Арнольд Беннет

«Великий Вавилон»

Глава I

Миллионер и лакей

— Что вам угодно, сэр?

Жюль, знаменитый метрдотель «Великого Вавилона», почтительно склонился к пожилому, весьма шустрому на вид господину, который только что влетел в курительную и бросился в соломенное кресло, стоявшее в углу рядом со входом в оранжерею.

Был особенно душный июньский вечер, часы показывали без четверти восемь, и в «Великом Вавилоне» шли приготовления к обеду. Мужчины всех возрастов, комплекций и национальностей, все в одинаково безукоризненных фраках, рассеялись по огромной, погруженной в полумрак комнате. Из оранжереи доносились легкий аромат цветов и плеск фонтана. Лакеи под предводительством Жюля беззвучно ступали по толстым восточным коврам, с ловкостью жонглеров балансируя подносами в руках, выслушивая и исполняя приказания с какой-то особой важностью, секрет которой известен только лакеям первоклассных гостиниц.

Все дышало покоем и ясностью — такова была атмосфера «Великого Вавилона». Невозможно было даже представить себе, что мирное аристократическое однообразие жизни этого идеально организованного заведения может быть нарушено. И тем не менее той самой ночью в устоявшейся жизни отеля должен был произойти переворот, величайший из всех, когда-либо потрясавших его стены.

— Что вам угодно, сэр? — повторил вопрос Жюль, и на этот раз в его голосе звучало некоторое неодобрение — он не привык дважды обращаться к посетителям.

— О, — произнес наконец, оглядываясь, пожилой господин и, совершенно игнорируя важность великого Жюля, позволил своим серым глазам лукаво заискриться при виде выражения, появившегося на лице метрдотеля, — дайте мне «Ангельский поцелуй».

— Извините, сэр?

— Дайте мне «Ангельский поцелуй», и немедленно, пожалуйста.

— Если это американский напиток, то опасаюсь, что мы его не держим, сэр.

Голос Жюля прозвучал холодно и резко, и несколько человек тревожно оглянулись, словно заранее протестуя против любого нарушения их покоя. Вид той персоны, с которой беседовал Жюль, несколько рассеял, впрочем, их опасения: пожилой господин олицетворял собой истинный образец путешественника-англичанина, этого эксперта, благодаря какому-то только ему присущему чутью распознающего разницу между гостиницами и тотчас понимающего, где допустимо устроить скандал, а где следует вести себя как в клубе — степенно и достойно. «Великий Вавилон» относился ко второму роду гостиниц.

— Я и не думал, что вы его держите, но приготовить его, полагаю, можно даже у вас.

— Это не американская гостиница, сэр. — Очевидная дерзость этих слов была искусно замаскирована тоном смиренной покорности.

Пожилой господин выпрямился в кресле и спокойно уставился на теребившего свои знаменитые рыжие бакенбарды Жюля.

— Возьмите рюмку, — сказал он отрывисто, не то сердито, не то добродушно-снисходительно, — налейте в нее поровну мараскина и мятного ликера. Не взбалтывайте, не трясите. Принесите мне. Да скажите, пожалуйста, буфетчику…

— Буфетчику, сэр…

— Скажите, пожалуйста, буфетчику, чтобы записал рецепт, поскольку я, вероятно, буду требовать «Ангельский поцелуй» каждый вечер, пока продлится такая погода.

— Я пришлю вам этот напиток, сэр, — сухо проговорил Жюль.

То была его прощальная стрела, означавшая, что он не похож на других лакеев и что всякий, кто обращался с ним непочтительно, поступал так на свой страх и риск.

Несколько минут спустя, пока приезжий господин пробовал полученный напиток, Жюль совещался с мисс Спенсер, управлявшей «Великим Вавилоном». Ее контора занимала довольно большую комнату с двумя раздвижными стеклянными стенами, выходившими в холл и в курительную. Но в ней осуществлялась лишь незначительная часть работы по управлению огромным отелем: она была, главным образом, местом обитания мисс Спенсер, особы столь же знаменитой и столь же важной, как и сам Жюль.

В большинстве современных гостиниц управлением занимаются клерки-мужчины, но «Великий Вавилон» жил по своим правилам. Мисс Спенсер заседала в конторе отеля, казалось, с тех пор, как он впервые вознес к небесам свои массивные трубы, и оставалась на бессменном посту, невзирая ни на какие причуды прочих гостиниц. Всегда безукоризненно одетая в простое, но изящное черное шелковое платье с маленькой бриллиантовой брошкой у ворота и с белоснежными манжетами, белокурая, с завивкой, она и теперь выглядела совершенно так же, как неопределенное количество лет назад. Что касается ее возраста, то никто его не знал, кроме нее самой да еще, быть может, одного человека, — и никто о нем не думал. Ее фигура привлекала внимание безукоризненностью форм, а сама она отличалась гибкостью и грациозностью юной девушки — словом, мисс Спенсер была весьма полезным украшением, которым по праву мог бы гордиться любой отель. В знании путеводителя, всех железнодорожных и пароходных направлений, а также театральных и концертных афиш она не имела себе равных, а между тем эта удивительная женщина никогда не путешествовала, никогда не бывала ни в театрах, ни на концертах и, казалось, проводила всю жизнь в своей служебной норе, сообщая нужные сведения посетителям, телефонируя то в одно, то в другое отделение или, как вот теперь, разговаривая по душам с кем-нибудь из товарищей-сослуживцев.

— Кто такой этот сто седьмой? — спросил Жюль у своей облаченной в траур собеседницы.

Мисс Спенсер заглянула в регистрационную книгу.

— Мистер Теодор Раксоль из Нью-Йорка.

— Так и думал, что кто-нибудь из тамошних, — проговорил после многозначительной паузы Жюль, — а по-английски говорит не хуже нас с вами! Подавайте ему, говорит, каждый вечер «Ангельский поцелуй» — мараскин с ликером, изволите видеть. Ну уж я позабочусь, чтобы он не слишком надолго здесь задержался!

Мисс Спенсер тонко улыбнулась в ответ. «Кто-нибудь из тамошних» — в применении к Теодору Раксолю это выражение положительно взывало к ее чувству юмора, чувству, которого она отнюдь не была лишена. Она знала, конечно, и знала, что Жюль знает, что этот Теодор Раксоль — тот самый Теодор Раксоль, промышленник, именно тот единственный, третий по своему положению магнат в Соединенных Штатах, а следовательно, и во всем мире. Тем не менее она приняла сторону Жюля.

Точно так же, как на свете существовал один-единственный Раксоль, на свете был только один Жюль. И мисс Спенсер инстинктивно разделяла негодование почтенного коллеги, возникшее при виде человека, — будь он какой угодно миллионер или император, — который осмелился попросить «Ангельский поцелуй», эту непристойную бурду из мараскина и еще чего-то, в священных пределах «Великого Вавилона»!

В гостиничном мире было общеизвестно, что сразу за хозяином в «Великом Вавилоне» следовали три божества: Жюль — метрдотель, мисс Спенсер, и — самый могущественный из всех — Рокко, знаменитый шеф, получавший две тысячи фунтов в год и имевший шале на берегу Люцернского озера. Все большие гостиницы на набережной наперебой старались переманить Рокко из «Великого Вавилона», но все их попытки оказывались безуспешными. Рокко прекрасно знал, что даже ему никогда не подняться выше положения шеф-повара в «Великом Вавилоне», который хотя никогда себя не рекламировал и не принадлежал ни единой акционерной компании, тем не менее многие годы оставался наиболее популярным среди прочих европейских гостиниц — был первым и по дороговизне, и по исключительности, и по тому таинственному качеству, которое называют стилем.

«Великий Вавилон» располагался на набережной и, несмотря на свои благородные пропорции, казался немного задавленным колоссальными соседями. В нем было всего триста пятьдесят номеров, тогда как в двух других гостиницах, в какой-нибудь четверти мили от него, их было соответственно шестьсот и четыреста. Но, с другой стороны, «Великий Вавилон» был единственным во всем Лондоне отелем с настоящим, находившимся в постоянном употреблении, отдельным подъездом для высочайших особ. В «Великом Вавилоне» день считали потерянным, если под его кровом не искал приюта по крайней мере хоть какой-нибудь германский принц или индийский махараджа.

Когда Феликс Вавилон, — по имени которого, без всякого отношения к известному прозвищу Лондона, была названа гостиница, — когда в 1869 году Феликс Вавилон основал ее, он поставил себе целью устроить свое заведение для обслуживания различных коронованных особ. В этом-то впоследствии и крылся весь секрет его победоносного первенства. Сын крупного швейцарского капиталиста — также содержателя гостиницы, — он умудрился завязать отношения с чиновниками при разных европейских дворах, при этом сорил деньгами, не жалея. Несколько королей и немало принцесс называли его попросту Феликсом, а гостиницу «Феликсовой», и Феликс находил, что для дела это очень выгодно.

Порядки в «Великом Вавилоне» были соответствующие. Главными правилами политики отеля были сдержанность, невмешательство в дела клиентов, тишина, неброскость и отстраненность от внешнего мира. Это был как бы замок-невидимка. Никакая яркая золотая надпись не украшала его крышу, на дверях парадного не было ни одной, даже самой скромной вывески. Вы поворачивали со Стрэнда в маленький переулок, видели перед собой простое коричневое здание с двойной распашной дверью красного дерева и швейцарами с каждой ее стороны, дверь беззвучно отворялась, вы входили — и оказывались во владениях Феликса. Если вы имели намерение там остановиться — вы или ваш слуга подавали вашу визитную карточку мисс Спенсер и ни в коем случае не интересовались условиями пребывания в этом удивительном месте — в «Великом Вавилоне» было не принято говорить о ценах; они были громадные, но о них не упоминали. По окончании срока вашего пребывания клерк представлял счет, краткий, без всяких ненужных подробностей, и вы беспрекословно по нему расплачивались. С вами обращались величаво-вежливо. Никто изначально не приглашал вас приезжать, и никто не выражал надежды на ваше возвращение. «Великий Вавилон» был гораздо выше подобных уловок: он побеждал конкуренцию, игнорируя ее, и потому был всегда почти полон, вне зависимости от сезона.

Если и было что-либо, что могло особенно оскорбить «Великий Вавилон», так сказать, заставить его «взъерошить шерсть», — так это когда его сравнивали с американским отелем или принимали за американский отель. В «Великом Вавилоне» были решительно против американских традиций есть, пить и жить, пить в особенности. Раздражение, охватившее Жюля, когда мистер Теодор Раксоль попросил у него «Ангельский поцелуй», становится, таким образом, вполне понятным.

— С мистером Теодором Раксолем есть кто-нибудь еще? — поинтересовался метрдотель, продолжая разговор с мисс Спенсер и при этом презрительно чеканя каждый слог имени врага.

— Мисс Раксоль, она проживает в номере сто одиннадцатом, — последовал ответ.

Жюль помолчал, поглаживая свой левый бакенбард, лежавший на ослепительно-белом воротничке сорочки.

— Где? — переспросил он с особым ударением.

— В номере сто одиннадцатом. Я ничего не могла сделать. На этом этаже не было больше ни одного свободного номера с ванной и уборной, — виноватым тоном и даже заискивающе пояснила мисс Спенсер.

— Почему же вы не сказали мистеру Теодору Раксолю, что в отеле нет для них мест?

— Потому что Вавка был поблизости.

Только троим могла прийти в голову крамольная идея превратить имя своего почтенного патрона мистера Феликса Вавилона в игривое и непочтительное прозвище «Вавка». Этой троицей были Жюль, мисс Спенсер и Рокко. Изобрел «Вавку» Жюль — ни у кого другого не хватило бы на это ни смелости, ни находчивости.

— Лучше позаботьтесь, чтобы мисс Раксоль нынче же переменила комнату, — сказал, еще немного помолчав, метрдотель. — Впрочем, погодите, предоставьте это мне, уж я все устрою. Оревуар! Без трех минут восемь, сегодня я беру столовую на себя.

И Жюль удалился в задумчивости, потирая свои красивые белые руки особенным, свойственным ему одному, странным кругообразным движением, которое всегда свидетельствовало о том, что происходит что-то неладное.

Ровно в восемь часов в огромной столовой, безукоризненно-роскошном белом с золотом зале, был подан обед. За маленьким столиком у одного из окон в одиночестве сидела девушка. Платье ее напоминало о Париже, но лицо ясно говорило — Нью-Йорк. Это было спокойно-властное, обворожительное лицо, лицо женщины, привыкшей всегда делать что́ ей вздумается, когда вздумается и как вздумается, лицо женщины, научившей не один десяток молодых людей истинному искусству состоять на побегушках и с рождения избалованной бесконечной отцовской любовью, воспринимавшей себя как некое женское подобие императора Всероссийского. Такие женщины рождаются только в Америке и достигают своего полного расцвета только в Европе, которую считают материком, специально созданным для их развлечений.

Девушка у окна неодобрительно просмотрела меню обеда. Потом обвела глазами столовую, одобрила публику, но зал нашла довольно тесным и некрасивым. Потом взглянула в окно и решила, что хотя Темза в сумерки и «ничего себе», но ей далеко до Гудзона, на берегу которого ее отец построил загородный коттедж за сто тысяч долларов. Затем она снова вернулась к меню и, надув хорошенькие губки, пришла к окончательному заключению, что есть нечего.

— Очень сожалею, что заставил тебя ждать, Нелла.

Это был мистер Раксоль, неустрашимый миллионер, отважившийся попросить «Ангельский поцелуй» в курительной «Великого Вавилона». Нелла — ее настоящее имя было Элен — улыбнулась отцу.

— Ты ведь всегда опаздываешь, папочка, — сказала она.

— Только в свободное время. А поесть что-нибудь найдется?

— Ничего, — кратко ответила обожаемая дочь.

— Ну давай хоть что-нибудь, все равно. Я голоден. Никогда не бываешь таким голодным, как во время безделья, — заметил любящий отец.

— Consommé Brittania, — зачитала Нелла, — Saumon d’Ecossé, Sauce Genoise, Aspies de Homard. О господи, кому нужна в такой вечер вся эта ужасная мешанина!

— Однако, Нелла, здесь ведь самая лучшая кухня в Европе! — заметил отец.

— Вот что, папа, — продолжала она как будто совсем некстати, — не забыл ли ты, что завтра день моего рождения?!

— Забывал ли я когда-нибудь о твоем рождении, о разорительнейшая из дочерей! — с шутливым возмущением воскликнул мистер Раксоль.

— Нет, в общем, ты всегда очень даже неплохо справлялся с ролью отца, — любезно ответила Нелла. — В награду за это в нынешнем году я удовлетворюсь самым дешевым подарком, какой ты когда-либо делал мне! Но только сделай мне его сегодня.

— Ну? — только и произнес он с приличествующей столь прекрасно дрессированному родителю покорностью и готовностью ко всяким неожиданностям. — Что такое?

— А вот что. Попросим нынче на обед бифштекс и бутылку пива. Это будет прелестно и доставит мне большое удовольствие.

— Но, милая Нелла! — воскликнул Раксоль. — Бифштекс и пиво у Феликса! Это невозможно! Кроме того, девушке, которой нет еще и двадцати трех лет, не полагается пить пиво!

— Я сказала — бифштекс и пиво, а что до того, что мне нет еще двадцати трех лет, то завтра мне исполняется двадцать четыре! — И мисс Раксоль сжала свои мелкие беленькие зубки.

Раздалось легкое покашливание. У столика благородного семейства стоял Жюль. Вероятно, он просто из ухарства вздумал лично прислуживать именно за этим столом. Обыкновенно он лично никому не прислуживал. Метрдотель парил надо всем, за всем наблюдал сверху, как капитан в рубке во время мичманской вахты. Удостоиться личного внимания Жюля считалось особенной честью среди постоянных клиентов гостиницы.

Теодор Раксоль с минуту колебался, потом с очаровательной небрежностью сделал свой заказ:

— Две порции бифштекса и бутылку пива.

Это был самый смелый поступок в жизни американского миллионера, хотя он и прежде, в критических случаях, не раз проявлял немалую храбрость.

— Этого нет в меню, сэр, — невозмутимо возразил Жюль.

— Ничего. Достаньте. Мы желаем.

— Слушаю, сэр.

Метрдотель пошел к дверям в кухню и, только сделав вид, что заглянул в них, тотчас вернулся обратно.

— Мистер Рокко извиняется, сэр, и очень сожалеет, но он не может сегодня предоставить вам бифштекс и пиво.

— Мистер Рокко? — переспросил Раксоль.

— Мистер Рокко, — твердо ответил Жюль.

— А кто такой этот мистер Рокко? — последовал очередной вопрос.

— Мистер Рокко — наш шеф, сэр. — На лице Жюля появилось непередаваемое выражение, словно его попросили объяснить, кто такой Шекспир.

Клиент и метрдотель переглянулись. Казалось невероятным, чтобы Теодору Раксолю, несравненному Теодору Раксолю, владельцу нескольких тысяч миль железных дорог, нескольких городов и шестидесяти голосов в Конгрессе, мог оказывать сопротивление лакей или даже целая гостиница. Однако дело обстояло именно таким образом. Когда Европа упрется в стену своей хилой спиной, даже целый полк миллионеров не обойдет ее с флангов. Жюль хранил спокойствие, как сильный человек, заранее уверенный в своей победе. Его лицо, казалось, говорило: «Однажды ты одолел меня, нью-йоркский приятель, ну а теперь — шалишь!»

Что до Неллы, знавшей своего отца, то она предчувствовала надвигающиеся интересные события, а пока простодушно ожидала бифштекс.

— Извини меня, Нелла, я на минутку, — сказал спокойно Раксоль. — Сейчас вернусь. — И он вышел из столовой.

Никто из присутствующих не знал Раксоля в лицо: он был совершенно не известен в Лондоне, поскольку на протяжении последних двадцати лет ни разу не бывал в Европе. Если бы кто-нибудь узнал его и заметил выражение его лица, то, наверно, затрепетал бы в ожидании взрыва, который мог смести в Темзу весь «Великий Вавилон».

Жюль по всем правилам стратегического искусства отступил в угол: он уже дал свой залп, теперь очередь была за противником. Опыт подсказывал метрдотелю, что посетитель, задумавший одолеть лакея, — почти всегда человек погибший, ведь лакей имеет слишком много преимуществ в такой схватке.

Глава II

Как мистер Раксоль добыл себе обед

Тем не менее существуют люди с укоренившейся привычкой стоять на своем, даже пребывая в качестве посетителей первоклассных гостиниц. Теодор Раксоль давно уже приобрел этот полезный навык, проявлявшийся при разных обстоятельствах, кроме, впрочем, тех, когда его единственная, лишенная матери дочь Элен, девушка дерзкая и смелая, находила его волю несогласной со своей — тут мистер Раксоль неизбежно сдавался и отступал. Но когда Теодор Раксоль и его дочь случайно устремлялись к одной и той же цели, что бывало довольно часто, — ни одно препятствие не могло помешать им. Жюль, хоть и был человеком наблюдательным, все же не заметил угрожающих, выдающихся вперед подбородков отца и дочери, а то и он, пожалуй, иначе отнесся бы к вопросу о бифштексе и пиве!

Теодор Раксоль направился прямо в вестибюль гостиницы и вошел в святилище мисс Спенсер.

— Мне необходимо сию же минуту видеть мистера Вавилона, — твердо сказал он.

Мисс Спенсер неторопливо подняла белокурую голову.

— К сожалению, он, кажется… — начала она обычную в таких случаях фразу: отказывать гостям в личных свиданиях с мистером Вавилоном входило в круг ее ежедневных обязанностей.

— Нет-нет, — быстро перебил ее мистер Раксоль, — пожалуйста, без этого. У меня дело. Если бы вы были обычным гостиничным клерком, я сунул бы вам в руку два соверена, и все было бы улажено. Но поскольку вы не обыкновенный гостиничный клерк и взятку не возьмете, говорю вам коротко и ясно, что мне необходимо сейчас же видеть мистера Вавилона по самому неотложному делу. Меня зовут Раксоль, Теодор Раксоль.

— Из Нью-Йорка? — донесся со стороны двери голос с легким иностранным акцентом.

Миллионер быстро обернулся и увидел довольно приземистого господина, похожего на француза, в длинном, превосходно сшитом фраке, лысого и седобородого, с пенсне на тонкой серебряной цепочке, за стеклами которого посверкивали голубые глаза, прозрачные и невинные, как у девушки.

— Да, он самый, — кратко ответил миллионер.

— Вы желаете меня видеть? — осведомился пришедший.

— Вы мистер Феликс Вавилон? — в свою очередь поинтересовался решительный американец.

Тот поклонился.

— В эту минуту больше всего на свете я желаю видеть вас, — сказал мистер Раксоль. — Жажду и сгораю от желания видеть вас, мистер Вавилон. Мне нужно сказать вам пару слов по душам. Пять минут, не больше. Думаю, этого будет довольно, чтобы уладить одно дело.

Мистер Вавилон жестом пригласил мистера Раксоля пройти в боковой коридор, в конце которого располагались частные апартаменты владельца знаменитого отеля — помещение, представлявшее из себя нечто поистине изумительное по части ковров и мебели в стиле Людовика XV: как и большинство холостяков с большими доходами, мистер Вавилон имел вкусы крайне разорительные.

Хозяин и гость сели друг напротив друга. Мистеру Раксолю в этом случае выпало особенное счастье, обыкновенное «счастье миллионеров», ибо мистер Вавилон твердо придерживался правила никогда не соглашаться на личные переговоры с посетителями, как бы ни были те богаты, знатны и настойчивы. Если бы он не вошел случайно в контору к мисс Спенсер в ту самую минуту и если бы его не поразила физиономия миллионера, вся американская энергия и сметливость мистера Раксоля не обеспечили бы ему в тот вечер личной аудиенции у владельца «Великого Вавилона». Теодор Раксоль не знал, впрочем, что ему помогла простая случайность. Этот небывалый успех он приписывал исключительно своим достоинствам.

— Несколько месяцев назад в нью-йоркских газетах, мистер Вавилон, я читал, — начал Теодор, даже не откашлявшись предварительно, — что вашу гостиницу хотело приобрести одно акционерное общество, но сделка не состоялась.

— Да, не состоялась, — ответил откровенно владелец гостиницы, — по той причине, что посредники, которые вели переговоры между той компанией и мной, хотели втихомолку сорвать с этого дела безобразные барыши, а я не собирался им в этом потворствовать. Они стояли на своем, а я на своем, вот дело и разладилось.

— Цена, которую вам предлагали, вас удовлетворяла? — поинтересовался американский делец. — И можно спросить, какова она была?

— Совершенно. Но почему вас это интересует, мистер Раксоль? Вы покупатель? — последовал прямой вопрос хозяина отеля.

— А вы продавец, мистер Вавилон?

— Да, — просто сказал Вавилон, — на некоторых условиях. Мне давали четыреста тысяч фунтов, включая аренду и комиссионные. Но я продам свое дело только с тем условием, чтобы его не перепродавали никакой торговой компании за бо́льшую цену.

— Задам вам еще один вопрос, мистер Вавилон, — сказал Раксоль. — Каков был ваш средний доход за последние четыре года?

— Тридцать четыре тысячи фунтов ежегодно.

— Покупаю! — воскликнул с довольной улыбкой американец. — И, если вы ничего не имеете против, обменяемся контрактами сейчас же.

— Вы очень быстро принимаете решения, мистер Раксоль, но, быть может, вы уже давно обдумывали этот вопрос? — поинтересовался владелец «Вавилона».

— Напротив, — Раксоль взглянул на часы. — Я начал обдумывать его ровно шесть минут тому назад.

Феликс Вавилон молча кивнул: он давно уже привык ко всяким причудам своих богатых эксцентричных клиентов.

— Известность хороша тем, — продолжал Раксоль, — что избавляет от предварительных объяснений. Вы, вероятно, знаете обо мне все, мистер Вавилон. Я знаю о вас очень многое. Думаю, мы можем довериться друг другу. Ну, право, купить железную дорогу или гостиницу так же легко, как купить часы, — нужно только взяться за это умеючи.

— Совершенно верно, — согласился с улыбкой мистер Вавилон. — Так не составить ли нам, правда, маленький приватный договорчик? Существуют определенные нюансы, которые требуют обсуждения. Но мне сейчас пришло в голову, что ведь вы еще не ужинали и, возможно, предпочтете перенести обсуждение второстепенных вопросов на более позднее время.

— Да, я не ужинал, — многозначительно проговорил гость, — и в связи с этим не будете ли вы так добры исполнить одну мою просьбу? Не могли бы вы послать за мистером Рокко?

— Если вы хотите его видеть, то само собой разумеется, — незамедлительно последовал ответ.

— Хочу, — подтвердил миллионер, — по поводу моего ужина?

— Рокко — великий человек, — пробормотал, игнорируя последние слова гостя, мистер Вавилон и нажал на кнопку звонка. — Мой поклон мистеру Рокко, — сказал он появившемуся на зов мальчику-посыльному, — и передайте ему, что, если это его не затруднит, я был бы очень рад увидеть его на минуту.

— Сколько вы платите Рокко? — спросил Раксоль.

— Две тысячи в год и посольское содержание, — прямо ответил хозяин отеля.

— Я дам ему посольское содержание и три тысячи, — сообщил американец.

— И умно сделаете.

В эту минуту в комнату тихонько вошел Рокко, высокий худой мужчина лет сорока с очень длинными тощими руками и длинными шелковистыми темными усами.

— Вот, позвольте вам представить, Рокко, — произнес Феликс Вавилон, — мистер Теодор Раксоль, из Нью-Йорка.

— Ошарован, — проговорил с поклоном Рокко. — Тот самый Теодор Раксоль, который, как вы это называете, миллионер?

— Вот именно, — вставил Раксоль и поспешно продолжил: — Хочу сообщить вам первому, мистер Рокко, о том обстоятельстве, что я покупаю «Великий Вавилон». Если вы соизволите радовать меня своим творчеством и в дальнейшем, я с удовольствием предложу вам три тысячи в год.

— Три, вы говорите? — переспросил Рокко. — Ошарован.

— А теперь, мистер Рокко, вы очень меня обяжете, если передадите мое приказание Жюлю — именно Жюлю — подать мне через десять минут в столовую, стол номер семнадцать, простой бифштекс и бутылку пива. И, надеюсь, вы сделаете мне честь и позавтракаете со мной завтра?

У мистера Рокко даже дыхание перехватило, он поклонился, пробормотал что-то по-французски и вышел.

Пять минут спустя продавец и покупатель гостиницы «Великий Вавилон» уже подписали каждый по краткому соглашению, наскоро составленному на листках почтовой бумаги с названием отеля. Феликс Вавилон ни о чем не спрашивал, эта-то стоическая его невозмутимость и действовала сильнее всего на Теодора Раксоля. «Много ли нашлось бы в мире содержателей гостиниц, — спрашивал себя Раксоль, — которые проглотили бы без всяких комментариев эти бифштекс и пиво?»

— С какой даты вам угодно считать нашу сделку состоявшейся? — спросил Вавилон.

— О, — воскликнул слегка удивленный Раксоль, — мне все равно. С сегодняшней, я думаю?

— Как пожелаете. Я давно собирался на покой. И теперь, когда наступила минута ухода, да еще и с таким шумом, — я готов. Я вернусь в Швейцарию. Там много не истратишь, но это моя родина. Я стану первым швейцарским богачом.

Он улыбнулся горестно-насмешливо.

— Да у вас и так, небось, состояние-то порядочное? — спросил будто мимоходом и с некоторой фамильярностью Раксоль, словно ему впервые пришла в голову такая мысль.

— Кроме той суммы, что я получу от вас, у меня еще полмиллиона в обороте, — скромно проговорил швейцарец.

— Значит, вы будете почти миллионером? — добродушно поинтересовался новоиспеченный владелец отеля.

Феликс Вавилон кивнул.

— Поздравляю, — сказал Раксоль тоном судьи, обращающегося к только что получившему патент молодому стряпчему. — Девятьсот тысяч фунтов, переведенные на франки, — немалая сумма для Швейцарии.

— Для вас, мистер Раксоль, такая сумма, конечно, означала бы бедность. А чему приблизительно равняется ваше состояние? — прибавил он, заражаясь нескромностью собеседника.

— Да я, право, и сам точно не знаю, миллионов эдак около пяти, должно быть, — ответил простодушно Раксоль.

— У вас бывали Затруднения, мистер Раксоль?

— Да и теперь есть. Вот бездельничаю пока в Лондоне, чтобы отдохнуть от них немного.

— Покупка гостиниц тоже входит в ваше представление об отдыхе? — с некоторой иронией продолжил свои расспросы Феликс Вавилон.

Раксоль пожал плечами.

— Все-таки разнообразие, знаете, после железных-то дорог! — засмеялся он.

— Ах, мой друг, вы сами не знаете, что купили!

— Как не знать, — возразил американец, — я просто-напросто купил самую лучшую гостиницу в мире, вот и все.

— Правда, правда, — согласился Вавилон, задумчиво глядя на старинный персидский ковер. — Во всем свете не существует ничего равного моей гостинице. Но вы раскаетесь в своей покупке, мистер Раксоль. Это, конечно, дело не мое, но я все-таки не могу не сказать вам: вы раскаетесь в этой покупке.

— Я еще никогда ни в чем не раскаивался, — с налетом самоуверенности заявил заокеанский магнат.

— Так, значит, очень скоро начнете, быть может, уже сегодня.

— Почему вы так думаете? — удивленно спросил Теодор Раксоль.

— Да потому, что «Великий Вавилон» — это «Великий Вавилон». Вам кажется, что, раз вы управляете железными дорогами, или копями, или пароходной линией, значит, можете управлять чем угодно. Может быть. Только не «Великим Вавилоном». В «Великом Вавилоне» есть что-то такое… — Бывший владелец гостиницы воздел руки к потолку.

— Прислуга, конечно, обкрадывает вас, — утвердительно заметил американец.

— Конечно. Я теряю на этом приблизительно фунтов сто в неделю. Но это что! Я подразумеваю совсем другое. Я говорю о наших постояльцах. Это все слишком высокопоставленные персоны. Великие дипломаты, великие капиталисты, великие сановники — все люди, правящие миром, теснятся под моей кровлей. Лондон — центр всего, а моя гостиница — ваша гостиница — центр Лондона. Как-то раз у меня одновременно поселились король и вдовствующая императрица! Только представьте себе это!

— Это великая честь, мистер Вавилон. Но в чем же затруднение?

— Где ваша проницательность, мистер Раксоль? — с грустной усмешкой ответил тот. — Где вся та сообразительность, которая доставила вам такое богатство, что вы даже не можете его сосчитать? Неужели вы не понимаете, что крыша, под которой ютится вся сила и власть мира, должна, при необходимости, стать убежищем также и для бесчисленных, безымянных заговоров, интриг, злодейств и всяких темных дел? Все это ясно как день и темно как ночь. Я никогда не знаю, кто меня окружает, мистер Раксоль. Я никогда не знаю, что делается вокруг меня. Только иногда передо мной вдруг мелькнет на мгновение нечто странное, намекающее на подозрительные поступки и темные тайны. Вы говорили о моих слугах. Это всё слуги хорошие, ловкие и умелые. Но что они помимо этого? Насколько мне известно, мой четвертый помощник повара может оказаться просто-напросто агентом какого-нибудь европейского правительства! Как знать, может, и сама неоценимая мисс Спенсер состоит на жалованье у какого-нибудь придворного портного или франкфуртского банкира? Даже Рокко может быть еще кем-нибудь, кроме Рокко.

— Тем интереснее, — заметил Теодор Раксоль.

* * *

— Как ты, однако, долго, папочка, — проговорила Нелла, когда миллионер вернулся к столу номер семнадцать.

— Всего-то двадцать минут, голубушка.

— А ты говорил — на две секунды! Это большая разница! — чуть капризно заметила девушка.

— Да ведь пришлось, знаешь ли, дожидаться, пока бифштекс-то поджарится!

— И много хлопот тебе доставила наша пирушка?

— Никаких. Но она обошлась совсем не так дешево, как ты думала, — ответил любящий отец.

— То есть как, папочка? — удивилась Нелла.

— Да так, что я просто-напросто взял да и купил всю гостиницу. Не проболтайся смотри.

— Ну, ты всегда был родитель самый примерный! Так ты подаришь мне на день рождения гостиницу?

— Нет, я буду сам ее держать — для развлечения. А кстати, для кого этот стул? — Раксоль заметил, что на столе появился третий прибор.

— Это для одного моего приятеля, который явился пять минут назад. Конечно, я пригласила его разделить с нами обед. Он сейчас придет, — последовал незамедлительный ответ.

— Могу я взять на себя смелость спросить, кто это?

— Некто Диммок, по имени — Реджинальд, по роду деятельности — англичанин, живущий в качестве компаньона при Ариберте, принце Познанском. Я познакомилась с ним, когда прошлой осенью была с кузиной Гетти в Петербурге. Да вот и он. Мистер Диммок, это мой милый папа. Знаете, он одержал-таки победу над поваром насчет бифштекса!

Перед Теодором Раксолем предстал очень молодой человек с глубокими черными глазами и наивной мальчишеской физиономией. Они заговорили. Подошел Жюль с бифштексом. Раксоль старался, но не мог поймать взгляд лакея. Обед начался.

— Ах, папа, — воскликнула Нелла, — как много ты положил горчицы!

— Неужели? — спросил Раксоль и случайно взглянул в зеркало, висевшее слева, в простенке между окнами.

Он увидел в нем отражение Жюля, который стоял за его стулом, и заметил, что Жюль зловеще, многозначительно подмигнул мистеру Реджинальду Диммоку.

Раксоль стал молча рассматривать горчицу на своей тарелке, и ему показалось, что он, похоже, и в самом деле положил ее слишком много.

Глава III

В три часа пополудни

Мистер Реджинальд Диммок, несмотря на свою молодость, оказался человеком светским и опытным, к тому же прекрасным собеседником. Разговор между ним и Неллой Раксоль не смолкал ни на минуту. Они болтали о Петербурге, о покрытой льдом Неве, об оперном театре, о вкусе русского чая, о сладости русского шампанского и о прочих особенностях русской жизни. Исчерпав тему России, Нелла сделала легкий обзор собственного времяпрепровождения, с тех пор как рассталась с молодым человеком в российской имперской столице, чем вернула разговор обратно, к Лондону, вокруг которого он и вращался, пока не был съеден последний кусочек бифштекса.

Теодор Раксоль заметил, что мистер Диммок был крайне неразговорчив, когда беседа касалась его собственных дел, и прошедших, и будущих. Молодой человек производил на него впечатление типичнейшего придворного паразита, и американец недоумевал, каким образом удалось тому получить столь ответственную должность при особе великого герцога Познанского, да и кто такой был сам этот великий герцог Познанский? Миллионер смутно припоминал, будто слышал когда-то о Познани: Познань была, вероятно, одним из тех маленьких, не поддающихся описанию немецких государств, в которых пять шестых всех подданных — придворные, а остальные — угольщики или содержатели гостиниц.

Почти до конца обеда Раксоль молчал — может быть, его мысли были слишком заняты подмигиванием Жюля мистеру Диммоку, но, когда на смену мороженому пришел кофе, он решил, что, возможно, будет нелишним в интересах дела узнать хоть что-нибудь о приятеле дочери. Он никогда не подвергал сомнению ее право самой выбирать друзей и предоставлял ей полную свободу, пребывая в твердой уверенности, что врожденный здравый смысл никогда не позволит ей попасть ни в какую беду. Но уже безотносительно к странному поведению метрдотеля мистера Раксоля сильно интриговала манера общения Неллы с мистером Диммоком — манера, в которой любезное высокомерие смешивалось с очевидным желанием угодить и понравиться.

— Нелла говорила мне, мистер Диммок, что вы занимаете очень ответственный пост при особе великого герцога Ариберта Познанского, — проговорил Раксоль. — Извините мое невежество американца, но этот Ариберт Познанский — коронованная особа? Он, как вы это называете в Европе, владетельный князь?

— Его высочество не правит и никогда не будет править государством, — ответил Диммок. — Престол Великого герцогства Познанского принадлежит племяннику его высочества, великому герцогу Евгению.

— Племяннику!.. — удивленно воскликнула Нелла.

— А почему бы и нет, милая мисс?

— Но ведь великий герцог Ариберт, должно быть, еще очень молод?

— Великий герцог по прихоти случая, что нередко встречается в истории венценосных семейств, как раз одних лет с великим герцогом Евгением. Покойный родитель великого герцога был женат дважды — этим и объясняется юный возраст дяди.

— Вот прелесть-то, я думаю, быть дядей своего ровесника! Но для великого герцога Ариберта это, пожалуй, не очень уж забавно. Ведь ему приходится, очевидно, вести себя с племянником ужас как почтительно и смиренно!

— Великий герцог и мой светлейший господин относятся друг к другу как братья. Теперь, конечно, наследником престола считается великий герцог Ариберт, но, как вам, вероятно, известно, великий герцог на днях вступает в брак с одной из ближайших родственниц императора, и если появится потомство… — Мистер Диммок пожал плечами. — Великий герцог, — продолжал он, не окончив начатой фразы, — великий герцог, конечно, предпочел бы иметь своим наследником великого герцога Ариберта, который вовсе не расположен к браку. Говоря между нами — только между нами, — брак представляется ему самой печальной необходимостью. Но, конечно, будучи немецким владетельным князем, он обязан жениться. Это его долг по отношению к отечеству, по отношению к Познани.

— А насколько велика Познань? — не подумав, спросил Раксоль.

Нелла засмеялась:

— Тебе не следовало бы задавать таких вопросов, папа! Мог бы, кажется, догадаться, что интересоваться размерами немецкого княжества противоречит правилам этикета!

— Я ничуть не сомневаюсь, — сказал Диммок, вежливо улыбнувшись, — что сам великий герцог не менее других склонен подшучивать над размерами своих владений. Помню, как-то мы с принцем Арибертом прошли их за один день из конца в конец туда и обратно.

— По своей земле, значит, великий герцог далеко не уедет? Нельзя сказать, что солнце садится в его владениях, а?

— Нельзя.

— Разве что когда небо скрывают тучи, — вставила Нелла. — И что же, великий герцог сидит себе дома и благоденствует?

— Напротив, он очень много путешествует, гораздо больше, чем принц Ариберт. Могу сообщить вам по секрету — это пока никому не известно за пределами нашей гостиницы, — что его королевское высочество великий герцог с маленькой свитой прибудет сюда завтра утром, — заговорщицким тоном сообщил молодой человек.

— В Лондон? — спросила Нелла.

— Да.

— В эту самую гостиницу? — продолжала расспросы девушка.

— Да.

— О, какая прелесть!

— Вот почему ваш покорнейший слуга оказался здесь уже сегодня — в качестве авангарда.

— Но, насколько я понял, вы ведь… гм… состоите на службе у принца Ариберта, дяди великого герцога? — решил уточнить, в свою очередь, новоиспеченный хозяин отеля.

— Именно так. Принц Ариберт тоже будет здесь. У великого герцога с принцем есть дела, касающиеся серьезных финансовых операций, связанных с брачным договором великого герцога. В высших сферах, понятно.

«Для особы столь осторожной ты слишком разговорчив, голубчик», — подумал Раксоль, а вслух предложил:

— Не выйти ли нам на террасу, как вы думаете?

По дороге троицу остановил Жюль и подал Диммоку письмо.

— Только что доставлено нарочным, — сказал он.

Нелла на секунду задержала отца и шепнула ему:

— Пожалуйста, оставь меня ненадолго одну с этим мальчиком.

— Я просто нуль какой-то, пустое место! — прошептал в ответ Раксоль с деланным возмущением, ущипнув ее тихонько за руку. — Ну ладно, слушаюсь, делай со мной что хочешь. Пойду пока освоюсь в своей гостинице. — И любящий отец быстро и незаметно удалился.

Нелла и мистер Диммок сидели вдвоем на террасе и прихлебывали охлажденные напитки. Эта парочка, устроившаяся под сенью растений, расцветших по воле владельца оранжереи в Челси, представляла зрелище очень приятное, и прохожие замечали втихомолку, что в беседе этих двоих, вероятно, зарождался роман. Возможно, так оно и было, но, чтобы предсказать направление развития этого романа, требовалось более близкое знакомство с характером Неллы Раксоль.

Прислуживал им сам Жюль, и в десять часов он принес еще одну записку для молодого джентльмена. Реджинальд Диммок рассыпался в извинениях и, наскоро прочитав ее, пояснил, что его требуют по неотложному делу, касающемуся его светлейшего повелителя. Молодой человек предложил сходить за мистером Раксолем или проводить Неллу к отцу. Но мисс Раксоль весело ответила, что не нуждается в провожатых и собирается пойти спать. Нелла прибавила также, что они с отцом всегда стараются быть друг от друга независимыми.

Как раз в это время Теодор Раксоль снова прошел в личные апартаменты мистера Вавилона, и уже по дороге ему стало ясно, что известие о смене владельца успело достигнуть даже самых глубинных, низших слоев гостиничной вселенной. Во всех тайных ходах этого муравейника стоял гул: удивительную весть обсуждали даже самые последние судомойки, будто и для них такая перемена могла иметь какое-то значение.

— Возьмите-ка сигару, мистер Раксоль, — предложил добрейший мистер Вавилон, — да хлебните вот коньячку, ведь этот — самый старый во всей Европе!

Спустя несколько минут между бывшим и новым владельцами знаменитого отеля уже завязался разговор, увлекательный и оживленный. Способность Раксоля сразу схватывать все подробности организации работы гостиницы изумляла Вавилона. Что до американца, то он скоро понял, что Феликс Вавилон — король среди владельцев гостиниц. Раксолю никогда прежде не приходило в голову, что держать гостиницу, даже большую, могло быть делом интересным и требующим больших затрат умственной энергии, но теперь он ясно видел, что не отдавал должного этому необычному для него роду бизнеса и недооценивал возможности, которые открывало перед ним владение гостиницей.

Структура «Великого Вавилона» была громадна и сложна. Раксолю, несмотря на все его гениальные организаторские способности, понадобилось не менее получаса, чтобы в полной мере усвоить организацию работы прачечных отеля, но стирка была лишь одним из сотни других направлений деятельности громадного механизма под названием «Великий Вавилон», и направлением сравнительно незначительным. Система контроля поступления провизии и определения средней пропорции между поставляемым на кухню сырьем и количеством и размером отпускаемых в столовую и в номера блюд отличалась особой сложностью. Когда новый владелец наконец ее усвоил, он тотчас предложил несколько усовершенствований, что повело к длинным теоретическим рассуждениям, потом к отступлениям от темы беседы, а потом Феликс Вавилон, несколько отвлекшись, вдруг зевнул.

Раксоль посмотрел на золотые часы, стоявшие высоко на полке.

— Господи боже мой, да ведь уже три часа ночи! Пожалуйста, извините меня, мистер Вавилон, что я задержал вас до столь поздней поры! — воскликнул он, испытывая некоторую неловкость.

— Уже много лет у меня не выдавалось такого приятного вечера. Вы позволили мне от души покататься на моем коньке. Это я должен просить у вас извинения.

Раксоль поднялся.

— Мне хочется задать вам один вопрос, — сказал Вавилон. — Вы никогда прежде не имели дела с гостиницами?

— Никогда.

— Ну так вы не знали своего предназначения. Вы были бы величайшим из всех владельцев гостиниц, даже лучше меня, а я не имею себе равных, хотя у меня всего одна, а другие имеют и по шесть. Отчего вы никогда не открывали гостиниц, мистер Раксоль?

— Ах, право, не знаю, — засмеялся тот. — Но вы мне льстите, мистер Вавилон.

— Я? Льщу? Вы меня не знаете. Я не льщу никому, разве что иногда какому-нибудь чрезвычайно высокопоставленному постояльцу, и в таком случае непременно делаю соответствующие распоряжения относительно счета.

— Да, кстати о высокопоставленных постояльцах: сюда, говорят, завтра приедет парочка немецких принцев? — непринужденно поинтересовался американец.

— Совершенно верно, — последовал краткий ответ.

— Что же, значит, надо сделать что-нибудь особенное? Устроить им, что ли, торжественный прием — стоять в холле у парадных дверей и кланяться или еще что-нибудь?

— Нет необходимости. Это по вашему желанию. Современный хозяин гостиницы ведь совсем не то, что какой-нибудь средневековый трактирщик, и даже принцы нынче не претендуют на его личное присутствие, разве что в каком-нибудь экстренном случае. Да вот, например, хоть великий герцог Познанский и принц Ариберт — они уже не раз удостаивали меня своими визитами, а я и в глаза не видел ни одного, ни другого! К тому же я обо всем уже распорядился.

Почтенные джентльмены поговорили еще немного, и Раксоль простился с бывшим хозяином отеля.

— Позвольте проводить вас до вашего номера, — предложил Вавилон. — Лифты, должно быть, уже остановлены, и нигде ни души. А сам я ночую здесь. — И он указал на дверь во внутренние покои.

— Нет, спасибо, мне лучше исследовать гостиницу без провожатого. Комнату свою я, наверно, найду, — возразил гость.

Но, когда Раксоль очутился в лабиринте бесконечных коридоров, уверенность в том, что он сам сможет найти свою комнату, несколько уменьшилась. Номер-то ее он знал — сто седьмой, но на каком она была этаже — забыл. Поднимаясь на лифте, этого не замечаешь. Идя по коридору, он миновал уже несколько дверей, за которыми скрывались лифты, но нигде не было видно ни одного выхода на лестницу — казалось, что эти сооружения совсем вышли из моды во всех уважающих себя гостиницах, и хотя архитекторы по старой памяти продолжают снабжать ими здания, но всегда прячут их в самых удаленных закоулках, чтобы они не оскорбляли взоров избалованной космополитической публики.

«Великий Вавилон» казался огромным, заброшенным и таинственным. В длинных коридорах кое-где поблескивал неяркий электрический свет. Раксоль был в туфлях из тонкой кожи, а потому ступал беззвучно и в одиночестве расхаживал взад-вперед по длинным коридорам. С верхнего этажа до него, казалось, доносились мирные звуки многоголосого храпа. Вот наконец он отыскал лестницу, очень узкую и темную, и вскоре очутился на первом этаже,[1] но обнаружил, что нумерация комнат здесь заканчивалась на семидесяти. Американец нашел еще одну лестницу, поднялся на второй этаж, по отделке стен в коридоре тотчас догадался, что именно тут и находится предназначенное ему помещение, и, пустившись вдоль длинного коридора, даже тихонько присвистнул от удовольствия.

Вдруг в поперечном коридоре послышались шаги. Раксоль инстинктивно спрятался в темную нишу, где стояли стул и маленькая конторка, и прислушался. Ему не показалось — до него действительно доносился легкий шум шагов. Осторожно высунувшись из своего убежища, новоиспеченный хозяин отеля заметил то, чего не обнаружил поначалу: к дверной ручке одного из номеров была привязана белая лента. Тут из-за угла на месте пересечения обоих коридоров показался человек, и Раксоль невольно попятился. Это был Жюль — Жюль с засунутыми в карманы руками, в надвинутой на глаза широкополой шляпе, но в остальном одетый как обычно.

Американцу в эту минуту с особенной ясностью вспомнилось то, о чем говорил ему Феликс Вавилон в их первую встречу. Он вдруг пожалел, что не захватил с собой револьвер. Почему вдруг у него появилась потребность иметь при себе револьвер, находясь в лондонском отеле самой безукоризненной репутации, он и сам не мог себе объяснить, тем не менее потребность эта была. Он решил, если метрдотель пройдет мимо его убежища, взять его за шиворот и задать этому в высшей степени подозрительному субъекту несколько кратких вопросов. Но Жюль остановился. Раксоль опять осторожно выглянул из своей засады. Тот медленно и беззвучно повернул ручку двери, обмотанную белой лентой. Дверь наконец тихонько отворилась, и Жюль исчез в комнате. Спустя очень недолгое время он появился снова, затворил дверь так же осторожно, как и открыл, снял ленту, повернул назад и скрылся в поперечном коридоре.

«Странно, — проговорил про себя Раксоль, — слишком уж все странно!» Ему пришло в голову взглянуть на номер комнаты, которую только что покинул метрдотель, и он прокрался к двери.

— Черт! — изумленно пробормотал он.

На двери красовался номер сто одиннадцать, это был номер комнаты его дочери! Раксоль попробовал было отворить дверь, но она оказалась заперта. Тут он бросился к себе, в номер сто семь, схватил один из пары револьверов (таких, какие обыкновенно изготовляются для миллионеров) и пошел вслед за Жюлем по поперечному коридору. В конце него находилось окно, оно было распахнуто, и рядом с невиннейшим видом стоял Жюль и смотрел в него. Всего десять бесшумных шагов, и Теодор Раксоль оказался у него за спиной.

— На одно слово, голубчик, — проговорил миллионер, небрежно помахивая револьвером.

Метрдотель, несомненно, вздрогнул от неожиданности, но, сделав усилие, тотчас овладел собой.

— Что вам угодно, сэр? — спросил он спокойным голосом.

— Мне угодно знать, за каким чертом вы заходили сейчас в номер сто одиннадцать, — сдерживая ярость, тихо, но четко проговорил американец.

— Меня просили сюда прийти, — все так же спокойно ответил Жюль.

— Вы лжете, и лжете неискусно. Это комната моей дочери. Ну, отвечайте же, пока я еще не решил, пристрелить вас или выкинуть в окно.

— Извините, сэр, но в номере сто одиннадцать проживает джентльмен.

— Предупреждаю вас, мой друг, что возражать мне очень безрассудно с вашей стороны. Больше даже не пытайтесь это делать. Мы сейчас вместе войдем в эту комнату, и вы мне докажете, что ее занимает джентльмен, а не моя дочь.

— Это невозможно, сэр, — спокойно проговорил задержанный.

— Едва ли, — отрезал Раксоль и взял Жюля за рукав.

Миллионер знал наверняка, что Нелла занимает номер сто одиннадцать, потому что сам осматривал его вместе с ней и сам проследил за тем, чтобы туда были благополучно доставлены сундуки с багажом дочери, ее горничная и она сама.

— Теперь отворяйте дверь, — шепнул Раксоль, когда они подошли к упомянутой комнате.

— Надо постучать, — замялся метрдотель.

— Отнюдь. Отворяйте, у вас, конечно, есть запасный ключ.

Увидев наведенный на него револьвер, Жюль повиновался с большой готовностью и только укоризненным жестом дал понять, что снимает с себя всякую ответственность за столь оскорбительное и злостное нарушение благопристойности гостиничной жизни. Раксоль вошел. Комната была ярко освещена.

— Вас спрашивают, сэр, и непременно желают вас видеть, — проговорил Жюль и поспешно скрылся.

Мистер Реджинальд Диммок, все еще во фраке, с папиросой в руке, поспешно поднялся из-за стола:

— Добро пожаловать, дорогой мистер Раксоль, какой приятный… гм… сюрприз.

— Где моя дочь? Это ее номер, — не отвечая на приветствие, сурово спросил американец.

— Возможно, я неточно расслышал, что вы изволили сказать, мистер Раксоль.

— То, что это номер мисс Раксоль.

— Дорогой сэр, — ответил Диммок, — лишь помешанному могла прийти в голову такая фантазия! Только уважение к вашей дочери мешает мне силой удалить вас из комнаты за столь немыслимое предположение!

Маленькое пятнышко на переносице Раксоля вдруг сделалось белым.

— С вашего позволения, — произнес он тихим голосом, — я осмотрю уборную и ванную.

— Да выслушайте меня, это займет всего лишь одну минуту! — заговорил Диммок более мягко.

— Выслушаю вас позже, мой молодой друг, — прервал его Раксоль.

Он приступил к осмотру уборной и ванной, но никого там не обнаружил.

— Чтобы вы не истолковали мое поведение превратно, мистер Диммок, считаю нужным сообщить, что я испытываю самое неограниченное доверие к моей дочери, которая сумеет постоять за себя не хуже любой из женщин, каких я когда-либо знал, но, с тех пор как вы приехали, в гостинице произошло несколько таинственных случаев. Вот и все.

В эту минуту Раксоль почувствовал, что ему дует в спину, и обернулся к окну.

— Вот, например, — продолжал он, — я вижу, что это окно разбито, разбито вдребезги и разбито снаружи. Ну, как это могло произойти?

— Если вы будете так любезны и соблаговолите услышать голос здравого смысла, мистер Раксоль, — произнес Диммок самым изысканным дипломатическим тоном, — я попытаюсь объяснить, в чем дело. Первый ваш вопрос показался мне очень оскорбительным, но теперь я понимаю, что у вас были на то некоторые основания. — Тут он вежливо улыбнулся. — Я проходил часов в одиннадцать по коридору и застал мисс Раксоль, объяснявшейся со здешней прислугой. Мисс Раксоль направлялась почивать в эту комнату, как вдруг большой камень, который, вероятно, бросили с набережной, разбил здесь, как вы изволите видеть, окно. Не говоря уже о неудобствах, вызванных этим происшествием, ей не хотелось больше оставаться в этом номере. «Если бросили один камень, — рассуждала она, — за ним может последовать и другой». Поэтому ваша дочь требовала, чтобы ее перевели в другой номер, а прислуга уверяла, что нет другого свободного номера с уборной и ванной. Вот я и предложил мисс Нелле немедленно обменяться комнатами, а она оказала мне честь, приняв мое предложение. Наши вещи, и ее, и мои, были тотчас перенесены, вот и все. Мисс Раксоль в эту минуту, надеюсь, почивает в номере сто двадцать четыре.

Теодор Раксоль несколько секунд молча смотрел на молодого человека. Тут в дверь кто-то чуть слышно стукнул.

— Войдите! — крикнул Раксоль.

Кто-то толкнул дверь, но, не входя, остановился у порога. Это была горничная Неллы в ночном дезабилье.

— Мисс Раксоль очень извиняется, сэр, но она оставила тут на камине книгу. Ей не спится, и она хочет почитать, — с некоторым смущением проговорила девушка.

— Примите мои извинения, мистер Диммок, мои официальные извинения, — сказал Раксоль, когда горничная удалилась, выполнив поручение хозяйки. — Спокойной ночи.

— Не стоит и говорить об этом, сэр, — произнес любезно молодой человек, кланяясь вслед американцу.

Глава IV

Появление принца

Тем не менее некоторые мелочи застряли занозой в душе Раксоля. Во-первых — подмигивание Жюля, потом белая лента на ручке двери, визит Жюля в номер сто одиннадцать и разбитое окно. Раксоль забыл, что было уже больше трех часов ночи, близился рассвет. В эту ночь он почти не спал из-за переполнявшего его чувства радости от совершенной сделки по купле гостиницы «Великий Вавилон». Это приобретение сулило в будущем много занимательного и интересного.

На следующий день рано утром новоиспеченный хозяин отеля встретился с мистером Вавилоном.

— Я вынес из своих комнат все бумаги, и теперь они в полном вашем распоряжении, — сказал Феликс. — Если вы ничего не имеете против, мне хотелось бы задержаться в отеле еще на некоторое время в качестве постояльца. Нам предстоит много хлопот по окончательному оформлению продажи «Вавилона», к тому же у вас, вероятно, может возникнуть немало вопросов касательно ведения дел в гостинице. Да и мне самому, честно говоря, не очень-то хочется так сразу покидать мой старый добрый «Вавилон». Для меня это было бы очень тяжело.

— Буду чрезвычайно рад, дорогой мистер Вавилон, — с готовностью проговорил мистер Раксоль, — если вы останетесь, но находиться здесь вы будете не как клиент «Великого Вавилона», пусть даже самый привилегированный, а как мой гость.

— Вы очень добры, — воскликнул бывший владелец отеля.

— Что же касается того, что мне может понадобиться ваша неоценимая помощь, то, конечно, скорее всего, так и случится, но пока, должен сказать, дело идет как-то само собой.

— Гм, мне доводилось слышать о гостиницах, дела в которых идут будто сами собой, — задумчиво проговорил Вавилон. — Но если так и бывает, то уверяю вас, что их владельцы неумолимо приближаются к краху. Хлопот с отелем у вас будет много. Слышали ли вы, например, о мисс Спенсер?

— Нет. А что случилось? — насторожился американец.

— Да она исчезла нынешней ночью неизвестно куда, и никто, по-видимому, не может дать ни малейших разъяснений относительно этого таинственного происшествия, — сообщил мистер Вавилон своему преемнику. — Номер ее пуст, не осталось ни одной мелочи, которая бы ей принадлежала. Вам придется кем-нибудь заменить мисс Спенсер, а найти этого кого-нибудь будет не так-то просто.

Раксоль помолчал, а потом произнес:

— Полагаю, не одно ее место сегодня окажется свободным!

Вскоре по окончании этого разговора новый хозяин отеля водворился в личных покоях прежнего владельца и позвонил в звонок.

— Позовите Жюля, — сказал он явившемуся на зов мальчику-посыльному.

В ожидании метрдотеля Раксоль размышлял над сообщением об исчезновении мисс Спенсер.

— Здравствуйте, Жюль, — любезно поприветствовал Раксоль представшего перед ним метрдотеля.

Тот выглядел совершенно спокойным, будто накануне ночью ничего не происходило.

— Здравствуйте, сэр, — ответил он невозмутимо.

— Присядьте, — последовало приглашение патрона.

— Благодарю вас, сэр, — все тем же ровным голосом произнес слуга.

— Мы с вами, Жюль, уже виделись нынче, — заметил новый владелец «Вавилона».

— Да, сэр, в три часа утра, — подтвердил тот.

— Вам не кажется странным, что мисс Спенсер куда-то пропала? Не правда ли, это вызывает некоторое недоумение?

— Действительно, это удивительно, сэр.

— Вы, конечно, уже знаете, что мистер Вавилон передал мне все права на эту гостиницу? — продолжал свои расспросы Теодор Раксоль.

— Слышал, сэр, — последовал краткий ответ.

— Вероятно, вам известно обо всем, что здесь происходит, Жюль?

— Как метрдотель, сэр, я обязан за всем приглядывать, — с достоинством проговорил слуга.

— Для иностранца вы отлично говорите по-английски, Жюль, — заметил американец.

— Для иностранца, сэр? Я англичанин и родился и воспитывался в Хартфордшире. Возможно, вас ввело в заблуждение мое имя, сэр. Я зовусь Жюлем, потому что метрдотель любой действительно первоклассной гостиницы непременно должен иметь или французское, или итальянское имя.

— Понимаю. Сдается мне, Жюль, что вы малый неглупый. И как долго пользовалась гостиница вашими услугами? — поинтересовался новый владелец «Вавилона».

— Чуть больше двадцати лет, сэр, — с прежней невозмутимостью ответил метрдотель.

— Ну, это долгий срок. Не думаете ли вы, что пора двигаться дальше? Не засиделись ли вы на одном месте? Вы еще молоды и можете отличиться в какой-нибудь другой сфере.

Раксоль пристально взглянул на Жюля, и тот не менее пристально посмотрел на нового патрона.

— Вы недовольны мной, сэр?

— Откровенно говоря, мой друг, вы, как мне кажется… гм… слишком часто подмигиваете. И я нахожу весьма прискорбным, когда у одного из моих главных служащих обнаруживается привычка снимать белые ленты с дверных ручек по ночам, — проговорил с сарказмом американец.

Услышав это замечание, Жюль едва заметно вздрогнул.

— Понимаю, сэр. Вы хотите избавиться от меня, и для этого годится — если вы позволите так выразиться — любой предлог. Прекрасно. Не могу сказать, что это меня удивило. Иногда случается, что метрдотель и хозяин гостиницы не сходятся характерами, и тогда, если один из них не уйдет, это может плохо отразиться на работе гостиницы. Я ухожу, мистер Раксоль. В сущности, я уже и сам подумывал отказаться от этого места, — сохраняя внешнее спокойствие, проговорил слуга.

Миллионер одобрительно улыбнулся:

— Что вы желаете получить вместо предварительного уведомления? Я хочу, чтобы вы покинули отель не позднее чем через час.

— Я ничего не желаю, сэр, это было бы ниже моего достоинства. И я оставлю гостиницу через четверть часа, — с достоинством ответил метрдотель.

— Так, значит, прощайте. Остаюсь искренним вашим доброжелателем до тех пор, пока вы будете держаться на значительном удалении от моей гостиницы, — ледяным тоном произнес Теодор Раксоль и поднялся с места.

— Прощайте, сэр. Благодарю вас.

— Да, кстати, Жюль, вам не стоит утруждать себя обращениями с просьбами о месте в другие первоклассные европейские отели, потому что я приму необходимые меры к тому, чтобы эти просьбы даже не рассматривались, — сделал дополнение к своей предыдущей тираде американец.

— Не затрагивая вопроса о существовании в самом Лондоне пяти-шести первоклассных отелей, владельцы которых заплясали бы от радости, если бы я предложил им свои услуги, — ответил невозмутимо Жюль, — могу уведомить вас, сэр, что я оставляю свою профессию.

— В самом деле? Вы избрали своим умственным способностям иную сферу применения? — чуть удивленно поинтересовался теперь уже бывший патрон.

— О нет, сэр. Я сниму квартиру на Альбермен-стрит или на Джермин-стрит и просто-напросто стану вести светскую жизнь. Я накопил около двадцати тысяч фунтов — сущие пустяки, но с моими потребностями мне этого достаточно, — и теперь начну наслаждаться жизнью. Извините, что утруждаю вас этими подробностями. Прощайте еще раз, — таковы были последние слова получившего отставку метрдотеля.

Тем же утром Раксоль отправился с Вавилоном в первую очередь к адвокату в Сити, затем к маклеру, чтобы оформить в соответствии со всеми правилами приобретение гостиницы.

— Я думаю обосноваться в Англии, — сказал Раксоль по дороге в отель, — это единственная страна… — Он запнулся.

— Единственная страна?.. — переспросил мистер Вавилон.

— Единственная страна, где можно надежно вложить капитал и жить, чувствуя себя в полной безопасности. В Соединенных Штатах нет ничего, на что стоило бы тратить деньги, там нечего покупать. А во Франции и Италии не ощущаешь себя защищенным, — последовал ответ.

— Но ведь вы же истый американец? — удивился бывший владелец отеля.

— Я истый американец, но мой отец — он начал с того, что убирал дортуары в одном оксфордском колледже, а закончил тем, что нажил десять миллионов долларов на железе — так вот, мой отец принял благоразумное решение отправить меня на воспитание в Англию. Я прошел трехгодичный курс в Оксфорде не хуже любого юноши из высших слоев общества. Пребывание в колледже пошло мне на пользу и принесло выгоду, гораздо большую, чем многие мои удачные спекуляции. Я усвоил, что английский язык отличается от американского и значительно лучше его и что в жизни англичан присутствует нечто — что именно, я и сам не могу определить, — чего никогда не будет у американцев. Помилуйте, да в Америке мы ведь до сих пор подкупаем свои суды и газеты! И восемнадцатый век для нас все равно что для европейцев сотворение мира! Да, решено, я переведу свои капиталы в Лондон. Выстрою дом на Парк-Лейн, куплю какое-нибудь старое-престарое поместье с историей длиной в добрую милю и не торопясь, постепенно осяду на месте. Знаете ли, мой друг, ведь я человек довольно добродушный и общительный, но во всем Нью-Йорке у меня не найдется и шести настоящих друзей! Вы только подумайте!

— А у меня, — заметил Вавилон, — и вовсе нет никаких друзей, кроме товарищей детства в Лозанне. Я провел в Англии тридцать лет и не приобрел ничего, кроме прекрасного знания языка и порядочного запаса презренного металла.

И оба почтенных джентльмена одновременно вздохнули.

— Да, кстати, о презренном металле, — заметил Раксоль, — как вы думаете, сколько удалось скопить Жюлю за время его пребывания у вас?

— Гм… — Вавилон улыбнулся. — Трудно сказать. У него были возможности — возможности исключительные!

— Так что, по-вашему, двадцать тысяч франков, с учетом подобных обстоятельств, сумма не очень большая?

— Вовсе нет. Что же, он посвятил вас в свои дела? — с некоторым удивлением поинтересовался бывший патрон метрдотеля.

— Отчасти. Я отказал ему от места, — последовал краткий ответ.

— Вы его прогнали? — продолжал удивляться почтенный швейцарец.

— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил Раксоль.

— Да, конечно, но почему?! Я вот хотел избавиться от него последние десять лет, но никак не мог собраться с духом, — со вздохом проговорил Вавилон.

— Это все произошло очень просто, уверяю вас. В конце концов он даже начал казаться мне довольно симпатичным.

— Ни мисс Спенсер, ни Жюля за один день! — задумчиво промолвил Вавилон.

— И заменить их некем, — добавил новый владелец отеля. — А в гостинице все идет себе да идет как ни в чем не бывало!

Но когда Теодор Раксоль вернулся в «Великий Вавилон», на месте мисс Спенсер в конторе восседала высокая и стройная, величественного вида девица в изящнейшем черном туалете.

— Боже мой, Нелла! — воскликнул он, входя в контору. — Что ты тут делаешь?

— Заменяю мисс Спенсер. Мне хочется помочь тебе в управлении гостиницей, папочка. Из меня наверняка выйдет отличный клерк. Я договорилась с некой мисс Селиной Смит, одной из здешних стенографисток, она научит меня всем премудростям, и я отлично со всем справлюсь.

— Но послушай, ты же Элен Раксоль! Так мы заставим говорить о себе весь Лондон! Богатейшая из всех американских наследниц — и вдруг клерк в гостинице! А я-то приехал сюда отдохнуть и успокоиться! — в смятении проговорил взволнованный отец.

— И гостиницу, видно, купил, чтобы отдохнуть и успокоиться, папочка? — с легкой ехидцей поинтересовалась мисс Элен.

— Да ведь это ты настаивала на бифштексе! А теперь вон отсюда сию же минуту!

— Как же, держи карман! — И Нелла вызывающе расхохоталась в лицо родителю.

В эту минуту у окошка конторы показался белокурый господин лет тридцати, очень хорошо одетый, аристократической наружности и, по-видимому, чем-то рассерженный. Он пристально посмотрел на девушку и вздрогнул.

— Как! — воскликнул он в замешательстве. — Это вы?!

— Да, ваше высочество, я. Папа, это его светлость принц Ариберт Познанский, один из самых уважаемых наших постояльцев.

— Вам известно мое имя, фрейлен? — пробормотал по-немецки приезжий.

— Конечно, принц, — ответила ласково Нелла. — Прошлой весной в Париже вы были просто графом Штейнбоком — вероятно, путешествовали инкогнито.

— Тише, — прошептал гость с умоляющим жестом, и лицо его вдруг побелело как бумага.

Глава V

Что случилось с Реджинальдом Диммоком

Спустя минуту все трое уже болтали как ни в чем не бывало и — по крайней мере с виду — совершенно непринужденно. Принц Ариберт был нежно-почтителен, даже подобострастен в обращении с Неллой, а с отцом ее держался дружески, даже более дружески, чем того требовало их положение в обществе. Раксоль с любопытством рассматривал этого отпрыска одного из королевских домов Европы — первого, с которым ему когда-либо доводилось встречаться в жизни. Он решил, что молодой человек выглядит весьма представительно и что из него вышел бы отличный коммивояжер[2] какой-нибудь солидной торговой фирмы. Такова была его первая оценка высокой особы, которой, быть может, было суждено впоследствии занять престол великого герцога Познанского!

Нелле пришла в голову мысль, которая заставила ее улыбнуться: едва ли контора гостиницы была подобающим местом для приема этого августейшего молодого человека! Вот он стоит себе, просунув голову в окошко конторы и небрежно прислонившись к притолоке, как какой-нибудь нью-йоркский маклер или содержатель балагана!

— Вы путешествуете совсем без сопровождающих, ваше высочество? — спросила она.

— Да, из-за рокового стечения обстоятельств. Мой спутник должен был встретить меня на станции Черинг-Кросс, но его там не оказалось, не могу даже предположить почему.

— Вы говорите о мистере Диммоке? — спросил Раксоль.

— Да, о нем. Не помню, чтобы он когда-либо бывал настолько непунктуален. Вы его знаете? Он был здесь?

— Вчера обедал с нами, — проговорил мистер Раксоль, — по приглашению Неллы, — прибавил он не без лукавства, — но сегодня мы его еще не видели. Я знаю, однако, что он занял королевские апартаменты и еще примыкающий к ним номер пятьдесят пять. Так ведь, кажется, Нелла?

— Да, папа, — ответила девушка важно, предварительно заглянув в конторскую книгу. — Быть может, вашему высочеству угодно пройти в свою комнату, то есть в свои покои, я хотела сказать? — Тут Нелла искренно рассмеялась принцу в лицо. — Дело-то, видите ли, в том, что я, в сущности, не знаю, кому следует вас туда сопроводить. Мы с папой, по правде сказать, еще довольно-таки зелены по части управления гостиницами. Мы ведь приобрели «Великий Вавилон» только вчера вечером.

— Вы купили «Великий Вавилон»?! — воскликнул изумленно принц.

— Именно, — подтвердил мистер Раксоль.

— И Феликс Вавилон уехал? — последовал новый вопрос.

— Если еще и не уехал, то уезжает.

— А, понимаю, это одна из ваших американских штучек! Вы купили его, чтобы перепродать, не правда ли? Вы теперь сибаритствуете, но все же не можете противиться искушению ради забавы нажить еще несколько тысяч? Так бывает, я знаю.

— Мы и не думаем перепродавать отель, принц, пока наше приобретение нам не надоест. Некоторые вещи приедаются нам очень быстро, иные нет. Это зависит от… А? Что такое? — вдруг воскликнул Раксоль.

В контору тихонько вошел ливрейный лакей, который теперь усиленно делал ему таинственные знаки.

— Пожалуйста, сэр, — отчаянно звал куда-то мистера Раксоля лакей.

— Не стесняйтесь, я вовсе не хотел бы вас задерживать, — проговорил принц, после чего владелец «Великого Вавилона» удалился вслед за лакеем, отвесив предварительно высочайшему гостю коротенький и довольно неуклюжий поклон.

— Нельзя ли мне войти в контору? — поинтересовался гость тотчас после его ухода.

— Это, к сожалению, невозможно, ваше высочество: правила строго воспрещают постояльцам входить в контору.

— Откуда же вам известно это столь строгое правило, если вы только накануне вечером заняли свой пост?

— Потому что я сама установила его сегодня утром, ваше высочество, — без тени смущения заявила новоявленная управляющая отелем.

— Но, право же, мисс Раксоль, мне необходимо очень серьезно поговорить с вами, — продолжал настаивать молодой человек.

— Как принц Ариберт или как друг, приятель, с которым я виделась в прошлом году в Париже? — поинтересовалась девушка.

— В качестве друга, милая леди, если вы позволите мне так вас называть.

— И вы не предпочтете сначала пройти в свои покои? — вопросительно произнесла Нелла Раксоль.

— Пока нет, я дождусь Диммока. Он, наверно, уже скоро появится.

— Тогда выпьем чаю в папиной гостиной — в личных апартаментах хозяина отеля, — радушно предложила девушка.

— Прекрасно.

Нелла поговорила по телефону, позвонила в несколько звонков и вообще сделала все, чтобы показать каким угодно принцам и всем, кого это могло интересовать, что она девушка основательная и предприимчивая, получившая соответствующее воспитание. Потом она поднялась со своего стула, вышла из конторы и в сопровождении двух лакеев повела принца Ариберта в ту комнату а-ля Людовик XV, где у ее отца накануне вечером состоялось такое длинное совещание с Феликсом Вавилоном.

— О чем же вы хотели со мной говорить? — спросила она, наливая гостю вторую чашку чая.

Принц посмотрел на нее с минуту, взяв протянутую чашку, и, поскольку он был вполне нормальным здоровым молодым человеком, забыл на время обо всем на свете, кроме ее красоты. Нелла действительно была в тот день прелестна. Красоте всякой женщины, даже самой очаровательной, свойственны постоянные, иногда очень быстро чередующиеся, приливы и отливы. Красота Неллы в то утро достигла своего апогея. Живая, бойкая, властная, своенравная и в то же время невыразимо нежная, она, казалось, была окутана сияющим ореолом и являла собой символ торжества жизни.

— Уж не помню, — несколько растерянно сказал Ариберт.

— Не помните?! Но ведь это очень нехорошо с вашей стороны! А я-то вообразила, судя по вашим словам, что это нечто чрезвычайно важное! Но, конечно, я могла бы догадаться, что подобное невозможно: ведь никакой мужчина и, главное, никакой принц никогда не станет рассуждать с женщиной о чем-нибудь действительно серьезном! — с долей иронии выпалила строптивая мисс Элен.

— Помните, мисс Раксоль, что здесь, сегодня я не принц, — серьезно проговорил молодой человек.

— Так, значит, вы граф Штейнбок? — лукаво спросила девушка.

— Только для вас, — ответил он, невольно понижая голос. — Я бы особенно не желал, мисс Раксоль, чтобы здесь кто-нибудь узнал о моем прошлогоднем пребывании в Париже.

— Это государственная тайна? — Она понимающе улыбнулась.

— Государственная тайна, — подтвердил он серьезно. — Об этом не знает даже Диммок. Странно тогда получилось, что мы с вами столкнулись в том скромном, никому не известном отеле, — странно, но хорошо. Никогда не забуду того дождливого утра, что мы вместе провели в музее Трокадеро. Давайте поговорим об этом.

— О чем — о дожде или о музее?

— Никогда не забуду того утра, — повторил молодой человек, игнорируя шутливый тон вопроса.

— И я тоже, — ответила она тихо, словно подпадая под его настроение.

— И вам было хорошо? — спросил он с жаром.

— Скульптура там великолепная, — произнесла Нелла, торопливо переводя взгляд на потолок.

— Ах да, действительно. Скажите, мисс Раксоль, как вы узнали, кто я?

— Не могу. Это секрет, и не пытайтесь его раскрыть. Кто знает, какие ужасы вам откроются, если будете слишком настойчивы!

Она засмеялась, но засмеялась одна. Принц остался серьезным и, казалось, о чем-то задумался.

— Я и не надеялся когда-нибудь встретиться с вами снова, — проговорил он.

— Почему бы нам и не встретиться? — простодушно поинтересовалась Нелла.

— Никогда не встречаешься вновь с теми, кого хочешь видеть, — последовал меланхоличный ответ.

— А я, напротив, всегда была уверена, что мы еще увидимся, — живо возразила девушка.

— Почему?

— Потому что все, чего я хочу, всегда исполняется, — последовал незамедлительный ответ.

— Так вы хотели меня видеть? — В голосе Ариберта послышались нотки радости.

— Конечно. Вы очень меня заинтересовали. Никогда в жизни не встречала никого, кто бы так хорошо умел рассуждать о скульптуре, как граф Штейнбок.

— И все, чего вы захотите, в самом деле всегда исполняется, мисс Раксоль? — продолжал допытываться гость.

— Конечно.

— Это, должно быть, оттого, что ваш отец так богат?

— О нет, совсем не поэтому. Просто потому, что если я чего захотела — так оно и будет. Папино состояние тут ни при чем.

— Но ведь ваш отец чрезвычайно богат, мисс Раксоль? — настаивал молодой человек.

— Богат — это не то слово, граф. Для определения размеров его состояния еще не придумали подходящего слова. Просто страшно подумать, какую кучу денег огребает мой бедный папа! И хуже всего то, что этот процесс от него уже не зависит. Он сказал мне как-то, что, когда человек нажил десять миллионов, никакие силы земные не могут помешать этим десяти миллионам разрастись до двадцати! И так все дальше и дальше. Я трачу сколько могу, но от этого состояние ничуть не уменьшается, а от папы, само собой разумеется, по части трат толку нет никакого.

— А матери у вас нет? — последовал новый вопрос.

— Кто вам сказал, что у меня нет матери? — быстро отреагировала Нелла.

— Я… гм… расспрашивал о вас, — ответил Ариберт чистосердечно и простодушно.

— Несмотря на то что не надеялись когда-либо со мной встретиться? — с лукавой улыбкой спросила девушка.

— Да, несмотря на это.

— Как смешно!

Нелла замолчала, задумавшись.

— Ваша жизнь, должно быть, удивительна, — проговорил принц. — Я вам завидую.

— Завидуете? Чему? Богатству моего отца? — недоуменно спросила она.

— Нет, вашей свободе, власти и обязанностям, которые на вас лежат.

— У меня нет никаких обязанностей, — заметила Элен.

— Извините, но это не так, и скоро наступит время, когда вы почувствуете всю ответственность своего положения, — возразил молодой человек.

— Но ведь я только девушка, — пробормотала она с неожиданной простотой. — Что до вас, граф, то у вас уж, наверно, обязанностей вполне достаточно!

— У меня? — переспросил он грустно. — У меня их нет вовсе. Я — никто. Великий герцог, которому надлежит корчить из себя нечто и постоянно стараться не совершать чего-нибудь не подобающего великому герцогу. Фу!

— Но, если бы ваш племянник, принц Евгений, умер, вы бы заняли вместо него престол и разве тогда не несли бы тех обязанностей, не имели бы той власти, которой вы так желаете? — задала неожиданный вопрос Нелла.

— Если бы Евгений умер? — проговорил странным тоном принц Ариберт. — Это невозможно. Он — воплощенное здоровье. Через три месяца он женится. Нет, я никогда не буду никем, кроме принца, этого презренного из всех созданий божьих!

— А что же это за тайна государственная, о которой вы говорили? Разве она не налагает на вас никакой ответственности? — не успокаивалась мисс Раксоль.

— О, это закончилось. Все уже отошло в прошлое — случайный эпизод в моей скучной жизни! Я больше никогда не буду графом Штейнбоком, — последовал ответ.

— Кто знает… Да, кстати, принц. Правда ли то, что сегодня приезжает принц Евгений? Нам Диммок говорил.

— Послушайте, — ответил принц, вставая, — я решил довериться вам. Сам не знаю почему, но я так решил.

— Не выдавайте государственных тайн, — засмеялась Нелла.

Но в эту минуту кто-то бесцеремонно распахнул дверь.

— Сюда, — раздался резкий голос Теодора Раксоля.

Вошло двое гостиничных слуг, которые несли на носилках неподвижное тело. Их сопровождал хозяин апартаментов. Нелла вскочила со своего места. Раксоль при виде дочери остолбенел.

— Я не знал, что ты здесь, Нелла. Ну-ка, — обратился он к носильщикам, — поворачивайте назад.

— Боже мой! — воскликнула девушка, в испуге глядя на тело, лежавшее на носилках. — Это же мистер Диммок!

— Да, он, — подтвердил почтенный американец. — Умер, — прибавил он лаконично. — Если бы я знал, что ты так отреагируешь, не сообщил бы это так неосторожно. Извините, принц.

— Диммок умер! — прошептал едва слышно принц Ариберт и опустился на колени рядом с носилками. — Что это значит?

— Бедняга переходил по площадке к портику, как вдруг упал. Его видел один из наших посыльных и говорит, что тот шел очень быстро, словно торопился куда-то. Сначала я подумал, что это солнечный удар, но едва ли, хотя на улице в сущности довольно-таки жарко. Должно быть, болезнь сердца. Но, как бы то ни было, он умер. Мы сделали все что могли. Я уже послал за доктором и за полицией. Думаю, что им придется, вероятно, организовать расследование.

Теодор Раксоль замолчал, в томительном безмолвии все трое смотрели на умершего юношу. Черты его уже слегка осунулись, глаза были закрыты. Вот и все. Он казался спящим.

— Мой бедный Диммок! — воскликнул принц прерывающимся голосом. — А я-то сердился на него, что он не встретил меня в Черинг-Кроссе!

— Ты уверен, что он умер, папа? — спросила недоверчиво Нелла.

— Тебе лучше уйти, Нелла, — таков был ответ Раксоля, но девушка не двинулась с места и беззвучно зарыдала.

Накануне вечером она издевалась над Реджинальдом Диммоком. Она решила во что бы то ни стало получить от него сведения об одном предмете, чрезвычайно ее интересовавшем, и добилась-таки своего, посмеиваясь над невинными мальчишескими слабостями — его наивной напыщенностью, его тщеславием, его детской хитростью. Он ей не нравился, даже казался подозрительным, и девушка решила, что он «так себе». Но теперь, когда несчастный неподвижно лежал на носилках, все это было забыто. Она даже чувствовала себя отчасти виноватой в происшедшем. Таково странное влияние гнетущего скорбного величия смерти.

— Сделайте одолжение, перенесите беднягу ко мне, — сказал принц, подав знак носильщикам. — Пора бы уже доктору приехать.

Раксоль внезапно почувствовал в эту минуту, что он не более чем хозяин гостиницы, столкнувшийся с неприятной историей в своем заведении. Долю минуты он даже раскаивался, что ему вздумалось купить «Великий Вавилон»!

Полчаса спустя принц Ариберт, Теодор Раксоль и доктор собрались в приемной принца. Они только что вошли туда из передней, где покоились бренные останки Реджинальда Диммока.

— Ну? — воскликнул Раксоль, вопросительно взглянув на доктора.

Доктор был рослый, крупный мужчина с мальчишеским лицом и острыми, задорными глазами.

— Это не болезнь сердца, — сказал он.

— Не болезнь сердца? — последовал вопрос.

— Нет.

— Тогда что же это такое? — спросил в свою очередь принц.

— Точно ответить я смогу только после вскрытия. Сейчас это невозможно. Симптомы удивительно странные.

Присутствовавший тут же полицейский начал записывать что-то в своей записной книжке.

Глава VI

В золотом зале

В этот вечер в Золотом зале «Великого Вавилона» должен был состояться большой бал. Зал этот являлся частью гостиницы, но помещался отдельно от нее и предназначался для публики менее привилегированной. Теодор Раксоль не был осведомлен о подробностях предполагавшегося торжества и знал лишь, что это был прием, устраиваемый мистером и миссис Симпсон Леви для своих друзей. Он ничего не знал об этих людях, слышал только, что мистер Симпсон Леви был одним из видных представителей той части биржевых дельцов, которая на обыденном языке называлась «кафрским кружком», что жена его — полная дама, обладательница орлиного носа и громадного количества бриллиантов, и что оба супруга очень богаты и гостеприимны. Мысль о том, что в этот вечер в его отеле должен состояться частный бал, совершенно не нравилась Раксолю, и незадолго до обеда он едва не отдал приказания запереть Золотой зал, празднество отменить, а почтенной чете Симпсон Леви предложить денежную компенсацию за отказ. На это у него имелось три причины: во-первых, новоиспеченный владелец отеля чувствовал себя не в своей тарелке, во-вторых, ему не нравилось имя Симпсона Леви, и в-третьих, американскому миллионеру хотелось показать этим представителям лондонской плутократии, что их богатство для него ровно ничего не значит, что они отнюдь не могут манипулировать Теодором Раксолем и что ему, Теодору Раксолю, ничего не стоит купить не только их самих, но и весь их «кафрский кружок» в придачу. Однако чутье подсказывало миллионеру, что если подобные действия могли быть допустимы в Америке, этой стране свободы, то их ни в коем случае не потерпят в Англии. Он инстинктивно чувствовал, что есть поступки в Англии неприемлемые и что его распоряжение было бы как раз подобного рода. Итак, бал состоялся, и ни мистер, ни миссис Симпсон Леви даже не подозревали, в каком неловком положении перед своими многочисленными гостями они чуть было не оказались.

Золотой зал «Великого Вавилона» предназначался специально для проведения балов. Он был опоясан расположенной на расписанных золотом и ляпис-лазурью сводах галереей, с которой те, кто не хотел или не мог танцевать, имели возможность наблюдать за происходившим в зале. Галерея эта была знакома всему светскому обществу Лондона, и многие во время балов охотно в ней располагались. Но никто не знал, что над ней, в одной из стен зала, существовало маленькое зарешеченное окошко, через которое администрация отеля могла наблюдать не только за танцующими в зале, но и за сидящими в самой галерее.

Людям непосвященным трудно поверить, что посетители такого пышного и знаменитого помещения, как Золотой зал «Великого Вавилона», могли нуждаться в бдительном надзоре. А между тем на деле это оказывалось нелишним. Не раз через это маленькое окошко удавалось выслеживать темных личностей или находить разгадку таинственных происшествий, и не один европейский сыщик, наблюдая за публикой с этого необычного поста, достигал самых блестящих результатов.

Около одиннадцати часов вечера опечаленный и расстроенный Теодор Раксоль и Нелла очутились возле этого окошка. Бродя вместе по коридорам гостиницы, еще плохо знакомым им обоим, они совершенно случайно наткнулись на маленькую комнатку, из которой, как из засады, открывался вид на помещение, где шел бал, устроенный супругами Симпсон Леви. Освещенная только проникавшим из залы светом горящих в канделябрах свечей, комнатка тонула в полумраке. Девушка подошла к окну, отец последовал за ней.

— Интересно было бы знать, кто из них миссис Симпсон Леви и подходит ли ей это имя, — проговорила Нелла. — Как бы тебе понравилось, папа, называться не Раксолем, а каким-нибудь таким именем, к которому люди легко могли бы придраться?

Снизу до них долетал гул голосов и звуки скрипок.

— Ах, черт бы побрал все эти вечерние газеты! — не к месту, но с большой искренностью воскликнул Раксоль.

— Папа, ты сегодня просто несносен! При чем тут вечерние газеты?! — с легким возмущением воскликнула мисс Раксоль.

— Да при том, душа моя, что в одной из них помещен твой портрет, в другой мой, и все они наперебой плетут разные небылицы. Смерть Диммока так их взбудоражила!

— Неужели ты надеялся ускользнуть от газетчиков? Остается только радоваться, что имеешь дело не с нью-йоркскими щелкоперами. Только представь, что бы затрубил милый «Геральд» о твоем вчерашнем скромном приобретении!

— И правда, — согласился Раксоль. — Но все равно завтра утром весь Нью-Йорк будет знать об этом. Хуже всего то, что Вавилон уже уехал в Швейцарию.

— Что это ему вздумалось? — удивилась Нелла.

— Не знаю. Должно быть, обуяла внезапная тоска по родине.

— А тебе-то что за дело до его отъезда?

— Да никакого. Только я чувствую себя одиноко и хотел бы заручиться поддержкой в управлении гостиницей, — нехотя проговорил новый владелец «Вавилона».

— Должно быть, ты нездоров, папочка, если у тебя появилось такое чувство!

— Да, признаю, это не в моих правилах. — Раксоль вздохнул. — Но ты, быть может, не понимаешь, Нелла, что мы попали в довольно темную историю?

— Это ты про бедного Диммока? — решила уточнить девушка.

— И про него, и про другое. Сначала таинственно исчезает из отеля мисс Спенсер, или как там ее зовут на самом деле, потом кто-то бросает камень в окно твоей комнаты, в три часа утра я застаю этого негодяя Жюля шепчущимся с Диммоком. Потом твой драгоценный принц Ариберт приезжает без какой-либо свиты — поступок крайне странный и представителю королевской династии неподобающий, и, кроме того, моя дочь, оказывается, общается на дружеской ноге с этим самым принцем. Затем ни с того ни с сего умирает юный Диммок, и перед нами встает перспектива уголовного расследования. А в довершение всего великий герцог Евгений Познанский со всей своей свитой, которого ждали к ужину, куда-то пропадает.

— Разве принц Евгений не приехал? — озадаченно воскликнула мисс Раксоль.

— Нет, а дядя его Ариберт вне себя от беспокойства и телеграфирует во все концы Европы. Словом, каша заварилась порядочная! — заключил почтенный владелец «Вавилона».

— А ты и в самом деле думаешь, что между Жюлем и бедным Диммоком было что-то такое?

— Не думаю, а знаю! Должен сказать, что я еще вчера заметил, как этот негодяй подмигнул Диммоку за обедом.

— Так, значит, и ты заметил это подмигивание, папочка?! — удивилась Нелла.

— Неужели и ты тоже?

— Конечно. Я только что собиралась тебе об этом сказать.

Миллионер насупился.

— Смотри-ка, папа, кто это? — вдруг шепнула мисс Раксоль, указывая на галерею как раз под потайным окошком.

Там, повернувшись к ним спиной, стоял человек с лысиной и, опершись на перила галереи, неотрывно смотрел в бальную залу.

— Ну, кто же это? — заинтересовался мистер Раксоль.

— Не Жюль ли? — предположила Нелла.

— О боги! Клянусь бородой пророка, это он! — с досадой воскликнул почтенный американец.

— Может быть, его пригласила миссис Симпсон Леви? — осторожно проговорила девушка.

— Приглашен он или нет, но сию же минуту вылетит отсюда, даже если мне придется для этого собственноручно вышвырнуть его!

С этими словами Теодор Раксоль быстро вышел из комнаты, а дочь последовала за ним. Но, оказавшись в галерее, миллионер не обнаружил в ней уволенного метрдотеля. В зале его также не было. Не произнося ни слова, сохраняя внешнее спокойствие, но мысленно разражаясь страшными ругательствами, Раксоль напрасно искал его повсюду и наконец, пройдя по витой лестнице и коридорам, вернулся к своему потайному наблюдательному пункту, чтобы вновь осмотреть залу из этой удобной засады. К его удивлению, в комнатке находился некий субъект, так же напряженно наблюдавший за происходящим в зале, как и сам Раксоль всего несколько минут тому назад. Заслышав шаги, мужчина вздрогнул и обернулся. Это был Жюль. Оба пристально посмотрели друг на друга в полумраке комнаты.

— Добрый вечер, мистер Раксоль, — спокойно проговорил отставной метрдотель. — Должен принести свои извинения за вторжение сюда.

— По привычке, я полагаю, — сухо заметил Теодор Раксоль.

— Именно так, сэр.

— Помнится, я запретил вам появляться в гостинице.

— Я полагал, что ваше распоряжение касается меня только как вашего бывшего служащего. Сегодня я нахожусь здесь в качестве гостя мистера и миссис Симпсон Леви.

— Гм… в вашей новой роли представителя светского общества? — не преминул уточнить владелец отеля.

— Именно, — подтвердил нежданный гость.

— Но это приватная территория, друг мой, и она закрыта для публики.

— Я уже извинился за свое присутствие здесь, — напомнил отставной метрдотель.

— В таком случае, извинившись, вам бы следовало уйти, это мой искренний совет вам, — продолжал бывший патрон.

— Доброй ночи, сэр.

— И предупреждаю вас, мистер Жюль, что если мистеру Симпсону Леви или кому-нибудь другому, все равно — еврею или христианину, еще вздумается пригласить вас в мой отель, вы меня очень обяжете, отклонив приглашение. Для вас это будет самым лучшим решением, — ледяным тоном напутствовал его мистер Раксоль.

— Прощайте, сэр.

Еще до полуночи Теодор Раксоль успел удостовериться, что длинный список гостей четы Симпсон Леви не включал в себя лиц, подобных Жюлю.

Миллионер долго не ложился в эту ночь, точнее сказать — вовсе не ложился. Усилием воли он мог заставить себя свободно обходиться без сна, если у него появлялось такое желание или если того требовали обстоятельства. Почтенный джентльмен ходил взад-вперед по своим апартаментам и напряженно размышлял над недавними событиями. В шесть часов утра он совершил обход хозяйственных подразделений своих владений и осмотрел провизию, доставленную с рынков Ковент-Гардена, Смитфилда, Биллингсгейта и из других мест. Работу кухни отеля он нашел весьма интересной и мысленно уже наметил некоторые преобразования, а также изменения в жаловании прислуги. В семь часов ему случилось проходить мимо багажного лифта и стать свидетелем спуска громадного количества багажа, исчезнувшего затем в повозке конторы «Картер, Паттерсон и Ко».

— Чьи это вещи? — грозно осведомился Раксоль.

Клерк, занимающийся багажом, с обиженным видом объяснил, что это вещи, принадлежавшие не какому-нибудь определенному постояльцу, а разным персонам и высылаемые в разных направлениях: действительно, это был курьерский багаж, отправлявшийся заранее, и приблизительно такое же количество вещей вывозилось из отеля каждое утро, в этот самый час.

Теодор Раксоль вернулся к себе и позавтракал чашкой чаю с гренками. В десять часов ему доложили, что его спрашивает полицейский инспектор, явившийся, по его собственным словам, наблюдать за перевозкой тела Реджинальда Диммока в покойницкую при следственном отделении. Предназначенная для этой цели карета стояла у заднего крыльца гостиницы.

Инспектор вручил также вызов в суд Раксолю и принцу Ариберту и потребовал привести посыльного, видевшего, как Диммок упал, для присутствия на допросе.

— Я полагал, что останки мистера Диммока были перевезены еще вчера вечером, — как бы нехотя проговорил Раксоль.

— Нет, сэр. Дело в том, что карета была занята в другом месте.

Полицейский изобразил на лице нечто вроде улыбки, и новый владелец «Великого Вавилона», почувствовав отвращение, сухо предложил ему приступить к исполнению своих обязанностей.

Спустя несколько минут от инспектора явился посланец с просьбой к мистеру Раксолю соблаговолить подняться на первый этаж. В передней, где первоначально поместили тело Реджинальда Диммока, находились инспектор полиции, принц Ариберт и еще двое полицейских.

— Ну что? — спросил Раксоль, входя и обмениваясь поклоном с принцем.

Тут он увидел гроб, поставленный на два стула.

— Я вижу, вы уже достали гроб. Прекрасно, — прибавил он, подходя ближе, и вдруг непроизвольно заметил: — Да он пустой!

— Именно так, — проговорил инспектор. — Тело умершего исчезло. И его светлость принц Ариберт заявляет, что, хотя и занимал комнату как раз напротив, на противоположной стороне коридора, однако он не может дать ни малейших разъяснений по этому делу.

— Действительно, не могу, — подтвердил принц, и, несмотря на то что он держался внешне совершенно спокойно и с достоинством, было заметно, что он глубоко встревожен и огорчен.

— Ну, я… — начал Раксоль и остановился.

Глава VII

Нелла и принц

Теодор Раксоль положительно отказывался понять, каким образом тело, перевозка которого создает столько трудностей, могло быть похищено из его отеля совершенно неслышно и незаметно, неизвестно кем и как. Первоначально охватившее его удивление вскоре сменилось напряженной, бессмысленной яростью. Он намеревался было уволить весь штат гостиничной прислуги, лично допрашивал ночных дежурных, горничных и всех, кто, по его мнению, мог или должен был хоть что-нибудь знать о происшествии, но это ни к чему не привело. Останки Реджинальда Диммока пропали бесследно, точно он был бестелесным духом. Правда, в дело вмешалась полиция, но Теодор Раксоль не особенно на нее полагался. Он давал показания, с терпеливой покорностью отвечал на вопросы, но не надеялся, что из этого что-нибудь выйдет. С принцем Арибертом Познанским у него также состоялось несколько свиданий, но, хотя принц являл собой воплощенную предупредительность и, без сомнения, был искренно опечален судьбой своего умершего секретаря, Раксолю казалось, что его высочайший гость что-то скрывает, будто не решаясь полностью высказаться. С отличавшей его проницательностью миллионер предполагал, что смерть Реджинальда Диммока была лишь малозначительным событием, намекавшим на существование некой более глубокой тайны. Поэтому он решил быть начеку и терпеливо выжидал, пока еще какой-нибудь случай не прольет света на все дело; до тех пор он принял лишь одну меру — позаботился, чтобы известие о похищении тела Диммока не попало в газеты. Тайна может быть прекрасно сохранена, если в обладателе ее сочетаются самоуверенность и твердость. Раксоль ловко повел дело, оно было нелегким, и успех тем более льстил его самолюбию.

Между тем миллионер сознавал, что временно превосходство оказалось за шайкой каких-то неизвестных ему заговорщиков, и подозревал, что во всей этой интриге Жюль играл не последнюю роль. Раксоль едва смел смотреть в глаза Нелле, очевидно ожидавшей, что отец разоблачит весь заговор одним взмахом своего волшебного жезла. Она привыкла, что у себя на родине он всегда выходил победителем из расставленных ему ловушек. Кроме того, он имел большой вес в обществе, имя его вызывало трепет, желания беспрекословно исполнялись; чтобы что-нибудь узнать, ему стоило только захотеть этого. Но здесь, в Лондоне, Теодор Раксоль оказался не тем, кем был в Нью-Йорке. Там он царил, тогда как Лондон, по всей видимости, не слишком им интересовался, и, без сомнения, тут нашлось бы немало личностей, готовых подстроить ему каверзу — ему, Теодору Раксолю. Ни он, ни дочь его не хотели с этим мириться.

Что до Неллы, то ведение дел в конторе отеля занимало не все ее время, и она с участием и интересом наблюдала за каждым шагом принца Ариберта. От нее не ускользнуло то, чего не замечал ее отец, — что за напускной сдержанностью его высочества скрывались тайная тревога и беспокойство, мучившие его. Она видела, что у бедного принца нет определенного плана действий и что даже спустя некоторое время после трагического происшествия он так и не решился поверить кому-либо свои опасения. До девушки дошли сведения, что он ежедневно в одиночестве и, по-видимому, совершенно бесцельно бродил взад-вперед по набережной Виктории. Наутро третьего дня Нелла решила, что она давно уже не правила лошадьми и что ей было бы полезно прокатиться. Приказав подать коляску и одевшись в изящную амазонку, она выехала на набережную. Нагнав принца около моста Блэкфрайерз, мисс Раксоль остановила лошадей у тротуара:

— Здравствуйте, принц. Уж не перепутали ли вы набережную с Гайд-парком?

Молодой человек поклонился и ответил с улыбкой:

— Обыкновенно я гуляю здесь по утрам.

— Вы меня удивляете. Я думала, что во всем Лондоне я одна предпочитаю набережную, с ее видом на реку, пыли Гайд-парка. Не понимаю, почему это лондонское общество избрало единственным местом для катания этот несчастный парк! Если бы он походил на нью-йоркский Централ-парк…

— По-моему, набережная — лучшее место для прогулок во всем Лондоне, — заметил принц.

Кокетливо улыбнувшись, Нелла промолвила:

— Кажется, у нас с вами родственные души. Оревуар, принц!

— Еще минутку, мисс Раксоль! — В его голосе слышалась просьба.

— Я очень тороплюсь, — сымпровизировала находчивая девица, — я ведь выехала не просто покататься. Вы даже не можете себе представить, сколько у нас дел!

— О, в таком случае не буду вас задерживать. Но сегодня я покидаю «Великий Вавилон».

— В самом деле? Быть может, ваше высочество окажет мне честь и позавтракает со мной в личных апартаментах моего отца? Папы дома не будет, он занят сегодня в Сити с какими-то маклерами.

— С восторгом! — согласился принц Ариберт, и лицо его просияло.

Нелла отправилась дальше. Своим успехом завтрак на этот раз был обязан не только Рокко, но и Нелле. Принц все время старался держаться в рамках обычной светской беседы. Хозяйка, наоборот, говорила много и красиво, но расшевелить гостя ей все не удавалось. После кофе он простился с ней почти официально.

— Прощайте, принц, — проговорила Нелла, — а я ведь думала… впрочем, нет, ничего. Прощайте!

— Вы думали, что я хотел поговорить с вами о чем-то… Я действительно намеревался, но раздумал, потому что не имею права обременять вас своими личными делами.

— Но представьте себе, что я сама этого желаю!

— Вы слишком добры.

— Сядьте, — отрывисто проговорила она, — и расскажите мне все, понимаете, все. Я обожаю секреты.

Почти помимо воли, горячо и порывисто, принц начал свой рассказ:

— Зачем мне докучать вам своими признаниями? Не знаю, я не отдаю себе отчета в этом, но чувствую, что должен вам сказать. Я чувствую, что вы поймете меня лучше, чем кто бы то ни было. А между тем почему вы должны меня понимать? Опять-таки не знаю. Мисс Раксоль, я выскажу вам все свои тревоги в одной фразе: принц Евгений, великий герцог Познанский, пропал. Четыре дня тому назад я должен был встретить его в Остенде. Он направлялся в Лондон по делу и желал, чтобы я сопровождал его. Я послал Диммока вперед, а сам остался дожидаться Евгения. Он не приехал. Я телеграфировал в Кельн, место последней его остановки, и узнал, что Евгений выехал оттуда, как мы и предполагали. Я узнал также, что он проезжал через Брюссель. След его пропал между Брюсселем и остендской гаванью. Его сопровождал только один адъютант, который также исчез. Мне нет надобности объяснять вам, мисс Раксоль, что в случае исчезновения особы, имеющей положение моего племянника, следует действовать крайне осмотрительно. О его розыске нельзя публиковать объявления в лондонском «Таймс». Подобное происшествие нужно держать в секрете. В Познани и Берлине все думают, что Евгений находится в Лондоне, в этом самом отеле, или, вернее, все так думали. Но сегодня утром я получил шифрованную телеграмму от его величества нашего императора, телеграмму очень странную, с вопросом, когда можно ожидать возвращения Евгения в Познань, и с предложением сначала заехать к нему в Берлин. Телеграмма эта пришла на мое имя. Далее, если бы император предполагал, что Евгений находится здесь, для чего бы ему было адресовать телеграмму на мое имя? Три дня я колебался, но молчать и дальше невозможно. Я должен лично явиться к государю и доложить о случившемся.

«Полагаю, вы вынуждены ему повиноваться», — чуть было не сказала Нелла, но удержалась и произнесла:

— Ведь император главенствует над вами. «Первый среди равных» — кажется, так вы его называете.

— Его величество — наш верховный владыка, — спокойно ответил Ариберт.

— Отчего же вы немедленно не предпримете чего-нибудь, чтобы разузнать о местонахождении вашего племянника? — простодушно спросила Нелла: дело это казалось ей таким простым и ясным.

— Да потому что могло случиться одно из двух: или Евгений в прямом смысле слова был похищен, или же у него могли возникнуть особые причины, заставившие изменить первоначальную программу и скрываться в медвежьих углах, вдали от телеграфа, почты и железных дорог.

— Что же это за причины? — недоуменно воскликнула девушка.

— Не спрашивайте. В истории каждой семьи есть страница… — Принц Ариберт не договорил.

— А какова же была цель приезда принца Евгения в Лондон?

Ариберт с секунду колебался, а затем наконец произнес:

— Деньги. Наш род очень беден, беднее, чем предполагают в Берлине.

— Принц Ариберт, хотите, я скажу вам, что я думаю?

Откинувшись на спинку кресла, Нелла смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Его бледное, худощавое изящное лицо, будто магнит, притягивало к себе ее взор. Этот человек, без сомнения, мог быть только принцем.

— Да, говорите, — ответил он.

— Ваш племянник, принц Евгений, — жертва заговора.

— Вы так думаете?

— Совершенно в этом уверена.

— Но почему? Для чего был нужен подобный заговор?

— Уж это вам лучше знать, — отрезала Нелла.

— Ах! Может быть, может быть, но, милая мисс Раксоль, откуда у вас такая убежденность?

— Несколько причин заставляют меня так думать, и все они имеют отношение к мистеру Диммоку. Не подозревали ли вы когда-нибудь, ваше высочество, что этот несчастный юноша был вам не вполне верен? — прямо спросила девушка.

— Он был предан мне абсолютно, — произнес Ариберт серьезно, с искренней убежденностью.

— Тысяча извинений, но это не так, — возразила юная американка.

— Мисс Раксоль, если бы это утверждал кто-нибудь другой, а не вы, я бы… я бы…

— Заточили бы его в самую мрачную темницу во всей Познани? — засмеялась она. — Слушайте же! — И девушка поведала гостю обо всех происшествиях ночи, предшествовавшей его приезду.

— И вы полагаете, мисс Раксоль, что между беднягой Диммоком и этим бездельником Жюлем существовало какое-то соглашение?

— Несомненно, существовало.

— Это невозможно!

— Ваше высочество, человеку, задавшемуся целью постичь всю глубину тайны, ничто не должно казаться невозможным. Но в пользу бедного Диммока я должна сказать следующее: мне кажется, что он раскаялся, в этом-то, возможно, и кроется причина его… внезапной смерти и исчезновения его тела.

— Почему прежде никто не говорил мне об этом! — горестно воскликнул Ариберт.

— Принцам редко доводится слышать правду, — ответила Нелла.

Молодой человек был изумлен хладнокровием и твердостью ее суждений, ее знанием жизни.

— Мисс Раксоль, — проговорил он, — позвольте мне сказать, что я еще ни разу в жизни не встречал женщины, подобной вам. Могу ли я рассчитывать на вашу симпатию и поддержку?

— На мою поддержку, принц? Но в чем? — изумилась девушка.

— Не знаю. Но вы могли бы помочь мне, если бы того пожелали. Если женщина умна, то она всегда превосходит мужчину.

— Ах, я вовсе не так умна! — Нелла вздохнула. — Но мне кажется, что я могла бы вам помочь.

Что заставило Неллу сказать это, она и сама не знала. Но какое-то предчувствие подсказывало девушке, что слова ее сбудутся, а как, благодаря какому счастливому случаю — для нее самой оставалось тайной.

— Поезжайте в Берлин, — заключила девушка, — я вижу, что вы должны это сделать. Ничего другого вам не остается. Что до всего прочего — мы посмотрим. Что-нибудь еще да случится. Я остаюсь здесь, отец мой также. Вы можете считать нас своими друзьями.

Поцеловав ей руку, принц Ариберт вышел, а Нелла, оставшись одна, принялась безостановочно целовать то место, к которому прикоснулись его уста. Теперь, спокойно обдумывая сложившуюся ситуацию, она находила все происшедшее странным, невероятным, фантастичным. Разве в наше время возможны заговоры? Разве теперь в Европе случаются загадочные происшествия? Да еще в лондонской гостинице?

В этот вечер мисс Раксоль обедала вдвоем с отцом.

— Я слышал, принц Ариберт уехал? — проговорил Теодор Раксоль.

— Да, — подтвердила она, но ни словом не обмолвилась о своем разговоре с принцем.

Глава VIII

Визит баронессы

На следующий день утром, перед самым завтраком, в отель «Великий Вавилон» приехала дама в сопровождении горничной и с большим багажом. Эта была маленькая, пухленькая пожилая женщина, седоволосая, в старомодной шляпке и с не сходившей с лица милой, наивной улыбкой. Тем не менее она производила впечатление аристократки, хотя и не англичанки по происхождению. В ее тоне, когда она на ломаном английском языке обращалась к горничной — девушка, несомненно, была англичанкой, — слышалась высокомерная небрежность, вообще присущая знати континента. На ее визитной карточке значилось «Баронесса Церлинская». Дама попросила комнаты на третьем этаже. Как раз в это время Нелла находилась в гостиничной конторе.

— На третьем этаже, сударыня? — переспросила Нелла с деловым видом гостиничного клерка.

— Да, я сказала на третьем, — повторила пухленькая дама.

— У нас найдется подходящее для вас помещение только на втором этаже.

— Мне хочется жить повыше, подальше от пыли и поближе к свету, — пояснила баронесса.

— У нас нет апартаментов на третьем этаже, сударыня.

— Ничего, все равно. Возможно, у вас найдутся две смежные комнаты?

Нелла довольно неловко заглянула в свои книги:

— Номера сто двадцать два и сто двадцать три соединяются между собой.

— А разве не сто двадцать один и сто двадцать два? — быстро вставила пожилая дама, но тотчас прикусила губу.

— Извините, я действительно должна была сказать сто двадцать один и сто двадцать два.

В тот момент девушка приняла поправку баронессы за простую случайность, но, после того как баронесса покинула контору и поднялась в лифте, Нелла задумалась над ее словами. Они показались девушке довольно необычными. Быть может, баронесса Церлинская прежде останавливалась в этом отеле? Для справок в гостинице хранился список постояльцев за последние тридцать лет. Просмотрев его, Нелла убедилась, что фамилии Церлинской в нем не было. Тут ей вдруг вспомнилось, что на первый взгляд лицо баронессы показалось ей знакомым. Не то чтобы она когда-нибудь видела эту даму, но где-то встречала лицо подобного типа. Ей пришло в голову заглянуть в «Готский альманах», этот генеалогический справочник, в котором упоминались все представители голубой крови континента, но и в «Альманахе» имя Церлинской не встретилось.

Нелла справилась, где желает завтракать баронесса, и, узнав, что для нее был оставлен столик в столовой отеля, сама решила позавтракать там же. Сидя в уголке, наполовину скрытая колонной, она могла свободно наблюдать за всеми посетителями и видеть каждого входившего и выходившего из обеденного зала. Вот наконец появилась и баронесса, вся в черном, несмотря на июньскую жару, закутанная в тонкую кружевную шаль, изящная, милая и улыбающаяся. Нелла принялась внимательно всматриваться в нее. Дама ела с аппетитом, неторопливо пробуя каждое блюдо из длинного меню завтрака. Нелла успела заметить ее прекрасные белые зубы. Вдруг произошло нечто необычное. На сладкое баронессе был подан сливочный крем, и, к удивлению девушки, гостья, сняв верхушку, спокойно вынула ложкой из середины что-то очень похожее на свернутый клочок бумаги. Эта проделка была настолько искусна, что не отличавшийся особой зоркостью человек ее не заметил бы — девяносто девять процентов из ста были за это. Но, к несчастью для баронессы, юная наблюдательница входила именно в оставшийся единственный процент. Нелла стремительно вскочила со своего места и, приблизившись к ней, сказала:

— Боюсь, что этот крем не особенно удачен, мадам.

— Благодарю вас, он восхитителен, — холодно ответила баронесса, улыбка с ее лица исчезла. — Кто вы такая? Я полагала, что вы клерк из конторы.

— Мой отец — владелец этой гостиницы. Мне почудилось, что в десерте оказалось нечто, чему там быть не следовало.

Нелла в упор смотрела на баронессу. Маленькая сложенная бумажка, к которой пристало немного крема, выглядывала из-под края тарелки.

— Нет, благодарю вас! — Баронесса уже вновь простодушно улыбалась.

Нелла отошла. Кроме сложенной бумажки, она заметила еще одну пустячную подробность, а именно то, что при желании баронесса прекрасно могла произносить английский звук «th».

После завтрака девушка долго сидела в раздумье у окна в своей комнате. Вдруг она вскочила с загоревшимися глазами.

— Да ведь это не кто иной, как переодетая мисс Спенсер! — вскрикнула она, захлопав в ладоши. — Как это сразу не пришло мне в голову!

Она вдруг вспомнила про принца Ариберта и, вздохнув, подумала: «Быть может, я буду в состоянии ему помочь!»

Спустившись в контору, Нелла осведомилась, не делала ли новая постоялица каких-либо распоряжений насчет обеда. Она догадывалась о существовании разработанного плана действий, в котором, несомненно, задействован и Рокко, несравненный Рокко. Необходимо было его уличить и подвергнуть допросу.

— Баронесса Церлинская покинула отель с четверть часа тому назад, — ответил лакей на вопрос управляющей гостиничной конторой.

— Но ведь она только сегодня приехала! — вырвалось у девушки.

— Горничная баронессы сообщила, что ее госпожа получила телеграмму и вынуждена была незамедлительно уехать. Баронесса уплатила по счету и уехала в карете.

— Куда?

— Сундуки ее были направлены в Остенде.

Под влиянием ли инстинкта или просто страсти к приключениям, Нелла в тот же вечер оказалась на пароходе, отходившем в одиннадцать часов из Дувра в Остенде. Она никому не сообщила о своих намерениях, даже отцу, которого в момент ее отъезда не оказалось в отеле. Она лишь наскоро набросала несколько слов, чтобы он ожидал ее через день или два, и опустила свое письмо в Дувре.

«Мария-Генриетта» — большой роскошный пароход, на который попала Нелла, — великолепной отделкой своих палубных кают мог смело соперничать с лучшими трансатлантическими пароходами. Главная из этих кают, очевидно, была занята, судя по тому, что на всех ее окнах занавески были заботливо опущены. Нелла не рассчитывала встретить баронессу на пароходе — по всей вероятности, та уже отплыла в Остенде с восьмичасовым вечерним рейсом. С другой стороны, легко могло случиться, что она вовсе туда не поехала, а направилась куда-нибудь в противоположную сторону. И тем не менее теперь у Неллы мелькнула слабая надежда, что дама, называвшая себя баронессой Церлинской, может оказаться за занавешенными окнами каюты, и все время пути по спокойному, освещенному луной морю мисс Раксоль не сводила глаз с дверей и окон этой каюты.

«Мария-Генриетта» вошла в остендскую гавань ровно в два часа ночи. Вдоль причала, как обычно, суетилась пестрая шумная толпа. Нелла продолжала стоять на своем посту, и наконец ожидание ее было вознаграждено: двери каюты распахнулись, и из нее вышли четверо джентльменов. Одного взгляда на каюту было достаточно, чтобы понять, что эти господа провели путешествие за картами.

Юная сыщица была страшно раздосадована и хоть и винила в неудаче обстоятельства, но, в сущности, сердилась на саму себя. В два часа ночи, без всякого багажа, совершенно одна, не имея никакого плана действий, она очутилась в незнакомом, пользовавшемся скверной репутацией портовом городе, о гостиницах которого по всей Европе ходила дурная слава. В течение нескольких минут Нелла бродила по набережной, как вдруг заметила в море дымок приближавшегося парохода. Один из матросов объяснил ей, что это идет восьмичасовой пароход из Дувра, запоздавший на целых четыре часа из-за захода в Кале для ремонта после легкой аварии в пути. Девушка сразу воспряла духом. Еще минуту тому назад она считала себя чуть ли не дурочкой, погнавшейся за дикими гусями, теперь же она снова чувствовала себя мудрой и проницательной. Она была уверена, что на этом пароходе непременно окажется Церлинская, и заранее поздравляла себя с удачей.

Пароход, казалось, как-то особенно медленно входил в гавань. В нетерпении Нелла прошла на мол, чтобы лучше разглядеть судно. Город был пуст и безмолвен, выглядел он мрачно и подозрительно. Ей припомнились все слышанные раньше рассказы об этом сверкающем притоне, во время сезона предоставлявшем убежище стольким негодяям, как нигде в Европе, за исключением разве Монте-Карло. Она вспомнила, что блистательные авантюристы всех наций стекались сюда с целью позабавиться или обделать свои делишки и что многие из самых впечатляющих злодейств второй половины века зародились и созрели в этом приюте вселенского порока.

Когда пароход пришвартовался, Нелла встала у конца сходней, рядом с собиравшим билеты контролером. Первой сошла на берег не баронесса Церлинская, но сама мисс Спенсер! Нелла едва успела отступить в сторону, прикрывая лицо, а мисс Спенсер с маленьким саквояжем в руке уверенным шагом направилась к таможне. По всему было видно, что она отлично знала остендский порт.

Луна сияла: было светло как днем, и Нелла имела возможность следить за своей жертвой. Теперь она окончательно убедилась, что баронесса Церлинская была не кто иная, как переодетая мисс Спенсер. Та же походка, те же движения головы и бедер, внешность была искусственно состарена при помощи седого парика и морщин, наведенных театральным гримом. Мисс Спенсер, волосы которой теперь имели свой обычный белокурый цвет, беспрепятственно прошла через таможню, и Нелла увидела, как она подозвала закрытый экипаж и что-то сказала кучеру. Не теряя ни минуты, девушка вскочила в первую же проезжавшую мимо коляску.

— За той каретой! — отрывисто приказала она кучеру по-французски.

Кучер хлестнул лошадь, и животное, стуча копытами по булыжнику мостовой, рванулось вперед. Казалось, что преследование экипажей уже вошло в привычку у этого возницы.

Некоторое время преследуемая карета двигалась вперед, пересекая город из конца в конец, затем она нырнула в лабиринт узких улиц к югу от курзала.[3] Экипаж Неллы стал постепенно ее настигать. Вдруг карета остановилась перед большим темным домом, и мисс Спенсер вышла на тротуар. Нелла велела своему кучеру остановиться, но тот, очевидно, увлекшись преследованием, немилосердно стегал лошадь и не обратил внимания на ее приказание. Он победоносно подкатил к темному дому как раз в тот момент, когда мисс Спенсер скрылась за его дверьми, а карета ее отъезжала от подъезда. Нелла, еще не решив, что предпринять дальше, вышла из своего экипажа и расплатилась с кучером. В эту минуту кто-то снова приоткрыл дверь дома, в котором исчезла мисс Спенсер.

— Мне надо видеть мисс Спенсер, — произнесла Нелла первое, что пришло ей на ум.

— Мисс Спенсер?

— Да, она только что приехала.

— Это, вероятно, О. К., — сказал некто из-за двери.

— Должно быть.

С этими словами мисс Раксоль, сама удивляясь своей храбрости, прошла мимо незнакомца в дом.

Мисс Спенсер в это время входила в комнату, смежную с тесной передней. Нелла последовала за ней и очутилась в помещении, вульгарно обставленном по образцу бельгийских меблированных комнат.

— Ну, мисс Спенсер, — поприветствовала она экс-баронессу Церлинскую, — думаю, что вы не ожидали увидеть меня так скоро. Вчера вы слишком неожиданно покинули нашу гостиницу, так же как и за несколько дней до этого. Вот я и явилась к вам с намерением получить кое-какие объяснения.

Мисс Спенсер — следует отдать ей должное — прекрасно выдержала первый натиск: не пыталась увернуться, не выказала никакого волнения. Единственным признаком тревоги служило учащенное дыхание.

— Вы уже больше не баронесса Церлинская, — продолжала Нелла. — Вы позволите мне присесть?

— Садитесь, конечно, — проговорила мисс Спенсер. — Я вижу, что от вас можно ждать чего угодно. Что вам надо? Разве мои книги были не в порядке?

— Книги в полном порядке, и я намерена говорить не о них. Поводом для моего приезда послужили убийство Реджинальда Диммока, пропажа его тела и исчезновение великого герцога Евгения Познанского. Я уверена, что вы могли бы помочь в предпринятом мною расследовании этого дела.

Глаза мисс Спенсер сверкнули, она поднялась со своего места и быстро направилась к камину.

— Хоть вы и янки, но это нисколько не умаляет вашего безрассудства.

Она протянула руку к кнопке звонка.

— Не звоните, если вам дорога жизнь, — остановила ее Нелла.

— Если что?

— Если вам дорога жизнь, — спокойно повторила гостья, вынимая из кармана маленький изящный револьвер.

Глава IX

Две женщины и револьвер

— Вы… вы хотите только напугать меня, — пробормотала мисс Спенсер едва внятно.

— Вы полагаете? — насколько могла твердо возразила Нелла, хотя рука ее сильно дрожала от волнения, и она боялась, как бы мисс Спенсер не заметила этого. — Вы думаете? Вы только что назвали меня безрассудной, несмотря на то что я американка. Ну, так я действительно янки, как вы нас называете, и хоть на моей родине девушек не обучают стрельбе в школах, но очень многие из них — в том числе и я — умеют обращаться с оружием. Повторяю: если вы позвоните, то вам несдобровать!

В сущности слова Неллы были лишь пустой угрозой, и она трепетала при мысли, что мисс Спенсер догадается об этом. Но, к счастью, ее противница была из числа женщин, сохраняющих храбрость только до появления реальной угрозы физической расправы. Мисс Спенсер без труда выдержала бы любую нравственную пытку, но при одной мысли, что ее телу грозит опасность, готова была уступить. Нелла сразу угадала это и действовала соответствующим образом, стараясь по возможности скрыть собственное волнение.

— Садитесь-ка лучше, — сказала она резко, — и я задам вам несколько вопросов.

Мисс Спенсер послушно опустилась на стул, бледная и трепещущая, но с принужденной улыбкой на устах.

— Почему вы тогда ночью покинули «Великий Вавилон»? — начала свой допрос Нелла со строгим выражением лица, как у следователя.

— Мне было так приказано, мисс Раксоль, — последовал краткий ответ.

— Приказано? Кем?

— Видите ли, я… я… дело в том, что я замужняя женщина и должна подчиняться приказаниям своего мужа.

— Кто же ваш муж? — изумленно воскликнула юная сыщица.

— Том Джексон — Жюль, вы его знаете, это метрдотель в «Великом Вавилоне»…

— Итак, настоящее имя Жюля — Том Джексон? Почему же он хотел, чтобы вы оставили свое место без предварительного уведомления администрации?

— Право, я не знаю, мисс Раксоль. Клянусь вам, не знаю. Он мой муж, и я исполняю то, что он мне велит, как вы и сами когда-нибудь станете делать. Дай бог, чтобы вам попался более достойный человек, чем мне!

На глаза мисс Спенсер как будто навернулись слезы. Нелла подняла револьвер и прицелилась.

— Ну, — повторила она, — зачем это было ему нужно? — Она сама удивлялась своему хладнокровию и была довольна собой.

— Я не могу сказать вам этого, не могу…

— И все-таки вам придется это сделать, — проговорила Нелла безжалостно повелительным тоном.

— Ему… ему надо было, чтобы я приехала сюда, в Остенде. Случилось нечто экстренное… О, он ужасный человек, Том. Если бы я открылась вам, он бы… — сбивчиво заговорила лжебаронесса.

— Где же это случилось, в отеле или здесь? — продолжала настаивать девушка.

— И тут и там.

— Не касалось ли дело принца Евгения Познанского?

— Не знаю… то есть да, кажется, что так.

— Какое отношение имеет ваш муж к принцу Евгению?

— Я полагаю, у них какие-то дела… денежного характера…

— А мистер Диммок также участвовал в этих делах?

— Вероятно, да, мисс Раксоль. Клянусь, это все, что мне известно.

— Не было ли у вашего мужа ссоры с мистером Диммоком ночью в номере сто одиннадцать?

— Между ними вышло недоразумение, — нехотя проговорила мисс Спенсер.

— И результатом этого стал ваш немедленный отъезд в Остенде?

— Да, похоже, что так.

— А что же вы должны были делать здесь? Какие инструкции получили от своего мужа?

Мисс Спенсер опустила голову на руки, облокотившись на отделявший ее от Неллы стол; казалось, она зарыдала.

— Сжальтесь надо мной, я не могу сказать вам больше ни слова, — пролепетала она.

— Почему?

— Он убьет меня, если узнает.

— Вы уклоняетесь от сути дела, — холодно заметила Нелла. — Пощажу вас в последний раз. У меня есть причины ни перед чем не останавливаться, а если с вами что-нибудь случится, я скажу, что вынуждена была прибегнуть к самозащите. Итак, что же вы должны были делать в Остенде?

— Мне не миновать гибели, — простонала мисс Спенсер, затем в совершенном отчаянии проговорила: — Я должна была наблюдать за принцем Евгением.

— Где? В этом самом доме?

Мисс Спенсер утвердительно кивнула, и Нелла увидела слезы на ее лице.

— Стало быть, принц Евгений захвачен в плен? Кто-то сделал это по наущению Жюля? — продолжала допытываться юная сыщица.

— Да, если вам непременно надо знать это.

— Почему же именно вы должны были явиться в Остенде?

— Ах, Том верит мне. Видите ли, я знаю Остенде. До поступления на службу в «Великий Вавилон» мне пришлось много путешествовать по Европе, и Том доверяет моему опыту.

— Зачем же вы поступили в «Великий Вавилон»? — не успокаивалась Нелла.

— Таково было желание Тома. Он говорил, что я ему там пригожусь.

— Что ж, ваш муж анархист или что-нибудь в этом роде?

— Не знаю. Я бы вам тотчас же сказала, если бы знала. Но он один из тех людей, которые ни с кем не бывают откровенны.

— Не совершал ли он когда-нибудь убийства?

— Никогда! — воскликнула мисс Спенсер, придя в справедливое негодование от одного такого предположения.

— Но мистера Диммока убили. Его отравили. Если он не был отравлен, почему же тогда его тело похитили? Его украли, очевидно, с целью избежать следствия и замести следы. Скажите, что вы об этом знаете? — настаивала мисс Раксоль.

— Клянусь жизнью, — произнесла мисс Спенсер, вставая и немного отходя от стола, — что я не знала о смерти мистера Диммока, пока не прочитала об этой трагедии в газетах.

— Вы клянетесь, что не имели ни малейшего представления об этом?

— Клянусь, что нет!

Нелла была склонна поверить прозвучавшему заявлению. В этой душной, неопрятной комнате противницы мерили друг друга взглядами при тусклом свете лампы. Мисс Спенсер нервно взбивала свои белокурые волосы, словно стараясь мало-помалу вернуть себе самообладание. Нелле все происходящее представлялось каким-то сном, тревожным мрачным кошмаром. Она не находила, что сказать, чувствуя, что пока еще не добилась ничего определенного.

— Где же теперь находится принц Евгений? — спросила она наконец.

— Не знаю, мисс.

— Как, разве он не в этом доме?

— Нет, мисс.

— Ну, мы сейчас посмотрим! — решительно воскликнула девушка.

— Они увезли его, мисс Раксоль.

— Кто его увез? Кто-нибудь из друзей вашего мужа?

— Его… его знакомые.

— Так, значит, у вас здесь целая шайка?!

— Шайка! У нас — шайка? Не понимаю, что вы хотите этим сказать, — пролепетала мисс Спенсер.

— О, вы должны это понимать, — холодно улыбнулась Нелла. — Вы не можете быть настолько невинны, миссис Том Джексон! Не пытайтесь шутить со мной, помните, что я — янки. Не позже чем через пять минут вы должны сказать мне, каким образом ваш прекрасный супруг похитил принца Евгения и для чего. Теперь приступим к этому пункту, от которого вы уже однажды уклонились.

Мисс Спенсер взглянула в лицо Нелле, затем опустила глаза, и пальцы ее нервно затеребили скатерть на столе.

— Как же я могу сказать вам, когда сама не знаю? Вы пользуетесь своим положением и мучаете меня ради собственного удовольствия, — проговорила она с видом оскорбленной невинности.

— Не рассчитывал ли мистер Том Джексон выманить у принца Евгения деньги?

— Деньги?! Он?! Том никогда не нуждается в деньгах!

— Нет, я хочу сказать — много денег: десятки, сотни тысяч?

— Том никогда не покушался ни на чьи деньги, — угрюмо повторила мисс Спенсер.

— Значит, у него были причины воспрепятствовать приезду принца Евгения в Лондон?

— Возможно. Я не знаю. Можете убить меня.

Нелла задумалась, затем вдруг подняла револьвер чисто механическим движением, без намерения пустить его в дело, и, как это ни странно, мисс Спенсер снова вся сжалась под его дулом. Нелла удивилась, что женщина, подобная мисс Спенсер, может наивно принять это движение за настоящую угрозу. Вообще чуждая трусости, Нелла с трудом могла поверить, чтобы кто-нибудь мог до такой степени поддаваться страху. Она тотчас оценила свое преимущество и решила и дальше пользоваться им, прибегая к театральным жестам. Нелла стала медленно поднимать револьвер, пока он не пришелся вровень с лицом мисс Спенсер, и вдруг ею овладело новое, странное чувство: она поняла, что действительно способна привести оружие в действие, если эта женщина зайдет слишком далеко. Она испугалась — испугалась самой себя, она оказалась во власти дикого, животного инстинкта. С быстротой молнии перед ее глазами пронеслась картина: у ее ног лежит мертвая мисс Спенсер, полиция… суд… эшафот… Это было ужасно.

— Говорите же, — прохрипела она, и лицо мисс Спенсер побледнело еще больше.

— Том сказал, — почти через силу залепетала она, — что своим появлением в Лондоне принц Евгений разрушил бы все его планы…

— Какие планы? Что за планы? Да отвечайте же! — почти выкрикнула Нелла.

— Видит бог, не знаю! — Мисс Спенсер опустилась в кресло. — Он говорил, что мистер Диммок переметнулся на другую сторону и ему надо с ним расквитаться, и потом Рокко…

— Рокко? Что с Рокко? — Нелла едва слышала себя, она сильнее сжала револьвер.

Мисс Спенсер, вытаращив глаза, смотрела на девушку остекленевшим взглядом.

— Не спрашивайте меня… это моя погибель!

— Да, она близко, — проговорила Нелла будто не своим голосом.

— Это моя смерть, — повторила мисс Спенсер, и вдруг голова ее откинулась назад и беспомощно перевесилась через спинку стула.

Нелла поняла: что-то случилось. Очевидно, женщина была в обмороке. Отбросив револьвер, девушка обежала вокруг стола; она опять стала прежней женственной, симпатичной, доброй Неллой и чувствовала, будто у нее гора с плеч свалилась. Но в тот же миг мисс Спенсер, словно кошка, вскочила со стула, схватила револьвер и, быстро размахнувшись, бросила его в окно. Стекло разбилось, раздался выстрел, и все снова погрузилось в тишину.

— Я говорила вам, что вы поступили безрассудно, явившись сюда, как какой-нибудь Джек Шепард в юбке, с целью все выведать у меня, — с расстановкой проговорила мисс Спенсер. — Теперь мы с вами в равных условиях. Вы запугивали меня, но я знала, что умнее вас и что в конце концов одержу верх. Теперь настала моя очередь.

Пораженная, подавленная справедливостью слов мисс Спенсер, Нелла какое-то время оставалась без движения. Осознание колоссального безумия только что совершенного ею поступка волной заливало мозг. Ей стало стыдно за себя, но даже теперь она не чувствовала страха. Храбро глядя в глаза противницы, девушка старалась найти какой-нибудь выход из создавшегося положения. Кроме взятки, громадной взятки, ей в голову ничего не приходило.

— Допускаю, что победа за вами, — проговорила она, — но я еще не закончила. Слушайте!

Мисс Спенсер скрестила руки и, глядя на дверь, надменно улыбалась.

— Вы знаете, что мой отец — миллионер. Быть может, вам известно, что он один из самых богатых людей в мире. Если я дам честное слово не выдавать вас, что вы хотите получить в обмен на мою свободу?

— Какую сумму вы предлагаете? — небрежно проронила мисс Спенсер.

— Двадцать тысяч фунтов, — быстро сказала Нелла: ей начинало казаться, что все дело сведется к простой денежной сделке.

Губы мисс Спенсер сложились в презрительную гримасу.

— Сто тысяч! — воскликнула Нелла.

Гримаса повторилась.

— Ну, скажем, миллион фунтов. Я могу рассчитывать на щедрость моего отца, и вы тоже.

— Вы полагаете, что отец даст за вас миллион? — с иронией произнесла миссис Том Джексон.

— Да, полагаю, — уверенно ответила Нелла.

— И вы думаете, что мы можем этому поверить?

— Конечно, можете.

— И мы никоим образом не пострадаем?

— Я дам вам слово за себя и за отца.

— Почему же вы думаете, что я не отпущу вас без выкупа? — воскликнула мисс Спенсер. — Вы просто безрассудная, глупая девушка!

— Я знаю, что не отпустите. Я слишком хорошо вижу это по вашему лицу.

— Вы правы, — медленно проговорила мисс Спенсер. — Я бы не отпустила вас и не отпущу за все доллары Америки.

Мурашки побежали у Неллы по спине. Из окна в лицо ей пахнул легкий ветерок. В коридоре послышались шаги, дверь отворилась, но девушка даже не обернулась. Она не могла отвести глаз от мисс Спенсер. В ушах ее звенело, она потеряла сознание и бесшумно соскользнула на пол.

Глава X

В море

Нелле казалось, что ее тихо баюкают в большой люльке, мерно и невыразимо приятно покачивавшейся из стороны в сторону. Это ощущение длилось несколько мгновений, но вот послышались звуки быстрых рокочущих ударов. Мягкий, бодрящий ветерок сам собой нес ее вперед, а Нелла оставалась в состоянии восхитительного покоя. Уж не мать ли ее, как бывало в детстве, склонившись над ней, тихо напевала колыбельную песню? Вдруг странный свет мелькнул перед ее глазами, ресницы дрогнули, и она проснулась.

Несколько секунд она в недоумении осматривалась кругом, напрасно стараясь понять, где она. Она вся отдалась чувству сладкого покоя и освобождения, будто какая-то страшная и фатальная борьба миновала; ее не заботил исход столкновения с чуждой личностью, борьба была кончена, и сознание ее конца радовало девушку. Мало-помалу ее мозг начал реагировать на происходящее, и она увидела себя на несущейся по морю яхте. Движение люльки было не что иное, как мягкое покачивание судна, удары производил работавший винт, странный свет падал от облаков, освещенных восходящим солнцем и проносившихся над убегавшей далью берега, а баюканье матери ей чудилось в негромкой песне рулевого.

За свою жизнь Нелла успела привыкнуть к плаванию на яхтах. Во всякое время года и во всякую погоду ей не раз случалось приплывать из Гудзона в синие воды Средиземного моря. Она любила море, и ей казалось, что быть на воде совершенно в порядке вещей. Она приподняла голову, чтобы осмотреться, но тотчас же от слабости опустила ее: ей хотелось лишь уединения и покоя, она не чувствовала ни забот, ни страха, ни ответственности. Казалось, встреча с мисс Спенсер произошла чуть ли не сто лет тому назад, и воспоминание о ней было похоронено в самой глубине ее памяти.

Яхта была маленькая, и опытный глаз Неллы тотчас безошибочно определил, что она принадлежала к типу любительских судов высшей аристократии. Вытянувшись в шезлонге (в тот момент ей и в голову не приходило разбираться в том, как она сюда попала), Нелла рассматривала все доступные ее глазу детали судна. Блеском и белизной палуба не уступала ее собственной руке, а пазы пересекали ее, словно синие вены. Вся медная отделка яхты, от бугелей[4] вокруг стройной трубы до вогнутого колпака нактоуза,[5] сверкала, как золото. Остроконечные мачты высились, кокетливо накренив верхушки, а снасти казались сплетенными из крученого шелка.

Паруса не были подняты, яхта шла под паром, делая от семи до восьми узлов. Нелла мысленно решила, что судно имеет водоизмещение сто тонн и, должно быть, построено в Клейдсе не больше двух или трех лет тому назад. На палубе никого не было видно, кроме рулевого, одетого в синий тельник, но без всякого на нем названия или инициалов. Ни спасательные буйки, привязанные к перилам, ни прекрасно отполированный тузик,[6] высоко поднятый по правому борту на боканцах,[7] не выдавали названия яхты. Слабым голосом Нелла окликнула рулевого, но он не обратил на нее внимания, продолжая напевать свою монотонную песню, точно в целом мире не существовало ничего, кроме яхты, моря, солнца да его самого.

Глаза девушки обратились к очертаниям берега, от которого они уносились, и она узнала маяк и большой белый, неправильной формы купол остендского курзала, этого пышного соперника игорных залов Монте-Карло. Лучи солнца окатывали Неллу бодрящим теплом. Вода кругом отливала всеми цветами радуги, играя то серыми, то лазурными, то нежно-розовыми или чудно-зелеными искрами, магический калейдоскоп зари развертывался все шире и шире, равнодушный к превратностям судеб смертных. В отдалении, то там, то сям, мелькали паруса — коричневые паруса рыбачьих лодок, возвращавшихся домой с ночного лова. Вдруг послышался шум колес, и, неуклюже переваливаясь в волнах, точно черепаха, мимо пропыхтел пароход. То была «Ласточка» из Лондона. Нелла успела заметить некоторых пассажиров у перил, с любопытством глядевших на нее. Молоденькая девушка в каучуковом плаще помахала ей рукой, и Нелла машинально ответила на приветствие. Офицер с мостика окликнул яхту, но рулевой не дал ответа, и минуту спустя «Ласточка» превратилась лишь в слабое пятно в отдалении.

Нелла попробовала выпрямиться в своем кресле и не смогла. Сбросив покрывавший ее плед, она увидела, что привязана к сиденью широкой полотняной лентой. Вся обычная живость и бойкость девушки мигом вернулись к ней, и ее охватил гнев: итак, бедствия ее еще не кончились, быть может, они только начинались. Чувство ленивого довольства, ощущение мира и покоя растаяло как дым, и она приготовилась без трепета встретить все возможные опасности. В это самое мгновение какой-то человек лет сорока, одетый в безукоризненный костюм синего цвета и остроконечную морскую шапочку, поднялся на палубу.

— Доброе утро, — сказал он, вежливо приподнимая шапочку, — не правда ли, великолепный восход солнца?

Очевидная дерзость его тона, как хлыстом, ударила привязанную к креслу Неллу. Подобно большинству людей, проводивших легкую и веселую жизнь в тех прекрасных странах, где золото решает все проблемы и закон наложил узду на злодейство, она с трудом могла себе представить существование других стран, где золото бесполезно и закон бессилен. Двадцать четыре часа тому назад она сочла бы немыслимыми те приключения, которые ей пришлось претерпеть, она бы весело рассуждала о цивилизации XIX века, о прогрессе и полиции. Но собственный опыт доказывал ей, что натура человеческая неизменна и что за тонкой стеной безопасности, за которой живем мы, добрые граждане, темные и тайные силы преступности продолжают жить точно так же, как и в те времена, когда нельзя было проехать из Чипсайда в Челси, не подвергнувшись нападению разбойников. И это свидетельство опыта было убедительнее, чем все доводы сыскных бюро Парижа, Лондона и Петербурга.

— Доброе утро, — повторил вошедший.

Нелла смерила его враждебным, гневным взглядом.

— Так это вы! — воскликнула она. — Вы, мистер Том Джексон, если это действительно ваше имя! Отвяжите меня от стула, и тогда мы поговорим с вами!

Глаза ее горели, и кипевшее в них презрение лишь усиливало ее красоту. Мистер Том Джексон, иначе — Жюль, бывший метрдотель «Великого Вавилона», считал себя знатоком женской красоты, и внешность Неллы Раксоль просто ослепила его.

— С удовольствием, — ответил он. — Я и забыл, что прикрепил вас к стулу, чтобы предохранить от падения.

Быстрым движением он развязал ленту. Нелла вскочила на ноги, дрожа от негодования и презрения.

— Ну, — сказала она, — что все это значит?

— С вами случился обморок, — произнес он невозмутимо, — вы забыли?

Элегантным жестом он предложил ей стул. Против воли Нелла вынуждена была сознаться, что человек этот не был лишен изящества и имел вид вполне благовоспитанный. Никто бы не сказал, что он целых двадцать лет был лакеем в гостинице. Его продолговатое, подвижное лицо и легкая небрежность манер делали его похожим на аристократа, а голос его звучал спокойно, сдержанно и авторитетно.

— Это не объясняет, почему вы увезли меня на вашей яхте!

— Яхта не моя, — возразил он, — впрочем, это не важно. Что касается обстоятельств более важных, простите меня, но я вынужден вам напомнить, что несколько часов назад вы угрожали револьвером одной даме в моем доме.

— Так то был ваш дом?

— А почему бы и нет? Разве у меня не может быть дома? — улыбнулся он.

— Я требую, чтобы вы сейчас же повернули к берегу и доставили меня назад.

Нелла старалась говорить твердо.

— О, к сожалению, это невозможно. Я вышел в море вовсе не с намерением тотчас вернуться.

В последних словах его слышалось намеренное подражание ее тону.

— Если я вернусь обратно, — начала Нелла, — если мой отец когда-либо узнает об этом деле, вам не поздоровится, мистер Джексон.

— Но предположим, что ваш отец не узнает о нем. Предположим, что вы никогда не возвратитесь.

— Так вы хотите иметь на своей совести убийство?

— Ну, что до убийства, то вы сами чуть было не убили моего друга мисс Спенсер. По крайней мере она мне так сказала.

— Мисс Спенсер находится на яхте? — спросила Нелла, которой возможность присутствия женщины подавала луч надежды.

— Нет, ее тут нет. На яхте нет никого, кроме вас, меня да малочисленного и, могу прибавить, очень скромного экипажа.

— Мне больше нечего сказать. Делайте что хотите!

— Благодарю за разрешение, — ответил он. — Я пришлю вам завтрак на палубу.

Подойдя к лестнице, ведущей в салон, он свистнул, и на зов явился мальчик-негр, держа на подносе горячий шоколад. Нелла взяла чашку и, не говоря ни слова, без малейших колебаний выбросила ее за борт. Мистер Джексон отошел было на несколько шагов, но вдруг вернулся.

— У вас есть характер, — сказал он, — а я обожаю особ с характером. Это редкое качество.

Нелла не ответила.

— Зачем вы только вмешались в мои дела? — продолжал он.

Она опять не ответила, но этот вопрос заставил ее задуматься, зачем она, в самом деле, впуталась в эту историю. Вмешиваться в какие бы то ни было серьезные дела шло в разрез с обычным течением ее веселого, подобного бабочке, существования. Действовала ли она исключительно из желания увидеть, как восторжествует справедливость и будет наказан порок? Или из любви к приключениям? Или, может быть, из жажды быть полезной его светлости принцу Ариберту?

— Не моя вина, что вы теперь находитесь в затруднении, — продолжал Жюль, — не я завлек вас в него, вы сами в него попали. Вы с вашим отцом пошли уж слишком форсированным маршем.

— Это еще покажет время, — холодно вставила она.

— Да, покажет, — согласился Жюль. — И повторяю, я не могу не восхищаться вами — издали, пока вы не вмешиваетесь в мои личные дела. Этого вмешательства я никогда не спускал с рук никому, даже миллионеру, даже красивой женщине. — Он поклонился. — Теперь скажу вам, что я намерен делать. Я намерен проводить вас в безопасное место и продержать там, пока не закончу все свои дела, чтобы вы не могли в них вмешаться. Вы только что говорили об убийстве. Какая нелепая мысль! Только любители совершают убийства…

— А что вы скажете о Реджинальде Диммоке? — быстро перебила Нелла.

Он многозначительно помолчал, затем повторил:

— Реджинальд Диммок? Я думаю, что здесь причина в болезни сердца… Позвольте мне прислать вам еще шоколаду. Я уверен, что вы голодны.

— Я умру с голоду, но не притронусь к вашей пище.

— Прелестное создание! — прошептал Жюль, пожирая ее взглядом. — Ах, какая бы жена из вас вышла! — Он подошел к ней ближе. — Вы и я, мисс Раксоль, с вашей красотой и богатством и с моим умом — мы бы победили весь мир. Не много людей достойны вас, но я — один из них. Послушайте, выходите за меня замуж. Я — великий человек и стану еще более великим. Я вас обожаю. Выйдете за меня замуж — и я спасу вам жизнь. Все будет хорошо. Я начну сначала, прошлое канет в вечность!..

— Это что-то уж слишком внезапно, Жюль, — прервала его Нелла с презрением.

— Разве вы думали, что я таков, как все? — возразил он. — Я люблю вас!

— Допустим, — ответила она на его аргумент. — А что же станет с вашей теперешней женой?

— Моей женой?

— Да, мисс Спенсер, как она себя называет.

— Она сказала вам, что я ее муж?

— Да.

— Это неправда.

— Может быть. Но тем не менее я не собираюсь выходить за вас замуж.

Нелла, как статуя, стояла перед ним, дрожа от презрения. Он еще приблизился к ней.

— Ну, так хоть поцелуйте меня. Один только поцелуй, я не прошу о большем, один поцелуй этих уст — и вы свободны. Люди губили себя за поцелуй. И я погибну.

— Подлец! — воскликнула она.

— Подлец! Подлец, вы говорите? Ну, так я и буду подлецом, а вы поцелуете меня — не добром, так силой!

Он положил руку на плечо Неллы. Она с невольным криком отшатнулась от его горящих глаз, и в это же мгновение в нескольких шагах от них кто-то выпрыгнул из лодки. Один меткий удар в ухо свалил мистера Джексона с ног, и он без сознания упал на палубу…

Над ним с револьвером в руке стоял принц Ариберт Познанский. Для мистера Джексона это было, по всей вероятности, величайшим сюрпризом в жизни.

— Не тревожьтесь, — обратился принц Ариберт к Нелле, — мое присутствие здесь объясняется в высшей степени просто. Как только я покончу с этим молодцом, я все объясню вам.

Сначала Нелла не могла выговорить ни слова, потом, заметив револьвер в руках принца, воскликнула:

— Как? Да ведь это мой револьвер!

— Да, — сказал он, — и это я также объясню вам.

Рулевой на эту сцену не обратил ни малейшего внимания.

Глава XI

Придворный кредитор

— Мистер Симпсон Леви желает видеть вас, сэр.

Эти слова лакея, обращенные к Теодору Раксолю, вывели миллионера из задумчивости отнюдь не приятного свойства. Дело в том — на это следует обратить особенное внимание, — что владелец гостиницы «Великий Вавилон» был недоволен собой. Над его отелем витала какая-то тайна, и, при всей своей проницательности и знании жизни вообще, мистер Раксоль чувствовал себя неспособным разгадать эту тайну. Он подсмеивался над бесплодными стараниями полиции, но, положа руку на сердце, не мог не сознаться, что и его собственные усилия не более плодотворны. Кругом начались пересуды, так как публика каким-то образом узнала об исчезновении тела бедного Диммока, а Теодору Раксолю вовсе не хотелось, чтобы его безупречная гостиница стала предметом мрачных толков. Он злорадно усмехался при мысли о том, что заговорили бы в городе и какой переполох подняли бы воскресные газеты, если бы до них дошла весть о других происшествиях, до сих пор еще не ставших общественным достоянием: исчезновении мисс Спенсер, странных визитах Жюля и несостоявшемся приезде принца Евгения Познанского. Теодор Раксоль напрасно напрягал свой ум, он постоянно проводил частные дознания и истратил на них порядочную сумму денег, но не добился никаких результатов. Полиция уверяла его, будто нашла нить, но Раксоль говорил себе, что полиция только это и умеет, но ей редко удавалось достигнуть большего. Как бы то ни было, над его гостиницей, над его прекраснейшей, лучшей в своем роде новой игрушкой повисло облако, и хоть оно и не мешало процветанию дел гостиницы, но все же давило своей тяжестью. Может быть, вернее будет сказать, что Раксоля угнетало осознание невозможности разогнать это облако.

— Мистер Симпсон Леви желает вас видеть, сэр, — повторил лакей, не получив ответа.

— Я слышу, — сказал Раксоль. — Он желает видеть лично меня?

— Да, он спрашивал вас, сэр.

— Может быть, ему надо видеть Рокко насчет какого-нибудь тепи или чего-то в этом роде?

— Я спрошу его, сэр.

Слуга сделал движение к выходу.

— Стойте! — вдруг приказал Раксоль. — Попросите мистера Симпсона Леви пройти сюда.

Известный маклер «Кафрского кружка» вошел в комнату со скромным видом. Это был человек довольно приземистый и краснощекий, одетый подобно типичным представителям евреев-финансистов, со слишком толстой цепочкой и в жилете со слишком глубоким вырезом. В своих пухлых руках он держал трость с золотым набалдашником и совершенно новую шелковую шляпу — была пятница, а мистер Леви каждую пятницу, за исключением праздников, имел обыкновение покупать новую шляпу. Он тяжело дышал и сильно сопел носом, будто только что совершил какой-нибудь подвиг Геркулеса. На американского миллионера он взглянул с едва заметным смущением, и в то же время на лице его отразилось искреннее восхищение и добродушие.

— Мистер Раксоль, кажется… мистер Теодор Раксоль? Горжусь встречей с вами, сэр.

Таковы были первые слова мистера Симпсона Леви. По форме это было приветствие трубочиста низшего разряда, но тон его почему-то понравился Раксолю. «Вопреки ожиданиям, — подумал он, — передо мной стоит честный человек».

— Здравствуйте, — отрывисто проговорил миллионер. — Чему я обязан удовольствием видеть вас?

— Вы, должно быть, не располагаете свободным временем, — ответил Симпсон Леви. — Во всяком случае сам я очень занят, а потому без обиняков приступлю к делу, мистер Раксоль. Я человек простой и вовсе не претендую на то, чтобы казаться джентльменом, или на какие-либо подобные глупости. Я маклер, вот кто я такой, и мне все равно, кто как на это смотрит. На днях я давал бал в этой гостинице. Он обошелся мне в две с лишком тысячи фунтов, и, кстати сказать, я сегодня утром выдал чек для уплаты по вашему счету. Я не люблю балов, но иногда они бывают мне полезны, да и жена моя страстно их любит, вот мы и устраиваем их время от времени. Ну, относительно устройства бала я ни в чем не могу упрекнуть администрацию гостиницы, все было очень прилично, очень прилично, но я хотел бы знать вот что: зачем вам понадобилось посадить шпиона среди моих гостей?

— Шпиона? — воскликнул удивленный таким обвинением Раксоль.

— Да, — твердо проговорил мистер Симпсон Леви, обмахиваясь шляпой и глядя прямо в лицо Теодору Раксолю с выражением несправедливо обиженного человека. — Да, шпиона. Это не важно, я знаю, должно быть, вы считали себя вправе, как хозяин заведения, распоряжаться как вам вздумается по всем статьям, но я пришел заявить вам, что я протестую. Это дело принципа. Я не сержусь, но я стою за принцип.

— Дорогой мой мистер Леви, — возразил Раксоль, — уверяю вас, что, сдав золотой зал частному лицу и для частного приема, я бы никогда и не подумал сделать то, в чем вы меня обвиняете.

— Правда? — спросил мистер Леви.

— Ей-богу. — Раксоль улыбнулся.

— На моем балу присутствовал субъект, которого я не приглашал. У меня чудесная память на лица, и я в этом уверен. Многие спрашивали меня потом, зачем он был там. Кто-то сказал мне, что это один из ваших лакеев, но я этому не поверил. Я мало знаю о «Великом Вавилоне», и, признаюсь, эта гостиница не в моем вкусе, но я не думаю, чтобы вам понадобилось прислать вашего лакея наблюдать за моими гостями — если, конечно, он не был прислан, чтобы им прислуживать, а этот парень никому не прислуживал, хотя пил и ел весьма усердно.

— Может быть, мне удастся несколько прояснить эту тайну, — ответил Раксоль. — Мне уже известно, что на вашем балу присутствовал один неприглашенный человек.

— Как вы это узнали?

— Совершенно случайно, мистер Леви, не допытываясь. Это бывший лакей гостиницы — метрдотель Жюль. Вы, без сомнения, слышали о нем?

— Не слышал, — твердо заявил мистер Леви.

— А мне говорили, что Жюля знает всякий, но это, оказывается, не так. Ну, как бы то ни было, а в ночь, предшествовавшую вашему балу, я уволил Жюля и приказал ему никогда более не переступать порог «Великого Вавилона». Но вечером я его опять встретил здесь — не в золотом зале, а в самой гостинице. Я попросил его объяснить свое присутствие, и Жюль стал утверждать, что он ваш гость. Вот и все, что я знаю об этом деле, мистер Леви, и мне очень грустно, что вы сочли меня способным на такую низость, как подослать сыщика на ваш бал.

— Я совершенно удовлетворен, — сказал мистер Леви, немного помолчав. — Я хотел только объяснения и получил его. Некоторые мои коллеги в Сити говорили мне, что, идя напрямик, можно положиться на мистера Теодора Раксоля, и я рад, что их слова оказались правдой. Ну а что до этого молодца Жюля, то я сам наведу о нем справки. Можно узнать, за что вы его рассчитали?

— Я и сам этого не знаю.

— Вы не знаете? О, ну если вам так угодно… Я ведь спросил только потому, что вы, как я думал, могли бы помочь мне выяснить, почему он без всякого приглашения явился ко мне на бал. Извините мою бестактность.

— Да нет же, мистер Леви, я и в самом деле не знаю. Он просто показался мне довольно подозрительной личностью, и я уволил его, так сказать, инстинктивно. Понимаете?

Мистер Леви ответил на вопрос вопросом:

— Если этот Жюль — такая известная личность, как мог он надеяться не быть узнанным на моем балу?

— Не могу вам сказать, — поспешно ответил Раксоль.

— Ну, я пошел, — заявил мистер Симпсон Леви. — До свидания, благодарю вас. Ведь вы, кажется, не имеете ничего общего с «кафрами»?

Раксоль с улыбкой покачал головой.

— Я так и думал, — произнес Леви. — Ну, а я никоим образом не связан с американскими железными дорогами, так что, полагаю, мы не встанем друг у друга на пути. Прощайте.

— Прощайте, — вежливо проговорил Раксоль, провожая посетителя к двери.

Уже взявшись за ручку двери, мистер Леви остановился и, глядя на Раксоля лукавым и пытливым взглядом, заметил:

— Что-то странное здесь творится в последнее время, да?

Несколько секунд оба пристально глядели друг на друга.

— Да, — согласился Раксоль. — А вы что-нибудь знаете?

— Не то чтобы… Но мне сдается, что мы могли бы друг другу пригодиться… Так мне кажется.

— Вернитесь-ка, мистер Леви, да присядьте снова. — Раксоль начинал чувствовать расположение к этому человеку за его несомненную прямоту. — Посмотрим, какую услугу мы можем оказать друг другу. Я считаю себя порядочным физиономистом, в особенности относительно финансистов, и вот что я вам скажу: если вы раскроете свои карты, то я сделаю то же самое.

— Согласен, — заявил мистер Леви. — Для начала я хотел бы прояснить, что связывает меня с вашей гостиницей. Я ожидал от некоего принца Евгения Познанского приглашения явиться сюда, и приглашение это не последовало. По-видимому, и сам принц Евгений вовсе не явился в Лондон. Ну, а я бы дал голову на отсечение, что он должен был оказаться здесь не позднее вчерашнего дня.

— Почему же вы так уверены в этом?

— Вопрос за вопрос, мистер Раксоль. Почему вы купили эту гостиницу? Несколько дней тому назад эта загадка сильно озадачила многих наших молодцов в Сити. Зачем вы купили «Великий Вавилон»? И какой будет с вашей стороны следующий ход?

— Никакого хода больше не будет, — чистосердечно ответил Раксоль, — а почему я купил «Великий Вавилон», я сейчас объясню вам, мне незачем держать это в секрете. Купил я его просто из каприза. — И Теодор Раксоль дал этому еврею, которого он начинал уважать, подробный отчет о своей сделке с Феликсом Вавилоном. — Полагаю, — присовокупил он, — вам будет несколько трудно понять мое настроение, вовлекшее меня в эту игру.

— Ничуть, — возразил мистер Леви. — Однажды я сам купил совершенно подобным образом электрический баркас на Темзе, и случилось так, что эта покупка оказалась самой выгодной, какую я когда-либо делал. Так, значит, вы владеете этой гостиницей вследствие простой случайности?

— Чистейшая случайность — просто из-за бифштекса и бутылки пива.

— Гм… — промычал мистер Леви, потирая тройной подбородок.

— Однако вернемся к принцу Евгению, — заключил Раксоль. — Я ожидал здесь его высочество. Королевские апартаменты были приготовлены для него. Он должен был приехать в тот самый день, когда умер молодой Диммок. Но он не приехал, и я не знаю, что его задержало, в газетах его имя мне не попадалось. Что у него за дела были в Лондоне — я также не знаю.

— Это я вам объясню: он должен был совершить заем.

— Государственный заем?

— Нет, частный.

— У кого?

— У меня, Симпсона Леви. Вы удивляетесь? Если бы вы подольше пожили в Лондоне, вы бы узнали, что я и есть то лицо, к которому должен был приехать принц. Вы, может быть, еще не знаете, что весь Зерогмортон-стрит зовет меня «придворным кредитором», ибо я помогаю совершать займы мелким, второстепенным европейским государям. Я — маклер, но настоящая моя профессия — устройство финансовых дел некоторых маленьких дворов Европы. Теперь должен сказать вам, что владетельный герцог Познанский для себя лично нуждался в миллионе, и этот миллион ему был необходим к известному сроку, и он знал, что если дело не будет улажено в определенное время, то ему нельзя будет получить деньги к этому сроку. Вот почему я и удивляюсь, что его до сих пор нет в Лондоне.

— А зачем ему нужен этот миллион?

— Долги! — лаконично ответил Симпсон Леви.

— Его собственные?

— Разумеется.

— Да ведь ему нет еще и тридцати лет?

— Ну так что же! Он не единственный из европейских принцев, которые успели наделать долгов за какие-нибудь двадцать лет. Принцу это так же легко, как проглотить тартинку!

— Почему же ему вдруг пришло на ум решение заплатить их?

— Потому что император и родители его невесты не дают согласия на брак, прежде чем он их не уплатит. И совершенно основательно! Он должен явиться перед ними свободным от долговых обязательств, или принцесса Анна Экштейн-Шварцбургская никогда не станет принцессой Познанской. До сих пор император не знает, какую сумму составляют долги принца. Если бы он знал!..

— Но разве императору не стало бы известно об этом предполагавшемся займе?

— По крайней мере не сразу. Дело можно было бы устроить… Примечаете? — Симпсон Леви рассмеялся. — Я и прежде не раз обделывал такие дела. После свадьбы все могло бы всплыть на поверхность. А ведь знаете, состояние-то у принцессы Анны довольно-таки порядочное! Ну, а теперь, мистер Раксоль, — прибавил он, резко меняя тон, — куда же, по-вашему, девался принц Евгений? Ведь, если он не появится сегодня же, он не получит своего миллиона. Сегодня — крайний срок. Завтра деньги получат другое назначение. Я не один участвую в деле, и друзья мои имеют право голоса в нем.

— Вы спрашиваете, куда, по моему мнению, исчез принц Евгений?

— Да, именно.

— Так вы думаете, что это исчезновение?

Симпсон Леви утвердительно кивнул:

— Разбирая все за и против, я прихожу к этому заключению. Случай с Диммоком весьма странен, поистине странен. Диммок был родственником Познанского дома с незаконной стороны. Примечаете? Об этом мало кому известно. Его приставили к принцу Ариберту и сделали секретарем последнего именно с целью оставить его в семейном кругу. Мать его была ирландка, все несчастье которой заключалось в ее красоте. Примечаете? (Мистер Симпсон Леви, пребывая в хорошем настроении, всегда употреблял это курьезное словечко). По моей догадке, смерть Диммока связана с исчезновением принца Евгения. Единственное, чего я не могу постичь, так это кому нужно было, чтобы принц Евгений исчез. Бедный маленький принц не имел ни единого врага в мире. Если его словили, как говорится, то зачем? Никому от этого ни тепло, ни холодно.

— Разве? — воскликнул Раксоль, которого будто внезапно озарило.

— Что вы хотите сказать?

— Я вот что думаю: предположим, что кто-нибудь из обедневших европейских принцев хотел бы жениться на принцессе Анне с ее состоянием. Разве этот принц не был бы заинтересован в том, чтобы заставить принца Евгения исчезнуть хотя бы на время?

Симпсон Леви с минуту напряженно думал.

— Мистер Теодор Раксоль, — сказал он наконец, — мне кажется, вы напали на след!

Глава XII

Рокко и номер сто одиннадцатый

В тот же день после полудня, — только что описанное свидание с мистером Леви произошло утром, — Раксоля осенила новая мысль, которая, по его собственному мнению, должна была бы раньше прийти ему в голову. Хотя разговор с мистером Симпсоном Леви был довольно продолжителен и они успели обменяться кое-какими соображениями и условиться относительно следующего свидания, но предположение, что Реджинальд Диммок поступил вероломно по отношению к своей семье — его раскаяние, вероятно, и послужило причиной его смерти, — это предположение они обошли вниманием. Разговор больше касался континентальной политики с целью выяснить, какие из королевских дворов могли быть заинтересованы во временном исчезновении принца Евгения. Когда же Раксоль, оставшись в одиночестве, стал размышлять о загадочной смерти Реджинальда Диммока, одно обстоятельство его особенно поразило, а именно: зачем Диммок и Жюль так старались выжить Неллу из номера сто одиннадцатого в ночь накануне этой смерти? В том, что они приложили к этому особое старание, что разбитое оконное стекло не было делом простого случая, Раксоль с самого начала был совершенно уверен, но значительность этого факта на первых порах не поразила его. Теперь же ему стало ясно, что с номером сто одиннадцатым связано нечто особенное и чрезвычайно важное. После завтрака он как бы невзначай отправился наверх, намереваясь осмотреть этот номер, но, так как последний оказался занят, миллионер смог взглянуть лишь на его дверь, впрочем, постоялец должен был выехать к вечеру. И, хоть Раксоль и сознавал, что через затворенную дверь не так уж много увидишь, он все-таки оглядел ее. Затем быстро спустился на этаж ниже и, проходя по коридору, внезапно остановился как вкопанный.

— Великий боже! Я кое о чем догадываюсь! — воскликнул он. — Ведь номер сто одиннадцатый находится как раз над королевскими покоями.

Он спустился в бюро и запретил сдавать кому бы то ни было номер сто одиннадцатый до особого распоряжения. Тут ему передали письмо Неллы, заключавшее в себе следующее: «Милейший папочка! Я уезжаю на день или два по горячему следу. Если я не вернусь через три дня, наведи обо мне справки в Остенде. До тех же пор предоставь меня самой себе. Твоя рассудительная дочь Нелла».

Эти несколько слов, написанных крупным, размашистым почерком Неллы, заполняли всю страницу. Внизу ее стояло: «См. оборот». Перевернув страницу, Раксоль в постскриптуме прочел подчеркнутую фразу: «Приглядывай за Рокко».

— Интересно знать, что намерена выкинуть эта баловница? — прошептал Раксоль, разрывая письмо в мелкие клочки и бросая его в корзину для бумаги.

Затем, не теряя ни минуты, он спустился в лифте на самый нижний этаж гостиницы, чтобы проследить за Рокко в его берлоге. Раксолю с трудом верилось, что этот вежливый, величественный джентльмен, этот утонченный гастроном, мог принимать какое-нибудь участие в махинациях Жюля и других, неизвестных пока мошенников. Тем не менее по привычке он повиновался дочери, вполне доверяя ее уму и проницательности.

Кухни гостиницы «Великий Вавилон» принадлежат к одному из чудес Европы. Всего за три года до описываемых здесь событий Феликс Вавилон заново отделал их, воспользовавшись всеми усовершенствованиями и изобретениями, какие только мог предоставить в его распоряжение гений обоих континентов. Кухни занимали площадь в целый акр, стены и полы их были выложены изразцами и мрамором, что давало возможность ежедневно мыть их, как палубу фрегата. Иногда посетителям позволяли осмотреть машину для чистки картофеля, патентованную сушилку тарелок, вертел Вавилона (собственная выдумка Феликса Вавилона), серебряную жаровню, систему многочисленных котелков для бульона и других изумительных затей кулинарного мира. Иногда на их долю выпадало особое счастье увидеть артиста, изготовлявшего изо льда человеческие и звериные фигурки для украшения стола, или лучшего в Лондоне складывателя салфеток, или человека, который ежедневно изобретал новые формы для пирожных и бланманже.[8]

Двенадцать поваров священнодействовали в этих кухнях, имея при себе девяносто помощников и целую армию поварят. Над всеми ними царил Рокко. В центральной части кухонного этажа помещались собственные покои Рокко, где он обдумывал все чудесные комбинации, все гениальные рецепты великолепных и оригинальных яств, стяжавших ему великую славу. Посетителям никогда не приходилось встречаться с Рокко в кухнях, но иногда, в особых случаях, он показывался в столовой и прогуливался по ней, с важным видом выслушивая комплименты завсегдатаев отеля, этих тонких ценителей, признававших его исключительность.

Неожиданное и необыкновенное появление Теодора Раксоля в кухнях вызвало легкое смятение. Кивнув некоторым из поваров, но не вступая ни с кем в разговор, миллионер бродил в этом лабиринте медных приборов и одетых в белые колпаки тружеников. Наконец он увидел Рокко, окруженного несколькими не спускавшими с него глаз поварами. Нагнувшись над только что изжаренной куропаткой, лежавшей на синем блюде, и проткнув спину птицы длинной вилкой, Рокко левой рукой поднял ее в воздух, в правой руке у него был блестящий кухонный нож. Он готовился дать один из своих пользовавшихся всемирной славой уроков разрезания. Четырьмя быстрыми, верными, изящными ударами он разделил тело куропатки. Это было проявление удивительной ловкости, однако же по достоинству оценить его мог только человек, сам имеющий опыт в искусстве разрезания. Одобрительный шепот поднялся вокруг, а Рокко, высокий, худощавый и грациозный, удалился в свои комнаты. Раксоль последовал за ним. Рокко опустился в кресло и закрыл глаза рукой, он не заметил вошедшего.

— Что вы поделываете, мистер Рокко? — спросил миллионер, улыбаясь.

— Ах, простите! — Рокко привстал. — Я придумываю новый майонез для одного блюда на следующей неделе.

— Разве вы изобретаете эти вещи без всяких подручных материалов?

— Конечно. Я составляю их в уме. Зачем мне материал? Я и так знаю вкус всего. Я просто тщательно обдумываю — вот и все. Потом я записываю, даю рецепт моему лучшему повару — и готово! Мне даже не нужно пробовать, я заранее в точности знаю, какой будет вкус. Это все равно что сочинять музыку: великие композиторы не сочиняют за роялем.

— Понимаю, — сказал Раксоль.

— За то, что я могу так работать, вы мне и платите три тысячи фунтов в год, — с важностью добавил Рокко.

— А вы слышали про Жюля? — вдруг спросил Раксоль.

— Про Жюля?

— Да. Он арестован в Остенде, — продолжал миллионер, импровизируя наудачу. — Говорят, будто он и некоторые другие личности замешаны в убийстве Реджинальда Диммока.

— В самом деле? — протянул Рокко, едва подавляя зевоту.

Его равнодушие было чересчур очевидным, и Раксоль тотчас же почувствовал, что оно показное.

— Судя по всему, здешняя полиция на что-нибудь да годится. Мне в первый раз пришлось убедиться, что и она чего-то стоит. Завтра будет произведен систематический и основательный обыск всей гостиницы, — продолжал Раксоль. — Я сообщаю вам об этом с целью предупредить вас, что по отношению к вам обыск этот будет, конечно, лишь простой формальностью. Вы ведь разрешите сыщикам осмотреть ваши комнаты?

— Разумеется, — промолвил Рокко, пожав плечами.

— Я попрошу вас никому не говорить об этом ни слова. Известие об аресте Жюля я получил конфиденциальным образом. В газеты оно еще не попало. Понимаете?

Рокко улыбнулся со свойственным ему величавым видом. Раксоль вернулся к себе удовлетворенным. В сущности, городить целый ряд выдумок такому умнику, как Рокко, было небезопасно, и Раксоль сам еще не знал, как ему вывернуться перед этим великим шеф-поваром, если их с Неллой подозрения окажутся безосновательными и ни к чему не приведут. Однако же по всему поведению Рокко, по странной уклончивости его взгляда Раксоль почти убедился, что он принимал участие в интригах Жюля, а также, по всей вероятности, в убийстве Реджинальда Диммока и исчезновении принца Евгения Познанского.

Ночью, около половины первого, когда замерли последние звуки гостиничной жизни, Раксоль пробрался на второй этаж, к номеру сто одиннадцатому. Заперев на ключ дверь изнутри, он стал тщательно, шаг за шагом, осматривать помещение. Время от времени какой-нибудь скрип или другой звук, раздававшийся в ночной тишине, прерывал его занятие и заставлял его несколько секунд напряженно прислушиваться. Спальня была обставлена с обычной роскошью, характерной для «Великого Вавилона», и в этом отношении не заслуживала особых замечаний. Раксоля больше интересовал пол. Отвернув толстый восточный ковер, он тщательно осмотрел каждую доску, но не открыл ничего особенного. Затем он исследовал уборную и ванную, примыкавшие к спальне, но и там не нашел решительно ничего. Наконец, он принялся за саму ванну, обшитую, как это обыкновенно делается, деревянными полированными фанерками. При некоторых ваннах рядом с кранами бывают шкафы с боковой дверцей, но при этой ванной шкафа не было. Раксоль постучал по панелям, но ни одна из них не издала того характерного, глухого звука, который обыкновенно выдает скрытую пустоту. Он лениво отвернул холодный кран, и из него с шумом побежала вода. Закрыв его, Раксоль вынул выпускную пробку, и тут вдруг под коленом его, опиравшимся на одну из филенок, обшивка подалась, и он увидел, что широкая доска в этом месте привешена изнутри на петлях, а изнутри запирается крючком.

Таким образом, обнаруживалось пустое пространство между обшивкой и краем ванны. Прежде чем предпринять что-либо еще, Раксоль попытался повторить фокус с выпускной пробкой, но неудачно — по-видимому, между стержнем пробки и крючком филенки не было никакого соотношения. Раксоль ничего не смог рассмотреть в полости обшивки, так как электрическая лампа была укреплена неподвижно и свет ее нельзя было направить по желанию. Ощупав свои карманы, Раксоль, к счастью, нашел коробок спичек. С их помощью ему удалось заглянуть в полость, но он заметил лишь довольно широкое отверстие на противоположном конце ее, приблизительно фута на три ниже обшивки. Не без труда удалось ему протиснуться в отверстие полости, в которой он вынужден был сесть с поджатыми ногами. Раксоль чиркнул спичкой, но, к несчастью, полуоткрытый коробок вспыхнул весь разом, и он чуть было не задохнулся в тотчас распространившемся вокруг удушливом запахе серы. Одна спичка, упавшая на дно полости, еще догорала; протирая глаза, Раксоль успел поднять ее и заглянуть в отверстие, замеченное им ранее. Отверстие, по-видимому, не имело дна. Особенного внимания заслуживала веревочная лестница, спускавшаяся внутрь отверстия. Заметив ее, Раксоль улыбнулся с довольным видом.

Спичка догорела. Что было делать? Возвращаться в свои комнаты за спичками или попробовать в темноте спуститься по веревочной лестнице? Раксоль решился на последнее, тем более что в противоположном конце отверстия он теперь заметил слабо светившуюся точку.

С величайшей осторожностью миллионер пролез в колодцеобразный ход и спустился по лестнице. Наконец он почувствовал под собой твердую почву и остановился, уставший и взволнованный, но целый и невредимый. Теперь он понял, что свет проходил через небольшую прорезь в деревянной стене. Приложив к ней глаз, он увидел перед собой ванную комнату королевских покоев, а через ее отворенную дверь — и королевскую спальню. Над массивным мраморным умывальным столом в спальне, нагнувшись над каким-то предметом, стоял человек. Это был Рокко!

Глава XIII

В королевской спальне

У Раксоля не оставалось ни малейшего сомнения, что открытый им ценой таких усилий потайной ход между ванными номера сто одиннадцать и королевских покоев, помещавшихся этажом ниже, был специально сооружен каким-то лицом — а может быть, и целой группой лиц, — для того, чтобы гнусно шпионить за пребывавшими в этих покоях высокими гостями. Этот способ сообщения был придуман просто и в то же время остроумно. Раксоль еще не успел уяснить себе, каким образом план был осуществлен, но догадывался, что обшивка, предназначавшаяся для водопроводных труб, служила «колодцем», между тем как сами трубы были пропущены в кладке кирпичной стены «Великого Вавилона». Наблюдательное отверстие в стене было очень маленьким, и с внутренней стороны его вряд ли могли заметить. Кроме того, Раксоль понял, что оно было рассчитано на рост более высокого, чем он, человека. Чтобы заглянуть в него, Раксоль вынужден был приподниматься на носки. Он вспомнил, что и Рокко, и Жюль были значительно выше среднего роста, оба были худощавы и без особого труда могли спускаться по колодцу, Раксоль же хоть и не был особенно толст, но представлял собой ширококостного, крепко сложенного человека.

Все это промелькнуло у него в голове, пока он, словно загипнотизированный, следил за движениями Рокко. Дверь из ванной в спальню была открыта настежь, и позиция Раксоля позволяла ему видеть бо́льшую часть комнаты вместе с пышно убранной постелью, но умывальный стол был виден лишь наполовину. Время от времени Рокко, производивший своими ловкими руками какие-то загадочные движения над лежавшим на мраморе предметом, скрывался у него из виду. Сначала Теодор Раксоль не мог понять, что это за предмет, но спустя некоторое время, когда глаза его несколько привыкли к такому ракурсу, ему все стало ясно.

На умывальном столе лежал человек — по крайней мере на видимой ему половине стола Раксоль различил ноги человека. Миллионер невольно содрогнулся при напрашивавшемся ему подозрении, что на холодной поверхности мрамора всецело во власти Рокко находилось беспомощное существо в бессознательном состоянии. Ноги все время оставались неподвижны. Вероятно, несчастный был или в глубоком сне под влиянием какого-нибудь наркоза, или — страшная мысль! — мертв. Раксоль чуть было не стал звать на помощь, чтобы каким-нибудь образом прервать ужасные полуночные махинации, происходившие перед его удивленными глазами, но, к счастью, воздержался.

На умывальнике лежали какие-то странной формы приборы и инструменты, за которые Рокко время от времени брался. Раксолю казалось, что работа длилась бесконечно долго, но вот наконец Рокко закончил и с чувством удовлетворения принялся насвистывать какую-то мелодию, затем он вошел в ванную комнату, снял сюртук и неторопливо вымыл руки. Теперь, спокойно и методично вытирая длинные пальцы, Рокко стоял всего в каких-нибудь четырех футах от Раксоля, и миллионер в своей засаде даже затаил дыхание, боясь, что его присутствие за перегородкой может быть обнаружено. Но опасение его было напрасно, и ничего не заподозривший Рокко как ни в чем не бывало вернулся в спальню. Раксоль видел, как он накрыл халатом из белой фланели неподвижно распростертое на столе тело и потом осторожно перенес его на большую постель, где оно и лежало теперь в страшной неподвижности. Притаившийся наблюдатель мог увериться в том, что это был труп человека, над которым Рокко и производил свои таинственные и ужасные действия. Но чей труп? И что за действия?

Неужели все это могло происходить в отеле, находившемся в западной части города, в самом центре Лондона, с его бдительнейшей полицией? Это казалось невероятным, невозможным, однако же это было так. Раксолю снова пришли на память слова Феликса Вавилона, и он еще раз убедился в их справедливости: владелец такого обширного и сложного заведения, как «Великий Вавилон», не мог знать и десятой доли тех необычайных и странных происшествий, которые ежедневно случались у него под носом. Атмосфера подобного караван-сарая неизбежно должна быть исполнена тайн и загадок, по всей видимости неразрешимых. И тем не менее Раксолю казалось, что дело зашло уже слишком далеко: его шеф-повар проводил ночь над трупом человека в королевской спальне, этой священной комнате, предназначенной исключительно для лиц царственного происхождения. Раксоль ничего не имел бы против некоторой доли таинственности, но находил, что тут ее могло бы быть и поменьше. Вероятно, даже сам Феликс Вавилон пришел бы в изумление при виде всего происходившего.

Электрическая люстра на потолке не была зажжена, комната освещалась лишь двумя лампочками по обеим сторонам от умывального стола, бросавшими слабый свет на постель, и черты лица покойника нельзя было различить. Миллионер напрасно напрягал зрение — он видел только то, что это был молодой еще человек. Пока Раксоль раздумывал, что следует ему предпринять далее, Рокко взял в руки какой-то черный четырехугольный ящичек, погасил свет, и королевская спальня погрузилась во мрак. Раксоль слышал, как Рокко запрыгнул на кровать. Еще пять-шесть секунд ожидания — и вдруг вся комната наполнилась ярким, ослепительно-белым светом, в ореоле которого над телом, как воплощение зла, стоял Рокко, держа черный ящик в одной руке и горящую алюминиевую проволоку — в другой. Проволока догорела, и наступивший мрак показался еще чернее. Рокко снял тело при вспышке магния. Но яркая молния, отпечатавшая черты мертвеца на чувствительной пластинке аппарата, показала их также и Теодору Раксолю: то был Реджинальд Диммок.

Пораженный этим открытием, Раксоль не мог бездействовать и дальше и начал искать выход из своей засады. Он был уверен, что ход в ванную комнату королевских покоев должен был существовать, но напрасно искал его, ощупывая все вокруг и руками, и ногами. Оставалось только взобраться обратно по веревочной лестнице, чтобы поспешить в коридор первого этажа и перехватить Рокко в момент его выхода из королевских покоев. Лезть по узкой, колеблющейся лесенке в таком тесном пространстве было весьма трудно, тем не менее Раксоль справился с этой задачей и почти добрался до вершины, как вдруг, по несчастной прихоти случая, лестница оборвалась под тяжестью его тела, и он полетел вниз, на дно этого деревянного колодца. Заглушая вполне извинительное проклятие, потерпевший неудачу Раксоль грохнулся наземь, и благодаря силе удара под ним открылась опускная дверь. Быстро скользнув в нее, Раксоль толкнул замеченную им другую маленькую дверцу и очутился в ванной королевской спальни, растрепанный, запыхавшийся и озадаченный. Спустя секунду он уже вполне пришел в себя.

Как это ни странно, но Рокко ничего не услышал. Раксоль тихо прошел из ванной в покои и молча остановился на пороге. Рокко уже успел снова зажечь лампочки над умывальным столом и собирал свои инструменты. Раксоль намеренно кашлянул.

Глава XIV

Рокко отвечает на некоторые вопросы

Со скоростью потревоженного тигра Рокко повернулся и устремил на Раксоля долгий, пронзительный взгляд.

— Дьявол! — проговорил он с произношением и интонацией настоящего англосакса, не уступая самому Раксолю.

С минуту Раксоль, пораженный этим восклицанием и в особенности полнейшим и беспредельным спокойствием Рокко, не знал, что сказать: и слова, и мысли застряли у него в голове.

— Я сдаюсь, — сказал Рокко. — С самого момента вашего появления в этой проклятой гостинице я вас боялся. Я говорил, что от человека вашего закала следует ожидать хлопот, и я был прав. Черт вас возьми! Говорю вам: я уступаю, я сдаюсь. Я знаю, что погиб. Со мной нет ни револьвера, ни какого-либо другого оружия. Я сдаюсь. Делайте со мной что хотите.

И Рокко опустился в кресло. Он был положительно великолепен — будучи человеком великим, Рокко всегда сохранял свое достоинство.

Вместо ответа Раксоль медленно пересек комнату, взял стул и сел напротив Рокко. Почти соприкасаясь коленями, оба изысканно одетые, они смотрели в глаза друг другу. По правую руку Рокко находилась кровать с телом Реджинальда Диммока, по правую руку Раксоля, немного позади, — мраморный умывальник с разбросанными еще на нем инструментами Рокко. Падавший со стены свет лампочек освещал левую щеку Рокко, тогда как правая сторона его лица была в тени.

Раксоль непринужденно хлопнул противника по колену.

— Так, значит, вот и еще англичанин, подвизавшийся в качестве иностранца в моем отеле, — начал миллионер, приступая к допросу.

— Нет, — спокойно ответил Рокко, — я гражданин Соединенных Штатов.

— Вот как, черт вас возьми! — воскликнул Раксоль.

— Да, я родом из Западного Оринджа, из Нью-Джерси, штат Нью-Йорк. Я выдаю себя за итальянца, так как создал себе славу шеф-повара в Италии, в Риме. Для такого великого шефа, как я, лучше быть иностранцем. Представьте себе великого шеф-повара с именем Элия Роккер. Вы не можете себе этого представить, мистер Раксоль, ручаюсь, вам этого не сделать. Я переменил свою национальность по той же причине, что и мой друг и коллега Жюль, иначе мистер Джексон.

— Итак, Жюль — ваш друг и коллега…

— Так было, но с этого момента дело меняется. Уже неделю тому назад я начал неодобрительно относиться к его методам, а теперь мое неодобрение примет активную форму.

— В самом деле? Полагаю, что это вам не удастся, мистер Элия Роккер, гражданин Соединенных Штатов. Прежде чем вы успеете хоть на волос состариться, вы уже окажетесь в милостивых руках полиции, и ваша деятельность в каком бы то ни было направлении будет пресечена.

— Это возможно, — вздохнул Рокко.

— А пока я задам вам два-три вопроса для моего личного удовлетворения. Вы сами сознались, что игра окончена, а потому вы можете ответить на них со всем чистосердечием, на какое вы только окажетесь способны. Понимаете?

— Понимаю, — спокойно проговорил Рокко. — Но думаю, что я не на всякий вопрос смогу вам ответить. Сделаю, впрочем, что смогу.

— Хорошо, — начал Раксоль, откашливаясь. — В чем состоит ваш заговор? Ответьте мне в двух словах.

— Не скажу и в тысяче слов. Это, знаете ли, не моя тайна.

— Почему был отравлен бедный Диммок? — Миллионер невольно понизил голос при взгляде на тело несчастного юноши.

— Не знаю, могу лишь уведомить вас, что я не давал согласия на этот пункт программы. И пока это не было сделано, я ничего об этом не знал. Говорю вам, что это меня порядочно рассердило.

— Вы хотите сказать, что не знаете, за что Диммок был обречен на смерть?

— Я хочу сказать, что не мог понять необходимости этого. Конечно, он… гм… умер потому, что вздумал пойти на попятную, несмотря на то что прежде согласился действовать заодно. Считаю себя вправе сказать это, так как вы, вероятно, и сами уже догадались. Но я торжественно утверждаю, что возражал против убийства.

— Значит, здесь имело место убийство?

— Это было что-то вроде убийства, — согласился Рокко.

— Кто же его убил?

— Непозволительный вопрос! — заявил Рокко.

— Кто принимает участие в этой милой интриге, кроме Жюля и вас самих?

— Не знаю, честное слово.

— Ну, в таком случае скажите мне следующее: что вы делали с телом Диммока?

— Я его бальзамировал.

— Бальзамировали?!

— Разумеется, по усовершенствованной мною системе Ричардсона — артериального вспрыскивания жидкости. Вы не знали, что в числе прочих талантов я обладаю еще и искусством бальзамирования? Однако это так…

— Но зачем? — спросил Раксоль со все возраставшим удивлением. — Зачем вы взяли на себя труд бальзамировать тело несчастного юноши?

— Неужели вы не понимаете? Разве это не ясно? Об этом теле следует хорошо заботиться. Оно заключает, или, вернее, заключало в себе важные улики против лиц, еще неизвестных полиции. Легко может случиться, что появится необходимость перевезти его с одного места на другое. Труп не может быть укрываем долгое время, труп всегда выдаст себя. Бросить его в Темзу не представлялось возможным: меньше чем через полдня его бы уже нашли. Зарыть его также нельзя — это не вполне безопасно. Единственно, что было возможно, это держать его под рукой, и в таком виде, чтобы он был готов ко всяким случайностям. Мне излишне объяснять вам, что, не бальзамируя тело, его невозможно сохранить дольше четырех или пяти дней, эта субстанция плохо консервируется. Итак, было решено, что я забальзамирую его, и я это исполнил. Заметьте: хоть я и возражал против убийства, но отказать в помощи товарищу не мог, вы это понимаете, не правда ли? Ну, вот и все дело как на ладони.

Рокко откинулся на спинку стула, как бы говоря, что со своей стороны он сказал все что мог, и даже закрыл глаза, давая понять, что, по его мнению, разговор окончен. Теодор Раксоль встал.

— Надеюсь, — заявил Рокко, вдруг открывая глаза, — что вы позовете полицию немедленно. Становится уже поздно, а я бы не хотел лишиться ночного отдыха.

— А где вы предполагаете провести ночь? — спросил Раксоль.

— В камере для заключенных, без сомнения. Разве я не сказал вам, что хорошо знаю, когда я разбит и повержен? Я не настолько слеп, чтобы не видеть, что тут имеются prima facies[9] против меня. Вероятно, я ограничусь годом или двумя тюремного заключения как соучастник преступления — кажется, это у них так называется? Во всяком случае я сумею доказать, что не причастен к убийству этого молокососа. — Презрительным движением локтя Рокко указал на постель. — Ну, а теперь не двинуться ли нам в путь? Все спят, но у подъезда, наверно, найдется полицейский, которого может позвать ваш швейцар. Я к вашим услугам. Сойдемте вместе вниз, мистер Раксоль, даю вам слово, что пойду спокойно.

— Подождите минутку, — отрывисто остановил его Теодор Раксоль, — спешить некуда. Вам ничего не стоит пожертвовать часом-другим сна, особенно притом что завтра вам не придется трудиться. Мне надо задать вам еще пару вопросов.

— Ну? — проворчал Рокко с видом усталой покорности, как бы говоря: «Чему быть, того не миновать».

— Где находилось тело Диммока в течение этих трех или четырех дней, с момента его смерти?

— О! — Рокко был, очевидно, удивлен простотой вопроса. — Оно было в моей комнате, одну ночь оно находилось на крыше, раз было отправлено из гостиницы под видом багажа, но на следующий день вернулось обратно в ящике с сахаром. Да я уж и не помню, где оно еще побывало, но с ним обращались с величайшей предупредительностью и не нанесли ему никаких повреждений.

— А кто же совершал все эти маневры? — спросил Раксоль насколько мог спокойнее.

— Я. Вернее сказать, я изобретал их и наблюдал за их выполнением. Видите ли, подозрительность вашей полиции обостряла мою ловкость.

— Кто же приводил их в исполнение?

— Ну, этого я вам сказать не могу! Но, думаю, излишне уверять вас в том, что сообщники мои были невольными сообщниками. Человеку, подобному мне, чрезвычайно легко заставить другого повиноваться, чрезвычайно легко!

— Что же вы в конце концов намеревались сделать с телом? — продолжал Раксоль свой допрос с невозмутимым видом.

— Как знать? — протянул Рокко, покручивая великолепные усы. — Это зависело бы от многого, например, от вашей полиции. Но вероятнее всего, что мы возвратили бы этот прах, — он снова сделал жест локтем, — опечаленным родственникам покойного.

— Разве вам известны его родные?

— Конечно. Разве вы их не знаете? Если так, то мне достаточно будет намекнуть, что Диммок — сын принца.

— Мне кажется, — в тоне Раксоля послышался холодный сарказм, — что вы поступили довольно неосмотрительно, избрав эту комнату ареной ваших операций.

— Вовсе нет, — ответил Рокко. — Более подходящего места не могло бы найтись во всем отеле. Кто бы мог догадаться, что здесь что-нибудь происходит? Это было самое подходящее для меня помещение.

— Однако я догадался, — отрывисто сказал Раксоль.

— Да, вы догадались, мистер Раксоль, но вас я не принимал в расчет. Вы единственный умный человек во всей этой истории. Вы американский гражданин, а я не рассчитывал иметь дело с этого рода индивидами.

— Я, должно быть, напугал вас сегодня утром?

— Ничуть.

— Вы не испугались обыска?

— Я знал, что никакого обыска не предвидится, и понял, что вы хотите просто припугнуть меня. Но, право, вы должны были допустить, что у меня есть некоторая доля ума и проницательности, мистер Раксоль. Нынче утром, как только вы начали со мной разговор в кухне, я почувствовал, что вы напали на след. Но я не испугался. Я просто решил, что время терять нельзя, надо действовать поспешно. Вот я и принялся за дело быстро, но оказалось, что не настолько быстро, как требовалось. Согласен, вы были проворнее меня. Идемте же вниз, прошу вас.

Рокко поднялся и направился к двери. Инстинктивным движением Раксоль бросился за ним и схватил его за плечо.

— Без фокусов! — вскрикнул он. — Не забывайте, что вы в моей власти.

Рокко бросил на своего хозяина презрительный, полный достоинства взгляд.

— Разве я не сказал вам, что намерен идти спокойно?

Раксоль слегка смутился. В голове его пронеслась мысль, что можно быть великим даже и в преступлении.

— Каким вы были безумцем! — проговорил Раксоль, останавливаясь на пороге. — С вашими талантами, с вашими выдающимися талантами вмешаться в такое дело! Вы погубили себя. А между тем, клянусь Юпитером, вы были великим человеком в своей области!

— Мистер Раксоль, — быстро проговорил Рокко, — это самая верная вещь из всего, что вы сказали сегодня ночью. Я был великим человеком в своей области и поступил как величайший безумец. Увы! — Он развел своими длинными руками.

— Зачем вы это сделали?

— Я был околдован Жюлем. Он ведь тоже великий человек. Нас прельщал большой соблазн здесь, в «Великом Вавилоне». Тут шла крупная игра. Вы бы сами поняли, как просто увлечься, если бы знали некоторые факты. Может быть, когда-нибудь вы их узнаете, так как вы очень умный человек и умеете смотреть в корень вещей. Да, я был ослеплен, загипнотизирован…

— А теперь вы погибли.

— Нет, не погиб, не погиб. Впоследствии, через несколько лет, я снова выплыву. Гениальный человек, как я, никогда не погибает — пока не умрет. Гению все прощается, и я буду прощен. Предположим, что меня посадят в тюрьму. Но когда я оттуда выйду, поверьте, я-то уж сумею не вернуться туда. Я снова буду Рокко. Я снова буду великим Рокко. И половина отелей Европы широко откроют передо мной двери.

— Позвольте мне по совести сказать вам, что вы сами довершили свое падение. Вам нет оправдания.

— Я знаю это, — возразил Рокко. — Идемте!

Раксоль положительно удивлялся этому человеку с его сильным умом, которого он оценивал в три тысячи фунтов в год. Он почувствовал к нему даже жалость.

И вот победитель и пленник бок о бок вышли в длинный пустынный коридор гостиницы. У первой же решетки лифта Рокко остановился.

— Лифт заперт, — заметил Раксоль. — Нам придется спуститься по лестнице.

— Но у меня есть ключ, я всегда ношу его с собой, — ответил Рокко.

Вынув ключ из кармана, он отпер дверцу и раскрыл ее перед Раксолем, которого рассмешила такая предупредительность.

— Пожалуйста, — проговорил Рокко, кланяясь с самым любезным видом, и Раксоль вошел в лифт.

С быстротой молнии Рокко толкнул железную дверцу, которая замкнулась сама собой. Теодор Раксоль оказался беспомощным пленником в лифте, тогда как Рокко, совершенно свободный, стоял в коридоре.

— Прощайте, мистер Раксоль, — почтительно произнес он, кланяясь снова, еще ниже, чем прежде, — прощайте. Мне неприятно добиваться преимущества над вами таким низким способом, но, право, вы должны сознаться, что были весьма недальновидны. Вы умный человек, как я уже сказал, но до известной степени, за которой перевес уже на моей стороне. Еще раз прощайте! В конце концов, я вовсе не буду спать эту ночь, но, может быть, это все-таки лучше, чем сон в тюремной камере. Если вы будете шуметь, то, конечно, разбудите кого-нибудь, и вас немедленно выпустят из лифта. Но я советую вам спокойно подождать до утра, это будет более соответствовать вашему достоинству. В третий раз — прощайте!

С этими словами Рокко не спеша зашагал по коридору и скрылся из виду. Раксоль не возразил ни слова. Он был слишком взбешен на самого себя, чтобы говорить. Сжав кулаки, стиснув зубы, затаив дыхание, он молчал. Среди ночной тишины он слышал замирающий звук шагов Рокко по толстому ковру. Это был величайший удар в жизни Теодора Раксоля.

На следующее утро именитые гости «Великого Вавилона» узнали, что из-за какой-то случайности миллионер, владелец гостиницы, оказался запертым в лифте и всю ночь провел в таком положении. Утверждали также, что Рокко имел столкновение со своим новым патроном, вследствие чего немедленно оставил место. Одна герцогиня высказала мнение, что уход Рокко равнялся гибели гостиницы, на что супруг ее ответил советом не говорить глупостей. Что до самого Раксоля, то он послал за сыщиком, которому было поручено дело Диммока, и вкратце поведал ему обо всех эпизодах последней ночи. Этот рассказ был настоящей пыткой для человека с характером.

— Вот так удивительная история! — Сыщик Маршалл не смог скрыть улыбку. — Финал был весьма неудачен, но, во всяком случае, вы добыли несколько ценных фактов.

Раксоль молчал.

— У меня тоже есть в руках нить, — прибавил сыщик. — Когда пришел ваш посланный, я как раз намеревался сам повидаться с вами. Я бы попросил вас последовать за мной в одно местечко недалеко отсюда. Не пойти ли нам туда сейчас же?

— С удовольствием, — ответил Раксоль.

В это самое время вошедший мальчик подал ему телеграмму. Развернув ее, Раксоль прочел: «Пожалуйста, приезжай немедленно. Нелла. Отель „Веллингтон“. Остенде». Раксоль взглянул на часы.

— Увы, не могу сопровождать вас, — заявил он сыщику. — Я должен ехать в Остенде.

— В Остенде?

— Да, и прямо сейчас.

— Но, мистер Раксоль, — запротестовал сыщик, — право же, у меня неотложное дело!

— И у меня также, — сказал Раксоль.

Десять минут спустя он уже был на пути к станции «Виктория».

Глава XV

Финал приключения на яхте

Вернемся теперь к Нелле Раксоль и принцу Ариберту Познанскому, которых мы оставили на палубе безымянной яхты. Первой заботой принца было обезвредить Жюля, иначе мистера Тома Джексона, связав его несколькими веревками. Хотя мистер Джексон и был оглушен до потери сознания и удар оставил рану за его ухом, никто не смог бы поручиться, что он вскоре не придет в себя и не сделается опасным. Итак, связав его предварительно по рукам и ногам, принц привязал его к перилам.

— Надеюсь, он не вздумает умереть, — сказала Нелла, — он что-то очень бледен.

— В нашем мире господа Джексоны не умирают до тех пор, пока их не повесят, — философски заметил принц Ариберт. — А кстати, удивительно, что никто не вмешался в нашу с ним расправу. Может быть, они слегка напуганы моим револьвером, то есть, я хочу сказать, вашим револьвером.

Оба взглянули на невозмутимого рулевого, направлявшего яхту все дальше в открытое море. Теперь они находились уже милях в двух от бельгийского берега.

Принц обратился к рулевому по-французски, требуя, чтобы он повернул обратно к остендской гавани, но тот не обратил ровно никакого внимания на приказание. Тогда для острастки принц поднял револьвер, и рулевой быстро заговорил на каком-то полуфранцузском-полуфламандском наречии. По его словам, он получил от Жюля строгое приказание ни в каком случае не вмешиваться, что бы ни произошло на палубе яхты, которую он в качестве капитана должен был отвести в один из английских портов — его названия он не мог открыть, ему приказано было идти на всех парах, несмотря ни на какие обстоятельства.

Рулевой, человек высокого роста, обладал, по-видимому, большой силой и решимостью. Принц не знал, что предпринять. Он задал еще несколько вопросов, но капитан хранил мрачное молчание. Напрасно принц объяснял, что мисс Элен Раксоль, дочь миллионера Раксоля, была увезена мистером Томом Джексоном против воли, напрасно он с угрожающим видом размахивал револьвером. Храбрый капитан только проронил, что это его нисколько не касается, он получил инструкции и должен их выполнить. Напоследок он саркастически попросил своих собеседников вспомнить, что он капитан яхты.

— Полагаю, стрелять в него не стоит, — сказал принц Нелле, — я, конечно, мог бы прострелить ему ногу, но…

— Да, это довольно рискованно, да и жалко беднягу капитана, так своеобразно понимающего чувство долга, — согласилась Нелла. — И, кроме того, так мы можем настроить против себя всю команду. Нет, надо придумать что-нибудь другое.

— Хотел бы я знать, куда же подевалась команда, — сказал принц.

Но тут мистер Джексон, лежавший связанным на палубе, начал приходить в себя. Он открыл глаза и растерянно осмотрелся. Наконец взгляд его упал на принца Ариберта, приблизившегося к нему с револьвером в руках.

— Ах, это вы? — едва слышно пробормотал он. — Зачем вы тут, на яхте? Кто это меня связал?

— Послушайте! — ответил принц. — Я не желаю вступать с вами ни в какие объяснения. Эта яхта должна сейчас же вернуться в Остенде, где вы и будете переданы властям.

— В самом деле? Как бы не так! — огрызнулся мистер Том Джексон, затем он по-французски обратился к рулевому: — Эй, Андре! Посадите эту парочку в лодку.

Положение было затруднительное. Помня лишь то, что он держит в руках револьвер Неллы, принц раздумывал, приступить ли ему со всей решительностью к этому последнему аргументу или принять положение со всем возможным при подобных обстоятельствах достоинством.

— Сядем в лодку, — решила Нелла, — через час мы достигнем берега.

Принц почувствовал, что она права. Хотя покинуть яхту таким образом было не слишком почетно, а кроме того, так они дадут возможность этому негодяю Тому Джексону улизнуть, но что же еще им оставалось делать? На яхте принц и Нелла составляли один лагерь и свою силу они знали, но сила противника была им неизвестна. В их руках находился связанный и пленный предводитель, но последний показал себя способным отдавать приказания, и если бы даже им удалось завязать ему рот, то это не принесло бы им значительной пользы, раз капитан продолжал упрямо держать курс в море. В довершение всего, нельзя было прибегнуть к выстрелам наудачу, и принц сознавал это: неизвестно, к чему это могло привести.

— Мы сядем в лодку, — поспешно заявил принц капитану.

На раздавшийся звонок на палубу выбежали матрос и мальчик-негр. Винт заработал медленнее, яхта остановилась. Шлюпка была спущена, и, когда принц с Неллой садились в нее, мистер Том Джексон, все еще связанный, проговорил:

— Прощайте, мы еще увидимся, можете быть уверены в этом!

Мгновение спустя молодые люди уже сидели в шлюпке и отчаливали. Винт яхты снова вспенил воду, и изящное судно поплыло прочь. На корме его появился человек — это был мистер Том Джексон, уже освобожденный своими подчиненными. Прижимая платок к уху, он со спокойной и загадочной улыбкой провожал взглядом двух покинутых, но все-таки торжествующих пассажиров шлюпки. Первый раз в своей жизни Жюль был разбит наголову, или, может быть, правильнее будет сказать, что он в первый раз был выбит из колеи. Люди, подобные Жюлю, не могут быть разбиты наголову. Особенно характерным в его удаче было то, что как раз теперь, когда он мог быть захвачен на месте важного преступления против общества, ему удалось легко совершить побег, не оставив за собой ни малейшего следа.

При свете утреннего солнца спокойное море отливало синевой. Шлюпка лениво колыхалась на волне, бежавшей от яхты. Дымка тумана рассеялась, и берег виднелся так ясно, что, казалось, Остенде было на расстоянии не более одного кабельтова. Белый купол громадного курзала рельефно вырисовывался на фоне бирюзового неба, дым пароходов, стоявших в гавани, можно было различить вполне отчетливо. За молом виднелась масса лодок с коричневыми парусами, возвращавшихся с ночной ловли. Пестрые купальные будочки на берегу легко можно было пересчитать. Все казалось таким нормальным, нельзя было и предположить, что здесь произошло нечто необычайное. Но все еще видневшаяся меньше чем в миле от них яхта свидетельствовала, что это необычайное действительно имело место быть. Эта яхта не была миражом, как и роковой силуэт человека на ее корме.

— Вероятно, Жюль был слишком поражен и слишком слаб, чтобы расспрашивать, каким образом я попал на его яхту, — проговорил принц, взявшись за весла.

— Ах, в самом деле, как же вы попали туда? — спросила Нелла, просияв. — Правда, и я почти забыла эту часть приключения.

— Я должен приступить с самого начала, а это займет порядочно времени, — ответил принц. — Не отложить ли нам лучше рассказ до берега?

— Я буду грести, а вы рассказывайте, я хочу все знать, — возразила Нелла.

Он счастливо ей улыбнулся, но отклонил предложение передать весла.

— Разве с вас не достаточно того, что я здесь?

— О, достаточно, но все-таки я хочу знать.

Сильным и ловким ударом весел принц направил шлюпку к берегу. Нелла сидела на корме.

— Руля-то нет, — заметил он, — вам придется делать мне указания. Держите на маяк. Прилив, кажется, быстро надвигается, это нам на руку… На берегу подумают, что мы просто возвращаемся с утренней прогулки по морю.

— И все же не будете ли вы так добры, принц, не расскажете ли мне, как случилось, что вы спасли мне жизнь?

— Спас вам жизнь, мисс Раксоль? Я вовсе не спас вам жизнь, я просто сшиб с ног человека.

— Вы спасли мне жизнь, — повторила Нелла. — Этот негодяй ни перед чем бы не остановился. Я видела это по его глазам.

— В таком случае вы храбрая девушка, вы совсем не боялись смерти!

Перестав грести, он остановил на ней взгляд, полный восхищения. Нелла сделала нетерпеливый жест.

— Я увидел вас случайно, ночью, в экипаже, — заговорил принц. — Дело в том, что у меня не хватило смелости явиться в Берлин с моей историей. Я остановился в Остенде с тем, чтобы на свой страх попытаться провести кое-какое расследование. Мне повезло, что я вас увидел. Со всей возможной быстротой я бросился за каретой и успел заметить вас, когда вы входили в тот ужасный дом. Я знал, что Жюль имеет отношение к этому дому, и догадался о том, что вы намеревались сделать. Я испугался за вас. К счастью, я уже ранее хорошо изучил этот дом и знал, что у него есть еще один вход, из узкого проулка. Я быстро направился туда, пробрался во двор с задней стороны и встал под окном той комнаты, где происходило ваше свидание с мисс Спенсер. Я слышал каждое слово вашего разговора. С вашей стороны было довольно храбрым предприятием последовать за мисс Спенсер из «Великого Вавилона» в Остенде. Итак, я не посмел силой ворваться в дом, боясь придать слишком неожиданный оборот делу и вовлечь нас обоих в еще большее затруднение. Я решил стоять на страже. Ах, мисс Раксоль, вы были просто великолепны с этой мисс Спенсер. Как я уже сказал, до меня долетало каждое ваше слово — окно было приоткрыто. Я чувствовал, что вы не нуждаетесь в моей помощи. А потом она коварно обманула вас, и револьвер вылетел в окно. Я подхватил его, решив, что он, пожалуй, еще пригодится. Наступило молчание. Сначала я и не догадался, что вы упали в обморок, и подумал, что вам удалось уйти. Когда же я узнал, в чем дело, вступаться было уже поздно. Кроме мисс Спенсер, там уже находилось еще два человека, и притом отчаянных…

— Кто же там был, кроме Жюля?

— Не знаю, было темно. Они повезли вас в гавань. Я снова последовал за вами и видел, как они пронесли вас на яхту. Прежде чем был поднят якорь, мне удалось незаметно пробраться в шлюпку. Я улегся на дне, и никто не заподозрил моего присутствия. Остальное, полагаю, вам известно.

— А яхта была совсем готова к отплытию?

— Да, капитан уже стоял на мостике, и пары были разведены.

— Значит, они ожидали меня? Но как же такое возможно?

— Они ожидали кого-то. Я не думаю, что там ждали именно вас.

— А другой человек также вошел на палубу?

— Он помог пронести вас по сходням, но потом вернулся к экипажу. Он правил каретой.

— И больше никто не видел случившегося?

— Набережная была пуста. Вспомните, что последний ночной пароход уже пришел.

Наступило короткое молчание, затем Нелла чуть слышно проговорила:

— Правда, этот мир полон чудес!..

И действительно, мир должен был казаться им полным чудес, хотя вряд ли в том смысле, в каком подразумевала это Нелла Раксоль. Они только что подверглись в высшей степени неприятному приключению, в числе прочих лишений они еще не завтракали. Они плыли по открытому морю в крошечной шлюпке, и ни тот, ни другой не знал, что принесет с собой грядущий день, молодой человек, кроме того, тревожился за своего царственного племянника. Однако ни с той, ни с другой стороны не возникало желания, чтобы это путешествие окончилось. Каждый, вероятно, втайне желал, чтобы оно длилось вечно, он — лениво гребя, она — направляя его движениями очаровательной головки. Чем объяснялось такое положение дела? Ну конечно, тем, что оба они дышали молодостью, здоровьем и отвагой юности, а еще тем, что они были вместе. Шлюпка действительно оказалась очень мала, между их лицами было совсем небольшое расстояние. Она в его глазах была окружена чарами красоты и несметного богатства, он в ее глазах сиял мужеством и блеском трона. Но все путешествия имеют свой конец — либо на берегу, либо в морской пучине, и вот шлюпка приплыла к каменному молу порта. Принц причалил лодку, и они сошли на берег. Было шесть часов утра, наступал чудный солнечный день. В такой ранний час на улицах было еще очень мало народу.

— Ну, а теперь что же дальше? — спросил принц. — Я должен отвести вас в какой-нибудь отель.

— Я в ваших руках, — прошептала Нелла с улыбкой, от которой кровь быстрее заструилась у принца в жилах.

Он только сейчас заметил, что девушка сильно утомлена и разбита, и это было совершенно неудивительно. В отеле «Веллингтон» принц заявил заспанному швейцару, что они с ранним поездом приехали из Брюгге и желают сию же минуту получить завтрак. Было еще чересчур рано, но обыкновенный английский соверен произвел бы и не такие чудеса во всякой бельгийской гостинице, и через некоторое время Нелла и принц на веранде отеля уже подкреплялись шоколадом, наскоро сваренным специально для них.

— Я никогда еще не пил такого вкусного шоколада! — воскликнул принц.

Это заявление было мало похоже на правду, так как отель «Веллингтон» вовсе не славился своим шоколадом. Тем не менее Нелла с энтузиазмом подхватила:

— И я также!

Тут наступила пауза, и Нелла, чувствуя, что проявила, пожалуй, слишком много восторга, добавила самым обыденным своим тоном:

— Я немедленно должна телеграфировать папе.

Вот почему по получении телеграммы Теодор Раксоль был вынужден расстаться с сыщиком Маршаллом.

Глава XVI

Дама в красной шляпе

— Нам необходимо немедленно решить одну вещь, принц, — заявил Теодор Раксоль.

Все трое — Раксоль, его дочь и принц Ариберт — сидели за обеденным столом в отдельном кабинете отеля «Веллингтон». Миллионер исправно прибыл с дневным пароходом и был встречен молодыми людьми на набережной. Они рано пообедали, и Раксоль выслушал подробный рассказ о приключениях Неллы и принца на море и на суше. Что же касалось его собственных приключений, то есть событий предшествовавшей ночи, то он о них очень мало распространялся, объяснив вскользь, почти без всяких подробностей, что тело Диммока нашлось.

— Что именно? — спросил принц в ответ на заявление Раксоля.

— Мы должны решить, известить ли нам полицию обо всем случившемся немедленно или действовать на свой страх и риск. В том, что нам следует сделать, не может быть никаких сомнений: из осторожности мы должны во всем признаться полиции и передать дело в ее руки…

— О, папа! — воскликнула Нелла, надувая губки. — Ты, конечно, не всерьез это говоришь. Ведь потеха только началась!

Раксоль многозначительно взглянул на дочь:

— Так ты считаешь прошлую ночь потешной?

— Да, теперь да, — сказала она.

— Ну а я не считаю, — изрек миллионер, по всей вероятности, вспоминая о своем собственном сидении в лифте.

— Разве вы не думаете, что мы могли бы сами попробовать расследовать это дело? — с присущей ему дипломатичностью промолвил принц, раскалывая грецкий орех. — А потом, если нам это решительно не удастся, у нас еще останется возможность посоветоваться с полицией.

— С чего же, по-вашему, нам следовало бы начать? — спросил Раксоль.

— Да вот, например, с дома, в который вчера ночью мисс Раксоль вошла столь бесстрашно. — Он воздал ей должное восторженным взглядом. — Нам с вами, мистер Раксоль, следовало бы в подробностях осмотреть это жилище.

— Сегодня?

— Конечно. Мы могли бы что-нибудь сделать.

— Мы можем сделать даже слишком много.

— Например?

— Мы можем ненароком пристрелить кого-нибудь или быть принятыми по ошибке за ночных воров. Если мы преступим закон, нам не послужит в оправдание то обстоятельство, что мы действовали с добрыми намерениями.

— Это правда, — сказал принц. — Тем не менее… — Он не договорил.

— Тем не менее вы не желаете посвящать в это дело полицию. Вам хочется оставить за собой привилегию распутать его. Вас разбирает охотничья лихорадка, не так ли? Примите совет более опытного человека, принц: идите спать — утро вечера мудренее. Я не готов совершать ночные вылазки две ночи подряд. Что же до тебя, Нелла, — сейчас же марш в постель! А мы с принцем еще поговорим немного за стаканом какой-нибудь бурды, какая найдется в этой дыре.

— Папа, ты совершенно несносен сегодня!

— Может быть, но я и вправду страшно зол на тебя за то, что ты отправилась сюда одна. Это было чудовищно, и если бы только я не был самым безрассудным из всех отцов… Ну, довольно! Спокойной ночи, уже девять часов. Я уверен, что принц извинит тебя.

Не будь Нелла действительно сильно утомлена, принцу Ариберту пришлось бы быть свидетелем добродушного, но упорного конфликта между миллионером и его бойким детищем. На этот раз Нелла удалилась на удивление послушно. Мужчины остались одни.

— А теперь, — сказал Раксоль, внезапно меняя тон, — я к вашим услугам. Я согласен предпринять ночное расследование, даже, говоря по правде, думаю, что откладывать это дело до утра никак нельзя. Но я хотел оградить Неллу от опасности, по меньшей мере до завтра. С ней довольно-таки трудно сладить, принц, и я должен предостеречь вас, — он усмехнулся, — что, если нам удастся что-нибудь сделать сегодня, мы получим завтра утром нагоняй от ее милости. Готовы ли подвергнуться этому риску?

— Готов. — Принц улыбнулся. — Но мисс Раксоль — девушка с замечательным характером.

— Да, — суховато отозвался Раксоль, — иногда я бы желал, чтобы у нее было его поменьше.

— Я питаю величайшее уважение к мисс Раксоль, — сказал принц, взглянув в глаза отцу девушки.

— Вы оказываете нам большую честь, принц. Однако перейдем к делу. Прав ли я, предполагая, что у вас есть причины не допускать вмешательство полиции в это дело, если это окажется возможным?

— Да, — сказал принц и нахмурился. — Я очень боюсь, что мой бедный племянник по собственной глупости попал в беду, оглашения которой он бы не желал.

— Так вы не верите, что он стал жертвой гнусной интриги?

— Нет, не верю.

— Могу ли я узнать почему?

— Мистер Раксоль, мы говорим с вами по секрету, не так ли? Несколько лет тому назад мой безрассудный племянник имел историю… историю с одной звездой Берлинского театра. Как мне кажется, дама эта могла бы быть настоящим образцом добродетелей, но когда в деле замешан владетельный принц, то уж никак не избежать скандала. Я думал, с этим делом покончено, особенно когда узнал, что предстоит объявление о помолвке моего племянника с принцессой Анной Экштейн-Шварцбургской. Но вчера я видел вышеупомянутую даму. Это совпадение — то есть ее присутствие здесь вкупе с исчезновением моего племянника — слишком знаменательно, чтобы с ним не считаться.

— Но в чем же эта теория касается убийства Реджинальда Диммока?

— Она его нисколько не касается. Мое мнение таково, что убийство бедного Диммока и исчезновение моего племянника совсем не связаны, если только эта берлинская актриса и впрямь не содействует убийцам. Об этом я как-то не думал.

— В таком случае что же вы предлагаете делать сегодня?

— Я предлагаю войти в дом, куда вчера ночью вошла мисс Раксоль, и поискать там какие-нибудь улики.

— Я согласен, — сказал Раксоль, — и буду от души рад помочь вам. Но позвольте мне заметить, принц, — и извините, что я говорю вам это напрямик, — что ваша догадка не верна. Я готов держать пари на сто тысяч долларов, что принц Евгений был похищен.

— Какие основания заставляют вас держаться такого мнения?

— Ах, это длинная история, — сказал Раксоль. — Позвольте мне начать с вопроса: известно ли вам, что ваш племянник, принц Евгений, имеет миллион долга?

— Миллион долга! — вскрикнул принц Ариберт в удивлении. — Это невозможно!

— Однако это так, — спокойно заметил Раксоль и рассказал все, что сам узнал от Симпсона Леви. — Что вы на это скажете? — в заключение спросил он.

— Только то, что Евгений погиб, даже если он и жив еще.

— Вовсе нет! — весело возразил Раксоль. — Вовсе нет. Это мы еще посмотрим. Теперь же мне необходимо узнать от вас следующее: не добивался ли кто-нибудь ранее руки принцессы Анны?

— Да. В прошлом году король Боснийский просил ее руки, но был отвергнут.

— Почему?

— Потому что мой племянник был для нее более подходящей партией.

— А не потому, что личные качества его величества короля Боснии оставляли желать лучшего?

— Нет. К несчастью, в нынешнее время вопрос о личных качествах не принимается в расчет, когда речь идет о браках царствующих особ.

— Значит, если бы почему-либо брак принцессы Анны с вашим племянником расстроился, то у Боснийского короля появились бы большие шансы?

— Несомненно. С политической точки зрения его кандидатура была бы вполне удовлетворительна.

— Благодарю вас, — сказал Раксоль. — Я могу поставить сотню тысяч долларов на то, что кто-нибудь в Боснии — не обвиняю самого короля — является вдохновителем всего этого дела. Способы балканской политики всегда имели полувосточный характер. Ну, пойдемте.

— Куда?

— К тому дому, где начались приключения Неллы.

— Но ведь еще слишком рано.

— Это правда, и, кроме того, нам необходимо запастись кое-какими вещами, например, фонарем с темным стеклом. Я думаю, мне следует сейчас же пойти и раздобывать его.

— И револьвер, — посоветовал принц Ариберт.

— Разве дело дойдет до револьверов?

Миллионер усмехнулся.

— Может дойти.

— Ну так вот он, мой друг, — сказал Раксоль, вынимая револьвер из кармана. — А ваш?

— У меня револьвер вашей дочери.

— Ах, черт возьми! — пробормотал Раксоль едва слышно.

Была половина десятого. Они решили, что начинать операцию раньше полуночи было бы недальновидно. Оставалось еще три часа.

— Пойдемте понаблюдаем за игрой, — предложил Раксоль. — Так мы можем, пожалуй, встретить берлинскую даму.

Это предложение сначала было сделано несерьезно, но ничего лучшего не оставалось, и они решили провести оставшиеся до полуночи часы в пышных салонах курзала, где во время сезона выигрывается и проигрывается столько же денег, что и в Монте-Карло. Было десять, когда они входили в игорные залы. Публики было много, в том числе лица, слава которых гремела на всю Европу. В этой разношерстной компании все были равны. Электрический свет холодно и равнодушно светил на правого и неправого, на мошенника и на обманутого, на европейца и азиата. По обыкновению, женщины занимали лучшие места за столами. Зрелище это было достаточно привычно для принца Ариберта, который часто наблюдал игру в Монако, но Теодор Раксоль никогда еще не входил ни в один европейский игорный зал; он имел лишь смутное представление о правилах игры и сразу заинтересовался. Некоторое время они наблюдали игру за ближайшим к ним столом. Раксоль не открывал рта. С глазами, прикованными к столу, навострив уши, он брал свой первый урок в рулетку. Он видел, как молодой человек, почти еще мальчик, выиграл пятнадцать тысяч франков, которые тут же самым наглым образом украла у него нарумяненная молодая женщина; видел, как два пожилых игрока поставили и, проиграв, тихо побрели вон из залы, — на его глазах банк выиграл пятьдесят тысяч франков в один тур.

— Это довольно-таки забавно, — сказал Раксоль наконец. — Но ставки слишком малы, чтобы сделать игру действительно увлекательной. Попробую и я свое счастье, так только, в виде опыта. Мне суждено выиграть.

— Почему?

— Потому что я всегда выигрываю в азартных играх, — ответил Раксоль с веселой доверчивостью. — Такова уж моя судьба. И кроме того, вспомните, что сегодня я новичок, а новичкам всегда везет.

Спустя десять минут крупье этого стола вынужден был прервать операции и дождаться, пока пришлют еще денег.

— Что я говорил вам! — воскликнул Раксоль, направляясь к другому столу в глубине комнаты, преследуемый сотнями любопытных взглядов.

Какая-то старая женщина, чей пестрый наряд придавал ей моложавый вид, попросила его по-французски поставить для нее пять франков и протянула ему деньги. Он взял их и вернул ей стофранковый билет. Она схватила шуршащую бумажку и с лихорадочной поспешностью вернулась к своему столу.

За вторым столом царило порядочное возбуждение. В первом ряду игроков находилась женщина в черном вечернем туалете с глубоким вырезом и в эффектной красной шляпе. На вид ей было лет двадцать восемь, у нее были темные глаза, полные губы и типичный, несомненно еврейский нос. Она казалась красивой, но красота ее была того отталкивающего, рокового характера, которую часто называют красотой Юноны. Эта женщина была центром внимания. Вокруг шептали, что она выиграла сто шестьдесят тысяч франков за этот день.

— Вы были правы, — шепнул принц Ариберт Теодору Раксолю, — это берлинская дама.

— Черт возьми! А она вас видела? Узнает ли она вас?

— Да, она, вероятно, узнала бы меня, но еще не посмотрела в мою сторону.

— В таком случае встаньте позади нее, а я постараюсь немного ее развлечь.

Раксолю удалось занять стул прямо напротив дамы в красной шляпе. Слава о его успехах за первым столом пришла следом за ним, и на него уже смотрели как на серьезного и грозного игрока. В первый же тур дама поставила тысячу франков на двойное zero, Раксоль поставил сотню на номер девятнадцать и тысячу на impair. Девятнадцатый номер взял, Раксоль получил четыре тысячи четыреста франков. Девять раз подряд американец ставил на номер девятнадцать и на нечетные номера, а дама все девять раз ставила на двойное «zero». Все девять раз Раксоль выигрывал, а дама проигрывала. Другие игроки, заметив, что дело обратилось в дуэль, большей частью прекратили игру и наблюдали за соперниками.

Принц Ариберт не оставлял занятого им места позади красной шляпы. Игра продолжалась. Время от времени Раксоль проигрывал понемногу, но девяносто девять процентов удачи было на его стороне. Как заметил один из зрителей, англичанин: «Он не мог сыграть неудачно». Когда пробила полночь, у дамы в красной шляпе оставалась всего лишь тысяча франков. Затем на полчаса ей опять повезло, но уже к часу ночи все ее средства были истощены. Из ста шестидесяти тысяч франков, которые она, по слухам, выиграла прежде за этот вечер, в руках у Раксоля оказалось около девяноста тысяч, остальное взял банк. Это было гибелью для Юноны в красной шляпе. Она вскочила, топнула ногой и поспешно вышла из залы. Раксоль и принц последовали за ней на некотором расстоянии.

— Хорошо бы узнать, куда она держит путь, — сказал Раксоль.

Выйдя на воздух, при ослепительном свете громадных электрических фонарей и под шум прибоя, который плещет у самого подножия курзала, Юнона в красной шляпе остановила экипаж и быстро поехала прочь. Раксоль и принц, взяв открытую коляску, пустились следом за ней. Но, не проехав и полмили, принц вдруг попросил Раксоля выйти из экипажа и, расплатившись с извозчиком, отпустил его.

— Теперь я знаю наверняка, куда она направляется, — пояснил он, — и нам лучше пойти за ней пешком.

— Вы думаете, что она едет на место вчерашних происшествий? — спросил Раксоль.

— Именно. Мы, как говорится, убьем двух зайцев разом.

Догадка принца Ариберта оказалась правильной. Карета дамы остановилась перед фасадом дома, где накануне произошло свидание Неллы Раксоль с мисс Спенсер, и дама исчезла в дверях здания как раз в тот момент, когда ее преследователи показались в конце улицы. Вместо того чтобы идти по этой улице, принц повел Раксоля в проулок, выходивший к заднему фасаду домов, и по дороге считал дома. Несколько минут спустя, никем не замеченные, они перелезли через стену и с бесконечными предосторожностями пробрались в длинное, узкое пространство, похожее на сад, но вымощенное, и приютились под окном. Окно было завешено гардиной, но оставалось полуотворенным.

— Слушайте, — шепотом произнес принц, — они разговаривают.

— Кто?

— Берлинская дама и мисс Спенсер. Мне кажется, что это ее голос.

Раксоль слегка толкнул оконную раму — окно отворилось шире, и миллионер приблизился к нему насколько возможно ближе.

— Встаньте на мое место, — шепнул он принцу. — Они говорят по-немецки — вы поймете лучше, чем я.

Они молча поменялись местами, и принц начал внимательно вслушиваться.

— Значит, вы отказываете? — раздался голос посетительницы.

Мисс Спенсер не отвечала.

— В таком случае я расскажу всю эту историю, — продолжала дама довольно сердито. — Я сделала что обещала. Я заманила его сюда, и вы благополучно засадили его, беднягу, в ваш гадкий погреб, а теперь не хотите дать мне жалкую тысячу франков!

— Вы уже получили свою плату.

Эти слова мисс Спенсер холодно и спокойно прозвучали в ночной тишине.

— Мне нужна еще тысяча.

— У меня нет этих денег.

— Ну, так мы посмотрим!..

Принц Ариберт услышал шелест юбок, затем хлопнула дверь, и свет в окне исчез. Принц широко распахнул окно: в темной комнате, по-видимому, было пусто.

— Теперь давайте сюда ваш фонарь, — быстро проговорил он, обращаясь к Теодору Раксолю, после того как перевел ему разговор двух женщин.

Раксоль вытащил фонарь из кармана своего просторного пальто и зажег его.

— Что это такое? — невольно вскрикнул принц Ариберт, указывая на землю.

Фонарь осветил решетку у их ног, через которую можно было заглянуть внутрь погреба. Оба, встав на колени, начали всматриваться в недра подземной комнаты. Там, на сломанном стуле, в небрежной позе сидел молодой человек с закрытыми глазами, с головой, тяжело склоненной на грудь. При слабом свете фонаря он имел бескровный и страшный вид мертвеца.

— Кто же это может быть? — спросил Раксоль.

— Это Евгений, — тихо ответил принц.

Глава XVII

Освобождение принца Евгения

— Евгений! — мягко окликнул его принц Ариберт.

Услышав свое имя, молодой человек в погребе слегка поднял голову и взглянул на решетку, отделявшую его от избавителей, но по лицу его видно было, что он не узнал их. В продолжение нескольких секунд он растерянно смотрел на них, щуря глаза на свет фонаря, затем голова его снова медленно опустилась на грудь. Он был одет в темный дорожный костюм, и Раксоль заметил, что левый рукав его был разорван внизу, над манжетой, а левое плечо запачкано. На шее пленника был измятый полотняный воротник, совершенно утративший следы крахмала и наполовину расстегнутый; шляпа, носовой платок, часть цепочки от часов и несколько золотых монет лежали на полу. Раксоль направил свет фонаря в углы погреба, но, кроме стула, на котором сидел владетельный герцог Познанский, и маленького соснового стола с тарелкой и чашкой на нем, в погребе не оказалось никакой другой мебели.

— Евгений! — еще раз позвал принц Ариберт, но на этот раз его заключенный племянник никак не отреагировал. — Вероятно, он не может разглядеть нас, — тихо прибавил Ариберт, обращаясь к Раксолю.

— Но он же должен узнать ваш голос, — заметил Раксоль резким и мрачным тоном.

Наступило короткое молчание, оба неуверенно посматривали друг на друга. Каждый знал, что им придется войти в этот погреб и вывести из него принца Евгения, и каждый будто боялся сделать первый шаг.

— Слава богу, что он не умер! — сказал Ариберт.

— Это еще хуже, чем если бы он умер, — возразил Раксоль.

— Что — это? Что вы хотите сказать?

— Что он, пожалуй, помешался.

— Идемте, — почти крикнул Ариберт в горячем порыве, с внезапным приливом энергии.

И, выхватив фонарь из рук Раксоля, он устремился в темную комнату, где только что происходил разговор мисс Спенсер и дамы в красной шляпе. Одно мгновение Раксоль оставался неподвижен.

— Идемте же! — повторил принц Ариберт, и его слова прозвучали как приказ. — Чего вы боитесь?

— Не знаю, — проговорил Раксоль, которым овладело какое-то странное, непривычное чувство. — Не знаю.

И он неохотно последовал за принцем Арибертом в комнату. На камине стояли две незажженных свечи в подсвечниках, Раксоль машинально зажег их, и оба вошедших оглядели комнату. Она не представляла собой ничего особенного: довольно тесная и низкая, вульгарно обставленная, с дешевыми обоями и безвкусными картинами в безвкусных рамах. На стуле лежал брошенный фрак. Дверь была закрыта. Принц Ариберт повернул ручку, но не смог открыть дверь.

— Она заперта, — сказал он. — Очевидно, они знают, что мы здесь.

— Глупости, — отрывисто проговорил Раксоль, — как они могут это знать? — И, взявшись за ручку, он сильно толкнул дверь и открыл ее. — Я говорил вам, что она не заперта, — прибавил он, по-видимому, совершенно ободренный этим маленьким успехом.

Жалкий вид беспомощного существа в погребе странным образом подействовал на психику двух отважных, взрослых людей, лишив их всякой смелости. Постепенно оба они оправились. В следующий момент они уже были в коридоре, ведущем к выходу из дома. Дверь была отворена настежь. Они выглянули на улицу, но ни в том, ни в другом ее конце не было видно ни души. Улица, освещенная лишь тремя газовыми фонарями, имела чрезвычайно мрачный и таинственный вид.

— Она ушла, это ясно, — сказал Раксоль, подразумевая даму в красной шляпе.

— И мисс Спенсер с ней, вы думаете? — спросил Ариберт.

— Нет. Она должна быть здесь, она бы никогда не решилась оставить дом. Поищем-ка лестницу в погреб.

К счастью, лестницу в погреб найти оказалось нетрудно: принц Ариберт, сделав шаг в сторону, чуть не скатился с нее. При свете фонаря видно было, что ступеньки идут полукругом. Раксоль молча взял фонарь и пошел вперед, принц ни на шаг не отставал от него. В конце лестницы находился узкий проход, в котором, притаившись, стояла какая-то женская фигура. Свет фонаря отразился в ее глазах, сверкавших, как глаза кошки в полночь. Когда же они подошли ближе, они увидели, что дорогу им преграждала мисс Спенсер. Она стояла, нагнувшись вперед и держа в руках что-то вроде кинжала, на самом деле это был обычный кухонный нож.

— Я слышала, я слышала, что вы идете! — воскликнула она. — Ступайте прочь, не смейте идти сюда!..

Она глядела на них отчаянным, угрожающим взглядом и явно была готова броситься на них.

— Послушайте-ка, мисс Спенсер, — спокойно заговорил Раксоль, — я думаю, что с вас довольно уже этого театра. Вам бы лучше встать и выйти отсюда, а не то нам придется вытащить вас силой.

Он спокойно подошел к ней, держа фонарь в руке. Не говоря ни слова, она всадила ему нож в руку, фонарь упал и погас. Раксоль вскрикнул, но скорее от гнева и удивления, чем от боли, и отступил на несколько шагов. Глаза женщины блестели и в темноте.

— Я говорила вам, чтобы вы не подходили, — прошипела она. — Уходите сейчас же!

Раксоль рассмеялся. Хоть это и было странно, но он не мог удержаться от смеха. Мысль, что эта женщина, этот клерк из бюро гостиницы, могла обратить его в бегство кухонным ножом, положительно взывала к его чувству юмора. Он чиркнул спичкой, зажег свечу и снова подошел к мисс Спенсер.

— Я опять ударю вас, — сказал она с твердой решимостью в голосе.

— О нет, вы этого не сделаете, голубушка! — Раксоль вынул револьвер, взвел курок и нацелился. — Бросьте вашу игрушку, — твердо приказал он.

— Нет, — ответила женщина.

— Я буду стрелять.

Она сжала губы.

— Я буду стрелять, — повторил он. — Раз, два, три!

Бах-бах! Он выстрелил дважды, намеренно мимо. Мисс Спенсер не отступила, что сильно удивило Раксоля, но его удивление возросло бы еще больше, если бы он знал, какая разница была между ее теперешним поведением и ее низкой трусостью той ночью, когда Нелла угрожала ей.

— Вы набрались-таки отваги, — сказал он, — но это вам не поможет. Отчего вы не хотите нас пропустить?

В сущности, именно отваги-то у нее и не было — просто один страх перевешивал над другим. Она отчаянно боялась револьвера Раксоля, но еще больше боялась чего-то другого.

— Почему вы не хотите пропустить нас?

— Я не посмею, — пролепетала она с дрожью в голосе. — Том велел мне стеречь.

Этим было все сказано. Оба они видели слезы, катившиеся по ее бледным щекам. Теодор Раксоль начал снимать пальто.

— Я вижу, что дело принимает серьезный оборот, — сказал он почти с улыбкой.

Затем быстрым движением он накинул пальто на голову мисс Спенсер и, бросившись на нее, схватил ее за обе руки. Она больше не сопротивлялась, почувствовав себя побежденной.

— Ну, теперь все в порядке, — сказал Раксоль. — Я бы мог и не пускать в ход револьвер — дело легко обошлось бы и без него!

Не встречая больше сопротивления, они отнесли мисс Спенсер по лестнице на верхний этаж, где и заперли в спальне. Обессиленная, она спокойно лежала на кровати.

— Ну, а теперь поспешим к нашему бедному Евгению, — сказал принц Ариберт.

— Не думаете ли вы, что нам следует прежде осмотреть дом? — предложил Раксоль. — Надо бы понять, в каком мы положении. Мы должны предупредить возможность засады или чего-нибудь подобного.

Принц согласился, и они обыскали дом сверху донизу, но не нашли ничего. Затем, заперев входную дверь и затворив окно в гостиной, снова двинулись к погребу. Но тут им встретилось новое препятствие: дверь, ведущая в погреб, конечно, оказалась закрыта, и в ней не нашлось ничего похожего на ключ, а дверь-то была тяжелая. Они вынуждены были вернуться в комнату, где оставили мисс Спенсер. Заключенная все еще неподвижно лежала на кровати.

— Ключ у Тома, — слабо ответила она на их вопрос. — Клянусь вам, что он у Тома, он взял его с собой для верности.

— В таком случае как же вы подаете пищу вашему пленнику? — резко спросил Раксоль.

— Через решетку.

Оба содрогнулись, поняв, что она говорит правду. В третий раз они вернулись к двери погреба. Раксоль напрасно изо всей силы напирал на нее — она лишь слабо вздрагивала.

— Попробуем вместе, — сказал принц Ариберт. — Раз!

Раздался треск.

— Еще!

Треск раздался сильнее, и верхняя петля отскочила. Вскоре через проломленную дверь они вошли в темницу принца Евгения.

Пленник все еще сидел на своем стуле. Казалось, что ни страшный шум, ни стук ломаемых дверей не могли пробудить его от летаргии, но, когда принц Ариберт заговорил с нем по-немецки, он взглянул на дядю.

— Разве ты не хочешь пойти с нами, Евгений? — сказал принц Ариберт. — Ты знаешь, что тебе незачем здесь оставаться.

— Оставьте меня в покое, — последовал странный ответ, — оставьте меня, что вам надо?

— Мы пришли выручить тебя из беды, — ласково сказал Ариберт.

Раксоль молча стоял в сторонке.

— Кто этот человек? — резко спросил Евгений.

— Это мой друг, мистер Раксоль, англичанин, или, вернее, американец, которому мы многим обязаны. Пойдем, Евгений, поужинаем.

— Не хочу, — угрюмо произнес Евгений. — Я жду ее здесь. Вы не подумайте, что меня кто-нибудь держал здесь против воли, говорю вам, что я жду ее. Она сказала, что придет.

— Кто же это она? — спросил Ариберт ему в тон.

— Она! Будто ты не знаешь? Да, я и забыл: ведь ты, конечно, не знаешь! Но ты не должен спрашивать. Не спрашивай, прошу тебя, дядя Ариберт. У нее была красная шляпа.

— Я отведу тебя к ней, мой дорогой Евгений!

Принц Ариберт положил руку на плечо племянника, но тот сердито стряхнул ее, встал и потом снова сел.

Ариберт взглянул на Раксоля, затем оба поглядели на принца Евгения. Лицо последнего пылало, и Раксоль заметил, что левый зрачок его был более расширен, чем правый. Взор его был устремлен в одну точку, и он бессвязно бормотал отрывочные фразы, то сердитым, то жалким, умоляющим голосом.

— У него рассудок не в порядке, — по-английски прошептал Раксоль.

— Тише! — остановил его принц Ариберт. — Он понимает по-английски.

Но принц Евгений не заметил этого обмена фразами.

— Нужно каким-то образом увести его наверх, — проговорил Раксоль.

— Да, — согласился Ариберт. — Евгений! Дама в красной шляпе, которую ты ждешь, наверху. Она послала нас за тобой и просит тебя подняться. Разве ты не хочешь пойти к ней?

— Боже мой! — воскликнул несчастный с гневом. — Что же вы мне раньше этого не сказали!

Он встал, качнулся в сторону Ариберта и во весь рост растянулся на полу, лишившись чувств. Они подняли его, внесли по лестнице вверх и с величайшей осторожностью положили на диван. Ноздри его порывисто расширялись, глаза были закрыты, пальцы скрючены, и порой по всему телу пробегала судорога.

— Кто-нибудь из нас должен сходить за доктором, — сказал принц Ариберт.

— Я пойду, — отозвался Раксоль.

В это мгновение послышался короткий, быстрый стук в окно, и оба — Раксоль и принц Ариберт — обернулись к нему. Они увидели лицо девушки, прижавшейся к оконной раме. То была Нелла. Раксоль открыл защелку, и его дочь вошла.

— Нашла-таки я вас, — весело проговорила она. — Могли бы и сказать мне! Мне не спалось, и я осведомилась у прислуги в гостинице, легли ли вы; мне сказали, что нет, вот я и пошла на поиски, ведь я догадывалась, где вы…

Раксоль прервал ее вопросом, что означает эта выходка, но девушка остановила его небрежным жестом.

— Это что такое? — Она указала на лежавшего на диване.

— Это мой племянник, принц Евгений, — сказал Ариберт.

— Ранен? — холодно осведомилась она. — Надеюсь, что нет.

— Он болен, — ответил Раксоль. — Совсем лишился рассудка.

Нелла принялась рассматривать потерявшего сознание принца с уверенными движениями девушки, прошедшей лучший курс ухода за больными в Нью-Йорке.

— У него горячка, — объявила она. — Только и всего, хотя и этого уже довольно. Не знаете, нет ли где-нибудь кровати в этом замечательном доме?

Глава XVIII

Ночью

— Его ни в коем случае нельзя перевозить, — не допускающим возражений тоном заявил низенький темноволосый доктор-бельгиец, пытливо посматривая на своих слушателей поверх очков.

Постановление доктора решило их планы. Для Неллы это было настоящим торжеством, так как она еще до прихода врача объявила им то же самое. Прежде чем послать за ним, все трое долго совещались. Принц Ариберт стоял за то, чтобы все хранить в тайне. Теодор Раксоль соглашался с этим, но предлагал сейчас же перевезти больного в Англию. Раксоль думал, что он бы чувствовал себя в большей безопасности в своем отеле и лучше справился бы с возможными трудностями положения. Нелла с пренебрежением отнеслась к этой мысли. Девушка уверяла отца и Ариберта, что принц Евгений был болен гораздо опаснее, чем они полагали, и требовала, чтобы они завладели домом и держали его в своих руках вплоть до выздоровления принца.

— А как же нам быть с этой мисс Спенсер? — спросил Раксоль.

— Держать ее там, где она сейчас, держать в качестве пленницы и никого не пускать в дом. Если Жюль вернется, просто-напросто прогнать его, и все. Один из вас двоих должен постоянно следить за прежними обитателями и за мисс Спенсер, пока я ухаживаю за больным. Но прежде всего надо послать за доктором.

— За доктором! — испуганно повторил принц Ариберт. — Ведь мы, пожалуй, будем вынуждены дать ему кое-какие для нас нежелательные объяснения?

— Вовсе нет, — возразила девушка. — Зачем? В таком месте, как Остенде, доктора слишком тактичны, чтобы задавать какие-либо вопросы, они достаточно много видят и наверняка умеют сдерживать свое любопытство. И кроме того, разве вы хотите, чтобы ваш племянник умер?

Оба были несколько удивлены ее ясным взглядом на дело, и как-то само собой вышло, что они стали послушно ей повиноваться. Нелла немедленно отправила отца за доктором и дала принцу Ариберту несколько распоряжений, которые он быстро привел в исполнение.

К вечеру следующего дня все уже шло довольно гладко. Доктор приходил и уходил несколько раз, присылал лекарство и высказывался довольно оптимистично об исходе болезни. Какая-то пожилая женщина была приглашена для уборки дома и стряпни на кухне. Мисс Спенсер держали в самой отдаленной комнате на верхнем этаже в ожидании решения ее дальнейшей участи. Обитатели этой улицы, должно быть, уже совершенно привыкли к странному поведению некоторых из своих соседей, к их бесчисленным появлениям и исчезновениям, внезапным отъездам и приездам. Эту энергичную и деятельную троицу — Раксоля, Неллу и принца Ариберта — по всей вероятности, принимали за настоящих хозяев дома, по крайней мере такого предположения ничто не опровергало.

К полудню третьего дня принцу Евгению стало заметно хуже. Нелла не отходила от него ни на минуту. Отец ее провел утро в отеле, а принц Ариберт караулил. Оба вместе никогда не выходили и по ночам по очереди дежурили.

Нелла и принц Ариберт сидели в комнате больного у окна, выходившего во двор. Доктор только что ушел. Теодор Раксоль внизу читал нью-йоркскую газету. Комнатка была слишком мала, чтобы служить приютом для августейшей особы принца Евгения Познанского. Как ни странно, но и на Неллу, и на отца ее, бывших истыми демократами, высокий сан лежавшего в горячке принца производил некоторое впечатление. Такого впечатления на них никогда не производил Ариберт. Оба они чувствовали, что тут на их попечении находится совершенно другой человек, совершенно отличавшийся от всех, кого они встречали до сих пор. Сами жесты и интонации его бреда носили характер кротких, снисходительных приказаний — импонирующее сочетание вежливости и высокомерия.

Что до Неллы, то прежде всего ее внимание привлекло великолепное «Е» с короной, вышитое на рукавах его рубашки, и кольцо с печатью на его бледной, изнеженной руке. Нельзя отрицать, что подобные внешние мелочи часто внушают не меньшее уважение, чем вещи более глубокие, но не настолько заметные. Кроме того, от Раксолей не ускользнул тон принца Ариберта по отношению к своему племяннику: в тоне этом слышалась ласковая почтительность, показывавшая, что, вопреки всему, принц Ариберт продолжал смотреть на больного как на своего государя и повелителя, обращаться к которому пристало с благоговением. Сначала этот тон казался американцам фальшивым и даже напускным, но мало-помалу они заметили, что ошибались. Если Америка и утратила монархическое чувство, оно продолжало жить в Старом Свете.

— Вы и мистер Раксоль были чрезвычайно добры ко мне, — шепотом сказал принц Ариберт, нарушая молчание.

— В чем? Как? — непринужденно спросила Нелла. — Ведь мы же и сами заинтересованы в этом деле. Оно началось в стенах нашей гостиницы, не забывайте этого, принц.

— Я не забываю, — сказал он, — я все помню. Но я не могу не чувствовать, что втянул вас в ужаснейшую путаницу. Зачем вам и мистеру Раксолю находиться здесь — вам, которые приехали отдохнуть от дел, — прятаться в странном доме, в чужой стране, подвергаться всевозможным неприятностям и риску, и только потому, что я страстно желаю избежать скандала и всякого рода толков по адресу моего племянника? Ведь вам, по существу, все равно, как низко упадет владетельный герцог Познанский в глазах всех. Что вам до того, что трон Познани станет посмешищем для всей Европы?

— Право, не знаю, принц. — Нелла задорно улыбнулась. — Но мы, американцы, имеем привычку доводить дело до конца, раз уж мы взялись за него.

— Ах, кто знает, чем оно кончится на этот раз! Все наши волнения, заботы и бессонные ночи могут ни к чему не привести. Скажу вам, что, видя Евгения лежащим здесь и думая о том, что мы не можем узнать его историю, пока он не поправится, я близок к тому, чтобы сойти с ума. В нашей власти было бы уладить дело, направить события должным образом, предотвратить несчастье, если бы мы только знали — знали то, что он один может сказать нам. Говорю вам, что я близок к тому, чтобы помешаться. А если бы еще с вами что-либо случилось, мисс Раксоль, я покончил бы с собой!

— Но почему? — спросила девушка. — Предположим даже, что со мной что-нибудь случилось, хотя это невероятно…

— Потому что я был бы виновником этого, — объяснил он, взглянув на нее. — Это дело вас не затрагивало, вы действовали только по доброте своей.

— Почему вы так уверены, что оно меня не затрагивало, принц? — как бы невзначай спросила Нелла.

В это время больной сделал движение, и девушка бросилась к нему, чтобы успокоить. От изголовья кровати она еще раз посмотрела на принца Ариберта, и взгляды их встретились. Нелла все еще была в своем дорожном костюме, поверх которого был повязан белый бельгийский передник. Большие темные круги, след усталости и бессонницы, окружали ее глаза, а щеки, как показалось принцу, ввалились и похудели, волосы густыми прядями спускались ей на уши. Не отвечая на ее вопрос, Ариберт смотрел на нее грустным и пристальным взглядом.

— Я думаю, мне следует отдохнуть, — проговорила она наконец. — Вы ведь знаете все насчет лекарства?

— Спите спокойно, — сказал он, бесшумно открывая перед ней дверь.

Он остался один с Евгением. Была его очередь дежурить. Они все еще ожидали какого-нибудь странного и внезапного визита, штурма или вылазки со стороны Жюля. Раксоль спал в гостиной нижнего этажа, заключенная наверху мисс Спенсер вела себя удивительно тихо и спокойно: она не проявляла никакого любопытства, покорно принимала от Неллы пищу и не задавала вопросов. Старая служанка уходила на ночь к себе домой, куда-то на окраины города, недалеко от гавани.

Час за часом Ариберт молчаливо сидел у постели племянника; время от времени он напряженно всматривался в его неподвижное, осунувшееся лицо, как бы стараясь разгадать тайну, скрывавшуюся за этой непроницаемой маской. Ариберта мучила мысль, что, если бы он мог хотя бы полчаса, хоть четверть часа разумно поговорить с принцем Евгением, то многое бы стало ему ясно, многое бы могло быть предотвращено, но он сознавал, что ожидать подобного разговора от Евгения совершенно невозможно, пока горячка не оставит его.

Время тянулось, надвигалась полночь. Приведенный в нервное состояние напряженной атмосферой, которая всегда окружает опасно больного, принц Ариберт все больше и больше отдавался во власть неопределенных, но томительных опасений. В его уме теснились самые роковые предположения. Он думал о том, что было бы, если бы по какой-нибудь несчастной случайности Евгений умер на этой постели, — в каком свете он тогда представил бы дело Познани императору, как бы он мог оправдаться? Он уже видел себя заподозренным в убийстве, осужденным… его ведут на эшафот, его — принца крови!.. Событие, подобных которому Европа не знала уже более века! Он снова и снова вглядывался в больного, и ему чудилась смерть в каждой заострившейся черте этого измученного лица. Он едва сдерживался, чтобы не закричать…

Вдруг ему почудился какой-то особенный, гулкий звук. Он вздрогнул… но это просто часы на башне били полночь. Но вот раздался новый звук, точно кто-то скреб в дверь. Ариберт прислушался, вскочил со стула… Снова ничего! Все тихо! А его все-таки что-то влекло к двери. Прошло еще мгновение, показавшееся ему чуть ли не вечностью, он бросился к двери и отворил ее со страшно бьющимся сердцем. У порога без чувств лежала Нелла, полностью одетая. Принц Ариберт обхватил ее гибкий стан, поднял ее и положил на кресло перед камином. О Евгении в эту минуту он совсем забыл.

— Что случилось, мой ангел? — шептал он, целуя девушку, и смотрел на нее, не зная, чем и как помочь.

Наконец она вздохнула и открыла глаза.

— Где я? — спросила она с дрожью в голосе, но сейчас же узнала Ариберта и продолжала: — Ах, это вы? Не выкинула ли я какой-нибудь глупости? Уж не упала ли я в обморок?

— Что случилось? Вам нездоровится? — со страхом спросил он, стоя перед ней на коленях и держа ее руки в своих.

— Я видела Жюля около моей кровати, — прошептала она, — я уверена, что это был он. Он стоял и насмешливо улыбался. Я еще не раздевалась… Я испугалась, вскочила, но его уже не было, а я бросилась вниз, к вам.

— Вы это видели во сне, — успокоил он ее.

— Так ли?

— Вероятно, так. Я не слышал ни звука. Никто не мог войти. Но, если вы хотите, я разбужу мистера Раксоля.

— Может быть, что это мне и приснилось, — согласилась Нелла. — Но как это глупо!..

— Вы переутомились, — сказал он, все еще бессознательно держа ее за руки.

Они взглянули друг на друга, она улыбнулась.

— Вы поцеловали меня, — вдруг произнесла она; принц покраснел и встал на ноги.

— Зачем?..

— Ах, мисс Раксоль, простите меня, — смущенно пробормотал он. — Этого нельзя простить, но все-таки простите. Я не мог сдержать чувств, я не знал что делал.

— Зачем вы меня поцеловали? — повторила она.

— Потому что… Нелла! Я люблю вас. Я не имею права говорить этого…

— Почему вы не имеете права?

— Если Евгений умрет, я должен буду исполнять свой долг относительно Познани: я сделаюсь правителем страны.

— Ну и что же? — спокойно возразила она с очаровательной наивностью. — У папы сорок миллионов. Разве вы не согласились бы отречься от престола?

— Ах, зачем вы вынуждаете меня говорить такие вещи? Я не смог бы уклониться от своих обязанностей по отношению к Познани, а царствующий принц может жениться только на принцессе.

— Но принц Евгений не умрет, — сказала Нелла с уверенностью, — а если он будет жить…

— Тогда я буду свободен, я отрекусь от всех моих прав, чтобы вы стали моей, если… если…

— Если что, принц?

— Если вы согласитесь принять мою руку.

— Для этого, значит, я достаточно богата?

— Нелла!

Он склонился над ней. Вдруг послышался звон разбитого стекла. Ариберт бросился к окну и открыл его. При тусклом свете звезд он разглядел, что к задней стене дома была приставлена лестница, а в конце сада раздавались чьи-то шаги.

— Это был Жюль! — воскликнул он и, не прибавляя больше ни слова, ринулся по лестнице на верхний этаж.

Мезонин был пуст, а мисс Спенсер таинственно исчезла.

Глава XIX

Августейшие особы в «Великом Вавилоне»

Королевские покои «Великого Вавилона» пользовались славой первых во всем гостиничном мире. Залы и салоны некоторых дворцов Германии и, в частности, дворца сумасшедшего Людовика Баварского, быть может, превосходят их своей пышной роскошью и ослепительным, сказочным блеском богатства, но нигде в мире, даже на Эйтс-авеню в Нью-Йорке, нельзя было найти ничего более совершенного, законченного, красивого и — что не менее важно — более комфортабельного. Королевская квартира состояла из шести комнат: прихожей, салона или комнаты для аудиенций, столовой, желтой гостиной (где августейшие особы принимали своих друзей), библиотеки и королевской спальни, с которой мы уже познакомились. Самым важным и в то же время поражающим воображение являлся, конечно, зал для аудиенций, имевший пятьдесят футов в длину и сорок в ширину, с великолепным видом на Темзу. Убранство этого зала было в немецком вкусе, так как из шести его царственных посетителей четверо оказывались тевтонской крови. Но главную его славу составлял французский потолок работы Фрагонара, целиком перевезенный из одного известного дворца на берегах Луары. Стены были покрыты дубовыми панелями с каррарским панно в восемь футов вышиной, точь-в-точь скопированными с редких моделей, находившихся на Континенте. Ковер представлял собой древний образец турецкого искусства и был приобретен Феликсом Вавилоном по случаю у одного разорившегося румынского принца. Серебряные канделябры, теперь снабженные электрическими лампочками, были вывезены с берегов Рейна.

Каждая вещь имела свое прошлое. Царское кресло — по этикету не полагалось называть его троном, хотя трону оно ничем не уступало — было отнято Наполеоном у одного австрийского города и куплено Феликсом Вавилоном на распродаже после смерти известного французского коллекционера. В каждом углу комнаты красовалось по фантастической гигантской величины вазе германского фаянса XVI века. Они были подарены Феликсу Вавилону Вильгельмом I Германским в память о его первом пребывании инкогнито в Лондоне в 1875 году, когда он приезжал по поводу беспорядков во Франции.

Только одна картина висела в приемной — это был портрет несчастного, но благородного Дон-Педро, императора бразильского. Подаренный Феликсу Вавилону самим императором, этот одинокий и величественный портрет как бы служил напоминанием королям и принцам о том, что империи падают и величие проходит. Один принц, занимавший апартаменты во время юбилея 1887 года — в то время под крышей Феликса Вавилона находились семь особ королевской крови, — прислал Феликсу краткое предложение убрать портрет. Феликс почтительно отклонил предложение, а принц выехал в другой отель, где у него было похищено драгоценностей на две тысячи фунтов.

Королевская приемная в «Великом Вавилоне» приобрела бы громкую славу одного из чудес Лондона, если бы была доступна для посетителей, но ее никогда не показывали, а если бы вы стали расспрашивать у гостиничной прислуги о собранных в ней чудесах, то услышали бы только какие-нибудь глупости, вроде того, что одна чистка турецкого ковра стоит 50 фунтов или что одна из ваз имеет трещину на пьедестале вследствие неосторожного с ней обращения во время шумной игры в жмурки четырех балканских принцесс, балканского короля и его адъютантов.

В конце июля, под вечер, в одной из оконных ниш этого великолепного помещения стоял принц Ариберт Познанский. На нем был общепринятый в Англии костюм — безукоризненный фрак с гарденией в петлице и с неизбежной складкой вдоль панталон. Казалось, принц был весел и поджидал кого-то, так как часто оборачивался и быстро через плечо поглядывал на дверь за королевским креслом. Наконец в дверях появился запыхавшийся сгорбленный старый человек с типичными немецкими манерами и положил какие-то бумаги на столик возле кресла.

— А, Ганс, дружище, — поприветствовал Ариберт вошедшего, подходя к нему, — мне надо поговорить с тобой. Каким тебе показалось состояние его королевского высочества?

Старичок поклонился по-военному.

— Не очень хорошим, ваше высочество, — ответил он. — Я служу его высочеству вашему племяннику со времени его совершеннолетия, служил раньше его царственному родителю, но я никогда не видел…

Он не договорил и с удрученным видом развел руками.

— Чего ты никогда не видел?

Ариберт ласково улыбнулся старичку. Сразу было видно, что эти два человека, столь различные по положению, были близки между собой.

— Знаете ли, принц, — снова заговорил старик, — что мы должны принять финансиста Симпсона Леви — кажется, так его зовут — в приемном зале? Без сомнения, осмелюсь заметить, для финансиста подошла бы и библиотека.

— Да, вероятно, ты прав, — согласился принц Ариберт, — но, похоже, у твоего господина есть на это свои, особые причины. Скажи-ка, — продолжал он, меняя тему разговора, — как случилось, что ты покинул принца, моего племянника, в Остенде и вернулся в Познань?

— По его приказанию, принц. — И старый Ганс, привыкший к прихотям королей и знавший половину секретов всех дворов Европы, кинул Ариберту многозначительный взгляд. — Он послал меня обратно с… с поручением, ваше высочество.

— И ты должен был вернуться к нему сюда?

— Именно так, ваше высочество. Я и вернулся сюда, хотя, сказать по правде, уже начинал бояться, что никогда больше не увижу своего господина.

— Принц был очень болен в Остенде, Ганс.

— Я так и думал, — мрачно ответил Ганс, медленно потирая руки. — И до сих пор еще не вполне оправился.

— Мы одно время совсем потеряли надежду на то, что он выживет, Ганс, но благодаря своему великолепному организму он благополучно перенес это испытание.

— Его нужно очень беречь, ваше высочество.

— Да, безусловно, — торжественно проговорил Ариберт. — Его жизнь очень дорога Познани.

В эту минуту Евгений, владетельный герцог Познанский, вошел в приемную залу. Он был бледен и вял, мундир, казалось, сильно стеснял его. Волосы его были слегка всклокочены, темные глаза смотрели с каким-то тревожным беспокойством — ему было, видимо, не по себе. Он походил на человека, за плечами которого стоит грозный призрак и который боится оглянуться. Но в то же время на нем, несомненно, лежала печать царского достоинства, и нельзя было не поразиться контрасту между больным Евгением в мизерной комнатке в Остенде и этим принцем Евгением в королевских покоях «Великого Вавилона», окруженного всей роскошью и помпой, какими только новейшая цивилизация может окружить людей с высоким рождением.

Весь остендский эпизод был пережит и предан забвению, будто этого никогда и не было. Он существовал еще, как затаенный позор, в сердцах людей, ставших его свидетелями. Принц Евгений выздоровел или по крайней мере выздоравливал и был перевезен в Лондон, где и продолжал по-прежнему прерванную нить своей придворной жизни. Дама в красной шляпе, неподкупная и дикая мисс Спенсер, бесчестный, но изысканный Жюль, темный, сырой погреб, жалкая, тесная спальня — все это отошло в прошлое. Благодаря принцу Ариберту и Раксолям Евгений благополучно выпутался из истории и был в состоянии снова вступить на свое общественное и официальное поприще. Император был уведомлен о его благополучном прибытии в Лондон, после неизбежной задержки в Остенде имя его вновь фигурировало в придворной хронике газет. Словом, все казалось в порядке. Только вот Жюль, Рокко и мисс Спенсер все еще разгуливали на свободе, тело Реджинальда Диммока покоилось в дворцовом мавзолее Познани, а принцу Евгению предстояло еще свидание с Симпсоном Леви.

Без сомнения, многие вещи угнетали принца Евгения. Он, по всей видимости, ушел в себя. Несмотря на необыкновенные перипетии, через которые он только что прошел, и события, настоятельно требовавшие разъяснений и искренних признаний между дядей и племянником, он мало говорил с принцем Арибертом. Всякий, даже прямой намек на остендские дни он с большей или меньшей ловкостью оставлял незамеченным, и принц Ариберт не был ближе к разрешению тайны заговора Жюля, чем в ту ночь, когда они с Раксолем посетили игорные залы Остенде. Евгений хорошо знал, что он был захвачен агентами дамы в красной шляпе, но, без сомнения, пристыженный тем, что он был проведен ею, он нисколько не торопился разъяснить дело.

— Ты хочешь принять Симпсона Леви в этой комнате, Евгений? — спросил Ариберт.

— Да, — последовал угрюмый ответ. — Почему же нет? Если у меня здесь и нет настоящей свиты, это еще не причина, чтобы не давать аудиенции, как принято… Ганс, можете идти!

Старый слуга быстро исчез.

— Ариберт, — продолжал владетельный герцог, когда они остались одни, — ты думаешь, что я сумасшедший?

Принц Ариберт невольно вздрогнул:

— Добрый мой Евгений, не говори глупостей!

— Я говорю, что ты считаешь меня сумасшедшим. Ты уверен, что этот приступ горячки оставил на мне вечный след. Может быть, я и действительно сумасшедший, как знать? Бог видит, что после всех пережитых мною ужасов нетрудно сойти с ума.

Ариберт не отвечал. В сущности, у него в голове не раз мелькала мысль, что ум Евгения еще не вполне вернулся к нормальной деятельности. Как бы то ни было, но эта речь племянника немедленно убедила его в полной здравости ума последнего. Он почувствовал, что если бы он только мог вернуть полное доверие племянника, то братское доверие, которое существовало между ними в дни их детских игр, — все могло бы быть хорошо. Но теперь, казалось, Евгений вовсе не был расположен одарять кого бы то ни было своим доверием. Молодой принц вернулся из царства теней, но некоторые из них последовали за ним, и он, по-видимому, был не в состоянии освободиться от этих мрачных спутников.

— А кстати, — сказал вдруг Евгений, — я ведь, наверно, должен наградить этих Раксолей. Я им в самом деле очень благодарен. Если я подарю девушке браслет, а отцу тысячу гиней, будет ли этого довольно?

— Дорогой мой Евгений! — в ужасе воскликнул Ариберт. — Тысячу гиней! Да знаешь ли ты, что этот Теодор Раксоль мог бы купить всю Познань, не сделавшись нищим?! Тысячу гиней! Ты бы с таким же успехом мог бы предложить ему шесть пенсов.

— В таком случае что же я могу им предложить?

— Ничего, кроме благодарности. Все прочее равнялось бы оскорблению. Ведь это не обыкновенные содержатели гостиницы!

— Значит, я не могу подарить девушке браслет? — Принц Евгений язвительно засмеялся.

Ариберт пристально взглянул на него:

— Нет!

— Почему ты поцеловал ее тогда ночью? — невзначай спросил принц Евгений.

— Кого поцеловал? — проговорил Ариберт, краснея и сердясь, несмотря на все усилия сохранить хладнокровие.

— Мисс Раксоль.

— Когда это?

— Тогда, ночью, в Остенде, когда я был болен. Вы думали, что я в бреду. Может быть, это и было так. Но все-таки я помню это необыкновенно ясно. Я помню, что приподнял голову на миг и в это самое мгновение ты целовал ее. О, дядя Ариберт!..

— Послушай, Евгений, бога ради. Я люблю Неллу Раксоль и женюсь на ней.

— Ты?! — Последовала длинная пауза, затем Евгений засмеялся. — Ах, — сказал он, — сначала все так говорят. Я и сам так же говорил, дорогой дядюшка. Это звучит очень красиво, но ровно ничего не значит.

— В данном случае это очень много значит, Евгений, — спокойно проговорил Ариберт.

Решимость, звучавшая в голосе дяди, заставила Евгения отнестись к делу несколько серьезнее.

— Ты не можешь на ней жениться, — сказал он. — Император не допустит морганатического брака.

— Император тут ни при чем. Я отрекусь от своих прав и сделаюсь простым гражданином.

— Начнем с того, что у тебя не будет ровно никаких средств…

— Но у моей жены они будут. Зная о жертве, которую я принесу, чтобы иметь возможность на ней жениться, она без колебаний отдаст свое состояние в мои руки для нашего обоюдного пользования, — жестко сказал Ариберт.

— Ты, безусловно, будешь очень богат, — пробормотал Евгений, и мысли его устремились к прославленному богатству Теодора Раксоля. — Но подумал ли ты о том, — спросил он, и глаза его снова засветились безумным блеском, — подумал ли ты о том, что я не женат и могу умереть в любой момент и тогда трон перейдет к тебе, к тебе, Ариберт?

— Трон никогда не перейдет ко мне, Евгений, — мягко сказал Ариберт, — потому что ты будешь жить. Ты совершенно выздоровел, и тебе больше нечего бояться.

— Я боюсь следующих семи дней, — проговорил Евгений.

— Следующих семи дней? Но почему?

— Не знаю, но я боюсь их. Если я их переживу…

— Мистер Симпсон Леви, ваше высочество, — громко возвестил Ганс.

Глава XX

Мистер Симпсон Леви желает принцу Евгению доброго утра

Принц Евгений вздрогнул.

— Я приму его, — сказал он и жестом дал понять Гансу, что мистер Симпсон Леви может войти.

— Подожди минуту, прошу тебя, — остановил его Ариберт, ласково положив руку на плечо племянника и устремив на старого Ганса взгляд, который мгновенно выпроводил прекрасно вышколенного слугу за дверь.

— Что это значит? — сердито спросил принц Евгений. — К чему эта внезапная серьезность? Не забывай, что я условился с мистером Леви и не должен заставлять его ждать. Ведь кто-то сказал, что аккуратность — вежливость королей.

— Евгений, — начал Ариберт, — я бы хотел, чтобы ты был настолько же серьезен, как и я. Разве мы не можем доверять друг другу? Я хочу тебе помочь, я уже помог тебе. Ты — мой коронованный повелитель, но, с другой стороны, я имею честь быть одних лет с тобой, я был товарищем твоего детства. Доверься мне. Я думал, что с давних лет пользовался твоим доверием, но позже узнал, что ты имел от меня тайны даже тогда. А теперь, со времени твоей болезни, ты стал еще более скрытным.

— К чему ты клонишь, Ариберт? — проговорил Евгений скорее враждебным, чем дружелюбным тоном. — Что ты хочешь сказать?

— Прежде всего то, что ты потерпишь неудачу с почтенным мистером Симпсоном Леви.

— Неужели? — проронил Евгений. — Откуда ты знаешь, какие у меня с ним дела?

— Довольно будет сказать, что я знаю это, и все. Ты никогда не получишь от него миллиона фунтов.

У принца Евгения перехватило дух, но он подавил волнение.

— Кто это сказал? О каком миллионе идет речь? — Глаза его беспокойно забегали по комнате. — Ах, понимаю! — Он притворно засмеялся. — Это я наболтал в бреду. Ты не должен принимать это всерьез, Ариберт. Когда человек в горячке, то у него появляются дикие и химеричные мысли.

— Ты ничего не говорил в бреду, — возразил Ариберт. — По крайней мере ничего не говорил о себе. Я узнал об этом предполагавшемся займе раньше, чем увидел тебя в Остенде.

— Кто же сказал тебе? — спросил Евгений гневно.

— Значит, ты сознаешься, что пытаешься устроить заем?

— Вовсе не сознаюсь. Кто сказал тебе?

— Теодор Раксоль, миллионер. Эти богачи не имеют тайн друг от друга, они образуют кружок более тесный, чем какое бы то ни было наше общество, Евгений, и гораздо более сильный. Они разговаривают и между словами правят миром. Эти миллионеры и есть настоящие монархи.

— Будь они прокляты! — вырвалось у Евгения.

— Да, может быть. Но вернемся к твоему делу. Представь себе мой стыд, мое отвращение, когда я увидел, что этот Раксоль мог сказать мне о твоих делах больше, чем мне самому было известно. К счастью, он порядочный человек и на него можно положиться, иначе я сделал бы что-нибудь отчаянное, когда убедился, что ему известна твоя частная история. Евгений, позволь мне коснуться этого пункта: зачем тебе нужен миллион? Неужели действительно правда, что ты так запутался в долгах? Не думай, что я пользуюсь случаем сделать тебе выговор, я только спрашиваю.

— А что, если у меня действительно миллион долга? — сказал принц Евгений с напускной храбростью.

— Ничего, дорогой мой, ничего. Только это довольно большая сумма, чтобы промотать ее за десять лет, не правда ли? Как тебе это удалось?

— Не спрашивай меня, Ариберт. Я был безумцем. Но клянусь тебе, что женщина, которую ты называешь дамой в красной шляпе, была последним из моих безумств. Я собираюсь вступить в брак и стать благоразумным принцем.

— Значит, помолвка с принцессой Анной — уже свершившийся факт?

— В сущности, да. Как только я условлюсь с Леви, все будет хорошо. Ариберт, я бы не согласился променять Анну даже на императорский трон. Она чистая, хорошая девушка, и я люблю ее так, как только человек может любить ангела.

— И все-таки ты хочешь обмануть ее относительно твоих долгов, Евгений?

— Не ее, но ее упрямых родителей и, быть может, императора. До них дошли слухи, и я должен прекратить всякие разговоры, представив им расписку в уплате долгов.

— Я рад, что ты был откровенен со мной, Евгений, — произнес принц Ариберт, — но я скажу тебе прямо: ты никогда не женишься на принцессе Анне.

— Почему? — Тон Евгения снова стал надменным.

— Потому, что ее родители этого не допустят. Потому, что ты не будешь иметь возможности представить им расписку в уплате долгов. Потому, что этот Симпсон Леви никогда не одолжит тебе миллион.

— Объяснись, пожалуйста!

— Это я и намереваюсь сделать. Тебя заманили — это гадкое слово, но я вынужден употребить его, — тебя заманили в Остенде.

— Правда.

— Ты знаешь почему?

— Полагаю потому, что эта подлая старая женщина в красной шляпе и ее сообщники хотели выманить у меня денег. К счастью, благодаря тебе им это не удалось.

— Вовсе нет, им совсем не нужны были твои деньги. Они хорошо знали, что у тебя их нет. Им известно, что ты беспечный школьник среди европейских принцев, без всякого сознания какой-либо ответственности или чувства долга перед своей страной. Сказать тебе, зачем они тебя заманили?

— Раз уж ты принялся отчитывать меня, дорогой дядюшка…

— Они заманили тебя для того, чтобы не пускать тебя в Англию еще несколько дней, просто чтобы вынудить тебя нарушить твое условие с Симпсоном Леви. И, мне кажется, они преуспели в этом. Допустим, что ты не получишь денег от Леви, — найдется ли в Европе другой капиталист, который одолжил бы их тебе при тех фантастических гарантиях, которые ты можешь предложить?

— Возможно, что и нет, — спокойно проговорил Евгений. — Но, видишь ли, я получу деньги от Симпсона Леви. Он обещал это, а я из некоторых источников знаю, что он умеет держать слово. Он сказал, что деньги, имеющие известное назначение, будут свободны до…

— До?

— До конца июня.

— А теперь уже конец июля.

— Ну, что значит какой-нибудь месяц? Он будет рад одолжить деньги и получить прекрасные проценты. И с чего ты вбил себе в голову предположение о каком-то заговоре против меня? Это же просто смешно! Заговор против меня!? Для чего?

— А ты не подумал о Боснии? — холодно спросил Ариберт.

— При чем тут Босния?

— Мне незачем говорить тебе, что король Боснии имеет естественные обязательства по отношению к Австрии, которая предоставила ему корону. Австрия страстно желает, чтобы он сделал выгодную партию.

— Ну и пусть делает.

— Он и собирается. Он собирается жениться на принцессе Анне, — заявил Альберт.

— Пока я жив, ему это вряд ли удастся. Он делал предложение в прошлом году, но был отвергнут.

— Да, но он повторит свое предложение и на сей раз не будет отвергнут, Евгений! Да неужели ты не видишь, что этот заговор против тебя устроен кем-то, кто отлично осведомлен обо всех твоих делах и кто желает во что бы то ни стало помешать твоему браку с принцессой Анной? Только один человек в Европе может иметь мотивы желать вашего разрыва, и это человек, который сам хочет жениться на ней.

Евгений побледнел.

— Значит, Ариберт, ты пытаешься дать мне понять, что мой арест в Остенде был устроен какими-нибудь агентами короля Боснийского?

— Именно так.

— С целью прервать мои переговоры с Симпсоном Леви и положить таким образом конец самой возможности моего брака с Анной?

Ариберт утвердительно кивнул.

— Ты мне хороший друг, Ариберт, ты желаешь мне добра, но ты заблуждаешься.

— А про Реджинальда Диммока ты забыл?

— Я помню: ты говорил, что он умер.

— Я не говорил ничего подобного. Я говорил, что его убили, и это также было частью заговора.

— Я совсем не верю в то, что он был убит, — сказал Евгений. — Что же касается Симпсона Леви, то я готов поспорить с тобой на тысячу марок, что мы с ним придем сегодня к соглашению и что этот миллион будет в моих руках прежде, чем я покину Лондон.

Ариберт покачал головой:

— Ты что-то уж очень уверен в мистере Леви. Разве у тебя были с ним дела и раньше?

— Да, то есть… — Евгений с секунду колебался. — Да, кое-какие. Разве найдется человек в моем положении, который в то или иное время не прибегал бы к помощи таких, как Симпсон Леви?

— Я никогда не прибегал к ней, — заметил Ариберт.

— Ты! Да ведь ты просто какое-то ископаемое! — Евгений позвонил в серебряный колокольчик. — Ганс! Я приму мистера Симпсона Леви.

Ариберт скромно удалился, а принц Евгений опустился в бархатное кресло и принялся просматривать бумаги, положенные ранее на стол старым Гансом.

— Доброго утра, ваше королевское высочество, — входя и кланяясь, проговорил Симпсон Леви. — Надеюсь, что ваше королевское высочество в добром здравии?

— Благодарю, так себе, — ответил принц.

Несмотря на то что Симпсону Леви приходилось вести дела с представителями королевской крови чаще, чем какому-либо другому простому смертному во всей Европе, он никак не мог приучиться чувствовать себя свободно в первые минуты свидания со своими высокими клиентами. Потом он овладевал собой, но вначале неизбежно смущался, багровел и его бросало в жар.

— Мы немедленно приступим к делу, — сказал принц Евгений. — Садитесь, мистер Леви.

— Покорнейше благодарю, ваше королевское высочество.

— Итак, речь идет о займе, который мы уже почти устроили, — кажется, о займе в миллион фунтов? — небрежно проронил принц.

— Да, миллион, — подтвердил Леви, играя своей поразительно толстой цепочкой от часов.

— Теперь все в порядке. Вот тут бумаги, и мне бы хотелось покончить с этим делом сейчас же.

— Точно так, ваше высочество, но…

— Но что? Несколько месяцев тому назад вы выражали полнейшее удовлетворение относительно обеспечения, хотя я готов признать, что это обеспечение довольно-таки необычного свойства. Вы также соглашались на размер процентов. Ведь не каждому, мистер Леви, удастся ссудить миллион за пять с половиной процентов, по истечении десяти лет вся сумма будет выплачена полностью. Кажется… гм… кажется, я говорил вам, что состояние принцессы Анны, которая выражает согласие принять мою руку, со временем достигнет пятидесяти миллионов марок, что равняется двум миллионам фунтов на ваши английские деньги. — Принц Евгений остановился: он не привык пускаться в откровенности с финансистами, но чувствовал, что теперь обстоятельства требовали этого.

— Изволите ли видеть, ваше королевское высочество, — начал Симпсон Леви, — дело вот в чем: я говорил, что могу продержать свободной эту сумму денег до конца июня, а вы должны были назначить мне свидание здесь до истечения этого срока. Не имея известий от вашего высочества и не зная местопребывания вашего высочества, я решил, что вы заключили какую-нибудь другую сделку — бумаги ведь сильно понизились за последние месяцы.

— Я, к несчастью, был задержан в Остенде, — сказал принц Евгений, напуская на себя как можно больше высокомерия, — важными делами. Других сделок я не заключал, и миллион мне нужен по-прежнему. Если вы будете так добры и уплатите его моему лондонскому банкиру…

— Мне очень жаль, — проговорил мистер Симпсон Леви твердым, безукоризненно вежливым тоном, удивившим даже его самого, — но мой синдикат отдал уже эти деньги в другие руки, в южную Америку. Я могу конфиденциально сказать вашему высочеству, что мы одолжили их чилийскому правительству…

— К черту чилийское правительство, мистер Леви! — воскликнул принц, побледнев. — Я должен иметь этот миллион, таково было условие.

— Допускаю, что таково было условие, — возразил Симпсон Леви, — но ваше высочество сами нарушили это условие…

Наступило продолжительное молчание.

— Что же вы хотите сказать, — снова начал принц с напускным спокойствием, — что вы не можете одолжить мне этот миллион?

— Я мог бы предоставить его вашему высочеству года через два.

У принца вырвался нетерпеливый жест.

— Мистер Леви, если вы завтра же не передадите деньги мне в руки, вы погубите одну из старейших царствующих династий и невольно измените карту Европы. Вы не держите слова, а я рассчитывал на вас.

— Извините меня, ваше высочество, — проговорил коренастый Леви, вставая с обиженным видом. — Это не я не держу слова. Я прошу позволения повторить, что деньги находятся уже не в моем распоряжении, засим желаю вашему высочеству доброго утра! — И мистер Симпсон Леви покинул приемную принца с неловким, обиженным поклоном.

Это была очень характерная для конца XIX века сцена: сытый, вульгарный, толстый человечек, родившийся на полуразвалившейся вилле в Брикстоне и находивший высшее наслаждение в воскресной прогулке по реке на дорогом электрическом катере, здесь, в отеле американского миллионера, не уступал и даже совершенно разбивал одного из представителей расы людей, веками двигавших европейскую историю и в своих родовых замках и поныне окруженных всеми внешними проявлениями помпы и могущества.

— Ариберт, — сказал немного позже принц Евгений, — ты был прав. Все кончено. Мне остается одно…

— Ты ведь не думаешь… — Ариберт оборвал племянника, пораженный.

— Да, я думаю, — быстрым шепотом проговорил Евгений. — Я устрою так, что это будет похоже на случайность.

Глава XXI

Возвращение Феликса Вавилона

Вечером того дня, когда произошло роковое свидание принца Евгения с мистером Симпсоном Леви, Теодор Раксоль бесцельно и тревожно прохаживался по вестибюлю и смежным с ним коридорам «Великого Вавилона». Всего день или два тому назад он вернулся из Остенде и изо всех сил старался забыть о деле, вызвавшем его туда, старался смотреть на него как на оконченное. Но это ему плохо удавалось. Напрасно он говорил себе, что есть вещи, которые должны быть предоставлены естественному течению. Если его опыт человека, по-своему распоряжавшегося на денежных рынках, инициатора гигантских предприятий в Нью-Йорке, научил его чему-нибудь, то он должен был научить его именно этому. И все-таки Раксоль не мог примириться с таким ходом вещей.

Само присутствие принцев в его гостинице пробуждало воинственные инстинкты этого человека, которому еще никогда в жизни не приходилось терпеть поражения. Он взялся за оружие, так сказать, только ради помощи, но если бы принцы Познанские не стали продолжать бой, то он, Теодор Раксоль, не сложил бы оружия. В некоторых отношениях, конечно, победа оставалась за ним, так как принц Евгений был выведен из чрезвычайно трудного и опасного положения, а враги, то есть Жюль, Рокко, мисс Спенсер, а может быть, и какие-то другие лица, обращены в бегство. Но этого Раксолю было недостаточно, даже слишком мало. Он считал величайшей несправедливостью тот факт, что преступники — а они, несомненно, были преступниками — до сих пор разгуливали на свободе. Кроме того, был еще один пункт: Раксоль ни словом не обмолвился полиции о случившемся. Пренебрегая полицией, он не мог не видеть, что если бы последней удалось в самом деле найти настоящий ключ к событиям, то он был бы поставлен в довольно неловкое положение по той простой причине, что в глазах закона утаивать то, что он утаивал, равнялось преступлению.

В тысячный раз миллионер спрашивал себя, что заставило его скрыть происходящее от полиции, почему он вдруг стал заинтересованным в познанской истории лицом и почему в настоящий момент так жаждал расследовать эту историю до конца? На первые два вопроса он с грехом пополам отвечал, что у него всегда была привычка доводить дело до конца и что теперь его побуждало к этому детское упрямое желание не останавливаться на полпути, тем более что он чувствовал себя совершенно способным завершить дело. Кроме того, у него было побуждение, в котором он сам себе не хотел признаваться, будучи от природы противником громких фраз, а именно — отвлеченная любовь к правосудию, глубоко укоренившийся в англосаксах инстинкт помогать в победе правой стороне, несмотря на громадный риск и несоответствующие ему выгоды.

Теодор Раксоль обдумывал все это, прохаживаясь по своему громадному отелю в последний июльский вечер. Газеты еще неделю тому назад утверждали, что Лондон опустел, но, вопреки их заявлениям, город, по-видимому, оставался столь же многолюдным. Правда, «Великий Вавилон» не был так переполнен, как за месяц до этого, но все еще приносил неплохую прибыль. Перед концом сезона веселые светские мотыльки имеют обыкновение залетать на день или два в большие отели, прежде чем упорхнуть в замки и загородные виллы, на луга, реки и озера.

Большие плетеные кресла на веранде были заняты различных возрастов джентльменами, наслаждавшимися тонким вкусом ликеров и сигар и созерцанием полной луны, так величаво плывшей над водами Темзы. То тут, то там какая-нибудь хорошенькая женщина проходила по террасе под руку с безукоризненно одетым кавалером. Комиссионеры в форменных фраках и швейцары бесшумно двигались вокруг. Главный швейцар поминутно прикладывал ко рту свой пронзительный свисток, и от подъезда гостиницы, позвякивая бубенчиками, отъезжали кебы, увозя пару мотыльков к месту скуки или увеселения, а порой какой-нибудь шикарный собственный экипаж, запряженный дорогими лошадьми, казалось, знавшими себе цену, затмевал своим великолепием маленькие кебы.

Вечер стоял жаркий, и, помимо экипажей, на улицах не было заметно никакого движения. Казалось, что мир — то есть мир «Великого Вавилона» — всецело погрузился в торжественный процесс пищеварения и тихих разговоров. Даже огни длинных рядов фонарей на набережной едва дрожали в спокойном, теплом, ласковом воздухе. Мерцавшие в небе звезды и неподвижная, бледная луна смотрели с вышины на громаду «Великого Вавилона». Невозможно угадать, что думали они о гостинице и ее обитателях, зато можно понять мысли Теодора Раксоля: бродя по вестибюлю своего отеля, он думал, что луна несносна — она своим глупым видом притягивала его взор и мешала его сложным размышлениям.

Миллионер оглядывал этих прекрасно одетых, довольных собой людей — его гостей и постояльцев. По-видимому, они вовсе не замечали его. Вероятно, лишь очень небольшая часть из них знала, что этот высокий скромный человек с проседью и худощавым, решительным и властным лицом, с такой небрежной легкостью носивший свой американского покроя фрак, был единственным владельцем «Великого Вавилона» и, может быть, самым богатым человеком в Европе. Как уже было сказано, Раксоль не был известен в Англии. Гости «Великого Вавилона» видели в нем лишь странного господина, который своим снованием взад-вперед нарушал их безмятежное спокойствие, но с которым, судя по его виду, не стоило вступать в препирательства. Поэтому Теодор Раксоль без помехи продолжал свое блуждание, постоянно повторяя про себя: «Надо что-нибудь сделать!» Но что? Он не мог остановиться ни на каком решении.

Наконец, пройдя через весь отель, Раксоль вышел в маленькую боковую улицу и по ней влился в шумный поток многолюдного Стрэнда. Вскочив в проходивший мимо омнибус, миллионер заплатил пять пенсов за проезд до Путни, но через минуту, увидев, что скромные пассажиры с любопытством осматривают человека во фраке, но без пальто, вновь выскочил из омнибуса и даже не заметил, как кондуктор, указав на него пальцем, подмигнул пассажирам, будто говоря: «Вот сумасшедший-то!»

Раксоль вошел в табачный магазин и попросил сигару. Продавец почтительно осведомился, за какую цену.

— Сколько стоит самая лучшая? — спросил Теодор.

— Пять шиллингов штука, сэр, — быстро ответил продавец.

— Дайте за один пенс, — лаконично заявил Теодор Раксоль и вышел из лавки, закурив сигару за один пенс; для него это было совершенно новое ощущение.

Остановившись перед парфюмерным магазином Евгения Риммеля, он вдохнул донесшийся оттуда аромат, как вдруг какой-то господин, шедший навстречу, обратился к нему с приветствием:

— Добрый вечер, мистер Раксоль!

Миллионер не сразу узнал заговорившего с ним господина, одетого в дорожное пальто и державшего в руке чемодан. Через миг довольная улыбка осветила его черты, и он протянул руку.

— Ну, знаете ли, мистер Вавилон, из всех людей на свете я больше всех сейчас желал видеть именно вас!

— Вы мне льстите, — сказал новоиспеченный швейцарец.

— Ничуть, — ответил Раксоль, — я не имею этой привычки, так же как и вы. Мне хотелось поговорить с вами по душам, и вдруг — вот и вы сами! Откуда вы взялись?

— Из Лозанны, я исполнил там все свои обязанности, делать мне больше было нечего, к тому же на меня напала ностальгия по Лондону, вот я и собрался в путь, как видите! — Он поднял свой чемодан, указывая на него Раксолю: — Зубная щетка, бритва, туфли — и готово! — Он засмеялся. — Бродя по улицам, я раздумывал, где бы мне остановиться. Представьте себе: я, Феликс Вавилон, не имею пристанища в Лондоне.

— Я бы посоветовал вам остановиться в «Великом Вавилоне», — рассмеялся Раксоль ему в ответ. — Это хороший отель, и я лично знаком с владельцем.

— Только, кажется, он дороговат?

— Для вас, сэр, — ответил Раксоль, — стоимость будет ровно полкроны в неделю. Согласны?

— Согласен. Вы очень добры, мистер Раксоль.

Они вместе направились к отелю, не говоря ничего особенного, но чрезвычайно довольные обществом друг друга.

— Много постояльцев? — спросил Феликс Вавилон.

— Так себе, — сказал Раксоль, стараясь придать себе по возможности вид профессионального содержателя гостиницы. — Но кажется, что, выражаясь языком коммерсантов, если вообще делаются хорошие дела, то они делаются именно у меня. Сегодня все сидят на террасе у портика, ведь невообразимо жарко, и потребление мороженого доходит до неимоверного количества, почти как в Нью-Йорке.

— В таком случае, — вежливо сказал Вавилон, — позвольте мне предложить вам другую сигару.

— Но я еще не докурил эту.

— Именно потому я и хочу предложить вам другую. Сигара, подобная вашей, друг мой, никогда не должна куриться в пределах «Великого Вавилона» — даже самим его владельцем, а в особенности, когда все гости собрались на веранде. Ее дым способен погубить всякую гостиницу.

Теодор Раксоль, смеясь, зажег ротшильдовскую гавану, протянутую ему Вавилоном, и они под руку вошли в гостиницу. Но едва они поднялись по ступеням, как Феликс стал объектом всеобщего внимания. Казалось, что он был весьма популярен среди своих бывших гостей. Наконец они добрались до комнаты хозяина, куда Вавилону были поданы на ужин цыплята, а Раксоль составил ему компанию, распивая бутылку вина.

— Этот цыпленок зажарен почти безукоризненно, — сказал наконец Вавилон. — Но почему, мой дорогой Раксоль, почему, ради всего святого, вы поссорились с Рокко?

— Значит, вы слышали?

— Слышал?! Друг мой, да об этом кричали все газеты Континента! Некоторые журналы даже пророчествовали, что гостинице придется закрыться не позже как через полгода, раз Рокко покинул ее. Но я, без сомнения, смотрел на дело иначе. Я знал, что у вас должно было появиться серьезное основание, чтобы допустить уход Рокко, и что вы заранее должны были условиться относительно его заместителя.

— В сущности, я не предпринимал никаких шагов заранее, — сказал Теодор Раксоль немного грустно, — но, к счастью, мы нашли в нашем втором sous-chef’e[10] мастера, уступающего разве что самому Рокко. Так что это было делом случая.

— В таком серьезном вопросе было, без сомнения, неблагоразумно полагаться на простой случай.

— Да я и не полагался на случай. Я ни на кого не полагался, кроме Рокко, а он обманул меня.

— Но почему же вы с ним поссорились?

— Я не ссорился с ним. Просто однажды ночью я нашел его бальзамирующим тело в королевской спальне.

— Что? Что вы сказали? — вскрикнул Вавилон.

— Я нашел его бальзамирующим тело в королевской спальне, — спокойно повторил Раксоль.

Оба несколько секунд смотрели друг на друга, затем Раксоль наполнил стакан Вавилона.

— Расскажите мне все, — попросил Вавилон, глубже усаживаясь в своем кресле и закуривая сигару.

И Раксоль поведал ему весь познанский эпизод со всеми мельчайшими его подробностями, насколько последние были ему самому известны. Рассказ этот, длинный и сложный, занял почти час. Феликс не прерывал его ни словом, ни один мускул не дрогнул на его лице, только маленькие глазки его пристально смотрели на собеседника через голубоватые клуба дыма.

Часы на камине пробили полночь.

— Пришло время для виски с содой, — сказал Раксоль и встал, чтобы позвонить, но Вавилон остановил его.

— Вы упомянули, что этот Симпсон Леви имел сегодня аудиенцию у принца Евгения, но о результатах встречи ничего не рассказали.

— Потому что я и сам их еще не знаю. Но, без сомнения, завтра мне уже все будет известно. Пока я твердо уверен в том, что Леви отказался предоставить требуемый миллион принцу Евгению. Я имею основания думать, что деньги эти уже получили другое назначение.

— Гм… — пробормотал Вавилон, затем небрежно добавил: — Меня вовсе не удивляет это шпионство через ванную королевских покоев.

— Почему не удивляет?

— О, это такое заманчивое занятие, и притом легко исполнимое. Что до меня, то я всегда избегал вмешательства в такие дела. Я знал, что они существуют, я чувствовал, но я также чувствовал, что меня это не касается. Мои обязанности заключались в том, чтобы предоставлять самую лучшую пищу и кров тем, кто был готов за них платить, и я делал свое дело. Если же что-либо втихомолку делалось в моей гостинице, я уже давно поставил себе за правило не видеть этого и не знать — если только на это не призывалось мое особенное внимание, а внимания моего никто не призывал. Как бы то ни было, я допускаю, что такого рода дела волнуют кровь, и вы, без сомнения, узнали это на личном опыте.

— Да, — просто сказал Раксоль, — хотя мне кажется, что вы смеетесь надо мной.

— Ничуть, — возразил Вавилон. — Ну, а теперь, если будет дозволено спросить, что же вы намерены делать далее?

— Это-то я и сам хотел бы знать.

— Хорошо, — произнес Вавилон, помолчав немного. — Посмотрим. Во-первых, вам, может быть, небезынтересно будет узнать, что я сегодня видел Жюля.

— Да? — сказал Раксоль невозмутимо. — Где же?

— Рано утром в Париже, как раз перед моим отъездом оттуда. Встреча была совершенно случайная, и Жюль, казалось, удивился, увидев меня. Он почтительно осведомился, куда я еду, и я сказал, что в Швейцарию. В ту минуту я действительно думал, что поеду в Швейцарию: мне казалось, что там я буду счастливее и что мне лучше вернуться и не видеть больше Лондона. Тем не менее потом я снова переменил решение и приехал в Лондон, рискуя почувствовать себя здесь несчастным без моего отеля. Кстати говоря, я спросил Жюля, куда он держит путь, и он ответил, что едет в Константинополь, так как заинтересован появившимся там новым французским отелем. Я пожелал ему счастливого пути, и мы расстались.

— Гм… Константинополь… — протянул Раксоль. — По-моему, это довольно подходящее для него место.

— Но, — прервал американца Вавилон, — я снова видел его.

— Где?

— На Черинг-Кроссе, за несколько минут перед тем, как имел удовольствие повстречаться с вами. В конце концов мистер Жюль не отправился в Константинополь. Он меня не видел, в противном случае я бы заметил ему, что, путешествуя из Парижа в Константинополь, обычно не проезжают через Лондон.

— Ну и пройдоха же он! — воскликнул Теодор Раксоль. — Неподражаемый пройдоха!

Глава XXII

В винном погребе

«Великого Вавилона»

— А прошлое этого Жюля вам неизвестно? — спросил Раксоль, наливая себе виски.

— Совершенно неизвестно, — ответил Вавилон. — Я и понятия не имел, что его настоящее имя — Том Джексон, пока вы не рассказали мне об этом, хотя я, конечно, знал, что в действительности его звали не Жюлем. Я, безусловно, не догадывался о том, что мисс Спенсер была его женой, хотя давно подозревал, что они состояли в гораздо более интимных отношениях, чем того требовали их служебные обязанности в гостинице. Все, что я знаю о Жюле — его всегда все звали Жюлем, — это что он мало-помалу благодаря каким-то непостижимым личным качествам приобрел выдающееся положение в гостинице. Решительно, это был самый умный и просто идеальный лакей, какого я когда-либо знал. Ему особенно хорошо удавалось сохранять собственное достоинство, не унижая других. Боюсь, что эти сведения слишком неопределенны, чтобы извлечь из них какую-нибудь практическую пользу в нынешнем затруднительном случае.

— В чем же затруднительность нынешнего случая? — простодушно осведомился Раксоль.

— По-моему, теперь очень трудно объяснить присутствие этого человека в Лондоне.

— Напротив, это легко.

— Как? Уж не предполагаете ли вы, что он стремится отдать себя в руки правосудия или что цепи привычки приковали его к отелю?

— Ни то, ни другое. Жюль собирается предпринять новое покушение, вот и все.

— Покушение? На кого?

— На принца Евгения — либо на его жизнь, либо на свободу. Вероятно, в этот раз на жизнь. Он угадал, что мы заинтересованы в том, чтобы сохранить приключения принца Евгения в тайне, и понял, что это обстоятельство даст ему преимущество над нами. Так как он уже довольно богат, по его собственному утверждению, то предложенное ему вознаграждение должно быть громадно, и он твердо решил во что бы то ни стало получить его. Еще недавно он выказывал себя чрезвычайно дерзким типом, и, если не ошибаюсь, в скором времени он проявит еще большую дерзость.

— Но что же он может сделать? Вы, конечно, не предполагаете, что он предпримет покушение на жизнь Евгения в самом отеле?

— А почему бы и нет? Если Реджинальд Диммок погиб из-за одного только подозрения, что он может выдать заговор, то почему этой же участи должен избежать принц Евгений?

— Но ведь это же было бы неслыханное преступление и нанесло бы страшный удар гостинице!..

— Верно! — с улыбкой согласился Раксоль.

Щуплому Феликсу Вавилону, казалось, было неимоверно трудно осмыслить столь чудовищное предположение.

— Как же это может совершиться? — спросил он наконец.

— Диммок был отравлен.

— Да, но тогда здесь был Рокко, который состоял в заговоре. Понятно, что Рокко мог это устроить, совершенно понятно. Но без него такое вряд ли возможно, я даже не могу подумать, что Жюль попытался бы провернуть подобное. Видите ли, в таком месте, как «Великий Вавилон» — мне нужно вам на это указать, — пища проходит через столько рук, что отравить одно лицо, не убив по дороге пятьдесят других, было бы операцией чрезвычайно сложной. Сверх того, принцу Евгению, если только он не изменил своих привычек, всегда прислуживает собственный лакей, старый Ганс. А потому и всякая попытка подмешать отраву в уже готовое кушанье перед тем, как оно будет подано на стол, была бы чрезвычайно рискованной.

— Согласен, — сказал Раксоль, — однако с вином это было бы легче устроить. Как вы считаете?

— Я не подумал об этом, — сознался Вавилон. — Вы изобретательный теоретик, но мне известно, что вино для принца Евгения всегда откупоривается в его присутствии. Без сомнения, его откупоривает тот же Ганс. А потому и ваша винная теория не выдерживает критики, мой друг.

— Почему же? В вопросе о вине я не считаю себя экспертом, сам его редко пью, но мне кажется, что бутылка вина может быть отравлена, еще находясь в самом погребе, особенно если есть сообщник в гостинице.

— Так вы думаете, что еще не отделались от всех ваших заговорщиков?

— Я считаю вполне возможным, что у Жюля есть сообщник в стенах этого здания.

— И что бутылка вина может быть откупорена и закупорена вновь без всякого следа такой операции? — В голосе Вавилона прозвучал сарказм.

— Не вижу необходимости открывать бутылку, чтобы отравить вино. Я никогда не пробовал отравить кого-нибудь бутылкой вина и не претендую на природный талант отравителя, но думаю, что сумел бы изобрести не один способ исполнить подобный фокус. Конечно, я допускаю, что относительно намерений Жюля могу и ошибаться…

— Ах, винные погреба, которые находятся тут, внизу, под нами, относятся к одному из чудес Лондона, — сказал Феликс Вавилон. — Надеюсь, вам известно, Раксоль, что, купив «Великий Вавилон», вы купили, должно быть, и лучший винный склад во всей Англии, если не во всей Европе. Я оцениваю его в шестьдесят тысяч фунтов. И могу сказать, что я всегда особенно заботился о том, чтобы мои погреба надлежащим образом охранялись. Даже Жюль столкнулся бы с немалыми трудностями, пытаясь проникнуть туда без посредничества винного клерка, а последний неподкупен или, вернее, был таковым.

— Мне стыдно сознаться, но я еще не осматривал погреб. — Раксоль улыбнулся. — Даже ни разу о нем не подумал. Раз или два я дал себе труд обойти гостиницу, но в своей экскурсии я пропустил погреба.

— Да это невозможно, голубчик! — воскликнул Вавилон; его, великого знатока и любителя тонких вин, просто смешило такое признание. — Право, вы должны завтра же осмотреть их, и, если позволите, я буду сам сопровождать вас.

— А почему же не сегодня? — спокойно предложил Раксоль.

— Сегодня! Да ведь уже очень поздно, Хабборд, наверно, уже лег спать.

— Можно узнать, кто такой этот Хабборд? Я что-то смутно припоминаю его имя.

— Хабборд — винный клерк «Великого Вавилона», — произнес Феликс с ударением, — очень положительный человек лет сорока. У него хранятся все ключи от погребов. Он знает каждую бутылку в каждом ящике, ее год, качество и цену, а сам он состоит в обществе трезвости. Хабборд — это редкость. Без его ведома ни одна бутылка не может быть взята из погреба и никто не может войти в погреб. Так по крайней мере было в мое время, — добавил Вавилон.

— Мы разбудим его, — предложил Раксоль.

— Да ведь уже первый час ночи, — запротестовал было Вавилон.

— Пустяки! Если только вы согласны сопровождать меня. Погреб ведь тот же — что днем, что ночью, а потому зачем же откладывать?

Вавилон пожал плечами.

— Как хотите, — согласился он со своей обычной вежливостью.

— Ну так отыщем этого мистера Хабборда с его ключами, — сказал Раксоль, выходя вместе с гостем из комнаты.

Несмотря на поздний час, гостиница оставалась открытой. Некоторые из постояльцев сидели еще в общих комнатах, и несколько усталых лакеев были на ногах. Одного из них послали за мистером Хаббордом. По счастливой случайности последний еще не успел лечь, хотя уже собирался. Он лично принес ключи мистеру Раксолю, и после того, как он немного поболтал со своим прежним хозяином, владелец и экс-владелец гостиницы «Великий Вавилон» направились к погребам.

Погреба эти, расположенные под отелем, занимали половину его площади, выходившую на Стрэнд. Вследствие того что почва имела большой уклон от Стрэнда к реке, «Великий Вавилон», так сказать, был глубже со стороны Стрэнда, чем Темзы. Со стороны Темзы под нижним этажом заложен фундамент и подфундамент, со стороны же Стрэнда под вторым фундаментом расположены еще и обширные винные погреба.

Спустившись по четырехъярусной лестнице, по которой ходила прислуга, и пройдя по длинному коридору, параллельному кухням, оба приятеля очутились перед незапертой дверью, открывавшей за собой еще один ярус ступеней, у подножия которых находился главный вход в погреба. Перед дверью был лифт, посредством которого великолепные напитки поднимались на верхние этажи, а напротив помещалось маленькое бюро мистера Хабборда. Свет везде еще горел. Вавилон, державший в руках хорошо знакомую связку ключей, отпер большую дверь, и они очутились в первом из пяти погребов. Раксоль был поражен низкой температурой и размерами помещения. Взяв переносную электрическую лампу, прикрепленную к длинной проволоке, и подняв ее кверху, Вавилон осветил обширный погреб. При этом ярком освещении подземная кладовая имела таинственный и мрачный вид со своими длинными рядами ящиков, убегавшими вдаль, где луч света отражался в горлышке последней бутылки. Потом Вавилон зажег еще лампу, и Теодор Раксоль под руководством этого тонкого знатока начал обзор самой интересной части своих владений.

Неподдельное воодушевление Феликса Вавилона при виде этого склада живительной влаги способно было развеселить любого. Вавилон представил удивленным глазам Раксоля в должном порядке все вина трех континентов — нет, даже четырех, так как великолепные и сладкие вина Капской колонии[11] не были забыты в этой самой изысканной коллекции разнообразных лоз. Начав с несравненных продуктов Бургундии, Вавилон перешел к красным винам медок, бордо и сотерну, за ними следовали шампанские «Айи», «Отвиллье» и «Пьери», рейнвейн, мозельвейн Германии и блестящие имитации шампанских Майна, Неккара и Наумберга, затем славные токайские вина из Венгрии и бесконечные вариации французских вин из Австрии, затем все испанские вина от Каталонии до темного «Тента», часто употребляемого при богослужении, наконец, знаменитые португальские портвейны. После этого Феликс перешел в итальянский погреб и начал распространяться о превосходных качествах пьемонтских и римских вин. И так далее, без конца, с такими подробностями, которые здесь передать невозможно.

В конце отделения погребов находилась стеклянная дверь, за которой, как было видно, располагалась еще одна комната меньших размеров, всего в пятнадцать или шестнадцать футов длины.

— Там что-нибудь особенное? — полюбопытствовал Раксоль, когда они остановились перед этой дверью и заглянули через нее на сомкнутые ряды бутылок.

— Ах! — воскликнул, причмокнув, Вавилон. — Тут-то и содержатся самые сливки!

— Вероятно, лучшие шампанские?

— Да, самые лучшие шампанские вина, редчайшие, таких вы нигде не найдете. Но я вижу, друг мой, что вы впадаете в обычное заблуждение: ставите шампанские выше всех вин. Кроме шампанских, там хранятся и другие отборные вина. В этом погребе вы найдете старое бургундское, мистер Раксоль, которое стоило мне — сколько бы вы думали? — восемьдесят фунтов бутылка! Вероятно, оно никогда не будет выпито, — прибавил он со вздохом, — оно слишком дорого даже для принцев и для плутократии.

— Нет, оно будет выпито, — быстро вставил Раксоль. — Завтра мы с вами разопьем бутылочку.

— Затем, — продолжал Вавилон, — там есть образцы рейнского вина лоз тысяча семьсот шестого года, которое произвело сенсацию на Венской выставке тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Там находится и чрезвычайно знаменитое персидское вино Шираза — вино, подобного которому я нигде не встречал, а также не имеющее соперников «Romanée-Conti», затмевающее все современные бургундские вина. Если не ошибаюсь, принц Евгений неизменно требует его при каждом своем приезде сюда. Оно не значится в карте вин гостиницы, и не многие из посетителей знают о нем. Мы не предлагаем его всем…

— В самом деле? Ну так пойдемте туда, — сказал Раксоль.

Они вошли в каменное помещение, настоящую святая святых склада, заключавшее в себе редчайшие его драгоценности. Раксоль оглянулся с чрезвычайно внимательным и любопытным видом. В дальнем конце находилась решетка, сквозь которую проникал слабый свет.

— Что это такое? — живо спросил миллионер.

— Это просто отверстие для вентиляции. Хорошая вентиляция очень важна.

— Оно будто бы сломано, не правда ли? — промолвил Раксоль, затем, коснувшись плеча Вавилона, прибавил: — В погребе кто-то есть. Слышите чье-то дыхание, там, в глубине, позади этого ящика?

Некоторое время оба стояли молча и напряженно прислушивались при свете единственной электрической лампы в потолке. Половина погреба тонула во мраке. Наконец Раксоль твердым шагом направился по главному проходу между полками и повернул за угол.

— Эй, негодяй! Выходи отсюда! — проговорил он сдавленным от бешенства голосом и вытащил какую-то скорченную фигуру.

Он думал встретить мужчину, но оказалось, что он наложил разгневанную руку на собственную дочь, Неллу Раксоль.

Глава XXIII

Дальнейшие события в погребе

— Ну, папа, — поприветствовала Нелла своего пораженного родителя, — тебе бы следовало удостовериться, что ты не ошибся, прежде чем пускать в дело свою ужасную силу. Ты чуть не сломал мне ключицу. — Она потерла рукой плечо, насмешливо поежившись, и встала со стула.

Подол ее темно-серого платья был разорван и испачкан, и вообще, обыкновенно нарядная, Нелла имела такой вид, точно ее только что вытащили из пожарного спасательного мешка. Машинально она одернула на себе платье и подняла упавший стул.

— Добрый вечер, — проговорил Феликс Вавилон, отвешивая изящный поклон. — Вот неожиданное удовольствие! — Феликс Вавилон ни на минуту не забывал светских манер.

— Не могу ли я узнать, что вы делали в моем винном погребе, Нелла Раксоль? — суровым тоном спросил миллионер.

По-видимому, он был сконфужен тем, что принял свою собственную дочь за какого-нибудь негодяя, кроме того, он терпеть не мог разочаровываться, в данном же случае разочарование его превзошло все границы. Наконец, ему вовсе не понравилось, что Нелла в таком виде предстала перед посторонним человеком.

— Я все расскажу вам, — ответила Нелла. — Я допоздна зачиталась в своей комнате — ночь такая душная. Потом услышала, как на соборе пробило половину первого, отложила книгу и вышла на балкон своей комнаты, чтобы подышать немного свежим воздухом, прежде чем лечь спать. Без всякого намерения я перегнулась через перила — вспомните, что я живу теперь на третьем этаже, — и посмотрела вниз, на маленький мощеный дворик, отделенный от улицы стеной. Мое внимание привлекла фигура пробиравшегося к дворику человека. Я знала, что с этой стороны входа в отель нет, да и, кроме того, дворик находится на пятнадцать или двадцать футов ниже улицы. Итак, я стала следить за этим субъектом. Он вплотную подошел к стене и исчез у меня из виду! Я перегнулась через перила настолько, насколько это было возможно, но не смогла его увидеть. Тем не менее я могла его слышать.

— Что же ты слышала? — резко спросил Раксоль.

— Я слышала будто бы скрежетание пилы, продолжавшееся довольно долгое время, с четверть часа, я думаю.

— Бог ты мой! Но почему же ты не пришла предупредить меня или кого-нибудь другого в гостинице? — прервал ее Раксоль.

— О, я, право, не знаю, папочка! — ласково возразила она. — Я была так заинтригована и сама захотела посмотреть, в чем дело. Ну, так я говорила, мистер Вавилон, — продолжала она с ослепительной улыбкой, обращаясь теперь к Феликсу, — шум этот слышался довольно долго. Наконец он прекратился, и человек, отделившись от стены, перешел дворик, взобрался на противоположную сторону и перелез через решетку на улицу. Тогда я почувствовала облегчение. Незнакомец медленно зашагал вниз по улице. Мимо как раз проходил полицейский, я слышала, как тот поздоровался с ним и попросил у него спичку. Получив ее, он закурил папиросу и спокойно продолжил путь. Рискуя вывернуть себе шею, мистер Вавилон, из моего окна можно увидеть набережную и реку. Я заметила, как человек, выйдя на набережную, перегнулся через парапет, точно разговаривая с кем-то. Потом он пошел по набережной дальше, к Вестминстерскому аббатству, и там скрылся из виду. Подождав минуты две, не вернется ли он, и не дождавшись, я решила, что пора приступить к расследованию дела. Я мигом спустилась вниз, вышла из отеля, прошла на ту улицу и заглянула через решетку во двор. С внутренней стороны находилась лестница, по которой можно было легко спуститься во дворик. Я страшно боялась, что кому-нибудь вздумается пройтись по этой улице и увидеть меня в то время, как я брала препятствие, но этого не случилось, и я одолела его без всякого другого ущерба, кроме разорванной юбки. Я на цыпочках пересекла двор и увидела, что в стене на одном уровне с землей и почти прямо под моим окном находится небольшая решетка. Так как поблизости не было больше никакого железного сооружения, то я заподозрила, что таинственный посетитель должен был подпиливать именно эту решетку ради каких-нибудь своих личных целей. Я с силой толкнула ее и ничуть не удивилась, когда значительная часть ее осталась у меня в руках, открыв пространство, как раз достаточное для того, чтобы в него мог пролезть человек. Я решила пролезть в него, о чем теперь очень жалею. Не знаю, мистер Вавилон, пробовали ли вы когда-нибудь в юбке лезть в узкое отверстие? Не пробовали?

— Не имел такого удовольствия, — проговорил миниатюрный Феликс, вновь поклонившись и машинально взявшись за первую попавшуюся бутылку.

— Ну, ваше счастье, — заключила неустрашимая Нелла. — Минуты три я думала, что застряну в этой решетке, папочка, с плечами, просунутыми внутрь, и с ногами, торчавшими снаружи. Тем не менее в конце концов путем нечеловеческих усилий мне удалось пролезть в нее и почти полумертвой упасть в этот необыкновенный погреб. Тут я стала размышлять, что делать дальше — дождаться возвращения таинственного посетителя и ударить его своими карманными ножницами при его попытке войти или поднять тревогу? Прежде всего я водрузила на место сломанную решетку, затем, чиркнув спичкой, я увидела себя в этом царстве бутылок. Спичка погасла, а другой у меня не было. Я села в уголок и стала думать. Только я решила ждать возвращения вора, как вдруг услышала шаги и голоса, и вошли вы. Должна сознаться, что я почувствовала себя все-таки застигнутой врасплох, особенно когда узнала голос мистера Вавилона. Видите ли, я не хотела пугать вас. Если бы я вдруг выскочила из-за ящиков с криком «Бу-у!» — вы могли бы испытать порядочное потрясение. Мне хотелось придумать способ деликатно открыть вам мое присутствие, но ты избавил меня от труда, папочка. Неужели я в самом деле так громко дышала, что вы услышали это?

Девушка окончила свое странное повествование, и в погребе воцарилось молчание. Раксоль только кивнул в ответ на ее заключительный вопрос.

— Хорошо, Нелла, — проговорил наконец миллионер, — мы очень тебе благодарны за твои гимнастические упражнения, весьма благодарны. Но теперь, мне кажется, тебе лучше пойти спать. Вскоре здесь произойдет нечто необычайное, готов поспорить.

— Но, папочка, если вы ожидаете ночного вора, мне бы так хотелось присутствовать при этом! — запричитала Нелла. — Я еще никогда не видела, как вора ловят на месте преступления.

— Тут будет не простой вор, дорогая моя. По моим соображениям, тут дело будет посерьезнее.

— Что? Убийство? Поджог? Взрыв? Какое великолепие!

— Мистер Вавилон утверждает, что Жюль в Лондоне, — спокойно проговорил Раксоль.

— Жюль! — прошептала она, мгновенно становясь серьезной. — Скорее потушите свет! — И, подбежав к выключателю, девушка погасила лампочку; погреб погрузился в полный мрак.

— Зачем это? — спросил ее отец.

— Если бы он вернулся, то, увидев свет, повернул бы обратно, а это вовсе не в наших интересах.

— Совершенно верно, мисс Раксоль, — сказал Вавилон, и в его голосе послышалось одобрительное удивление перед мудростью девушки, что очень польстило родительской гордости Раксоля.

— Послушай, Нелла, — сказал он, притягивая к себе дочь в полной темноте погреба, — мы предполагаем, что Жюль намеревается подмешать яд в одну из бутылок вина, которую, по его расчетам, должны подать принцу Евгению. Теперь подумай-ка, не был ли Жюлем человек, которого ты видела?

— Раньше мне не приходило в голову, что это мог быть Жюль, но стоило тебе назвать его имя, как я поняла, что это был он. Да, это был именно Жюль!

— Ну так слушай же, что я скажу: времени терять нельзя. Если он только вообще придет, то он должен появиться очень скоро, и ты можешь нам помочь.

Раксоль изложил, какова, по его мнению, должна быть тактика Жюля. Он предложил в случае возвращения Жюля не мешать его действиям, а лишь наблюдать за ним через стеклянную дверь.

— Вы хотите, как говорится, поставить Жюлю ловушку? — спросил Вавилон, которого несколько смущала такая манера поведения с преступниками. — Без сомнения, было бы гораздо проще и легче уведомить полицию о ваших подозрениях и предоставить ей поймать негодяя.

— Дорогой друг, — ответил Раксоль, — мы уже слишком далеко зашли в этом деле без помощи полиции, чтобы обращаться к ней сейчас. Кроме того, должен сказать, что я имею особенное желание поймать этого мошенника самолично. Вас с Неллой я оставлю здесь, так как Нелла настаивает на своем присутствии, и устрою так, что, как только Жюль попадет в маленький погреб, он уже не сможет оттуда выйти — во всяком случае не через решетку. Вы же лучше разместитесь по ту сторону стеклянной двери, в большом погребе, вы будете в состоянии наблюдать и оттуда. Я же сейчас уйду. Вся ваша обязанность будет заключаться в том, чтобы примечать все, что негодяй будет делать. Если у него есть сообщники в самом отеле, мы таким путем получим возможность раскрыть их.

Раксоль зажег спичку и, прикрывая ее рукой, вывел своих спутников в смежный большой погреб.

— Теперь, если вы запрете эту стеклянную дверь, он не сможет выскочить через нее: переплет рамы слишком мал, а дерево слишком крепко. Так что, если он попадет в западню, вы оба будете иметь удовольствие видеть, как он в бешенстве мечется по своей клетке, сами не подвергаясь никакой опасности, но, пожалуй, лучше, чтобы он вас не видел.

Минуту спустя Феликс Вавилон и Нелла уже были одни в темном погребе, прислушиваясь к удалявшимся шагам Теодора Раксоля. Но не успели эти шаги замереть в отдалении, как уже другой звук достиг их слуха: решетку в малом погребе вынимали из окна.

— Надеюсь, что ваш отец подоспеет вовремя, — прошептал Феликс Вавилон.

— Тише! — остановила его девушка, и они продолжали стоять друг возле друга в напряженном молчании.

Сквозь отверстие решетки осторожно и ловко пролезла фигура человека. Наблюдавшие сначала могли видеть лишь его силуэт, но, очутившись в погребе, незнакомец без малейшего колебания направился к электрическому выключателю и зажег свет. Это, вне всякого сомнения, был Жюль, и, казалось, он отлично знал план погреба. Вавилон едва смог подавить гневное движение при виде того, как этот плешивый и наглый экс-лакей уверенно расхаживает в драгоценном сердцу Феликса складе. Жюль прямиком подошел к маленькому ящичку, помеченному номером 17, и взял верхнюю бутылку.

— Romanée-Conti! Вино принца Евгения! — торопливым шепотом пояснил Вавилон.

Жюль ловко и быстро снял печать каким-то инструментом, очевидно, принесенным им специально для этой цели, потом вынул из кармана маленькую плоскую коробочку с черной мазью. Взяв ее на палец, он смазал край горлышка бутылки — как раз то место, где пробка касалась стекла. В следующее мгновение он искусно положил вновь печать и поставил бутылку на место, затем погасил свет и вернулся к отверстию в решетке. Когда он уже наполовину пролез в него, Нелла шепотом воскликнула:

— Он все-таки убежит! Папа еще не успел… мы должны остановить его!

Вавилон, воплощенная осторожность, сильно, но в то же время вежливо удержал эту девушку — янки, которую он считал слишком стремительной и безрассудной, и прежде чем она успела высвободиться, гибкий силуэт Жюля исчез.

Глава XXIV

Бутылка вина

Что касается Теодора Раксоля, то он насколько мог быстро направился из винного погреба на нижний этаж гостиницы, вышел в переулок и выбрался на ту улицу, с которой Жюль перебрался во двор. Но благодаря громадным размерам «Великого Вавилона» расстояние, которое ему пришлось пройти, было немногим меньше четверти мили. А так как по пути находилось множество лестниц, около двух дюжин поворотов и несколько коридоров, в это время ночи совершенно темных или очень слабо освещенных, то Раксоль не мог совершить этот переход быстрее чем за пять минут. В действительности же прошло шесть минут, пока он добрался туда, так как его еще задержали кое-какими вопросами посетители, слишком приналегшие на виски и заблудившиеся в коридорах. Когда Раксоль прибежал на нужную ему улицу, он, к несчастью, наткнулся как раз на того самого полицейского, который недавно так любезно предоставил Жюлю спичку. Полицейский, казалось, был уже не так сговорчив.

— Эй! — закричал он; очевидно, его природная подозрительность пробудилась при виде человека во фраке и без шляпы, стремительно бегущего по улице. — Что это значит? Куда вы так спешите? — И он на минуту задержал Теодора Раксоля, подозрительно посмотрев ему в лицо.

— Ну-ка, господин, пожалуйста, без фокусов. Мне некогда, — спокойно проговорил Раксоль.

— Прошу прощения, сэр, — не совсем добродушно сказал полицейский, все еще колеблясь, и Раксоль пустился дальше.

План миллионера по захвату Жюля состоял в том, чтобы, спустившись по лестнице в низкий дворик, спрятаться там за каким-нибудь удобным выступом стены, пока мистер Том Джексон не выйдет из погреба. Поэтому он проворно перелез через решетку, решетку собственного отеля, и уже осторожно начал спускаться по лестнице, как вдруг чья-то сильная рука ухватила его за воротник и потащила обратно с грубой руганью. Дело в том, что Теодор Раксоль забыл про полицейского, а между тем сей блюститель порядка, введенный в заблуждение поведением Раксоля, преспокойно последовал за ним. Вид карабкающегося через решетку миллионера воспламенил его усердие, результатом чего и стало позорное пленение Раксоля.

Напрасно Теодор спорил, объяснял и бранился. Одно лишь могло убедить тупоумного полицейского, а именно — их совместное возвращение в гостиницу, где они могли бы удостоверить личность миллионера. Если Раксоль действительно окажется Раксолем, владельцем «Великого Вавилона», полицейский обещал принести ему свои извинения. У Раксоля не оставалось выбора. Конечно, удостоверить свою личность было для него делом лишь нескольких минут, после чего раздосадованный, но более чем когда-либо владевший собой миллионер вернулся к решетке, а полицейский удалился в другой конец своего участка, где рассчитывал встретить товарища по службе и поболтать с ним.

Между тем наш давний знакомый Жюль, не подозревавший о происходившем на улице столкновении и о том риске, которому он подвергался, был уже в погребе и достиг его, прежде чем Раксоль подошел к решетке в первый раз. К счастью для себя, Жюлю удалось выйти оттуда как раз во время отсутствия Раксоля. Когда же миллионер во второй раз подошел к этому пункту, он увидел футах в пятидесяти впереди себя человека, направлявшегося к набережной. Он тотчас угадал, что это Жюль и что полицейский отпустил его слишком поздно. Он бросился вдогонку за Жюлем, но тот, услышав за собой шаги, тоже пустился в бегство. Экс-лакей бегал легко, а добежав до парапета набережной, он, к великому удивлению Раксоля, перепрыгнул через него, точно бросившись прямо в реку.

«Неужели он от отчаяния покончил с собой?» — подумал Раксоль, продолжая бежать, но секунду спустя услышал пыхтение парового катера и понял, что Жюль был далек от мысли о самоубийстве.

Перебежав через дорогу на набережную, миллионер увидел трубу отчалившего от стены парового катера, который, выйдя на фарватер, направлялся к Лондонскому мосту. На реке стоял туман. Раксоль был совершенно беспомощен.

Хотя Теодор дважды уже потерпел неудачу в стенах «Великого Вавилона» — один раз с Рокко и один раз с Жюлем, — он не мог винить себя в теперешнем крушении своих планов, крушении, которым он был обязан неожиданному вмешательству постороннего лица. Попросту ему не повезло, и, стало быть, этот инцидент не мог вызвать у него бессонницы в эту ночь.

На следующее утро он повидался с принцем Арибертом. Между ними теперь установились тесные, дружеские отношения, и Раксоль поведал ему обо всех происшествиях последней ночи и в особенности об отравлении бутылки Romanée-Conti.

— Кажется, вы вчера обедали с принцем Евгением? — спросил американец.

— Да, и по странной случайности именно вчера мы распили бутылку Romanée-Conti — чудное вино, которое Евгений особенно любит.

— А сегодня также будете обедать с ним?

— По всей вероятности. Боюсь, что сегодняшний день будет последним днем нашего пребывания здесь. Евгений желает завтра утром вернуться в Познань.

— Не ужасает ли вас, принц, что если бы Жюлю удалось отравить вашего племянника, то, вероятно, он также отравил бы и вас?

— Это не приходило мне в голову, — смеясь, ответил Ариберт, — но, должно быть, так бы и вышло. Кажется, что, когда Жюль принимается за преследование своей добычи, он мало заботится о тех, кого случайно может погубить при этом. Как бы там ни было, а теперь уже нам нечего этого бояться: вам известна бутылка, и вы можете ее немедленно уничтожить.

— Но я вовсе не намерен ее уничтожать, — спокойно проговорил Раксоль. — Если принц Евгений спросит сегодня Romanée-Conti, что весьма вероятно, я хочу, чтобы именно эта бутылка и была подана ему… и вам.

— Так вы все-таки хотите отравить нас?

— Нет же, — Раксоль улыбнулся. — Мое намерение состоит в том, чтобы раскрыть сообщников Жюля в отеле. Относительно винного клерка я уже наводил справки, и, как вы думаете, не странно ли, что именно сегодня мистер Хабборд болен и не встает с постели? Хабборд, как мне сообщили, чем-то отравился, что и обнаружилось ночью. Он будто бы не знает, что тому может быть причиной. Его замещает сегодня в винном погребе его помощник, почти еще мальчик, но, по-видимому, уже довольно ловкий мальчик. Нечего и говорить, что мы будем смотреть в оба за этим юнцом.

— Подождите-ка, — прервал миллионера принц Ариберт, — я не совсем понимаю, как же, по-вашему, должен подействовать яд.

— Бутылка в настоящее время исследуется экспертом, последний имеет инструкции снять немного той дряни, которой Жюль вымазал край горлышка. В течение дня бутылка незаметно будет поставлена в ящик на свое прежнее место. Вероятно, вино отравляется в процессе наливания ядом, который должен быть очень сильным, и один бокал этого вина уже окажется роковым.

— Но ведь лакей, несомненно, должен обтереть горлышко бутылки?

— По всей вероятности, он сделает это очень небрежно. И, кроме того, нельзя предполагать, что он сотрет всю массу: часть ее просочилась между пробкой и стеклом. А может быть, он и вовсе забудет обтереть горлышко.

— Принцу Евгению за обедом неизменно прислуживает Ганс. Эту честь преданный старик всегда оставляет за собой.

— Но предположите, что Ганс… — Раксоль остановился.

— Ганс — сообщник?! Дорогой мой, это предположение невероятно.

Вечером принц Ариберт ужинал со своим царственным племянником в роскошной столовой королевских покоев. Ганс подавал кушанья, которые приносили в комнату другие лакеи. Ариберт заметил, что его племянник находится в особенно угнетенном и молчаливом настроении. Накануне, когда после неудачного свидания с Симпсоном Леви принц Евгений в отчаянии угрожал покончить с собой будто «по несчастной случайности», Ариберт взял с него честное слово не делать этого.

— Какое вино желает сегодня ваша светлость? — поинтересовался старый Ганс почтительным тоном после того, как был подан суп.

— Херес, — лаконично приказал принц Евгений.

— А потом Romanée-Conti? — спросил Ганс.

Ариберт быстро взглянул на него.

— Нет, сегодня не надо.

— Ну а я выпью Romanée-Conti, Ганс, — сказал Ариберт.

Знаменитое и несравненное бургундское было подано к жаркому. Ганс торжественно внес бутылку в ее ивовой колыбельке, с математической верностью ввинтил штопор и, вытащив пробку, поднес ее для освидетельствования своему господину. Евгений кивнул и приказал наливать. Ариберт с напряженным вниманием следил. Он ни на секунду не мог поверить, что Ганс мог предать своего повелителя, и тем не менее слова Раксоля невольно смущали его. В это мгновение принц Евгений проговорил, обращаясь к нему через стол:

— Ариберт, я беру назад свое обещание.

Ариберт энергично покачал головой, не отрывая глаз от Ганса. Престарелый слуга наскоро обмахнул салфеткой горлышко бутылки и налил Romanée-Conti в стакан. Дрожь пробежала по всему телу Ариберта. Евгений взял стакан и посмотрел его на свет.

— Не пей, — спокойным тоном проговорил Ариберт. — Вино отравлено.

— Отравлено? — воскликнул принц Евгений.

— Отравлено, сэр?! — Старый Ганс с видом глубочайшего удивления и смущения и схватил стакан. — Это невозможно, государь, я собственноручно откупорил бутылку. Никто, кроме меня, не дотронулся до вина, а пробка не была повреждена.

— Говорю тебе, что оно отравлено, — повторил Ариберт.

— Да простит мне ваше высочество, но утверждать, что вино отравлено, значит утверждать, что я — убийца. Я докажу вам, что в нем нет яда, я сам его выпью!..

И Ганс поднес стакан к своим дрожащим губам. В эту минуту Ариберт убедился, что старый слуга — не сообщник Жюля. Вскочив с места, Ариберт выбил стакан из рук престарелого Ганса, и осколки стекла со звоном полетели на стол и на пол.

Принц и слуга смотрели друг на друга в томительном и страшном безмолвии. Но вот послышался легкий шум, и Ариберт, оглянувшись, увидел, что Евгений беспомощно опустился на ручку кресла: руки его безжизненно повисли, как плети, глаза закрылись — он был без сознания.

— Ганс! — вскрикнул Ариберт. — Ганс! Что же это значит?..

Глава XXV

Паровой катер

Идея мистера Тома Джексона бежать из отеля при помощи парового катера сама по себе казалась великолепной, но Теодор Раксоль, со своей стороны, считал, что исполнена она была не слишком хорошо. Теодор не без радости думал, что теперь он имел в руках осязаемую и определенную нить для поимки бывшего лакея «Великого Вавилона». Он не был знаком с Лондонским портом, зато хорошо знал гораздо более сложный, хотя и меньший по размерам, Нью-Йоркский порт и был уверен, что захватить паровой катер Жюля не составит особенного труда.

Людям, не имевшим достаточного представления о Темзе и ее доках, могло показаться, что на пространстве от Лондонского моста до Грейвсенда, среди обилия не получивших пропуска судов, легко может остаться незамеченным даже трехмачтовый корабль. Для этих людей задача отыскать там маленький паровой катер равнялась бы задаче отыскать иголку в стоге сена. В сущности же, на пространстве между верфями святой Екатерины и Блэкуоллом найдутся тысячи людей, знающих Темзу как свои пять пальцев, умеющих отличать суда с расстояния в полмили, людей, которые знают наперечет всех капитанов, механиков, грузчиков, лоцманов и яличников, как получивших разрешение, так и тайком промышляющих от Тауэра до Грейвсенда. Этими экспертами Темзы отмечается и обсуждается малейшее событие на воде, и ни один ялик не может быть продан без того, чтобы они не знали в точности его цену и намерения нового владельца. Они имеют привычку следить за рекой просто из интереса и сообщать друг другу о своих впечатлениях, как болтливые кумушки, собравшиеся у дверей какой-нибудь хижины. Если первый штурман одного из океанских пароходов получил отставку, они могут передать вам, что именно он сказал капитану, что старик ответил ему и что оба они донесли департаменту, а покончив с этим делом, они принимались весело обсуждать, нарочно или нечаянно их товарищ Билл Стивенс потопил свою барку около дока Вест-Индия, номер 2.

Теодор Раксоль не мог в точности указать катер, на котором уплыл Том Джексон. Небо вскоре после полуночи покрылось тучами, на реке стоял легкий туман, и он мог лишь заметить, что это было маленькое судно около шестидесяти футов в длину и, кажется, черного цвета. Всю ночь напролет миллионер лично сторожил все суда, шедшие вниз по течению, а наутро его сменил человек, доносивший ему каждый раз, как какой-нибудь паровой катер проходил мимо к Вестминстеру. К вечеру, после разговора с принцем Арибертом, Раксоль в наемной лодке на веслах спустился по реке до самого здания таможни, разглядывая всякое судно, мало-мальски похожее на то, которое он разыскивал. Но он ничего не мог найти. Поэтому он был почти уверен, что таинственный катер находился где-нибудь еще ниже таможни. Причалив к таможенной пристани, Раксоль вызвал одного очень важного чиновника — первое лицо после управляющего таможней, — с которым он когда-то познакомился в Нью-Йорке и которого встретил однажды по делу в Ллойде. В обширном, но довольно мрачном бюро этого сановитого лица произошел разговор, в котором Теодору Раксолю пришлось прибегнуть к силе красноречивейших доводов, в результате чего чиновник позвонил в колокольчик.

— Попросите ко мне мистера Хэйзела, комната номер триста тридцать два, — сказал он явившемуся на зов мальчику, затем, обращаясь к Раксолю, прибавил: — Едва ли мне нужно повторять вам, дорогой мистер Раксоль, что это дело будет отнюдь не официальное.

— Конечно, конечно, — кивнул Раксоль.

Мистер Хэйзел вошел. Это был молодой человек лет тридцати, одетый в синий костюм, с бледным худощавым лицом, темными усами и довольно густыми темными волосами.

— Мистер Хэйзел, — начал чиновник, — позвольте мне познакомить вас с мистером Теодором Раксолем, имя которого вам, без сомнения, уже достаточно известно. Мистер Хэйзел, — продолжал он, обращаясь уже к Раксолю, — один из наших таможенных чиновников, которых мы называем досмотрщиками. Как раз теперь он досматривает суда по ночам. В его распоряжении находится лодка и двое людей, и он уполномочен причаливать ко всем судам и осматривать их. Что неизвестно мистеру Хэйзелу и его команде о происшествиях на реке, того уже, значит, вообще нельзя разузнать.

— Рад с вами познакомиться, — непринужденно сказал Раксоль, и они пожали друг другу руки.

Раксоль с удовольствием отметил, что мистер Хэйзел держит себя совершенно свободно.

— Ну так вот, Хэйзел, — продолжал начальник, — мистеру Раксолю нужна ваша помощь в одном маленьком деле сегодня ночью. Я дам вам отпуск на эту ночь. Я обратился именно к вам, во-первых, потому, что, как мне кажется, это предприятие доставит вам некоторое удовольствие, а во-вторых, я думаю, что вы сумеете повести это дело совершенно неофициально и не проболтаетесь о нем. Понимаете? Могу прибавить, что вы не раскаетесь в одолжении, которое окажете мистеру Раксолю.

— Я понимаю, в чем дело, — с улыбкой сказал Хэйзел.

— Да, кстати, — присовокупил начальник, — хотя дело это и неофициальное, но вам, пожалуй, не помешает форменное платье. Понимаете?

— Вполне.

— А теперь, мистер Хэйзел, — обратился к нему Раксоль, — может быть, вы доставите мне удовольствие и позавтракаете со мной? Если вы согласны, то я бы желал отправиться туда, где вы обыкновенно завтракаете.

Так случилось, что Теодор Раксоль и Джордж Хэйзел, таможенный чиновник, завтракали вместе в Сити. Завтрак состоял из бараньих котлет и кофе. Миллионер вскоре убедился, что он напал на очень сообразительного и проницательного человека.

— Скажите, — спросил Хэйзел, когда они закурили, — можно ли вообще доверять репортерам?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил заинтригованный вопросом Раксоль.

— Вот вы миллионер, так ведь? Часто приходится читать интервью с миллионерами, которые описывают собственные вагоны, яхты на Гудзоне, мраморные конюшни и так далее и тому подобное. Может, и вы обладаете всеми этими атрибутами богатства?

— У меня есть собственный вагон на Центральной Нью-Йоркской железной дороге и паровая яхта водоизмещением в две тысячи тонн, хотя и не на Гудзоне. В настоящее время она стоит на Ист-Ривере. Придется также признаться, что конюшни моей виллы выложены мрамором. — Раксоль засмеялся.

— А! Ну теперь я могу поверить, что завтракал с миллионером, — улыбнулся Хэйзел. — Странно, что такие факты, сами по себе маловажные, очень много говорят воображению. Теперь вы кажетесь мне настоящим миллионером. Вы сообщили мне несколько подробностей личного характера, я отвечу вам тем же. Я получаю триста фунтов в год, да, пожалуй, еще фунтов шестьдесят зарабатываю в свободное от службы время. Живу один в двух комнатках. Я имею ровно столько, сколько мне надо, и в неслужебное время занимаюсь тем, что мне вздумается. Что же касается службы, то я из принципа делаю как можно меньше, ведь между нами и дирекцией ведется борьба, причем именно за последней всегда остается победа. Мы друг другу взаимно подставляем ножку, и таким образом поддерживается равновесие. Все принимают, знаете ли, такие условия участия в войне, и ни одно из распоряжений администрации не имеет авторитета десяти заповедей.

Раксоль рассмеялся.

— Не можете ли вы сегодня днем освободиться? — спросил он.

— Конечно, могу: стоит только попросить кого-нибудь из товарищей подписываться за меня — и я свободен.

— Хорошо. Я бы хотел отвести вас в «Великий Вавилон». Там мы наконец сможем свободно поговорить о моем деле. А потом я бы не прочь познакомиться с вашей командой.

— Это будет прекрасно, — заметил Хэйзел. — Мои два молодца — ленивейшие из всех бездельников, которых вы когда-либо видели. Они обладают колоссальным аппетитом и слишком падки на пиво, но отлично знают реку, а также свое дело и готовы выполнить все, что только возможно, если им хорошо заплатят и не будут слишком их торопить.

Вечером, едва только стемнело, Теодор Раксоль с новым своим другом Джорджем Хэйзелом пустились в путь на одном из выкрашенных черной краской яликов, принадлежавших таможне. В лодке сидело двое гребцов, вольные дети реки; они вели жизнь отличную от жалких, по их мнению, жителей берегов, в чем видели громадное преимущество над последними. Была облачная, душная ночь, ни одна звезда не отражалась в воде, стоявшей очень низко. Мрачные громады кораблей на якоре, преимущественно принадлежавших океанским компаниям, высоко поднимались из воды, сонно колышась на буях мертвых якорей. С обеих сторон высились гладкие стены пакгаузов, точно серые фантомы, простиравшие вперед причудливые очертания своих подъемных кранов. К западу, около Тауэра, виднелся величественный мост. Вниз по реке, к востоку, целый лес труб и мачт смутно вырисовывался на фоне мрачного неба. Громадные баржи, каждой из которых управлял всего один человек, загромождали реку. Порой какой-нибудь буксир, усердно пыхтя, проходил мимо, возвещая о себе красными и зелеными сигналами и таща за собой неповоротливый хвост. Там пароход с ярко освещенными иллюминаторами направлялся к пристани, чтобы высадить груз в две тысячи утомленных экскурсией пассажиров.

Все кругом было словно окутано какой-то тайной и казалось необычным, неведомым, непонятным. По мере того как плоская маленькая лодочка скользила по воде, то прячась в тени громадного корпуса корабля, рядом с натянутыми канатами, то проплывая мимо покрытых зеленой тиной буйков, Раксолю все меньше и меньше верилось, что он находится в сердце Лондона, в самом прозаическом городе мира. Ему казалось, что среди необъятной водной шири с ним могли приключиться в этот вечерний час самые удивительные вещи. Он был охвачен ощущением другого мира — ощущением, которое часто бывает у человека, находящегося в обстановке слишком отличной от его обыденной жизни. Самые обыкновенные звуки: оклик какого-нибудь матроса, звон цепи или отдаленный гул сирены — казались его напряженному уху звуками, полными зловещего значения. Заглядывая за борт лодки в темную воду, миллионер спрашивал себя, какие ужасные тайны хранятся в ее мрачной глубине. Но, ощупав рукой дуло своего револьвера, он почувствовал некоторое успокоение.

Гребцам была дана инструкция медленно двигаться по направлению к Пулу — как называется часть Темзы за Тауэром. Эти люди не были уведомлены о настоящих целях экспедиции, но теперь, когда они уже находились далеко от берега, Хэйзел счел возможным дать им кое-какие разъяснения.

— Нам хочется отыскать один довольно-таки подозрительный катер, — сказал он. — Моему другу очень важно напасть на его след.

— Что же это за судно, сэр? — спросил один из гребцов, человек с одутловатым лицом, по-видимому, совершенно неспособный ни на какое серьезное умственное усилие.

— Не знаю, — ответил Раксоль, — но, насколько я могу судить, оно имеет футов шестьдесят в длину и выкрашено черной краской. Думаю, что я бы узнал его, если бы оно нам попалось.

— Ну, по таким приметам не очень-то много найдешь! — воскликнул другой гребец, но тотчас осекся: он, так же как и его товарищ, получил от Теодора Раксоля английский соверен в виде предварительного вознаграждения, а английский соверен способен заглушить все саркастические насмешки, свойственные свободной профессии гребцов на Темзе.

— Я заметил еще одну вещь, — внезапно вспомнил Раксоль, — я и забыл сказать вам об этом, мистер Хэйзел: винт катера, по-видимому, работал не совсем правильно, а будто прихрамывая.

Оба гребца покатились со смеху.

— Ну, теперь я знаю, что вам надо, — заявил толстяк, — это катер Джека Эверета, прозванный «Беглецом». У него был четырехлопастный винт, но одна лопасть сломалась.

— Ей-богу, это точно он! — подтвердил другой гребец. — И если он вам нужен, так я не далее как сегодня утром видел его лежавшим на берегу около Черри-Гарденс-Пира.

— Так едем же к Черри-Гарден-Пиру как можно скорее! — проговорил Раксоль, и лодка двинулась мимо пристаней, из которых многие еще и в этот час не окончили свою работу: подъемные краны то и дело спускались пустыми в трюмы кораблей и поднимались нагруженными.

Пока гребцы ловко лавировали по все убывавшей воде, Хэйзел объяснил миллионеру, что «Беглец» был одним из самых известных на реке судов. По-видимому, если у кого-нибудь появлялись не совсем чистые замыслы на реке, то за значительную сумму катер Эверета всегда бывал к их услугам. «Беглец» тысячу раз попадал в беду и всегда выходил из нее если и не с честью, то, во всяком случае, без вреда для себя. Речная полиция внимательно следила за ним, но, несмотря на это, старый Эверет, владелец судна, каким-то чудом, никогда еще не был серьезно скомпрометирован в какой-нибудь нелегальной операции. Ни разу еще судебным следователям не удавалось раздобыть определенных улик против него, хотя многие из тех, кто нанимал судно Эверета, в тот самый момент уже сидели в той или другой тюрьме королевства. Позднее, однако, катер с поврежденной лопастью, которую Эверет упорно отказывался поправить, приобрел дурную славу даже среди злодеев, и последние предпочли ему суда, которые не так легко могли быть узнаны.

— Ваш приятель, мистер Том Джексон, — сказал Хэйзел Раксолю, — поступил неосмотрительно, наняв «Беглеца». Негодяй с его опытом должен был считаться со всеми вышеозначенными неудобствами. Теперь-то у вас в руках верный след.

В это время лодка подошла к Черри-Гарден-Пиру, но, к несчастью, дымка ночного тумана заволокла реку, и на расстоянии тридцати ярдов уже ничего нельзя было рассмотреть. Проплывая мимо пристани, все сидевшие в лодке напрягали зрение в поисках таинственного катера, но ничего не увидели. Лодка продолжала плыть по течению, гребцы перестали грести. Вдруг они едва не ударились о стоявшее на якоре большое норвежское парусное судно с далеко выдававшимся бушпритом. Они обошли это препятствие со стороны пристани, и, когда уже выходили из-за бушприта, толстяк вдруг воскликнул:

— Вот его нос!

Повернув лодку, он начал грести против течения. И в самом деле, пресловутый «Беглец» удобно приютился на якоре вдоль борта норвежского корабля, искусно спрятавшись между его корпусом и берегом. Гребцы спокойно направили лодку вдоль катера.

Глава XXVI

Ночная травля и тряпичник

— Прежде всего, я войду на катер, — прошептал Хэйзел Раксолю, — притворюсь, что заподозрил у них наличие товаров, подлежащих оплате таможенной пошлины. Это даст мне возможность хорошенько осмотреть судно.

Одетый в свой форменный сюртук и остроконечную шляпу, Хэйзел бодро вступил на палубу катера. Раксоль слышал, как он закричал:

— Есть тут кто?

В ответ послышался женский голос.

— Я таможенный чиновник и должен осмотреть катер, — закричал еще громче Хэйзел и исчез в маленьком салоне посередине катера.

Раксоль больше ничего не слышал. Ему казалось, что уже несколько часов прошло с ухода Хэйзела, когда наконец последний вернулся.

— Ничего не смог найти, — сказал он, запрыгивая в лодку. — На палубе есть женщина, — продолжал он, обращаясь к Раксолю. — Кажется, она подходит под ваше описание мисс Спенсер. Пары разведены, но никакого машиниста там нет. Я спросил, где он, но она ответила вопросом, какое мне до этого дело, и потребовала, чтобы я выполнил свои обязанности и ушел. Ловкая бестия! Я совал нос всюду, но решительно никого больше не нашел. Нам лучше отъехать немного и стать поблизости — может быть, мы и увидим что-либо интересное.

— Так вы уверены, что его нет на судне? — спросил Раксоль.

— Совершенно уверен. Уж я-то знаю, как обыскивать судно. Вот, взгляните на это! — И он протянул Раксолю что-то вроде стальной иглы около двух футов длиной, оправленной в деревянную ручку. — Это помогает таможенному чиновнику при обыске.

— Я думаю, что не стоит входить на судно и выпытывать сведения у этой женщины, — нерешительно сказал Раксоль.

— Ну, что до этого… — так же нерешительно начал Хэйзел.

— Что там такое? — перебил гребец на носу.

Следуя взглядом за его пальцем, Раксоль и Хэйзел довольно ясно разглядели шлюпку, вынырнувшую из-за корпуса норвежского корабля и быстро исчезнувшую в тумане, вниз по течению.

— Это Жюль, я готов в этом поклясться! — воскликнул Раксоль. — За ним, ребята! Десять фунтов каждому, если мы его настигнем!

— Приналягте-ка, братцы! — сказал Хэйзел, и тяжелая таможенная лодка пустилась вдогонку за шлюпкой.

— Вот так будет потеха! — заметил Раксоль.

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под словом «потеха», — возразил Хэйзел. — Собственно говоря, никак нельзя назвать потехой эту гонку по реке в тумане. Из этого царства барок, нагроможденных вокруг, того и гляди попадешь в царство смерти! Вероятно, этот молодец спрятался в шлюпке, как только нас увидел, а затем, когда я сошел, принялся грести.

Лодка быстро двигалась по течению. Править ею приходилось скорее наудачу, инстинктивно. Время от времени Хэйзел, сидевший у руля, был принужден круто поворачивать нос лодки, чтобы объехать баржу или корабль. Раксолю казалось, что последними был запружен весь фарватер. Он напряженно осматривался по сторонам, но долгое время не видел ничего, кроме смутных и расплывчатых очертаний судов. Наконец он проговорил:

— Мы на верной дороге, я вижу его впереди. Мы догоняем его.

Минуту спустя шлюпка была видна уже совершенно ясно менее чем в двадцати ярдах впереди, а человеком, бешено налегавший на весла, был, вне всякого сомнения, Жюль, одетый в легкий летний костюм и широкополую шляпу.

— Вы были правы, — сказал Хэйзел, — это настоящая потеха. Кажется, что и я начинаю входить в раж. Это будет поувлекательнее, чем игра на тромбоне в оркестре. Уж не опрокинуть ли мне его? А потом мы можем вытащить его из воды.

Раксоль утвердительно кивнул, но в то же мгновение перед носом их лодки выросла громадная баржа с поднятыми на ней красными парусами, и они едва избежали гибели. Когда они выплыли в открытое пространство и как только смолкли их громогласные проклятия, шлюпка едва уже виднелась в тумане, а толстый гребец дышал с такой силой, что вздохи его могли услышать и на берегу. Раксоль очень хотел бы что-нибудь сделать, но делать было нечего, и ему оставалось только сидеть сложа руки рядом с Хэйзелом.

Мало-помалу они снова начали догонять шлюпку, единственный гребец которой, видимо, начинал уставать. Вот они уже почти настигли ее. Вдруг шлюпка круто повернула и нырнула в узкий проход между двумя баржами, черными и пустынными, стоявшими на якоре в пяти-десяти ярдах от берега.

— К штирборту! — скомандовал Раксоль.

— Нет, ребята! — возразил Хэйзел. — Мы там не пройдем. Он вынужден будет выйти оттуда, это просто уловка. Я буду держать прямо перед собой.

Тут из-за баржи вынырнула пустая шлюпка и по воле ветра направилась к Гринвичу. Толстый человек прошептал что-то своему товарищу, и лодка мигом остановилась.

— Прекрасно! — сказал один из них. — Если вам нужен именно тот человек, то он на одной из этих барж, вам стоит только пойти туда и взять его.

— Очень просто! — раздался голос с ближайшей баржи; голос был Жюля, иначе — мистера Тома Джексона.

— Слышите? — улыбаясь, спросил толстяк. — Вот храбрец! Но, если бы я был на вашем месте, мистер Хэйзел, или на вашем, сэр, я бы не стал особенно спешить подниматься на эту баржу.

Причалив кормой к барже, они нерешительно посматривали наверх.

— Великолепно! — сказал Раксоль Хэйзелу. — У меня есть револьвер. Как бы мне только туда вскарабкаться?

— Да, револьвер-то револьвером, — резко возразил Хэйзел, — а только я должен предупредить вас, чтобы вы не пускали его в дело. Шуметь нельзя. Как только раздастся выстрел, на нас мигом набросится речная полиция, а это будет значить, что мне пришел конец. Если начнется следствие, то дирекция не обратит никакого внимания на тот факт, что меня замешало в эту игру мое начальство, и меня попросят оставить службу.

— Не бойтесь этого, — сказал Раксоль. — Я возьму, конечно, на себя всю ответственность.

— Дело не в том, что́ вы возьмете на себя, — вы не сможете снова устроить меня на службу, и карьера моя будет кончена.

— Но существуют ведь и другие карьеры! — возразил Раксоль, которому страстно хотелось всадить пулю в своего экс-лакея.

— Моя карьера — таможня, так что, пожалуйста, обойдитесь без выстрелов. Мы подождем немного, он не сможет улизнуть. Если хотите, я дам вам мою иглу, — и он передал ее Раксолю, — а вы можете делать все, что вам вздумается, только ловко и бесшумно.

В течение нескольких секунд все четверо оставались в бездействии. Они были окутаны туманом, под ними плескалась темная вода, а над ними высилась баржа, на борту которой находился отчаянный, готовый на все человек. Вдруг туман всколыхнулся и клубами стал рассеиваться, точно от дуновения гигантского чудовища. Небо прояснилось, луна вышла из-за облаков: наступила одна из тех быстрых метеорологических перемен, которые часто наблюдаются на больших реках.

— Вот так-то лучше! — проговорил толстяк.

В то же мгновение над бортом баржи показалась голова человека, и они увидели лицо Жюля, потемневшее, мрачное, искаженное злобой.

— Это мистер Раксоль в лодке? — спокойно спросил он. — Если да, то пусть он войдет сюда. Мистер Раксоль меня преследовал, пусть же он попытается взять меня! Я здесь!

Он выпрямился во весь рост. На фоне ночного неба он казался гигантом. Все сидевшие в лодке могли ясно различить, что в руке он сжимал короткий кинжал.

— Ну, мистер Раксоль, вы долго гнались за мной, — продолжал он, — вот я и здесь. Что же вы медлите? Если у вас не хватает смелости, попросите кого-нибудь рискнуть вместо вас… тот же прием будет оказан всякому! — И Жюль разразился вызывающим хохотом.

Но вдруг смех его оборвался, и он покачнулся вперед.

— Что тебе надо на моей барже? Убирайся прочь! — прозвенел в ночной тишине высокий мальчишеский голос.

Позади Жюля показалась оборванная фигурка мальчугана, и две маленькие руки предательским толчком спихнули Жюля в воду. Он упал с громким плеском.

Сразу стало видно, что Жюлю было чуждо искусство плавать. Бешено барахтаясь, он исчез под водой, когда же вновь показался на поверхности, то вскоре очутился в таможенной лодке. Минуту спустя он уже лежал связанный на дне лодки. С помощью мальчика-тряпичника, который, по всей вероятности, сам имел не больше прав на баржу, чем Жюль, Раксолю удалось выиграть игру. В первый раз после многих недель миллионер испытывал чувство душевного спокойствия и удовлетворения. Держа иглу Хэйзела в руке, он склонился над неподвижно лежавшим Жюлем.

— Что же вы теперь будете с ним делать? — спросил Хэйзел.

— Мы причалим к пристани напротив «Великого Вавилона». Я обещаю ему, что он получит прекрасное помещение в моей гостинице.

Жюль не говорил ни слова. Прежде чем Раксоль распрощался с компанией служителей таможни, мошенник был благополучно перенесен в гостиницу «Великий Вавилон», а оба гребца получили по обещанным десяти фунтам.

— Вы переночуете здесь? — предложил Раксоль Хэйзелу. — Уже очень поздно.

— С удовольствием, — согласился тот.

На следующее утро его ожидал роскошный завтрак, а под своей салфеткой он нашел банковский чек на сто фунтов. Но, прежде чем Хэйзел успел окончить свой завтрак, многое успело совершиться в гостинице, хотя он узнал об этом лишь впоследствии.

Глава XXVII

Исповедь Тома Джексона

Маленькая комнатка, в которой жил Жюль, служа главным лакеем в «Великом Вавилоне», оставалась незанятой с того дня, когда Теодор Раксоль рассчитал его. На должность главного лакея также никого не взяли: отсутствие одного человека, пусть даже и несравненного Жюля, не могло быть особенно заметным в таком громадном штате прислуги, как штат «Великого Вавилона». Должность главного лакея обычно нужна для того, чтобы производить эффект, внешнее впечатление, а не приносить действительную пользу, и большая гостиница на набережной не составляла исключения в этом отношении. Поэтому Раксолю пришла в голову чудесная мысль — перенести своего пленника, по возможности сохранив все в секрете, в эту пустую комнату. Затруднения в этом не представилось, так как Жюль с виду совершенно покорился своему более сильному противнику.

Раксоль взял с собой наверх одного старого рассыльного, уже много лет исполнявшего обязанности помощника швейцара в отеле — человека пожилого, сухопарого, как терьер, и выносливого, как дворняжка. Войдя в комнату с Жюлем, руки которого были связаны, миллионер приказал рассыльному остаться у дверей в коридор.

Комната Жюля представляла собой обыкновенное помещение, разве чуть-чуть получше тех, что отводятся для прислуги в гостиницах восточной части Лондона. Она была четырнадцати футов длиной и двенадцати шириной. Вся обстановка ее состояла из кровати, маленького платяного шкафа, умывальника, стола и двух стульев. Около двери в стене были вбиты два крючка, ветхий коврик лежал перед кроватью, а на железной полке камина красовалось несколько дешевых украшений. С потолка свисала электрическая лампа. Маленькое четырехугольное окошко располагалось высоко от пола и выходило во внутренний двор. Комнатка помещалась на верхнем этаже — восьмом, и из нее можно было видеть только часть двора. На двадцать футов ниже окна шел узкий карниз, а над ним — высокая, остроконечная крыша гостиницы, которую, впрочем, из самого окна нельзя было увидеть. Осмотрев окно и выглянув из него, Раксоль решил, что через него во всяком случае Жюлю убежать не удастся. Он также осмотрел камин, но дымовая труба последнего оказалась слишком узкой, чтобы в нее мог пролезть человек.

Тогда Раксоль позвал рассыльного в комнату, и они вдвоем крепко привязали Жюля к кровати, однако же так, чтобы ему было удобно лежать. Пленник за все время не открыл рта и только улыбался презрительной улыбкой. Раксоль убрал украшения, ковер, стулья, вывинтил крючки из стен комнаты. Наконец, он запер дверь на ключ, который положил к себе в карман.

— Вы останетесь здесь на страже, — велел он рассыльному, — и просторожите всю ночь. Можете сесть на этот стул, но смотрите не засните. Если вы услышите хоть малейший шум, свистните в свисток, уж я постараюсь, чтобы этот сигнал не остался без ответа. Если же шума не будет, то ничего не предпринимайте. Я не хочу, чтобы об этом болтали, понимаете? Я полагаюсь на вас, а вы можете также положиться на меня.

— Но прислуга увидит меня здесь, когда поднимется завтра утром, — с легкой улыбкой возразил рассыльный, — и все они наверняка начнут расспрашивать, зачем я здесь сижу. Что мне им сказать?

— Ведь вы, кажется, были солдатом, не так ли?

— Я участвовал в трех кампаниях, сэр. — И со вполне понятной гордостью старик указал на медали, украшавшие его грудь.

— Прекрасно, ну, так предположим, что вы стояли бы на часах, и кто-нибудь посторонний спросил бы вас, что вы там делаете. Что бы вы ответили?

— Я велел бы ему убираться или пенять на себя за последствия и быстро бы с ним расправился.

— Так же поступите и завтра утром, если в этом появится необходимость. — С этими словами Раксоль удалился.

Был уже второй час ночи. Миллионер лег в постель, но не у себя, а в одной из комнат седьмого этажа. Однако же проспал он недолго. Рано утром он уже проснулся и стал размышлять о Жюле. Ему чрезвычайно хотелось узнать историю Жюля, и он решил, если вообще это окажется возможным, заставить его исповедаться — путем убеждения или как-нибудь иначе.

Для человека с характером Теодора Раксоля времени не существует, и вот в шесть часов утра, когда утреннее солнце весело заглянуло в окно, он уже оделся и снова поднялся на восьмой этаж. Рассыльный неподвижно, но бодро сидел на своем стуле. При виде хозяина он поднялся и поклонился.

— Ничего особенного не случилось? — спросил Раксоль.

— Ничего, сэр.

— Прислуга что-нибудь спрашивала?

— Их всего еще дюжина или около того на ногах, сэр. Одна горничная спросила, чем я тут забавляюсь, и я ответил ей, что караулю одного бультерьера со щенятами, которыми вы особенно дорожите, сэр.

— Хорошо, — сказал Раксоль, отворяя дверь и входя в комнату.

Все было в таком виде, как он оставил, уходя, только Жюль, прежде лежавший на спине, теперь перевернулся и лежал ничком. Он молчал и хмуро поглядывал на миллионера. Раксоль кивнул ему и, красноречиво вынув револьвер из кармана, положил его на стол. Затем сам сел на стол рядом с револьвером, причем ноги его не доставали до земли.

— Мне надо поговорить с вами, Джексон, — начал он.

— Можете говорить сколько угодно, я не буду вам мешать.

— Я хочу, чтобы вы ответили мне на некоторые вопросы.

— А, это другое дело, — сказал Жюль. — Но я не отвечу ни на один ваш вопрос, пока я связан подобным образом. В этом вы также можете не сомневаться.

— Вам выгоднее быть благоразумным, — сказал Раксоль.

— Я не отвечу ни на один вопрос, пока я связан, — твердо повторил пленник.

— Пожалуй, я развяжу вам ноги, — вежливо предложил Раксоль, — тогда вы сможете сесть. Вам нечего уверять меня, что вам неудобно, потому что я знаю, что это не так. Я полагаю, что с вами обращались великолепно. Вот так! — Он снял веревку с ног пленника. — Теперь повторяю, вам следует быть благоразумным. Вы должны сознаться, что окончательно проиграли игру, и вести себя сообразно с этим. Я решил разделаться с вами без помощи полиции и исполнил это.

— Да, вы действовали самостоятельно, — согласился Жюль, — однако вы пошли против закона. Если бы у вас было хоть сколько-нибудь здравого смысла, вы бы не впутались в это дело, вы бы все предоставили полиции, которая расхлебывала бы эту кашу в продолжение года или двух и ни до чего бы никогда не добралась. Кто же теперь обратится к полиции? Уж не вы ли? Уж не передадите ли вы меня в их руки со словами: «Вот, я поймал его вместо вас». Если вы это сделаете, они потребуют от вас разъяснения некоторых вещей, и вы окажетесь в глупом положении. Одно преступление не извиняет другого, вы это увидите на деле.

С безошибочной проницательностью Жюль понял затруднительное положение Раксоля, миллионер и сам сознавал, что с ним придется считаться, однако он не показал Жюлю своих опасений.

— Пока что, — спокойно проговорил он, — вы мой пленник. Вы совершили целый ряд преступлений, в том числе убийство. Вы достойны виселицы и знаете это. Но мне вовсе незачем прибегать к помощи полиции, для меня нет ничего легче, чем самому расправиться с вами, как вы того заслуживаете. Я просто сам совершу над вами суд и только лишу палача его заработка. Точно так, как я привез вас в гостиницу, я могу и увезти вас из нее. Несколько дней тому назад вы украли яхту в Остенде. Что вы с ней сделали, я не знаю, да и не хочу знать. Но я сильно подозреваю, что моя дочь едва избежала смерти на вашей яхте. Ну, так у меня тоже есть собственная яхта, предположим, что я воспользуюсь ею так же, как и вы своей! Предположим, что я тайно отправлю вас на ней на всех парах в море и среди ночи попрошу вас сойти с нее прямо в океан. Если я это сделаю, у меня по крайней мере будет удовлетворение от сознания, что я освободил общество от страшного негодяя.

— Но вы не сделаете этого, — пробормотал Жюль.

— Нет, — угрюмо сказал Раксоль, — я не сделаю, если вы будете вести себя благоразумно. Но клянусь вам, что если этого не произойдет, то я не успокоюсь до тех пор, пока не увижу вас мертвым. Вы знаете Теодора Раксоля.

— Пожалуй, это на вас похоже! — воскликнул Жюль, удивленный и заинтересованный так, точно открыл что-то важное.

— Думаю, да, — подтвердил Раксоль. — А теперь слушайте: в лучшем случае я выдам вас полиции, и у вас еще будет какой-то шанс — вы можете отделаться двадцатью годами каторги, так как хоть и не подлежит сомнению, что именно вы убили Реджинальда Диммока, но будет довольно трудно доказать это. Со мной же вы не имеете никаких шансов. Я задам вам несколько вопросов, и от ваших ответов на них будет зависеть, выдам я вас полиции или возьму расправу на себя. И позвольте сказать, что последнее будет для меня гораздо легче. И я бы это, конечно, сделал без всяких рассуждений, если бы не чувствовал, что вы — чрезвычайно умный и исключительный человек, если бы я не питал некоторого презрительного удивления перед вашим отвратительным искусством и ловкостью.

— Так вы думаете, что я умен? Вы правы, я умен. И я был бы слишком умен для вас, если бы счастье мне не изменило. Вы обязаны своей победой не вашей хитрости, а удаче.

— Так всегда говорят побежденные. Без сомнения, Ватерлоо было просто делом удачи для англичан, но тем не менее это было Ватерлоо.

Жюль откровенно зевнул, затем вежливо осведомился:

— Что же вы хотите знать?

— Прежде всего, я хочу знать имена ваших сообщников в отеле.

— У меня их больше нет, Рокко был последним.

— Не пытайтесь обмануть меня. Если бы у вас не было сообщников, как бы вы добились того, чтобы известная бутылка вина была подана принцу Евгению?

— Так, значит, вы все вовремя открыли? Я этого боялся. Позвольте мне объяснить вам, что для такого дела не требуются сообщники. Бутылка была верхней в ящике, и, естественно, взяли бы именно ее. Кроме того, я положил ее так, что она слегка торчала над другими.

— Так это не вы устроили, чтобы Хабборд заболел именно в эту ночь?

— Я и не подозревал, что милейший Хабборд занемог.

— Скажите мне, что или кто стал причиной вашей вендетты против принца Евгения?

— У меня не было и мысли о вендетте, по крайней мере вначале. Я просто за известное вознаграждение согласился устроить все так, чтобы принц Евгений не увиделся с неким мистером Симпсоном Леви в Лондоне раньше известного числа, вот и все. Это казалось довольно простой задачей. Раньше я проворачивал и гораздо более сложные предприятия. Я был убежден, что смогу это устроить с помощью Рокко и Эм… мисс Спенсер.

— Эта женщина — ваша жена?

— Она хотела бы ею быть, — усмехнулся Жюль. — Не прерывайте меня, пожалуйста. Я уже почти выполнил свое обещание, когда вы так неожиданно купили эту гостиницу. Теперь мне уже безразлично, и я могу сознаться, что с той самой ночи, когда вы настигли меня в коридоре, я втайне боялся вас, хотя не хотел в этом признаться даже самому себе. Я счел более безопасным перенести арену наших действий в Остенде. Раньше я думал устроить все с принцем Евгением здесь, в отеле, но затем решил перехватить его на Континенте и отправил туда мисс Спенсер с кое-какими инструкциями. Но беда никогда не приходит одна, и вот случилось, что как раз в это же самое время глупый Диммок, бывший с нами заодно, вздумал выказать непокорность. Малейшая заминка испортила бы все, и я вынужден был убрать его с дороги. Он хотел отделиться от нас — на него вдруг совсем несвоевременно нашли угрызения совести, — и потребовались сильные меры. Я сожалею о его безвременной кончине, но он сам в этом виноват. Все шло хорошо, как вдруг вы и ваша отважная дочь, по-видимому, во что бы то ни стало захотели вмешаться в дело и очутились среди нас в Остенде. Оставалось всего двадцать четыре часа до срока, назначенного мне моими патронами, я засадил беднягу Евгения в погреб в ожидании истечения срока, а вам удалось-таки его освободить. Не отрицаю, что там вы выиграли несколько очков, хотя благодаря моим первоначальным инструкциям вы выиграли их слишком поздно. Время уже прошло, и, насколько мне было известно, мне уже нечего было тревожиться о том, увидится принц Евгений с Симпсоном Леви или нет. Но мои патроны все не успокаивались. Они продолжали волноваться и после того, как Евгений пролежал несколько недель больным в Остенде. По-видимому, они боялись, что даже тогда свидание принца Евгения с мистером Леви может повредить их планам, и вот они снова обратились ко мне. На этот раз им нужно было, чтобы… гм… чтобы я покончил с принцем Евгением раз и навсегда. Они предложили мне хорошие условия…

— Какие условия?

— За первое дельце я получил пятьдесят тысяч фунтов, из которых половину взял себе Рокко. Рокко также должен был стать членом одного из известных европейских обществ, если бы дело прошло успешно. Это его прельщало гораздо больше, чем деньги, — тщеславный человек! За второе дело мне предлагали сто тысяч фунтов, сумма довольно значительная. Я сожалею, что мне не пришлось получить ее.

— Вы хотите сказать, — спросил Раксоль, охваченный ужасом при этом хладнокровном признании, несмотря на то что он уже знал раньше, — что вам обещали сто тысяч фунтов за отравление принца Евгения?

— Вы уж слишком откровенно называете вещи своими именами, — возразил Жюль. — Я предпочитаю сказать, что мне обещали сто тысяч фунтов, если бы принц Евгений умер в непродолжительном времени.

— А кем же были ваши проклятые патроны?

— Этого я, честно говоря, и сам не знаю.

— Но, полагаю, вы знаете, кто уплатил вам первые пятьдесят тысяч фунтов и кто обещал вам сто?

— Очень смутно. Я знаю, что этот человек приехал через Вену… гм… из Боснии. Мне сдавалось, что дело это, прямо или косвенно, касалось предполагавшегося брака боснийского короля. Он еще юный король, в политике ступающий на помочах, и, без сомнения, его министры хотели за него устроить его брак. В прошлом году они сделали попытку, но потерпели неудачу, так как принцесса, на которую они метили, обратила свои взоры на другого принца. Министры боснийского короля доподлинно разузнали о денежных обстоятельствах принца Евгения. Они узнали, что он не мог жениться, не ликвидировав своих долгов, а также и то, что ликвидировать их он мог только с помощью этого еврея, Симпсона Леви. К несчастью для меня, им захотелось полностью обезопасить себя от принца Евгения. Они боялись, что ему все-таки и без помощи Симпсона Леви удастся устроить свой брак с принцессой Анной, и вот… ну да остальное вам известно!.. Жалко, что молодой король Боснии не получит принцессу по желанию своих министров…

— Так вы думаете, что сам король не принимал участия в этом отвратительном преступлении?

— Я совершенно уверен, что нет.

— Я рад этому, — просто сказал Раксоль. — Ну, а теперь назовите имя вашего отвратительного патрона.

— Он был просто агентом. Сам себя он называл Слешаком. Но я думаю, что это ненастоящее его имя. А настоящего я не знаю. Старый человек, его часто можно было видеть в отеле «Ритц», в Париже.

— Мы еще увидимся с господином Слешаком, — сказал Раксоль.

— Только не на этом свете, — быстро возразил Жюль. — Он умер. Я узнал об этом вчера, как раз перед нашей маленькой стычкой.

Наступило молчание.

— Ну хорошо, — произнес наконец Раксоль. — Принц Евгений жив вопреки всем заговорам. В конце концов суд свершен.

— Мистер Раксоль здесь, но он никого не желает видеть, мисс.

Эти слова рассыльного долетели из коридора. Раксоль встал и направился к двери.

— Пустяки! — ответил женский голос. — Сейчас же пропустите.

Дверь отворилась, и на пороге появилась Нелла. В глазах ее стояли слезы.

— О, папочка! — воскликнула она. — Я только что узнала, что ты в гостинице. Мы всюду искали тебя. Идем сейчас же: принц Евгений умирает!..

Тут она увидела сидевшего на кровати человека и остановилась. Несколько секунд спустя, оставшись снова один, Жюль проговорил:

— А я все-таки могу получить эти сто тысяч!

Глава XXVIII

И снова королевские покои

Когда вслед за происшедшим в королевской столовой эпизодом с бутылкой вина принц Ариберт и старый Ганс увидели, что принц Евгений лишился чувств и как подкошенный упал с кресла, то первой мыслью обоих было, что несчастный уже успел сделать глоток отравленного вина. Но после минутного размышления они пришли к заключению, что это было невозможно, и если владетельный герцог Познанский был теперь близок к смерти, то объяснения этого обстоятельства надо было искать не в вине, а в чем-нибудь другом. Вдруг нагнувшийся над племянником Ариберт почувствовал сильный запах, сразу открывший ему причину несчастья: то был запах опиума. И действительно, удушливые пары этого рокового снадобья постепенно распространялись по всей комнате.

Тут в уме Ариберта мелькнуло истинное объяснение происшедшего. Подавленный внезапным приливом отчаяния, принц Евгений решил отравиться и, воспользовавшись минутой, когда внимание Ариберта было отвлечено от него, моментально привел в исполнение свое намерение. Опиум, очевидно, уже заранее находился у него в кармане — это показывало, что несчастный принц еще раньше задумал покончить с собой, несмотря на данное обещание. Ариберту вспомнились слова племянника: «Я беру назад свое обещание». Вероятно, непосредственно вслед за этим формальным отречением от данного слова Евгений и совершил попытку самоубийства.

— Это опиум, Ганс! — в отчаянии вскрикнул Ариберт.

— Неужели его высочество принял яд?! Это невозможно!

— Боюсь, что возможно. Это опиум. Что нам делать? Скажи скорее!

— Его высочество нужно разбудить, принц. Нужно дать рвотное. Его самого перенести в спальню.

Они положили Евгения на постель. Ариберт приготовил рвотное из воды с горчицей и влил его в рот больному, однако результатов не последовало: Евгений лежал без движения, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он был бледен, а из-под полуопущенных век виднелись ненормально суженные зрачки.

— Скорее пошли за доктором, Ганс. Скажи, что принц внезапно почувствовал себя дурно, но что нет ничего серьезного. Правды никто не должен знать.

— Его нужно растормошить, ваше высочество, — повторил Ганс и поспешно вышел из комнаты.

Ариберт поднял племянника с кровати, сильно встряхнул, потом принялся щипать его, теребить, звать, таскать по комнате — все было напрасно. Наконец, почувствовав страшную усталость, Ариберт бросил свои попытки и снова положил принца на кровать. Минуты казались часами. В тишине этой торжественной комнаты, залитой холодным светом электричества, с глазу на глаз с этим безжизненным телом, Ариберт предался самым черным мыслям. Жизненная драма его племянника невольно завладевала им, и ему казалось, что именно такая безвременная и позорная смерть и должна была неизбежно завершить жизнь этого добродушного, но слабохарактерного, несчастного юноши, наследника исторического трона. При благоприятных обстоятельствах характер его, постоянно колебавшийся между добром и злом, мог бы уравновеситься, Евгений мог бы пойти по хорошему пути и, во всяком случае, с достоинством фигурировать на политической арене Европы.

Но теперь уже все, по-видимому, было кончено, последняя сцена драмы разыграна. И в этом несчастье Ариберт видел также и крушение своих собственных надежд. Ему предстояло занять трон своего племянника, а между тем он инстинктивно чувствовал, что природа вовсе не создала его для трона, и в глубине души возмущался предстоявшей ему перспективой. Трон заключал в себе так много того, к чему он был решительно не готов: он прежде всего обязывал его к политическому браку, то есть к браку насильственному, к союзу не по взаимной любви. А что же будет с Неллой? Ах, Нелла!..

Ганс возвратился.

— Я послал за ближайшим доктором, а также за одним известным специалистом, — сказал он.

— Хорошо. Надеюсь, что они не замедлят явиться.

Ариберт сел к столу и написал записку.

— Передай это лично мисс Раксоль. Если ее нет в гостинице, узнай, где она, и постарайся разыскать ее. Понимаешь? Это очень важно.

Ганс поклонился и вышел, а Ариберт опять остался один. Вернувшись к Евгению, он снова приложил самые отчаянные усилия, чтобы вернуть его к жизни. Все было тщетно. Ариберт отошел от больного и стал смотреть в открытое окно. С улицы до него долетало позвякивание бубенчиков проезжавших по набережной кебов, свистки швейцаров и пыхтение буксирных пароходов на реке. Мир, казалось, продолжал жить своей жизнью. Жизнь! Что это за бессмыслица! Он, Ариберт, желал лишь одного — отречься от своего титула, жить, как живут простые смертные, быть мужем очаровательнейшей в мире женщины… Однако как эгоистично с его стороны думать о себе, когда Евгений при смерти. Но ведь Нелла!..

Дверь отворилась, и на пороге появился человек — очевидно, доктор. Несколько лаконичных вопросов, и он уже знал, в чем дело.

— Будьте добры, позвоните, принц. Мне необходима горячая вода, сильный человек и сиделка.

— Кому нужна сиделка? — спросила Нелла, входя в комнату. — Я сиделка, и я к вашим услугам, — обратилась она к доктору.

В течение целых двух часов шла борьба между жизнью и смертью. Доктор, пришедший вслед за ним знаменитый специалист, Нелла, принц Ариберт и старый Ганс объединили усилия, чтобы спасти умирающего. Кроме них, в гостинице никто не подозревал о серьезности положения. Когда заболевает принц, в особенности когда он сам оказывается виновным в своей болезни, тогда истинная правда не распространяется по свету, и официально принцы не бывают серьезно больны до тех пор, пока не умрут — такова сила государственного постановления.

В данном случае хуже всего было то, что рвотное не действовало. Неудача была слишком очевидна, а между тем ни один из докторов не мог понять причину. Наконец знаменитый врач из Манчестер-сквер объявил, что для принца Евгения нет надежды, разве только в том случае, если его по природе крепкий организм отринет яд, который не смогли удалить старания науки. Так иногда пьяница может проспаться после того, как он поглотил невероятное количество алкоголя. Произнеся такой приговор, знаменитый врач из Манчестер-сквер удалился.

Был уже второй час ночи. По одному из странных совпадений, которые часто поражают нас своей значительностью, выходивший из гостиницы специалист столкнулся на лестнице с Теодором Раксолем, который сопровождал своего пленника, и ни один из них не подозревал, что привело сюда другого.

В королевской спальне маленькая группа окружала постель принца Евгения. Минуты тянулись медленной чередой. Прошел еще час. Наконец больной, лежавший до сих пор без движения, потянулся, задвигался и шевельнул губами.

— Ну, теперь есть луч надежды, — сказал доктор, вливая в рот пациента снадобье, которое подала ему Нелла.

Спустя четверть часа к больному вернулось сознание. В тысячный раз в истории медицины здоровый организм совершал чудо вопреки всей накопленной в течение веков мудрости науки. Вскоре доктор сказал, что принц Евгений «на верном пути к выздоровлению», и ушел, обещая зайти еще раз через несколько часов.

Наступило утро. Нелла отдернула тяжелые гардины, и в комнату ворвался целый сноп солнечных лучей. Старый Ганс, побежденный усталостью, дремал в кресле в дальнем углу комнаты. Нелла и принц Ариберт взглянули друг на друга. Хотя они еще не обменялись ни словом, но каждый ясно читал в мыслях другого. С чувством полного взаимного понимания они пожали друг другу руки. Их любовь всегда была молчалива, она не требовала слов и теперь. Грозная туча промчалась над ними, и в глазах их светилась радость освобождения от минувшей опасности.

— Ариберт, — позвал слабый голос с кровати.

Ариберт поспешил к больному. Нелла осталась у окна.

— Что, Евгений? Тебе лучше теперь.

— Ты думаешь? — прошептал больной. — Мне хочется, чтобы ты за все простил меня, Ариберт. Я, вероятно, причинил тебе очень много тревог, я все это так нелепо устроил… Это мучает меня… Опиум — слишком слабый яд, но я ничего другого не мог и не смел придумать: мне не у кого было спросить совета, я принужден был сам добывать себе яд. Все это было очень неудачно… Хорошо все-таки, что яд оказал свое действие.

— Что ты говоришь, Евгений! Ведь тебе яд лучше. Через день ты совсем поправишься.

— Я умираю, — спокойно проговорил Евгений. — Не обманывайся. Я умираю, потому что хочу умереть. Так должно быть. Я знаю это, я это чувствую сердцем. Мне остается жить всего несколько часов. Трон Познани перейдет к тебе, Ариберт, и ты больше достоин занять его, чем я. Пусть там никто не знает, что я отравился. Пусть Ганс поклянется молчать, и доктора также, и ты сам не говори никому ни слова. Я был безумцем, но я не хочу, чтобы все знали, что я к тому же еще и трус. Впрочем, может быть, это и не трусость, может быть, тут даже есть известное мужество — мужество для того, чтобы самому разрубить узел. Я не мог пережить весь ужас разоблачений, Ариберт, а разоблачения эти были неизбежны. Я был безумцем, но плачу за это. Мы ведь все в Познани всегда во всем расплачиваемся, во всем, кроме наших долгов. Ах, эти долги! Если бы не они, я бы мог смело смотреть в глаза той, которая должна была стать моей женой, которая могла бы разделить со мной трон. Тогда я мог бы забыть прошлое и начать жизнь сначала. С ее поддержкой я бы правда все начал сызнова. Но судьба всегда была мне мачехой, всегда… А кстати, что это за заговор был против меня, Ариберт? Я забыл, совсем забыл… — Он закрыл глаза.

В комнате послышался легкий шум: это старый Ганс соскользнул со своего кресла на пол. Разом проснувшись, он вскочил и сконфуженно вышел из комнаты.

Ариберт взял племянника за руку:

— Глупости, Евгений! Тебе все это кажется. Ты скоро совершенно поправишься. Соберись с духом, подбодрись!

— И все из-за какого-то миллиона, — простонал больной. — Жалкий миллион фунтов стерлингов! Национальный долг Познани равняется пятидесяти миллионам, а я, герцог Познанский, не мог занять одного миллиона! Если бы я мог достать его, я бы снова поднял голову. Прощай, Ариберт… Кто эта девушка?

Ариберт поднял глаза. В ногах кровати с глазами, полными слез, молча стояла Нелла. Она подошла к больному и приложила руку к его сердцу: оно едва билось. На лице девушки, обращенном к Ариберту, вдруг выразилось полное отчаяние. В эту минуту снова вошел Ганс и отозвал ее в сторону.

— Я слышал, что мистер Раксоль вернулся в отель, — прошептал он, — и что он схватил этого негодяя Жюля, так все говорят здесь.

Уже несколько раз в течение ночи Нелла спрашивала об отце, но не могла узнать, где он. Теперь же, в половине седьмого утра, вся прислуга болтала о происшествиях ночи. Трудно было понять, откуда взялись эти вести, но им действительно все было известно.

— Где мой отец? — спросила Нелла у Ганса.

Он пожал плечами и показал наверх:

— Говорят, что где-то там.

Нелла выбежала из комнаты. Нам уже известно, как она прервала разговор Теодора Раксоля с Жюлем. Сойдя вместе с отцом вниз, она снова повторила:

— Принц Евгений умирает, но я думаю, что ты можешь спасти его.

— Я?! — изумился Теодор.

— Да, ты, — уверенно заявила Нелла. — Я скажу тебе, чего от тебя хочу, и ты должен это сделать!

Глава XXIX

Теодор Раксоль призван на выручку

Спустившись по лестнице на нижний этаж гостиницы — лифты еще не начали работать, — Нелла ввела отца в свою комнату и заперла дверь.

— Что все это значит? — спросил он, заинтригованный и даже испуганный чрезвычайной серьезностью ее лица.

— Папочка, — начала Нелла, — ведь ты очень богат, не правда ли? Очень-очень?

Она улыбнулась робкой, заискивающей улыбкой. Ему казалось, что он никогда еще не видел ее такой. Он хотел было отделаться шуткой, но удержался.

— Да, — сказал он. — И ты должна это знать.

— Как скоро ты смог бы раздобыть миллион фунтов?

— Что? Миллион фунтов?! — вскрикнул он; даже он был изумлен ее спокойным отношением к такой громадной сумме. — Бога ради, к чему ты клонишь?

— Миллион фунтов, иначе говоря, пять миллионов долларов. За какое время ты смог бы их достать?

— Гм… Ну, приблизительно за месяц, если хорошенько постараться. Полагаю, что в течение месяца я мог бы облегчить Уолл-стрит и другие тому подобные местечки на эту сумму, не нанося им слишком чувствительного ущерба. Но это потребует большой осторожности.

— Ужасно! — воскликнула Нелла. — Можешь ли ты это сделать раньше, если в самом деле захочешь?

— Если я действительно захочу, то смогу устроить это, пожалуй, через неделю, но это произведет большой переполох, и я порядочно потеряю при таком обороте дел.

— Разве ты не мог бы сегодня же отправиться в Сити и собрать этот миллион во что бы то ни стало? Ведь речь идет о жизни и смерти!

Раксоль колебался:

— Послушай-ка, Нелла, что ты такое затеяла?

— Пожалуйста, ответь на мой вопрос, папочка, и постарайся не думать, что я окончательно помешалась.

— Да, наверно, у меня получится собрать миллион сегодня, даже и в Лондоне. Но это мне дорого обойдется, пожалуй, тысяч в пятьдесят фунтов, и притом, черт возьми, еще и крах на бирже в Нью-Йорке — нечто вроде универсального погрома по моей милости.

— Зачем же Нью-Йорку что-либо знать об этом?

— Зачем Нью-Йорку знать об этом? — повторил он. — Дитя мое, если кто-нибудь занимает миллион соверенов, об этом становится известно целому свету. Уж не думаешь ли ты, что я могу втихомолку пойти к директору английского банка и сказать: «Послушайте, одолжите Теодору Раксолю миллион на несколько недель», и он даст мне свое согласие и чек для получения денег на бирже?

— Но ты же можешь достать этот миллион? — снова спросила Нелла.

— Если в Лондоне вообще найдется миллион, я думаю, что мог бы получить его, — ответил он.

— Ну, папочка, — и она обвила его шею руками, — так, пожалуйста, пойди и устрой это. Понимаешь, это для меня. Я у тебя никогда еще не просила чего-нибудь действительно серьезного, а теперь прошу. Мне это необходимо!

Раксоль посмотрел на дочь с удивлением.

— Я присуждаю тебе приз, — проговорил он наконец. — Ты заслуживаешь его за твое колоссальное и безграничное хладнокровие. Ну, а теперь, надеюсь, ты откроешь мне сокровенный смысл всей этой ерунды?

— Мне нужны деньги для принца Евгения, — начала Нелла колеблющимся, прерывающимся голосом. — Он погибнет, если не достанет миллиона для уплаты своих долгов. Он страстно любит принцессу, но из-за этих долгов не может на ней жениться — ее родители не согласятся на это… Он должен был получить деньги у Симпсона Леви, но прибыл сюда слишком поздно — из-за Жюля.

— Я все это знаю, и даже лучше тебя. Но я не понимаю, при чем тут ты или я.

— Дело в том, папочка, что он совершил попытку самоубийства… он настолько расстроен. Да-да, самую серьезную попытку: вчера вечером он принял опиум, и, хоть яд сразу и не убил его, он пережил первое потрясение, но он очень слаб и говорит, что умрет. И я правда думаю, что он умрет… Ну так вот, папочка, если бы ты одолжил ему этот миллион, то мог бы спасти ему жизнь.

Сообщенные Неллой новости были большим и неприятным сюрпризом для Раксоля, но он хорошо скрыл произведенное ими впечатление.

— У меня нет ни малейшего желания спасать ему жизнь, Нелла. Я не слишком-то уважаю твоего принца Евгения. Я сделал для него все что мог, но только потому, что игра эта была для меня увлекательна и что мне вообще противны всякие заговоры и таинственные убийства. Если же он сам хочет покончить с собой, то это уже другое дело. Все, что я могу сказать, это пускай себе! Кто виноват в том, что у него столько долгов? Он должен винить только себя и свои дурные привычки. Думаю, что в случае его смерти трон Познани перейдет к принцу Ариберту, что будет прекрасно! Ариберт стоит двадцати своих племянников.

— Это совершенно верно, папочка, — с жаром подхватила Нелла, воспользовавшись благоприятным случаем. — Я и хочу, чтобы ты спас принца Евгения, именно из-за Ариберта… Принц Ариберт не хочет занимать трон… он предпочитает никогда не владеть им…

— Предпочитает не владеть им? Не говори глупостей! Если Ариберт пожелает быть вполне искренним, то сознается, что счастлив возможности получить трон: это у него, так сказать, в крови.

— Ты ошибаешься, папа. А причина такова, что, если принц Ариберт займет трон, он принужден будет жениться на принцессе.

— Ну и что же? Принцам и подобает жениться на принцессах!

— Но он этого не хочет! Он хочет отречься от своих прав и стать просто гражданином. Он хочет жениться на девушке, которая никогда не была принцессой…

— Что же, она богата?

— Ее отец богат, — пролепетала Нелла. — О, папочка, неужели ты не догадываешься? Он… он любит меня.

Девушка склонила голову на плечо Раксоля и заплакала. Миллионер только присвистнул.

— Нелла, — сказал он наконец, — ну а ты? Ты любишь его?

— Папочка, ты ужасно бестолков! — заявила она. — Неужели ты думаешь, что я стала бы так терзаться, если бы не любила его?

Она улыбнулась сквозь слезы. По тону отца она поняла, что победа за ней.

— Это в высшей степени оригинальная затея, — заметил Теодор. — Но, конечно, если ты думаешь, что это принесет какую-нибудь пользу, то ступай, скажи своему принцу Евгению, что этот миллион можно раздобыть, раз уж он так ему необходим. Должно быть, у него найдется приличное обеспечение, иначе Симпсон Леви не пошел бы на это дело.

— Благодарю тебя, папочка! Не ходи со мной… я лучше сама скажу…

Она поцеловала отца и быстро исчезла. Раксоль, обладавший столь необходимым для миллионеров талантом — сразу думать о нескольких делах, важных и неважных, вышел распорядиться насчет завтрака и вознаграждения своего вчерашнего помощника, Джорджа Хэйзела. Затем он послал Феликсу Вавилону приглашение позавтракать вместе. Рассказав Вавилону историю пленения Жюля и обсудив различные вопросы, касавшиеся дел гостиницы и особенно наблюдения за винными погребами, Раксоль надел шляпу, вышел на Стрэнд, позвал кеб и направился в Сити. Род и очередность операций, которые он там предпринял, были слишком сложны, чтобы распространяться о них здесь.

Когда Нелла вернулась в королевскую спальню, оба доктора находились при больном. При появлении девушки они отошли к окну и начали спокойно разговаривать друг с другом.

— Интересный случай! — сказала знаменитость из Манчестер-сквер.

— Да. Конечно, как вы говорите, он неврастеник, в этом-то все и дело. Тут идет борьба между крепким, живучим организмом и отсутствием воли к жизни, и результаты будут чрезвычайно интересны. Как вы думаете, сэр Чарльз, есть какая-нибудь надежда?

— Если бы я видел его, когда сознание к нему вернулось, я бы скорее сказал, что надежда есть. Откровенно говоря, уходя ночью или, вернее, утром, я не ожидал уже увидеть принца в живых — в сознании и способным говорить. Казалось бы, он сравнительно легко должен теперь перенести потрясение нервной системы. Но я не думаю, что он переживет его, главное, не думаю, чтобы он хотел пережить. Кроме того, мне кажется, что он еще одержим манией самоубийства. Если бы у него была под рукой бритва, то он бы перерезал себе горло. Вы должны поддерживать его силы, если нужно, делать вспрыскивания. Я зайду после полудня, а теперь меня ждут во дворце. — И, сказав несколько вежливых, ободряющих слов принцу Ариберту, знаменитый врач вышел с низким поклоном.

Принц Ариберт отозвал другого доктора в сторону:

— Доктор, забудьте все, кроме того, что оба мы — живые люди, и скажите мне правду. Можете ли вы спасти его высочество? Прошу у вас только правды.

— Правду сказать невозможно, — ответил доктор, — будущее не в наших руках, принц.

— Но вы не теряете надежды?

Доктор взглянул на принца Ариберта:

— Я никогда не надеюсь, раз пациент меня не поддерживает.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что его высочество не имеет желания жить. Вы сами должны были это заметить.

— Да, это слишком очевидно.

— И вам известна причина?..

Ариберт утвердительно кивнул.

— Нельзя ли устранить ее?

— Нет, — сказал Ариберт.

В это время кто-то тронул его за рукав. То была Нелла: знаками она позвала его в переднюю.

— Если хотите, — сказала она, когда они вышли, — принц Евгений может быть спасен. Я все устроила.

— Вы все устроили? — Он глядел на нее почти со страхом.

— Идите скажите ему, что этот миллион фунтов, который так необходим для его счастья, скоро будет в его руках. Скажите, что он получит его сегодня же, если это доставит ему удовлетворение.

— Но что вы хотите этим сказать, Нелла?

— Только то, что говорю, Ариберт. — Она взяла его за руки. — Если миллион фунтов может спасти жизнь принца Евгения, то он будет в его распоряжении.

— Но как вы устроили это? Каким чудом?

— Отец, — мягко ответила она, — сделает для меня все, что я попрошу. Не будем терять времени. Идите скажите Евгению, что все устроено, все будет хорошо. Идите!

— Но мы не можем принять этой… этой громадной, невероятной услуги. Это невозможно.

— Ариберт, — сказала она, — вспомните, что вы не на придворной аудиенции в Познани. Вы в Англии и говорите с американкой, у которой всегда был свой особенный образ действий.

Принц вернулся в спальню. Доктор у стола писал рецепт лекарства. С сильно бьющимся сердцем Ариберт подошел к кровати. Евгений приветствовал его слабой, усталой улыбкой.

— Евгений, — прошептал Ариберт — слушай меня внимательно, у меня есть новость. С помощью друзей я устроил для тебя заем. Все уже улажено, и ты можешь рассчитывать на миллион фунтов. Но ты должен обещать мне стать более благоразумным, слышишь меня?

Евгений почти сел в кровати.

— Скажи мне, неужели я не брежу? — воскликнул он.

— Конечно, нет. Но ты не должен сидеть, ты должен быть осторожен.

— Кто одолжит деньги? — спросил Евгений слабым, но счастливым голосом.

— Не все ли равно? Ты узнаешь после. Постарайся же теперь поправиться!

В лице больного произошла разительная перемена. Мысли его приняли совершенно другое направление. Доктор был удивлен, услышав, что пациент просит есть.

Ариберт сидел подавленный волнующими мыслями. До сих пор он никогда не знал истинной цены денег, чудесного могущества богатства, которое философы презирают, но за которое люди часто готовы продать душу. Сердце Ариберта было преисполнено восторга перед этой удивительной Неллой, которая силой своего характера вырывала двух людей из глубочайшей бездны отчаяния и возносила их на блаженные высоты надежды и счастья.

«Что за раса эти англосаксы!» — так заключил он свои размышления.

К полудню Евгению стало заметно лучше. Доктора в третий раз выразили недоумение перед оборотом болезни и заявили, что всякая опасность миновала. По-видимому, тон этого заявления должен был внушить Ариберту, что счастливым исходом болезнь всецело обязана несравненному искусству светил науки. Впрочем, может быть, Ариберт и ошибался. Во всяком случае он пребывал в таком настроении, что готов был все забыть и простить.

— Нелла, — сказал он немного позже, когда они снова остались одни в передней, — как мне благодарить вас? Как благодарить вашего отца?

— Вам лучше его вовсе не благодарить. Папочка сделает вид, что это чисто деловая сделка, да ведь в действительности так оно и есть. Ну, а что до меня, то вы можете… вы можете…

— Что?

— Поцеловать меня, — сказала она. — Так! Верите ли вы теперь, что вы мой официальный жених, мой принц?

— О, Нелла! — воскликнул он, снова обнимая ее. — Будьте моей! Это все, чего я могу желать.

— Ну, положим, вам, вероятно, потребуется еще согласие папочки.

— Разве он будет против? Это невозможно, Нелла, он не откажет вам.

— Лучше спросите его самого, — ласково посоветовала она.

Минуту спустя Теодор Раксоль вошел в комнату.

— Ну что? Все благополучно? — осведомился он, указывая на спальню.

— Великолепно! — разом ответили влюбленные, и оба покраснели.

— А! Если это так и если вы можете подарить мне минутку, я кое-что покажу вам, принц, — сказал Раксоль.

Глава XXX

Заключение

— Мне надо многое вам поведать, принц, — заявил Раксоль, лишь только они вышли из комнаты, — а также, как я уже заметил, показать кое-что. Не пройти ли нам в мою комнату?

— С удовольствием, — согласился Ариберт.

— Я искренно рад выздоровлению принца Евгения, — начал Раксоль, побуждаемый соображениями вежливости.

— Ах, по поводу этого… — перебил его Ариберт.

— Лучше поговорим об этом позже, принц.

Они вошли в комнату владельца.

— Я должен рассказать вам обо всех эпизодах прошлой ночи, — приступил Раксоль к своему повествованию, — о том, как я взял в плен Жюля и как расследовал его дело сегодня утром. — И он вдался в подробный отчет всего дела, не пропуская ни малейших подробностей. — Видите, — заключил он, — наши подозрения относительно Боснии были весьма обоснованны. Но что касается самой Боснии, то чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что ее преступных политиков никак нельзя привлечь к ответственности.

— А что вы намерены делать с Жюлем?

— Пойдемте со мной, — сказал Раксоль и повел Ариберта в другую комнату.

Там стояла покрытая простыней кушетка. Раксоль сдернул простыню — он имел слабость к театральным эффектам. Под ней оказался труп человека. Это был Жюль, мертвый, но без малейших следов ран или царапин.

— Я уже послал за полицией, но не за полицейским, а за чиновником из Скотленд-Ярда, — сказал Раксоль.

— Как же это случилось? — учтиво и несколько испуганно спросил Ариберт. — Из ваших слов я понял, что он был заперт целым и невредимым в бывшей своей комнате.

— Да, все так и было. После полудня я отправился к нему наверх с целью отнести ему еды. Рассыльный все еще караулил у дверей. Он не слышал ни малейшего шума и вообще ничего, привлекшего внимание. Однако когда я вошел в комнату, то уже не нашел в ней Жюля. Ему каким-то образом удалось развязать на себе веревки, а потом оторвать дверцу от платяного шкафа. Он придвинул кровать к окошку, а дверцу высунул на три четверти из окна, укрепив другой конец ее под железной перекладиной у изголовья кровати. При помощи такой импровизированной платформы ему удалось вылезти в окно. Стоя на ней, он, вероятно, руками мог достать до карниза под крышей отеля, а поднявшись на своих мускулистых руках, очутился и на самой крыше. Очевидно, он имел намерение перебраться по ней на другую сторону, выходящую на улицу: с того края крыши спускается в маленький низкий дворик у винных погребов пожарная лестница. Жюль уже думал, что его побег удался. Но, к несчастью для него, оказалось, что одна ступенька железной лестницы была дурно выкрашена и проржавела. Она подалась под тяжестью, и Жюль, не ожидавший ничего подобного, свалился на землю. Тут и пришел конец всей его изобретательности и ухищрениям.

Закончив рассказ, Раксоль снова накрыл труп простыней, и в его жесте промелькнул оттенок почтения.

После того как смерть пресекла темную и бурную карьеру Тома Джексона, считавшегося когда-то гордостью «Великого Вавилона», кончились и все треволнения наших героев. О белокурой мисс Спенсер, преданной рабе и помощнице блестящего негодяя, не было больше ни слуху ни духу. Возможно, она до сих пор проживает еще в качестве таинственной незнакомки в каком-нибудь недорогом заграничном пансионе. Что же касается Рокко, то о нем, конечно, были вести. Несколько лет спустя после описанных здесь событий Феликс Вавилон узнал, что Рокко, благополучно достигший Буэнос-Айреса, кулинарными талантами способствовал процветанию одного великолепного отеля. Вавилон сообщил об этом Теодору Раксолю, который при желании мог бы возбудить судебное дело против своего бывшего шеф-повара. Но так как все, по-видимому, говорило в пользу того, что Рокко честно исполнял теперь свое призвание, то Раксоль решил оставить его в покое.

Единственное затруднение, постигшее Раксоля после смерти Жюля, — затруднение, которое он, впрочем, предвидел заранее, — заключалось в улаживании дела с полицией. Полиция требовала подробного отчета: она желала знать, какое отношение Раксоль имел к случаю с Диммоком и что произошло в период времени между его визитом в Остенде и выдачей властям тела Жюля. Миллионер же, само собой разумеется, отнюдь не был склонен это рассказывать — вне всякого сомнения, он нарушил законы как Англии, так, вероятно, и Бельгии, и в глазах блюстителей правосудия его прекрасные нравственные побуждения не могли служить ему извинением.

Следствие по делу Жюля наделало порядочно шума и спровоцировало тысячу рассказов и комментариев. Однако в конце концов удалось прийти к компромиссу. Первой заботой Раксоля было умиротворить инспектора полиции, за которым миллионер так вежливо отказался последовать, когда тот «напал на след», кстати сказать, оказавшийся ложным. Остальное было лишь делом такта и терпения. К успокоению властей, ему удалось доказать, что он действовал хотя и довольно решительно, но при этом вполне честно и что по существу правосудие уже свершилось. Он также тонко намекнул, что не советовал бы им слишком придираться. Наконец ему посчастливилось добиться влиятельного заступничества посланника Соединенных Штатов, и дело было закрыто.

Однажды, спустя две недели после выздоровления владетельного герцога Познанского, Ариберт, все еще гостивший в «Великом Вавилоне», выразил желание переговорить с миллионером. Принц Евгений в сопровождении Ганса и нескольких вызванных им придворных сановников с чрезвычайной пышностью покинул Лондон, увозя с собой спасительный миллион, окончательно устроивший его помолвку. Получая этот миллион, Евгений представил достаточные гарантии и условился об уплате долга по истечении пятнадцати лет.

— Вы желали поговорить со мной, принц? — спросил Раксоль, когда они уселись в комнате владельца.

— Я хочу сообщить вам, что имею намерение отречься от всех моих прав и титула наследного герцога Познанского и продолжить дальнейшее существование под именем графа Гартца — я имею право на это имя по матери. Мне нужно сказать вам также, что я имею годовой доход в десять тысяч фунтов, замок и городской дом в Познани. Все это я говорю вам потому, что прошу у вас руки вашей дочери. Я люблю ее и имею смелость думать, что она отвечает на мое чувство, — я уже просил ее быть моей женой и получил согласие. Мы ждем вашего одобрения.

— Вы оказываете нам большую честь, принц, — сказал Раксоль, улыбаясь, — могу я узнать, по каким причинам вы желаете отречься от ваших титулов?

— Просто потому, что мысль о морганатическом браке была бы так же неприятна для меня, как и для вас, и для Неллы.

— Это хорошо.

Принц засмеялся.

— Полагаю, что вам уже приходило в голову, — продолжал Раксоль, — что десять тысяч годового дохода — сумма не слишком большая для человека в вашем положении. Нелла ужасно расточительна. Я знаю, что она тратит шестьдесят тысяч долларов в год, так себе, по пустякам. Она разорит вас меньше чем за двенадцать месяцев!

— Нелле придется немного изменить свои привычки, — сказал Ариберт.

— Если она сумеет это сделать, то прекрасно! Я согласен.

— Благодарю вас за нее и за себя, — серьезно проговорил Ариберт.

— А чтобы ей не пришлось слишком круто менять свои привычки, — продолжал миллионер, — я переведу на имя ее и ваших детей — если они у вас будут — небольшую сумму в пятьдесят миллионов долларов, или десять миллионов фунтов, в прекрасных, вернейших железнодорожных акциях. Сознаюсь, что это равняется половине моего состояния, но мы с Неллой всегда все делили поровну.

Ариберт ничего не ответил. Оба молча пожали друг другу руки, а тут и сама Нелла вошла в комнату. Вечером после ужина Раксоль и Феликс Вавилон прогуливались вместе по террасе гостиницы «Великий Вавилон». Феликс решился приступить к разговору:

— Ну что, Раксоль, вам не надоел еще «Великий Вавилон»?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что я уже начинаю уставать без него. Тысячу раз с тех пор, как я его вам продал, меня обуревало желание вернуть его назад. Я не могу существовать без дела. Не продадите ли вы его мне?

— Пожалуй, — сказал Раксоль, — пожалуй, я бы согласился его продать.

— За сколько, друг мой?

— За столько же, за сколько купил, — последовал быстрый ответ.

— Ах, вы! — воскликнул Феликс. — Я продал вам отель с Жюлем, Рокко и мисс Спенсер, вы имели неосмотрительность потерять это незаменимое трио, а теперь предлагаете мне отель за ту же самую цену! Да ведь это чудовищно! Тем не менее, — прибавил он, — мы не будем спорить о цене. Я принимаю ваши условия.

Так завершилась сложная цепь событий, начавшихся в тот момент, когда Теодор Раксоль попросил бифштекс и бутылку пива за столом гостиницы «Великий Вавилон».

Примечания

1

Первый этаж соответствует второму в России. В Англии нумерация этажей в жилых зданиях, отелях, офисах начинается с нулевого.

2

Коммивояжер— разъездной агент крупной торговой фирмы, предлагающий товары по образцам, каталогам, прейскурантам.

3

Курзал— помещение на курорте для концертов, собраний.

4

Бугель— плоское металлическое кольцо, служащее для крепления к рангоутным мачтам частей такелажа.

5

Нактоуз— ящик со стеклянной крышкой для компаса на палубе корабля.

6

Тузик— легкая двухвесельная лодка с одним гребцом.

7

Боканцы— брусья на борту судна для привешивания шлюпок.

8

Бланманже — желе из сливок или миндального молока.

9

Неопровержимые улики (лат.).

10

Помощник, заместитель (франц.).

11

Капская колония — голландское, а затем английское владение в Южной Африке.

Content

Арнольд Беннет
«Великий Вавилон»

Глава I Миллионер и лакей

Глава II Как мистер Раксоль добыл себе обед

Глава III В три часа пополудни

Глава IV Появление принца

Глава V Что случилось с Реджинальдом Диммоком

Глава VI В золотом зале

Глава VII Нелла и принц

Глава VIII Визит баронессы

Глава IX Две женщины и револьвер

Глава X В море

Глава XI Придворный кредитор

Глава XII Рокко и номер сто одиннадцатый

Глава XIII В королевской спальне

Глава XIV Рокко отвечает на некоторые вопросы

Глава XV Финал приключения на яхте

Глава XVI Дама в красной шляпе

Глава XVII Освобождение принца Евгения

Глава XVIII Ночью

Глава XIX Августейшие особы в «Великом Вавилоне»

Глава XX Мистер Симпсон Леви желает принцу Евгению доброго утра

Глава XXI Возвращение Феликса Вавилона

Глава XXII В винном погребе «Великого Вавилона»

Глава XXIII Дальнейшие события в погребе

Глава XXIV Бутылка вина

Глава XXV Паровой катер

Глава XXVI Ночная травля и тряпичник

Глава XXVII Исповедь Тома Джексона

Глава XXVIII И снова королевские покои

Глава XXIX Теодор Раксоль призван на выручку

Глава XXX Заключение

Примечания