обратно в Европу. Обе саксонские невесты должны были вернуться в Северо-Восточную Русь в летнюю пору, чтобы сочетаться здесь законным браком со своими русскими женихами из дома суздальских Мономашичей.

Глава вторая

Тяжкие думы князя Георгия

Перед тем как проводить в дорогу племянника Ярополка, князь Георгий встретился с его матерью Анной Глебовной, деревянный терем которой стоял в детинце почти напротив белокаменного Успенского собора. Этот терем достался Анне Глебовне в наследство от покойного супруга.

Поскольку князя Георгия и Анну Глебовну связывала давняя тайная любовная связь, поэтому, оставшись наедине, они заговорили друг с другом в той манере, какая присуща двум влюбленным, чьи чувства выдержали испытание временем.

— Неужто все так плохо, свет мой? — с тревогой в голосе промолвила Анна Глебовна, встречая своего возлюбленного в жарко протопленной светлице и помогая ему скинуть с плеч шубу с бобровым воротником. — Лица на тебе нет, мой милый. Молви мне все без утайки!

Георгий Всеволодович тяжело опустился на скамью, растирая озябшие пальцы. В спешке он не захватил рукавицы, а на дворе было довольно морозно и ветрено.

— Худо дело, лада моя. Хуже некуда! — проговорил князь, обняв за талию прижавшуюся к нему Анну Глебовну. — Татары взяли Москву и град Ярополч. Не сегодня завтра нехристи ко Владимиру подвалят. По слухам, Батыева орда состоит из несметного множества всадников. А у нас после поражения под Коломной и десяти тыщ ратников не наберется.

— И что теперь, милый? — обеспокоенно спросила Анна Глебовна. — Что теперь будет со всеми нами?

— Выход один — надо собирать новую рать, — ответил Георгий Всеволодович. — Завтра я уезжаю из Владимира в Ростов, возьму с собой конные полки. Святослав поедет со мной. Столицу я оставляю на попечение воеводы Петра Ослядюковича и на своих сыновей Всеволода и Мстислава. Все пешее войско останется здесь под их началом.

— Можно и мне с тобой поехать, свет мой? — спросила Анна Глебовна, заглянув в глаза князю Георгию. — Обузой я тебе не стану, обещаю.

— А ты, краса моя, сегодня же поедешь в Переяславль-Залесский вместе со своим сыном, — властно и непреклонно произнес Георгий Всеволодович. — Я повелел Ярополку оборонять Переяславль от нехристей, ежели они до него доберутся, что маловероятно. От Владимира до Переяславля больше семидесяти верст через леса и болота. Татары со своими стадами и обозами вряд ли туда сунутся. Пересидишь беду в Переяславле, лада моя, а к весне я соберу сильную рать и разобью Батыгу.

— Что же, и Агафью с собой не возьмешь, милый? — удивилась Анна Глебовна. — И деток своих младших?

— Во Владимире семья моя будет в полной безопасности, — уверенно проговорил князь Георгий. — Владимир укреплен лучше всех прочих городов Залесской Руси. Татары обломают зубы о здешние валы и стены! Три-четыре недели Владимир выстоит в осаде, а к тому времени подойдет с Поднепровья Ярослав с полками и под моими стягами соберется мощное воинство. Мною уже разосланы гонцы в приволжские грады.

Самоуверенный тон Георгия Всеволодовича успокоил Анну Глебовну, которая знала, что ее любовник настойчив и неутомим не только в постели, но и во всех своих делах. Задаваясь какой-нибудь целью, князь Георгий мог терпеть любые лишения и невзгоды ради победного конца. Любая неудача терзала его пуще всякой пытки. Вот и сейчас Георгий Всеволодович не мог усидеть на месте даже в объятиях любимой женщины, одолеваемый мыслью о страшной опасности, нависшей над его стольным градом. Не просидев и получаса в уютных покоях Анны Глебовны, князь Георгий поспешил в свои роскошные каменные палаты, где его ожидали воеводы и думные бояре, чтобы доложить ему о выполненных поручениях и выслушать новые приказы.

Проводив князя Георгия до самого выхода из терема, Анна Глебовна созвала своих челядинок и стала собираться в дорогу. Она металась по терему из светлицы в светлицу, стараясь уследить за всем сама. Ей было велено взять с собой лишь самое необходимое, но Анне Глебовне казалось, что на новом месте у нее наверняка появится нужда во многих вещах и предметах обихода, поэтому вместо одного сундука с вещами она приготовилась везти с собой целых три.

Уложив в сундуки дорожную кладь, Анна Глебовна присела на стул, чтобы передохнуть, и тут ей сообщили, что к дверям ее терема подъехали два крытых возка на полозьях, запряженных тройкой лошадей. Через минуту в покои Анны Глебовны вступил, топая сапогами, ее сын Ярополк в теплом коротком кафтане и длинном плаще с меховой подкладкой. На поясе у него висел длинный меч в ножнах.

Сняв с головы малиновую парчовую шапку с опушкой из меха черно-бурой лисицы, Ярополк поприветствовал мать. Затем он кивнул на сундуки, стоявшие посреди комнаты:

— Это с собой возьмешь? Не многовато ли?

— Взяла самое необходимое, — решительно отрезала Анна Глебовна. — Я все-таки княгиня, а не холопка.

— Кого из челядинок с собой возьмешь, матушка? — спросил Ярополк, стряхнув с шапки белый налет из снежной крупы.

— Всех пятерых служанок и возьму с собой, — ответила Анна Глебовна, повязывая голову белым шерстяным платом. — Они все мне понадобятся в Переяславле. Чай не на день-два мы туда поедем.

— Тогда сундуки эти придется здесь оставить, матушка, — сказал Ярополк. — Места в двух возках не шибко много.

— Значит, пригони сюда еще один возок, сыне, — проговорила Анна Глебовна, надев поверх платка изящную круглую шапочку с опушкой из меха белки. При этом она глядела на свое отражение в овальном серебряном зеркале на тонкой ручке. Это зеркало держала перед ней молодая челядинка в длинном льняном платье до пят, с синими глазами и толстой русой косой ниже талии.

— Лишних саней у меня нету, матушка, — нахмурившись, сказал Ярополк. — Еще в семи возках загружено оружие и снедь для моей дружины.

— Обратись к Георгию Всеволодовичу, сынок. — Анна Глебовна обернулась к Ярополку. — Он даст тебе и возок и лошадей. Токмо скажи ему, что это моя просьба.

В последнее время Ярополк жил в селе Боголюбове недалеко от Владимира, но и ему было ведомо о греховной связи между его матерью и Георгием Всеволодовичем. Такое поведение матери было не по душе Ярополку, поскольку старшие сыновья князя Георгия из-за этого относились к нему с неприязнью. Особенно в этом отношении выделялся вспыльчивый Мстислав.

— Не стану я ни о чем просить Георгия Всеволодовича, — сердито обронил Ярополк. — У него и так забот полон рот. К тому же солнце уже высоко, нам пора в путь выдвигаться.

— Тогда я сама обращусь к Георгию Всеволодовичу за содействием, — капризно воскликнула Анна Глебовна, толкнув в плечо синеглазую челядинку. — Чего рот разинула, глупая? Подай-ка мне шубу!

Облачаясь с помощью служанки в длинную лисью доху, Анна Глебовна вслух сетовала на то, что ее родной сын не проявляет о ней должной заботы. Мол, ей приходится обращаться за помощью к Георгию Всеволодовичу, который для нее не кровный родственник, но заботится о ней пуще родного сына.

Ярополк с кривой усмешкой отвернулся к заиндевевшему окну, за которым сквозь стеклянные ромбовидные ячейки были видны крутящиеся снежные вихри. Всем своим видом Ярополк показывал матери, что уж ему-то отлично ведомо, по какой причине Георгий Всеволодович оказывает ей повышенное внимание. И если его мать гордится своей тайной связью с Георгием Всеволодовичем, выставляя ее напоказ, то ему, Ярополку, втройне стыдно за нее перед людьми.

* * *

Анне Глебовне было тридцать восемь лет, но выглядела она значительно моложе благодаря прекрасной фигуре с мягкими, по-женски соблазнительными линиями шеи, плеч, груди, талии и бедер. Эта невысокая женщина словно была создана для того, чтобы зажигать лихорадочный огонь в крови молодых мужчин. Нельзя было не обратить внимания на ее густые светлые волосы, отливающие матовым блеском, на большие, манящие, светло-голубые глаза, на чувственный, красиво очерченный рот. У нее была дивная обезоруживающая улыбка и природное изящество походки.

Имея честолюбивый и любвеобильный нрав, Анна Глебовна с юных лет не желала довольствоваться малым. Живость ума сочеталась в Анне Глебовне с беспринципностью в суждениях и поступках. Сначала Анна Глебовна посодействовала своей двоюродной сестре Агафье выйти замуж за Георгия Всеволодовича, а потом, овдовев, она же соблазнила супруга Агафьи, затащив его в свою постель. Было время, когда Агафья и Анна Глебовна были очень дружны, выйдя замуж за родных братьев. Но со временем эта дружба закончилась вместе со смертью мужа Анны Глебовны. Теперь этих двух женщин не связывало ничего, кроме взаимной ненависти.

Княгиня Агафья, направляясь вместе со снохами и боярскими женами на молебен в Успенский собор, увидела сборы в дорогу и отъезд Анны Глебовны и ее челядинок. Учинив небольшой скандал в присутствии посторонних людей, Анна Глебовна вытребовала-таки еще один возок и лошадей у Георгия Всеволодовича.

Местный епископ Митрофан собрал прихожан в Успенском храме, чтобы отслужить поминальную ектению по погибшим рязанским князьям и по всем русичам, павшим от татарских стрел и сабель. В огромный кафедральный собор набилось столько народу, мужчин и женщин, бояр и простолюдинов, что яблоку негде было упасть.

Князь Георгий с братом Святославом, с женой Агафьей и сыновьями стояли впереди всей толпы молящихся возле невысокой металлической ограды, отделявшей алтарную часть храма и амвон от обширной центральной части собора, над которой будто парил высокий круглый купол, расписанный звездами и ликом Спасителя. Каменный купольный барабан был прорезан идущими по кругу узкими окнами, в которые были вставлены резные решетки. Через окна в храм проливался бледный свет холодного зимнего дня, сливаясь в душном полумраке с мерцающим сиянием множества горящих свечей, установленных прихожанами на особых столах-канунах за упокой душ погибших князей, воевод и простых ратников.

Среди людей, пришедших в этот час в Успенский собор, были не только жители Владимира и окрестных сел, но и рязанцы, вызволенные из татарской неволи дружиной Евпатия Коловрата.

Богослужение шло своим чередом под громкое чтение молитв диаконом с амвона, в перерывах между которыми хор монахов и монахинь на клиросах, что по краям амвона, протяжно и торжественно пропевал священные псалмы. Епископ Митрофан после каждого пропетого хором псалма проходил перед Царскими вратами туда и обратно с дымящимся кадилом в руке. Горящий благовонный ладан, исходящий из кадила вместе с ароматным дымком, символизировал собой возношение людских молитв к Богу.

Князь Георгий, объятый тягостными думами, мрачно взирал на высокий роскошный иконостас, венчающий собой блистающие позолотой Царские врата, за которыми находится алтарь — святая святых всякого храма. В самом нижнем ряду иконостаса стоят иконы Спасителя и Богоматери. К ним-то и был прикован хмурый взгляд Георгия Всеволодовича.

«Неужто Господь и ангелы небесные окончательно отвернулись от нас, грешных? — размышлял князь Георгий, машинально осеняя себя крестным знамением вместе со стоящими рядом с ним людьми. — Неужто Батыево нашествие есть кара Господня за грехи наши? Неужто Богоматерь, покровительница града Владимира, позволит грязным мунгалам разорить наши дома, осквернить наши церкви, истребить жителей от мала до велика? Князья рязанские небось тоже просили Господа и Богоматерь о заступе, выходя на сечу с татарами… И что же? Все князья рязанские костьми полегли в битвах с Батыевой ордой. Скосила их Смерть косою острою. И на мне тоже лежит вина за то, что от Рязанского княжества осталось пепелище. Помнится, гонец рязанский бросил мне предостережение и упрек, когда я отказался послать войско к рязанцам в подмогу. Он сказал мне тогда, мол, как покончат татары с Рязанью, сразу двинутся на Владимир. Мол, ту же самую чашу я выпью. Покуда сбываются слова того гонца».

После поминальной литургии Георгий Всеволодович приказал своим младшим дружинникам привести к нему из темницы двух бояр новгородских Микуна и Жердяту. Видя мрачное настроение Георгия Всеволодовича, гридни со всех ног бросились исполнять его повеление.

Два пленника предстали пред очами великого князя в просторной дворцовой гриднице.

— Мне ведомо, что вы оба в прошлом не раз пытались поднимать новгородцев против меня и моего брата Ярослава, — сказал сидящий на троне Георгий Всеволодович. — Вы оба всегда ратовали за Михаила Черниговского, к нему вы и убежали, когда мой брат Ярослав все-таки сел князем в Новгороде. Однако Ярослав настиг вас и в Чернигове, пленил и отдал на поруки рязанскому князю. — Георгий Всеволодович тяжело вздохнул и замолчал, уперев свой взгляд в мозаичный пол. У него был вид человека, который должен говорить об одном, а мысли его заняты совсем другими заботами.

Стоящие перед троном Микун и Жердята молча переглянулись. Они были в длинных помятых одеждах, пропахших затхлым духом тесного душного узилища. Их длинные волосы были спутаны, в них запутались сухие соломинки с тех жестких постелей, на которых им приходилось коротать в застенке долгие дни и ночи.

— Все наши распри — это теперь дело прошлое, — опять заговорил Георгий Всеволодович, вновь подняв глаза на двух бывших узников. — Ныне беда у нас общая. Напасть эта, как пожар в лесу, всех опалит, до каждого доберется. Одолеть Батыеву орду можно токмо общими усилиями суздальских князей и новгородской рати. Держать вас под замком, други мои, я более не стану. Хочу направить вас в Новгород, чтобы с вашей помощью сподвигнуть вече новгородское на войну с Батыем.

Если бородатый широкоплечий Микун понимающе закивал своей лобастой головой, то Жердята, наоборот, ядовито усмехнулся, сверкнув редкими зубами из-под густых темно-русых усов.

— Что, княже, припекло тебя горе горькое дальше некуда, — язвительно обронил Жердята, смело взглянув в глаза Георгию Всеволодовичу. — Похоже, крыша заполыхала у тебя над головой, коль обращаешься к нам как, к друзьям. Помнится, месяц тому назад ты называл нас лютыми недругами, не забыл?

На скулах у Георгия Всеволодовича заходили желваки, а его глаза потемнели от еле сдерживаемого гнева.

Видя, что дело принимает дурной оборот, находящийся здесь же боярин Дорогомил постарался разрядить обстановку.

— Что было, то минуло, братья, — примирительно вымолвил он, поглядывая то на князя Георгия, то на двух новгородцев. — К чему прошлое ворошить? Надо позабыть обиды ради спасения Руси от татарской напасти. Коль мы и в эту недобрую пору станем собачиться друг с другом, то нехристи косоглазые выжгут огнем все наши земли от Рязани до Новгорода!

— Верные слова, воевода, — вставил Всеволод, старший сын князя Георгия. Он вместе с братом Мстиславом сидел на скамье справа от восседающего на троне отца. — Орда Батыева дюже сильна, порознь русским князьям ее не победить. И Новгород в одиночку против татар не выстоит, видит Бог.

— И я о том же думаю, братья, — промолвил Микун, пихнув локтем в бок Жердяту, дабы тот придержал язык и не злил великого князя. — Порознь нам эту беду не перемочь, что и говорить. Силища у Батыги несметная! Волю твою, княже, мы с Жердятой перекажем новгородцам. — Микун поклонился Георгию Всеволодовичу. — Мы готовы сей же час в путь двинуться.

— Не волю, боярин, а просьбу мою, — сделал поправку князь Георгий. — Скажете вечу новгородскому, что я кланяюсь ему и прошу помощи у великого Новгорода. Ежели новгородцы исполчат войско против татар, то пусть к Торжку выступают. Близ этого града мы и объединим русские рати на погибель проклятому Батыге.

Великокняжеский огнищанин Сулирад тут же выдал Микуну и Жердяте кожаный кошель с деньгами, теплую одежду, кинжалы и мешок с провизией на дорогу. В сопровождении Сулирада оба новгородца отправились на конюшню, чтобы выбрать себе коней. До Новгорода путь был не близок.

— Зря ты выпустил из поруба двух этих смутьянов, отец, — высказал свое мнение Мстислав, когда Сулирад и оба новгородца удалились из гридницы. — Им наша беда токмо в радость. Не станут эти негодяи поднимать новгородцев нам в подмогу, это яснее ясного. Пустое это дело — метать бисер перед свиньями. Насадить бы двух этих молодцев на копья, и вся недолга.

— Что ты такое молвишь, брат! — невольно вырвалось у Всеволода. — Иль креста на тебе нету?! Нам сейчас без злобы нужно договариваться друг с другом, оставив прежнюю неприязнь и размолвки. Доберутся Микун и Жердята до Новгорода, расскажут там о нашествии татар в наше Залесье, и ладно. Пусть не замолвят они за нас слово перед боярами новгородскими, главное, чтобы тревога поселилась в Новгороде, вынудив тамошний люд за оружие взяться.

— Новгородцы, как обычно, начнут спорить на вече до хрипоты, обсуждая, воевать ли им с Батыгой или в стороне отсидеться, — с мрачной ухмылкой заметил Мстислав. — Так всегда в прошлом бывало. Тем более что Ярослав теперь далече, который принуждением и коварством всегда мог заставить новгородцев в поход выступить. Одни без Ярослава Всеволодовича новгородцы на рать не поднимутся, покуда татары к ним в дверь не постучатся.

По глазам Георгия Всеволодовича было видно, что в душе он такого же мнения о новгородцах, но верить ему, как и Всеволоду, хотелось в обратное. Поэтому великий князь обронил с тяжелым вздохом, мол, среди новгородских бояр должны найтись здравомыслящие люди, которые убедят вече послать войско на помощь суздальским князьям.

Глава третья

Бессонная ночь

В свои сорок четыре года княгиня Агафья Всеволодовна в значительной степени уже утратила былую женственность и привлекательность. Она сильно располнела, поскольку у нее в роду излишней полнотой страдали как женщины, так и мужчины. Порода черниговских Ольговичей издавна отличалась телесной дородностью и взрывным темпераментом. Свалившаяся на Агафью Всеволодовну полнота была также связана с частыми родами и болезнями, которые порой донимают многодетных матерей. Особенно мучительными для Агафьи Всеволодовны стали восьмые и девятые по счету роды, когда она произвела на свет самую младшую дочь Феодору и самого младшего из сыновей Дмитрия.

В этой связи Агафья Всеволодовна люто ненавидела свою двоюродную сестру Анну Глебовну, которая с возрастом полнела понемногу. Причем ее полнота лишь добавляла ей очарования и привлекательности в глазах мужчин. В отличие от Агафьи Всеволодовны Анна Глебовна трижды рожала в своей жизни. После третьих неудачных родов Анну Глебовну поразило бесплодие, но и это несчастье пошло ей на пользу, как оказалось. Схоронив мужа, Анна Глебовна ударилась в самый необузданный разврат, меняя любовников одного за другим. В конце концов, Анна Глебовна опутала своими чарами Георгия Всеволодовича, надолго став его наложницей.

Для Агафьи Всеволодовны мучительнее всего было не то, что ее супруг увлекся овдовевшей Анной Глебовной, но то, что об этом вот уже несколько лет шепчутся жены, сестры и дочери здешних бояр. Если Георгий Всеволодович хотя бы в какой-то мере старался скрывать от своих сыновей и приближенных эту греховную связь, то Анна Глебовна своим вызывающим поведением давала пищу для такого рода кривотолков.

В эту ночь Агафья Всеволодовна долго не ложилась в постель, зная, что рано утром Георгий Всеволодович уйдет с дружиной в Ростов на соединение с полками своих племянников Константиновичей. Агафью Всеволодовну переполняло негодование, ибо она имела возможность видеть днем, как ее соперница Анна Глебовна уезжает из Владимира вместе с сыном и служанками. Иными словами, Георгий Всеволодович позаботился о своей любовнице, загодя спровадив ее из столицы в Переяславль-Залесский, подальше от злобных мунгалов, которые вот-вот объявятся у стен Владимира.

«Не обо мне печется мой муж, не о моих детях, а о своей бесстыдной потаскухе! — мысленно терзалась Агафья Всеволодовна, не находя себе места от обиды и ревности. — За что наказал меня Господь таким позором? Разве ж я была неверна своему мужу? Разве я лгала ему? В чем я провинилась, Господи?!»

Обильные слезы хлынули из глаз Агафьи Всеволодовны, сердце ее было готово разорваться от боли и отчаяния. Не владея собой, Агафья Всеволодовна срывала с себя золотые и жемчужные украшения, швыряя их на пол. Все эти украшения были подарены ей Георгием Всеволодовичем в пору их безмятежных отношений. Если любовь мужа к ней иссякла, то и Агафья Всеволодовна более не обязана дорожить этими золотыми побрякушками.

Упав на мягкую широкую постель, Агафья Всеволодовна уткнулась лицом в подушку, дабы не привлекать внимание служанок своими рыданиями.

После полуночи великокняжеский дворец погрузился в сонную глубокую тишину. Покой и дремотная тишь расползлись по заснеженным улицам Владимира, по площадям и ремесленным кварталам. Погасли огни в окнах бревенчатых высоких теремов, в узких, как бойницы, оконных проемах каменных монастырских подворий. Огромный город, вытянувшийся по гребню длинной возвышенности в междуречье Клязьмы и ее мелководного притока Лыбеди, затих в сонной холодной мгле ветреной зимней ночи.

Георгий Всеволодович появился в опочивальне уже далеко за полночь. Он вошел в полутемный покой, стараясь не скрипнуть дверью, полагая, что супруга его крепко спит. Увидев Агафью, сидящую на кровати в длинном парчовом платье, Георгий Всеволодович сделал удивленное лицо.

— Почто ты не почиваешь, моя дорогая? — спросил он, подойдя к Агафье и легонько коснувшись губами ее горячей щеки.

— Полно лицемерить, муженек, — с горькой усмешкой обронила Агафья. — Та, которая и впрямь тебе дорога, нынче днем уехала из Владимира. Эта паскудница небось все барахлишко свое прихватила, все твои подарки. Всех служанок с собой забрала. Что и говорить, сокол мой ясный, проявил ты заботу о моей двоюродной сестре-стерве. Аж полторы сотни дружинников выделил ей в охрану!

Подавив раздраженный вздох, Георгий Всеволодович устало сел на стул и стащил с ног сафьяновые сапоги.

— Ничего ты не знаешь, милая, и сердишься понапрасну, — сказал он. — Дружину я выделил не Анне Глебовне, а ее сыну Ярополку, коему предстоит оборонять от татар Переяславль-Залесский. Анну Глебовну я спровадил из Владимира, дабы в мое отсутствие вы с ней глаза друг дружке не выцарапали.

— Почто ты надумал отправить в Переяславль Ярополка? — недовольно обратилась к мужу Агафья, сидя на краю кровати и нервными движениями расплетая свою длинную русую косу. — Нет бы отправить туда Всеволода или Мстислава. Неужто племянник тебе дороже родных сыновей, муженек?

— Нельзя мне уводить своих сыновей из Владимира, как народ на это посмотрит! — рассердился Георгий Всеволодович. — Люди уповают не на прочность городских стен, а на доблесть своих князей. У меня у самого на душе тошно из-за того, что мне надлежит покинуть столицу перед лицом врага, но иного выхода нет. Не собрав сильную рать, Батыеву орду нам не одолеть.

— Так ты полагаешь, свет мой, что град Владимир устоит под натиском мунгалов? — тихо и обеспокоенно спросила Агафья. — Ты уверен, что татарам не преодолеть валы и стены Владимира?

— Коль не был бы я уверен в этом, то забрал бы тебя и детей наших с собой в Ростов, — без колебаний ответил Георгий Всеволодович, подсев к Агафье и обняв ее за плечи. — Полно кручиниться, милая. Рать во Владимире я оставляю немалую, стены и башни здешние в исправности. Воевода Петр Ослядюкович в ратном деле опытен, да и сыновья мои тоже не лыком шиты. И месяца не пройдет, как я с братьями и племянниками своими нагряну ко граду Владимиру и разобью Батыя в пух и прах!

— Скоро ли подойдет с Поднепровья Ярослав с полками? — опять спросила Агафья, прижимаясь к супругу. — Томит меня какая-то тяжелая печаль, сокол мой. Недобрые предчувствия меня одолевают.

Дабы развеять страхи супруги, Георгий Всеволодович завел речь о том, как усердно потрудились суздальские Мономашичи, начиная с Юрия Долгорукого и до Всеволода Большое Гнездо, неустанно расширяя и укрепляя свой стольный град Владимир. Со времен основания этого града Владимиром Мономахом и до сей поры еще ни разу стены Владимира не были взяты неприятелем. Внес свою лепту в укрепление столицы и Георгий Всеволодович, перестроив стену и ворота детинца, центральной цитадели Владимира.

Немного успокоившись, Агафья повела супруга в покои младших детей. Георгий Всеволодович хотел попрощаться с ними именно сейчас, поскольку будить Дмитрия и Феодору ранним утром ему не хотелось. Сонная Феодора молча обняла отца, не вставая с постели, после чего она опять укрылась одеялом и закрыла глаза. Феодора слышала от матери и служанок о татарах, которые продвигаются к Владимиру, сжигая села и города на своем пути, однако десятилетняя княжна была уверена, что скоро злобные татары обязательно будут разбиты ее грозным отцом и его братьями. Ведь побеждали же они в недалеком прошлом и половцев, и мордву, и волжских булгар…

Семилетний Дмитрий не спал, ожидая отца. Он знал, что отец ни за что не уедет, не попрощавшись с ним. Дмитрий тоже был наслышан о татарах от сестры и старших братьев. Несмотря на свой совсем юный возраст, Дмитрий уже многое понимал в военных делах. Знал он и названия многих кочевых племен, в разные времена приходивших с набегами на Русь. О татарах юный Дмитрий услышал впервые, поэтому он спросил у отца, доводилось ли ему видеть татар воочию.

— Какие они с виду, эти татары? — допытывался Дмитрий у отца. — В чем секрет их непобедимости?

Георгий Всеволодович взъерошил золотистые кудри на голове своего младшего сына, ответив ему, что татар он пока еще не видел, но скоро обязательно встретится с ними в сече и положит конец их бесчинствам. «Татары — такие же степняки, как и половцы, сынок, а половцев русские князья много раз побеждали, значит, одолеем мы и татар», — сделал ободряющее пояснение любознательному Дмитрию Георгий Всеволодович.

Уложив спать Дмитрия, Георгий Всеволодович вознамерился было прилечь и сам, чтобы вздремнуть хотя бы часа три перед дальней дорогой. Однако его разыскал взволнованный Святослав с известием, что огнищанин Сулирад отыскал среди беженцев девицу-иудейку, которая не только встречалась в Москве с княжичем Владимиром, но и вместе с ним предприняла попытку ночью вырваться из осажденной татарами Москвы.

— Этой иудейке каким-то образом удалось проскочить сквозь татарские дозоры и лесными дорогами добраться до Владимира, — молвил Святослав. — Я велел Сулираду привести эту девицу сюда во дворец.

— Где она? — встрепенулся Георгий Всеволодович, схватив брата за локоть. — Живо приведи ко мне эту иудейку!

Девица, представшая пред князем Георгием, сразу же поразила его своей не славянской красотой. Она была невысока ростом и прекрасно сложена. Облаченная в длинные одежды явно с чужого плеча, эта юная иудейка тем не менее выглядела довольно грациозно и привлекательно благодаря своей тонкой талии, пышным бедрам и довольно крупной груди. У нее были большие темно-карие глаза миндалевидного разреза с чистыми блестящими белками, на фоне которых ее длинные изогнутые ресницы казались еще темнее. Черные волосы иудейки вились длинными спиралевидными кудрями, ниспадая ей на плечи в полнейшем беспорядке. Ее уста, сочные и пухлые, потрескались от ледяного ветра, обмороженные щеки покрылись розоватыми струпьями из слезающей кожи. Звали иудейку Саломеей.

Георгий Всеволодович проявил участие к Саломее. Он приказал Сулираду принести барсучьего жира и смазать им обмороженные губы и щеки иудейки. Усадив Саломею на скамью возле теплой печи, Георгий Всеволодович сел рядом с нею. Сначала он расспросил молодую иудейку о том, откуда она родом, кто ее родители и где они сейчас. Выяснилось, что предки Саломеи долгое время проживали в Волжской Булгарии, занимаясь торговлей и ростовщичеством. Два года тому назад на Волжскую Булгарию обрушились бесчисленным потоком свирепые мунгалы, разорившие все тамошние города. Немало булгар и иудеев тогда бежало на Русь, расселившись в Муроме, Рязани и близ Новгорода Низовского. В ту пору поселилась около Рязани и Саломея вместе с родителями и старшим братом. Саломее повезло, в нее влюбился рязанский боярин Бронислав Дернович и взял ее в жены. Из маленького городка Ольгова Саломея перебралась в многолюдную Рязань, обретя достаток и знатность благодаря своему супругу.

Однако счастье Саломеи было недолгим. Всего через три месяца после ее свадьбы с боярином Брониславом к Рязанскому княжеству из степей подступила Батыева орда. Князья рязанские вышли скопом против татар в открытое поле, но силы оказались слишком не равны. Разбив рязанское войско, татары взяли приступом Рязань и все окрестные города на реке Оке и ее притоках. Боярин Бронислав хоть и успел уехать вместе с Саломеей из Рязани в городок Ожск, однако мунгалы настигли их и там. Покуда Батый с основными своими силами штурмовал Рязань, его братья в это время устремились дальше по льду Оки к Ростиславлю и Коломне. По пути стремительные конные отряды Батыевых братьев взяли Перевитск, Ожск и Переяславец. Бронислав был зарублен мунгалами в сече, а Саломея угодила в татарскую неволю.

О том, как она мыкалась в рабстве у хана Кюлькана, Батыева дяди, Саломея рассказывать не стала. Она сразу перешла к тому, как хан Кюлькан был убит в битве под Коломной и множество русских пленников из его стана разбежались кто куда. Большая часть бывших пленников укрылась в Коломне, многие рассеялись по дальним деревням и лесным урочищам, кто-то устремился ко граду Москве вместе с отступающими суздальскими полками. Среди этих последних оказалась и Саломея.

В Москве Саломею случайно увидел тамошний юный князь Владимир Георгиевич, который поселил ее в своем тереме, дав ей новую одежду и все необходимое. Саломея не стала скрывать от Георгия Всеволодовича, что она делила ложе с князем Владимиром. После всех перенесенных страхов и унижений Саломея была рада тому, что наконец-то обрела в лице князя Владимира сильного покровителя. И опять покой и счастье Саломеи нарушили татары, подступившие к Москве вскоре после захвата ими Ростиславля и Коломны.

— После двухдневного штурма татары разрушили городскую стену в нескольких местах и спалили огнем две башни, — молвила Саломея, завершая свое долгое повествование. — Понимая, что Москва неминуемо падет при следующем приступе нехристей, воевода Филипп Нянко настоял на том, чтобы князь Владимир с несколькими гриднями ночью вышли из города и укрылись в лесу за речкой Неглинкой. Отправляясь на эту ночную вылазку, князь Владимир и меня взял с собой. Едва мы перешли по льду Неглинку и углубились в березняк, как наткнулись на татарский дозор. Мунгалов было всего пятеро, поэтому гридни князя Владимира смогли их быстро перебить. За березняком оказался татарский стан, нам пришлось обходить его стороной, чтобы выйти к густому сосновому бору. — Саломея тяжело вздохнула. — Мы шли цепочкой по глубоким сугробам, захваченных у татарских дозорных лошадей Владимир и его гридни вели в поводу. Неожиданно из-за деревьев посыпались стрелы. На небе была луна, поэтому ночь выдалась светлая. Трое гридней были убиты сразу наповал. Еще трое дружинников и с ними князь Владимир схватились за мечи, когда на них выскочили из засады мунгалы. Нехристей было не меньше дюжины. Мне князь Владимир велел садиться на коня и скакать обратно к реке. — Саломея опять тяжело вздохнула, не смея взглянуть на Георгия Всеволодовича. — Лошадка подо мной оказалась дюже резвая. Она-то и унесла меня, как ветер, от погони в лес. Я долго блуждала по лесу, слыша у себя за спиной волчий вой. Уже утром я выбралась на дорогу, по которой ехали несколько саней с беженцами, спешившими во Владимир. Я пристала к ним, и через два дня оказалась во граде Владимире. А что сталось с Владимиром Георгиевичем, не ведаю, — чуть слышно добавила Саломея.

— Чего уж тут гадать, милая, — печально промолвил Георгий Всеволодович. — Принял смерть сын мой от сабель татарских. Упокой, Господи, его душу!

Великий князь осенил себя крестным знамением. Глядя на него, перекрестились находившиеся тут же Святослав и Сулирад. Перекрестилась и Саломея, которой захотелось расплакаться, до того ей было жаль доброго и благородного князя Владимира.

— Вот что, друже, — обратился Георгий Всеволодович к Сулираду, — подыщи для Саломеи место для ночлега у меня во дворце. Да накорми ее как следует, а то она, чаю, толком ничего не ела за последние несколько дней.

Сулирад молча поклонился великому князю и жестом повелел Саломее следовать за ним. Саломея безропотно повиновалась. Перед тем как выйти из комнаты, освещенной пламенем двух масляных светильников, юная иудейка тоже отвесила поклон Георгию Всеволодовичу.

— Что ж, брат, давай выпьем за упокой души твоего сына Владимира, — сказал Святослав, наливая в чаши греческое вино из медного узкогорлого сосуда. — За его смерть мы жестоко отомстим нехристям! Даст Бог, доберемся и до самого Батыги!

Георгий Всеволодович, не проронив ни слова, поднес чашу к губам и залпом выпил рубиновое терпкое вино. Осушил свой кубок и Святослав.

— Как сказать об этом Агафье, ума не приложу, — печальным голосом проговорил великий князь после долгой паузы. — Агафья души не чает во Владимире. Каково ей будет узнать, что нету его более в живых?

— Оставь Агафью в неведении, брат, — промолвил Святослав, жуя лист квашеной капусты. — Незачем ее расстраивать этим горестным известием, да еще накануне твоего отъезда. Слезы Агафьи подействуют крайне удручающе на ее снох и старших сыновей. А ведь Всеволоду и Мстиславу предстоит оборонять столицу от мунгалов. — Святослав со значением выгнул дугой густую бровь, глядя на старшего брата. — Им тоже для этого дела душевная крепость потребуется. Так что, брат, молчание в этом случае — золото.

— Пожалуй, ты прав, брат, — согласился со Святославом Георгий Всеволодович. — Вот разобью Батыя, тогда и сообщу Агафье о смерти Владимира. На фоне этой победы Агафья легче перенесет горечь утраты сына.

Рассвет еще не забрезжил, когда с глухим скрипом распахнулись тяжелые створы Золотых ворот града Владимира. За городскую стену вышли конные полки, вытягиваясь длинной колонной на заснеженной укатанной санями дороге. В голове колонны среди частокола копий колыхались на морозном ветру багряные стяги с ликами святых угодников. В хвосте конного войска двигались чередой крытые возки на полозьях и груженные поклажей широкие сани-розвальни. Над обозом вздымался пар, вырывавшийся из ноздрей разгоряченных лошадей, впряженных попарно в сани и возки. В предрассветной холодной тишине явственно растекался по округе топот многих сотен копыт, скрип полозьев, зычные окрики возниц.

На верхней площадке белокаменной башни Золотых ворот стояли, кутаясь в длинные плащи, воевода Петр Ослядюкович и два старших сына князя Георгия, Всеволод и Мстислав. Их лица были хмурыми, ибо невеселым у них вышло прощание с Георгием Всеволодовичем. Тот хоть и старался выглядеть бодрым, но вид у великого князя был подавленный и усталый, словно он терзался какими-то мыслями, которыми не решался поделиться со старшими сыновьями и с Петром Ослядюковичем. Всеволод и Мстислав решили, что на отца так подействовала бессонная ночь и свалившиеся на него заботы.

— Скоро воспрянет духом ваш отец, молодцы, — сказал Петр Ослядюкович, взглянув на Всеволода и Мстислава. — Как окажется у него под рукой сильное войско, так и взгляд у него сделается орлиным и речь его зазвучит грозно. Уж тогда-то Георгий Всеволодович рассчитается с Батыем сполна за все свои неудачи!

— За наши неудачи, воевода, — угрюмо заметил Всеволод. — Это ведь мы с Мстиславом потерпели поражение от мунгалов под Коломной.

Было 1 февраля 1238 года.

Глава четвертая

Ядвига Болеславна

Самым младшим братом князя Георгия был Иоанн, которому было тридцать девять лет. Иоанн держал свой княжеский стол в Стародубе, что на реке Клязьме. Стародуб изначально возник при Юрии Долгоруком как крепость в низовьях Клязьмы для защиты Владимира и Суздаля от возможных набегов мордвы и черемисов из приволжских степей. Оказавшись на речном торговом пути из Твери и Владимира на Оку и Волгу, Стародуб со временем превратился из небольшой крепости в довольно крупный город с детинцем, ремесленным посадом и речной пристанью.

При Всеволоде Большое Гнездо Стародуб был выделен в княжеский удел наравне с Ростовом, Владимиром, Ярославлем, Юрьевом-Польским, Переяславлем-Залесским и Белоозером. Старший из сыновей Всеволода Большое Гнездо, гордый и строптивый Константин после победы над братьями Георгием и Ярославом на реке Липице, заняв владимирский стол, отдал Стародуб Иоанну за то, что тот остался в стороне во время этой распри. Георгий и Ярослав звали Иоанна на свою сторону, но он не внял их призывам. По своему характеру Иоанн был трусоват и осторожен. К тому же он с детских лет недолюбливал Георгия и Ярослава, которые потешались и издевались над ним, высмеивая его неуклюжесть и неумение постоять за себя. В детстве Иоанн был ябедой и плаксой, за это его недолюбливали не только родные братья, но и отец с матерью.

Повзрослев, Иоанн ударился в книжное учение, желая хотя бы своей грамотностью и многознанием превзойти своих заносчивых старших братьев. Однако лень и полное отсутствие силы воли не позволили Иоанну стать начитанным человеком, выучить латынь и греческий. Всякое усилие над собой, нравственное и физическое, приводило Иоанна в состояние мрачной угнетенности. В нем легко вспыхивала тяга к учебе и познанию неизведанного, однако эта тяга так же легко гасла в душе Иоанна. Он был падок на различные порочные соблазны, рано пристрастившись к вину, обжорству, игре в кости и сквернословию.

В какой-то мере чтение книг пошло на пользу Иоанну, ибо он часто задумывался над прочитанным, старался критически относиться к себе и окружающим. Одной из черт характера Иоанна стала непрестанная внутренняя борьба, когда он словно сам себя выворачивал наизнанку, чтобы заглянуть в свою душу и разобраться в себе. Эти самокопания убеждали Иоанна в том, что он далеко не идеальный человек и христианин. Одолеваемый раскаяниями Иоанн приходил в храм на исповедь и каялся священнику в своих неприглядных поступках и нечестивых помыслах. Однако уже на другой день Иоанн снова предавался блуду, пил вино и сквернословил, ибо частая смена настроений была его главной бедой.

Внешность Иоанна в полной мере соответствовала его складу характера. Он рано начал полнеть, уже к тридцати годам обретя довольно большой живот и складки жира на груди, бедрах и ягодицах. Его рыхлое крупное тело было по-женски нежным и белым. Он быстро утомлялся при физических нагрузках и задыхался при быстрой ходьбе. Свою бороду Иоанн подстригал очень коротко, оставляя лишь серповидный клинышек волос на подбородке, упиравшийся в его нижнюю толстую губу. Усы Иоанн сбривал начисто, подражая в этом грекам. Свои довольно длинные темно-русые волосы Иоанн расчесывал на прямой пробор, скрепляя их на лбу узорной повязкой.

При невоздержанности в еде и от частых похмелий лицо Иоанна было широким и мясистым, с мешками под глазами, которые из-за этого выглядели, как узкие щели. Брови Иоанна были такие светлые, что издали порой казалось, будто у него их нет совсем. Голос у Иоанна был неестественно тонкий и дребезжащий, что совершенно не вязалось с его высоким ростом и крупным телосложением.

В жены Иоанну Всеволодовичу досталась Ядвига, дочь мазовецкого князя Болеслава. Это была женщина дивной красоты, с глазами песочного цвета, с длинными светлыми косами, с нежным чарующим голосом. Ядвига была моложе Иоанна на десять лет, но за ее внешним очарованием и кажущейся хрупкостью скрывалась очень твердая воля. Эта властная полька вмешивалась во все дела мужа, который часто шел у нее на поводу.

Гонец, прибывший в Стародуб из Владимира в конце января, доставил устный приказ Иоанну Всеволодовичу от великого князя Георгия Всеволодовича. По этому повелению Иоанн Всеволодович был обязан спешно собрать конную дружину и пеший полк. На сборы ему отводилось два дня. С этим войском Иоанну Всеволодовичу надлежало идти ко граду Владимиру.

Поскольку в Стародуб постоянно прибывали беженцы из городов и сел в верховьях Клязьмы, где уже с середины января свирепствовали мунгалы, Иоанн Всеволодович был неплохо осведомлен о путях наступления Батыевой орды и о разгроме русских полков под Коломной. В начале января Иоанн Всеволодович уже посылал во Владимир четыре сотни пешцев, которые влились в ряды владимиро-суздальской рати, выступившей к Коломне навстречу татарам. Из этого отряда обратно в Стародуб не вернулся ни один человек. Иоанн Всеволодович не знал, что и подумать, как успокоить родственников этих воинов. Ему не хотелось верить в то, что все четыреста стародубчан полегли в сече под Коломной. Скорее всего, размышлял Иоанн Всеволодович, эти ратники пребывают во Владимире, собираясь защищать стольный град Георгия Всеволодовича от нехристей.

Когда войско в Стародубе было собрано, неожиданно из Владимира прискакал другой гонец, передавший Иоанну Всеволодовичу другое повеление от великого князя. Новый приказ гласил, что Иоанн Всеволодович должен вести своих ратников не ко граду Владимиру, а в Ростов. Туда же выступили с конными полками и его старшие братья Георгий и Святослав.

Вездесущая княгиня Ядвига принялась убеждать Иоанна Всеволодовича не ходить с войском к Ростову.

— Похоже, князь Георгий мечется, как испуганный заяц, — молвила мужу Ядвига, оставшись с ним наедине. — Коль Георгий Всеволодович сбежал из Владимира, значит, он не надеется победить Батыя. Зачем тебе связывать судьбу с князем Георгием, который явно пребывает в растерянности и не знает, как остановить татар? Злой рок влечет князя Георгия к гибели, ибо он привык побеждать своих врагов мечом своего ратолюбивого брата Ярослава, который ныне далече от него. Святослав же всегда был никчемным полководцем, проку от него не будет никакого. Святослав наверняка будет тенью следовать за князем Георгием и найдет свою гибель рядом с ним. Смерть твоих старших братьев расчистит для тебя путь к златокованому столу владимирскому! — С этими словами Ядвига с силой тряхнула мужа за плечи. — Разумеешь?

— Ну, — обронил Иоанн Всеволодович, тупо взирая на жену. Он, как всегда, был с похмелья.

— Ежели ты отсидишься где-нибудь в стороне, то татары перебьют всех твоих братьев и старшинство среди суздальских Мономашичей останется за тобой, — с горящими глазами промолвила Ядвига, глядя в упор на супруга, который сидел перед ней на стуле. — Судьба дарует тебе прекрасную возможность отомстить своим заносчивым старшим братьям мечами татар и стать полновластным властелином на Владимиро-Суздальских землях. Радуйся, Иоанн, и не вздумай выполнять повеления князя Георгия. Пусть он сам несет свой тяжкий крест. Надеюсь, свет мой, ты не забыл, как князь Георгий унижал тебя? Как он любил насмехаться над тобой?

— Не забыл, — хмуро проговорил Иоанн Всеволодович, раздраженным жестом отстранив от себя жену. — Этого я никогда не забуду!

Собрав своих бояр и воевод, Иоанн Всеволодович объявил им, что он не намерен покидать Стародуб, куда стеклось множество беженцев, ища у него защиты от татар.

— Мой брат Георгий, прихватив злато-серебро, бежал в заволжские леса, бросив столицу на попечение своих старших сыновей Всеволода и Мстислава, — с нескрываемым презрением в голосе молвил Иоанн Всеволодович. — Георгий явно помешался от страха перед мунгалами, он надеется укрыться в лесной глухомани и дождаться там возвращения из Поднепровья Ярослава с полками. Вместе с Георгием бежал и Святослав. Я не последую примеру моих трусливых старших братьев и не стану выполнять их безрассудные повеления. Я намерен оборонять Стародуб от татар, ежели сей злой ворог дойдет до наших мест.

Стародубские бояре после услышанного пребывали в некоем потрясении и изумлении, ибо они меньше всего ожидали твердой стойкости от Иоанна Всеволодовича в это бедовое время и совсем не ожидали, что всегда такой храбрый Георгий Всеволодович вдруг ударится в бега, оставив свой стольный град на своих сыновей. Пошумев и поспорив друг с другом, бояре решили, что действительно лучше лечь костьми, защищая Стародуб от татар, чем, бросив дома и семьи на произвол судьбы, спешить с войском куда-то к Волге, подчиняясь воле обезумевшего от страха Георгия Всеволодовича.

Глава пятая

Терех

Терехом славяне-вятичи называли мотылька, производя это слово от глагола «терехать», то есть трепыхаться. Поскольку мотылек в полете двигается не по прямой, а дергается вверх-вниз, поэтому кто-то из наблюдательных славян и назвал эту невзрачную бабочку «дергунком», то есть терехом. Частенько таким именем славяне нарекали излишне нервных и непоседливых отроков.

Был у рязанского князя Юрия Игоревича в молодшей дружине гридень по имени Терех, а по прозвищу Левша. Левой рукой Терех действовал еще ловчее, чем правой, потому-то он и получил такое прозвище. В дружине Терех прославился тем, что ловко играл в кости на деньги. Играть с ним редко кто отваживался, ибо это было себе в убыток. Когда татары взяли приступом Рязань, то Терех сложил оружие в числе первых, помышляя о спасении своей жизни и не стремясь истреблять врагов до последней возможности.

В неволе у татар Терех пробыл недолго, всего недели две, но и за это короткое время он испытал столько унижений и побоев, что душа его насквозь пропиталась самой лютой ненавистью ко всем степнякам из Батыевой орды. Смерть хана Кюлькана в битве под Коломной дала возможность Тереху и нескольким сотням других пленников бежать из татарского стана, куда ворвались русские конники. Поскольку оставаться в осажденной мунгалами Коломне было опасно, почти все русичи, вырвавшиеся из неволи, ушли в Москву. Ушел в Москву и Терех. Там он вступил в дружину московского князя, радуясь тому, что сумел выжить после стольких опасностей и неплохо устроиться в Москве.

Однако злой рок продолжал преследовать Тереха. Разорив Коломну, татары вышли к Москве. Трусоватый Терех, уже на своей шкуре познавший, каково это сражаться против многочисленных безжалостных воинов Батыя, бежал из Москвы при первой же возможности. Терех не просто сбежал от московского князя, но, прибыв верхом на коне во Владимир, изобразил из себя вестника перед тамошними воеводами. Мол, московский князь послал его сообщить отцу и братьям во Владимире, что татары взяли его град в осаду.

Воевода Петр Ослядюкович приблизил Тереха к себе, сделав его своим посыльным. Поскольку у Тереха во Владимире не было ни родных, ни друзей, Петр Ослядюкович предоставил ему стол и постель в своем тереме. Помимо Тереха, на подворье у Петра Ослядюковича проживали еще около сорока гридней и холопов.

В последние дни января, когда град Владимир жил тревожными слухами о Батыевой орде, вышедшей к реке Клязьме, забот у Тереха было полным-полно. Выполняя поручения Петра Ослядюковича, Терех метался то пешком, то верхом по городским кварталам и по ближним деревням, находившимся в вотчинном владении воеводы. Понимая, что татары со дня на день должны объявиться у стен Владимира, Петр Ослядюкович торопился разместить в столице всех своих зависимых смердов вместе с семьями, а также согнать под защиту стен крестьянских коров и лошадей. Приходилось также спешно свозить с заснеженных лугов и пустошей в тесноту городских улиц и закоулков заготовленные на зиму копны сена, дабы было чем кормить скот и коней во время вражеской осады.

В это утро Терех поднялся очень рано, поскольку Петр Ослядюкович и сам мало спал, и слуг своих долгим сном не баловал. Терех спозаранку отправился пешком в Рождественский монастырь, настоятель которого дал приют многим смердам и их семьям. Монастырь этот был расположен в городской черте неподалеку от княжеской крепости-детинца. Тереху было поручено узнать у игумена Евтропия, сколько еще беженцев он сможет принять и имеется ли у него нужда в пропитании для всего этого люда, укрывшегося в стенах Рождественской обители. Ежедневно бегая туда-сюда с поручениями, Терех неплохо изучил расположение улиц и переулков обширного града Владимира. Он уже не отвлекался на расспросы, выясняя у случайных прохожих, как дойти до нужного ему места, где живет такой-то вельможа, куда ведет такая-то улица.

Вот и сегодня Терех быстро добрался до Рождественского монастыря, встретился там с игуменом Евтропием, узнал у него все, что ему было велено узнать Петром Ослядюковичем, и тотчас двинулся в обратный путь. На перекрестке Рождественской и Торговой улиц Терех в спешке случайно толкнул плечом идущую ему навстречу молодую женщину в длинной теплой шубейке и круглой шапочке с лисьей опушкой, надетой поверх белого шерстяного платка. Молодка негромко ойкнула и выронила из рук небольшую корзинку, из которой высыпались на снег желтые головки репчатого лука.

Терех поспешно извинился и, опустившись на одно колено, стал собирать в корзинку рассыпавшийся по снегу лук. Для этого ему пришлось снять с рук теплые рукавицы, засунув их за кожаный пояс.

Неожиданно над ухом Тереха прозвучал знакомый голос, это молодка обратилась к нему, назвав его по имени. Изумленный Терех поднял на нее глаза. Перед ним стояла Гликерия, бывшая ключница рязанской княгини Агриппины Давыдовны. В недалеком прошлом Тереха и Гликерию связывало не просто дружеское знакомство, какое-то время они даже были любовниками. Гликерия была старше Тереха почти на три года, поэтому их интимные отношения завершились ничем. Гликерия была нацелена на создание семьи, Терех же, имея ветер в голове, постоянно волочился за женскими юбками, соблазняя юных простушек из ремесленных околотков Рязани.

— Ну, здравствуй, мил дружок! — с искренней радостной улыбкой промолвила Гликерия. — Вот так встреча! Давно ли ты во Владимире? А я-то печалилась о вас с Саломеей за то, что вы с ней в Москве остались. Саломея тоже здесь, во Владимире?

— Рад тебя видеть, Лика! — проговорил Терех, распрямляясь и вручая ей корзинку с луком. Он тоже не скрывал своего удивления и радости. — Как говорится, гора с горой встретиться не могут, а человек с человеком запросто. Я уже больше недели живу во Владимире, служу посыльным здешнему воеводе Петру Ослядюковичу. С Саломеей я расстался еще в Москве. Эта паскудница бросила меня ради тамошнего князя Владимира. Ты же знаешь, что Саломея всегда была падка на молодых князей.

— Что верно, то верно, — закивала головой Гликерия. — Стало быть, Саломея в Москве осталась? А ты без нее во Владимир приехал?

Терех молча кивнул. И тут же спросил:

— А как у тебя дела, Лика?

— Дела у меня, как сажа бела, — с грустной миной на лице ответила Гликерия. — Мыкаюсь в доме купеческом среди чужих людей, делаю, что велят, вкушаю, что дают, сплю там, где положат…

— На тебя же вроде как купец Яков глаз положил еще в Коломне после нашего бегства из неволи татарской, — сказал Терех. — Яков же заботился о тебе по дороге до Москвы, с ним же ты ушла из Москвы во Владимир. Я думал, что у вас к супружеским узам дело идет.

— Я сама так думала, — печально вздохнула Гликерия, — но, как видно, зря. Яков по весне собирается ехать в Кострому, ведь он родом оттуда. Меня Яков с собой не возьмет, ибо у него в Костроме жена и дети. Яков сам сказал мне об этом. Вот и получается, что я для Якова лишь временная наложница. Побалуется он мною до весны и бросит. — Гликерия помолчала и добавила: — Хотя я не в обиде на Якова. Его понять можно, родных детей он не в силах оставить, даже если и тянет его ко мне. Хорошо, хоть Яков пристроил меня в доме своего друга-купца. До весны я проживу в тепле и сытости, а дальше — как Бог приведет.

— Похоже, Лика, в ближайшем будущем добра от Господа нам не дождаться, — хмуро обронил Терех. — Татары вот-вот подвалят ко граду Владимиру, а войско здешнее невелико. Жены и дети боярские ноги отсюда уносят. Сам князь Георгий сегодня перед рассветом ушел из Владимира с братом Святославом и конными полками. Это о многом говорит.

— О чем же это говорит? — растерянно пролепетала Гликерия. — И откель ты узнал об этом?

— Не верит князь Георгий, что столица устоит перед ордой Батыя, вот и ушел он отсюда, пока не поздно, — мрачно ответил Терех. — Небось и семья великокняжеская тоже убралась отсель в войсковом обозе. Я своими глазами видел, как конные дружины Георгия и Святослава вместе с обозом выходили из города через Золотые ворота. Еще темень стояла и на улицах было пусто. — Терех криво усмехнулся. — По-тихому ушмыгнули из Владимира Георгий и Святослав, сбежали, как тати, из чужого дома.

— Кто же будет оборонять столицу от татар? — поинтересовалась Гликерия. Она не скрывала своего испуга и горестного разочарования таким поведением князей.

— Сия забота ляжет на плечи Петра Ослядюковича и на сыновей князя Георгия, Всеволода и Мстислава, — проговорил всезнающий Терех.

— Значит, не все князья бежали из Владимира, — обрадовалась Гликерия. — И не все войско ушло отсюда. Может, князь Георгий еще вернется в столицу, соберет побольше полков и обрушится на нехристей.

— Может быть, — заметил Терех, — токмо татары не станут дожидаться этого. Батыга и его полководцы узкоглазые — птицы стреляные. Они без промедления начнут штурмовать град Владимир, как до этого штурмовали Рязань, Пронск, Коломну и Москву. Уж я-то знаю! — Терех опять скривился в недоброй усмешке. — Сам видел, как нехристи города приступом берут!

Терех вдруг схватил Гликерию за локоть, слегка притянув ее к себе.

— Я вот что надумал, Лика, — негромко произнес он, оглядевшись по сторонам. — Неча тут торчать, беды дожидаясь. Я решил сегодня же уйти из Владимира, конь у меня есть и деньжат немного имеется. Поедешь со мной?

— Как же мы поедем вдвоем на одном коне? — слегка растерялась Гликерия. — И куда же мы подадимся в эдакую стужу?

— Для начала переберемся в Суздаль, — ответил Терех, — это почти в двадцати верстах от Владимира. А там уже придумаем, куда дальше ехать. Главное, это убраться подальше от Владимира, ведь для мунгалов большие города самая желанная добыча.

Колебания Гликерии были недолгими. Опека купца Якова была ей уже в тягость, а страх перед татарами был слишком велик. Побывав в неволе у татар, Гликерия, как и Терех, была готова на все, лишь бы вновь не оказаться во власти у нехристей. Терех велел Гликерии по-быстрому собраться в путь и ждать его у Волжских ворот, откуда начиналась дорога к Суздалю. Терех пообещал Гликерии подъехать верхом на коне к Волжским воротам Владимира часа через два.

— Встань так, чтобы не привлекать к себе внимания, — наставлял Терех Гликерию. — Не у самых ворот встань, а в переулке, где стоит бревенчатая церквушка. Я туда и подъеду. Конь у меня рыжий и облачение на мне будет воинское.

* * *

Задуманный Терехом побег из Владимира прошел как по маслу. Придя в терем Петра Ослядюковича, Терех изложил воеводе все, что поведал ему игумен Евтропий. Петр Ослядюкович велел Тереху подкрепиться завтраком, затем оседлать коня и скакать в Боголюбово с новым поручением. Из Владимира в Боголюбово еще вчера были отправлены несколько саней для вывоза зерна и меда из находящихся там княжеских амбаров и медовуш. Это дело было поручено княжескому огнищанину Сулираду, но тот куда-то сгинул вместе с обозом. От Владимира до княжеского села Боголюбова было всего пять верст, поэтому Сулирад давно должен был доставить княжеские припасы во Владимир. Петр Ослядюкович имел подозрение, что алчный Сулирад решил под шумок урвать и себе долю из княжеских запасов, припрятав их где-нибудь в окрестностях Боголюбова.

«При встрече с Сулирадом долгих разговоров с ним не веди, но скажи ему, чтоб он немедля направлялся с обозом во Владимир, — молвил Петр Ослядюкович, провожая Тереха в дорогу. — Сам задержись в Боголюбове и расспроси тамошних челядинцев, чем занимался Сулирад все это время. Узнай у слуг, не выезжал ли куда-нибудь Сулирад из усадьбы посреди ночи. Этот стервец на руку не чист, за ним нужен глаз да глаз!»

Терех выехал с подворья Петра Ослядюковича около полудня, пообещав воеводе вернуться еще до захода солнца. Поскольку село Боголюбово лежало в той же стороне, что и Суздаль, поэтому дорога туда также начиналась от Волжских ворот. В летнюю пору через протекавшую рядом Клязьму обычно наводили переправу из плотов, зимой же замерзшую реку пешие путники и конники преодолевали по льду. Подобрав в условленном месте Гликерию, Терех посадил ее на конский круп позади себя. Волжские ворота были распахнуты, однако стража в город никого не пропускала, веля беженцам ехать по Клязьменской дороге дальше на восток к Суздалю и Стародубу. Объяснялось это тем, что Владимир и так переполнен людом, съехавшимся сюда из ближних и дальних городков и деревень. Беженцы с ворчанием и руганью поворачивали лошадей, отъезжая прочь от града Владимира кто на санях, кто верхом. Из города позволялось выходить и выезжать только воинам и боярским слугам, коим надлежало вернуться обратно засветло, поскольку ночью ворота никому не открывали.

Терех, как порученец воеводы Петра Ослядюковича, имел при себе особый медный знак в виде печати, который он носил на шее вместе с нательным крестиком. Показывая стражникам этот медный медальон, Терех свободно наведывался в княжеский детинец, выходил из города по разным делам и проходил обратно в город через любые ворота.

Примкнув к небольшому обозу из беженцев, состоявшему из четырех саней и семерых всадников, Терех и Гликерия миновали Боголюбово, не заезжая туда, и к концу короткого зимнего дня добрались до Суздаля. Этот старинный город, основанный вятичами намного раньше Владимира, лежал в петлеобразной излучине реки Каменки, притока Нерли, впадающей в Клязьму недалеко от Владимира. Во времена Юрия Долгорукого Суздаль был столицей Северо-Восточной Руси. Тогда-то в Суздале были возведены белокаменные Рождественский собор и Успенская церковь, ставшие главным украшением здешнего детинца, обнесенного мощным земляным валом и бревенчатой стеной с шестью башнями. Дополнительной защитой для суздальского детинца была речка Каменка, русло которой огибало здешнюю цитадель с трех сторон.

Собственно город Суздаль и примыкающий к нему Ризположенский монастырь лежали чуть в стороне от реки Каменки на широкой низменности. Городские кварталы тоже были обнесены земляным валом, по гребню которого шла деревянная стена с четырехугольными башнями, укрытыми тесовой кровлей. В город вели трое ворот с дубовыми створами, над которыми возвышались огромные воротные башни с узкими прорезями бойниц, проделанными в бревенчатых потемневших от времени стенах. Шатрообразные крыши воротных башен были украшены деревянными флагами.

— Ну, здесь нам будет поспокойнее, милая, — заметил Терех Гликерии, въезжая в Суздаль через распахнутые ворота. — Валы и стены тут прочные, и от града Владимира мы теперь далече. Татары ежели и придут сюда, то лишь когда разорят Владимир, а на это у нехристей времени уйдет много.

Усталый конь под Терехом и Гликерией тяжело переступал копытами по утоптанному снегу. Сани с беженцами быстро затерялись в извилистых узких улицах Суздаля, уже окутанных призрачными сумерками. Несмотря на довольно поздний час, народу на улицах было много, все спешили куда-то по своим делам. Даже при беглом взгляде было видно, что в городе полным-полно самого разного приезжего люда. Тут и там раздавались взволнованно-тревожные голоса женщин, их перекрывал громкий грубоватый говор мужчин, где-то плакали маленькие дети… У ворот домов стояли сани и крытые возки на полозьях, повсюду на снегу темнели комья лошадиного помета, валялись пучки сена и обрывки кожаной конской упряжи.

На торговой площади тоже было многолюдно, здесь собрались те, у кого не было в Суздале ни родни, ни друзей. В основном это были смерды с женами и детьми, бежавшие от татар кто на санях, кто верхом, кто пешком. Люди обустраивались на ночь, как могли, ставя палатки и разжигая костры. Многие собирались коротать зимнюю ночь прямо в санях, зарывшись в сено. Те, кто пригнал с собой коров и коз, тут же доили их и продавали молоко всем желающим. Были и такие среди беженцев, кто обменивал вещи и украшения на еду. У кого не было денег и нечего было пустить в обмен, те выпрашивали подаяние.

Терех направил коня к детинцу, собираясь использовать свой медальон с печатью, чтобы добыть для себя и Гликерии надежный теплый кров и пищу.

Ворота детинца тоже были распахнуты, но пройти в крепость было не так-то просто. Несколько воинов в кольчугах и шлемах, с мечами и копьями, преграждали путь всякому, кто пытался проникнуть в городскую цитадель.

Тереху пришлось спешиться и показать стражникам свой медальон, когда два перекрещенных копья загородили ему дорогу.

— Ты зачем здесь? — спросил плечистый бородач в длинном плаще поверх кольчуги, с красным носом и заиндевелыми усами. Он сверлил Тереха подозрительным взглядом.

— Я приехал к здешнему воеводе из града Владимира от воеводы Петра Ослядюковича с поручением, — с важностью ответил Терех, сделав ударение на последнем слове.

— А это кто с тобой? — Бородач с усмешкой кивнул на покрасневшую Гликерию, стоящую рядом с Терехом. — Тоже гонец?

— Нет, — тут же нашелся Терех, — эту девицу я подобрал на дороге. Вижу, идет она пешком в Суздаль, вот я и взял ее с собой, благо нам ведь было по пути.

— Тебя, гридень, я могу пропустить к воеводе, а этой девице в детинец нельзя, — строгим голосом пробасил бородач. — У нас тут и так людей полным-полно. И люди-то все знатные, купцы да бояре, с женами и детками. Так что извини, милая, — добавил бородач, взглянув на Гликерию.

Терех досадливо прикусил губу, соображая, как поступить. Расстаться с Гликерией он никак не мог. Тем более он не мог оставить ее без теплого ночлега одну в чужом городе. Гликерия доверилась ему в надежде, что Терех не просто увезет ее подальше от мунгалов, но возобновит с нею когда-то прерванные любовные отношения. Ничего такого Гликерия, конечно, не говорила Тереху, однако это явственно читалось в ее глазах и брошенных вскользь полунамеках.

— Злой ты человек, дядя! — проворчал Терех, глядя на бородача. — Цепляешься к людям, как репей. Иль не видишь, что девица от усталости еле на ногах стоит.

— А ну проваливай отсель! — рассердился бородач, отпихивая Тереха древком копья. — Я выполняю повеление воеводы Провида Глебовича, а не самоуправством занимаюсь. Уразумел?

Сдержав себя от более грубых слов, Терех отошел в сторону, потянув за собой коня. Гликерия молча последовала за ним. «И что нам теперь делать? — прочитал Терех у нее в глазах. — Куда податься?»

Терех ободряюще улыбнулся Гликерии, погладив ее рукой по плечу. Мол, не печалься, что-нибудь придумаем.

Вдруг до слуха Тереха донесся знакомый голос, который спорил с кем-то, бранясь и возмущаясь. Терех вытянул шею, вглядываясь в группу людей, уверенно шагающих к воротам детинца. Впереди шли двое в богатых длинных шубах и собольих шапках, о чем-то сердито переругиваясь. Один из этих двоих был не кто иной, как огнищанин Сулирад.

«А этот хлыщ как тут очутился? — удивился Терех. — Ему же велено быть в Боголюбове, собирать там обоз из княжеских припасов! Похоже, негодяй самовольно сюда приехал!»

Передав поводья уздечки Гликерии, Терех подбежал к Сулираду.

Тот застыл столбом, увидев перед собой Тереха.

— Здрав будь, Сулирад! — воскликнул Терех с развязным смехом. — Вот ты где оказывается, а я-то тебя в Боголюбове ищу.

— Зачем же я тебе понадобился, друже? — слегка заволновался Сулирад, жестом указав своему знатному спутнику, чтобы тот шел дальше, не дожидаясь его.

— Не мне ты понадобился, приятель, а Петру Ослядюковичу, — пояснил Терех с той же грубоватой развязностью. — Мне поручено разыскать тебя и поторопить с отправкой обоза из Боголюбова во Владимир. — Терех понизил голос, глянув на огнищанина с видом заговорщика. — Но, как я понимаю, обоз из Боголюбова прибыл в Суздаль и во Владимир уже не попадет. Так ли?

— Ты все верно подметил, гридень, — таким же приглушенным тоном промолвил Сулирад. — Теперь-то я узнал тебя. Ты состоишь на службе у боярина Петра Ослядюковича. Мне думается, ты неглупый малый и, стало быть, поймешь, что коль князья бегут из Владимира, то и нам, малым людям, нету смысла подыхать в столице от татарских сабель.

— Согласен с тобой, приятель. — Терех дружески хлопнул огнищанина по плечу. — Уж я-то знаю, каковы мунгалы в сече! Как-никак мне довелось биться с ними в Рязани.

— Я рассудил, что все едино скоро все княжеские припасы татарам достанутся, — сказал Сулирад уже своим обычным голосом. — Потому-то я и пригнал обоз из Боголюбова в Суздаль, продав хлеб, соль и мед здешнему купцу Свиде Карповичу. Правда, этот злыдень сильно сбил цену, ссылаясь на то, что ныне многие люди сбывают за бесценок хлебные припасы, собираясь бежать в леса и за Волгу.

— Ежели честно, то ты с огнем играешь, друже, — проговорил Терех. — Коль Петр Ослядюкович узнает про твои делишки, то не сносить тебе головы.

— А как он узнает? — усмехнулся Сулирад, подмигнув Тереху. — Ты ведь ему не скажешь.

— Не скажу, — ухмыльнулся Терех, — коль возьмешь меня в долю.

— Ладно, по рукам! — без колебаний согласился Сулирад. — Ты, похоже, калач тертый, а мне дельный помощник и впрямь нужен.

Глава шестая

Огнищанин Сулирад

Благодаря посредничеству Сулирада, который был на короткой ноге со здешним воеводой Провидом Глебовичем, стража у ворот без помех пропустила Тереха и Гликерию в суздальский детинец.

Суздаль находился во владении Всеволода, старшего из сыновей князя Георгия. Отсюда Всеволод уходил с дружиной к Коломне на сечу с татарами в начале января. После поражения под Коломной Всеволод не вернулся в Суздаль, так как ему и его брату Мстиславу отцом было поручено защищать град Владимир от Батыевой орды. Многие суздальские ратники также находились во Владимире, а иные из них так и остались лежать на заснеженных полях под Коломной. Приехала во Владимир и княгиня Марина, жена Всеволода, желая разделить с мужем все тяготы вражеской осады.

Суздаль был оставлен на попечение боярина Провида Глебовича, который не выделялся ни умом, ни доблестью ратной. Когда войско уходило из Суздаля на битву с татарами, то хитрый Провид Глебович прикинулся хворым и не пошел на войну. Всеволод Георгиевич поставил Провида Глебовича воеводой в Суздале на время своего отсутствия, поскольку в ту пору выбирать особо было не из кого. Всех храбрых и опытных в сече бояр Всеволод Георгиевич тогда забрал с собой в поход. Для Провида Глебовича, по характеру обидчивого и спесивого, такое возвышение стало большой удачей, ибо он не входил в круг ближайших советников Всеволода Георгиевича.

Поскольку Суздаль оказался на пути у множества самого разного люда, уходящего от татар вдоль реки Нерль в сторону Ростова и Переяславля-Залесского, алчный Провид Глебович не преминул воспользоваться этим. Беженцам из знатного сословия, а также для купцов Провид Глебович предоставлял добротные хоромы в детинце, теплые и светлые. Все желающие могли помыться в бане и постирать одежду в горячей воде. За эти свои услуги Провид Глебович взимал плату серебряными деньгами или пушниной. За пищу и вино, а также за корм для лошадей Провидом Глебовичем была установлена отдельная плата. Кто-то из беженцев останавливался в Суздале на день-два, кто-то на несколько дней, однако большинство из них позволяли себе лишь краткий отдых и следовали дальше на северо-восток. Суздаль был втрое меньше Владимира по площади, поэтому разместиться внутри его стен могло не более пяти-шести тысяч беженцев вместе с санями и лошадьми, не считая собственно здешних горожан, которых насчитывалось не меньше двадцати тысяч.

Поскольку огнищанин Сулирад был родом из Суздаля, он загодя перевез сюда свою семью из Владимира. В Суздале у Сулирада жили родственники, здесь у него было немало друзей и знакомых, в число которых входил и боярин Провид Глебович. В прошлом Сулирад, пользуясь доверием великого князя, не раз оказывал Провиду Глебовичу разные мелкие услуги. Ныне у Провида Глебовича появилась возможность отплатить Сулираду добром за добро. По распоряжению воеводы, жену и детей Сулирада разместили в каменных палатах местного епископа.

Провид Глебович знал, что князь Георгий повелел Сулираду собрать отряд ратников и оборонять от татар княжье село Боголюбово, если Батыева орда рассыплется по окрестностям Владимира. Знал Провид Глебович и о том, что трусоватый Сулирад не собирался защищать от татар княжеское подворье в Боголюбове. Сулирад сам признался Провиду Глебовичу, что он решил пересидеть татарскую напасть в Суздале, а княжеские припасы пустить на продажу суздальским купцам. Мол, зачем задаром столько добра врагу отдавать, если с него барыш получить можно. Провид Глебович хоть и сознавал, что Сулирад идет на преступление, но отговаривать его от этой затеи не стал, так как Сулирад пообещал поделиться с ним денежным кушем.

Сулирад стал сговаривать Тереха поехать вместе с ним в Боголюбово на следующее утро.

— В тамошних клетях и амбарах еще немало припасов осталось, — молвил пронырливый огнищанин. — Сани и лошади у нас есть, за полдня обернемся и сбудем жито, соль и мед торгашу Свиде Карповичу за звонкую монету. В накладе не останешься, друже.

Сулирад также пожаловался Тереху, мол, княжеские челядинцы совсем от рук отбились, сами хозяйничают в Боголюбовском замке, расхищая великокняжеское имущество. Возчики-холопы, которых Сулирад взял с собой в Суздаль, разбежались от него кто куда, не желая возвращаться в Боголюбово. Страх перед надвигающейся Батыевой ордой подтолкнул холопов к неповиновению Сулираду, возле которого оставался всего один верный слуга.

Поразмыслив, Терех дал согласие Сулираду поутру отправиться вместе с ним в Боголюбово.

Оставшись наедине с Гликерией, которая стелила постель на широкой деревянной кровати, Терех рассказал ей о своем разговоре с Сулирадом и о том, что завтра ему предстоит поездка в Боголюбово.

— А ты, милая, побудешь покуда здесь, на подворье у епископа, — добавил Терех, снимая с себя сапоги и длинную теплую рубаху.

Гликерия, взбивающая подушки, вдруг замерла на мгновение, потом повернулась к Тереху. На ее миловидном лице с прямым благородным носом, обрамленном светлыми распущенными волосами, была написана тревога.

— Не ездил бы ты в Боголюбово, Тереша, — сказала она. — Зачем ты связался с этим Сулирадом? По нему же видно, что он пройдоха отменный! Из-за него и ты в беду угодить можешь. Как я буду одна без тебя? Лучше бы нам с тобой завтра же уехать из Суздаля в Нерехоть или в Ростов, как мы и собирались.

— Нельзя нам туда двигать, Лика, — проговорил Терех. — В той стороне Георгий Всеволодович полки собирает для сечи с татарами. Меня в войско забрать могут, ибо в ратных людях теперь большая нужда. Сулирад советует мне в Новгород ехать, уж туда-то нехристи точно не доберутся. В Новгороде можно неплохо устроиться, имея мошну с деньгами. Я же поеду завтра в Боголюбово не из признательности к Сулираду за то, что он пристроил нас в епископских палатах, но ради нашей безбедной жизни в Новгороде, голуба моя. Ловкачи, вроде Сулирада, успевают ловить рыбку в мутной воде, а мы с тобой чем хуже? — Терех задорно подмигнул Гликерии. — Для кого-то татарская напасть — бедствие, а для нас сие станет благом, коль разживемся мы княжеским барахлишком.

Приблизившись к Гликерии, Терех мягко обнял ее за талию, прижавшись своей небритой щекой к ее нежной белой шее. Гликерия неслышно вздохнула, обхватив Тереха за плечи своими гибкими руками. Она не стала говорить ему про свои недобрые предчувствия, видя его настрой на быстрое обогащение за счет разграбления княжеских амбаров. «Может, все сложится удачно, — мысленно успокаивала себя Гликерия. — От Суздаля до Боголюбова путь не далекий. А деньги нам и впрямь очень нужны, ведь до Новгорода дорога дальняя».

За стенкой, покрытой белой известью, раздался детский плач, это в соседней комнате жена Сулирада укладывала спать свою трехлетнюю дочь.

Гликерия невольно вздрогнула, вспомнив, как истошно кричали маленькие дети во взятой татарами Рязани, когда у них на глазах враги насаживали на копья младенцев и отрубали головы у пленников. От этих жутких картин Гликерия до сих пор просыпалась по ночам в холодном поту.

* * *

Отправляясь из Суздаля в Боголюбово, огнищанин Сулирад, кроме Тереха и своего верного слуги Тришки, взял с собой еще шурина Зорьяна. Поскольку все возницы разбежались, Сулираду и его сообщникам пришлось самим садиться в сани и управлять лошадьми. Ранним морозным утром четверо порожних саней выехали из Никольских ворот, возведенных из белого камня, и умчались по проложенной среди сугробов дороге в сторону Боголюбова.

Через два часа довольно быстрой езды Сулирад и его спутники добрались до Боголюбова.

Боголюбовский княжеский замок располагался на высоком берегу реки Клязьмы и был огражден земляными валами с деревянными и каменными укреплениями на них. Этот замок был выстроен князем Андреем Боголюбским, сыном Юрия Долгорукого, который в отличие от своего отца не пожелал сесть на киевский стол, предпочтя утвердиться властелином Ростово-Суздальских земель. Постоянно враждуя с местным боярством, князь Андрей перенес столицу из Суздаля во Владимир, где у него было много сторонников среди торговцев и ремесленного люда. Впрочем, и во Владимире князь Андрей подолгу не жил, предпочитая многолюдной шумной столице тишину Боголюбовского замка. По этой причине князь Андрей и получил прозвище Боголюбский. В этом замке грозный князь Андрей и был убит заговорщиками из числа своих дружинников, подкупленных его недругами-боярами.

Терех, еще живя в Рязани, был наслышан об Андрее Боголюбском и о его замке под Владимиром. Боголюбовский замок перешел во владение сначала к младшему брату покойного князя Андрея, Всеволоду Большое Гнездо, а потом его владельцем стал Георгий Всеволодович, нынешний властитель суздальского Залесья.

В Боголюбовский замок вели высокие каменные ворота, над которыми возвышалась мощная белокаменная башня с узкими оконцами-бойницами, укрытая четырехскатной тесовой кровлей. Створы ворот и крыша воротной башни были обиты медными листами, сверкающими на солнце, как красноватое золото.

Внутри замка имелся просторный двор, вымощенный камнем, вокруг которого возвышались различные каменные постройки. Центральной частью этих строений являлся однокупольный дворцовый собор, увенчанный позолоченным крестом. К храму с северной стороны примыкал каменный дворец, связанный с хорами собора каменным же переходом, опиравшимся на мощные белокаменные арки, украшенные рельефами в виде ряда тонких колонн. Проход из дворца сначала вел в дворцовую башню, и уже из башни можно было попасть на хоры храма. Двускатная крыша этого длинного перехода, как и крыша каменной башни, была покрыта блестящей медью.

Из двух каменных арок, на которые опирался проходной коридор из дворца в собор, одна была низкая, другая высокая, то есть в первую могли проходить лишь пешие люди, а во вторую могли проезжать всадники. В прямоугольном пилоне между арками на уровне первого этажа было помещение для дворцовой стражи.

На переход вела винтовая лестница в квадратной дворцовой башне.

С южной стороны к собору примыкал такой же каменный крытый переход со второй башней. Этот переход соединял дворцовый комплекс с замковой крепостной башней, расположенной на крепостном валу.

Все эти здания живописно располагались по южному краю Боголюбовского замка, обращаясь своей восточной стороной к речной пристани, куда вели широкие ворота, устроенные во чреве каменной Лестничной башни. Речной берег в этом месте был очень крут, поэтому от пристани в крепость вели широкие ступени, вырубленные в известняковом грунте прибрежной кручи. Из-за этой береговой лестницы и получила свое название прибрежная крепостная башня.

С западной стороны к дворцовому ансамблю примыкали, кроме площади, деревянные конюшни, клети и амбары, здесь же стояла княжеская баня. Все эти строения подступали к площади с трех сторон. Позади них находилось скопище бревенчатых приземистых домиков, где проживали зависимые княжеские смерды и холопы. Эти люди должны были поддерживать Боголюбовский замок в образцовом порядке, своевременно чиня крыши и бревенчатые крепостные стены, прочищая рвы и каменные водостоки, отводившие дождевые и талые воды к склонам замковой горы. Население Боголюбова, включая смердов и дворцовую челядь, насчитывало около двухсот человек. В это число входили и священники дворцового храма, и местные иконописцы, и переписчики книг.

Едва Сулирад появился в Боголюбове, как к нему сразу же подступил местный иерей Анисим, который был озабочен сохранностью имеющихся тут книг. Анисим настаивал на перевозке книг в Суздаль или во Владимир, где, как он полагал, татары до них не доберутся. Анисим также допытывался у Сулирада, почему он не собирает ратных людей и вообще намерен ли он оборонять от мунгалов Боголюбовский замок.

— Чего ты суешь нос не в свое дело, отче, — отмахивался от дотошного священника Сулирад. — Скоро подойдут сюда ратные люди из Суздаля, сегодня или завтра они будут здесь. А с книгами, отец мой, порешим так. Дам я тебе сани с парой лошадок, грузи на них книги, иконы, паникадила… Все, что захочешь, то и грузи. И вези свое добро в Суздаль, к тамошнему епископу Савватию. Он будет рад тебе помочь, благо у него на подворье места много. Вот возницу тебе дать не могу, — с печальным вздохом добавил Сулирад. — Разбежались все мои возчики, как тараканы от яркого света. Посадишь за вожжи звонаря или келаря, они у тебя все умеют.

Поблагодарив огнищанина, длиннобородый сухопарый Анисим поспешил в свои покои, где трудились переписчики книг, а в сундуках хранились толстые старинные фолианты на греческом языке и на латыни.

— Пусть проваливает в Суздаль! — негромко обронил Сулирад, кивнув Тереху на торопливо удаляющегося по дворцовому коридору Анисима в черных священнических одеждах до пят. — Одной болячкой будет меньше. Ох, и устал я от этого святоши! То ему не так, и это не эдак! — Сулирад сердито плюнул себе под ноги.

Двухъярусный княжеский дворец поразил Тереха своей величавой монументальностью, своими изумительными барельефами и мозаичными полами. Дворцовые окна искрились на солнце разноцветьем кубиков и ромбов из цветного византийского стекла. Мощные белокаменные колонны, поддерживающие сводчатый потолок в покоях на первом этаже, были украшены витиеватой резьбой и фигурами сказочных птиц. Двери во всех помещениях были обиты медными полосами с выбитым на них затейливым чеканным орнаментом.

— Та-ак, персидские ковры уже кто-то стащил, — ворчал сквозь зубы Сулирад, хозяйским шагом проходя по дворцовым покоям и оглядывая все вокруг. — Нет и стульев с подлокотниками из слоновой кости. Не вижу я и медных бухарских светильников… Ну что у нас за люди, твою мать! Стоит токмо отвернуться, каждый начинает хватать все подряд. А вина за эти хищения на меня ляжет, мать твою!

Терех, успокаивая огнищанина, говорил ему, что и они за княжеским добром приехали, что ими тоже алчность движет. А князь Георгий за расхищение своего имущества спросить с Сулирада все едино не сможет, ибо тот намерен искать прибежище в Новгороде Великом. По многолюдству Новгород не уступает граду Владимиру, разыскивать там человека все равно, что искать иголку в стоге сена.

— К тому же скоро сюда мунгалы нагрянут, а уж эти нехристи выгребут отсюда все подчистую, — молвил Терех. — А что мунгалы не возьмут с собой, то они сожгут по своему обыкновению. Кто потом станет доказывать, что в Боголюбове и до татар кое-что расхищено было. — Терех мрачно усмехнулся и добавил: — Кто уцелеет во всей этой кровавой замятне, тот будет Бога благодарить за это, а про расхищенное княжеское барахлишко и не вспомнит.

— Пожалуй, ты прав, приятель, — согласился с Терехом Сулирад. — Потому и нам надо побыстрее уносить ноги отсюда.

Обойдя весь дворец, Сулирад и Терех пришли к дворцовым кладовым, возле которых дворцовые челядинцы грузили на одни сани мешки с солью, на другие — мешки с зерном. Тут же находились Тришка и Зорьян, которые поторапливали работающих холопов.

— Господине, грузить ли мешки с овсом и горохом? — обратился к огнищанину молодой безусый Тришка, пряча свои замерзшие пальцы в длинных рукавах теплой объяровой свитки, поверх которой на нем был надет овчинный полушубок.

— Нет, перво-наперво сгружай на сани пшеницу, — сказал Сулирад, — за нее нам больше заплатят, чем за овес и горох.

Видя, что сани его шурина явно перегружены мешками с солью, Сулирад приказал холопам сгрузить с них три мешка и унести обратно в подклеть.

— Ты что, хочешь лошадей изнеможить за одну поездку! — накинулся Сулирад на Зорьяна. — А ежели кони вдруг встанут перед каким-нибудь въездом на холм иль в сугробе увязнут. Об этом ты подумал, недоумок? — Сулирад погрозил шурину пальцем. — Лучше дважды за день съездить, чем перегружать сани сверх меры.

— Там еще есть свечной воск, — Зорьян сделал кивок в сторону кладовых. — Надобен ли воск Свиде Карповичу?

— О том не ведаю. — Сулирад пожал плечами. — Надо будет спросить у него при встрече.

Когда все сани были нагружены, огнищанин без промедления отправил их в обратный путь до Суздаля. Сам Сулирад и вместе с ним Терех остались в Боголюбове, чтобы приглядеть за здешними челядинцами, не дать им растащить ценные вещи, еще оставшиеся в княжеском дворце. В возчики Сулирад определил двоих конюхов, отца и сына, отослав их в Суздаль вместе с Тришкой и Зорьяном.

— Не боишься, что Свида Карпович недоплатит серебра твоему шурину за привезенные зерно и соль? — спросил Терех у огнищанина, возвращаясь с ним обратно во дворец.

— Что ты! — усмехнулся Сулирад. — Зорьян деньги считать умеет лучше меня. Он жаден, а жадного обмануть труднее всего.

Сулирад договорился с Зорьяном и Тришкой, что, сдав товар Свиде Карповичу и получив с него оплату, они в этот же день опять прибудут в Боголюбово, чтобы еще раз нагрузить сани княжескими съестными припасами.

В ожидании возвращения обоза из Суздаля Сулирад повелел челядинкам накрыть на стол в гриднице. Он решил угостить Тереха добротным княжеским вином и отменно приготовленными яствами. Заодно Сулираду хотелось покрасоваться перед Терехом своей властью над княжескими слугами и тем, что он волен брать в княжеских закромах все, что захочет. Все-таки управляющий княжеским хозяйством далеко не последний человек в окружении князя!

— Дед мой хоть и был боярского рода, но жил скудно, можно сказать прозябал, служа какому-то мелкому князьку из рода рязанских Ольговичей, — молвил Сулирад, угощая Тереха виноградным вином и жареной зайчатиной. Они сидели за одним столом напротив друг друга. — Отец мой ушел из Рязанских земель в Суздаль, поступив на службу ко Всеволоду Большое Гнездо. Поначалу-то родитель мой был простым гриднем в княжеской дружине, но со временем стал огнищанином. И был им до самой своей смерти.

— Стало быть, ценил твоего отца князь Всеволод Юрьевич, — заметил Терех, уплетая горячую зайчатину за обе щеки.

— Еще бы! — Сулирад со значением поднял кверху указательный палец. — Отец мой не только княжеским хозяйством заведовал, он также улаживал все пакостные делишки Всеволода Юрьевича.

— Что это за делишки такие? — Терех перестал жевать. — Ну-ка, друже, расскажи! Сделай милость.

Опрокинув в рот очередной кубок с вином, Сулирад заговорил, чуть понизив голос:

— Да будет тебе известно, приятель, что покойный Всеволод Юрьевич на красивых молодух был шибко падок. Немало молодиц и юных вдовиц побывало в ложнице у похотливого Всеволода Юрьевича. Иные из женщин шли на это добровольно, а иных приводили князю силой. Эти утехи Всеволода Юрьевича оборачивались тем, что соблазненные и обесчещенные им девицы рожали детей, а кто-то из них и в петлю лез — бывало всякое. — Маслянистые глаза Сулирада заблестели блеском заговорщика, когда он продолжил: — Так вот, с этими беременными женщинами и их родней договариваться приходилось не кому-то, а моему отцу. Всеволод Юрьевич портил баб, утоляя свое сластолюбие, а мой родитель опосля расхлебывал сию кашу.

— Неужто Всеволод Юрьевич людской огласки не боялся, если уж Божья кара за такие грехи его не страшила? — Терех удивленно покачал головой.

— Благодаря стараниям моего родителя не было никакой огласки о сих неблаговидных делах Всеволода Юрьевича, — не без гордости в голосе произнес Сулирад, вновь наполняя чаши вином. — Потому-то Георгий Всеволодович и возложил должность огнищанина на мои плечи, помня о заслугах моего отца перед его отцом.

— А что, князь Георгий так же любвеобилен, как и его отец? — полюбопытствовал Терех.

— Да уж не без этого, — ворчливо обронил Сулирад, с хрустом надкусывая румяное яблоко, — а у меня от этого сплошная головная боль. Князь обрюхатит юную деву против ее воли, а я ответ держу перед ее родственниками. Вот, к примеру, не так давно случай вышел…

От выпитого вина язык у Сулирада совсем развязался. Спьяну Сулирад разболтал Тереху о том, как два года тому назад князь Георгий затащил в свою постель юную боярышню Славомиру. Та забеременела от него. Родственники Славомиры собирались закатить скандал, но князя Георгия выручил воевода Дорогомил, недавно овдовевший. Дорогомил взял в жены Славомиру, признав своим ребенка, зачатого ею от князя.

— Дорогомил в детстве рос вместе с князем Георгием, их связывает давняя приязнь и дружба, — пояснил Сулирад Тереху. — Дорогомил готов пойти за князя Георгия в огонь и воду, не то что под венец с юной беременной невестой. — Сулирад расплылся в пьяной улыбке. — От красавицы Славомиры и я бы не отказался, видит Бог.

— Так ты же женат, — заметил Терех, — а двоеженство — это тяжкий грех.

— Ради Славомиры, друже, я бы и супругу свою бросил, — признался Сулирад, глядя в упор на Тереха. — Ты Богородицу на иконе в здешнем храме видел?

Терех молча кивнул.

— И как тебе Богородица, красивая?

— Очень красивая! — Терех снова кивнул.

— Так вот, Славомира еще красивее, поверь мне! — проговорил Сулирад, ударив себя в грудь кулаком.

— Мне трудно судить об этом, ибо я не видел Славомиру воочию, — пробормотал Терех, пожав плечами. — Кстати, где сейчас Славомира?

— Во граде Владимире, где же еще? — ответил Сулирад, тыча двузубой вилкой в лист квашеной капусты. — Обидно будет, ей-богу, коль такая пава мунгалам достанется.

— А разве мало других красавиц во граде Владимире, кроме Славомиры? — заметил Терех, подавив тяжелый вздох. — В Рязани дивных жен и дев тоже много было, и что с ними сталось после победы нехристей над православным воинством, лучше и не вспоминать.

— Что ж, друже, давай выпьем за то, чтобы нас с тобой миновала эта беда, — сказал Сулирад, подняв свою чашу с вином. — Не мы эту кашу заварили, не нам ее и расхлебывать. Пусть князья наши с мунгалами управляются, для них ведь это дело привычное — за мечи хвататься.

— Верно молвишь, приятель, — согласился с огнищанином Терех, взяв со стола свой кубок с хмельным питьем. — Это Господь наслал на Русь Батыеву орду за грехи князей наших, которые постоянно смердов притесняют, погрязли во лжи и блуде, ножи точат друг на друга. Ныне отольются князьям слезы смердов и холопов через эту татарскую напасть.

Глава седьмая

Черная стрела

Упившийся вином Сулирад завалился спать на скамье у печи тут же в гриднице. Тереха тоже сморило после вина и сытного обеда, он прикорнул прямо за столом, откинувшись на удобную спинку кресла с подлокотниками. Проснулся Терех, как от толчка, ощутив тонкую струйку слюны, выбежавшую у него изо рта. Утерев подбородок рукавом рубахи, Терех оглядел просторную гридницу еще сонным взглядом. Пиршественный зал был окутан полумраком, на зеленых и голубых оконных стеклах лежал красноватый отблеск заката. Короткий зимний день уже истекал, близилась долгая холодная ночь.

Терех вышел из-за стола и растолкал спящего Сулирада. Тот с кряхтеньем уселся на скамье, свесив ноги на пол.

— Уже вечер наступил, а обоз наш так и не вернулся из Суздаля, — сказал Терех, присев на скамью рядом с огнищанином. — Что-то случилось, не иначе.

— Да что могло случиться? — зевая, проговорил Сулирад. — Небось загулял мой шурин, вот и вся причина. Тришка тоже на хмельное питье падок. Наверняка получили оболтусы деньги от Свиды Карповича и решили угоститься пивом или брагой по такому случаю. А конюхи-холопы тем паче не откажутся от возможности хлебнуть бражки на дармовщинку.

— Ты же велел Зорьяну и Тришке, сбросив товар в Суздале, без промедления ехать обратно в Боголюбово, — промолвил Терех. — Ты же запретил им к хмельному питью притрагиваться. Строго-настрого запретил! — Терех в беспокойстве заходил взад-вперед. — Чует мое сердце, что-то стряслось с нашими обозными. Что-то помешало им вернуться в Боголюбово.

— Не волки же их сожрали на обратном пути из Суздаля, — зевая во весь рот, заметил Сулирад. — Приедут они к нам завтра утром, вот увидишь.

Огнищанин предложил Тереху продолжить прерванное застолье, пригласив к столу парочку молодых челядинок.

— Скоро ночь, приятель, — похотливо улыбаясь, промолвил Сулирад и подмигнул Тереху. — На ложе, согретом женским телом, и спится лучше, и сон слаще.

По тому, как Сулирад обращается со здешними челядинками, Терех сразу догадался, что огнищанин наверняка успел перепробовать в постели всех молодых боголюбских холопок. В отсутствие князя Георгия Сулирад для всей боголюбской челяди был богом и господином, все его желания были законом. В конце концов, именно Сулирад, а не князь Георгий подбирал слуг в Боголюбово и в столичный дворец великого князя.

Сходив в женские покои, находившиеся на втором ярусе роскошных каменных хором, Сулирад привел оттуда двух девиц в длинных платьях из неотбеленного льна. Одна из холопок была рыжеволосая с зелеными очами, другая — белокурая и сероглазая. Белокурую девицу звали Беляной, она была повыше ростом и покрепче телом, чем рыжеволосая, которую звали Велижана.

Терех сразу положил глаз на статную и красивую Беляну, которая своим прямым гордым носом, высоким лбом и красиво очерченными устами сразу напомнила ему Гликерию.

— Я знал, что смогу тебе угодить, брат, — усмехнулся Сулирад, жестом повелев Беляне сесть за стол рядом с Терехом.

Велижану Сулирад усадил к столу подле себя.

Служанки, пришедшие из поварни, унесли со стола объедки и спустя какое-то время, принесли заново приготовленные кушанья, мясные и рыбные.

— На дворе Великий пост, а мы грешим, вкушая мясо, — обронил Терех, кивнув огнищанину на жареную говядину. — Не дело это, друже.

Сулирад сделал удивленное лицо.

— Не пойму я тебя, брат, — сказал он. — Днем ты вовсю уплетал зайчатину, а вечером вдруг про постные дни вспомнил. Ты уж или греши, или блюди пост, как монах.

Терех махнул рукой и насадил на нож большой дымящийся горячим паром кусок говядины, переложив его с большого блюда в свою тарелку.

Беляна отказалась было от жаркого, которое предложил ей Терех, но, поразмыслив, все же согласилась отведать мясного блюда.

— Поверь, милая, белый свет не треснет пополам от того, ежели мы сейчас скоромной еды откушаем, — с улыбкой проговорил Терех, мягко приобняв за плечи Беляну, скромно опустившую глаза.

Рыжеволосая Велижана без малейших колебаний принялась за жареную говядину, которой угостил ее Сулирад. По лицу Велижаны было видно, что она с легкостью преступает многие церковные запреты и моральные устои. Подвыпивший Сулирад, распалившийся вожделением, бесцеремонно засовывал руки Велижане под платье, жадно мял пальцами ее небольшие округлые груди сквозь ткань одежды, но это нисколько не смущало Велижану, даже не отвлекало ее от еды.

Между тем за окнами погасли последние отблески заката. Наступила ночь.

Челядинки, сновавшие между гридницей и поварней, зажгли масляные светильники, стоящие на высоких подставках из бронзы.

— Не спеть ли нам, а? — воскликнул Сулирад, хлебнув еще вина. Он взглянул сначала на Велижану, потом на Тереха. — Какое застолье без песен!

Терех охотно закивал головой, поскольку был с полным ртом. Он дал знак Сулираду, мол, ты запевай, а я подхвачу.

Развалившийся на стуле Сулирад не заставил себя ждать и громким хрипловатым голосом затянул одну из популярных в то время застольных песен:

Жил во граде Киеве славный муж Добрыня,

сын Никитович,

Пригласил однажды князь

Владимир Красное Солнышко

Богатыря Добрыню и других гостей

да на почестен пир…

Дожевав кусок рыбного пирога, Терех стал подпевать Сулираду, поскольку хорошо знал слова этой песни, которая частенько звучала и на пирах в тереме рязанского князя Юрия Игоревича. Разгоряченные вином Беляна и Велижана поддержали пение Сулирада и Тереха своими чистыми звонкими голосами.

Неожиданно в гридницу вбежал караульный с воротной башни в мохнатой собачьей шапке в виде колпака и овчинном тулупе. Стук тяжелых двустворчатых дверей и топот ног стражника грубо нарушил царящую в трапезной веселую идиллию. Вся четверка поющих разом умолкла при виде торопливой поступи стража и его обеспокоенного раскрасневшегося на морозе лица.

— Что стряслось, Парфен? — спросил Сулирад, поднявшись со стула.

Терех поставил на стол недопитую чашу с вином. Беляна замерла с полотенцем в руке, которым она собиралась обтереть свои губы, вымазанные медом. Велижана торопливо одернула на себе платье, прикрыв длинным подолом свои белые голые бедра, на которых только что лежала тяжелая потная рука огнищанина.

— Там… прискакал верхом на коне твой слуга Тришка, — задыхаясь после быстрой ходьбы, вымолвил стражник. — Ворота были заперты, но я велел их открыть, чтобы впустить конника в замок. Я узнал, что это Тришка, токмо когда снял его с седла.

— Снял его с седла… — чуть растерянно пробормотал Сулирад. — Тришка что, пьян иль без чувств?

— Он мертв, господине, — печально ответил караульный. — У него в спине торчит стрела.

— Час от часу не легче! — вырвалось у Сулирада, который вмиг протрезвел. — Ну-ка, Парфен, веди нас к Тришке. Где ты его оставил?

— В дворцовой караулке он лежит, господине, — сказал стражник, ткнув большим пальцем себе за плечо.

Опрокидывая стулья и на ходу хватая шубы и шапки, Сулирад и Терех поспешили прочь из гридницы вслед за Парфеном, который шагал впереди них, переваливаясь на коротких ногах, как медведь.

Беляна и Велижана остались сидеть за столом, объятые тревогой после всего услышанного.

Пройдя темным переходом в дворцовую башню, Парфен и идущие за ним Терех и Сулирад спустились по ступеням, проложенным во чреве каменной башни, к боковому выходу из дворца. От выхода из башни до караульного помещения было шагов двадцать по заснеженным плитам широкого двора. В караулке была сложена печь, поэтому там было тепло. Свет двух горящих факелов озарял все углы в этом прибежище дворцовой стражи.

Возле печи сидели на табуретах три гридня в распахнутых полушубках, ведя негромкую беседу. При виде огнищанина они вскочили со своих сидений, взяв в руки дротики.

Не обратив на них никакого внимания, Сулирад сразу же подошел к широкой скамье у стены, на которой лежало лицом вниз бездыханное тело Тришки. В спине у мертвеца торчала длинная черная стрела с пестрым оперением на конце. Перья то ли сокола, то ли ястреба были накрепко прикручены к древку стрелы тонкими волокнами бычьих сухожилий.

— Сказал ли тебе Тришка, кто стрелял в него и где это случилось? — обернулся к Парфену Сулирад. — Он хоть что-то успел тебе сказать?

— Нет, господине, — тяжело вздохнул Парфен. — Когда я стал снимать Тришку с седла, то он лишь негромко застонал и тут же отдал Богу душу. — Парфен снял шапку и перекрестился.

Сулирад чуть слышно выругался, с досадой всплеснув руками.

— И что теперь делать? — Сулирад взглянул на Тереха. — Как узнать, что за злодеи убили Тришку?

— Чего тут гадать, друже? — промолвил Терех, внимательно оглядывая стрелу, пронзившую несчастного Тришку. — Татары убили твоего челядинца. Это татарская стрела, можешь мне поверить.

— Не может этого быть! — заволновался Сулирад, изменившись в лице. — Откель здесь взяться татарам?

— Со стороны града Владимира, откуда еще, — проворчал Терех. — Похоже, наши обозники по пути из Суздаля сюда наткнулись на татарский дозор. Нехристи очень далеко рассылают своих дозорных от основной своей орды, такая у них тактика.

Сулирад велел Парфену вытащить стрелу из мертвеца. Осмотрев окровавленный наконечник стрелы, ее древко и оперение, он опять взглянул на Тереха. В его глазах был тот же молчаливый вопрос.

— Татарская это стрела, не сомневайся, — уверенно промолвил Терех. — Вооружение мунгалов я неплохо изучил, покуда был у них в плену.

Сулирад вновь выругался и сердито прикрикнул на стражников, веля им не рассиживаться у печи, а нести дозор на крепостной стене замка. Стражники торопливо покинули караульное помещение. Собрался идти на воротную башню и Парфен, но Сулирад задержал его, приказав ему поутру схоронить Тришку где-нибудь на внутренней стороне крепостного вала. Сулирад отдал это приказание именно Парфену, поскольку тот являлся десятником, верховодя всеми прочими дворцовыми стражниками.

— Нужно убираться отсель побыстрее! — твердил Сулирад Тереху, быстрым шагом возвращаясь вместе с ним в гридницу. — Плевать на добро княжеское, своя голова дороже. Оседлаем двух лошадок и ускачем к Суздалю.

— А на мунгалов наскочить не боишься? — спросил Терех. — Ежели обозники наши на нехристей наткнулись, то и мы с тобой можем запросто на них напороться. Вдвоем-то нам от татар не отбиться.

— Вот поэтому, друже, нам следует выступить в путь ночью, — сказал Сулирад. — В темноте-то татары нас не сразу заметят. Темнота же и укроет нас в случае опасности.

Терех после некоторых колебаний согласился с затеей Сулирада. Побывав в плену у татар, он теперь был готов на все, лишь бы избежать встречи с этими безжалостными степняками.

Однако жадность так сильно владела Сулирадом, что он решил взять с собой хотя бы что-то из княжеского добра. Рыская по темному дворцу со светильником в руке, Сулирад шарил в сундуках, в комнатах и кладовых. Он заглянул даже в помещения слуг, в поварню и на чердак в поисках ценных вещей. С собой у Сулирада был холщовый мешок, куда он толкал все, что ему приглянулось. Прежде всего Сулирад хватал меха, добротную одежду и обувь, серебряную посуду и различные безделушки из цветного стекла, янтаря и слоновой кости. Наполнив различным добром один мешок, Сулирад тут же принялся набивать другой, поскольку любая шкатулка из слоновой кости, любая терракотовая статуэтка или парчовая занавеска с золотой бахромой являлись для него ценностью, и он не мог пройти мимо них, не прихватив с собой.

В гридницу, где пребывал Терех вместе с Беляной и Велижаной, Сулирад вернулся, обливаясь потом и таща на себе два набитых доверху мешка, из которых торчали рукава женских платьев, пушистые лисьи хвосты и небрежно запиханные тончайшие паволоки. Со вздохом облегчения Сулирад сбросил с плеч оба мешка на пол и устало бухнулся на стул. Велижана протянула ему чашу с яблочной сытой. Сулирад взял чашу и жадными глотками осушил ее до дна.

— Ты что же, хочешь это на коня навьючить? — изумился Терех, взглядом и жестом давая понять огнищанину, что тот не соображает, что делает. — С таким грузом лошадь твоя не сможет скакать ни галопом, ни рысью. Лучше всего налегке ехать, брат. Оставь ты все это здесь!

— Куда это вы собрались посреди ночи? — поинтересовалась Велижана, переведя взгляд с Тереха на Сулирада.

— Куда надо! — резко отрезал огнищанин, поставив опорожненную чашу на стол. — Шли бы вы почивать, красавицы. Поели, попили — пора и честь знать.

Надув губы, Велижана встала из-за стола и направилась к дверям, ведущим на второй ярус дворца. За нею последовала и Беляна, пожелав Тереху и Сулираду «покойной ночи».

Решив подкрепиться перед дальней дорогой, Сулирад отрезал ножом кусок от рыбного пирога, но угоститься им он не успел. Опять прибежал Парфен с известием, что вовсю пылает огнем Покровский монастырь, расположенный на берегу Нерли в двух верстах от Боголюбова. Мимо этого монастыря пролегала дорога на Суздаль.

Сулирад и Терех, сопровождаемые Парфеном, торопливо поднялись на южную стену Боголюбовского замка. Отсюда с высокой обрывистой кручи, на которой был насыпан крепостной вал, открывались широкие просторы клязьменских пойм и низменная долина Нерли. Эта покрытая снегами низина с редкими перелесками утопала во мраке февральской ветреной ночи. Огонь, вспыхнувший в ночи, был виден издалека. Багровые сполохи от этого мощного пожара образовали зловещее зарево над дальним лесом.

— Похоже, татары ворвались в Покровский монастырь, — угрюмо произнес Сулирад, щуря глаза на холодном ветру. — Утром нехристи подступят и к Боголюбову.

— Сколько у нас ратников? — спросил Терех, обращаясь к огнищанину.

Однако ему ответил Парфен, сообщивший, что стражников в замке всего двенадцать человек вместе с ним.

— Здешняя дружина ушла вместе с полками князя Георгия ко граду Ростову, — добавил десятник. — Семьи дружинников перебрались из Боголюбова кто во Владимир, кто в Суздаль.

— Придется вооружить мужчин-холопов, — сказал Терех. — Хватает ли оружия в замке?

— Оружия-то здесь много, — проговорил Парфен, — но вооружать им особо некого. Слуг-мужчин в замке осталось человек двадцать.

— Значит, служанок тоже вооружим тех, что помоложе и покрепче, — решительно вымолвил Терех. — Коль мунгалы ворвутся в Боголюбово, то они всех нас в крови утопят.

Получив приказ от Тереха открыть дворцовый арсенал, Парфен сразу бросился его исполнять.

Сулирад схватил Тереха за руку, взволнованно выдохнув ему прямо в лицо:

— Ты что, спятил, брат? Надумал оборонять Боголюбово от мунгалов? Нас тут горстка, а нехристей многие тыщи! Ты же сам говорил. Бежать нам надо отсель, а не хоробрствовать! Князь Георгий и тот удрал с конными полками в Ростов. Не дури, приятель! — Сулирад встряхнул Тереха за отвороты полушубка. — Бежим в Суздаль, там и стены повыше, и войско многочисленнее. А тут нам с тобой будет погибель неминуемая!

Молча оттолкнув Сулирада, Терех нырнул в дверной проем крепостной башни, которая соединялась крытой каменной галереей с дворцовыми постройками.

Глава восьмая

Пламя над Суздалем

Жену огнищанина Сулирада звали Яромилой, это была высокая полногрудая женщина с овальным лицом, длинными желтыми косами и большими светло-карими глазами. Замуж за Сулирада Яромила вышла после смерти своего первого супруга, павшего в сражении с литовцами. От первого брака у Яромилы была четырнадцатилетняя дочь Чтирада. От Сулирада Яромила родила вторую дочь Лелю, которой лишь недавно исполнилось три года.

Яромила познакомилась с Гликерией, передав ей деньги, которые причитались Тереху за его поездку в Боголюбово. Она поведала Гликерии, что деньги за привезенные из Боголюбова соль и зерно получил от купца Свиды Карповича ее брат Зорьян. Гликерия была сильно обеспокоена тем, что Терех и Сулирад задержались в Боголюбовском замке до вечера, куда за новым грузом выехали из Суздаля Зорьян и трое других возчиков.

Яромила, хорошо знавшая нрав своего мужа, заметила Гликерии, мол, видимо, в Боголюбове есть что взять и выгодно продать, это и задержало там Сулирада и Тереха. Хотя Яромила была на восемь лет старше Гликерии, это не помешало их сближению, так как обе томились тем же ожиданием и той же печалью.

Пригласив Гликерию в свою келью, Яромила стала угощать ее медовыми пирогами и козьим молоком, которым она разжилась у монахинь здешнего монастыря, державших в своей обители небольшое стадо коз.

За долгим разговором Яромила и Гликерия не заметили, как наступил вечер, а Сулирад и Терех так и не вернулись из Боголюбова.

«Стало быть, они приедут завтра, — сказала Яромила Гликерии, укладывая дочерей спать. — Может, у них сани поломались или какую-то из лошадей заново подковать пришлось».

Ночью Гликерии, одолеваемой тревогой, плохо спалось.

С утра она отправилась на городской торг, чтобы купить хлеба и мороженой рыбы. К приезду Тереха Гликерия хотела приготовить угощение. На торжище, полном народа, Гликерия услышала разговор двух смердов, коих немало сбежалось в Суздаль, ища здесь спасения от татар: «Слыхал, сосед, мунгалы сожгли Покровский монастырь, что близ устья Нерли, и взяли в осаду Боголюбово!»

От этого известия холод пробежал по телу Гликерии. Она почти бегом устремилась по узким улицам, забитым людьми, санями и распряженными лошадьми, к городским воротам, чтобы расспросить стражу о татарах. Не доходя до ворот, Гликерия сначала замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Вокруг все говорили об одном и том же: «Со стороны реки Клязьмы к Суздалю приближается Батыева орда. Татары жгут села и монастыри на своем пути!»

Вернувшись в епископский терем, Гликерия поделилась страшным известием с Яромилой.

— Уже не единожды в прошлом алчность приводила моего мужа к печальным последствиям, — горестно покачала головой Яромила, — но на этот раз, похоже, Сулирад заплатит головой за свое сребролюбие.

— Рано отчаиваться, подруга, — сказала Гликерия, заметив слезы на глазах у Яромилы. — Боголюбовский замок, сказывают, хорошо укреплен. Бог даст, пересидят Терех и Сулирад татарскую напасть за валами и стенами княжеской крепости.

Успокаивая Яромилу, Гликерия сама не верила в то, что говорила, ибо месяц тому назад она видела, как под натиском татар пала Рязань, укрепленная гораздо лучше Боголюбовского замка.

После полудня епископ Савватий начал служить торжественную обедню в суздальском Рождественском соборе, куда стеклось множество народу со всего города. В разгар священной литургии вдруг пронеслась весть о том, что татары уже разбивают шатры у стен Суздаля. Толпа, заполнившая огромный храм, заволновалась, как море-океан под порывами ветра. Люди, толкаясь и давя друг друга, хлынули из всех дверей собора, не слушая призывов владыки Савватия соблюдать благопристойность, присущую христианам.

По всему Суздалю ревели боевые трубы, призывающие ратников к оружию. В разных частях города сотники и тысяцкие собирали своих воинов возле воткнутых в землю стягов. Ратники поднимались на восточную стену, с которой открывался вид на огромный татарский стан, окруженный со всех сторон крытыми обозными кибитками. Сюда же валом валили многие сотни любопытных горожан, мужчин, женщин и детей, — всем хотелось своими глазами увидеть ужасных мунгалов, зверства которых были у всех на устах.

Татар было очень много, их конные отряды широко рассыпались вокруг Суздаля, и где бы они ни появлялись, там сразу же занимался пожар, а в небеса поднимались густые клубы дыма. К концу дня Суздаль оказался в сплошном кольце из горящих деревень и монастырей.

В вечерних сумерках татары сволокли ко всем воротам Суздаля груды жердей, бревен и вороха сена, разведя гигантские костры. Русичи пытались заливать эти костры водой и забрасывать снегом, но все их усилия оказались тщетными. К полуночи деревянные створы всех городских ворот сгорели дотла. Наскоро возведенные заграждения из саней, кольев и досок не смогли задержать татар, которые сплошным потоком хлынули на узкие улицы Суздаля.

Кому-то из русских воинов удалось укрыться в детинце, но большинство нашли свою смерть в неравных схватках с татарами, многочисленность которых создавала впечатление некоего жуткого Вселенского потопа.

Воевода Провид Глебович, растерявший остатки мужества после всего случившегося, за два часа до рассвета повел свою дружину на прорыв из городской цитадели. Нескольким сотням русских ратников удалось перейти по льду реку Каменку и добраться до густого леса. Татары, занятые грабежом ремесленных кварталов Суздаля и подсчетом множества пленников, не смогли поставить надежный заслон на пути у воинов Провида Глебовича. На руку вышедшим на прорыв русичам сыграла и ночная мгла. Успех дружины Провида Глебовича сподвиг на такую же вылазку еще около двух сотен женщин и детей, которых возглавил священник Анисим, накануне привезший в Суздаль книги из Боголюбова. Анисим повел свой безоружный отряд, обремененный детьми, не напрямик к лесу, а по льду извилистой Каменки между высокими речными берегами. Таким образом, конные татарские дозоры, шнырявшие между догорающими селами за рекой Каменкой, не заметили женский отряд Анисима, который к рассвету благополучно достиг спасительного леса.

После ухода из суздальского детинца воеводы Провида Глебовича главенство над оставшимися защитниками цитадели принял епископ Савватий. Это был семидесятилетний муж, сочетавший в себе человеколюбие и благородство во всех своих делах и поступках. Владыка Савватий, видя, что среди оставшихся ратников много юнцов и раненых, а помощи ждать неоткуда, наутро вступил в переговоры с ханом Берке, который доводился родным братом Батыю. Прежде всего, епископ Савватий беспокоился о женщинах и детях, желая любой ценой избавить их от смерти.

Хан Берке был поражен мужеством Савватия, который сам пришел в татарский стан и смиренно предлагал ему свою голову в обмен на сохранение жизни нескольким тысячам русичей, укрывшимся в суздальском детинце. Берке поклялся Савватию своими богами, что если русичи сложат оружие и выйдут из крепости, то никто из них не будет убит. При этом русичам запрещалось брать с собой еду и любые вещи кроме имеющейся на них одежды.

Вернувшийся в детинец Савватий объявил собравшемуся там люду, что по воле злого рока всем им придется идти в татарскую неволю ради спасения жизни своих жен и детей. Еще какое-то время владыке Савватию пришлось уговаривать большую группу ратников, не желавших сдаваться на милость мунгалов. Среди этих воинов были в основном купцы, боярские сыновья и слуги. Все уговоры Савватия оказались напрасными. Около семидесяти ратников, молодых и старых, укрылись в каменном Рождественском соборе, решив дорого продать свои жизни в сече с татарами. К этим мужественным воинам присоединились более полусотни женщин и детей из числа боярских жен. Нашлись недовольные решением владыки Савватия и среди священников. Четверо чернецов из притча Успенского храма тоже ушли в собор Рождества Богородицы, не пожелав склонять голову перед татарами.

Яромила побледнела, как полотно, узнав от Гликерии, что епископ Савватий принял решение не оборонять суздальский детинец от мунгалов.

— Владыка Савватий не верит в успех обороны и не желает напрасных жертв с нашей стороны, — скорбным голосом промолвила Гликерия. — Спасая всех нас от смерти, епископ Савватий обрекает свою паству на рабство у нехристей, считая это благом. — Она тяжело вздохнула и добавила: — Владыке невдомек, что неволя у татар хуже смерти.

Зимний день был уже в разгаре, когда, наконец, были сняты запоры с дубовых ворот детинца, тяжелые створы которых с глухим натужным скрипом растворились, открыв широкий проезд во чреве мощной воротной башни. Первым из крепости вышел владыка Савватий в своем золоченом архиерейском облачении, с широким блестящим омфором на плечах поверх длинного саккоса, с большим позолоченным крестом на груди. Седовласую голову епископа венчала митра, сферический головной убор, украшенный бархатом, бисером и камнями-самоцветами. Митра символизировала собой образ золотых венцов, которыми будут увенчаны праведники в Царстве Небесном.

Следом за епископом шли священники и монахини в длинных черных ризах, с черными клобуками на голове; головы монахинь к тому же были плотно повязаны черными платками. В руках у священников и монахинь были иконы и зажженные свечи. Два дьякона несли высокие позолоченные жезлы, один из которых был увенчан Вифлеемской звездой, другой — Святым распятием.

Вслед за священниками густой толпой двигались мужчины, женщины и дети. Мужчины, подходя к створам ворот, бросали на снег щиты, шлемы, мечи, ножи и топоры. На ком были панцири и кольчуги, те избавлялись и от них. Женщины держали детей постарше за руку, а младенцев прижимали к груди. Все шли в глубоком скорбном молчании, понурив голову и стараясь не смотреть по сторонам.

Сразу за воротами ведомые епископом Савватием русичи очутились в живом коридоре из конных и пеших мунгалов, которые бесстрастно разглядывали своими раскосыми глазами длинную колонну сдающихся в плен людей. Татары держали наготове копья, сабли и луки, однако ни один из татарских лучников не выстрелил, ни одна кривая сабля не взметнулась над головой для удара. Пройдя через опустошенный, запруженный врагами город, колонна русичей оказалась на заснеженном поле. Невдалеке дымил множеством костров обширный татарский лагерь. Оттуда выехала кавалькада из многих сотен всадников в мохнатых шапках с высоким верхом на приземистых длинногривых лошадях.

Татарская конница окружила русичей со всех сторон.

Знатные татары держались особняком, их можно было отличить по золоченой сбруе на лошадях, по богатым шубам и шапкам.

Около тридцати татар спешились и деловито принялись сортировать пленников: мужчин они отводили в одну сторону, женщин и детей в другую. При этом степняки связывали мужчин по десятку человек одной веревкой. Всех пленных мужчин конные татары тут же погнали к дороге, ведущей к реке Клязьме.

Женщин и детей мунгалы пригнали в свой стан, где уже было много других русских невольников, захваченных при подходе к Суздалю.

Хан Берке и монгольские нойоны, споря до хрипоты, принялись делить между собой пленниц, которых простые татарские воины раздевали донага прямо на морозе, отнимая у несчастных не только одежду, но и все украшения. Девочек-подростков татары раздевали догола наравне со взрослыми женщинами, жадно вырывая друг у друга их шубки, шапки, рукавицы и теплые сапожки. Татары не трогали лишь запеленатых младенцев и детей трех-четырехлетнего возраста и чуть постарше.

Гликерия, уже насмотревшаяся всего этого во взятой мунгалами Рязани, безропотно скинула с себя всю верхнюю и нижнюю одежду, оставшись лишь в одних поношенных чеботах на ногах, на которые никто из степняков не позарился. Все происходящее стало настоящим кошмаром для нескольких тысяч пленниц, с которых татары срывали одежды, невзирая на зимнюю стужу и не обращая внимания на женские мольбы и слезы. Пленницы, знатные и незнатные, молодые и старые, оставшись нагими на пронизывающем ветру, испытывали не просто позор и унижение, но величайшее потрясение и отчаяние. Над этим скопищем обнаженных женщин, белизна тел которых сливалась с холодной белизной заснеженной равнины, висел детский плач и стенания матерей, прижимающих к себе закоченевших юных дочерей. Монахини, с которых татары сорвали их длинные черные рясы, плащи и платки вместе с исподними одеждами, вмиг утратили свое строгое аскетичное благообразие. Нагие монахини вмиг растворились в толпе таких же голых и продрогших пленниц, над которыми теперь довлела не только злая воля татар, но и еще более безжалостный враг — зимний холод.

Гликерия старалась держаться подле Яромилы и ее дочерей, поэтому ее вместе с Яромилой и ее детьми взял себе какой-то татарский нойон с ужасным шрамом на левой щеке. Кроме Гликерии и Яромилы, этот нойон получил в свою собственность еще два десятка русских невольниц.

Всех молодых и привлекательных пленниц татарские военачальники быстро поделили между собой. Старых и некрасивых невольниц татары просто прогнали плетками прочь от своего стана, не дав им никакой одежды. Татарский толмач на ломаном русском объявил этим несчастным женщинам, посиневшим на зимнем ветру, что они свободны и вольны идти куда угодно. Бедные женщины, трясясь от холода и прижимаясь друг к дружке, устремились обратно к Суздалю, спотыкаясь и увязая в сугробах. Самые сильные из них бежали бегом с развевающимися на ветру волосами; более слабые тащились шагом, помогая одна другой и шатаясь от усталости. Несколько совсем закоченевших старух, не имея сил, легли на снег, ожидая, когда пронизывающий холод погасит в них последнюю искру жизни.

Рабы у татар являлись такой же разменной монетой, как лошади и скот. Несмотря на то что в своих походах татары награбили немало звонкой монеты самой разной чеканки, они все же чаще использовали серебряные и золотые монеты как украшения, а в качестве денежного эквивалента предпочитали рабов и скот.

Так, Яромилу вместе с ее младшей дочерью нойон Тобухай, ее хозяин, уже на другой день обменял на саврасую кобылицу, сторговавшись с другим татарским военачальником. Гликерии пришлось взять заботу над Чтирадой, старшей дочерью Яромилы, которая совсем впала в отчаяние, столь внезапно расставшись с матерью. Насилия, которые татары творили над русскими невольницами днем и ночью, приводили в ужас впечатлительную Чтираду. Вдобавок невольницам приходилось пресмыкаться и унижаться перед татарами, чтобы выпросить у них хоть какую-то одежду, чтобы утолить голод их объедками. Невольницы были обязаны кланяться любому татарину, знатному и незнатному. Перед ханами и нойонами пленницы должны были падать на колени и целовать их сапоги.

Однажды во время пиршества в юрте нойона Тобухая Гликерии и Чтираде пришлось несколько часов стоять голыми на четвереньках, изображая подставки для фарфоровых китайских ваз, в которых дымились тонкие ароматные палочки из сандалового дерева. Опьяневший от кумыса племянник Тобухая, узнав, что Чтирада девственница, изнасиловал ее в присутствии гостей и под их пьяный хохот. Гликерия ничем не могла помочь несчастной Чтираде. Все, что она могла сделать, это закрыть глаза, чтобы не видеть ее позора.

Вечером, сидя у костра, на котором невольницы Тобухая варили себе жидкую кашу в котелке, Чтирада заявила Гликерии так, чтобы услышала только она:

— Ты как хочешь, а я сегодня же ночью удеру от мунгалов в лес, благо нас почти не охраняют.

— Ты же замерзнешь в лесу насмерть, глупая, — прошептала Гликерия, обняв Чтираду за плечи. — У тебя же из одежки лишь рваный халат, а на ногах обмотки из разорванного плаща. Я тоже в лохмотьях хожу. Нехристи потому и не охраняют нас, ибо знают, что от их теплых юрт мы, полуголые, никуда не убежим в такой мороз.

— Я все равно убегу, — тихо, но твердо повторила Чтирада.

Гликерия крепче прижала Чтираду к себе, поцеловав ее в висок между растрепанными светло-русыми локонами.

Неожиданно две молодые женщины, сидящие у костра напротив Гликерии и Чтирады, укутавшись одним драным плащом, прервали свою негромкую беседу.

— Ой, что там за зарево в полнеба? — воскликнула одна, указав рукой на ночные небеса.

— На закат не похоже, ведь солнце давно закатилось, — промолвила другая.

Пышнотелая боярыня одетая в длинное льняное платье с засохшими пятнами крови на подоле, подбросила в костер обломки оглобли, затем подняла глаза к небу, поправив на голове белый убрус.

— Чего тут гадать, голубицы, — печально произнесла она. — Это пылает Суздаль. Мунгалы проклятущие жгут красу и гордость нашего края! Где же наши доблестные князья? Почто они не бьются насмерть с татарами?

«Не помогли суздальские Мономашичи рязанским Ольговичам Батыеву орду одолеть, вот и получили ныне расплату за свое недомыслие и гордыню!» — подумала Гликерия, но вслух ничего не сказала.

Глава девятая

Дым вражеских костров

Внешностью и статью Всеволод Георгиевич уродился в отца, но в нем не было отцовской твердости и непреклонности. Князь Георгий посвящал своего старшего сына во все свои дела и замыслы, поскольку считал его своим преемником на столе владимирском. Входил Всеволод Георгиевич и в узкий круг ближайших советников князя Георгия. В свои двадцать пять лет Всеволод Георгиевич мог давать советы отцу наравне с седоусыми боярами. Князю Георгию нравилось, что в его старшем сыне больше здравого благоразумия, чем было у него самого в юные годы. Потому-то князь Георгий с недавних пор стал поручать старшему сыну кое-какие дела, где требовались выдержка и умение убеждать собеседника.

Одно из таких поручений князь Георгий дал старшему сыну перед своим выступлением в Ростов. Суть этого поручения была крайне щекотливой, ибо речь шла о владимирском летописном своде, который вели монахи-книжники на подворье у местного епископа Митрофана. Этот летописный свод являлся продолжением старинной суздальской летописи, начатой еще при Юрии Долгоруком, который стремился возвысить Залесскую Русь над Новгородом, Черниговом и Киевом. В суздальской летописи были описаны все деяния и все походы неутомимого Юрия Долгорукого, получившего свое прозвище за дерзновенное намерение прибрать к своим рукам Киев и Новгород. Сыновья Юрия Долгорукого вписали в суздальскую летопись свои деяния и победы, достигнув-таки того, чего так неистово добивался их отец, отравленный в Киеве тамошними боярами уже на пороге всех своих свершений.

Князь Георгий, утвердившись во Владимире-на-Клязьме, положил начало местной летописи, где излагались события начиная со смерти Всеволода Большое Гнездо и до настоящего времени. Во владимирской летописи князя Георгия все устраивало, кроме описания его вражды со старшим братом Константином и поражения на реке Липице. Однако тут уж князь Георгий поделать ничего не мог. Если терем или храм он мог разрушить и перестроить заново, то переписать по-иному прошедшие события ему было не под силу, как и всякому правителю.

Князь Георгий сделал немало, чтобы загладить память о своем поражении на Липице. С неколебимым упорством в течение двадцати лет он победоносно воевал то на севере, то на юге, то на востоке, укрепляя и расширяя границы своего княжества, усмиряя воинственных соседей. И вот, когда суздальские полки наконец-то разбили Михаила Черниговского, самого упорного противника суздальских Мономашичей, отняв у него Киев и Чернигов, в это самое время татарская орда ворвалась во владения князя Георгия, спутав все его планы. Беды рязанских Ольговичей, от чьих городов татары оставили пепелища, не особенно волновали князя Георгия. Его беспокоило поражение суздальского войска в сече с мунгалами под Коломной, ведь этот разгром неизменно попадет на страницы летописи и станет еще одним постыдным пятном в биографии князя Георгия после злопамятной Липицкой битвы.

Уходя с конными полками в Ростов, князь Георгий поручил старшему сыну Всеволоду встретиться с владыкой Митрофаном и убедить его не излагать в летописи всех подробностей сечи под Коломной, как-нибудь затушевать это тяжелое для суздальцев поражение.

Ослушаться отца Всеволод Георгиевич не мог, поэтому он без промедления отправился к епископу Митрофану, подворье которого находилось в детинце напротив княжеского дворца. У князя Георгия с владыкой Митрофаном были натянутые отношения, так как оба были неуступчивы в спорах и резки в суждениях. Князь Георгий недолюбливал епископа Митрофана за то, что писцы-монахи под его присмотром не только восхваляют суздальских Мономашичей за их радение о Залесской Руси, но и упоминают об их неприглядных делах. Часто писцы вставляют в текст летописи критические замечания самого владыки Митрофана, который, обличая пороки князей, как бы выступает в роли эдакого провидца и нравоучителя. Ко Всеволоду Георгиевичу епископ Митрофан благоволил, поощряя его тягу к изучению греческого языка и чтению священных христианских книг.

Князь Георгий надеялся, что Всеволод сумеет столковаться с владыкой Митрофаном, используя свое красноречие и умение терпеливо выслушивать собеседника.

Однако беседа между Всеволодом Георгиевичем и епископом Митрофаном сразу не заладилась, ибо владыка остался недоволен тем, что князь Георгий, покидая столицу, не попросил у него благословения, даже не попрощался с ним.

— Улизнул, как вор, батюшка твой, — сердито выговаривал Всеволоду епископ Митрофан. — Разобиделся на меня князь Георгий за то, что я посоветовал ему замириться с Михаилом Черниговским, дабы объединить силы черниговских Ольговичей с суздальскими Мономашичами в войне с мунгалами. Накричал на меня князь Георгий, мол, не мое это дело о мире с черниговцами рядить. Он, дескать, и сам Батыгу одолеет. — Владыка Митрофан сокрушенно покачал головой. — Высоко сидит князь Георгий, да низенько мыслит, гордыня ему взор застит. Не извлекает он уроков из своих ошибок, к добру это не приведет.

Всеволод Георгиевич заикнулся было про летописный свод, но этим еще сильнее рассердил епископа Митрофана.

— Умолчать, говоришь, в летописании про Коломенскую битву, — желчно усмехнулся длиннобородый владыка, пронзив Всеволода прямым взглядом, в котором были удивление и возмущение. — Может, и про татарское нашествие ничего не писать, а? Просто поставить пробел в летописи, умолчав о сожженной татарами Рязани, о гибели рязанских князей и многих тысяч русичей, оказавшихся на пути у Батыя.

— Я прошу не замалчивать битву при Коломне, владыка, — не поднимая глаз, проговорил Всеволод, — но лишь не упоминать в летописи про участие в этой сече суздальских полков, только и всего. Можно ведь написать, что под Коломной сражались с татарами рязанские князья Роман и Глеб Ингваревичи. Тем более что это так и было. Роман Ингваревич был убит в том сражении.

— Написать-то можно что угодно, княже, — сказал епископ Митрофан, резко откинувшись на спинку стула. — Вот токмо наша ложь не прибавит славы и величия твоему отцу. Был бы здесь сейчас воевода Еремей Глебович, он согласился бы со мной. Но его нет теперь среди живых, ведь Еремей Глебович пал под Коломной.

При последних словах владыки Всеволод Георгиевич слегка вздрогнул, по его лицу промелькнула тень досады и недовольства, словно ему напомнили то, о чем он не хотел вспоминать.

— Я пойду, пожалуй, отче, — выдавил из себя Всеволод Георгиевич, поднявшись со стула. — Извини, что оторвал тебя от насущных дел. Прощай.

Неловким движением набросив на плечи красный плащ, Всеволод Георгиевич шагнул к выходу из светлицы. Уже у самой двери его настиг вопрос епископа Митрофана:

— Сын мой, когда же нам ожидать твоего батюшку с силой ратной?

— Недели через две, владыка, — обернувшись, ответил Всеволод Георгиевич. — Может, и через три недели.

— Храни тебя Господь, княже! — Епископ Митрофан осенил Всеволода Георгиевича крестным знамением. — В тяжкую годину ты принял власть над столицей и войском из рук отца своего. Да укрепит тебя Спаситель на сем трудном поприще!

* * *

Придя в великокняжеские хоромы, Всеволод Георгиевич сразу же столкнулся с братом Мстиславом. Тот мигом догадался, что у Всеволода только что состоялся неприятный разговор с епископом Митрофаном.

— Чего тебе наговорил этот старый хрыч? — спросил Мстислав. — О чем ты толковал с ним, брат?

Всеволод лишь молча отмахнулся, не желая посвящать Мстислава в подробности своего разговора с владыкой. Однако отделаться от Мстислава было не так-то просто. К тому же он знал о том поручении, какое было дано Всеволоду отцом.

— А я бы не стал лебезить перед епископом Митрофаном, — сказал Мстислав, знавший мягкосердечие старшего брата. — Я дал бы ему гривен или злата. Перед такими доводами мало кто устоять сможет!

— С Митрофаном это не пройдет, он же бессребренник, — мрачно обронил Всеволод.

— Значит, нужно играть на властолюбии Митрофана, — не унимался Мстислав. — Ты сказал бы ему, брат, что отец наш имеет замысел образовать во Владимире митрополию в обход Киева, что митрополитом он подумывает сделать его, Митрофана. Конечно, при условии, что Митрофан кое в чем станет посговорчивее, — с хитрой усмешкой добавил Мстислав.

— Пустой это замысел, и я говорил об этом отцу, — нахмурился Всеволод. — Греческая патриархия не одобрит и не разрешит существование двух митрополий на Руси.

— А мы греков и спрашивать не будем! — со свойственной ему самоуверенностью заявил Мстислав. — Чего на них оглядываться, брат? После взятия Царьграда крестоносцами Ромейская держава распалась на части. Греческие патриархи теперь мыкаются то в азиатской Никее, то в приморском Трапезунде. Как они могут нам на что-то указывать, коль сами лишились патриаршего престола в Царьграде? На этом престоле с недавних пор сидит латинский патриарх Никола из Пьяченцы, посаженный папой римским. Смех, да и только!

— Потому-то и наказует Господь христианские народы нашествиями диких язычников, ибо нету мира и единства между латинской и православной Церквами, — с тяжелым вздохом заметил брату Всеволод.

Удалившись в свои покои, Всеволод Георгиевич хотел побыть в одиночестве какое-то время, но не тут-то было. Его разыскали мать и жена, которые тоже хотели примирения между суздальскими Мономашичами и черниговскими Ольговичами. Мать Всеволода доводилась родной сестрой Михаилу Черниговскому, а его жена была из рода новгород-северских Ольговичей, которые состояли в троюродном родстве с черниговскими Ольговичами. Обе женщины пытались через Всеволода повлиять на князя Георгия, убедить его забыть вражду с Михаилом Черниговским и его родней. Княгиня Агафья, мать Всеволода, не осмелилась напрямик сказать своему вспыльчивому супругу, что сейчас не время для распрей между русскими князьями. Агафья подговорила Всеволода затронуть эту тему в беседе с отцом.

Всеволод же, как ни пытался заставить себя заговорить с отцом о заключении союза с Михаилом Черниговским, так и не смог этого сделать. Поэтому теперь ему было стыдно перед женой и матерью, ибо он не оправдал их надежд, не справился с собственной робостью.

Узнав, что ее старший сын, будучи все время рядом с отцом, так и не заикнулся ему о примирении с черниговскими Ольговичами, княгиня Агафья в горестном отчаянии всплеснула руками.

— За что мне такое наказание, Господи! — воскликнула она, чуть не плача. — Мой брат враждует с моим мужем, а мой старший сын не в силах примирить их даже ради спасения града Владимира от Батыевой орды. На кого же мне еще уповать, Господи?..

Не слушая сбивчивых объяснений Всеволода, княгиня Агафья удалилась из его покоев, хлопнув дверью.

Княгиня Марина, жена Всеволода, тоже была сильно расстроена. Насмотревшись на толпы беженцев, усталых и обмороженных, наслушавшись их рассказов о зверствах мунгалов, княгиня Марина жила в постоянном страхе. Ей было всего двадцать лет. Она часто виделась с княгиней Агафьей, пребывая под ее опекой и веря каждому ее слову. Княгиня Агафья как-то обмолвилась, что суздальским Мономашичам не одолеть Батыеву орду без помощи черниговских Ольговичей. Эта реплика свекрови запомнилась княгине Марине. Более того, в ней окрепло убеждение, что спасением Залесской Руси от татар может стать только союз Ольговичей с Мономашичами.

— Я не ожидала от тебя такого малодушия, видит Бог, — укоряла мужа княгиня Марина, оставшись с ним наедине. — Мунгалов, сказывают, полным-полно, как муравьев. Где твой отец соберет большую рать, чтобы разбить нехристей? Он ведь ушел в малолюдные края, где лишь леса да дикое зверье. Тебе надо было любой ценой убедить своего отца, чтобы он послал гонцов за подмогой к черниговским Ольговичам. А ты что сделал, свет мой? — Княгиня Марина сердито отвернулась от мужа. — Ты ничего не сделал! На что нам теперь надеяться? Татары не сегодня завтра ко Владимиру подступят.

Всеволод сел на скамью и усадил Марину рядом с собой.

— Не печалься раньше времени, лада моя, — ласково сказал он, мягко обняв жену за плечи, обтянутые желтым бархатом облегающего длинного платья. — Татары ведь не налегке идут, они свои обозы и стада за собой тащат. По узким заснеженным дорогам с обозами-то шибко не разбежишься. Вот увидишь, милая, пройдет дней десять, прежде чем нехристи под Владимиром объявятся. К тому времени отец мой стянет под свои стяги полки своих племянников Константиновичей. Может, и брат его Ярослав подойдет с войском из Южной Руси.

Слова Всеволода немного успокоили его голубоглазую русоволосую жену, которой так хотелось верить, что орда Батыя непременно будет разбита суздальскими князьями у стен града Владимира.

Весь вечер Всеволод старался быть веселым и беспечным, чтобы, глядя на него, и Марина пребывала в безмятежном состоянии духа. Придя после ужина в опочивальню, супруги со смехом перебрасывались веселыми репликами, вспоминая не очень пристойные прибаутки Мстислава, которыми тот смешил свою жену Кристину за вечерней трапезой. Жене Мстислава было всего семнадцать лет, поэтому она была смешлива и непосредственна, как любая девушка в ее возрасте.

— Хорошо, что Агафья Всеволодовна сегодня не ужинала вместе с нами, а то она не позволила бы Мстиславу так смело чесать языком, — заметила Марина, сняв с себя через голову длинное платье-сюрко. — У меня от смеха аж челюсти свело. Я и не знала, что Мстислав такой скабрезник! — С улыбкой взглянув на Всеволода, Марина принялась расплетать свою длинную русую косу.

Стройная и белокожая, с длинными распущенными волосами, в тонкой исподней сорочице Марина стала похожа на девушку-подростка, такая она была нежная и хрупкая. Всеволод попросил Марину снять с себя и ночную рубашку. Она с готовностью повиновалась, явив супругу, объятому вожделением, свою дивную наготу.

Лежа на постели с закинутыми за голову руками и чувствуя, как губы любимого мужчины ласкают соски ее грудей и впадинку между ними, Марина с какой-то задумчивой искренностью вдруг промолвила:

— У меня бывает иногда странное ощущение, милый. Будто я не живое существо, а токмо звук или солнечный луч.

Всеволод внимательно посмотрел на жену, румяное лицо которой в свете масляной лампы было прекрасно и безмятежно. Эта фраза Марины поразила Всеволода, как поразила бы его всякая интересная черта в любом человеке. Ему захотелось постичь душу Марины. Неужели она так необычно мыслит, так тонко чувствует? Неужели ее внешняя красота есть только отражение еще более чудесной души? Они женаты уже три года, а Всеволод так до сих пор и не познал всю глубину мыслей Марины, всех ее странностей. А ведь ему говорили накануне свадьбы, что эта путивльская княжна весьма необычная девушка!

Убаюканные взаимными ласками и теплом супружеского ложа, Всеволод и Марина погрузились в глубокий сон лишь после полуночи. На рассвете их разбудили встревоженные голоса дворцовых мечников, которые прибежали сообщить Всеволоду Георгиевичу о том, что у стен града Владимира стоит Батыева орда.

Наступило 2 февраля 1238 года.

* * *

Никогда прежде у стен Владимира не стояло столь несметное вражеское войско, за все сто тридцать лет существования этого города такое случилось первый раз. Татары разбили свои становища в поле напротив Золотых ворот, на пойменной заснеженной равнине за рекой Клязьмой, в низине за речкой Лыбедью напротив Медных ворот и возле излучины Лыбеди при ее впадении в Клязьму, держа под наблюдением Серебряные ворота. От множества дымов, поднимавшихся над татарскими кибитками и шатрами, в бледном холодном небе образовался гигантский сизо-бурый шлейф, разорванный порывами ветра на некое подобие перистых мрачных облаков, застлавших собой радостный солнечный свет. Эта дымная завеса окружила град Владимир со всех сторон.

Татары носились на своих юрких лошадках взад-вперед вдоль высоких валов Владимира, на которых высились бревенчатые стены и башни, укрытые тесовой кровлей. С русской стражей, находящейся на верхней площадке белокаменных Золотых ворот, татарские конники то и дело вступали в перестрелку, пуская на скаку свои длинные черные стрелы и стремглав уносясь прочь, спасаясь от летящих сверху русских стрел.

Князья и воеводы поднялись на звонницу Успенского собора, желая с этого самого возвышенного места в городе рассмотреть вражеские становища и прикинуть, какова примерная численность Батыевой орды. Если станы татар за речкой Лыбедью были лишь смутно различимы из-за дали и скрадывающей их морозной дымки, то лагеря мунгалов за Клязьмой и напротив Золотых ворот с высоты Успенской колокольни были как на ладони.

Воеводы, потрясенные множеством врагов, переговаривались между собой мрачными голосами. Лишь теперь им открылась истинная мощь Батыевой орды, которая обступила град Владимир, как саранча. Никому из воевод еще не доводилось видеть столь несметное конное воинство. Конные отряды татар рыскали по окрестностям вокруг Владимира, ища поживы в опустевших селах, боярских усадьбах и монастырях. Всеволод и Мстислав хранили угрюмое молчание. Им, уже имевшим печальный опыт лобового столкновения с татарской конницей под Коломной, ныне со всей очевидностью открылась вся безнадежность намерений их отца и его братьев разбить Батыеву орду силами одних суздальских Мономашичей.

Сюда, на Успенскую звонницу, прибежал гонец от стражников, находящихся у Золотых ворот. Гонец сообщил князьям и воеводам, что от татарского хана прибыли послы, которые хотят говорить с Георгием Всеволодовичем.

— Сотник Миловат не открыл ворота Батыевым послам, — сказал воин, раскрасневшийся после поспешного подъема по каменным ступеням на самый верх колокольни. — Он велел мне разыскать кого-нибудь из князей и привести к нему на башню.

— И правильно сделал, — одобрил поступок Миловата Петр Ослядюкович. — С Батыевыми послами мы и со стены можем поговорить, неча их в город впускать.

Князья и воеводы спустились с Успенской звонницы, сели на коней и поскакали к Золотым воротам по улицам проснувшейся столицы, по которым сновали мужчины и женщины с тревогой на лице и с одним и тем же известием на устах: «Батыга стоит у стен Владимира!»

Со времен Андрея Боголюбского град Владимир сильно раздался вширь, заняв всю вершину широкого мыса в междуречье Клязьмы и Лыбеди. Изначальный город, основанный Владимиром Мономахом на горе над Клязьмой, теперь стал центральной частью Владимира. Горожане так и называли этот большой квартал, обнесенный деревянными стенами, — Город Мономаха. С южной стороны к Городу Мономаха примыкает княжеский детинец, занимающий самую высокую часть горы и окруженный отдельной стеной из камня-туфа.

С восточной стороны к Городу Мономаха подступает ремесленный посад, или Ветчаной город, тоже окруженный валами и стенами. Выйти за городскую стену из Ветчаного города можно было через каменные Серебряные ворота, а проникнуть отсюда в Город Мономаха можно было через Ивановские ворота, названные так по главной улице, идущей через весь Ветчаной город до Серебряных ворот.

С запада раскинулись кварталы обширного Нового города, имеющего свои отдельные укрепления. На запад из Нового города вели двое ворот — Золотые и Иринины, на север отсюда вели Медные ворота, а на юг — Волжские ворота, выходившие к пристани на реке Клязьме. Из Города Мономаха в Новый город можно было попасть через Торговые ворота.

Поднявшись на самую мощную из крепостных башен Владимира, князья и воеводы через широкие бойницы между каменными зубцами увидели внизу на заснеженной дороге крытый возок на полозьях, запряженный парой гнедых лошадей. Возле возка крутились на месте около двадцати татарских всадников в теплых шубах и высоких шапках с меховой опушкой. Среди татар имелись двое толмачей, которые неплохо говорили по-русски. Эти толмачи ближе всех прочих мунгалов подъехали к запертым Золотым воротам, задрав кверху голову и перекликаясь с русской стражей.

— О чем там гавкают эти нехристи? — спросил у сотника Миловата Петр Ослядюкович, кивнув на татар.

— Степняки спрашивают: где Георгий Всеволодович? — сказал Миловат. — В городе ли он?

Петр Ослядюкович протиснулся боком меж каменных зубцов башни и крикнул татарским послам:

— Ну я — великий князь владимирский, чего вам надобно от меня?

Два татарина, говорившие по-русски, переглянулись между собой. Затем один из них резво повернул коня и ускакал к кибитке, а другой подъехал еще ближе к воротам, тараща на Петра Ослядюковича свои темные раскосые глаза.

— Эй, князь, хан Бату предлагает тебе сложить оружие и покориться ему, — громко и гортанно выкрикнул толмач-татарин, удерживая на месте своего горячего крапчатого скакуна. — Хан Бату обещает тебе свою милость, тебе и твоим родичам. Князь, как ты правил над своими городами и людьми, так и будешь дальше править. Тебе лишь придется ежегодно платить дань хану Бату и дать ему своих воинов для похода на Запад.

— Передай хану Батыю, посол, что русские князья ни перед кем голову не склоняют! — прокричал в ответ Петр Ослядюкович. — Никакой дани Батыга от меня не получит! И в милости Батыевой я не нуждаюсь! А в дар от меня можешь передать Батыю вот это, посол.

Взяв лук у одного из стражей, Петр Ослядюкович пустил стрелу сверху, метко сбив ею высокую мохнатую шапку с головы татарского толмача. Татарин нагнулся с седла и ловко подхватил со снега свою шапку пробитую стрелой. Тряхнув своими рыжими волосами, заплетенными на висках в две косички, толмач отъехал к своим конным соплеменникам, сгрудившимся возле крытого возка.

— Может, в этой кибитке сидит сам Батыга? — высказал свое предположение сотник Миловат. — Не зря же нехристи трутся подле нее. Может, открыть ворота и напасть на этих чертей косоглазых! Заодно и Батыгу на копье насадим!

— Ишь, прыткий какой! — усмехнулся Петр Ослядюкович. — Поумерь-ка пыл, Миловат. Нехристи небось токмо и ждут, чтоб мы ворота растворили. Ты не на эту кучку мунгалов смотри, друже, а вон на те ихние полчища. — Воевода указал рукой на густые ряды татарской конницы, застывшие на белой равнине в полуверсте от Золотых ворот.

Между тем татары выволокли из кибитки какого-то человека без шубы и шапки, со связанными спереди руками.

Рыжий толмач вновь подъехал к воротной башне, размахивая руками и крича по-русски: «Не стреляйте!»

Два других татарина, спешившись, подвели связанного человека к блистающим позолоченной медью высоким воротам и поставили его так, чтобы русичи на башне могли разговаривать с ним. Рыжий толмач отъехал прочь, а два спешенных татарина остались стоять позади пленника, лишь отступив от него на несколько шагов.

Все русичи, находившиеся на верхней площадке башни, гурьбой приникли к бойницам. Они сразу узнали пленника. Это был двадцатилетний Владимир Георгиевич, оборонявший от татар град Москву, а перед этим принимавший участие в битве под Коломной вместе со своими старшими братьями.

Княжич Владимир был уныл лицом и посинел от холода, поскольку на нем была лишь полотняная рубаха с красным оплечьем и синие посконные порты, заправленные в яловые сапоги. Правая рука княжича была обмотана окровавленными тряпками, на лбу у него засох кровавый рубец.

Старшие братья Владимира первыми заговорили с ним, высунувшись в проемы между каменными зубцами.

— Что с тобой стряслось, брат? — голосом, полным сострадания, вопрошал Всеволод. — Как ты угодил в руки нехристей? Мы уж не чаяли живым тебя увидеть.

— Потерпи, брат, мы столкуемся с Батыгой и выкупим тебя из плена, — проговорил Мстислав. — Сегодня же поговорим об этом с Батыевыми послами.

Какое-то время Владимир хранил молчание, глядя на братьев снизу вверх. Наконец, он разлепил свои сухие истрескавшиеся губы и прерывающимся от волнения голосом воскликнул:

— Братья, вам не выкупить меня из плена. Мунгалы велели мне сказать вам, что ежели наш отец сложит оружие, тогда Батый пощадит меня. В противном случае мне отсекут голову. Батый дает моему отцу на раздумье один день. — Набрав в грудь воздуха, Владимир торопливо добавил: — Братья, скажите отцу, чтобы он не думал обо мне. Я не страшусь смерти. Может, я не слишком достойно жил, зато сумею умереть с достоинством. А моей жене Мстиславе передайте, что и в небесных чертогах Господних я не забуду ее и буду любить всегда!..

Подъехавший на коне рыжий толмач что-то обронил по-монгольски. В следующий миг два кривоногих нукера подскочили к княжичу Владимиру и, схватив его за руки, грубо потащили прочь от ворот. Втолкнув княжича в кибитку, татары повернули коней к своему стану.

Глядя на удаляющийся по заснеженной равнине возок, окруженный идущими на рысях татарскими всадниками, Всеволод не смог удержаться от слез.

— Прощай, брат! — дрожащими губами прошептал он. — За муки твои тебе уготованы райские кущи на небесах.

Глава десятая

Голова в мешке

На спешно собранном военном совете в тереме Петра Ослядюковича Мстислав яростно настаивал на решительном наступлении русских полков на татарский стан, расположенный напротив Золотых ворот.

— Нашего брата Владимира нехристи увезли туда, значит, и Батыга находится там же, — молвил Мстислав. — Надо воспользоваться тем, что татарская орда разбросана по разным становищам вокруг столицы. Коль навалимся скопом на лагерь Батыя, то вполне сможем посечь множество татар, прежде чем к Батыевой ставке подтянутся отряды прочих ханов. Может, и самого Батыгу прикончим! Решайтесь, други, дело верное!

Однако смелый призыв Мстислава не нашел поддержки среди воевод, общее мнение которых выразил Петр Ослядюкович.

— Остынь, княже, — сказал воевода. — В Батыевом стане войска татарского никак не меньше двадцати тыщ, а у нас и восьми тыщ ратников не наберется. Увязнет наша рать в сече с нехристями, ведь Батыевы братья дремать не станут, мигом прискачут к нему на подмогу, благо у них все воинство конное. Как ни тяжело мне это говорить, княже, но не вырвать нам Владимира из неволи татарской, мало у нас сил для этого. Вся наша надежда на валы и стены городские, да еще на то, что Георгий Всеволодович подоспеет к нам на выручку с братьями и племянниками.

Мстислав обратился за поддержкой к старшему брату, ибо по воле их отца верховное главенство над владимирской ратью принадлежало ему. Но Всеволод поддержал Петра Ослядюковича, понимая резонность его доводов и безрассудность предлагаемого Мстиславом.

— Отец повелел мне оборонять столицу от мунгалов до его возвращения с вновь набранным войском, — заявил Всеволод брату, видя его недовольство. — Мне тоже до слез жаль нашего брата Владимира, однако рисковать всем нашим войском ради его спасения я не вправе. Коль наша рать поляжет в сече, то как тогда мы станем защищать от нехристей град Владимир? Вооружим стариков и женщин, так, что ли?

Мстислав вышел из себя, наговорил немало обидных слов Всеволоду и Петру Ослядюковичу, после чего удалился с совета. «Не на татарах, а на вас, малодушных трусах, будет кровь Владимира, когда его убьют в Батыевой ставке!» — уходя, бросил в сердцах вспыльчивый Мстислав.

После ухода Мстислава Всеволод до окончания совета просидел в угрюмом молчании, ко всему безучастный. Поэтому все распоряжения по распределению ратников на стенах и башнях, по налаживанию дневных и ночных караулов, по назначению самых опытных в ратном деле бояр предводителями отдельных воинских отрядов, за каждым из которых закреплялся определенный участок городской стены, отдавал Петр Ослядюкович.

Дабы сильнее досадить старшему брату, мстительный Мстислав рассказал матери и своей жене о том, что их брат Владимир мыкается в татарском плену, а Всеволод из-за извечной своей нерешительности не отваживается бросить русские полки на Батыев стан, до которого рукой подать. Не прошло и часа, как болтливая Кристина встретилась с Мстиславой, женой несчастного княжича Владимира, и передала той все, что узнала от своего супруга. Мстислава была старше Кристины всего-то на полгода, поэтому эти две княжны были закадычными подругами. Мстислава была родом из Суздаля, все ее предки происходили из древней боярской фамилии. Именно Мстислава обучала Кристину русскому языку после того, как та прибыла на Русь из Дании, сосватанная за Мстислава Георгиевича.

Едва Всеволод Георгиевич появился во дворце, как его обступили женщины с рыданиями и стенаниями. Если Кристина и Мстислава слезно умоляли Всеволода двинуть полки на татар и спасти из плена княжича Владимира, то княгиня Агафья осыпала своего старшего сына упреками и проклятиями за то, что он готов пожертвовать родным братом, идя на поводу у Петра Ослядюковича.

— Ты пришел во дворец, чтобы покушать и отдохнуть, сынок, — ядовитым тоном молвила Агафья Всеволодовна. — Что ж, слуги уже приготовили тебе и кушанья, и мягкое ложе. Но неужели, сыне, кусок не застрянет у тебя в горле при мысли, что твой брат ожидает смерти в плену у Батыги? Неужели ты сможешь спокойно спать или дремать, зная, что твоего брата мучают и унижают мунгалы? По-христиански ли это, сын мой, бросать в беде родного брата? Ладно бы, у тебя не было войска под рукой или стан Батыя находился отсюда далече, так ведь это не так. Снаружи-то ты силен и статен, сын мой, но внутри ты слеплен из воска. Нету в тебе ни смелости, ни дерзости!

Всеволоду было стыдно и обидно слышать такое из уст матери, но он не мог осуждать ее, зная, что Владимир всегда был любим ею сильнее прочих детей. Сущим мучением было для Всеволода видеть слезы Мстиславы и слышать ее мольбы о спасении Владимира, обращенные к нему. Что он мог сказать ей? Чем он мог ее утешить?

Всеволод бежал от матери и сношенниц в свои покои, но и там ему не было спасения, ибо его жена твердила ему все то же самое, только с большим тактом и без лишней истерики. Марина полагала, что Всеволод просто обязан предпринять попытку силой вырвать брата Владимира из рук татар. «Пусть даже вылазка окажется неудачной и Владимира не удастся спасти, важно, что ты не сидел сложа руки, милый, — молвила Марина. — Тогда совесть твоя будет чиста и перед Богом, и перед матерью, и перед всеми людьми».

Попытки Всеволода объяснить Марине, что риск потерять все войско ради спасения из плена одного-единственного человека совершенно неоправдан, ни к чему не привели. Марине, очень далекой от всех премудростей военного дела, казалось, что Всеволод просто робеет перед мунгалами, потерпев от них поражение под Коломной. Марина советовала мужу не рисковать головой самому, а доверить главенство над владимирской ратью Мстиславу.

Поддавшись на уговоры жены, Всеволод с обреченным видом прибыл в терем к Петру Ослядюковичу, у которого в это время находился боярин Пачеслав Собинович. Последний, произведя примерный подсчет съестных припасов в городе, заполненном тысячами беженцев, сетовал на то, что если осада татарами столицы продлится дольше трех недель, тогда придется резать скот и лошадей, чтобы обеспечить пищей такое множество люда.

— Придется и собак жрать, коль не придет к нам подмога до самой весны, — хмуро добавил Пачеслав Собинович.

— Ведомо мне, что с ествой в переполненной людом столице дело худо, — проговорил Петр Ослядюкович, прохаживаясь по светлице. — Послал я вчера своего гридня в Боголюбово, дабы он поторопил огнищанина Сулирада с отправкой зерна из княжеских запасов во Владимир. Да сгинул куда-то мой гридень, не вернулся он обратно.

— Теперь-то уж подавно не вернется твой гонец, — тяжело вздохнул Пачеслав Собинович. — Теперь град Владимир во вражеском кольце.

Петр Ослядюкович спросил у Всеволода Георгиевича, что привело его к нему.

— Какое у тебя дело ко мне, княже? — Петр Ослядюкович сел на стул напротив князя.

Всеволод Георгиевич, давясь каждым словом, завел речь о том, что все-таки имеет смысл попытать счастья в сече с татарами в открытом поле.

— Не могу я в глаза смотреть матери своей и жене Владимира, слез их видеть не могу, бояре, — признался Всеволод, сокрушенно качая головой. — Моя супруга тоже укоряет меня робостью и бездушием. И брат Мстислав от нее не отстает. Будь что будет, бояре! — Всеволод сделал решительный жест. — Авось выпадет нам удача в битве с нехристями!

По лицу Пачеслава Собиновича было видно, что он изумлен и огорчен тем, что услышал от Всеволода Георгиевича.

Петр Ослядюкович же помрачнел, как грозовая туча.

— Авось и небось, княже, плохие союзники в войне с мунгалами, — сурово произнес он. — Тебе тяжело видеть слезы близких, которые скорбят о княжиче Владимире, угодившем в руки Батыя. А ты подумай о многих тыщах жен, сестер и дочерей наших ратников, об их слезах, которые прольются, коль все наше воинство поляжет в сече с татарами. Крепись, княже, и не ослабевай духом, даже если тебе захочется волком выть от отчаяния.

— А Мстиславу скажи, княже, что доблесть без ума — дырявая сума, — вставил Пачеслав Собинович.

Внутренней решимости быть стойким при любых обстоятельствах Всеволоду Георгиевичу хватило лишь на два дня. За это время он выслушал столько язвительных насмешек со стороны Мстислава, на него вылилось столько материнских слез и упреков, что воля его надломилась. Всеволод поддался на уговоры Мстислава, который предложил ему вывести за стены Владимира не всю русскую рать, но лишь дружинников и слуг, подчиненных лично им. Под началом у Мстислава находилось полторы сотни гридней и челядинцев, в дружине у Всеволода было вдвое больше людей. К тому же самые воинственные из бояр тоже соглашались пойти на вылазку вместе со своей чадью.

Княгиня Агафья была готова отсыпать серебра всякому, кто согласится поучаствовать в вызволении княжича Владимира из татарского плена. И охотников отыскалось немало как среди знати, так и среди простонародья.

Однако вылазка за городской вал, за которую так ратовал Мстислав, не состоялась. Татары, пригнав толпы пленников из разоренного Суздаля, всего за сутки их руками огородили град Владимир частоколом со всех сторон. Кое-кому из невольников, устанавливающих частокол, удалось сбежать и забраться на стену Владимира по веревкам, которые спускали им сверху владимирцы. От этих людей жители столицы узнали подробности о взятии Суздаля одним из татарских отрядов.

Благодаря установленному частоколу татары избавили себя от внезапных вылазок русичей и лишили защитников Владимира возможности быстрого прорыва из осажденного города в окрестные леса.

На пятый день осады татары установили напротив валов и стен града Владимира большие и громоздкие метательные машины. Судя по расположению камнеметов, Батый собирался штурмовать град Владимир сразу с трех сторон. Полководцы Батыя намеревались в полной мере использовать численное превосходство своих отрядов.

* * *

В этот вечер в тереме Петра Ослядюковича было особенно многолюдно и шумно. Сюда пришли все предводители русской рати, чтобы обсудить свои насущные заботы, главной из которых была расстановка русских полков на тех участках крепостных стен, где вероятнее всего произойдет приступ вражеских полчищ.

На столе перед военачальниками был расстелен широкий лист пергамента, на котором суриком и киноварью была нарисована схема укреплений града Владимира, а также были нанесены татарские становища вокруг осажденной столицы.

Говорил в основном Петр Ослядюкович, которому все прочие воеводы негласно уступили главенство над владимирской ратью. Изредка вставляли реплики и замечания Пачеслав Собинович, Ратибор Иванович и боярин Сухман, по прозвищу Кривец. Сухман был одноглазый, за это и получил такую кличку. Эта троица состояла в ближайших помощниках у Петра Ослядюковича.

Всеволод и Мстислав хоть и находились здесь же, но оба помалкивали. Всеволод благоразумно не лез со своими советами к Петру Ослядюковичу, понимая, что тот и сам лучше него знает, как крепить оборону столицы. Мстислав же был полон обиды на Петра Ослядюковича, который, по его мнению, совершенно отстранил от руководства войсками его и Всеволода.

Неожиданно в горницу, освещенную пламенем нескольких светильников, где было душно и довольно тесно от столпившихся вокруг стола воевод, вбежал коренастый муж в медвежьем полушубке нараспашку и полосатых штанах, заправленных в теплые поршни.

— И чего вы тут обсуждаете, дурни? — громко и сердито гаркнул незнакомец, резким движением сдернув с головы собачий треух. — Какого хрена вы тут тычете пальцем в карту? Кто тут у вас главная голова, мать вашу?

Воеводы притихли и все разом повернулись к разгневанному мужичку в полосатых портах, усы и борода которого заиндевели на морозе.

— Ну, я здесь самый главный, — сказал Петр Ослядюкович. — А ты что за ком с горы?

— Это Яков, костромской купец, — раздался чей-то голос. — Он в плену у татар побывал. Сбежав от нехристей, добрался до Владимира. В ратном деле Яков смыслит, поэтому его поставили сотником над торгашами и их челядью с Воздвиженской улицы.

— А, слышал я о тебе, Яков Костромич! — оживился Петр Ослядюкович. — Ступай-ка сюда поближе, друже. Негоже сотнику на военное совещание опаздывать, да еще ругаться в присутствии князей. — Петр Ослядюкович кивнул на Всеволода и Мстислава, восседающих на скамье у бревенчатой стены. — Чем это все мы так прогневили тебя? Растолкуй нам, сделай милость.

— Изволь, воевода, — невозмутимо промолвил Яков и протолкался к краю стола. — Нехристи свои дьявольские камнеметы в поле выкатили, а вы, бояре, и не чешетесь! Обсуждаете замысел обороны, на стены и башни уповаете, на крутизну валов городских, токмо все это впустую. Не этим надо заниматься сейчас, на вылазку нужно идти, чтобы сжечь катапульты татарские.

— Верно молвишь, купец! — вскочил со своего места Мстислав.

Вокруг поднялся шум из многих голосов: кто-то из воевод одобрял сказанное Яковом, кто-то нет. Большинство бояр были против того, чтобы вести полки на вылазку.

Петр Ослядюкович призвал всех присутствующих к тишине.

— Вы не знаете, что сотворили татары со стенами Рязани, используя свои камнеметы, а я знаю, ибо был очевидцем этого ужаса, — продолжил Яков, повысив голос. — Бояре, мунгалы страшны не своей многочисленностью, они страшны мощью своих осадных машин. Град Владимир не устоит, когда нехристи приведут свои камнеметы в действие. Никакие стены и башни не в состоянии выдержать град из огромных камней и жар негасимого огня, секретом которого обладают мунгалы. Повторяю вам, бояре, не спалив катапульты татар, не надейтесь, что выдержите натиск Батыевой орды.

— Не стращай нас, удалец! — нахмурился Петр Ослядюкович. — Град Владимир — это тебе не Рязань! У нас тут и валы повыше, и стены покрепче, и башни помощнее. И рать у нас многочисленнее рязанской.

— Что ж, воевода, я тебя предупредил, и ты меня услышал, — сказал Яков после короткой паузы. Он обвел взглядом столпившихся вокруг вельмож в длинных богатых одеждах и мрачно добавил: — Я не пророк, но вижу печальную участь на челе у всех вас. Поймете вы правоту моих слов, когда смерть заглянет вам в глаза, бояре.

— Ладно, ступай отсель, — недовольно бросил Якову Ратибор Иванович. — Может, и впрямь грозны татарские камнеметы, однако и мы не лыком шиты!

Не прибавив больше ни слова, Яков Костромич покинул собрание воевод.

Мстислав выплеснул на Всеволода все свое накопившееся раздражение, когда они верхом на конях ехали к детинцу по пустынным заснеженным улицам засыпающей столицы.

— Не много ли на себя берет Петр Ослядюкович? — сердито молвил Мстислав. — Отец, уезжая в Ростов, велел ему быть твоей правой рукой, брат, но Петр Ослядюкович, по сути дела, встал во главе города и войска. Нам, князьям, он повеления отдает! Что хочет, то и творит. А ты, брат, потакаешь ему в этом.

— Петр Ослядюкович старше и опытнее нас с тобой, брат, — устало проговорил Всеволод. — Отец наш не зря поставил его главным воеводой во Владимире. Бояре и служилый люд охотнее пойдут в сечу не с нами во главе, а с Петром Ослядюковичем. Уразумей же это, брат.

Однако обидчивый Мстислав не унимался, продолжая твердить свое:

— Петр Ослядюкович велел вскрыть дворцовый арсенал, нарушив запрет нашего отца. Это уже преступление, брат. В том арсенале хранилось добротное немецкое и свейское оружие, за которое были уплачены немалые деньги. Волею и самоуправством Петра Ослядюковича все это оружие было роздано мужикам сиволапым, кои и пользоваться-то им не умеют.

— Это я позволил Петру Ослядюковичу взять оружие из дворцового арсенала, — сказал Всеволод. — Татар стоит под Владимиром черным-черно, брат, поэтому мы обязаны вооружить всех мужчин в городе. Зря ты точишь зуб на Петра Ослядюковича.

— Ты принял решение раздать оружие из дворцового арсенала черному люду, а со мной не посоветовался! — тут же вскипятился Мстислав. — Я гляжу, брат, ты спелся с Петром Ослядюковичем. Вернее, он вертит тобой, дурнем, как хочет! Нету в тебе твердости, брат, и никогда не было!

Подъезжая к белокаменным воротам детинца с небольшой надвратной Иоакимовской церковью, братья разругались окончательно, наговорив друг другу немало нелицеприятного.

Возле дворцового крыльца Всеволода окликнул его дружинник Ян, по прозвищу Хабал, то есть «озорник». С таинственным видом Ян отвел Всеволода в сторонку и протянул ему холщовую сумку, сняв ее со своего плеча. Всеволод, объятый недобрым предчувствием, заглянул в сумку и увидел там отрубленную голову своего брата Владимира.

— Это передали стражи, что несут караул возле Золотых ворот, — негромко и печально промолвил Хабал. — Они рассказали, что примерно час тому назад к воротной башне подскочил татарин верхом на коне и забросил эту сумку на верхнюю площадку башни, раскрутив ее в воздухе, как пращу.

Всеволод вернул сумку с ее страшным содержимым назад дружиннику, обронив глухим голосом:

— Спрячь это где-нибудь, Хабал. Спрячь понадежнее. И не говори никому об этом. — Всеволод указал пальцем на сумку. — Никому!

Молча кивнув, гридень быстро удалился, унеся с собой холщовую торбу.

Глава одиннадцатая

Агония

Обливаясь горячими слезами, Всеволод долго бродил в холодных сумерках среди голых черных лип и яблонь в дворцовом парке. Неумолимая и безжалостная действительность давила на него, наполняя трепетом и отчаянием его душу, совершенно неготовую к таким жестоким потрясениям. Мертвая голова Владимира вновь и вновь вставала перед мысленным взором Всеволода, пробуждая в нем мучительные укоры совести и чувство вины. Этот внутренний гнет был так нестерпим, что Всеволод пришел в дворцовый Дмитриевский собор и, став на колени перед алтарем, долго и страстно молился, прося Вседержителя отправить душу Владимира в рай и даровать христианскому воинству победу над злыми язычниками.

В эту ночь Всеволод лег спать отдельно от жены, сославшись на недомогание. У него и впрямь разболелась голова, а тело охватил озноб. Обеспокоенная Марина дала мужу выпить настоя из целебных трав и медовой сыты.

Ворочаясь на постели, Всеволод долго не мог уснуть. Укоры совести сменились в нем нестерпимым желанием отомстить Батыю за смерть брата. Понимая, что с той ратью, которая находится в столице, ему мунгалов не разбить, Всеволод занялся мысленным подсчетом, через сколько примерно дней его отец соберет войско для решительной битвы с Батыем.

Но где-то в глубине сознания Всеволода снедала тревога: «А ежели отец не успеет быстро собрать полки? Ежели татары уже через день-два ворвутся во Владимир?»

Всеволод гнал от себя такие мысли, твердя про себя, как заклинание: «Нет, этого не будет! Нехристям не взять Владимир… Нет, не взять!.. Господь не допустит этого».

С этой мыслью Всеволод заснул, будто провалился во тьму. На рассвете тревожный голос Марины ударил его прямо в сердце:

— Свет мой, поднимайся! Татары на приступ идут!

Всеволод вскочил с ложа, дрожащими руками натягивая на себя порты и рубаху. На его зов примчались челядинцы, неся теплую шерстяную свитку, теплые сапоги, красный плащ, кольчугу, шлем с бармицей, щит и меч. Облачаясь в воинский наряд, Всеволод сказал жене, чтобы та разбудила Мстислава.

— Мстислав уже на ногах, — промолвила Марина, стоя у окна и кутаясь в длинное покрывало. У нее было заспанное лицо, а ее длинные волосы в беспорядке свешивались на плечи и спину.

Торопливо поцеловав Марину, Всеволод выбежал из опочивальни, на ходу надевая пояс с мечом и набрасывая на плечи плащ. Челядинцы гурьбой бежали за ним следом, ожидая новых распоряжений. В дворцовых переходах грохотали торопливые шаги, мелькали огни факелов, метались по стенам темные мрачные тени…

На площади перед дворцом уже собрались дружинники Всеволода и Мстислава. Их лица были суровы. Островерхие шлемы, щиты и кольчуги воинов поблескивали металлическим блеском в рыжем свете факелов.

Ночная мгла только-только начала рассеиваться, пробиваемая у кромки неба на востоке первыми лучами восходящего солнца.

Всеволод и Мстислав бегом повели свою дружину из детинца в Новый город, стены которого уже сотрясались от падающих на них больших камней. Сигналы боевых труб звучали со стороны Медных ворот, а также возле Золотых и Волжских ворот. Натужно гудел боевой рог и со стены около Ирининых ворот. Это означало, что отряды русских ратников уже заняли свои позиции на крепостной стене, каждый на своем участке, как и было обговорено заранее.

Разыскав Петра Ослядюковича, Всеволод и Мстислав вместе с ним поднялись на крепостную стену неподалеку от Золотых ворот. Их взору предстала белая равнина, на которой стояли в ряд огромные татарские камнеметы, похожие на сказочных чудовищ. Чтобы подтащить свои катапульты поближе к стенам Владимира, татары ночью проделали широкие проходы в заградительном частоколе.

Возле метательных машин копошились маленькие темные фигурки людей, издали напоминавшие муравьев на фоне белого снега. Деревянные подвижные части катапульт, приводимые в движение десятками расторопных человеческих рук, громко скрипели и стонали, принимая положение, необходимое для запуска очередного каменного ядра. Эти далеко разносящиеся звуки леденили кровь впечатлительному Всеволоду, как и разрушающее воздействие камней, падающих на крепостную стену, которая сотрясалась сверху донизу при каждом точном попадании свистящих каменных глыб. Если камни летели с недолетом, то они отскакивали от скованного морозом земляного вала или падали в ров. Если камни летели выше, тогда они либо срывали тесовую кровлю с бревенчатого заборола, либо обрушивались на крыши домов, стоящих вблизи от крепостной стены.

Ни Всеволод, ни Мстислав, ни Петр Ослядюкович никогда еще не видели таких диковинных боевых машин, швыряющих огромные камни на столь большое расстояние. Камнеметы, которые использовали ливонские рыцари, воюя с русичами, были гораздо меньших размеров. Ни в какое сравнение с татарскими катапультами не шли и баллисты греков, от которых на Русь пришло немало военных новинок.

Не прошло и двух часов, как выпущенный татарами каменный град проломил стену у Золотых ворот и сделал большие бреши в стене близ Медных и Волжских ворот.

С высоты западного вала Всеволод и Мстислав увидели, как заснеженная равнина покрылась многими тысячами спешенных татар, идущими на приступ с громогласным боевым кличем: «Урагх!» В лучах восходящего солнца сверкали изогнутые сабли мунгалов, их круглые щиты и наконечники копий. Словно темный зловещий поток покрыл белые снега, двигаясь к стенам Владимира, заливая низины и перетекая через невысокие холмы.

Петр Ослядюкович велел Всеволоду и Мстиславу защищать Золотые ворота, а сам устремился к Волжским воротам, которые были охвачены сильным пламенем. Поскольку воротная башня в южной стене Нового города была не каменная, а деревянная, татары закидали ее сосудами с горящей нефтью и серой. Все попытки русичей загасить это яростное пламя снегом и водой завершились ничем. Вскоре воротная башня превратилась в гигантский костер, источающий густые клубы черного дыма.

Толпы татар стояли на льду Клязьмы в ожидании, когда огонь уничтожит Волжские ворота и примыкающий к воротной башне участок бревенчатой стены, открыв им путь в город.

Взобравшись по ступеням на самый верх каменных Золотых ворот, Всеволод увидел, что наступающие татары гонят перед собой множество русских пленников, нагруженных жердями, тонкими срубленными деревьями и вязанками хвороста. Подгоняемые татарами пленники швыряли свою ношу в глубокий ров как раз напротив проломов в стене. После чего пленные русичи под ударами татарских бичей возвращались обратно к заградительному частоколу, возле которого лежали груды жердей и хвороста. Кто-то из пленников взваливал на плечи срубленную осину или увязанный в тюк сухой валежник, вновь направляясь к крепостному рву, а кто-то принимался разбирать частокол, колья которого тоже были пущены татарами в дело. Пленников было так много и татары подгоняли их столь безжалостно, что глубокий ров близ Ирининых и Золотых ворот оказался закидан валежником и кольями почти доверху за какой-нибудь час.

Завывая и прикрываясь щитами от русских стрел, татары скопом ринулись по наваленным в ров деревьям к зияющим в стене проломам, они тащили лестницы, с помощью которых пытались преодолеть высоту и крутизну вала. В проломах тесным строем стояли русские ратники, заслонившись продолговатыми красными щитами и ощетинившись копьями. Передние шеренги наступающих татар, достигнув гребня вала, не смогли потеснить русичей ни на шаг. От ударов копий и топоров воины Батыя скатывались вниз по склону вала, мертвые вперемежку с ранеными. Однако натиск татар не ослабевал благодаря их многочисленности и железной дисциплине. Татары упорно продолжали карабкаться по заснеженному валу, топча у его подножия своих же убитых. Кровь, брызгавшая из порубленных и покалеченных тел, большими пятнами алела на истоптанном грязном снегу. Боевой клич мунгалов постепенно стих, поглощенный грохотом и лязгом сталкивающихся мечей и щитов, треском ломающихся копий и стонами умирающих…

Две силы — татары и русичи — старались превозмочь одна другую на узких участках разрушенной стены. Убитых с обеих сторон было так много, что бойцам приходилось рубиться стоя среди лежащих грудами мертвецов. Но если место каждого сраженного в сече татарина тотчас занимали двое новых степняков, то потери русичей были невосполнимы.

Всеволоду было отлично видно с верхушки башни, что со стороны Батыевых становищ все идут и идут конные отряды с бунчуками из конских хвостов и треугольными стягами на высоких древках. На белом снегу эти колонны степной конницы напоминали Всеволоду огромную волчью стаю, раздразненную запахом крови. Численный перевес Батыевой орды был настолько подавляющим, что Всеволод от увиденного совершенно упал духом. Внутри у него все похолодело, его ноги стали ватными, а руки вдруг враз лишились сил.

Ощутив приступ головной боли, Всеволод отошел от каменных бойниц и прислонился плечом к стене. Дружинники обращались к нему, о чем-то спрашивали, но Всеволод им не отвечал. Его разум был словно парализован страхом. Машинально переставляя ноги, Всеволод двинулся вниз по ступеням лестницы, проложенным во чреве мощной каменной башни.

Гридни, недоумевая, последовали было за ним, но Всеволод велел им оставаться на башне. Он взял с собой лишь Хабала.

В голубых небесах блестело солнце, его теплые лучи ненадолго ослепили Всеволода, торопливо идущего по Ситной улице по направлению к Городу Мономаха. За спиной у Всеволода усиливался шум сражения, которое уже перекинулось внутрь Нового города. Враг неумолимо теснил русскую рать.

Мимо Всеволода пробегали какие-то люди, старые и молодые, они спешили с копьями и топорами в руках на сечу с татарами. Это были смерды, нашедшие пристанище от Батыевой орды во Владимире.

Глядя на суровое, побледневшее лицо Всеволода, на его прищуренные отрешенные глаза, Хабал не решался обращаться к нему с вопросами. Гридень видел, что Всеволод спешит к детинцу, и подумал, что князь торопится туда по важному делу.

Добравшись до городской цитадели, Всеволод вбежал в Дмитриевский собор, под его роскошные гулкие своды, украшенные резным камнем и цветными фресками. Солнечные лучи, проливаясь сквозь узкие высокие окна центрального купольного барабана, искрились на позолоченных окладах икон, на медных столах-канунах, на серебряных лампадах, источающих аромат горящего лампадного масла.

Задыхаясь после стремительного бега, Всеволод замер перед высоким иконостасом, устремив свой полный отчаяния взор на образ Спасителя в терновом венце. Лик Сына Божия, изображенный на иконе кистью иконописца, был полон спокойствия и смирения. Сняв с головы шлем, Всеволод бросил его к своим ногам. Кованый металлический шелом, упав на каменный мозаичный пол, пробудил в закругленных сводах храма чуткое протяжное эхо.

«Господи, ужель нету в Тебе жалости и сострадания к христианам, истекающим кровью в сече с погаными мунгалами? — мысленно произнес Всеволод, вглядываясь в благородный образ Христа. — Ужели допустишь Ты, чтобы злые татары восторжествовали над воинством православным? Сжалься над женщинами, детьми и стариками, Господи! Отврати от рабов Твоих сие кровавое бедствие, рассей Батыеву орду, как мякину по ветру!»

Обливаясь слезами, Всеволод упал на колени, не замечая того, что губы его уже вслух произносят мольбы, обращенные к Спасителю. С горестных, сухих уст Всеволода падали слова — страстные, настойчивые, идущие от самого сердца: «Я грешен, Господи, признаю и каюсь в этом. Пусть постигнет меня за это кара небесная, десница Твоя пусть меня покарает. Здесь и сейчас, Господи, я готов стать пеплом и прахом, готов провалиться в Чистилище за грехи свои и всего люда владимирского… Пусть муки и страдания обрушатся на меня одного во имя спасения града Владимира и его защитников от полчищ Батыевых!..»

К полудню многотысячная волна татар прорвалась через проломы в стенах, запрудив улицы и переулки Нового города, повсюду тесня и сминая русских ратников. Видя, что общая линия обороны разорвана врагами во многих местах, Петр Ослядюкович отдал приказ воеводам спешно отводить свои поредевшие отряды в Город Мономаха. Бревенчатая стена, ограждавшая Город Мономаха, на какое-то время задержала воинов Батыя, погасив их наступательный порыв.

Мстислав, не видя брата Всеволода среди сражающихся русичей, решил было, что тот погиб. Придя во дворец, Мстислав уже собирался сообщить матери эту печальную весть, как вдруг он увидел Всеволода живого и невредимого, направляющегося в дворцовую сокровищницу. Мстислав, забрызганный кровью убитых им врагов, остановил брата, пожелав узнать, почему тот покинул поле битвы раньше всех.

— Потому что мне стало ясно, что силой нам не одолеть мунгалов, — раздраженно проговорил Всеволод, отвечая на вопрос Мстислава. — Господь отвернулся от нас. Остается лишь один выход, брат. Нужно просить Батыя о мире, умилостивить его дарами и своей покорностью.

— Да ты спятил, брат! — возмутился Мстислав. — Батыга — это же зверь в человеческом обличье. Он и разговаривать-то не станет с нашими послами, просто велит убить их. Не забывай, что мы сами отвергли предложение Батыя о сдаче несколько дней тому назад. Так что, брат, все мосты сожжены.

— Я сам преподнесу дары Батыю, — стоял на своем Всеволод. — Я поведаю ему, что нашего отца нет в городе. Пусть Батый ведет свою орду к Ростову, а жителей Владимира оставит в покое.

Мстислав смотрел на Всеволода и не узнавал его. Перед ним стоял бледный, совершенно упавший духом человек с блуждающим взглядом и трясущимися руками.

Агафья Всеволодовна выслушала Мстислава с презрительной усмешкой на устах, узнав от него о намерении Всеволода просить мира у Батыя.

— Стыдно мне слышать такое, — произнесла Агафья Всеволодовна. — Пусть Всеволод валяется в ногах у Батыя, это его выбор. Думаю, немногие наши ратники последуют за ним. Ты-то, сыне, что собираешься делать?

— Буду сражаться с нехристями до конца, матушка, — твердо ответил Мстислав.

— Хотя бы ты не опозоришь наш род, — удовлетворенно вздохнула Агафья Всеволодовна и поцеловала Мстислава.

Петр Ослядюкович не стал отговаривать Всеволода от его затеи, хотя совершенно не верил в ее успех. Несколько бояр и купцов тоже решили выйти к Батыю вместе со Всеволодом. Эти люди считали, что Всеволод поступает самоотверженно, рискуя головой ради многих тысяч владимирцев. Княгиня Марина без колебаний заявила, что последует за мужем в ставку Батыя, чтобы разделить с ним любой исход этих переговоров.

Петр Ослядюкович велел сотнику Якову, способному изъясняться на языке мунгалов, крикнуть со стены, что старший сын князя Георгия желает вступить в переговоры с Батыем. Один из татарских военачальников, переговариваясь с Яковом, сообщил ему, что Батый со своей свитой и телохранителями скоро вступит во Владимир через Золотые ворота. Яков договорился с этим темником, что тот поставит Батыя в известность о намерении Всеволода Георгиевича сдаться на милость татар.

Эта встреча состоялась близ Торговых ворот, через которые Всеволод и его немногочисленная свита вышли в Новый город, захваченный татарами. Ворота по приказу Петра Ослядюковича сразу же были заперты. Толпившиеся на забороле стены ратники и воеводы смотрели, как свита Всеволода ожидает прибытия Батыя, разложив на снегу свои дары: связки мехов, скатки тонких ярких тканей, соболиные шубы и шапки, восточные ковры, серебряные чаши и сосуды с узорной чеканкой, широкие медные подносы с россыпями золотых и серебряных монет, шкатулки с золотыми украшениями…

Батый выехал на площадь у Торговых ворот верхом на кауром длинногривом скакуне, укрытом длинной красной попоной, расшитой золотыми драконами. Одеяние Батыя состояло из длинного стеганого халата, поверх которого была надета короткая шуба, отороченная по нижнему краю и на обшлагах рукавов пятнистым рысьим мехом. Голова Батыя была покрыта монгольской шапкой-малахаем с узким высоким верхом и опушкой из меха черно-бурой лисицы. На поясе у Батыя висела кривая сабля в позолоченных ножнах, в левой руке у него была треххвостая плеть.

Батыя сопровождали около тридцати всадников на разномастных лошадях. Почти вся Батыева свита была облачена в кольчуги и панцири, увешана оружием. Батыев знаменосец держал в руках желтый стяг с изображением летящего красного кречета и с девятью черными хвостами.

Несколько сотен пеших татарских воинов, толпившихся на площади, расступились, образовав широкий проход, по которому Батый и его телохранители подъехали к русским послам, остановив коней в нескольких шагах от сложенных на мерзлой земле даров.

Рядом с Батыем находился рыжебородый толмач, который обратился ко Всеволоду Георгиевичу, переводя ему слова своего повелителя:

— Саин-хан спрашивает тебя, князь Всеволод, почто на эти переговоры пришел ты, а не твой отец? Саин-хан желает разговаривать с твоим отцом.

— Мой отец ушел из града Владимира с дружиной неделю тому назад, — сказал Всеволод, отвесив поклон Батыю. — Пусть Саин-хан примет нашу покорность вместе с нашими дарами. Мой брат и бояре владимирские в полной мере оценили силу татарского войска, выслав меня для заключения мира. Жители Владимира готовы отдать Саин-хану все свои богатства в обмен на сохранение их жилищ и жизни.

Слушая Всеволода Георгиевича, сидящий в седле Батый зловеще улыбался, чуть заметно кивая головой. Его темные раскосые глаза с холодным любопытством разглядывали каждого из послов. На вид Батыю было не более тридцати лет, его узкое, скуластое лицо с коротким, чуть приплюснутым носом и густыми черными бровями смахивало на бледную надменную маску. Говорил Батый очень тихо, так что его слышал только рыжий толмач, который обращался ко Всеволоду Георгиевичу на ломаном русском языке.

— Что это за женщина рядом с тобой, князь Всеволод? — спросил толмач, указав плетью на княгиню Марину.

— Это моя жена, — ответил Всеволод Георгиевич.

— Твоя жена понравилась Саин-хану, князь Всеволод, — продолжил рыжий толмач. — Саин-хан возьмет ее в свой гарем.

Княгиня Марина побледнела и спряталась за спину мужа. Ей стало не по себе от устремленных на нее узких глаз Батыя.

— Пусть Саин-хан не гневается, но я не могу отдать ему свою жену, — комкая в руках снятую с головы шапку, пробормотал Всеволод Георгиевич. — У нас не принято, чтобы…

— Ты смеешь противиться воле великого Саин-хана, несчастный! — закричал толмач. — Ты пришел выпрашивать мир, а торгуешься из-за одной-единственной женщины. Саин-хан оказывает тебе честь, пожелав взять к себе на ложе твою жену. Кланяйся и благодари Саин-хана, князь Всеволод.

— Для меня это не честь, а бесчестье, — мрачно обронил Всеволод, не смея взглянуть на Батыя. — Жена для христианина — это святое, брачные узы, освященные Церковью, может разорвать токмо смерть.

Едва рыжий толмач закончил переводить на монгольский язык сказанное Всеволодом, как по молчаливому знаку Батыя группа татарских воинов сгребла русские дары и унесла их с площади. Затем Батый повернул коня и поехал прочь, коротко бросив что-то своим нукерам в железных островерхих шлемах с широкими нащечниками.

Двое нукеров спешились и подбежали к русским послам, неуклюже переваливаясь на кривых ногах.

Один из них с силой ударил Всеволода локтем в живот, потом выхватил из-за пояса кинжал и уверенным движением перерезал ему горло. Всеволод с хрипением отшатнулся, падая на руки своих бояр, темно-красная кровь хлестала струей из его рассеченной шейной артерии. В этот же миг второй из нукеров грубо схватил рыдающую княгиню Марину за ворот ее белой горностаевой шубки и поволок за собой.

Лежа на снегу и корчась в предсмертной агонии, Всеволод видел над собой склоненные растерянные лица бояр, их голоса смутно долетали до него. Всеволода охватил сильнейший озноб, ему не хватало воздуха, его глаза застилала туманная пелена. На какой-то миг эта пелена разорвалась, и Всеволод вдруг увидел среди бородатых бояр юное лицо брата Владимира, спокойное и просветленное, как лик Спасителя на иконе. Губы Владимира шевельнулись, однако Всеволод не расслышал, что он ему сказал.

Чувство безграничной обиды и жалости к самому себе исторгло из груди Всеволода крик, который так и не раздался, замерев в его разрезанном окровавленном горле. Все, что было в жизни Всеволода, теперь прошло перед ним чередой, словно калейдоскоп сменяющихся картин. Охваченный наплывом самых разнообразных чувств, Всеволод закрыл глаза, из которых потекли обильные слезы. Чувствуя, что сердце его уже не бьется в обычном ритме, а дергается слабеющими рывками, Всеволод с холодным ужасом понял, что умирает. Но еще работала его мысль, выталкивая вопль отчаяния из глубины души: «Нет, я не хочу! Я не желаю уходить из жизни вот так! Это несправедливо! Это чудовищно!.. Господи, избавь меня от смерти! Избавь во имя всего святого!..»

Жизнь стремительно утекала из обмякшего тела Всеволода, который лишь теперь осознал, что упустил немало возможностей для обретения ратной славы и для иной, более достойной кончины. Горькое сожаление пронзило Всеволода до мозга костей, до боли в сердце.

Наконец, взор и мысли Всеволода покрыл непроницаемый мрак. Наступила тишина — и утрата всяческих впечатлений.

Глава двенадцатая

Смерть в дыму

Тело Всеволода Георгиевича, омытое и обряженное в богатые одежды, было уложено в наскоро сколоченный сосновый гроб, который был установлен в одном из приделов дворцового Дмитриевского собора. Княжеские каменщики, разобрав плиты пола, торопливо сооружали склеп для погребения бренных останков старшего сына князя Георгия. Однако работа над усыпальницей так и не была завершена.

Через два часа после того, как посольство владимирцев вернулось обратно в Город Мономаха, татары предприняли одновременный штурм Торговых и Серебряных ворот. Торговые ворота воины Батыя спалили огнем, а створы Серебряных ворот рухнули под мощными ударами тарана. К ночи Город Мономаха и Ветчаной город были захвачены татарами. Уцелевшие защитники города укрылись на горе в детинце, обнесенном прочной стеной из камня-туфа. Здесь же нашли прибежище семьи владимирских бояр и купцов, а также монахини из Успенского монастыря, расположенного в Новом городе близ Ирининых ворот.

Поскольку Петр Ослядюкович и Пачеслав Собинович пали в сече, оборону цитадели Владимира возглавили князь Мстислав и боярин Сухман Кривец.

Понимая, что наступившая ночь скорее всего последняя в их жизни, что детинец неизбежно будет взят татарами, многие бояре и купцы пришли в Успенский собор, чтобы причаститься и исповедаться у владыки Митрофана. Кое-кто из бояр постригся в монахи, желая таким образом искупить свои грехи перед смертью.

Агафья Всеволодовна вместе со своими младшими детьми, со снохами, внуками и служанками легли спать на хорах огромного Успенского собора. Сюда пришли и многие другие знатные женщины со своими детьми, разместившись в двух лестничных башнях, ведущих на хоры, и в боковых приделах, отделенных от центрального нефа мощными четырехгранными каменными столпами. Люди понимали, что если татары ворвутся в детинец, то последним надежным оплотом для женщин и детей может стать только Успенский собор, имеющий толстые каменные стены и прочные дубовые двери.

Мстислав и его уцелевшие дружинники трапезничали в дворцовой гриднице при свете восковых свечей и масляных ламп. На столах стояли блюда с квашеной капустой, соленой рыбой, мочеными яблоками, медом и салом — все, что удалось отыскать в поварне и кладовых. Горячих блюд не было, поскольку приготовлять их было некому. Вся мужская дворцовая челядь вступила в войско, а все служанки ушли в Успенский собор вместе с Агафьей Всеволодовной. К вину на этом скорбном застолье почти никто не притрагивался. Мстислав и его гридни лишь выпили за упокой душ ратников и воевод, павших от татарских стрел и сабель в прошедшем дневном сражении.

В гридницу один за другим входили бояре, княжеские тиуны и мечники, возвращавшиеся из Успенского собора, где они исповедовались перед владыкой Митрофаном. Каждый из входящих оставлял оружие у дверей и присоединялся к этой ночной трапезе, находя для себя свободное место за столами.

Боярин Ратибор, подсев к столу, за которым сидел Мстислав, негромко обратился к нему:

— Княже, владыка Митрофан ждет, когда ты придешь к нему на исповедь.

— Пусть не ждет, — отрезал Мстислав, подняв глаза на Ратибора, — не стану я исповедоваться. Не хочу утомлять Господа перечислением своих грехов. Я лучше вздремну, чтобы набраться сил перед завтрашней сечей с мунгалами.

Ратибор нисколько не удивился такому ответу Мстислава, ибо ему было ведомо, что тот не был ревностным христианином. Посты и церковные богослужения были для Мстислава извечным мучением.

Распространяя вокруг ароматный запах ладана и свечного воска, в трапезную вступил настоятель Дмитриевского собора, отец Евсевий, седой и сморщенный, как печеное яблоко. Постукивая длинным посохом, настоятель приблизился к Мстиславу и обратился к нему скрипучим надтреснутым голосом:

— Каменщики завершили отделку склепа для тела твоего брата, княже. Иди, принимай работу. И для отпевания все готово.

— Добро, отче. — Мстислав залпом допил квас в своем кубке и встал из-за стола.

Седовласый Евсевий увидел засохшие пятна крови на синих портах Мстислава и на его сапогах.

— Негоже, княже, являться на священную литургию в таком виде, — проскрипел он. — Ступай переоденься.

— Довольно церемоний, отче, — резко промолвил Мстислав, набрасывая на плечи красный плащ. — Брат мой не заслужил пышных похорон. Моя бы воля, я бы его вообще без отпевания схоронил!

— Кощунственные слова ты молвишь, княже, — с осуждением заметил согбенный годами Евсевий. — Брат твой мученическую смерть принял от злых язычников…

Не слушая старика пресвитера, Мстислав широким шагом направился к дверям. Евсевий поспешил за ним, путаясь в своей длинной черной ризе, его голова в обтянутой черной тканью камилавке вздрагивала при каждом шаге, а из его груди вырывалось натужное сиплое дыхание. Страдая многими хворями, пресвитер Евсевий тем не менее самолично проводил все полагающиеся по церковному канону обыденные и праздничные службы в дворцовом храме, настоятелем которого он состоял вот уже двадцать лет.

В Дмитриевский собор вместе с Мстиславом пришли несколько бояр и дружинников, чтобы проводить его старшего брата в последний путь.

Внезапно случилось непредвиденное: пресвитер Евсевий, едва начав заупокойную службу, вдруг зашатался и свалился на мозаичный пол прямо возле аналоя. Дьяконы, алтарники и певчие в смятении бросились к Евсевию, подняли его и уложили на широкую скамью. Кто-то принес воды. Раздался крик, чтобы скорее позвали лекаря.

Поскольку в этом же храме, в притворе и боковых приделах, были помещены тяжелораненые ратники, лекарь прибежал на зов очень быстро. Однако он лишь бессильно развел руками, сказав, что у преподобного Евсевия остановилось сердце.

Подозвав к себе старшего из дьяконов, Мстислав приказным тоном велел ему опустить гроб с телом Всеволода Георгиевича в склеп безо всякого отпевания.

— Ангелы небесные отпоют моего брата на том свете, — сказал Мстислав. — А усопшего отца Евсевия заверните в холст и положите на паперть, где лежат наши воины, умершие от ран.

Дьякон молча поклонился князю, не смея оспаривать его приказ.

Мстислав вышел из храма и направился обратно во дворец через небольшую площадь, на которой ратники жгли костры и варили кашу в котлах. Тут собрались смерды, ремесленники, монахи, боярские слуги… Все были с оружием. Некоторые были облачены в кольчуги, но большинство были в обычной одежде без броней и шлемов.

Мстислава догнал боярин Сухман Кривец.

— Послушай, князь, — заговорил воевода, — дело наше гиблое, поэтому тебе лучше попытаться вырваться из города со своей дружиной. Можно спуститься на веревках по южному откосу горы и вдоль реки Клязьмы уйти в сторону леса. Ночь стоит темная, княже, это нам на руку. Татары в большинстве своем расположились на ночлег в кварталах Владимира, за городом у нехристей остались лишь дозоры за рекой Клязьмой. Ну, может, в становищах Батыевых еще имеется несколько тысяч поганых. Так эти степняки должны за полоном приглядывать, ведь нехристи уйму нашего люда согнали в станы свои.

— Мунгалы убили двух моих братьев, взяли наш стольный град, — проговорил Мстислав, задержавшись перед каменным крыльцом. — Я буду убивать нехристей, покуда рука моя сможет держать меч. Отец повелел мне удерживать столицу до последней возможности, и я буду сражаться с татарами до конца. А ты, воевода, собери тех, кто пожелает идти на прорыв, и без промедления спускайтесь на веревках с южной стены к берегу Клязьмы. Бог вам в помощь!

Похлопав боярина по плечу, Мстислав стал подниматься по ступеням крыльца.

— Я останусь с тобой, княже, — промолвил Сухман Кривец. — А людей на прорыв поведет сотник Миловат. Он воин бывалый и окрестности хорошо знает.

— Делай как знаешь, воевода, — сказал Мстислав, обернувшись к Сухману и глядя на него сверху вниз. — Передай моей матушке и жене, что я велю им уходить отсюда вместе с Миловатом.

Сухман без промедления разыскал Миловата, приказав ему готовить веревки для спуска с горы и собирать добровольцев для прорыва из крепости. После чего Сухман поспешил в Успенский собор, там он встретился с Агафьей Всеволодовной и ее снохами Кристиной и Мстиславой. Как ни уговаривал боярин Сухман княгиню Агафью, та наотрез отказалась покидать детинец. «Коль Мстислав остается здесь, значит, и я буду с ним до конца, — сказала она. — Будь что будет. Я здесь у себя дома и бегать от нехристей не собираюсь!»

Глядя на гордую княгиню Агафью, отказались уходить из крепости и Кристина с Мстиславой. Они были уверены, что мунгалы ни за что не смогут ворваться в Успенский собор, находящийся под невидимой защитой Пресвятой Богородицы. Так говорил владыка Митрофан, успокаивая людей, укрывшихся в стенах Успенского собора. Слова епископа Митрофана были последним утешением и последней надеждой не только для юных княжон, но и для всех женщин и детей, нашедших пристанище в кафедральном храме Владимира.

Идти на прорыв вызвались четыре сотни человек, среди них были не только мужчины, но и женщины с детьми.

Купец Яков оказался в числе тех, кто вступил в отряд Миловата. К нему обратился с просьбой боярский дружинник Чубарь.

— Слушай, друг, — сказал Чубарь, разыскав Якова возле угловой крепостной башни, где проходила перекличка тех, кто шел на эту ночную вылазку, — не откажи в моей просьбе. Мы с тобой стояли плечом к плечу в сече с татарами. Ты стал мне как брат.

— Помогу чем смогу, друже, — промолвил Яков. — Что у тебя за просьба ко мне?

— Покалечен я сильно, поэтому не могу на прорыв идти, — тягостно вздохнул Чубарь. У него была поранена правая нога, он стоял перед Яковом, опираясь на древко копья. — Боярин Дорогомил, уходя с князем Георгием в Ростов, поручил моим заботам свою жену. — Чубарь кивнул на молодую боярыню ослепительной красоты, стоящую у него за спиной с маленьким ребенком на руках. — Ее зовут Славомира. Я многим обязан Дорогомилу, и воля его для меня — закон. Я пообещал Дорогомилу, что с головы Славомиры и ее сына не упадет ни один волос. Разумеешь, к чему я клоню, брат?

Яков молча кивнул. Обняв на прощание Чубаря, он произнес:

— Не беспокойся, друже. Я выведу Славомиру отсюда в безопасное место. Не достанется такая красавица поганым мунгалам!

Миловат и его люди спускались с горы больше часа. Оставшиеся в детинце русичи, стоя на крепостной стене, долго вслушивались в тишину зимней ночи. Среди них находился и хромоногий Чубарь, который с замиранием сердца ожидал, не прозвучат ли вдали во мраке крики татар, обнаруживших отряд Миловата. Время шло, утекая минута за минутой, холодная ночная мгла, укрывшая заснеженные берега скованной льдом Клязьмы, хранила покой.

* * *

Княгиня Агафья проснулась от шума и криков, которые неслись с северной стены детинца. Одна из служанок сообщила ей, что татары с раннего утра штурмуют каменную воротную башню, бьют в ворота бревном-тараном.

— Нехристи лезут на приступ многими тыщами, а наших ратников осталось совсем немного, госпожа, — чуть не плача, молвила челядинка, своими глазами увидевшая начало вражеского штурма. — Стрелы татарские так и сыплются дождем, перелетая через стену. Сказывают, что уже пал воевода Ратибор. И сын его тоже убит на стене, а зять его смертельно ранен стрелой.

— А что с Мстиславом? — спросила Агафья Всеволодовна.

— Говорят, жив Мстислав, но я его не видела, когда выбегала из храма на площадь, — ответила служанка.

— Слезы вытри, глупая, — невозмутимо сказала княгиня Агафья. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Услышав эти слова из уст своей свекрови, Кристина и Мстислава тревожно переглянулись. Обе княжны были объяты страхом, слыша дикий вой татар и грохот вражеского тарана, крушившего ворота детинца.

Епископ Митрофан с помощью юного служки и одного из дьяконов облачался в расшитую золотыми нитками епитрахиль и роскошный широкий пояс из шелковой ткани, когда пред ним предстал запыхавшийся воевода Сухман Кривец в кольчуге и шлеме, с окровавленным топором в правой руке и со щитом, утыканным татарскими стрелами, в левой.

— Беда, отче, — воскликнул воевода, — мунгалы прорвались в детинец. Мстислав со своей дружиной во дворце затворился. Я привел своих ратников сюда, в собор. Все едино деваться больше некуда. — Сухман длинно выругался.

— Придержи язык, боярин, чай, не на конюшне находишься! — Митрофан взглянул на воеводу с горделивым достоинством. — Сколь у тебя воинов?

— Человек сорок наберется, отче, — ответил Сухман. — Все прочие ратники порублены мунгалами.

— Двери заприте на засовы, главные и боковые, — распорядился Митрофан. — Двери в башнях тоже закройте на запоры.

— Все входы и выходы уже заперты, отче, — сказал Сухман. — Твоим священникам тоже придется за оружие взяться, владыка. Мало у меня воинов, не успеть им всюду. Нехристи ведь начнут ломиться в храм сразу со всех сторон.

Словно в подтверждение сказанного Сухманом во все двери собора загрохотали сапогами, кулаками и древками копий торжествующие враги. Гортанные резкие выкрики и голоса татар звучали со всех сторон. В окна храма стали влетать стрелы, ударяясь о каменные стены, расписанные фресками, и падая вниз на головы испуганных женщин и детей. Кто-то из воинов Батыя закинул в одно из окон горящий факел, воины Сухмана быстро загасили его, накрыв старым ковром.

Самых крепких ратников Сухман расположил возле главных двустворчатых врат собора, на которые обрушились мощные удары тарана, который раскачивала на руках целая толпа татар. Сухман приказал своим воинам, когда двери будут сорваны с петель, не выбегать наружу, но ожидать мунгалов внутри храма.

— Здесь царит полумрак, — молвил воевода, — нехристи не сразу смогут распознать, где мы и сколько нас. К тому же толпой они вбежать сюда не смогут. А вы, братья, нападайте на татар с трех сторон и рубите их без жалости!

Наконец, главные врата с треском рухнули под испуганные крики и плач женщин. В следующий миг в храмовый притвор вбежали несколько татар в мохнатых шапках, со щитами и саблями в руках. Русские лучники одним залпом сразили их всех наповал, выпустив стрелы почти в упор. По телам убитых татар в собор, толкаясь, врывались все новые воины Батыя, закрываясь щитами и оглушительно вопя. Сухман и его ратники принимали степняков на копья, секли их мечами и топорами, хрипы и стоны врагов сливались с лязгом клинков, с глухими ударами топоров, раскалывающих вражеские шлемы и щиты. Очень скоро притвор оказался загроможден кучей изрубленных татар, залит их кровью. Натиск мунгалов ослабел, они уже не стремились проникнуть внутрь храма, толпясь у его главного входа и пуская стрелы наугад в таинственный смертельный для них полумрак.

Батыевы военачальники сердито кричали на своих воинов, подгоняли их ударами плеток. Однако все попытки татар ворваться в Успенский собор и перебить всех его защитников ни к чему не приводили, лишь росла груда мертвых степняков в широком храмовом притворе.

Прибывший в детинец Батый приказал своему войску навалить у всех дверей Успенского собора дров и бревен. Татары долго стаскивали в детинец скамьи, стулья, колья, сундуки и доски, шаря в домах и подворьях. Они вынесли из княжеского дворца столы и ложа, скидав все это к дверям Успенского собора. Притащив вороха сена из княжеских конюшен, татары развели огонь, который, набирая силу, охватил все двери огромного храма. Густые клубы дыма ползли вдоль белокаменных стен собора, проникая в окна, окутывая резные полукружья закомар и главный блестящий купол храма с золотым крестом наверху.

Многочисленные толпы татар стояли вокруг Успенского собора, то и дело подаваясь чуть назад от сильного жара нескольких гигантских костров, опоясавших прекрасный белокаменный храм страшным огненным кольцом. Сквозь треск пламени из храма доносились душераздирающие крики женщин и плач детей.

Окруженный рядами своих нукеров, Батый глядел на свирепое буйство огня, на дым, охвативший собор сверху донизу. Он заставит русичей покориться ему! Он выжжет огнем всю непокорность из этого народа!

К Батыю приблизился его брат Тангут.

— Повелитель, — сказал он, прижав ладонь к груди, — мои воины пленили во дворце троих русов. Ты можешь поговорить с ними. Эти люди из дружины князя Мстислава.

— Где сам Мстислав? — Батый повернулся к Тангуту.

— Мстислав яростно отбивался, сразив пятерых моих нукеров, — ответил Тангут. — Моим воинам пришлось заколоть Мстислава копьями.

— Я хочу взглянуть на тело Мстислава, — проговорил Батый.

Воины Тангута принесли на плаще мертвого князя, лицо которого было залито кровью, положив его на снег у ног Батыя. Сюда же татары привели и троих пленных русичей.

Батый долго вглядывался в неживое лицо Мстислава, в его искривленный в злобном оскале рот. Один глаз убитого князя был полузакрыт, другой вытек, пробитый острием копья.

— Ваш князь выказал истинную доблесть, не пожелав сдаться в плен, — сказал Батый пленным гридням. — Я уважаю храбрых врагов. Вы можете взять тело Мстислава и похоронить его по своему обычаю. — Батый взглянул на брата. — Тангут, дашь им сани и лошадей. Пусть твои нукеры проследят за тем, чтобы эти урусы благополучно выбрались из города.

Тангут почтительно склонил голову перед Батыем, вновь коснувшись ладонью своей груди.

* * *

Неотвратимость конца с неумолимой ясностью встала перед княгиней Агафьей, когда внутренние покои Успенского собора стали заполняться едким удушливым дымом. Впрочем, это не наполнило душу Агафьи Всеволодовны паникой и слезливым отчаянием. В голове ее бродили скверные мысли с той поры, как татары взяли град Владимир в осаду. Подспудно эта волевая женщина была уже готова к самому худшему развитию событий. Между двумя кошмарами, которые ее ожидали, между неволей у татар и смертью княгиня Агафья без колебаний выбрала смерть. Не желая, чтобы и ее младшие дети стали рабами мунгалов, Агафья Всеволодовна решила покинуть этот бренный мир вместе с ними.

Поставив перед собой семилетнего Дмитрия и десятилетнюю Феодору, княгиня Агафья спокойным голосом сказала им:

— Чада мои, сейчас мы вместе вознесемся на небеса и предстанем перед Богом, который дарует нам свою милость и вечное блаженство в райских кущах. А на эту грешную землю мы с вами уже никогда не вернемся.

Светловолосая голубоглазая Феодора серьезными глазами посмотрела на мать и тихо спросила:

— Матушка, мы скоро умрем, да? И все эти люди в храме тоже?

Агафья Всеволодовна молча кивнула и поцеловала дочку в белый теплый лоб.

— Я не хочу на небеса, — капризно проговорил Дмитрий, протирая глаза кулаком. — Матушка, откуда здесь дым? Где горит?

— Не хнычь! — взглянула на брата Феодора. — Это храм горит, его подпалили мунгалы. Скоро мы сгорим вместе с храмом.

— Храм не может загореться, ибо он сложен из камня, — воскликнул Дмитрий. — Ой, как сильно жжет глаза! Мне тяжело дышать. Мати, надо скорее бежать отсюда!

Мальчик потянул княгиню Агафью за руку, стараясь поднять ее со стула и увести к лестнице, ведущей вниз с хоров.

— Сынок, нам некуда бежать отсель, — промолвила Агафья Всеволодовна, прижав сына к себе. — Кругом злые мунгалы. Защитить нас некому, все наши ратники погибли или попали в плен.

— Где мой отец? Почто он не выручает нас? — испуганно вопрошал Дмитрий, слыша за стенами гул пламени и плач женщин в нижних покоях храма. — Отец обещал привести войско и разбить татар, где же это войско?

Княгиня Агафья ничего не ответила сыну, лишь крепче прижала его к себе. Ее глаза щипало дымом, она давилась кашлем, закрывая рот ладонью, но тем не менее не двигалась с места.

Вскоре дым заполнил все внутренние помещения Успенского собора настолько, что в двух шагах ничего не было видно. Задыхающиеся люди стали походить на обезумевших от ужаса зверей. Толкаясь и крича, давя детей и сбитых с ног взрослых, толпа стремилась вырваться из собора, объятого огнем и дымом. Схватив тяжелые скамьи, ратники и священники выбили боковые двери, но за ними полыхала стена огня, жар от которой был так силен, что у монахов мигом вспыхнули бороды и волосы, а на воинах загорелись плащи. На нескольких женщинах, оказавшихся близко от дверных проемов, заполыхали шапки и подолы длинных шуб. Загоревшиеся на людях одежды епископ Митрофан и еще двое дьяконов гасили тряпками, смоченными в воде.

Если от огня еще как-то можно было спастись за стенами храма, то от густого дыма никому спасения не было. В первую очередь дым заполнил хоры и лестничные пролеты, ведущие на них. Боярские жены с детьми и слугами устремились было с хоров в нижние покои собора, но там и без них было полно народу. Возникли сильная давка и неразбериха. Постепенно дым заволок и все нижнее пространство храма, став причиной смерти от удушья для нескольких сотен людей.

С помощью копий и бронзовых столов кучке бояр и дружинников удалось разметать горящие бревна у главных врат. Выбежав из храма на площадь, русичи столкнулись лицом к лицу со множеством татар, которые забросали их стрелами, видя, что эти храбрецы не собираются сдаваться в плен.

Следом за ратниками из собора валом повалили женщины и священники с полубезумными глазами, объятые ужасом. Кто-то выползал из задымленного храма на четвереньках, давясь от кашля; кого-то выволакивали за руки в бесчувственном состоянии. Спасшиеся от смерти в дыму, а их набралось чуть больше сотни, были тут же пленены татарами.

После того как огонь погас и дым рассеялся, Батыевы нукеры обошли весь Успенский собор, забитый телами задохнувшихся в дыму людей. Нукеры вынесли на площадь бездыханные тела епископа Митрофана, княгини Агафьи, ее младших детей и обеих снох.

Часть вторая

Глава первая

В объятиях лютого холода

Недаром на Руси существует поговорка: «Один от страха помер, а другой ожил». Опасность татарского штурма, нависшая над Боголюбовом, мигом лишила огнищанина Сулирада его былой самоуверенности. Он уже не пытался острить, словно враз перезабыл все свои скабрезные словечки и шуточки. Помышляя только о бегстве, Сулирад злился на Тереха за то, что тому взбрело в голову защищать Боголюбовский замок от мунгалов.

Терех, хоть и боялся татар не меньше Сулирада, тем не менее не захотел отдавать степнякам без боя такой роскошный и хорошо укрепленный замок. Терех живо взял главенство над дворцовой стражей и холопами в свои руки, видя, что Сулирад совершенно опустил руки, объятый унынием и страхом.

Под началом у Тереха оказалось четыре десятка ратников, в числе которых, кроме дворцовых стражников и холопов, были также несколько молодых челядинок, взявших в руки оружие.

Спалив посреди ночи Покровский монастырь, расположенный на берегу Нерли в двух верстах от Боголюбова, татары уже на рассвете подошли к Боголюбовскому замку. Врагов было около двух сотен, все они были верхом на низкорослых косматых лошадях. Рассыпавшись вокруг крепости, татары осматривали валы с возведенными на них бревенчатыми стенами и башнями.

Терех и Сулирад находились на верхней площадке каменной воротной башни, укрытой четырехскатной тесовой кровлей. Крыша башни и створы ворот были обиты блестящей медью.

— Вот, видишь, послушал ты меня и остался жив-здоров, — молвил Терех Сулираду, переходя от одной узкой бойницы к другой. — Коль поехали бы мы с тобой этой ночью в Суздаль, то непременно угодили бы в лапы нехристей. Кони у татар резвые, можешь мне поверить, друже.

— Еще неизвестно, чем закончится наше пребывание в Боголюбове, — проворчал Сулирад, как и Терех, с любопытством разглядывая конных татар, разъезжающих вдоль стен крепости. — Так просто нехристи от Боголюбова не уйдут. Как пить дать, они полезут на приступ. Нехристей пока не так много, но их наверняка будет больше.

— Да, татар, конечно, будет еще больше, — согласился Терех.

— Как же мы сможем удержать замок с нашими-то силами? — Сулирад обеспокоенно взглянул на Тереха.

— С Божьей помощью удержим, приятель. — Терех подмигнул Сулираду. — Татары ведь не из железа сделаны, а значит, смертны. Крепость у нас добротная, голыми руками такую твердыню не возьмешь!

— Ох и влип я с тобой, Терех! — простонал Сулирад. — Угодил, как муха в мед. Надо было одному без тебя уйти до рассвета в Суздаль.

Терех, уже знакомый с военными приемами татар, успокоил Сулирада, сказав ему, что на немедленный штурм замка этот отряд мунгалов не отважится.

— Сначала нехристи станут выискивать слабое место в укреплениях Боголюбовского замка, — сказал Терех. — Одновременно с этим они будут скрытно сколачивать лестницы, ведь без них на стену не подняться. Могут татары и в переговоры с нами вступить, чтобы склонить нас к добровольной сдаче.

— Уж лучше сдаться, чем погибнуть от татарских сабель, — уныло заметил Сулирад.

— Ты говоришь так, поскольку в неволе у нехристей не бывал, — жестко обронил Терех, сердито посмотрев на огнищанина. — В колодке ты не сидел, плетьми тебя не били, в лохмотьях по морозу ты не ходил, объедки не жрал, на четвереньках перед мунгалами не ползал…

— Ну ладно! — оборвал Тереха Сулирад. — Ты у нас теперь воевода, как скажешь, так и будет. Битва так битва!

Конный отряд татар и впрямь, помаячив под стенами Боголюбова, ускакал по заснеженной дороге в сторону Суздаля.

Сулирад, увидев это, облегченно перевел дух.

Около полудня к Боголюбовскому замку приблизился другой конный отряд степняков, еще более многочисленный, чем первый. Предводитель этого отряда выслал к воротам крепости двух всадников для переговоров с русичами. Татарские послы, подъезжая к воротной башне, махали руками в знак своих мирных намерений.

Прибежавший на зов дозорных Терех схватил лук и выпустил стрелу, которая просвистела над головой одного из послов. Оба татарских наездника, не доезжая до ворот, повернули коней и галопом умчались прочь.

Вскоре татарская конница, порыскав вокруг Боголюбова, растаяла в заснеженной дали, направляясь к Суздалю.

За день мимо Боголюбовского замка прошло несколько татарских отрядов, держа путь на Суздаль. Самый крупный из этих отрядов насчитывал около десяти тысяч всадников. Кроме конного степного войска, мимо Боголюбова тянулись длинные татарские обозы и стада скота. Словно целый народ, обремененный семьями и возами, забрался в северные заснеженные леса с южных привольных равнин.

Многочисленность татар до такой степени потрясла Сулирада, что он совершенно потерял голову от страха и отчаяния. Он уже не порывался бежать в Суздаль, сознавая, что все эти полчища степняков уже сегодня встанут у его стен. И скорее всего, Суздаль падет под натиском Батыевой орды в ближайшие дни. Теперь Сулирад твердил Тереху, что им надо уносить ноги не в Суздаль, а в Переяславль-Залесский.

— Переяславль лежит в стороне среди дремучих дебрей, — молвил огнищанин, — мунгалы вряд ли сунутся туда.

— Ты не забыл, что семья твоя находится в Суздале? — напомнил Сулираду Терех. — Неужто тебя не тревожит участь жены и детей? Моя Гликерия тоже в Суздале меня дожидается. Не могу я ее бросить.

— А что мы можем сделать? — окрысился Сулирад. — Вдвоем побьем все воинство Батыя? Что ты предлагаешь, удалец?

Терех пожал плечами, мрачно кусая губы. Ему нечего было сказать Сулираду. Их собственная судьба висела на волоске, ведь татары были везде и всюду.

Ветер доносил до крепости запах гари, это гибли в огне деревни в окрестностях Боголюбова, подожженные татарами.

Терех убеждал Сулирада, что для них самое верное пересидеть беду в Боголюбовском замке, нежели искать спасения в бегстве, рискуя напороться на татар.

— Может, Суздаль выстоит в осаде до подхода князя Георгия с полками, — молвил Терех. — Тогда все завершится благополучно. Я смогу, наконец, обнять Гликерию. Ты счастливо воссоединишься со своей семьей.

Терех предложил Сулираду опрокинуть по чаше за то, чтобы все это свершилось. Они сидели за ужином в дворцовой гриднице. Вместе с ними сидел за столом и десятник Парфен, уже изрядно хлебнувший вина и потому сильно клевавший носом.

Хмурый Сулирад пригубил из своего кубка, потом пробурчал:

— Не соберет князь Георгий никакого войска, не надейся. — Сулирад взглянул на Тереха с видом человека, который знает, что говорит. — Князь Георгий с братом Святославом просто решили беду переждать где-нибудь в глуши лесной. Не зря же князь Георгий прихватил с собой свою казну, а Святослав взял с собой свою новую наложницу Саломею.

Терех вдруг поперхнулся вином и резким движением поставил недопитую чашу на стол.

— Что ты сказал? Повтори! — потребовал он у Сулирада.

— Что повторить? — не понял огнищанин.

— Ты сказал, что у князя Святослава появилась новая наложница по имени Саломея, — взволнованно проговорил Терех, чуть привстав за столом. — Откель знаешь об этом?

— Я же сам привел эту самую иудейку Саломею к Святославу, — ухмыльнулся Сулирад. — Эта девица встретилась мне на торжище во Владимире. Искала она там кого-то. Как узнала Саломея, что я княжеский огнищанин, так она сразу вцепилась в мою руку, как клещ. Веди, говорит, меня ко князю. Мол, у меня важные сведения для него имеются. Я отвел Саломею к Святославу, который привел в столицу свою дружину по зову князя Георгия. При мне Саломея поведала Святославу, что она, будучи в Москве, была наложницей тамошнего князя Владимира Георгиевича. При осаде Москвы татарами князь Владимир попытался со своими гриднями ночью уйти из города в леса, Саломею он тоже взял с собой.

Сулирад опять пригубил из чаши.

— Что было дальше? — нетерпеливо спросил Терех.

— Князя Владимира татары пленили, людей его перебили, — продолжил Сулирад, — а Саломее удалось ускакать от нехристей, благо была ночь и лошадь под ней оказалась резвая.

— Ушам не верю! — с перекосившимся лицом воскликнул Терех, ударив по столу кулаком. — Стало быть, эта змеюка не токмо избежала смерти в Москве, но еще и запрыгнула в постель к Святославу Всеволодовичу. Мало того, эта подлюка глазастая вместе со Святославом улизнула из града Владимира, счастливо избежав татарской опасности. Ну и дела, твою мать! Ну где на свете справедливость?

Сулирад удивленно хлопал глазами, глядя на Тереха. Наконец, он поинтересовался:

— Так ты что же, раньше был знаком с этой Саломеей?

— Не просто был знаком, но даже спал с ней на одном ложе, — огрызнулся Терех, раздраженно вонзив нож в угол стола. — Саломея, как и я, родом из Рязани. Я хорошо знал ее брата Моисея, который тоже был гриднем у рязанского князя. Моисей, угодив в плен к мунгалам, сумел неплохо у них устроиться. Он стал толмачом и порученцем у хана Кюлькана, дяди Батыя. Меня и Саломею Моисей сделал своими слугами. — Терех криво усмехнулся. — Изгалялся Моисей над нами, как хотел. Саломею Моисей принуждал к совокуплению с ним, мне приходилось готовить ему пищу, стирать его одежку, выносить его ночной горшок… Эх, попался бы мне сейчас этот негодяй, живым бы он не ушел от меня, видит Бог!

— Ты, стало быть, бежал от татар вместе с Саломеей? — вновь спросил Сулирад, поражаясь жизненным приключениям Тереха.

— Вот именно, — кивнул Терех. — Это было под Коломной во время битвы суздальских полков с мунгалами. Сначала-то русская рать сильно потеснила татар, прорвавшись до их становищ. Много русских невольников сумели тогда бежать в Коломну. Ну и мы с Саломеей тоже деру дали, едва возможность представилась.

— Ну и ну! — покачал головой Сулирад. — А ты хват, Терех, как я погляжу! Саломея, по сути дела, тебе жизнью обязана.

— Саломея после всего пережитого сказала мне, что готова стать моей женой, — промолвил Терех. — Когда мы с ней добрались до Москвы, то делили на княжеском подворье одну постель. Я же состоял в дружине у Владимира Георгиевича. Однако недолго я наслаждался ласками чаровницы Саломеи. — Терех тяжело вздохнул. — Спутавшись с князем Владимиром, Саломея бросила меня, как ненужную вещь.

— Чего же ты хотел от иудейки, друже? — сочувственно произнес Сулирад. — Я сразу распознал в Саломее ее гнусную душу, едва потолковал с ней. Эта девица несет в себе страдания и несчастье для всякого мужчины, с кем ее сведет судьба. Красота ее — яд!

— Не думаю, что Саломея захочет бросить Святослава Всеволодовича, — сказал Терех. — Он ведь не женат и недурен собой, не стар еще. Саломея давно лелеет мечту стать княжеской женой. Наконец-то удача ей улыбнулась.

— Не возьмет князь Святослав Саломею в жены, — заметил Сулирад. — Он уже помолвлен с Люневиндой, дочерью саксонского герцога Альбрехта. Князь Георгий толкает Святослава к этому браку. Против воли старшего брата Святослав Всеволодович не пойдет, ибо может лишиться княжеского стола в Юрьеве-Польском.

— Ну и славно! — заулыбался Терех. — Ох и позлобствует Саломея, коль князь Святослав потешится ею и бросит. Отольются ей мои печали.

Обычно Терех сам обходил караульных на крепостной стене днем и ночью, поскольку в его маленьком воинстве хватало нерадивых ратников, способных заснуть на посту. Но в этот вечер Терех засиделся допоздна за ужином, разговорившись с Сулирадом о Саломее, и не сделал обход крепостных башен. Десятник Парфен, перепивший вина, тоже не проверил, сменилась ли ночная стража.

Как это часто бывает, беда пришла нежданно-негаданно. Подкравшиеся в темноте татары приставили лестницы к угловой восточной башне Боголюбовского замка, где вообще не оказалось дозорного. Поднявшись на стену, татары тихо прошли по ней до соседних башен, всюду убивая ножами дремлющих часовых. Затем, спустившись со стены внутрь крепости, татары стали снимать запоры с ворот замка. Этот шум привлек кого-то из дворцовых стражей, находившихся во внутреннем дворе.

Грохотание медного била слишком поздно оповестило гарнизон Боголюбова о том, что враги уже рядом. Терех и Сулирад едва успели облачиться в кольчуги и шлемы, схватить мечи и щиты. Выбежать из дворца они не смогли, поскольку татары уже вломились в княжеские хоромы, со стороны главного входа и караульной башни.

Сражение развернулось в дворцовых покоях и переходах при свете факелов.

Терех и Сулирад сначала рубились с наседающими татарами на каменных ступенях лестницы, соединяющей верхний и нижний этажи, потом им пришлось отступать под натиском врагов через тронный зал к трапезной. Поднятые по тревоге стражники и холопы падали один за другим под ударами татарских сабель и копий. Пьяный Парфен был убит татарской стрелой, так и не успев вынуть меч из ножен. Вскоре подле Тереха и Сулирада никого не осталось. Спасаясь бегством через крытую каменную галерею, которая вывела их на хоры дворцовой церкви, Терех и Сулирад наткнулись там на двух челядинок Беляну и Велижану, которые пытались оказывать помощь бесчувственному ратнику с проломленной головой. Пол на хорах был залит кровью, от вида которой у Беляны голова шла кругом, поэтому она стояла, прислонившись к стене, прижав ладони к вискам. Велижана рвала на полосы тонкий рушник, собираясь перевязать раненому голову.

— Оставь его, милая! — рявкнул на испуганную Велижану Терех, влетевший на хоры, подобно вихрю. — Не видишь, башка у него разбита всмятку. Не выживет он. Лучше накинь на себя свою шубейку, с нами пойдешь.

— Ты цела? — подскочил к Беляне запыхавшийся Сулирад. — Ну и слава богу! Вот твой шушун и плат, одевайся скорее! — Сулирад взял со скамьи теплую одежду Беляны и сунул ей в дрожащие руки. — Пора нам сматываться отсюда, голуба моя.

Захватив с собой двух челядинок, Терех и Сулирад покинули хоры, где лежал на полу умирающий ратник, и через южную крытую галерею бегом добрались до южной дворцовой башни. Отсюда вели два выхода: по крытому переходу к замковой крепостной башне и вниз по каменной винтовой лестнице.

— Куда теперь? — обернулся к Тереху Сулирад. Он был в таком состоянии, что с трудом соображал.

— Двигай на крепостную стену, приятель, — отозвался Терех, запирая дверь в башню на засов.

— По стене шастают мунгалы, — испуганно бросил Сулирад, глянув в узкое окно-бойницу. — Их там много!

— Значит, спускаемся вниз, — проговорил Терех, бросившись к квадратному люку в полу. — Все за мной. Живо!

Четыре фигуры быстрыми тенями пересекли небольшой двор, вымощенный плитами, миновали амбары и княжеские кладовые. Факел Сулирад оставил в башне, чтобы не привлекать к себе внимания татар, хозяйничающих в Боголюбовском замке. За амбарами возвышалась каменная Лестничная башня, в нижнем ярусе которой имелись широкие ворота, ведущие к речной пристани.

Терех и Сулирад сдвинули тяжелые засовы, сняли железные цепи запоров и приоткрыли тяжелые дубовые створы ворот так, чтобы мог протиснуться один человек. Через эту лазейку два вооруженных мужа и две челядинки в наспех накинутых платках и шубах выскользнули из крепости, спустились по ступеням, вырубленным в крутом береговом откосе, и по заснеженному льду Клязьмы убежали в спасительную ночную мглу.

* * *

Счастливое избавление от, казалось бы, неминуемой смерти привело Сулирада в состояние некой буйной веселости. Он то принимался что-то насвистывать, то бросался к Тереху с радостными возгласами, тряся его за плечи и называя своим ангелом-хранителем, то запевал какую-нибудь задорную песенку. Всякий раз Терех строгим голосом пресекал пение и насвистывание Сулирада, говоря ему, что его радость сейчас ни к месту, ибо Боголюбовский замок оказался в руках татар.

— Нехристи облапошили нас, как детей малых, — злился Терех. — Горе-стражники наши проспали все на свете, за что и поплатились жизнью!

— Чему быть, того не миновать, брат, — успокаивал Тереха Сулирад. — Не нынче ночью, так завтра или послезавтра днем мунгалы все едино захватили бы Боголюбово. Ты же сам видел, какое множество нехристей валом валило к Суздалю. Нет, друже, это великая удача, что мы выбрались живыми из этой передряги! — Сулирад рассмеялся. — Из меня аж весь хмель вышел!

Поскольку Терех и Сулирад не имели на себе теплых шуб и шапок в отличие от Беляны и Велижаны, они очень скоро продрогли до костей на ледяном ветру. На них были только теплые рубахи, поверх которых были надеты кольчуги. Не было им никакого тепла и от железных шлемов. Сулирад предложил добраться до реки Нерли и по ее льду дойти до Покровского монастыря, это было не более двух верст.

— Авось разживемся в монастыре хоть какой-нибудь теплой одежкой, — проговорил Сулирад, стуча зубами от холода.

Терех не стал возражать, понимая, что на открытом месте да на таком ветру недолго обморозить лицо, руки и ноги. Беляна и Велижана тоже согласились с огнищанином, желая поскорее укрыться от пронизывающего ветра за монастырскими стенами. Они были уверены, что монастырь не мог сгореть дотла, поскольку там имелись и кирпичные строения.

Подходя к Покровской обители по льду Нерли, идущий впереди Сулирад еще издали уловил носом тяжелый запах гари. Продравшись через заросли ив и ольхи, увязая чуть ли не по пояс в снегу, огнищанин и его спутники взобрались на береговой склон прямо перед черными руинами сгоревшей бревенчатой стены. За остатками стены возвышались полусгоревшие остовы нескольких деревянных зданий, белокаменная однокупольная церковь, покрытая темным налетом от дыма и сажи, каменная колокольня и кирпичный дом здешней настоятельницы. Покровский монастырь был женским.

Выглянувшая из-за туч ущербная луна озарила своим белесым призрачным светом широкий монастырский двор, на каменных плитах которого в разных позах лежали обнаженные женские тела, не меньше полусотни тел. С первого взгляда можно было понять, что этих несчастных умертвили оружием, так как на трупах зияли колотые и резаные раны, некоторые тела были с отрубленными головами, все вокруг было залито кровью, которая застыла на снегу и камнях большими багровыми пятнами.

— Господи-Иисусе!.. — шептал дрожащими губами Сулирад, ступив на место кровавой бойни. — За что?.. За что нехристи перебили этих монахинь?

Перешагивая через окаменевшие на морозе трупы, Сулирад приблизился к храму со стороны главного входа. На паперти возле распахнутых дверей лежали обнаженные тела двух совсем маленьких девочек, головы которых, судя по всему, были расколоты от ударов о каменную стену. На мертвом лице одной из девочек застыло выражение дикого ужаса, ее рот был раскрыт в предсмертном вопле, с которым она и рассталась с жизнью. Лицо другой девочки было превращено в кровавое месиво, как будто его размозжили кирпичом.

Бросив взгляд на убитых девочек, Сулирад осенил себя крестным знамением, по привычке прошептав короткую молитву за упокой их душ.

Мозаичный пол внутри храма и мощные каменные столпы, поддерживающие закругленные своды, тоже были забрызганы кровью. В просторном центральном нефе, куда просачивался бледный лунный свет через длинные оконные проемы высокого купольного барабана, взор потрясенного Сулирада натыкался тут и там на обнаженные обезображенные тела женщин и детей. Сулираду чуть не стало плохо от вида отрубленных рук, распоротых животов, раскиданных по полу окровавленных внутренностей…

На полу возле жертвенника лежало Евангелие, с которого был содран кожаный переплет. Иконостас был разрушен, со всех икон, сваленных на пол, были сняты серебряные и позолоченные оклады. На престоле поверх священного покрывала-антиминса лежала отрубленная голова немолодой женщины с длинными косами. Тут же лежала отрезанная женская кисть руки.

— Господи, видишь ли Ты, что творят на нашей земле поганые мунгалы? — шептал Сулирад, озираясь вокруг. — Неужто гнев Твой не обрушится на злых язычников?

Терех, отыскавший Сулирада в храме, был вынужден окликнуть его несколько раз, поскольку тот бормотал молитвы, как помешанный.

— Держи! — подойдя к огнищанину, Терех сунул ему в руки женский монашеский плащ залитый кровью. — Надевай, приятель.

Сам Терех уже облачился в черную рясу с оторванными рукавами, обмотав голову лоскутами из разорванной монашеской мантии.

Не в силах оставаться в полусгоревшем монастыре, залитом кровью и заваленном мертвыми телами, Терех с Сулирадом и их спутницы двинулись дальше на север вдоль Нерли. Пройдя несколько верст, они наткнулись на деревеньку в три двора, окруженную с трех сторон сосновым бором. Никого из жителей в этом выселке не было, судя по следам на снегу, здешние смерды вместе с семьями и скотом ушли на восток к лесной реке Уводь.

Татары обошли эту деревеньку стороной, видимо, не заметив ее за деревьями.

Расположившись в самой большой избушке, усталые, замерзшие путники развели огонь в печи-каменке. Перед тем как лечь спать, Терех распределил, кто за кем будет нести караул, дабы всем им не оказаться застигнутыми опасностью врасплох. Однако сам Терех, первым заступивший в дозор, не продержался и часа, заснув крепким сном возле теплой печи. Солнце было уже высоко, когда вся четверка, выспавшись, наконец, поднялась на ноги.

Следующую ночь ведомые Сулирадом путники провели в сожженной татарами деревне, где уцелели от огня две полуземлянки. У них не было никакой еды, поэтому они подкрепляли свои силы, жуя сосновую хвою и запивая ее водой из родников и колодцев.

Сулирад собирался идти вдоль Нерли до самого Переяславля-Залесского, но Терех убедил его свернуть к Суздалю, чтобы узнать, взят ли город татарами. Опасаясь наткнуться на татар, Сулирад сделал большой крюк по лесам, чтобы выйти к реке Каменке не с юга, а с севера.

Самые худшие опасения Тереха вскоре подтвердились. Все села вдоль реки Каменки оказались сожженными татарами, там, где побывали воины Батыя, остались лишь головешки и мертвые тела.

Когда до Суздаля оставалось совсем недалеко, идущие по дремучему вековому лесу Сулирад и его спутники неожиданно наткнулись на поваленную ветром могучую сосну, возле которой сидели прямо на снегу две полуобнаженные женские фигуры. Первой их заметила Беляна, которая испуганно воскликнула: «Глядите!»

Сулирад и Терех свернули с оленьей тропы и, проваливаясь в глубокий снег, приблизились к двум обнявшимся молодым женщинам, чьи неживые тела и лица были белее мрамора. На вид одной из покойниц было около двадцати пяти лет, другой было не более четырнадцати. Та, что постарше, была одета в некое подобие рваной шерстяной накидки, на ногах у нее были старые кожаные чеботы. Ее светлые волнистые волосы были распущены по плечам и покрылись инеем. Юная девушка имела на себе лишь дырявый халат без рукавов, на ногах у нее были обмотки из тряпок. Ее длинная русая коса была усыпана мельчайшей белой изморозью, как и ее изогнутые ресницы. Глаза у обеих были закрыты.

— Замерзли насмерть, бедняжки, — горестно заметил Сулирад. — Похоже, они сбежали от нехристей.

У Тереха вдруг защемило сердце, он узнал родимое пятно на руке у женщины с распущенными волосами. Склонившись над заледенелой женской фигурой, Терех убрал длинные пряди с ее окаменевшего на морозе лица. В следующий миг слезы покатились из его глаз.

— Здравствуй, Лика! — прошептал Терех. — Вот, мы и свиделись.

Вслед за Терехом зарыдал и Сулирад, также опознавший свою падчерицу Чтираду, навеки уснувшую в объятиях лютого холода.

Оставшиеся на тропе Беляна и Велижана недоумевающе переглядывались, ибо не могли взять в толк, почему Терех и Сулирад так горюют над этими замерзшими в зимнем лесу девицами.

Глава вторая

Битва на реке Трубеж

Весть о взятии татарами града Владимира принесли в Переяславль-Залесский люди из отряда боярина Миловата, которых он сумел вывести под покровом ночи из столичной цитадели. Преодолев за пять суток около восьмидесяти верст по руслам замерзших рек и лесным дорогам, отряд Миловата увеличился до тысячи человек, поскольку к нему примкнули группы беженцев из Юрьева-Польского и из деревень, разбросанных вдоль берегов реки Колокши. Двигаться столь быстро с женщинами и детьми отряду Миловата удалось благодаря лошадям, которых боярин Миловат забирал у окрестного населения где только мог, часто применяя силу.

В Юрьеве-Польском воины Миловата отняли лошадей у тамошних купцов и ростовщиков, которые собрались уезжать со всем своим добром кто в Тверь, кто в Торопец. Причем ратники Миловата просто выпрягли лошадей из возков и увели их за собой, не обращая внимания на возмущенные крики торговцев и их жен.

Войска в Переяславле-Залесском было мало, так как здешняя дружина и пеший полк еще прошлым летом ушли в Южную Русь на войну с Михаилом Черниговским. Потому-то княжич Ярополк, которому князь Георгий поручил оборонять Переяславль от татар, очень обрадовался прибытию отряда Миловата, в котором было две сотни ратников. Среди воинов Миловата немало было раненых, однако никто из них не желал отсиживаться в стороне. Наоборот, все они жаждали отомстить мунгалам за их зверства при взятии Владимира.

Ярослав Всеволодович, уходя с войском к Киеву, оставил Переяславль и свою семью на попечение боярина Судислава. Княгиня Ростислава Мстиславна, жена князя Ярослава, была беременна, поэтому Судислав отправил ее в Новгород, где сидел князем шестнадцатилетний сын Ярослава Всеволодовича — Александр. Туда же Судислав собрался спровадить и двадцатилетнего Бориса, внебрачного сына Ярослава.

По этому поводу между Судиславом и Анной Глебовной, матерью княжича Ярополка, произошел довольно резкий разговор.

— Ты почто распоряжаешься в княжеском тереме, как у себя дома? — накинулась на Судислава Анна Глебовна, когда тот без стука вломился в ее покои. — Иль не ведомо тебе, что отныне мой сын тут хозяин.

— Не гневайся, княгиня, — промолвил Судислав, суетливо озираясь вокруг. — Вот, собираю княжича Бориса в дорогу, так кручусь, как белка в колесе. Борис-то наш немного с придурью в головушке. — Судислав с кривой усмешкой постучал пальцем у своего виска. — Вместо одежды, мехов и злата-серебра он все свои книги с собой взять хочет. Сам же пораскидал их по всему терему, а я теперь мучаюсь, ищу это барахло, гори оно ярким пламенем!

— Нету здесь Борисовых книг, — сказала Анна Глебовна, набрасывая платок на голову, чтобы прикрыть свои неприбранные волосы. — Тут лишь мой молитвенник, который я с собой привезла.

Анна Глебовна взяла со стола небольшую книгу в кожаном переплете, с медными уголками, и показала ее воеводе.

Бросив на молитвенник беглый взгляд, Судислав озабоченно вздохнул, утерев ладонью потную испарину со своего лба. Воевода был невысок ростом и дороден телом, при желании он мог бы открывать двери не руками, а своим большим животом.

— Ладно, княгиня, — проговорил Судислав, отступая к дверям, — буду искать Борискины книжонки в других светлицах. Вот, наказанье-то мне выпало!

— Погодь-ка, боярин, — быстро вымолвила Анна Глебовна, загораживая путь Судиславу. — Куда это собрался ехать княжич Борис? А кто будет защищать Переяславль от мунгалов? Мой сын, что ли?

— Твоему Ярополку это поручено князем Георгием, значит, ему и оборонять Переяславль от нехристей, — пожал плечами Судислав. — У Ярополка и дружина есть. И сам он молодец хоть куда, не чета рохле Борису!

— Пусть Борис останется в Переяславле и помогает Ярополку, чем сможет, — сказала Анна Глебовна, сдвинув брови на переносье. — А то что же это получается, сегодня Борис в Новгород уедет, завтра ты туда же сбежишь, воевода. С кем мой сын Переяславль будет защищать?

— Пойми, княгиня, — Судислав бил себя в грудь кулаком, — я поставлен князем Ярославом быть доглядчиком за его супругой и детьми. Ты не смотри, что Борису двадцать лет, в душе-то он дите малое. За ним глаз да глаз нужен! Не могу я его одного в Новгород отправить, в дороге всякое случиться может. Время-то ныне тревожное!

— Моему Ярополку тоже двадцать лет, но на него возложена задача стоять насмерть и не впустить татар в Переяславль. Ни много ни мало! — звенящим голосом отчеканила Анна Глебовна. — Что ты на это скажешь, боярин?

Судислав сердито засопел своим мясистым красным носом, стараясь не встречаться взглядом с пронзительными синими очами Ярополковой матери. Он знал, что спор или ссора с Анной Глебовной, которой покровительствует сам Георгий Всеволодович, могут выйти ему боком. Поэтому Судислав постарался разрядить обстановку, наобещав Анне Глебовне, что он приложит все усилия, дабы отправить на помощь Ярополку отряд новгородцев.

Анна Глебовна была достаточно прозорлива и понимала, что словам таких людей, как Судислав, верить нельзя. Расставшись с воеводой, она привела себя в порядок, срывая свое раздражение на служанках.

За полуденной трапезой Анна Глебовна поставила сына в известность о том, что княжич Борис и воевода Судислав нынче днем уезжают в Новгород.

— Они уже и сундуки дорожные кладью набили, и сани приготовили, — молвила Анна Глебовна, кривя в недоброй усмешке свои красивые уста. — А за неделю до них в Новгород уехала княгиня Ростислава Мстиславна, забрав с собою всю челядь и полсотни дружинников.

— Ростиславе Мстиславне скоро придет срок дитем разродиться, — невозмутимо отреагировал на сказанное матерью Ярополк. — В Новгороде ей будет спокойнее. И у нас без нее здесь хлопот стало меньше.

— Однако эта роженица увела из Переяславля большой отряд гридней, — ледяным голосом продолжила Анна Глебовна. — Вполне хватило бы и десятка дружинников, чтобы охранять в пути ее большой живот. Воинов в Переяславле и без того мало! — Анна Глебовна сердито швырнула на стол деревянную ложку. — Да еще Судислав намерен взять с собой тридцать гридней и слуг! Сыне, заставь людей Судислава остаться в Переяславле! Ты же князь, тебя не ослушаются. Пусть Борис и Судислав вдвоем проваливают в Новгород, скатертью дорога!

Ярополк отрицательно помотал головой, жуя хлебный мякиш.

— Не дело это, матушка, отнимать челядь у Судислава, — проговорил он, прожевав хлеб и помешивая ложкой горячее густое варево в своей тарелке. — Бориса и Судислава запросто могут ограбить или убить на глухой дороге лихие люди. Ныне беглых смердов и холопов много по лесам шастает. Обездоленные люди на все способны.

— Гляди, сынок, — тяжело вздохнула Анна Глебовна, — вот разбежится половина жителей Переяславля кто куда, с кем тогда будешь защищать город от нехристей?

— Храбрецы не разбегутся, матушка, — улыбнулся Ярополк. — А такие, как Судислав и Борис, мне самому не нужны.

«Весь в отца!» — мысленно усмехнулась Анна Глебовна, тоже принимаясь за густую гороховую похлебку, приправленную хреном и чесноком.

Сознавая, что по доброте душевной ее сын не способен силой или коварством принуждать кого бы то ни было исполнять его волю, Анна Глебовна стала действовать сама и тайком от Ярополка. Улучив момент, когда рядом не было воеводы Судислава, Анна Глебовна пробралась в покои ко княжичу Борису. Ей хотелось узнать, таков ли уж размазня княжич Борис, каким его описывает Судислав. Во всяком случае, при взгляде со стороны Борис производил на нее совсем иное впечатление.

До этого случая Анна Глебовна виделась с Борисом всего два или три раза, когда он был еще отроком. Борис иногда приезжал со своим отцом Ярославом Всеволодовичем во Владимир и гостил во дворце у князя Георгия. Тогда-то Анна Глебовна и встречалась с ним, одновременно успевая флиртовать с его отцом, падким на женскую красу.

Матерью Бориса была рабыня-половчанка, поэтому он унаследовал от нее восточный разрез глаз, заметно выступающие скулы и желтые, как солома, волосы. Именно по цвету волос русичи и прозвали степное племя кипчаков — половцами. «Половый» на древнерусском наречии означает «желтый».

Матери Бориса вот уже лет десять, как не было в живых, она разбилась насмерть, на всем скаку упав с лошади. Анне Глебовне рассказывали люди из окружения Ярослава Всеволодовича, что мать Бориса имела горячий нрав и страстную натуру. Видимо, в ней говорила ее степная кровь. Вдобавок к этому она была изумительной красоты, сразу околдовав князя Ярослава, едва он ее увидел танцующей на пиру у какого-то половецкого бека.

Анна Глебовна рассудила, что не может у такой страстной и необузданной женщины родиться сын-тихоня. Поговорив наедине с Борисом, Анна Глебовна нисколько в нем не разочаровалась. В этом стройном красивом юноше, помимо задумчивости и некой внутренней созерцательности, были заметны и такие черты характера, как отвага, благородство и честолюбие. Как выяснилось, Борис совсем не рвался ехать в Новгород. Ему, как и Ярополку, хотелось сражаться с татарами. Но в отличие от Ярополка Борис был неопытен во владении оружием, так как больше времени проводил за книгами.

Анна Глебовна постаралась расположить к себе Бориса, что ей, опытной обольстительнице, быстро удалось. Она сумела убедить Бориса в том, что ему бы надо поменяться ролями с воеводой Судиславом.

— Не Судислав должен решать, что тебе делать и куда ехать, мой мальчик, — молвила Анна Глебовна. — Ты сам должен повелевать Судиславом и его слугами, ведь ты княжеский сын. Отец твой знаменит на Руси тем, что всегда побеждал своих врагов, его беспощадного меча страшатся ливонцы и литовцы, чудь и мордва. Яблоко от яблони недалеко падает, Борис. В тебе течет кровь воинственного Ярослава Всеволодовича, значит, и ты должен стать таким же доблестным воителем! Не пристало тебе скрываться в Новгороде, как твоей беременной мачехе. Ты обязан биться с мунгалами, мой мальчик, дабы твой отец мог гордиться тобой!

После беседы с Анной Глебовной в княжиче Борисе случился некий внутренний излом. Судислав изумленно вытаращил глаза, когда Борис решительно заявил ему, что он не поедет в Новгород. Мол, он не малое дитя, поэтому должен сражаться с татарами.

Мигом сообразив, откуда ветер дует, Судислав тоже пустился на хитрость. Понимая, что своими убеждениями он не сможет сокрушить чары Анны Глебовны, которая пробудила в Борисе его мужскую гордость, Судислав решил действовать ее же оружием. Воевода завел речь о том, что Твери тоже угрожает нападение мунгалов и тамошние жители в сильной тревоге, ведь их ополчение некому возглавить.

Борис тут же загорелся желанием ехать в Тверь и защитить от татар этот город, также входящий в княжеский удел его отца.

— Отличная мысль, княже! — поддержал Бориса Судислав. — Ярополк встретит мунгалов под Переяславлем, ты встретишь нехристей в Твери. Таким образом, владения твоего отца не будут оставлены на произвол судьбы.

На самом деле Судиславу хотелось поскорее убраться из Переяславля-Залесского все равно куда, лишь бы подальше. Тверь лежала не слишком далеко от Переяславля по сравнению с Новгородом, однако трусливый Судислав тешил себя надеждой, что татарская конница не сможет добраться до верховий Волги через прилегающие к ним лесные дебри.

* * *

Переяславль-Залесский был построен Юрием Долгоруким на юго-восточном берегу Плещеева озера, при впадении в него реки Трубеж. Этот хорошо укрепленный город вместе с Тверью и Кснятином Георгий Всеволодович уступил брату Ярославу в удельное владение. Сетью небольших лесных рек и речушек Плещеево озеро соединялось с Волгой. По этому водному пути каждое лето в Переяславль наведывались торговые гости из Новгорода, Полоцка, Смоленска и чужеземных стран. По реке Нерль купцы шли от Переяславля до Суздаля и Владимира.

В середине февраля Терех с Сулирадом и двумя своими спутницами добрались, наконец, до Переяславля-Залесского.

Сулирад, используя свое давнее знакомство с Анной Глебовной и Ярополком, живо затесался в ближайшее их окружение. Терех вступил в дружину Ярополка. Пристроил Сулирад и Беляну с Велижаной на поварне в княжеском тереме.

Каково же было удивление Тереха, когда он столкнулся на княжеском подворье с купцом Яковом, с которым он вместе бежал из татарской неволи, а потом добирался вместе с ним же от Коломны до града Москвы. С ними же тогда были Саломея и Гликерия, также вырвавшиеся из татарского рабства. Саломея осталась вместе с Терехом в Москве, а Гликерия ушла с Яковом во Владимир.

Яков тоже узнал Тереха и заключил его в объятия.

— Каким же ветром тебя занесло сюда, друже? — спросил купец.

— Злым ветром занесло, иначе не скажешь, — ответил Терех.

Он коротко пересказал Якову все свои злоключения, начиная со своего бегства из Москвы во Владимир и заканчивая ночной стычкой с татарами в Боголюбовском замке. Упомянул Терех и про Гликерию, что, мол, сманил он ее с собой, уходя из Владимира в Суздаль, как расстался с ней, уехав в Боголюбово, а после обнаружил ее, замерзшую насмерть, в лесу под Суздалем, пробираясь лесными тропами от Нерли к реке Каменке.

Слушая Тереха, Яков дивился и качал головой. Ему было жаль Гликерию, умершую такой жуткой смертью.

— А я-то ведь потерял ее тогда, — промолвил Яков. — Гликерия исчезла неожиданно, ничего мне не сказав. Уже на другой день после ее исчезновения мунгалы осадили Владимир. Начались такие страхи и тревоги, что токмо успевай поминать всех святых!

В свою очередь, Яков поведал Тереху, как он сражался с татарами сначала на внешней стене Владимира, потом на стене Мономахова града, затем на каменной воротной башне детинца. Как вместе с четырьмя сотнями добровольцев он пошел на ночной прорыв к дальнему лесу во главе с боярином Миловатом.

— Этот Миловат, видать, в рубашке родился, — с искренним восхищением и удивлением молвил Яков. — Провел он нас, целую ораву с женщинами и детьми, прямо под носом у нехристей, которые грелись у своих костров на берегу Клязьмы. И дальше Миловат вел нас по лесам и полям, где проторенными путями, где по глубокому снегу, обходя стороной становища татар. Жрать было нечего, пить было нечего, спать было некогда… — Яков вздохнул. — Так и шли мы днем и ночью, засыпая на ходу. Лишь в Юрьеве-Польском удалось отдохнуть как следует и поесть досыта.

— Так ты, стало быть, состоишь в дружине Ярополка? — спросил Терех, довольный тем, что судьба опять свела его с неунывающим Яковом.

Яков с улыбкой кивнул.

— Меня тоже Ярополк взял в свою дружину, — горделиво сказал Терех, потрепав Якова по плечу. — Значит, друже, вместе нехристей рубить станем! Отомстим им за Гликерию и за погубленных рязанских князей!

Яков опять кивнул. Вдруг в глазах у него появилась некая озабоченность, словно он вспомнил о чем-то важном.

— А что же сталось с Саломеей? — спросил он. — Она-то где теперь?

— О том не ведаю, — нахмурившись, ответил Терех. — Поругались мы с Саломеей. Я во Владимир уехал, она в Москве осталась. Может, пленили ее мунгалы, а может, и нет.

* * *

Татары подошли к Переяславлю-Залесскому со стороны реки Нерли, рассыпавшись по заснеженному низкому берегу Плещеева озера от Ярилиной горы до устья реки Трубеж, покрытого густыми высокими зарослями тростника.

Княжич Ярополк, стоя на высокой крепостной башне, внимательно наблюдал за действиями стремительной татарской конницы. Татары шарили в пустых избах деревень и выселков, раскиданных по берегу озера, заглянули они и в Никитский монастырь, высокая колокольня которого отчетливо маячила вдали на фоне розового закатного неба. Поживиться татарам было нечем. Смерды из окрестных сел загодя ушли в лесные селения к реке Дубне, уведя с собой скот и лошадей; многие укрылись за стенами Переяславля. Сюда же пришли монахи и монахини из ближних и дальних монастырей.

Поздним вечером княжич Ярополк собрал своих старших дружинников на военный совет.

— Завтра утром выступим на сечу с мунгалами, — сказал Ярополк, оглядев лица собравшихся спокойным взглядом. — Я надумал завлечь нехристей в ловушку. Ночью часа за два до рассвета четыре сотни наших пешцев укроются в речном устье в зарослях тростника. В овраге у села Охапкино еще сотня наших пешцев затаится. Все прочие пешие ратники открыто выстроятся на берегу реки Трубеж. Туда же я приведу и конную дружину. Но главная наша хитрость будет заключаться в следующем… — усмехнулся Ярополк, заговорщически понизив голос.

Притаившаяся за дверью Анна Глебовна напрягла слух, но так и не расслышала, о чем бубнит ее сын своим воеводам, которые разом оживились, смеясь и одобрительно галдя.

За ужином Анна Глебовна напрямик заявила сыну, что крайне неразумно выходить ему со своим малым войском против множества татар.

— Поднималась я сегодня на башню, своими глазами рассмотрела нехристей, — молвила Анна Глебовна, поглядывая на Ярополка, который невозмутимо ел просяную кашу. — Мунгалов подвалило к Переяславлю тыщ пять, не меньше. А у тебя, сыне, всего полторы тыщи воинов. Нельзя тебе за крепостные стены выходить, гиблое это дело!

Ярополк взглянул на мать, жуя кашу, но ничего не сказал. По его глазам было видно, что он принял решение выйти завтра на битву с татарами и от своего намерения не отступит.

— Разумеешь ты иль нет, что я тебе молвлю? — чуть повысила голос Анна Глебовна, сверля сына недовольным взглядом. — Какие бы хитрости ты там ни измыслил, не победить тебе татар в открытом поле. Одумайся, Ярополк, пока не поздно!

— Уже поздно, матушка, — обронил княжич. — Это дело решенное. Воеводы одобрили мой замысел.

— Спятил ты совсем, сын мой! — рассердилась Анна Глебовна. — На смерть ведь поведешь завтра дружинников своих!

— Полно, матушка, — улыбнулся Ярополк, отодвигая пустую тарелку. — Я не единожды уже говорил тебе, что смерть не имеет к людям никакого отношения. Об этом написал знаменитый Эпикур в своем трактате. Пока мы существуем, смерти нет. Когда настанет смертный час, то нас нет. — Ярополк отпил квасу из кубка и бодрым тоном продолжил: — Таким образом, матушка, смерть не имеет никакого отношения ни к живущим, ни к умершим, ибо для одних она еще не существует, а другие уже не существует. Поэтому не тревожься и спокойно ложись спать.

— Начитался своих греческих мыслителей и теперь морочишь мне голову! — промолвила Анна Глебовна, с осуждением глядя в глаза сыну.

Княгиня лишь отведала брусничного киселя, не притронувшись ни к каше, ни к хлебу, ни к запеченной в меду тертой моркови — кусок просто не шел ей в горло. Расстроенная Анна Глебовна чувствовала, что и уснуть ей сегодня ночью не удастся.

* * *

Татарским отрядом, подошедшим к Переяславлю-Залесскому, верховодил хан Тангут, родной брат Батыя. Этот поход на Русь стал для Тангута первым крупным военным предприятием, когда ему доверили командование туменом. Тангут не обладал блестящим талантом военачальника и не имел боевого опыта по сравнению со своими двоюродными братьями Менгу, Гуюк-ханом и Урянх-Каданом. Тангута уязвляло и злило то, что Батый самые ответственные военные задачи поручает не своим родным братьям, а двоюродным. В связи с этим после каждого успеха двоюродные братья Батыя забирают себе львиную долю добычи, а родным Батыевым братьям достаются крохи. Тангут не хотел принимать в расчет то, что двоюродные братья Батыя старше по возрасту родных Батыевых братьев и чаще их участвовали в походах. Алчный и болезненно самолюбивый Тангут желал превзойти своих двоюродных братьев славой, очень хотел оттеснить их от Батыева трона.

После взятия татарами Владимира и Суздаля Батый повел свою орду дальше на север, дабы обнаружить и разбить войско князя Георгия. Покуда Батый штурмовал Юрьев-Польский, жители которого не пожелали открыть ему ворота, Тангут со своим конным туменом устремился к Переяславлю. Он рассчитывал взять этот город с ходу и прибрать к рукам лучшую часть военной добычи, заодно утерев нос своим заносчивым двоюродным братьям.

Переяславль был значительно меньше по площади, чем Владимир и Суздаль, но укреплен он был ничуть не хуже двух этих городов. Первой существенной трудностью для Тангута стало то, что его воины не обнаружили в окрестных селах ни единой живой души. В Батыевой орде все осадные работы перелагались на плечи пленников, их же татары гнали при штурме впереди себя. Пришлось воинам Тангута самим заняться сколачиванием лестниц при свете костров в своем стане.

Наутро нукеры разбудили Тангута известием, что русы вышли из города в поле, построившись в боевой порядок. В войске урусов было не более тысячи человек.

Тангут воспрянул духом, приказав своим военачальникам седлать коней и поднимать воинов. «Рассеем этих безумных урусов и на их плечах ворвемся в Переяславль!» — сказал своим приближенным Тангут, с довольным видом потирая руки.

Среди дарханов и тургаудов Тангута было немало таких же молодых и горячих голов, как и он сам. Поэтому военачальники и телохранители Тангута решили, что добыча сама идет к ним в руки.

Действуя так, как учит яса великого Чингисхана, конники Тангута первым делом осыпали русичей градом стрел и постарались завлечь обманным бегством русскую дружину в засаду. Однако все попытки Тангута оторвать русскую конницу от пехоты и взять ее в кольцо закончились ничем. Русский князь, бросивший вызов Тангуту, словно читал его мысли.

Разозленный Тангут приказал своим военачальникам атаковать русичей в лоб и с флангов, рассечь их строй и разбить по частям. Но и этот маневр не принес успеха Тангуту, несмотря на большой численный перевес его воинства. Левый фланг русского войска упирался в обрывистый берег реки Трубеж, поэтому татары не имели возможности охватить его своей конницей. Правый фланг русичей прикрывал глубокий овраг, заросший кустарником, ставший непреодолимым препятствием для всадников Тангута. Татарам пришлось идти в лобовую атаку на русские полки, дабы смять их своей массой. У Тангута было больше пяти тысяч конников.

Однако яростный натиск мунгалов захлебнулся, ибо они сами угодили в ловушку. Русичи разложили на снегу длинные рыболовные сети, умело замаскировав их. Расступившись в стороны, русские полки обнажили свой центр, куда сразу же ворвались татарские всадники. Победное торжество татар сменилось паникой и неразберихой, когда их кони стали падать и дыбиться, запутавшись в сетях. Навалившись с двух сторон на смешавшихся татар, русские ратники безжалостно орудовали мечами и секирами, устилая истоптанный снег телами поверженных врагов.

Нескольким сотням татар все же удалось прорваться через брешь в середине русского боевого строя. Верные своей тактике степняки обрушились на русскую дружину, стремясь окружить ее. И тут из густых тростников в спину татарам ударили четыреста русских пешцев. Из зарослей со стороны оврага выскочил еще один засадный отряд переяславцев, навалившийся на татар с наклоненными копьями в руках.

Тангут совершенно растерялся, видя, как малочисленное воинство русов крушит и кромсает расстроенные сотни его тумена. На глазах у Тангута творилось что-то невероятное, заснеженное поле между рекой и оврагом было усеяно убитыми и умирающими татарами, покалеченными татарскими лошадьми, брошенным оружием. Упавшие в снег татарские бунчуки попирались ногами русов, которые преследовали бегущих воинов Тангута. Дабы остановить это повальное бегство, Тангут бросил в сечу своих тургаудов, но и это не спасло положения. Конная русская дружина, сметая и рассеивая татар, неудержимо шла вперед. Русские стрелы уже втыкались в снег в нескольких шагах от того места, где находился Тангут и его свита.

Узнав, что трое его дарханов убиты, а его телохранители смяты и рассеяны волной своих же соплеменников, удирающих от русов, Тангут в бешенстве огрел плетью своего скакуна, присоединившись к потоку своего бегущего войска.

В этом сражении на берегу реки Трубеж полегло и угодило в плен полторы тысячи татар. Достался русичам и брошенный стан Тангута.

Глава третья

«Смерти нет…»

Увидев на теремном крыльце княгиню Анну Глебовну, беседующую с высокой девушкой дивной красоты, Терех невольно замедлил шаг, задержав на них свой взгляд. Пройдя через теремной двор, Терех зашел под дощатый навес возле кладовых клетей и прислонился плечом к столбу. Он продолжал пожирать глазами Анну Глебовну и ее юную собеседницу.

Терех не сразу заметил, как к нему подошел Сулирад.

— Знаешь, с кем разговаривает Анна Глебовна? — Сулирад толкнул Тереха в бок.

— Не знаю, — ответил Терех, сдвинув шапку на затылок. — А ты знаешь?

— Конечно! — с жаром воскликнул Сулирад. — Помнишь, в Боголюбове я рассказывал тебе о боярышне Славомире, которую соблазнил князь Георгий и во избежание скандала выдал ее замуж за боярина Дорогомила? Так эта красавица и есть Славомира! — Сулирад многозначительным взглядом указал Тереху на собеседницу Анны Глебовны. — Видишь, я не солгал тебе. От Славомиры просто глаз не оторвать! Разве не так, приятель?

— Воистину, друже! — без колебаний согласился с Сулирадом Терех. — Откуда же взялась здесь Славомира?

— Она добралась до Переяславля вместе с людьми боярина Миловата, которые ночью выбрались из захваченного татарами Владимира, — ответил Сулирад.

Он мог запросто появляться в покоях Анны Глебовны и княжича Ярополка, занимаясь их хозяйственными делами, поэтому был гораздо осведомленнее Тереха.

Терех в глубине души даже держал обиду на Сулирада, который в отличие от него не стоял в карауле на крепостной стене, не чистил оружие и доспехи, не выполнял поручения гридничего. Если Терех жил в тесной казарме вместе с прочими гриднями, то Сулирад имел отдельную светлицу в княжеском тереме.

— Чего такой мрачный? — обратился к Тереху Сулирад. — В дозоре ты сегодня отстоял, поэтому можешь отдыхать полдня.

— А чему радоваться? — огрызнулся Терех. — Ты видел, какая тьма-тьмущая мунгалов стоит под Переяславлем! Нехристи строят осадные башни и передвижные навесы для таранов, вот-вот на приступ пойдут. Чувствую, близится наш конец.

— Ладно, не каркай, приятель! — промолвил Сулирад. — С княжичем Ярополком мы не пропадем. Он хоть и молод, но грозен в сече. И валы здешние высоки. — Сулирад опять ткнул Тереха в бок. — Кстати, твой дружок Яков частенько захаживает в княжеский терем, проявляя явное внимание к Славомире. Ты потолкуй с ним об этом, скажи ему, что у Славомиры супруг имеется.

— Не стану я толковать об этом с Яковом, — отрезал Терех. — Не мое это дело. Чай, Славомира и сама может сказать Якову про своего мужа. — Терех окинул Сулирада недовольным взглядом. — Ты вон женат, а каждую ночь спишь с Велижаной.

— Ты же ведаешь, что сгинула моя жена бесследно, — поморщился Сулирад. — Может, убили ее мунгалы при взятии Суздаля, может, пленили, что, в общем-то, одно и то же. Что мне теперь, до конца жизни горевать?

Терех ничего не ответил Сулираду, провожая взглядом две нарядные женские фигуры в длинных подбитых мехом шубах, в белых платках и багряных круглых шапочках с меховой опушкой. Анна Глебовна и Славомира спустились с высокого крыльца, пересекли широкий двор и через распахнутые ворота вышли на узкую улицу, стиснутую стенами и оградами соседних боярских теремов.

В отличие от Суздаля и Владимира в Переяславле-Залесском не было детинца, а здешние княжеские хоромы были обнесены обычным частоколом, как и соседние боярские усадьбы.

* * *

Призрачные сумерки, пропитанные теплым дыханием юго-западного ветра, окутали Переяславль-Залесский, словно покрывалом.

Отрывок из псалома Давида неотвязно вертелся у Тереха в голове: «Дни человека, как трава. Как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер — и нет его…»

Даже идя на свидание с Беляной, Терех не мог побороть в себе эти мысли.

Как обычно, Терех вызвал Беляну свистом, подойдя ко княжескому терему с заднего крыльца, где имелась дверь в помещения слуг. Беляна выбежала к нему в длинном льняном платье, в наброшенной на плечи овчинной шубейке, голова ее была покрыта белым платом, поверх которого шло широкое очелье из плотной узорной ткани. Завернув за угол, они первым делом обнялись и поцеловались в уста.

Покуда Беляна щебетала, делясь со своим возлюбленным последними теремными новостями, Терех взирал на нее с какой-то задумчивой пристальностью, словно собирался сказать ей что-то важное, но не решался. Лицо и глаза Беляны вдруг показались Тереху удивительно прекрасными. Ее голос пробудил в его душе чувство сладостного умиления.

Пребывая в рассеянном состоянии, Терех не сразу расслышал прозвучавший вопрос Беляны, поэтому ей пришлось повторить его снова.

— Милый, о чем ты задумался? — Беляна взяла Тереха за руку. — Ты слышишь меня?

— Я пришел попрощаться с тобой, лада моя, — выдавил из себя Терех. — Возможно, нам не суждено больше увидеться. Сегодня ночью дружина Ярополка пойдет на вылазку из города, чтобы сжечь осадные машины татар. — Терех тягостно вздохнул. — Вот такие дела, милая.

— Все обойдется, Терех, — ласково проговорила Беляна. — Я буду молиться за тебя. Мои молитвы сберегут тебя от стрел и сабель татарских.

От этих слов Беляны, от прикосновения ее нежных пальцев на сердце у Тереха стало легко и спокойно. Терзающий его страх куда-то отступил, рассеялся, как дым на ветру.

Внезапно кто-то из служанок, выглянув из дверей на улицу, позвала Беляну обратно в терем, где ее ожидала какая-то работа.

Торопливо поцеловав Тереха, Беляна вырвалась из его объятий и убежала.

С поднятой головой и затуманенными глазами шел Терех по липкому снегу вдоль высокого частокола, размышляя о себе и о Беляне, о той беде, которая свела их вместе и которая может разлучить их навсегда.

* * *

Понимая, что не многочисленность татар грозит гибелью Переяславлю, а осадные машины, которые могут разрушить городскую стену сразу в нескольких местах, княжич Ярополк отважился повести своих дружинников на эту ночную вылазку.

Три сотни храбрецов во главе с Ярополком ушли во мрак февральской ночи, чтобы по льду реки Трубеж неприметно подобраться к Батыеву стану.

Сулирад, проводивший Тереха и Якова на это опасное дело, взобрался на крепостную башню, откуда открывался вид на заснеженные луга, придавленные тьмою и низкими облаками, и на далекие костры татарских становищ. Терзаемый беспокойством Сулирад напрягал слух и зрение, переходя от бойницы к бойнице. Затея княжича Ярополка казалась ему полнейшим безумием, ведь если татары окружат его отряд, то никому из русичей уже не вернуться обратно в Переяславль.

Сулирад не знал, сколько времени он провел на башне, изводясь в томительном ожидании.

Наконец, густую тьму ночи разорвали всполохи рыжего пламени, взметнувшиеся высоко вверх. Это загорелись камнеметы и осадные башни татар. В Батыевом стане поднялся шум: сиплые звуки татарских дудок сливались со ржанием испуганных коней, криками воинов и лязгом оружия. По блеску мелькающих клинков можно было понять, что возле пылающих осадных машин кипит яростная сеча.

Трясясь в нервном ознобе, Сулирад выбежал из башни на крепостную стену, размахивая руками, не в силах сдержать рвущуюся из него бурную радость. Толпившиеся на стене ратники и женщины с детьми косились на Сулирада, как на помешанного.

Из трехсот дружинников, уходивших на вылазку к Батыеву стану, назад в город вернулось меньше тридцати. Тереха среди них не оказалось. Яков вернулся, весь забрызганный кровью, с двумя татарскими саблями в руках, его меч сломался в битве.

Израненного Ярополка его соратники принесли в терем на руках.

Бледная, как полотно, Анна Глебовна бегом спустилась в гридницу из своих верхних покоев.

Ярополк лежал на столе, его кольчуга была в крови, пробитая в нескольких местах вражескими копьями. Боярин Миловат, осторожно снявший шлем с головы княжича, с печальным видом отступил в сторону при виде Анны Глебовны в длинном лиловом одеянии и непокрытой головой.

Любопытные челядинки толпились у дальних дверей, ведущих из гридницы в поварню.

Увидев над собой испуганное лицо матери с трясущимися от сдерживаемых рыданий губами, Ярополк чуть заметно улыбнулся ей и произнес чуть слышно:

— Матушка, смерти нет…

В следующий миг дыхание оставило его.

Глава четвертая

Скорбные вести

Снится князю Георгию сон, будто пришел он в гости к боярину Дорогомилу, юная жена которого сажает его за стол, яствами угощает. Ставит Славомира перед гостем чашу серебряную и наклоняет над ней пузатую ендову, из которой не мед хмельной льется, а сыплются потоком монеты золотые.

Дивится князь Георгий и спрашивает у Славомиры, мол, что все это означает. А Славомира отвечает ему с улыбкой, мол, такая ее благодарность князю Георгию за то, что сосватал он ей доброго мужа.

Князь Георгий высыпает монеты из чаши на стол и говорит Славомире, что, мол, злато златом, но хмельное питье оно все же заменить не может. Так что пусть красавица хозяйка поднесет ему вина или браги, как полагается по обычаю.

Поднимает князь Георгий глаза и видит, что Славомира исчезла, вместо нее перед ним стоит его супруга Агафья с той же ендовой в руках, которая почти до краев наполнена кровью.

«Жажда тебя замучила, муженек, — с кривой ухмылкой произнесла Агафья. — Что ж, испей из рук моих, промочи горло. Ныне во Владимире такого питья вдоволь!»

Князь Георгий затрясся, как в лихорадке, отпрянув прочь.

В следующий миг у него над ухом прозвучал голос гридничего Жирослава:

— Проснись, княже. Гонец к тебе прибыл!

Откинув с себя одеяло из беличьих шкурок, князь Георгий сел на постели и заспанными глазами взглянул на Жирослава.

— Что за гонец? Откуда? — сиплым после сна голосом спросил он.

— Из града Владимира, княже, — ответил Жирослав. — Позвать?

— Зови, конечно! — Князь Георгий поспешно вскочил и стал облачаться в свою роскошную пурпурную свитку. — Зови скорее!

Жирослав торопливо удалился, нагнув голову в низком дверном проеме. Было слышно со двора, как он зовет кого-то.

Причесывая свои длинные растрепанные волосы, князь Георгий уселся на грубо сколоченный стул в красном углу под образами. Вскочил, чтобы задернуть занавеску возле ложа, снова сел на стул, оправляя на себе плотно облегающее его фигуру одеяние с золоченым оплечьем и длинными рукавами.

За дверью прозвучали голоса, затем в избу вошли три человека. Первым шел гонец, за ним гридничий Жирослав и воевода Дорогомил.

Посланец, сняв шапку, отвесил великому князю низкий поклон. У него было усталое лицо и красные от недосыпания глаза. На подбородке виднелся свежий багровый шрам.

— Здрав будь, великий князь! — распрямляя спину, произнес гонец.

— Здравствуй, друже! — сказал князь Георгий, впившись в гонца глазами. — Я знаю тебя. Ты из дружины моего сына Всеволода. И зовут тебя Хабал.

— Вообще-то меня родители Яном нарекли, княже, — пробормотал посланец, комкая шапку в руках. — Хабал — это прозвище.

— Молви, с чем приехал, Ян Хабал, — приосанившись, сказал Георгий Всеволодович.

На осунувшееся бородатое лицо гонца набежала печальная тень. Сделав усилие, он негромко проговорил:

— Скорбные вести я привез тебе, княже.

Князь Георгий взирал на него с каменным лицом, нервно сжимая пальцами костяной гребень. Присевшие на скамью у стены Жирослав и Дорогомил обеспокоенно переглянулись.

— Неделю тому назад мунгалы взяли град Владимир приступом, перебив множество наших ратников и прочего люда, — угрюмо продолжил Хабал. — Два дня шла сеча с нехристями на улицах столицы. Петр Ослядюкович пал в битве и все прочие воеводы иже с ним. Сыновья твои, княже, тоже смертную чашу испили. Супруга твоя Агафья с младшими детьми, со снохами и внуками задохнулись от дыма в Успенском соборе, подожженном мунгалами. Там же нашел свою смерть и владыка Митрофан.

На каменном лице Георгия Всеволодовича разлилась мертвенная бледность. Он глядел на гонца не мигая, потрясенный услышанным до глубины души. Гребень выпал из его руки на пол.

— Меня и еще двоих гридней мунгалы взяли в плен во дворце, где мы держали оборону во главе с княжичем Мстиславом, — добавил Хабал, опустив глаза к полу. — Батый был восхищен храбростью Мстислава, который погиб с мечом в руке. Нам троим Батый даровал свободу, велев похоронить тело Мстислава по православному обычаю. Татары дали нам сани и лошадей. Мы отвезли тело Мстислава в Боголюбово и спрятали там до поры до времени. Потом я поскакал в Ростов и уже оттуда добрался сюда, на реку Сить. А спутники мои отправились в Стародуб.

Хабал умолк, по-прежнему глядя себе под ноги.

Бледное лицо князя Георгия исказила судорога сильнейшего душевного страдания. С глухим протяжным стоном уронив голову на свои согнутые руки, Георгий Всеволодович стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, сидя на стуле.

— Сон в руку! — вырвалось у князя через несколько мгновений. — Отольются мне горькими слезами те монеты золотые! И Агафья неспроста мне нынче приснилась с ендовой, полной крови…

Жирослав, вскочив со скамьи, поспешно вытолкал гонца за дверь. Затем он выразительно взглянул на Дорогомила, мол, и ты, друже, ступай-ка прочь! Дорогомил без возражений удалился вслед за Хабалом.

Горестные стоны князя Георгия перешли в неудержимые рыдания. Сначала он в бешенстве сорвал с шеи золотую гривну, опрокинул стол и разбил о стену табурет. Затем, упав на колени посреди избы, Георгий Всеволодович, плача, обратился к образу Спасителя на иконе:

— Господи, за что на меня свалилась такая кара? За что, Господи?.. Дашь ли Ты мне, Господи, возможность отомстить мунгалам за смерть моих близких? Нету дна у страдания моего после всего, что сотворил со мной и градом моим проклятый Батыга!..

Жирослав суетился вокруг рыдающего князя Георгия, то предлагая ему лечь на ложе, то протягивая ему липовый ковш с квасом…

Неожиданно Георгий Всеволодович поднялся на ноги и, утирая слезы с лица, подошел к стене, на которой висели его доспехи и оружие.

— Собери-ка воевод, Жирослав, — бросил он через плечо гридничему.

Жирослав накинул на себя шубу и выскочил за дверь.

Воеводы входили в избу один за другим, рассаживаясь где только можно в этом тесном жилище. По их хмурым лицам было видно, что им уже известна печальная участь града Владимира и семьи великого князя. Последними вместе с Жирославом пришли братья Константиновичи, племянники великого князя. Среди них выделялся мощным телосложением и красотой старший из братьев, ростовский князь Василько. Два других брата, Всеволод и Владимир, смотрелись добродушными увальнями рядом с мужественным Василько.

— Братья, пришла пора за мечи браться! — сдвинув брови, заговорил Георгий Всеволодович. Он сидел на стуле, положив свой меч себе на колени. — Батый сжег Владимир, истребив и пленив множество нашего люда. По слухам, Суздаль тоже уже в руинах. Батый ведет свою орду дальше на север. Предлагаю, братья, подымать полки и выступать к Ростову. В тех краях и встретим нехристей.

Воеводы переглядывались и шушукались между собой. Единодушия среди них не было: кто-то соглашался с князем Георгием, кто-то нет, но сказать об этом вслух не решался.

Открыто возразить Георгию Всеволодовичу осмелился лишь князь Василько.

— Без полков твоего брата Ярослава, дядя, нам на Батыя выступать никак нельзя, — заявил он. — Под нашими стягами всего-то пять тыщ конников и около шестнадцати тыщ пешцев. Коль мы соединимся с Ярославом, тогда силы наши удвоятся. — Василько потряс своим пудовым кулаком. — Для крепкого удара пальцы нужно в кулак собрать, дядя, а не тыкать ими врозь.

— Верные слова, — поддержал брата Всеволод Константинович.

Он взглянул на брата Владимира, тот молча согласно закивал головой.

— Да покуда Ярослав с полками подойдет с Поднепровья, Батый все наши города выжжет! — сердито воскликнул Георгий Всеволодович.

— Ну это вряд ли! — возразил Василько. — Городов у нас много и пространства между ними немалые. К тому же весна не за горами, увязнут татары со своими обозами в наших болотах и талых снегах.

Поддержали Василько и Жирослав с Дорогомилом.

— Сюда, на Сить, еще из многих мест ратники подойти должны, — сказал Дорогомил. — Надо хотя бы этих отрядов дождаться. По-моему, спешить с выступлением сейчас нельзя.

— Мертвых во Владимире уже не воскресить, княже, — заметил Жирослав. — Нам же надлежит без спешки довести свой замысел до конца, то есть собрать большую рать. Мунгалы утратят бдительность, рассыплются в разные стороны, тогда-то мы и разобьем их по частям!

Скрепя сердце князь Георгий решил повременить с выступлением на Батыя еще какое-то время. Распустив воевод, он отправился к своему брату Святославу. Тот разместился на другом конце деревни вместе со своей дружиной. Гридни Святослава валили сосны и ели в окрестных лесах, возводя из сырых бревен избушки, где им приходилось ютиться в тесноте и неудобстве.

В не лучшем положении пребывали и дружинники Георгия Всеволодовича, и воины братьев Константиновичей, и все прочие ратники, пришедшие из ближних и дальних мест в русский стан на реке Сити. Всем приходилось на скорую руку рыть землянки, строить избы и шалаши, дабы не ночевать в холод под открытым небом.

Лесная извилистая река Сить впадает в реку Мологу, которая является притоком Волги. Сел в этом лесном краю было мало, а городов и вовсе не было. Князь Георгий забрался с войском в эту глухомань, зная, что татары в безлюдный край не сунутся. С берегов Сити полки князя Георгия могли довольно быстро добраться до любого из приволжских городов, а также до Ростова и Переяславля-Залесского. Из стана на Сити при случае можно было без труда отступить к Новгороду. Именно в надежде на помощь новгородцев князь Василько и посоветовал Георгию Всеволодовичу разбить лагерь на реке Сити.

Добравшись до жилища Святослава, князь Георгий спрыгнул с коня, передав поводья своему оруженосцу. По тому, с каким смущением запереглядывались между собой молодые гридни Святослава, стоящие на страже возле его избы, князь Георгий мигом сообразил, что он приехал сюда явно не вовремя.

Без стука вломившись под низкие своды покосившегося домишки, Георгий Всеволодович узрел брата, занятого неистовым совокуплением с юной чернокудрой девицей, пышные бедра и грудь которой, конечно, не могли оставить равнодушным такого жеребца, как Святослав.

— Уймись, братец. Передохни! — язвительно промолвил князь Георгий, возвышаясь над постелью со скрещенными на груди руками.

Чернокудрая девица, испуганно ойкнув, юркнула под одеяло, сжавшись в комок. Сидящий на постели голый Святослав выглядел смущенным и раздосадованным.

— Тебе, как я погляжу, все нипочем! — холодно продолжил Георгий Всеволодович, с осуждением взирая на брата. — Ты и на войне найдешь возможность, чтобы затащить к себе на ложе какую-нибудь потаскуху. Почто ты не оставил эту иудейку в Ростове, как я тебе велел?

— Саломея сама не захотела оставаться в Ростове, брат, — оправдывался Святослав. — У нее же там нету ни родни, ни знакомых. Куда бы она пошла?

— А ты ей, конечно, родня! — усмехнулся князь Георгий. — Или самый лучший друг?

— Послушай, брат, — довольно резко обронил Святослав, — когда ты завлекаешь юных девиц и замужних жен в свою постель, то я не встаю перед тобой эдаким Иисусом Христом! А ведь ты более меня грешен в этом, ибо имеешь супругу венчанную, а у меня ее нет. Поэтому я и путаюсь с наложницами.

Георгий Всеволодович с трудом сдержал себя, чтобы не двинуть Святослава кулаком в челюсть.

— Извини, брат, что я прервал твое сладостное уединение с Саломеей, — сказал он глухим тоном. — Я лишь хотел известить тебя о том, что татары взяли штурмом Владимир, убив мою жену и всех моих детей. Эту весть доставил мне гонец, сумевший уйти живым от Батыя.

Не прибавив больше ни слова, князь Георгий повернулся и вышел за дверь.

От услышанного у Святослава вытянулось лицо, а рот открылся сам собой. Он замер, как оглушенный громом, глядя на покосившуюся дверь, за которой скрылся его грозный старший брат.

Выбравшаяся из-под одеяла Саломея легонько встряхнула Святослава за плечо.

— Ну что, мой милый, продолжим? — промурлыкала она с игривой улыбкой на пунцовых устах.

— Отстань! — отмахнулся от иудейки Святослав. — Ты не слышала разве, Батый разорил Владимир! Это же уму непостижимо! Как смогли татары взять так быстро город с такими мощными укреплениями?!

Саломея откинулась на подушки, глядя на Святослава из-под растрепанных кудрей и небрежно накручивая на указательный палец свой длинный черный локон.

— Помнишь, по дороге в Ростов я сказала тебе, что град Владимир не устоит перед Батыем, — медленно промолвила она. — Ты, княже, тогда посмеялся надо мной. Как видишь, я оказалась права.

Глава пятая

Град Торжок

Терех очнулся от холода и от сильной боли в голове. Открыв глаза, он увидел звездное ночное небо в разрывах белых облаков. С трудом приподнявшись на локте, Терех огляделся. Вокруг на истоптанном снегу лежали неподвижные тела воинов, русичей и татар. Невдалеке догорали остовы татарских катапульт и осадных башен, распространяя запах смолы и гари. Одна из башен с треском рухнула, превратившись в груду гигантских раскаленных головешек, над которой взметнулись кверху снопы светящихся искр.

В ноющей голове Тереха мигом все прояснилось. Он вспомнил подробности этой ночной вылазки до того момента, как отряд Ярополка, сделав свое дело, стал пробиваться обратно в Переяславль. Татары наседали на дружину Ярополка столь свирепо и в таком множестве, что русичи буквально прорывались к городским воротам по телам поверженных врагов. В сумятице ночной сечи кто-то из татар оглушил Тереха ударом топора или булавы по голове. От смерти Тереха спас прочный шлем-шишак.

Терех нащупал шлем подле себя, обнаружив на нем большую вмятину. На голове у Тереха там, куда пришелся вражеский удар, вскочила шишка, рядом с которой образовалась глубокая кровоточащая ссадина.

Понимая, что надо как-то добираться до своих, Терех встал на ноги. Шум битвы уже стих. За рекой Трубеж, за ее поросшими кустами берегами, маячили покрытые снегом высокие валы Переяславля, на которых темнели бревенчатые стены и башни. По заснеженному полю битвы перемещались с места на место пешие и конные татары, подбирая своих раненых и добивая покалеченных русичей.

Терех испуганно присел, дабы не привлекать к себе внимание врагов. Он решил, что скорее всего вся дружина Ярополка полегла в сече, угодив в окружение.

«Похоже, лишь я один в живых-то и остался! — подумал Терех. — Спасли-таки меня молитвы Беляны!»

Где ползком, где на четвереньках Терех добрался до речного берегового откоса и сполз по нему вниз на ледяную поверхность реки, занесенную снегом. Лихорадочно соображая, как бы ему не угодить в руки татар и до рассвета пробраться обратно в город, Терех крался от куста к кусту, от деревца к деревцу.

Наконец Тереху пришла мысль перейти реку Трубеж, подойти вплотную к городскому валу и окликнуть кого-нибудь из караульных на стене. «Мне сверху бросят веревку, и я по ней заберусь на стену!» — промелькнуло в голове у Тереха.

Из-за сильной головной боли Терех не мог бежать, поэтому он шел по льду реки шагом, спеша уйти подальше от татар. Терех полагал, что кустарник и молодой березняк скроют его от взоров мунгалов, рыскающих на заснеженной равнине за рекой. Однако, едва Терех добрался до середины реки, как сзади раздался гортанный окрик. Оглянувшись, Терех увидел, что к нему скачут двое мунгалов на низкорослых лошадях.

Превозмогая боль в разбитой голове, Терех припустил бегом к спасительному левому берегу. Внезапно сзади прилетела вражеская стрела, вонзившись Тереху в спину. Благодаря кольчуге стрела не причинила вреда Тереху, просто застряв в ее кольцах. Дабы усыпить бдительность татар, Терех упал на снег, притворившись мертвым. Падая, он успел достать нож из-за голенища сапога, уложив его в ладони так, чтобы можно было быстро нанести колющий удар.

Подъехав к упавшему Тереху, оба степняка спешились, переговариваясь между собой на своем грубом наречии с обилием глухих и твердых согласных звуков. Терех, кое-что понимавший по-монгольски, разобрал, что эти двое хотят снять с него кольчугу и сапоги. Едва один из степняков перевернул Тереха на спину, как тот схватил его за пояс и вонзил ему нож под левую скулу. Мигом вскочив на ноги, Терех бросился на второго татарина, который успел выхватить саблю из ножен и даже сделать замах ею. Однако нож в руке Тереха умертвил его раньше, войдя степняку в глаз по самую рукоятку.

От затраченных усилий у Тереха заломило в висках, так что он заскрипел зубами от боли.

При взгляде на двух убитых им мунгалов у Тереха вдруг пропало намерение возвращаться в Переяславль. Вместо этого Тереха обуяло сильное желание убраться куда-нибудь подальше от татарской орды, скрыться где-нибудь от этого кровавого кошмара. Вспомнив, как они с Сулирадом мечтали разбогатеть и уехать в вольный Новгород, Терех решил отправиться туда без промедления.

«Ежели даже князь Георгий надумал переждать Батыево нашествие в лесной глуши, то мне-то и подавно не зазорно за жизнь свою трястись!» — размышлял он.

Терех облачился в татарскую шубу и шапку, взял оружие у мертвых степняков, их торбы с провизией и награбленным добром. Поймав татарских лошадей, которые, как собаки, не отходили от своих убитых хозяев, Терех на одну сел сам, а на другую навьючил мешки и оружие. Совершенно не скрываясь, Терех проехал по льду реки Трубеж мимо татарских становищ и выехал на ледяной простор Плещеева озера, продуваемого ветрами.

От переяславских ратников Терех прознал, что если пересечь Плещеево озеро с юга на север, то можно выйти к реке Вексе, которая вытекает из озера Сомино. Дальше, если двигаться все время на север, можно добраться до верховьев Волги, за которой начинаются владения Новгорода Великого.

Проехав за двое суток шестьдесят верст по лесным дорогам и замерзшим руслам рек, Терех добрался до города Кснятина, расположенного на берегу Волги. В пути Тереху стало совсем плохо. В Кснятине Терех свел знакомство с одним местным торговцем, которому он продал татарских лошадей. Торговец приютил Тереха в своем доме и даже приводил к нему лекарей. Врачебная помощь пошла Тереху на пользу, головные боли оставили его, хотя он был еще очень слаб.

Опасаясь татар, новый знакомец Тереха решил уехать вместе с семьей к родственникам в Торжок. Терех без колебаний согласился поехать вместе с ним, узнав, что этот небольшой городок лежит во владениях Новгорода.

Трун, так звали нового знакомца Тереха, был в Торжке своим человеком, поскольку он издавна вел здесь торговые дела и его жена была родом отсюда.

Поселившись в Торжке, Терех наконец-то обрел душевное спокойствие. Он был уверен, как и многие здешние купцы, что Батыева орда сюда не доберется.

Глава шестая

Микун и Жердята

На торговой площади Торжка у деятельного Труна имелись два лабаза. В одном он торговал сам зерном и овощами, в другом посадил Тереха, доверив ему продажу замков и различных скобяных изделий. Вызнав, что у Тереха есть кое-какое серебро и ценные вещицы, прихваченные им у убитых татар, Трун убедил его не хранить это добро в кубышке, а пустить в торговый оборот. Терех послушался Труна и таким образом стал для него не обузой, а помощником в торговых делах. Поскольку для торговли зерном и скотом требовался особый навык, приобретаемый лишь со временем, этим занимался сам Трун, а на Тереха он возложил дела попроще.

В Торжке Трун со своей семьей и помощником Терехом жил в большом доме своего тестя, который тоже занимался торговлей.

Зная, что Терех имеет намерение поселиться в Новгороде, Трун при всяком удобном случае говорил ему, что бедноты и голытьбы в вольном граде много, а вот имовитых и богатых людей мало, как и всюду на Руси. «Дабы занять в Новгороде достойное место и не смешаться с толпой оборванцев, надо, помимо тугой казны, еще обрести умение в каком-нибудь деле, — с многозначительным видом наставлял Тереха Трун. — Вот, торговля, к примеру, дело весьма достойное и прибыльное, ежели браться за него с умом!»

Терех выполнял все наставления Труна по завлеканию покупателей, по умению вести спор с конкурентами, по тому, как понять, когда можно сбросить цену на товар, а когда, наоборот, нужно поднять цену. Теперь с утра Терех шел из дому на торжище с мешочком мелких денег на поясе, необходимых для размена. Вечером он возвращался с торга домой и перед ужином отчитывался перед Труном, показывая ему дневную выручку.

Однако прежняя напасть настигла Тереха и в Торжке. В конце февраля город наполнился слухами о татарах, которые, разорив Переяславль-Залесский, устремились к Волге, взяв в осаду Тверь и спалив дотла Кснятин. Торжок, как и Тверь, стоял на реке Тверце. От Твери до Торжка было чуть больше тридцати верст.

Придя однажды, как обычно, на торговую площадь, Терех увидел там всех местных горожан, собравшихся на вече. Послушав разговоры в толпе и речи ораторов на возвышении, Терех понял, что Батыева орда неминуемо в ближайшие дни подвалит к Торжку. Горожане судили и рядили о том, как им сберечь свои дома, имущество и семьи, как не допустить татар в Торжок.

С давних пор в Торжке было своеобразное двоевластие. Сюда всегда направлялись посадник из Новгорода и наместник от суздальского князя. Торжок стоял на важном речном пути, по которому в Новгород шли караваны с хлебом. В прибыли от хлебной торговли были заинтересованы и новгородцы, и суздальские князья. Однако в эту грозную пору княжеского наместника с дружиной в Торжке не было, поскольку он прошлым летом ушел к Киеву вместе с войском Ярослава Всеволодовича. Не прислал своего наместника в Торжок и Новгород по причине своих внутренних неурядиц.

Таким образом, тон на вече задавал местный посадник Иванко, а также бояре Яким Влункович и Глеб Борисович. Они ратовали за то, чтобы новоторы, как называли сами себя жители Торжка, вооружившись все поголовно, дали отпор Батыю, не дожидаясь помощи из Новгорода. На подмогу со стороны суздальских Мономашичей власти Торжка уже не рассчитывали, зная, что Ярослав Всеволодович с полками далече, а у Георгия Всеволодовича у самого крыша над головой горит. До Торжка ли ему!

Страсти на вече закипели с новой силой, когда на возвышение поднялись Микун и Жердята, друзья Якима Влунковича, ездившие в Новгород за подмогой. Они сообщили народу, что новгородцы не пришлют в Торжок ни пешца, ни всадника, поскольку их войско ушло с Ярославом к Киеву и до сих пор не вернулось обратно.

Люди на площади кричали и спорили до хрипоты: кто-то говорил, что Торжок и без помощи Новгорода устоит перед Батыем, кто-то был с этим не согласен.

Терех, слыша, с какими настроениями наиболее воинственные из горожан собираются воевать с татарами, не выдержал и потребовал у посадника, чтобы тот и ему дал слово.

— Кто ты? — Иванко оглядел Тереха с головы до ног. — Ты купец или мастеровой?

— Я — дружинник рязанского князя Юрия Игоревича, — горделиво ответил Терех. — Уж я-то знаю, каково это — сражаться с мунгалами. Хочу верный совет дать вашим людям.

Посадник вывел Тереха на возвышение и объявил народу, что теперь станет говорить рязанский воин, имеющий опыт войны с татарами.

Выйдя к краю возвышения, Терех снял с головы шапку и расправил плечи. Перед ним на площади колыхалось море из многих сотен голов, на него взирали тысячи глаз, любопытных и настороженных. Шум постепенно стих, все ждали, что скажет этот невесть откуда взявшийся рязанец.

— Братья, ваше желание защитить свои семьи и сберечь имущество от мунгалов похвально и достойно уважения, — громко заговорил Терех, стараясь подавить свое волнение. — Дикие звери и те, не щадя себя, вступаются за свое потомство. Но в данном случае, люди добрые, все ваши надежды и устремления изначально обречены на неудачу. Даже если в Торжок придет вся новгородская рать и полки Ярослава, и тогда вам не отстоять свой город от Батыевой орды. Мунгалов великое множество, их много, как саранчи! Вдобавок к этому у Батыя имеются китайские мастера, которые могут построить камнеметы чудовищной мощности. Камни, выпущенные из этих камнеметов, пробивают любую стену. Еще мунгалы имеют негасимый огонь, который они швыряют в глиняных сосудах с помощью катапульт на стены и башни осаждаемых городов. Спасения от этого огня нет никакого!

Забитая народом площадь заволновалась, люди вытягивали шеи, чтобы лучше слышать то, что говорит Терех. Было видно, что сказанное Терехом произвело на новоторов ошеломляющее впечатление.

— Эй, рязанец, что же нам делать? — крикнул кто-то из толпы. — Что ты нам присоветуешь?

— Выход один, люди добрые, — продолжил Терех, набрав полную грудь воздуха. — Хватайте жен и детей, самые ценные вещи, запрягайте коней и уезжайте из Торжка куда-нибудь подальше. Сегодня же уезжайте!..

Площадь взорвалась криками, началась толкотня и давка. Кто-то возмущался и требовал согнать Тереха с возвышения, а кто-то уже рвался покинуть вече, спеша собирать вещи в дорогу.

Терех открыл было рот, чтобы продолжить свою речь, однако его прервали самым бесцеремонным образом. Две пары сильных рук стащили Тереха с возвышения и швырнули его на истоптанный снег. Вскочив на ноги, Терех увидел перед собой рассерженных Микуна и Жердяту. Оба были в добротных шубах с меховым подкладом и парчовых шапках с собольей опушкой.

— Ты откель взялся, говорун хренов? — зашипел на Тереха бородатый Жердята. — Почто народ мутишь своими бреднями!

— Это не бредни, а правда, боярин, — смело возразил Терех, отряхнув снег с портов.

— Ты эту правду толкуй жене своей, брату или свату, приятель, — подступил к Тереху плечистый Микун, схватив его за отвороты полушубка. — Чего ты перед всем миром выперся, как нарыв гнойный! Нам тут такие свистоплясы не нужны! Хочешь бежать — беги один, а народ страхами не смущай!

— Ты говоришь, что был гриднем у рязанского князя. — Жердята с подозрительным прищуром взглянул на Тереха. — Бывал я в гостях у Юрия Игоревича, но тебя не видел среди его дружинников, приятель.

— Зато я вас запомнил, бояре, — усмехнулся Терех. — В прошлую осень вас, как заложников, привезли в Рязань из Чернигова. Юрий Игоревич взял вас на поруки, вызволив из плена, а то ведь слетели бы ваши головы с плеч. Вы насолили в свое время Ярославу Всеволодовичу и бежали из Новгорода, но он настиг вас в Чернигове.

— Это не твое дело, гридень, — сказал Микун, оттолкнув Тереха от себя. — Проваливай отсель!

— И больше не попадайся нам на глаза! — добавил Жердята, погрозив Тереху кулаком.

Оказалось, что и Трун побывал на вече и слышал обращение Тереха к новоторам. Если Терех ушел с площади сразу после недружелюбного разговора с Микуном и Жердятой, то Трун оставался на вече до конца. Придя домой, Трун поведал тестю, жене и Тереху о том, к какому решению пришли жители города после голосования.

— Посадник Иванко и единодушные с ним бояре склонили народ к тому, чтобы собрать рать из новоторов и не пускать татар в Торжок, — молвил Трун, отогревая замерзшие руки возле теплой печи. — Микун и Жердята внесли предложение облить деревянные стены и башни Торжка водой из Тверцы, дабы ледяная корка предохранила городские укрепления от камней и негасимого огня мунгалов. — Трун кивнул жене. — Накрывай на стол, Евдокия. Сейчас перекушу и отправлюсь на берег Тверцы носить ведрами воду из прорубей. Таково повеление посадника. Надо спешить с этим, ведь татары уже близко!

Садясь за стол вместе с Труном и его тестем, Терех позволил себе пренебрежительное замечание:

— Стало быть, заморочили людям голову говоруны вроде Микуна и Жердяты. Вот дурни набитые! Они полагают, что ледяная корка на стенах Торжка спасет новоторов от мунгалов.

— А разве нет? — Трун взглянул на Тереха. — Лед ведь поджечь нельзя.

— От огня-то лед защитит новоторов, — со вздохом ответил Терех, — но не спасет их от мунгалов. Эти нехристи и не такие города приступом брали!

Глава седьмая

Битва на Сити

Войдя в полутемную избу, Хабал снял шапку и поклонился великому князю.

— Звал, княже?

— Собирайся в путь, Хабал, — сказал князь Георгий, сидя за столом с хмурым лицом. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом стоял горящий масляный светильник. — Поедешь в Стародуб, к моему брату Иоанну. Я уже посылал к нему гонца с приказом, чтобы он вел свою дружину сюда, на Сить. Гонец давно вернулся, а Иоанн словно заблудился где-то. Тебе надлежит разыскать Иоанна и пригрозить ему моим гневом, ежели он не исполнит мое повеление. Будешь Иоанну проводником, а то этот горе-воитель еще месяц до Сити добираться станет.

— Исполню, княже, — проговорил Хабал.

Когда Хабал удалился, Георгий Всеволодович вновь склонился над книгой ветхозаветных притч, однако чтение не шло ему на ум. Последнее время великого князя одолевали печальные думы. Слезы всякий раз наворачивались у него на глазах, едва он вспоминал о жене, сыновьях и внуках. Жизнь потеряла для князя Георгия всякий смысл, в душе у него царила пустота. Единственная цель толкала Георгия Всеволодовича к действию, не позволяя ему опускать руки. Эта цель стала для великого князя неким священным долгом, не выполнить которого он просто не мог, не имел морального права.

«Клянусь Богом, я доберусь до тебя, Батыга! — ежедневно и еженощно думал князь Георгий. Ни о чем другом он не мог думать. — Вот соберу войско, дождусь Ярослава с полками и настигну тебя, исчадие адово! Ни за лесами, ни за реками ты не скроешься от моей мести, хан Батый! Я все равно уничтожу тебя, выродок! Своей рукой вырежу твое поганое сердце!»

Ратники стягивались на Сить очень медленно, это угнетало князя Георгия. Еще его терзала неизвестность, не было никаких вестей от брата Ярослава. Где он? Добрался ли до Новгорода? Или еще только к реке Ловати подходит? Уже наступил март, пора бы Ярославу вернуться в Залесскую Русь.

В русские станы на Сити вместе с обозами и ратными людьми доходили тяжелые слухи о взятии татарами Ростова, Ярославля, Углича и Костромы. От Углича было совсем недалеко до реки Мологи, по ледяному руслу которой на Сить доставлялось продовольствие для русской рати.

Понимая, что татары наверняка всюду разыскивают его полки, Георгий Всеволодович рассылал дозорных далеко на юго-восток, чтобы загодя обнаружить приближающихся врагов и успеть изготовить русскую рать к битве. Главная трудность состояла в том, что полки и дружины были растянуты вдоль русла Сити почти на три версты. Все окрестные деревни были забиты ратниками.

Проведя еще одну бессонную ночь, князь Георгий отправился в маленькую бревенчатую церковь, поставленную на возвышенном месте за сельской околицей, куда не доходили весенние талые воды. Это стало для него неким ритуалом. Каждое утро Георгий Всеволодович молился в одиночестве за упокой душ своих близких, погибших во Владимире.

Уже возле самой церкви великого князя догнал его дружинник верхом на коне, крикнувший ему, что в лесной просеке к северо-западу от Сити показалась татарская конница.

— Что ты мелешь?! — раздраженно заговорил князь Георгий. — Откуда там взяться нехристям? В той стороне и дорог-то нету!

Гридень сослался на князя Всеволода Константиновича, воины которого случайно наткнулись на татар в лесу, куда они отправились за дровами.

— Пришли ко мне воеводу Дорогомила! — повелел гридню Георгий Всеволодович. — Живо!

Пришпорив коня, дружинник умчался.

Ругаясь себе под нос, князь Георгий поспешил к избе, где он жил с первого дня своего пребывания на Сити. Эту потемневшую от времени избу из сосновых бревен, с двускатной крышей и оконцами, затянутыми бычьим пузырем, хорошо знали все воеводы русского войска.

Дорогомил предстал перед великим князем с сонным лицом и всклокоченной бородой.

— Дрыхнешь, воевода, а мне сообщили, что в нашем тылу татары объявились, — проворчал князь Георгий, роясь в сундуке. — Нехристи вышли прямо из леса к стану Всеволода Константиновича. Поднимай конный полк, друже. Выдвигайся к деревне Ходче и погляди сам, есть ли там татары.

Дорогомил широко зевнул и с поклоном удалился.

Торопя своих слуг с завтраком, Георгий Всеволодович то выходил во двор, то возвращался в дом. Его снедало какое-то внутреннее беспокойство. В последнее время он стал обращать внимание на различные приметы, стараясь через них предугадать события в ближайшем будущем. Вчера вечером соседская собака долго выла на лес, обернувшись как раз на северо-запад.

Услышав топот копыт, князь Георгий выскочил из избы без шубы и без шапки, чтобы поглядеть, сколько всадников взял с собой в дозор воевода Дорогомил. Если в лесу у села Ходча и впрямь появилось войско мунгалов, то большой битвы будет никак не избежать.

Дорогомил взял с собой всю великокняжескую дружину.

Сев за стол, Георгий Всеволодович продолжал вслушиваться в звуки, доносящиеся с улицы. Он еще не окончил свою скромную трапезу, как в избу вломился Дорогомил с горящими глазами и взволнованным лицом.

— Беда, княже! — с порога воскликнул он. — Обошли нас нехристи! Валом валит татарская конница со стороны Ходчи и из леса близ Роища! Дружина Всеволода Константиновича и полк его брата Владимира уже сражаются с мунгалами! Но им одним не выстоять, княже. Надо спешить к ним на выручку.

Георгий Всеволодович вскочил, едва не опрокинув стол. Крича и ругаясь, он сзывал своих отроков, веля им седлать коня, достать его боевое облачение, выносить на улицу его княжеский стяг.

— Ступай, воевода! — рявкнул князь Георгий на Дорогомила. — Подымай ратников! Пусть трубачи играют тревогу! Проспали мунгалов, твою мать!

Покуда Георгий Всеволодович и его воеводы собирали воедино своих конных и пеших воинов, со стороны деревень Ходча и Роище прямо по льду Сити бежали разбитые дружины двух братьев Константиновичей. Не задерживаясь подле великокняжеского полка, объятые смятением ратники спешили к стану ростовского князя Василька.

Увидев мчащегося на неоседланном коне Владимира Константиновича, князь Георгий окликнул его, спросив, где его брат Всеволод и много ли татар вышло из лесу.

Юный Владимир, щит которого был утыкан стрелами, чуть придержав коня, ответил великому князю, что Всеволод убит, а татар надвигается великое множество.

— Уходи к стану Василько, государь! — крикнул Владимир. — Спасайся!

Едва схлынул поток бегущих ратников, как на заснеженной реке показались идущие на рысях отряды татар, сверкая саблями и копьями в лучах восходящего над лесом солнца. Конница степняков издали напоминала длинную черную змею, которая выползла из заснеженных дебрей.

Гридничий Жирослав предложил было Георгию Всеволодовичу последовать совету Владимира Константиновича, но получил в ответ гневную отповедь:

— Стыдись, воевода! Не хватало нам от нехристей бегать! Здесь стоять будем.

Увидев черно-багряный великокняжеский стяг, татары стали разворачиваться широким полукругом, дабы охватить фланги русского войска. Глубокие снега на берегах Сити не позволяли татарской коннице проявить всю свою стремительность. Конная лавина степняков, сминая кусты и просачиваясь через светлый сосновый бор, со зловещим свистом множества стрел навалилась на полки князя Георгия. Боевой клич мунгалов разорвал чуткую тишину векового леса.

Дорогомил кричал Георгию Всеволодовичу, что надо продержаться до подхода полков Святослава и Василько. Но великий князь не слушал его, объятый одним-единственным стремлением. Выхватив меч, князь Георгий ринулся в самую гущу сражения. Длинный клинок в его сильной руке звенел и высекал искры, сталкиваясь с кривыми саблями татар. Клокочущая ярость, переполнявшая сердце великого князя, прибавляла ему сил. Не чувствуя ран, князь Георгий крушил татар направо и налево, не обращая внимания, что творится у него на флангах. Перед ним были враги, лишившие его всех радостей жизни, кровью которых он так сильно жаждал напоить свою месть.

Георгий Всеволодович не заметил, как был убит татарской стрелой гридничий Жирослав, как пал под ударами татарских сабель воевода Дорогомил.

Зловещее и неумолимое превосходство врагов низвергло князя Георгия в бездну отчаяния, когда он увидел повальное бегство своих пеших ратников и дружины, увидел свой падающий стяг с ликом Спасителя. Повернуть коня и бежать вместе со всеми князь Георгий не мог. В нем не было страха перед татарами, которых он был готов убивать, даже оставшись в одиночестве перед всей Батыевой ордой.

Никто из дружинников не видел, как князь Георгий упал из седла на тела сраженных им татар.

Добравшись до стана князя Василько, поредевший великокняжеский полк до полудня сдерживал натиск татарской конницы вместе с ростовской дружиной. Оттеснив русичей на лед реки Сити, татары в конце концов обратили их в бегство. Лишь когда лилово-алый свет вечерней зари лег на леса и долы, степняки прекратили преследование разбитых русских полков.

Было 4 марта 1238 года.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая. Слухи об Евпатии Коловрате <OV>

Глава вторая. Тяжкие думы князя Георгия <OV>

Глава третья. Бессонная ночь <OV>

Глава червертая. Ядвига Болеславна <OV>

Глава пятая. Терех <OV>

Глава шестая. Огнищанин Сулирад <OV>

Глава седьмая. Черная стрела <OV>

Глава восьмая. Пламя над Суздалем <OV>

Глава девятая. Дым вражеских костров <OV>

Глава десятая. Голова в мешке <OV>

Глава одиннадцатая. Агония <OV>

Глава двенадцатая. Смерть в дыму <OV>

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая. В объятиях лютого холода <OV>

Глава вторая. Битва на реке Трубеж <OV>

Глава третья. «Смерти нет…» <OV>

Глава червертая. Скорбные вести <OV>

Глава пятая. Град Торжок <OV>

Глава шестая. Микун и Жердята <OV>

Глава седьмая. Битва на Сити <OV>

Content

Виктор Поротников
Остановить Батыя! Русь не сдается

Часть первая

Глава первая Слухи об Евпатии Коловрате

Глава вторая Тяжкие думы князя Георгия

Глава третья Бессонная ночь

Глава четвертая Ядвига Болеславна

Глава пятая Терех

Глава шестая Огнищанин Сулирад

Глава седьмая Черная стрела

Глава восьмая Пламя над Суздалем

Глава девятая Дым вражеских костров

Глава десятая Голова в мешке

Глава одиннадцатая Агония

Глава двенадцатая Смерть в дыму

Часть вторая

Глава первая В объятиях лютого холода

Глава вторая Битва на реке Трубеж

Глава третья «Смерти нет…»

Глава четвертая Скорбные вести

Глава пятая Град Торжок

Глава шестая Микун и Жердята

Глава седьмая Битва на Сити