Александр Новиков

Уличная красотка

Городской роман

А в Париже

Может быть, когда проеду мимо я,

Грубым словом вас и помяну —

Вы ведь, моя прежняя любимая,

Поменяли имя и страну.

Может быть, когда я вас увижу,

Заново родившуюся тут,

Вспыхнет и во мне любовь к Парижу,

Как и к вам, на несколько минут.

На холодной глади белой лилией

Вы не принимали свет дневной.

Может быть, когда-то и любили вы,

Может, были счастливы со мной?

А теперь вам, как фонарь во мраке,

Светит тускло мой стиховный бред,

И уже нерусские собаки

По-нерусски вам пролают вслед.

Но и в этом бесполезном свете,

Босиком ютясь среди зимы,

Вы, конечно, вспомните о лете,

Где когда-то распускались мы.

Где хотели в небе разминуться

Облаками, белого белей,

И упасть на землю, как на блюдце,

Белою пушинкой с тополей.

А в Париже, а в Париже

Фонари тусклей, и жиже

Их холодный, их печальный,

бесполезный свет.

А в Париже, а в Париже

Голуби летают ниже

Тех, что были в синем небе

Наших с вами лет.

2006 год

А музыка одна

Как эти звуки хрупки,

Что теребят мозги

И превращают звезды в гитарный трень!

И у короткой юбки

Есть что-то от музыки —

Плыть над землей и удивлять не лень.

Как эти тени серы,

Что не сплетаются

И расстаются к дому на полпути!

И у Надежды с Верой

Не получается

Третью сестрицу — Любовь — найти.

И музыка одна,

Вся про нее она,

По клавишам из дней

Вся музыка о ней.

Как эти окна тусклы —

В них и не пахнет сном,

И на подушках юбка рыдает — ниц.

По переулкам узким,

Пьяное, как вино,

Эхо гуляет окриком двух сестриц.

В них музыка одна,

Вся про нее она,

По клавишам из дней

Вся музыка о ней.

Белым крылом голубки

Пух тополей мела

Давняя ночь в клумбы и во дворы.

Помню, в короткой юбке

Рядом со мною шла

Девочка милая с именем третьей сестры.

И музыка была

Вся про нее светла,

По клавишам из дней

Вся музыка о ней.

1998 год

А она младше вдвое

А она младше вдвое,

У нее на ветрах

Белый парусник в море

Ждет на полных парах.

Белый парусник хлипкий,

Неприступен и горд,

Покидает с улыбкой

Ослепительный порт.

С Ним она уплывает,

В берег топнув ногой.

Ей вдогонку кивает

Вдвое младше Другой.

Ветер космы полощет,

Бьет хлыстом по волне…

С этим было бы проще

И в другом — наравне.

А она по привычке,

Как всегда не со зла,

Вдвое больше обычного

В порт свезет барахла:

Самых горьких историй

По три в каждой руке.

Он возьмет ее в море,

Только сам — налегке.

Полупьян и всклокочен,

Будет в каждом порту

Видеть в каждой — «не очень».

В каждой видеть «не ту».

А ее укачает —

Море так не право!

Всех она повстречает…

Но уже без Него.

1994 год

Аисты

Танцуют аисты на поле

В звенящей утренней тиши,

И смотрим мы со сладкой болью

Из проезжающих машин.

И тишина спадает в день такой хороший,

Чтоб не спугнуть слетевших с неба птиц,

И крылья хлопают, как хлопают ладоши

Любви, танцующей на бис.

Танцуют аисты так нервно

И тишину на клочья рвут —

Как будто день на свете первый

Они слетели и живут.

Не потому, что нынче в этом мире старом

Для их любви настала череда,

А потому, что в этом танце станут парой

Отныне раз и навсегда.

Как им легко купаться в утре,

И небо крыльями рубить,

И гладить нежно перья-кудри,

И друг для друга парой быть,

И эту жизнь считать земной удачей редкой,

И понимать — не долог в ней полет,

И знать, что голубь, не видавший клетки,

Цены свободе в небе не поймет.

Танцуют аисты на поле

В звенящей утренней тиши,

И смотрят все со сладкой болью

Из проезжающих машин

Как два, впервые улетевшие от стаи,

Забыв на время неба высоту…

Вот так и мы с тобой когда-то парой стали

У всех прохожих на виду.

2008 год

Айседора

Написал на зеркале в гримерной

Золотоголовый парень в черном,

Непомерно влюбчив, в меру пьян,

Первый на Руси, как первый в Риме,

В час признанья прима-балерине:

«Люблю Айседору Дункан».

Всех на свете баб подмять готовый,

Золотоголовый и бедовый,

Сплетней уподоблен кобелю…

Сердцу не найдя до сих отрады,

По стеклу алмазом скреб-карябал:

«Айседора, я тебя люблю…»

Русских кабаков без драк не сыщешь.

Серебро стихов — в пропойных тыщах.

Золото волос летит в стакан.

Хор цыганский весел безучастно,

И рыдает поутру участок:

«Люблю Айседору Дункан…»

Выплеснулась синь из глаз, как возглас —

Юношеский пыл — на женский возраст.

Плавает, не топится в хмелю.

Не роман — спанье при всех и в свете

Как стекло алмазом — сердце сплетни.

«Айседора, я тебя люблю…»

Что ж ты, жеребенок, бледно-розов,

Долго ли протянешь под извозом,

Непривычен к окрикам-пинкам?

Мил тебе галоп иль кнут мил злобный —

В имени ее твои оглобли:

«Люблю Айседору Дункан…»

Целый мир готовый взять на глотку,

Волоком тащимый к околотку,

Миром загоняемый в петлю…

Зеркалу свою оставил тайну

Тихо и светло, и так скандально:

«Айседора, я тебя люблю»

1988 год

Апрельская капель

Я люблю глядеть на капель —

С крыш спадают, как в плечи волосы,

И хрустальный синий апрель

Шепчет мне твоим нежным голосом.

Я ловлю в каждой капле всхлип

Этой девичьей тайной радости,

Что не грустен и не тосклив

Я в апрельской своей парадности.

Я люблю глядеть на дворы,

Где влюбляются снова голуби,

Где, еще не прознав поры,

Все деревья бесстыже голые.

Все красивы, и все без сна,

В лужах плещется ночь глубокая.

Мостовая. А вдоль она

Каблучками так мило цокает.

Я люблю глядеть на тебя

И держать твои пальцы-веточки.

Ты, конечно, — из голубят,

И, конечно, нет лучше девочки.

Пусть вопят, голосят, трубят,

Мол, за ней — хулиган по паспорту.

А еще не люблю себя,

Что я этим так много хвастаю.

2000 год

«Ax, как плакала она…»

Ax, как плакала она,

вся скривясь у алтаря,

Не молитву сотворя,

в пол холодный говоря.

В мини-юбке и в манто,

В окруженье, и — одна.

Убиенного — за что?! —

«новорусская» жена.

А как с кадилом вокруг ходить —

Как по-бабьи не завыть?

И на локоны платок…

Что удумал ты, браток?..

А я в спину ей крестясь —

Я случайный. Я не с ней.

Купола. Эх, купола.

Я здесь был. Я был не с ней.

Мне за завтрее — свеча.

И за прошлое — свеча.

Уповаю, лопоча.

А она молчит, крича.

Огласят вот-вот раба,

Да по ком прошла пальба.

Из руки к ногам — цветок.

Что удумал ты, браток?..

И стоим мы под причит,

И внимает купол пуст.

А у церкви ждет — торчит

тот, который жал на спуск.

Да не ведает она.

И под святые слова

Мир присваивает ей

Званье черное — вдова.

Ладан сладкий подыша,

В купол бросится душа.

Кабы в церкви мы одни…

Ну, да бог тебя храни.

2003 год

«Ax ты, жизнь — заплаты-клочья…»

Ax ты, жизнь — заплаты-клочья,

Перешита на сто раз

Так красиво, да не очень

Что-то радуется глаз.

Пролетает на три счета

Под ударами хлыста,

Но считается чего-то

Все же длинною она.

Раз!..

И вот он — я родился.

Два!..

Любовь прошла и стать.

Три!..

С чем бился, чем разжился,

Побросал, да и явился

Перед богом щеголять.

Глянул бог и подивился:

Что ж в рубашечке к нему

В той, в которой ты родился?

Не сносилась почему?

— Никакого в ней секрета,

Нет в ней блеска да тепла.

Но меня рубашка эта

Для тебя уберегла.

2010 год

Безработный музыкант

Ор вокзала украшая (или в переходе),

На рубли меняя ноты бесшабашно так,

Где кипит толпа большая, по слогам выводит,

Отбивая нос ботинку, безработный музыкант:

Женщина-конфетка,

Фантик золотой,

Жгучая брюнетка —

Не хочу другой!

А курсистка с кавалером под наркозом лета

Улыбнется и простится с денежкой смешной.

Бросит под ноги — примером — мятую монету

И к цветочнице умчится, отбивая такт спиной.

Женщина-картинка,

Фантик золотой,

Жгучая блондинка —

Не хочу другой!

А когда толпа растает, тертая без счета,

Без улыбки и без маски тихо, как всегда,

Точку звонкую поставит (волей звездочета)

В шапку брошенная наспех сердобольная

звезда.

1995 год

Белая горячка

Твой мир — большая клетка.

Мой — небо без конца.

Мы видимся так редко,

Мы — тени без лица.

То снимся, то садимся

Как голуби в чердак,

Но не уединимся,

Чтоб — допьяну! — никак.

Ты оплетаешь руку —

Как будто не моя.

Я каблуки по стуку

Сверяю, путая.

Но сладки-сладки дрожжи

Вдруг схватывают дых,

И мы с тобой похожи

На ласково-больных.

Белая горячка — белый локон

На руках горит моих —

У любви запой — не так уж плохо

На троих.

Белая горячка — ангел снежный

С факелом в руке

Наши души палит нежно, нежно

В костерке.

2009 год

Белый голубь

Ах, как на балконе белый голубь

ворковал,

Белый, будто снег, выпал на окно.

Если бы он вправду письма раздавал,

Перепало б мне тоже хоть одно.

Мелочи, пустяк, пару легких строчек,

Он принес мне, если бы хотел.

Просто забирать письма он не хочет,

Просто от кого-то улетел.

Как я верю этой птице, что в чужом

дворе

Пары не найти, хоть светлым-светло.

И придется воротиться с грустью на

крыле,

И в сердцах потом биться о стекло.

А телефон молчит, говорить не хочет —

Все слова он знает наперед.

Ах, лучше не звонок, лучше пару

строчек —

Голубь полетает и найдет.

Не уколет грудь бумаге острие пера,

Мысли, будто птиц, ветром унесло.

И уснет — тобою брошен тоже

до утра —

На столе листок, белый, как крыло.

Адрес выводить — с памятью возиться.

Ждать неделю, если повезет…

Ах, лучше не в конверт, лучше — в ноги

птице.

Голубь не обманет, принесет.

1996 год

Белый пароход

Завтра будет все не так.

Завтра в землю грянет дождь.

Завтра ты уедешь, улетишь, уйдешь.

А сегодня мы с тобой,

Птицу-Лето ухватив,

Жарко обнимаясь, попадем под объектив.

Белый пароход и синее море —

Пляжный фотограф, снимай скорей! —

Вот она в смешном головном уборе,

Ветреная чайка души моей.

Завтра будет свет не мил.

Выбросит на берег грусть.

Завтра я в тебя в который раз влюблюсь.

А сегодня бьюсь об мол

И шепчу тебе листвой,

И считаю чаек у тебя над головой.

Белый пароход и синее море —

Пляжный фотограф, снимай скорей! —

Вот она в смешном головном уборе,

Ветреная чайка души моей.

Завтра потеряет блеск

Самый белый пароход.

Завтра летний глянец с мира упадет.

А сегодня жмет на спуск,

Не обременен ничем,

Суетный фотограф с обезьянкой на плече.

Белый пароход…

Пляжный фотограф…

Вот она в смешном…

Ветреная чайка…

2000 год

Бог, нам встретиться не дай

Мы с тобой давно простились,

Кто куда запропастились,

С кем — не ведай, не гадай.

Память нас на фотках сирых

Пропечатала красивых.

Бог, нам встретиться не дай.

Ситчик манкий, хрупкий, тонкий

На фигуристой девчонке,

Время, тленью не предай!

Коль по шейке по лебяжьей

Складка ляжет — не промажет,

Бог, нам встретиться не дай.

В белом омуте простынном

На остылом, под постылым

Клятву молча оправдай.

Облилась слезами свечка,

Носит правая колечко.

Бог, нам встретиться не дай.

На кудряшливость височков

Время целит белой строчкой.

Стой, прошу, не увядай!

Ты ли замужем, за мужем?

А глаза — две мокрых лужи.

Бог, нам встретиться не дай.

В душной камере спросонок

Ключ мерещится в засовах —

Выходи иль выбредай!

Не венчались, так на кой нам

Пастор с лязгом колокольным?

Бог, нам встретиться не дай.

В коридорном стылом гуле

Нежных слов разбитый улей

По куплетам раскидай.

И на первом стыке рельсов

Хрусталем об пол разбейся…

Бог, нам встретиться не дай.

Под сургучный глупый оттиск

Наши контуры и опись,

Память, в бездну не кидай.

Пусть мы так, в давнишней паре:

Ты, и мальчик — на гитаре.

Бог, нам встретиться не дай.

Я опять полночный пленник

Вязну в щупальцах сирени —

Шестиструнная, страдай!

Далеки, как солнца пятна,

Вдруг слова твои понятны:

«Бог, нам встретиться не дай…»

1988 год

Бурлак

Куда ни бреду я — всё против шерсти,

Движения супротив.

И в каждом звуке, и в каждом жесте —

Кому-нибудь на пути.

И купол небес, запрокинув донце,

Мне спину дождями бьет

За то, что под ним волоку я солнце

С заката на восход.

Я — бурлак.

Я на лямке у баржи расхристанной —

Как на поводу.

Я — бурлак.

Где под крик, где под кнут, где под

выстрелы —

Так и бреду.

Лямка моя, ты мне невеста,

И епитимья, и флаг!

Горько мне в ней, одиноко и тесно.

Но я — бурлак.

И шепчет мне лямка: «Держи меня, милый,

Не гневайся и прости

За то, что твои отнимаю силы

И плечи тру до кости».

И там, где земле расступиться впору,

Мне ноги камнями рвет

За то, что свой крест волоку я в гору,

А не наоборот.

Я — бурлак.

Я на лямке у баржи расхристанной —

Как на поводу.

Я — бурлак.

Где под крик, где под кнут, где под

выстрелы —

Так и бреду.

Лямка моя, ты мне невеста,

И епитимья, и флаг!

Горько мне в ней, одиноко и тесно.

Но я — бурлак.

1998 год

«Был вечер тот не по-земному ласков…»

Был вечер тот не по-земному ласков,

А имя состояло из трех букв.

Она была красивой синеглазкой,

И я ее не выпускал из рук.

Был я куражной славой избалован,

Влюбиться мог и сгинуть на бегу,

И кувыркался чувствами, как клоун,

В азарте на курортном берегу.

Где волны с гребешком белее мела

Кидались в ноги и хлестались в мол.

Она мне тихо из-под мышки пела,

И целый мир улегся и умолк.

И был счастливый я и полупьяный,

И в лен волос ее заныривал рукой,

И ночь окуривали сладкие кальяны

Красивой синеглазенькой такой.

2005 год

В Екатеринбурге

Вечер грустен и без песен вышел как обряд:

Светел, нем и свят — как крест на рясе.

Я бельмом в глазу ночного фонаря

Поторчу и двинусь восвояси.

По памяти, повдоль неонных знаков —

Под пестрой их водой мой путь так

одинаков —

На те же улицы гребу, на те же переулки.

Я в Екатеринбу…

В Екатеринбу…

В Екатеринбурге.

Увязался, не отгонишь, пес-мотив простой,

Громыхает цепь стихотворений.

Первая же встречная мне девочка, постой,

Грех не наломать тебе сирени!

Года мои — в горсти изломанные ветки.

Сирень, меня прости, я только что из клетки.

Кричи, закусывай губу, ведь я приписан

в урки!

Ах, в Екатеринбу…

В Екатеринбу…

В Екатеринбурге.

И погост, и дом казенный, и церковный

звон —

Вот они, бок о бок неизменно.

Вечный Плен с Трезвоном Вечным сменит

Вечный Сон —

Прав Есенин: все мы в мире тленны.

Пока же мы не тлен, и наша жизнь не ретро,

Мы — ветры перемен, пусть корчатся от ветра

У пьедесталов на горбу державные придурки.

Ах, в Екатеринбу…

В Екатеринбу…

В Екатеринбурге.

1988 год

В солнечном порту

В солнечном порту, где все глаза раскосы,

Где седлает солнце мачты словно кол,

Где, дурной травой шпигуя папиросы,

Подмигнет тельняшечник мне, пропит и гол.

В солнечном порту изогнута лекалом

Год назад, и два, и нынче точно так,

Дама на углу стоит, как и стояла, —

Вспыхивает-гаснет «Мальборо» — маяк.

Весел я, но мне не ощупать порт,

Здесь не я один хочу ее обнять.

Выберусь и — прочь. Закачаюсь, горд —

На сто пальм березу мне не променять.

Хриплы голоса. Гудки из моря хриплы.

Льет на плечи бронзу солнечный черпак.

Небо хочет птиц, но к глазам прилипли

Бронзовые чайки, севшие в кабак.

Якорь тяжко спит. Меня не ждут на трапе.

Поднял паруса я бы всей душой.

Белый и смешной в азиатской шляпе,

Брошусь на песок теплый, но чужой.

1994 год

Весы

Мир — весы. Мы все на них положены.

Нет покоя чашам ни на миг.

Каждому есть противоположное,

Если равновесие на них.

Кренятся весы, и умолкают бравые,

С левой чаши — глянь — прыгают

на правую.

Кренятся весы, и иссякают смелые,

С правой чаши — глянь — прыгают

на левую.

Скачет мир — вселенская экспрессия,

Под весами — Вечный Океан.

Входят континенты в равновесие —

Разновес больших и малых стран.

Кренятся весы. Поштучно и оравами

С левой чаши — глянь — прыгают

на правую.

Кренятся весы, сам черт с Пречистой

Девою

С правой чаши — глянь — прыгают

на левую.

Вверх и вниз кидает, дурью мает их,

Дарит то падение, то взлет.

Что — весы? Такой же в сути маятник —

Если остановится — умрет.

Кренятся весы. Гонимые потравами,

С левой чаши — глянь — прыгают

на правую.

Кренятся весы. А я-то что же делаю?

Правой чашей сыт. И сыт по горло левою.

1986 год

Влюбился, девушка, в тебя

Плыл по ветру теплый вечер

И за горизонтом гас.

Ты попалась мне навстречу

В первый раз.

Твоя улыбка певчей птицей

Растаяла в ночи,

И замелькали встречных лица:

Ищи ее, ищи.

Помнил я, за ней шагая,

Все черты ее лица,

Но вела меня другая

Улица.

И полетело время свистом,

Как камень из пращи,

Аэропорт гудел и пристань:

— Ищи ее, ищи!..

Город в суете извечной

Вряд ли встречу принесет.

Кто я ей? Обычный встречный,

Вот и все.

Меняет мир свои одежды,

Но в огоньке свечи

Живет всегда тепло надежды.

Ищи ее, ищи.

Я влюбился, девушка, в тебя.

2008 год

Во дворе

Во дворе, где радиола на конце иглы держала

Нить мотива и луны лимонный диск,

Пробивал гитарой-соло какофонию квартала

Такт за тактом ливерпульский гитарист.

А потом игла чихала, открывалась дверь

балкона,

Дом полночный пестрой шторой делал вдох…

В послезвучье возникала темноглазая икона,

И отскакивали пальцы от ладов.

И шептал полночный идол в огорошенное

небо

То ли имя, то ли рифму, то ли бред.

И казалось мне, обронит: «Милый мой, сейчас

я выйду,

Мне родительское слово не запрет».

Мирно спал киоск с газетой, где объявлен

был крамолой

Этот парень, что с пластинки хрипло пел.

Но парили над запретом эта девочка и соло,

И над ними — звезды, белые, как мел.

………………………………….

А вчера на углу, там где очередь кольцом,

Мы столкнулись с ней к лицу лицом.

— Я узнал вас по ногам и духам.

Не узнали и подумали вы: хам!

Вот ведь время лица как подправило —

Ни на ощупь не узнать, ни на глаз.

И разговор у нас по правилам:

Хвастайтесь, я радуюсь за вас!

…Толстый, глупый и довольный, вот он,

Как павлин, как майский мотылек,

Щурится со свадебного фото —

Ваш уже законный кошелек.

А фото мне не нравится, но я совсем

не злюсь

За то, что на картин очке не я вас приласкал.

Но в складках платья вашего спит дорогая

грусть.

И в кольцах изумрудных — зеленая тоска.

А вчера на углу без запиночки и в лоб

Оценили вы мне свой гардероб.

И что на скрипочках у вас детвора —

То ли дело! — А что я вам пел — мура.

Вот ведь слово — как назло застряло

в горле —

Не пропеть, не выговорить враз.

И разговор у нас по форме:

Хвастайтесь, я радуюсь за вас!

…Звоном, хрустом и шуршаньем полный

Снимочек — не взять, не упрекнуть:

Катят вас брильянтовые волны

Золотому берегу на грудь.

А остальное мелочи. И я гляжу вдогон —

Всего тебе хорошего, пей сладко и до дна.

А все-таки та девочка выходит на балкон,

И в платье ее грошевом спит медная струна.

1990 год

«Волны сдвинулись с такта…»

Волны сдвинулись с такта,

И рассыпался в клочья прибой.

Вы, как белая яхта

С белокруглой вихлявой кормой,

Протаранили ночью

Все, что встало на вашем пути,

И якорь бросили прочно

До утра у меня на груди.

И глядел исподлобья

На меня солнцедиска колосс,

Как взрываю я хлопья

Золотых несусальных волос.

И, забывши про иней,

Холодящий рассудок виска,

Ниже всех ватерлиний

Опускается сладко рука.

Я в войне с целым миром,

Я собой над войсками — верховный

Источаюсь, как миром,

Золотыми слезами стихов.

Я — поэзии дьякон,

Причитая, у моря бродил.

Вы здесь бросили якорь.

Так пришлось — у меня на груди.

2005 год

Воробьи

Проститутки на Тверской, как воробьи,

Жмутся с холода к шныряющим авто.

Подобрал бы кто, уж тут не до любви —

Под дождем стоять, распахивать пальто.

Поиграл бы кто хоть в теплые слова

(Ну, какие, к черту, «бабочки» в мороз!).

Где же ездишь ты, богатая братва, —

Глазки синие, как медный купорос?

Где бы выловить, чтоб — денег три мешка?

Поделили, всем хватило бы расцвесть.

А что возьмешь с приезжего лошка —

На помаду да на пару раз поесть.

И столичная презлая суета

Не поверит ни слезам и ни словцу.

Время — за полночь. Ну, где ж вы, блатата?

Привезли бы, что-ль, богатую овцу.

Синим пламенем гори она, дыми,

Папиросочка кайфовая в горсти.

На Тверскую со студенческой скамьи —

Мать узнает, зарыдает, не простит.

И красива, и собой не лимита,

И с артистами могла бы покутить…

Может, просто улица не та?

На Лубянскую пора переходить.

Что за осень — на асфальте ни листка,

От неона ночи светлые, как дни.

Вот и розочки голландские с лотка

Тоже маются — приезжие они.

Тоже ввалятся сегодня в чей-то дом.

(Ну какие, к черту, жрицы от любви!)

Принцы… Ротшильды… Но это все потом.

А сегодня — на Тверской. Как воробьи.

1997 год

Воспоминание

Смеется девушка чему-то у фонтана,

Ей все обыденное — сказочно и странно,

И провожатый — молод, мил и мимолетен —

Смешит ее стихом на самой верхней ноте.

Талдычат голуби и кланяются низко

На шпаги ног прелестной чудо-гимназистки.

Я — провожатый. В одиночестве — беда нам.

Горит июль. Мы оба в небо бьем фонтаном.

На кон замётано, что юность накопила —

Кривится девушка над горечью у пива.

Слова срываются с проворством воробьиным,

Улыбка мается собой в бокале винном.

И фонари вокруг в почтительном поклоне

Купают ноги в акварелевом неоне.

Две тени сходятся, и путаются космы.

Смеется девушка так ветрено и просто.

Все как в кино. Все на пределе, как на гонке.

И только нет ни тормозов, ни кинопленки,

И за пустяк в душе сражаются армады,

И вкус победы — вкус пронзительной помады.

Смеется девушка чему-то у фонтана,

Ей все обыденное — сказочно и странно.

И весь сюжет случаен, чист и мимолетен.

И оборвется он на самой верхней ноте.

1990 год

Вот мы и допели

Вот мы и допели

Дошагали, долюбили, как могли.

Давние капели

Нас дождями в эту осень занесли.

Как случилось, если

Не заладилось ни сердцу, ни уму —

Лето были вместе,

Ну а в осень забрели по одному.

Помнишь, пели птицы,

Наряжая в побрякушки тишину?

Как тут не влюбиться,

Как на мысли не повесить пелену,

Как не рваться летом,

Загоняясь на попутном лихаче?

И молчать об этом,

Засыпая ранним утром на плече.

Я к другому дому

Зашагаю по заснеженной поре,

Ты споешь другому

В позолоченном нагретом сентябре.

Тихими кругами

Подрожит и успокоится вода.

Все, что было с нами,

Не вернется ни за что и никогда

Где же ты?

В далеком городе

Ветер кружит желтые листы.

След простыл —

Мы оба гордые.

Где же ты?

2009 год

Вчера

Плясал вчера на крышах города

Со снегом дождь.

И мне казалось, из-за холода

Ты не идешь.

А мне казалось, что назавтра ради нас придет

жара.

Но завтра кончилось вчера.

И звали ветки, ветром всклочены,

Тебя одну.

Орали трубы водосточные

Сквозь тишину,

Что завтра лето прошлогоднее опять придет

с утра.

Но завтра кончилось вчера.

Под танго водосточных труб

Среди двора,

Гляди, танцуют на ветру

Мое с твоим Вчера.

И никому на свете дела нет,

Где этот зной.

И почему похолодело — в снег —

Перед весной?

Наверно, завтра всем черемухам цвести опять

пора.

Но завтра кончилось вчера.

Под танго водосточных труб

Среди двора,

Гляди, танцуют на ветру

Мое с твоим Вчера.

2007 год

Гитара и шарманка

Гитара спорила до хрипоты

С невозмутимою шарманкой:

«Как можешь ты, как можешь ты

Одно и то ж до поздноты,

И в ясный день, и спозаранку?»

Терзался струнами потертый гриф,

Шарманка сонно отвечала.

Но иссякал ее мотив,

На полуслове прекратив,

И начиналось все сначала.

Я играю, я играю,

По чужим дворам шагаю,

Наша музыка — «шарман».

Жучка, шляпа вниз тульею —

Мы живем одной семьею,

Право слово, не обман.

При свечах или при звездах

Звуки легкие, как воздух,

Слух ласкают и парят.

Для глухих, немых, незрячих

Верно служит старый ящик

Много, много лет подряд.

Я играю, я играю,

Не хвалю и не ругаю,

Мой хозяин мил-хорош.

Как бы ручку ни крутил он,

Отвечаю я мотивом —

Мы поем одно и то ж.

А продаст меня другому,

Хоть плохому, хоть какому,

Как наскучившую кладь —

В ту же стойку встанет жучка,

Так же в руку ляжет ручка,

И начнется все опять.

Мой хозяин звезд не схватит,

Но зато за это платят,

И врагов не наживешь.

А вот твой — поэт ретивый —

Ищет новые мотивы —

Так и сгинет ни за грош.

Я играю, я играю,

Восемь нот перебираю.

Скажут: «Смолкни!..» — Я молчу.

А твоим певцам-страдальцам

Рубят головы и пальцы.

А я ручку, знай, кручу.

А я ручку, знай, кручу.

А я ручку, знай, кручу…

1985 год

Голубок

Мир звенел победным маршем

И цветные видел сны.

Ей хотелось быть постарше

Аж на целых две весны.

Ну а мне — как на картинке —

Перекрасить мир в свое,

И податься к той блондинке,

И с порога взять ее.

А в небе белый голубок, перышком парящий,

Ищет пару, ищет пару — ту, что быть

должна.

А над ним — бумажный змей, он не

настоящий,

Потому что змею в небе пара не нужна.

А потом под звуки ночи

От блондинки брел к другой —

Ее юбки — всех короче —

Мне маячили ногой.

Все духи в одном флаконе,

Мир окрестный беленя,

Оживали на балконе

И спадали на меня.

А в небе белый голубок, перышком парящий,

Ищет пару, ищет пару, облетает свет.

А над ним — бумажный змей, он не

настоящий,

И поэтому для змея пары в небе нет.

Летний дождь сбивает звуки

И смывает, как слеза.

Расцепились наши руки,

И упали в пол глаза.

Доиграла, как пластинка,

И оставила клише

Эта самая блондинка

Белым перышком в душе.

А в небе белый голубок, перышком парящий,

Ищет пару, ищет пару на лихой петле.

А над ним — бумажный змей, он не

настоящий,

Потому что настоящий тот, что на земле.

2003 год

Городской роман

Мы играем в городской роман

С белокудрой лахудрой.

У нее скрипмя скрипит диван,

И будильник душу режет утром.

Бросить бы — не больно-то роман заманчив,

Но что-то есть в них, в этих кукольных

кудрях.

Шаркает, пиликает под ребрами шарманщик.

Сладко так пиликает внутрях.

Врет пластинка, перепачкана в вине,

Нерв последний надрывая.

И пальто мое, распятое в стене,

Ищет вешалка другая.

Голосом прокуренным погода ропщет,

Но хлопнуть дверью не поднимется рука.

Брось ее!.. Но жизнь ее растопчет.

Или в рог согнет наверняка.

Мы играем в городской роман

Так азартно и несладко.

И шарманщиков под ребрами шалман

Голосит, хрипит, вопит на все повадки.

Милая, орет будильник, уходить бы нужно.

Но миг побудь еще глуха, раздета и слепа…

Да выгонят тебя с постылой службы.

Сквозь очередь не даст шмыгнуть толпа.

1990 год

Горожанка

Аэропорт переполнен,

И, в суете бесполезной слепа,

Очередь ходит, как волны,

И нас разделяет друг с другом толпа.

А женщина просто красива,

Просто кого-то пришла провожать.

К ней так и тянет нечистая сила,

Но мне уезжать. Мне уезжать.

Она улыбается в такт.

А мне так жалко,

Что снова колеса мои завертятся.

Красивая, просто так, горожанка

С глазами из синего зеркальца.

Что толку в прощании длинном,

Раз поцелуй не слетает с руки.

Взвоют по-бабьи турбины,

И промахнутся амуры-стрелки.

И все же на профиле этом

Взгляд невозможно не удержать.

Но я невольник, невольник билета.

И мне уезжать. Мне уезжать.

Она улыбается в такт.

А мне так жалко,

Что снова колеса мои завертятся.

Красивая, просто так, горожанка

С глазами из синего зеркальца.

В раз первый, и он же последний,

Состроим смешные улыбки легко.

Ни слухов вокруг нет, ни сплетни,

И нет удивленья, конечно, ни в ком.

Но зеркальцем синим освечен,

Я стану в дороге себя ублажать.

А больше прикаяться нечем.

И мне уезжать. Мне уезжать.

Она улыбается в такт.

А мне так жалко,

Что снова колеса мои завертятся.

Красивая, просто так, горожанка

С глазами из синего зеркальца.

1999 год

Два «прощай»

Состав вздохнет и тихо тронет,

Устало визгнут тормоза,

И на задымленном перроне

Твоя останется слеза.

А впрочем — капля непогоды,

Из глаз слетевшая мельком,

Где два «прощай» — слова-уроды

Согнули шеи под гудком.

И через миг слоны-подошвы

Ее растопчут по пыли.

Ну вот и все. Хандра о прошлом

Уже не встанет из земли.

Но память, ты одна по крохам

Готова все перетряхнуть.

Я знаю: фразам-скоморохам

Уже проделываешь путь.

И вслед готова хоть по шпалам,

Не озираясь на флажки.

Но слишком вялы, слишком малы

Ее наивные шажки.

И, стыкам в такт мигая пьяно,

Фонарь — полуночный синяк,

Под рев фальшивого баяна

Вдруг плюнет светом в товарняк.

И дым ушедшего, клубами

В зрачки пролившись, невесом,

«Прощай» с «прощай» ударит лбами

И зло швырнет под колесо.

1986 год

Девочка из лета

Грянет ночь глухим дуплетом

Над погашенным двором,

А бумага вспомнит лето

Под блуждающим пером.

Ветер листья в злые клочья

Растерзает во хмелю.

Вот теперь я знаю точно:

Я опять тебя люблю.

Вспомнил я про это,

Остальное показалось — суета.

Девочка из лета.

Девочка из лета-та-та-та-та…

Все как снилось, увлекая,

Так чего же надо мне?

Ты, красивая такая,

Танцевала при луне.

Под свирели, под басы ли,

Там, где нынче тишина,

И следы твои босые

Смыла теплая волна.

Вспомнил я про это,

Остальное показалось — суета.

Девочка из лета.

Девочка из лета-та-та-та-та…

И в руке, как нож холодный,

Я сжимал ее билет,

И змеюкой подколодной

Выползал прощальный бред,

И держала, как злой заступ,

Пыльный поручень рука

Милой девочки глазастой

До последнего гудка.

Вспомнил я про это,

Остальное показалось — суета.

Девочка из лета.

Девочка из лета-та-та-та-та…

Двор безмолвный, мне бы впору

Заблажить по всей ночи:

— Где украсть, какому вору,

От души ее ключи?

Под аккорды, под куплеты

Чей забор перемахнуть,

Чтобы девочку из лета

Хоть на миг опять вернуть?

Вспомнил я про это,

Остальное показалось — суета.

Девочка из лета.

Девочка из лета-та-та-та-та…

2001 год

Девочка под дождем

В городе дождь.

В городе сон.

Ветер сырую листву волочит.

Фары, как нож

Мокрый картон,

Режут мой город на части в ночи.

Жаль, что художником быть я не рожден.

Вот и картина — творенье божественных рук:

Девочка под дождем.

Девочка под дождем.

И никого вокруг.

Лужи без дна.

Небо без дна.

Я — посреди, оборвав якоря.

Это она.

И не она.

В этом дожде я такую же потерял.

— Жаль расставаться, давай переждем.

— Жаль, — отвечала, — но дождь промочил

глаза…

Девочка под дождем.

Девочка под дождем.

Так много лет назад.

Локти содрав и посбив каблуки.

А ночь все быстрей

Льет акварель

И размывает глаза ее — васильки.

Там, где я маюсь в ночи, осажден.

Там, где натурщица мокнет навзрыд, чуть

дыша…

Девочка под дождем.

Девочка под дождем.

А имя ее — Душа.

2000 год

Девочка-иголка

Чего тебе от жизни не хватает?

На чем тебя поймала наркота?

Душа парит, а тело пропадает —

Лишь год прошел, а ты уже не та.

Есть прозвище тебе — любовно и надолго:

В компании своей ты — «девочка-иголка».

Уколется по вене,

Заботает по фене

Золотая молодежь.

Покорно и без толка,

Девочка-иголка,

Зачем ты вновь сюда идешь?

Твой крепок сон, а рядом спит безбожник.

И кажется хоромами нора,

Где каждый вечер дьявольский художник

Отравленные краски подбирал.

И ангелы, что вслед кружили белой стаей,

Синими, зелеными на небе стали.

Уколется по вене,

Заботает по фене

Золотая молодежь.

Покорно и без толка,

Девочка-иголка,

Зачем ты вновь сюда идешь?

1995 год

День рожденья

Вам завтра 25. И званый люд,

Я верю, изойдет на комплименты.

Я верю, треснет стол от вин и блюд,

Собранных соответственно моменту.

Охапкам роз не хватит в доме ваз.

Не хватит слов воздать хвалу фасону.

Меня здесь нет. Но поздравляю вас

Гудком автомобильного клаксона.

Я знаю, грянут вилки и ножи

Почище, чем на поле Куликовом.

И голос из колонок заблажит

О том, что кто-то где-то цепью скован.

И в час, когда затеют перепляс,

Со стенки если грохнется гитара,

Считайте, это я поздравил вас,

Тепло и громко, в самый миг разгара.

Квартирный пес ваш выкупан ко дню,

Надушен, нацелован и — по кругу.

К тому же он участвует в меню —

Он умный, он во всем заменит друга.

Но если он на шею прямиком,

Сорвался, ощетинился, залаял,

И если вам в губу вцепился он,

Считайте тоже — это я поздравил!

Я верю, все хлебнут на брудершафт.

Друг друга за грудки никто не схватит.

Никто «ерша» не халкнет, оплошав,

И ни один не ляжет спать в салате.

И вы, блеснув собой (само собой!),

В кругу гостей — большой бриллиант

в оправе…

Но если драка, если мордобой,

Вы скажете: «Нас Новиков поздравил!»

Вам завтра 25. Я верю, грусть

Берет, когда пирог в свечах, как ежик.

Я к вам навряд ли в гости соберусь,

Да и навряд ли мне ваш муж предложит.

Но если вы на несколько минут

Сбежите вниз (для вас почти нет правил),

И если вас до завтра не найдут,

Пусть знают: это я пришел, поздравил!

1988 год

Дом под снос

Как просто, тихо, без речей,

Решился будничный вопрос:

Мой дом, теперь уже ничей,

Приговорен — идет под снос.

Еще денек — и крыша с плеч,

Сползется гусеничный лязг.

На пустыре, где стенам слечь,

Устроят бревна перепляс.

Где белый голубь на шесте,

Где в мае яблоня в фате,

Где звоном битого стекла —

Гляди — стрижи из-за угла,

Где по натянутой струне

Танцуют тени на стене,

И чертит детская рука

Границы мира с чердака.

Не дом — корабль кверху дном.

Один — и ты уже не флот.

Большим растерзанным окном

Кричал его беззубый рот:

«Здесь больше некому стеречь

В горошек ситцевую ночь!..

И на траву, как было, лечь,

И полететь куда-то прочь».

Где белый голубь на шесте,

Где в мае яблоня в фате,

Где звоном битого стекла —

Гляди — стрижи из-за угла,

Где по натянутой струне

Танцуют тени на стене,

И манит пальцем на крыльцо

Кавказской пленницы лицо.

Что здесь задумано потом —

Благословенным трижды будь!

Конечно, дом, конечно, дом

Построят здесь когда-нибудь.

Каркас, затянутый в бетон,

Глаза окон — во все концы.

«А где же тот?.. А где же он?..» —

Весной замечутся скворцы.

Где белый голубь на шесте.

Где в мае яблоня в фате.

Где звоном битого стекла —

Гляди — стрижи из-за угла.

Где по натянутой струне

Танцуют тени на стене.

И тихо лестница-клюка

Живет под мышкой чердака.

1985 год

Дурман

В темном лесе есть поляна.

На поляне есть цветок —

Испытаешь вкус дурмана,

Если хватишь хоть глоток.

Тот цветок порос бурьяном.

Дни и ночи напролет

Алкашам и наркоманам

Он покоя не дает.

Он любую тварь стреножит,

Будь ты — сдуру, или — пьян.

Кто к себе его приложит —

Превращается в бурьян.

Тот бурьян встает вдоль просек,

Блещет черною росой,

И его вприпрыжку косит

Тетка черная с косой.

Сказка ложь, да вся с намеком

Для любого дурака.

Шел я боком, боком, боком

Мимо черного цветка.

Шел размашисто и быстро,

Не касался, не вдыхал,

Но молил, от божьей искры

Чтоб тот лес заполыхал.

Ядовит он очень ведь,

очень ведь.

Но стоит у леса очередь,

очередь.

2007 год

Екатеринблюз

Оркестр ночного города…

В нем звуки живут в тесноте.

Разбрасывается гордо

Осколками дискотек.

Включайте же все на полную

Немедленно и сейчас!

Я музыкой город наполню.

А музыка вся про нас.

И к церковке на подходе я

Притихну, остепенюсь.

Здесь бог мне послал мелодию —

Екатеринблюз…

Он знает, что все мы спятили,

Оглохли в один присест.

И в память нам всем распятием

Сутулится сирый крест.

И я на него юродиво

До драных колен молюсь.

Молитвою мне мелодия —

Екатеринблюз…

Прозрачный он и упрямый —

Не впишут его в листы.

Я девочке лучшей самой

В него заверну цветы.

Грозятся уйти, уходят ли —

Я все равно остаюсь.

Как нота из той мелодии —

Екатеринблюз…

1999 год

«Есть на свете истина одна лишь…»

Есть на свете истина одна лишь,

Но узнать ее нам не дано.

Всей на свете правды не узнаешь —

Мир бездонный. Зря мы ищем дно.

Зря мы ищем дальний купол неба,

Увлекаясь мыслями в полет.

Даже бог наш в этом своде не был,

Потому и нам быть не дает.

Даже если к господу предстанем:

«Дай нам правду, мы же — человек!..»

Все равно всей правды не узнаем

И уйдем искать ее навек.

2009 год

Жена

Эта женщина седая

Мне не мать и не сестра.

И глазами молодая,

И душою не стара.

Их, сединок этих частых,

Не берет басма и хна,

Не гадайте понапрасну:

Эта женщина — жена.

Из ее сединок тихо

Каждый день не с той руки

Жизнь кроила, как портниха,

Да вязала узелки.

Клок фаты на свадьбе майской

Распустился в нитку-прядь…

Век теперь со мною майся —

На кого теперь пенять!

Так и было. Ждали лета

В тридцать первый майский день.

На четыре части света

Мир дурманила сирень.

Мне тогда подумать можно ль,

Что взамен ее любви

Путь сибирский, путь острожный

Втиснут под ноги мои?

А беда-то вся до точки

И известна, и стара:

За мои куплеты-строчки

Непродажного пера.

Где от боли и от пота

Я душой на части рвусь,

Где хрипит надрывной нотой

Измордованная Русь.

Где сквозь слезы — смех до колик,

Да облава — пес на псе,

И куда ни ступишь, Новик,

Ты — в запретной полосе!

За полшага до крушенья —

Здесь охотник глуп и слеп —

По певцам, как по мишеням,

Лупит сверху, влет и вслед.

Увильнуть от мушки-злючки —

Не стерпеть душе стыда.

Мать-Россия — круг в колючке,

Значит, верно, мне — сюда!

Где земле огромной горло

Давит «малая земля»,

И заздравят звуки горна

Власть брякушек и рубля.

Мне туда, где Честь и Веру

Раздавил плакатный щит,

Где в загонах и вольерах

Совесть наша верещит.

Где гуляет нынче плетка,

Пряник завтрего сулит.

Посбиваю ли подметки

Иль с подметок буду сбит?

Я не свят. И жизнь вторая

Мне в кармане не дана.

Но на эту я сыграю,

Коль играется она.

Коль целы и невредимы,

И красивы до сих пор

Этой женщины седины —

Струн серебряных аккорд.

1984 год

Женщина ушла

За женщиной тянулся шлейф —

Синявый дым табачный

До первого угла.

Сорвалось с губ моих о ней

Два слова неудачных,

И женщина ушла.

Висел вопрос в ее прищуре узком.

Продать она себя хотела и могла

На языке любом. Но я сказал на русском.

И женщина ушла.

А я пошел, мурлыча в тон

По городу, где Альпы

Над крышами — горбом.

Где танцовщицы за стеклом

То белы, то асфальтны,

То просто в голубом.

И в кабаке, в дыму, в проходе узком

Мне пела у стола взахлеб и догола.

И даже позвала. Но я сказал на русском.

И женщина ушла.

И был я нем. И был я зол.

И ухарем бездомным

Из потного стекла

Чужое пойло, как рассол,

Хлебал в дыму бездонном.

И выстыл, как зола.

И в руки мне ломилась грудью блузка.

Кривлялась и врала. Метала и рвала.

И на углу ждала. Но я сказал на русском.

И женщина ушла.

1995 год

За морем синим

Табак выгорает так сладко,

И бродит вино в голове,

На сцене танцует мулатка,

И вечер необыкновен.

Горланят безмозглые чайки,

Вцепляются в гриву волне.

Встречайте, встречайте —

Я русский блатной шансонье!

Я вырвался за море сине

И в шляпе из пальмовых крон

Хлещу и грущу по России,

И мне не хватает ворон.

Что снег на погостах глотают,

Что воду лакают из луж.

А так же вон той не хватает,

Что за море выпустил муж.

Здесь воздух в цикадовой фальши,

И тесно уже на столе.

Я с каждым стаканом все дальше

К родной улетаю земле.

Мечтаю, как сяду в кутузке

И как из нее убегу.

Я русский. Я русский…

А значит, здесь жить не смогу.

Ах, как здесь тепло,

да не хватает дрожи.

Ах, как здесь темно

в свете фонарей.

Ах, так здесь вино —

папуасов дрожжи.

Ах, как мне хмельно,

А родина хмельней.

2001 год

Золотая рыба

В заведенье, где на вывеске горит огрызок

слова,

Где ни воду пить не стал бы, ни вино…

Но за окнами гроза, и я сажусь за стойку

снова,

И прохожих, как ворон, могу считать через

окно.

А она красивой рыбой за стеклом, хвостом

виляя,

По дождю плывет — как жаль, что не

сюда! —

Машет каждому такси и не такси, как

в баттерфляе,

Но пустого не найти и не уехать никуда.

Городская рыба золотая,

Ночь тебя размоет и вода.

Ночь бывает, дождь бывает, все бывает,

Но у нас с тобой не будет никогда.

Я пускаю дым в слезливое окно. Я вслед

не брошусь,

Золотая моя давняя пора.

Золотыми пусть останутся слова: «Прощай,

хороший…»,

И пусть случайный подвезет и не отпустит

до утра.

Городская рыба золотая,

Ночь тебя размоет и вода.

Ночь бывает, дождь бывает, все бывает,

Но у нас с тобой не будет никогда.

1995 год

Золотая Це-Це

Было тяжело и душно,

А наутро выпал снег.

И была ее подушка

Все еще во сне.

Где замки, полы и стенки

Вышвырнуты вон,

Где она была туземкой

Голой среди волн.

И глядела то и дело

В ласковую синь.

А его корабль белый

Был простым такси.

Замер, не захлопнув дверцу,

На чужом крыльце.

И ее во сне кусала в сердце

Золотая Це-Це.

И ресницы были — крылья

Полуночных сов.

И душа дышала пылью

Белых парусов.

А у той, другой, подушка

Со свинцом в лице.

И у ней считалась просто мушкой

Золотая Це-Це.

Через ночь вела крутая

Лестница-змея.

Тот, в ночи блудил, плутая —

Был, конечно, я.

И по мне во сне жужжала

Как о подлеце,

И туземке в сердце била жалом

Золотая Це-Це.

2000 год

Катька

У соседки малолетки Катьки-Катеньки

На зашторенном окне лампочка — цветок.

Полночь звякнула, и ей — спать да спатеньки,

Но перо вдоль по бумаге скачет со всех ног.

У соседки малолетки Катьки-Катеньки

Ноги — шпаги,

руки — сети

и спиной дельфиньей — бровь.

Катька в юбке. И на воле. А я в ватнике.

Катька пишет письма мне про любовь.

Губы пухлые — конфетки, красно-сладкие,

Да кривятся, да еще в кровь кусаются.

В спину Катьки-малолетки слухи гадкие:

«Что нашла ты в нем, окстись! Ты ж

красавица!»

У соседки малолетки Катьки-Катеньки

Глазки — слезы.

Сны — занозы.

С кляксой ручка нервная.

А мне в погонах почтальон аккуратненький

Письма носит. И читаю их не первый я.

И душа, как рыба в сетке, бьется-мается,

И глаза, как снегири по зиме, — огнем.

Кудри Катьки-малолетки в сон провалятся

И запутаются в пальцы мне живьем.

У соседки малолетки Катьки-Катеньки

Пепел в прядках.

Жизнь в закладках.

Ах, мне к ней нескоро так…

И танцуют на мозгах буквы-акробатики:

Кать-кать-кать-кать-кать-кать-кать-кать…

Катька-Катенька.

1998 год

Каштановая прядь

Милая улыбчивая женщина,

Две строки твои мне — сладкий яд.

Штемпелем-печатью не отмечены —

Только клякса — родинка твоя.

Чтобы там, где точка,

Взгляд мой как прирос —

Завитушка-росчерк,

Будто прядь волос.

Каштановая прядь накручена на ветер.

Ушла, и ничего не поменять.

Как в воздухе вопрос,

Как росчерк на портрете.

Каштановая прядь…

Каштановая прядь.

1996 год

Когда мне было 20 лет

А продолжения не будет.

И мы расстанемся вот-вот.

Мне осень голову остудит,

Повесив звезды в небосвод.

И ты останешься случайной,

Мне поцелуй в ладонь зажав,

На самом ветреном причале,

Где все прощаются, дрожа.

А продолженьем был бы вечер,

Где ты — моя. А не его.

Где все в руках у первой встречи,

А у последней — ничего.

Где все застыло, как на фото,

Где ночь хотела быть длинней…

Для продолжения, всего-то,

Так не хватило пары дней.

Не укорят и не оженят.

И новый шанс не упадет.

Не надо горьких продолжений —

Пусть эта капля будет — мед.

Пусть все закончится в начале

С улыбкой милой на лице.

На самом ветреном причале…

Без продолжения в конце.

Я эту девочку в фонтане искупаю.

Я на асфальте напишу ее портрет.

И что мне ночью делать с ней —

я тоже знаю.

Я думал так, когда мне было 20 лет.

1995 год

«Когда от ветра станут тусклыми…»

Когда от ветра станут тусклыми

Прически кленов и рябин,

Моргает день глазами грустными

В немом предчувствии седин.

Таранит слух природы жалоба,

И, дрожь отчаявшись унять,

У неба просит только малого:

На иней золото сменять.

Листва заблудшая слоняется

И превращается в дымы,

Что в три погибели склоняются

Перед могуществом зимы.

Затишья хрупкие, непрочные,

Ждут ливень, майскую грозу.

Но давят трубы водосточные

Скупую мелкую слезу.

В глазах под бойкими ресницами

Еще июльское тепло.

Но миг — и эти искры птицами

На юг далекий повлекло.

Но миг — и все вокруг изменится,

Как на пол рухнувший хрусталь, —

Улыбка-блик, событий пленница,

Сверкнув, расколется в печаль.

И дни вчерашние колосьями

Пойдут рассудку в жернова.

И лето, вдруг проснувшись осенью,

Сгорит до углей, как дрова.

1984 год

Колокольня

Уродился я один, но ты мне — двойня.

Тот же звон в башке и та же долговязь.

Ах ты, милая сестренка — колокольня,

Как чудесно, что ты тоже родилась!

Значит, будет мне не одиноко

Задираться выше над толпой,

Как с надеждой в небо синеоко

Задирает голову слепой.

Уродился я таким и маюсь звоном.

Так давай же мы с тобою вдругорядь

Как по нотам проиграем по иконам —

А по чем же мне еще с тобой играть?

Иззвонимся вдрызг до хрипа в душах,

Знаешь ты, и я все знаю сам:

Нас с тобою первыми порушат,

Потому что — ближе к небесам.

2002 год

Красивая женщина

В этом сне вы чужая наложница —

Так чего ж вы привиделись мне?

В этом сне ничего и не сложится,

Кроме песни, которая тоже во сне.

Вы такая красивая женщина,

Вам никак не уйти от любви и от

ласк.

Но судьба так ловка и изменчива,

И они на земле происходят без вас.

Так чего ж вы душой не заноете,

И улыбка не дрогнет в лице?

Так чего ж вы губами так ловите

Отраженье мое у себя на кольце?

Вы такая красивая женщина,

Вам никак не уйти от любви и от

ласк.

Но судьба так ловка и изменчива,

И они на земле происходят без вас.

В этом сне истеричными скрипками

Все расскажут про нас наизусть.

В этом сне половицы со скрипами,

По которым я опять к вам крадусь.

2000 год

Красивоглазая

Влюблялся я немало,

Ах, не в кого попало,

Журчало время, как вода.

Рисково так и мило

Она меня любила,

Моя кудрявая беда.

Она кривлялась лужам,

Она гордилась мужем,

Но убегала до утра —

Цветок на тонкой ножке,

Осколок солнца в брошке.

И ей спасибо и — ура!

Как в брошенной монете

Мы кувыркались в лете

И выпадали в нем, звеня.

Сбегались, расходились

И снова грудью бились

С разбегу сладко об меня.

Она слагала крылья

В нутро автомобилье

И улетала, хохоча, —

На нитке колокольчик,

С которым бродит ночью

Красивоглазая печаль.

Красивоглазая…

А я… А я…

Как ветер гнал живой листок,

Где ножницы ее красивых ног

кромсали дни.

Красивоглазая…

А я… А я…

Я не скопил их клочья впрок.

И разметало их.

И бог ее храни.

Но вечера, как птицы,

Устали, видно, биться,

Попавши в сладкую петлю.

Был путаным, как бредни,

Один из них последним

Без слова тихого «люблю».

И в губы мне так липко

Впилась ее улыбка

И раскололась на печаль,

Как небо в шрамах молний,

Как в дикий берег — волны,

Как на пол рухнувший хрусталь.

Красивоглазая…

А я… А я…

Как ветер гнал живой листок,

Где ножницы ее красивых ног

кромсали дни.

Красивоглазая…

А я… А я…

Я не скопил их клочья впрок.

И разметало их.

И бог ее храни.

1999 год

Красоля

Я на песке рисую веткой,

Тебе красивой глядя вслед.

Не то блондинкой, не то брюнеткой,

И называется портрет:

«Красоля!»…

А ты, с причала ноги свесив,

На воду голову склоня,

В каком-то тайном интересе

Рисуешь, вроде бы, меня.

«Красоля»…

Размечет ветер холст песочный,

Распустит вдаль круги вода,

Но нас в одном портрете точно

Не нарисуют никогда.

«Красоля»…

А значит — стой. А значит, летом

Давай знакомиться уже.

Давай висеть, как два портрета,

Эх, друг у друга на душе.

2010 год

Крошка

Сохла над диваном у нее

на стене гитара.

На окне цветы, на душе цветы

бредили дождем.

И глазело зеркало в диван:

ах, какая пара!

Пара — ты да я, пара — ты да я.

Ты да я вдвоем.

Запускала кольца в потолок

томно сигарета,

А на них верхом про любовь слова

улетали прочь.

И лежали сложены мы с ней,

словно два билета

На один сеанс, на большой сеанс

под названьем «Ночь».

И хотела допытаться дверь:

долго ли пробуду?

Не останусь ли, не застряну ли

в ласковых руках?

Глубоко ли в сердце положу

милую причуду —

Крошку, что летать может по ночам

в белых облаках.

Спотыкались тени на стене

и крались до прихожей,

И шептались в крик, и молчали вслух,

и сплетались вновь.

И была поделенная ночь —

не одно и то же:

Для соседей — шум, для меня — ночлег,

для нее — любовь.

Крошка.

С треском сгораешь, как бабочка

на фитиле.

Крошка.

Пляшет огонь. И я в крошечном

греюсь тепле.

2009 год

Кто такая?

Каждый лист острием каблучка обходя,

Через зеркало лужи порхая,

Ты уходишь, и вслед то гудят, то глядят:

Кто такая ты здесь, кто такая?

Последит и отстанет последней луна,

Ветер кудри щипнет, пролетая.

Почему ты одна? Почему ты одна?

Кто такая ты здесь, кто такая?

Потерзают и бросятся мысли бежать,

И слова — побрякушками в уши.

Я вчера ее на ночь хотел удержать.

Был не лучше других. Но — не хуже.

А сегодня могу посчитать по всему

На дороге случайной прохожей,

Что раздеть догола не дано никому.

Если только сама не поможет.

1994 год

Локон ее волос

Она несла себя легко,

Как белый парус по толпе.

Толпа сворачивала головы ей вслед.

Но ни о чем и ни о ком

в губах ее висел напев,

И разминуться было б нам — так нет.

Локон ее волос ласковой белой змеей

Мне угодил на плечо.

Локон ее волос только задел,

Но до сих пор горячо.

Все было так. Все было здесь.

Так романтично и давно.

Все как под музыку из глупых оперетт.

И про меня, и про нее —

все оборвалось, как кино.

Нам посмотреть его хоть раз еще… Но нет.

Локон ее волос ласковой белой змеей

Мне угодил на плечо.

Локон ее волос только задел,

Но до сих пор горячо.

Глаза промчались мимо глаз,

Хоть — не слепой. И — не слепа.

Нырнули горькие духи в дым сигарет.

И разошлись. И нипочем

не догадается толпа,

Чьей эта женщина была. И — нет.

Локон ее волос ласковой белой змеей

Мне угодил на плечо.

Локон ее волос только задел,

Но до сих пор горячо.

1996 год

Луали

Столица напялила темный колпак

И сбросила prêt-à-porter.

Я пью, и меня развлекает толпа

Туземного варьете.

И гнется всех лучше красивая та

С коралловой дальней земли

И мне говорит языком живота,

Что имя ее —

Луали.

И видится в танце мне предок ее,

Не знавший ни букв, ни икон —

Он держит сегодня в руках не копье,

А сотовый телефон.

И если я в гости приеду к нему,

Не бросит меня на угли.

Про это танцует на сцене в дыму

Красавица

Луали.

Ей белые снеги покажутся — бред.

И копьями с крыши — вода.

И ей не понять, как в России поэт

Не может щадить живота.

Не может ни сползать на нем, ни сплясать,

Ни даже сменять на рубли.

Лишь только в дуэлях его искромсать

За русскую

Луали.

2003 год

Люблю сейчас

Ты помнишь, сорила осень

Золотом по углам?

И было нам двадцать восемь

Ровно напополам.

Ты ласково говорила:

— Всему настает пора. —

И эхо тех слов парило

По уголкам двора.

Я это золото мешал к вину

И выпивал его зараз.

А еще я так любил тебя одну.

А впрочем, все еще люблю

сейчас.

Ты мне говорила грустно,

Но били слова, как кнут,

Что все золотые чувства

Когда-нибудь опадут.

Я думал совсем иначе.

И мир — золотой богач,

И осень — что нет богаче —

Дождями пускались в плачь.

Я в этом золоте топил луну

На дне твоих печальных глаз…

А еще я так любил тебя одну.

А впрочем, все еще люблю

сейчас.

Но что-то сменилось в выси —

На север умчался юг —

И все золотые кисти

Ненужными стали вдруг.

И сор золотой облезлый

Слетел под веселый свист.

А девочка та исчезла,

Как с ветки кленовый лист.

Я в этом золоте купал струну

И выставлялся напоказ.

А еще я так любил тебя одну,

А впрочем, все еще люблю

сейчас.

2007 год

Мариночка

Учились мы с Мариночкой, когда при слове

«рок»

Со страху залезали под кровати.

Ей школа образцовая открыла сто дорог

И выгнала ее за вырез в платье.

Кричал директор что-то о бедламе

И, тыча зло в Мариночкину грудь,

Публично оскорблял ее «битлами»,

А под конец вдогонку крикнул: «Блудь!»

Тогда словцо «эротика» считалось матерком,

А первый бард считался отщепенцем.

Катилась жизнь веселая на лозунгах верхом

И бряцала по бубнам да бубенцам.

Храня тебя, Марина, от разврата,

И миллион таких еще Марин,

Упорно не хотел кинотеатр

Показывать раздетую Марлин.

Ты нам тогда, Мариночка, мерещилась

во сне —

Совсем как из нерусского журнала,

Где не регламентированы юбки по длине —

Как ты была права, что бунтовала!

Коль целый хор лысеющих мужчин

Кричал: «Длинней подол и круче ворот!..»

И миллион таких еще Марин

Ему назло с ума сводили город.

Бежали мы, Мариночка, на выставки картин

В аллеи, где художник чист и беден,

Где не сумеет высокопоставленный кретин

Угробить скрипку глупым ором меди.

Там на маэстро клифт с потертой фалдой,

Но сколько ты ему ни заплати,

Не нарисует женщину с кувалдой

На стыках паровозного пути.

Ты выросла. Все вынесла. А мой гитарный бой

Сыграл поминки дикостям запретов.

Мариночка, как нужен был твой с вырезом

покрой

Для первых бунтовщических куплетов.

Прости меня теперь великодушно —

Я ни один тебе не подарил,

Хотя б за то, что самой непослушной

Была среди бунтующих Марин.

1986 год

Маэстро

Посвящается А.Я. Якулову

Я дома у Маэстро

Пью чай и дую сгоряча.

И рухну ниц на кресло,

Когда смычок сорвется от плеча.

И скрипка, за три века

Не раскричавшая души,

Луне поднимет веко

И тишину растормошит.

Я дома у Маэстро

Из трубки пробую табак.

Молчит, не скрипнет кресло,

И кольца дыма вязнут на губах.

Смычок все чаще, чаще,

То плача, то смеясь, то злясь…

Маэстро — настоящий.

И настоящий князь.

Я дома у Маэстро

Гоняю водку над столом.

Я с ним, как в ходе крестном,

За скрипкой этой лезу напролом.

Склоняюсь над гитарой,

Смычком его крещен.

Маэстро ведь не старый,

Мы поживем еще!

Я в полночь по столице

Уйду, сжимая воротник,

Чтоб в тишину ввалиться,

Как в бухту после шторма бриг.

Простимся на улыбках,

Он в гости снова позовет.

И горько мне, что скрипка

Его переживет.

1998 год

Милосердная сестра

Милосердная сестра,

Излечи нас, иже спятим.

Словом Веры и Добра

Поднеси нам крест с распятьем.

Дай нам Слово. Слово — бог.

У казенной койки нашей

Не заглушит стук сапог

Тихой поступи монашьей.

Да отвадит боль от ран

Жест послушницы всесильной,

Чья душа — уже есть Храм,

Лучший Храм на всей России.

И раскаянья искра,

Может, вспыхнет в нас, как пламя.

Милосердная сестра,

Дай нам Веру. Веруй с нами.

1989 год

Монашенка

Постригалась тихо, без апломба,

Без благословения в миру.

С корочками вузова диплома

Из полнометражки — в конуру.

— Монастырский хлеб, опомнись,

пресен!..

— Чур! Сутана — вечно! Не фата!..

Постригалась натрезво. Без песен.

Грешная все это суета.

Скорбное, без лейбл, сукно сутаны

Терто пересудами до дыр.

Приведись удариться в путаны —

Словом не обмолвился бы мир!

Ксения, послушница теперь уж,

Грех земной поклонами отвесь.

Поступай, как знаешь, если веришь.

Впрочем, смысл жизни в том и есть.

Бог тебе, монашенка, указка.

С легкой, значит, все Его руки.

Мы — другие, мы не верим в

сказки —

Гордые без веры дураки.

Мы дерзаем, бьемся и воюем

Что-то в этом мире изменить:

То в огонь свечи истошно дуем,

То истошно силимся звонить.

С левого колена да на право —

Нам не до камней монастыря!

От роду безбожная орава.

В теменище. Без поводыря.

Ксения… Послушница всего лишь.

Безфамильна — имя в мире — тлен.

Может, часть и нашего отмолишь?

Если так, дай Бог тебе колен.

1986 год

Монета

Брошу, брошу я монету —

Вдруг да выпадет «орел», —

Полетаю с ним по свету,

Где ногами не добрел.

Полетаю, полетаю,

Ворочуся из степей

И, конечно, напугаю

Ваших белых голубей.

Белых-белых, слава богу,

Что никто не изловил,

Что живут через дорогу

От любви.

Если выпадет мне «решка» —

Я не стану вешать нос.

Сяду я в тюрьму, конечно —

Понарошку, не всерьез.

Поворчу и поругаю —

Мол, судьбина — хоть убей!

И, конечно, напугаю

Ваших белых голубей.

Белых-белых, слава богу,

Что никто не изловил,

Что живут через дорогу

От любви.

Брошу, брошу я монету,

Будто по ветру перо.

Ну а вдруг монета эта

Да и встанет на ребро?

Значит, будет жизнь другая,

Без полетов и скорбей,

Значит, я не распугаю

Ваших белых голубей.

Белых-белых, слава богу,

Что никто не изловил,

Что живут через дорогу

От любви.

Я вчера монету бросил

Из открытого окна

И заждался на вопросе:

Чем вернется мне она?

Из небес она мигает:

Мол, терпения испей.

И летает, и пугает

Ваших белых голубей.

2007 год

Мы с тобой увидимся не скоро

Мы с тобой увидимся не скоро.

Может так случится — никогда.

Дни твои бегут, дай бог им, в гору,

А мои — под гору, вот беда.

Прожит день — он крестиком на стенке.

Час еще — прогулка во дворе.

Я живу, где все вокруг — оттенки.

Ты — в большом цветном календаре.

Все мое богатство — папиросы.

Все мое имущество — тетрадь.

И допросы, долгие допросы.

Я б соврал, да нечего соврать.

И так жаль, что мне уже не 20.

Если б так — от счастья бы завыл.

Я умел, ты помнишь, улыбаться,

А теперь, вот, начисто забыл.

От того и маюсь, видно, лишку,

То ругаясь грубо, то грозя.

Я одной тебе скажу, малышка:

Я б поплакал, да ведь тут нельзя.

Где ты, поезд, пролетевший мимо —

По холодным рельсам не догнать?

Я не называл тебя любимой,

А теперь, вот, начал называть.

И когда за полночь мне не спится,

И мечтаю, ручку теребя,

Сотни строк, как бешеные спицы,

Водят хоровод вокруг тебя.

На душе свербит сверчок запечный —

Зря бедняга силится заснуть.

И к тебе отсюда только Млечный,

Самый долгий и неясный путь.

1984 год

На Восточной улице

На Восточной улице

На карнизах узких

Сизари красуются

В темно-серых блузках.

Тень ложится под ноги,

Я шагаю дальше,

Где клаксоны-окрики

Горло рвут до фальши.

Не спешу, как было, я

Два квартала выше,

Где такие милые

Три окна под крышей,

Где ронять мне выпало

Вздох обиды тяжкий,

Там сирень рассыпала

Белые кудряшки.

А еще два тополя

В побрякушках лунных

Мне листвой так хлопали

За лихие струны!

И в лады потертые

Вдавленное слово

Ветер мне развертывал

В переборы снова.

В песни да припевочки,

Словно ленты в косы,

Темноглазой девочке

Золотоволосой.

Буйствовал, досадовал,

Тенью — мимо окон,

Да к щеке прикладывал

Непослушный локон.

Лет-то сколько минуло:

Посчитать — потеха!

Вроде как сединами

Потрясти приехал.

Да разве все упомнится —

Не прочтешь, как книжку:

Память — девка-скромница,

Слов у ней не лишку.

А быть может, блудница

Изменила напрочь?

Посредине улицы,

Оступившись — навзничь.

1984 год

На могиле А.Я. Якулова

Друг мой старый,

Друг великий,

Вот и встретились,

Как встарь.

Твой стакан опять

Не выпит,

И читаю,

Как тропарь:

«Дом твой нынче

Не могила —

Не могила, а тюрьма.

Выходи давай,

Друг милый,

Выпьем водочки.

Эх, ма!..»

2008 год

На палубе горланят в караоке

На палубе горланят в караоке

Куплеты, от которых — лезть в петлю.

Но терпит ночь. И океан глубокий,

И я, на удивление, терплю.

Так ветрено в душе. И парус белый,

Как платье на красавице, трещит.

Она вино вбирает неумело,

И взгляд ее, как камень из пращи.

Циклоп большой, светящийся на глади —

Корабль под зуботычинами волн,

Сосватает нас с нею, на ночь глядя,

Под корабельных склянок перезвон.

И братия, галдящая у стоек,

Нарядна, показушна и хмельна,

Сойдется в мненье: дамочка-то стоит,

Испить ее и залпом, и до дна.

А я, ныряя в синих глаз глубины,

Рассказ нехитрый слышу наперед,

Что дома ее встретит нелюбимый,

Что он не тот. А я, конечно, — тот.

И в небе, сплошь утыканном свечами,

Задувши только грешную свою,

Я как корабль прозябший на причале

Ей мачтами скрипучими спою.

О том, что мы в толпе так одиноки,

Что в жизни все подобны кораблю…

А палуба сгорланит в караоке

Куплеты, от которых — лезть в петлю.

1999 год

На прощанье

Допьемте — и бывайте.

А время след залижет.

И всё — о вас.

Дворовый обыватель

По сплетням из Парижа

Вам долг воздаст.

Докурим, и пора бы

Вам к имени приставить

«Мэм», «фрау», «мисс» иль «госпожа».

Я верю: в оперении тетерки

Вы мне не повстречаетесь

в Нью-Йорке.

Ни сумочной. Ни сумрачной.

Ни судорожно дрожа.

А цветы с названьем глупым

«флоксы»

На балконе вашем, тут как тут,

Полночью подвыпившие хлопцы

Барышням в букеты оборвут.

Сподобимся в альбомы

На желтые листочки

Скорбеть душой.

Где старые любови,

Я вам оставлю строчки

Как друг большой.

И обещаю точно

На памятную дату

Вам, «фрау», «мисс» иль «госпоже»,

Чтоб вы вконец Россию не забыли,

Послать вам башмаки с российской

пылью.

Вам, лапотной. Вам, лаковой.

Вам, лайковой уже.

А цветы с названьем глупым

«флоксы»

На балконе вашем, тут как тут,

Полночью подвыпившие хлопцы

Барышням в букеты оборвут.

1990 год

Надо ж, встретились

Надо ж, встретились — не во сне,

ведь! —

Вечер, мистикой не угробь:

И кафе было — «Черный лебедь»,

И в бокалах — «Медвежья кровь».

И в нагретом дыму перченом,

От которого спас — слеза,

Хохотали мы оба в черном,

Запуская глаза в глаза.

Две больших долговязых птицы —

Грудь — о грудь, чтобы клюв —

о клюв,

Продолжали так хитро биться,

Чтоб не выронил клюв: «Люблю».

А потом была ночь темнющей,

И какие-то в ней «пески»,

Пальцы в пальцы вплетались плющно,

И луна — помереть с тоски.

И такси своим желтым гребнем

Разрезало, как скальпель, ночь

Там, где птицы прощались с небом,

Как в каком-то кино, точь-в-точь.

И на стрелках давно не девять.

И душа отбивала дробь.

И одна была — «черный лебедь»,

А другая — «медвежья кровь».

2000 год

Напиши

Будь же умницей, не пиши

Слов надушенных, а в конверт

Положи мне чуть-чуть души,

А тирады потом — поверх.

Оближи, обласкай крыло

И заклей мне в конверте вдох.

Завтра штемпель пробьет число,

И помчит оно со всех ног.

О любви ни полстрочки, чур —

Это давняя наша хворь.

Я к тебе без конца скачу,

Да не свижусь никак с тобой.

А под утро коня — в расход!

Пешим драпом бреду в глуши.

Это редко — два раза в год.

Будь же умницей, напиши.

Собери, коль черкнуть решишь,

Перекрестков несносный шум.

Все, что хочешь. Но только тишь

Не клади между строк, прошу.

Изомни, изогни клочок,

Раскромсай его в конфетти.

Я б по букве его прочел.

Привези его мне. В горсти.

1988 год

Не Джоконда

В напыщенном бомонде,

где люди — пузыри

И табели о рангах —

как «Отче наш»,

Где места нет Джоконде —

художник, посмотри,

Не надобна ни кисть,

ни карандаш.

А дым — он как кулиса:

то нет, то есть.

Поднимется — и тоже

упасть спешит.

Она — хоть не актриса —

но тоже здесь.

Оставь бокал, художник,

бери, пиши.

Здесь с нее не напишет никто —

У нее не манто, а пальто.

У нее как от ветра кудряшки,

И на пальцах смешные стекляшки.

И поэтому с ней два седых дурака —

Свысока.

Прольется свет. Но вместо

огня — как душ.

И к ней гуляка тоже

пойдет, польстит.

А купленный оркестр

сыграет туш.

Ах, что же ты, художник,

не упусти!

Здесь с нее не напишет никто —

У нее не манто, а пальто.

У нее как от ветра кудряшки,

И на пальцах смешные стекляшки.

И поэтому с ней два седых дурака —

Свысока.

1997 год

Не пиши мне в Порт-Артур

Не пиши мне в Порт-Артур —

Нету адреса.

Пуля — дура. Но из дур —

Мне досталася.

Прямо в сердце с высоты

Бойной силою

Наотмашь. А в сердце — ты,

Моя милая.

Не пиши мне в Порт-Артур

С каждым случаем —

Не дойдет мне в темноту

Светлым лучиком.

А ударит залпом в тыл

И сердце по клочкам

Разметет. А в сердце ты,

Моя ласточка.

Не пиши мне в Порт-Артур —

Нету адреса.

Пуля — дура. Но из дур —

Мне досталася.

Сердце цапнет, и — кранты,

И не встать с ничка

По весне. А в сердце — ты,

Птичка, птичечка.

Бескозырочки как блюдца

На заоблачном пруду.

Ленты черные так вьются,

Ай, на малом, на ходу.

Ай, на малом, самом малом,

По воде крапленой алым.

Да — под серую плиту.

2010 год

Не узнаю

Расставались ненадолго

Без печали и труда,

Оказалось, как осколки —

Навсегда.

Возвратились в светлой вере,

Как в окно вчерашний луч,

А у двери, а у двери

Новый ключ.

Я уже не узнаю по короткой юбке

Лучшую мою, прежнюю мою, первую мою.

И по майской воркотне голубя голубке,

Вышло, что себя в этих голубях я не узнаю.

Вспоминали все — так проще.

Ночь настанет, и — найдем.

Что было тыща первой ночью,

Стало — днем.

Было пламя, да сбежало

Не от ветра и воды,

И от нашего пожара —

Только дым.

2010 год

Нина, Ниночка, Нинель

У учительницы младших классов Нины

Ногти в лаке и напудрен нос рябой.

Ей сегодня не смотрины — именины,

И детишки поздравляют всей гурьбой.

У учительницы младших классов Нины

Поздно заполночь погашена свеча,

И отмерен ей зарплаты рубль длинный:

На помаду, на конфеты и на чай.

Ах, Нина, Ниночка, Нинель…

Страна направит и заплатит.

Есть три пути: один на паперть,

Другой — на сирую панель.

А третий, Ниночка, Нинель?

Душа кричит истошно: «Хватит!»

Но дети празднуют капель…

Ах, Нина, Ниночка, Нинель.

У учительницы младших классов Нины

Под ресницами тепло и бирюза,

А в эту ночь ее глаза — аквамарины,

От которых отрывается слеза.

И купаются в ней лебедями двойки,

И квадраты превращаются в круги.

А потом она дотянется до койки

И забудет про зарплаты и долги.

Ах, Нина, Ниночка, Нинель…

Страна направит и заплатит.

Есть три пути: один на паперть,

Другой — на сирую панель.

А третий, Ниночка, Нинель?

Душа кричит истошно: «Хватит!»

Но дети празднуют капель…

Ах, Нина, Ниночка, Нинель.

У учительницы младших классов Нины

Все — от ласточки до певчего сверчка.

И доска за ней черней, чем гуталины,

Пишет: «С днем рожденья, Ниночка!»

И когда к груди притянет все букеты

И расставит в банки все до одного,

Вдруг захочется давиться сигаретой —

Не хватает только от него.

Ах, Нина, Ниночка, Нинель…

Страна направит и заплатит.

Есть три пути: один на паперть,

Другой — на сирую панель.

А третий, Ниночка, Нинель?

Душа кричит истошно: «Хватит!»

Но дети празднуют капель…

Ах, Нина, Ниночка, Нинель.

1999 год

«Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва…»

Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва.

Ее метла пинками мечет в кучи.

Но, глянь, один листочек злополучный

Еще не брошен ветру в жернова.

Не постарел еще? А может, страшно —

вниз?

И оттого трясет, как в лихорадке?

В кору вогнав по щиколотку пятки,

В последний раз — его эквилибрис.

Попридержись, циркач осенний, не сорвись,

Дождись, когда арена станет белой.

Я, как и ты, мечусь осатанелый

И без конца заглядываю в высь.

Когда же снег? Когда пожухлые цвета

Накроет залп снегов, и с них — довольно?

Тогда, пожалуй, можно добровольно

Слететь замерзшей бабочкой с куста.

Чтоб кувырком, как шут, барахтаясь —

крутясь,

В ее окно ударить и с досадой

Вдруг заорать: неужто вы не рады,

Что выпал снег, что я не втоптан в грязь!

Что я лечу, что я покуда не упал,

Ведь завтра мне до окон не подняться —

Седая хмарь меня запишет в святцы,

Освищет ветер мой осенний бал.

И понесет меня с карниза на карниз,

И будет бить о каменные стены,

Крича мне: ты — простой, обыкновенный,

Бессовестно прорезавшийся лист!

Ложись же в снег, циркач бульварный,

дворовой,

Не доводи старуху до падучей! —

Листва давно послушно сбилась в кучи,

Попряталась, укрылась с головой.

Довольно с них. Пускай судачит воронье.

Давай, листок, в стекло к ней постучимся.

Минуту, две… Простимся и умчимся,

Разбросанные, каждый за свое.

А после нас замрут ледяшками слова,

Что нынче — снег. Что вовсе нам

не грустно.

Решим на том, что в этом доме — пусто.

Все сожжено до углей, как дрова.

Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва.

1986 год

Одно собрание 1970 года

Коллектив здоровый мутим, травим мы,

Как мы смели, подлецы!

Взвился с места комсомолец правильный,

Закивали одобрительно «отцы».

— Вот, слыхали, воют «быдлов-роллингов»,

Нам ни спать и ни учить под вой! —

И президиум сверкнул очами кроликов,

И, казалось, выкрикнул: «Конвой!..»

Замер сход. Застыли оборванцами

Трое мы — бродяги на балу.

И, вчера еще довольный танцами,

Факультет в пылу клеймил «хулу».

Конница идейной жандармерии

С шашками речевок наголо

Вырубала нас, чтоб не намерились

Повторить подобное падло.

Господи, да вы ли это, девочки?

Мужики, да вы ли это тут?

Кто он вам? В припадке к небу вздев очки,

Тыча в нас, командует: ату!..

Кто он, наставляющий так истово

Нас заткнутся впредь и вас — смолчать? —

С расстоянья пушечного выстрела

Мастер выявлять и обличать.

Нас тогда оставили, не выгнали.

Видно, нам написано на лбу.

Руки все согнули, руки выгнули —

И решили, стало быть, судьбу.

Мы потом давились дымом «шипочным».

Был осадок горек и тяжел.

Узнаю с тех пор я безошибочно

Всех, кто на собранье не пришел.

1984 год

Она — не моя

Бокал все полней и полней,

А в стенке бокала я с ней отражаюсь. Я с ней.

Она — не моя.

Она убежала от мужа. Ушла, уползла, как

змея.

Она положила себя,

Как битую карту, рубашкой помеченной

вниз.

Она — не моя.

И ночь для нее на сегодня не больше чем

просто каприз.

Громко и неслаженно

Оркестрик про любовь проголосит.

Зачем она со мной — неважно.

Зачем я с ней — поди, спроси.

Про завтра не хочется знать.

Ей хочется сладкого — надо в него поиграть.

Она — не моя.

Ей надо вернуться назавтра, не зная, не помня,

кто я.

А я не хочу потерять,

И взять насовсем я ее не могу, не хочу.

Она — не моя.

А все-таки виснет рука и плывет у нее

по плечу.

Громко и неслаженно

Оркестрик про любовь проголосит.

Зачем она со мной — неважно.

Зачем я с ней — поди, спроси.

1995 год

Осень

Оставляю в бушующем лете

Я тебя навсегда. Навсегда.

Как в сгоревшей дотла сигарете,

От огня не оставив следа.

Но в казенных гостиничных шторах

Уцепилась и прячется лень.

В них расплачется осень так скоро

На стекле. На стекле.

А в глазах, как в море синем,

Солнце на плаву.

Бьется на плаву и слепит.

Листья календарные пустые рву

Под несносный городской лепет.

Как усталыми звездами шают

Отслужившие службу слова.

Их, конечно, сотрет и смешает,

Если выудит, злая молва.

Отзвенит и ударится оземь

Шепелявое слово «прощай»,

И расплачется желтая осень

На груди у плаща.

А в глазах, как в море синем,

Солнце на плаву.

Бьется на плаву и слепит.

Листья календарные пустые рву

Под несносный городской лепет.

Оставляю в бушующем лете

Я тебя навсегда. Навсегда.

Как в сгоревшей дотла сигарете,

От огня не оставив следа.

И всезнающий ветер хваленый

Не собьется к зиме на пути,

И любовь, как горящие клены,

На душе облетит.

1999 год

Пароходишко

Вот он — пароходишко бумажный,

Ходит он от берега ко дну.

В луже, там, где дом многоэтажный,

Где она пройдет, перешагнув.

Флагом всполохнет ей или дымом

И гудит-дудит во все гудки.

А она опять нарочно мимо,

Прячется в кудряшки-завитки.

Рвется, будто пес, порвав ошейник,

Голос, осмелевший от темна.

Полночь. И мы терпим с ним крушенье

В луже, где распрыгалась она.

К трапу мне! И прямо на восходе

Прочь уплыть в далекую страну!

Надо бы. Да только пароходик

Ходит вдаль от берега ко дну.

А потом, когда просохнут лужи

И наступит зной, того гляди,

Станет он сухим листком ненужным

И на первом ветре улетит.

Близко ли, далеко ли — неважно.

Где никто его не узнает…

Белый пароходишко бумажный

Вдоль по борту с именем ее.

1998 год

Пароходишко колесный

Пароходишко колесный —

Сто заплат на оба борта —

Катеров папаша крестный

В семь часов уйдет из порта.

И, как боцман дым табачный,

Монотонно и привычно,

Станет воду чавкать смачно

И гудком прощаться зычно.

А портовые зеваки

Посчитают: киносъемка.

И потянут слухи-враки,

И развяжут рты-котомки.

Посмеется хором пристань,

Потолпится и позлится:

Мол, катаются артисты,

А вот нам не прокатиться!

А еще на шлейф из сажи

Берег вылупит бинокли,

И малец в панаме скажет,

На кулак мотая сопли:

— «Когда вырасту я взрослый,

Я в такой не сяду даже —

Пароходишко колесный —

Мало хода, много сажи!»

Даст затрещину мамаша

Малолетке кипешному

И ресницами помашет

Пароходику смешному.

А малец, с обиды плача,

Впредь усвоит быстро-просто,

Как решаются задачи

В интересах пароходства.

Только я в молчанье стисну

Ржавый поручень причальный —

Я один на всю на пристань

Знаю: рейс его — прощальный.

Не к актерам и актрисам

Тащит латаное днище —

Он отплавал, он приписан

К корабельному кладбищу.

А еще сквозь мысли-блудни

Память выстрелит дуплетом:

Вот на этом самом судне

Мне хотелось вокруг света.

Никакой был шторм не грозен,

Но пробило время склянки,

И мечту мою увозят

Вдаль на вечную стоянку.

1987 год

Патефон

Вы не фея, не миледи

И не кукла, но

Ваши кудри шеей лебедя

Льнут к груди хмельно.

Вы — танцовщица из бара,

Южной ночи визави.

Для гулянки вы не пара,

Но вы пара для любви.

Вы не ведьма, не мадонна,

Не икона, но

Я плыву к вам речкой сонной

И теряю дно.

Вы бушуете, как лето,

Распускаясь и звеня,

И на сердце у поэта

Сладко вьетесь, как змея.

Нас мотает, бьет и кружит,

Как осенний лист.

Я — над небом. Вы — над лужей.

И то вверх, то вниз.

И над миром полуночным,

Презирая маету,

Мы разбрасываем клочья —

Нашу с вами красоту.

Дрожит, дрожит в глазах у вас

слезинка,

И вечер наш пошит, как пестрый

балахон.

А жизнь, а жизнь играет, как

пластинка.

А время, время, время — патефон.

2006 год

Побрякушка

Хоть на палец или в ушко,

Поощряя красоту,

Я куплю вам побрякушку

В промежуточном порту,

Где по-русски, не считаясь,

Я куплю любой ценой,

Чтоб на вас она болтаясь,

Хоть чуть-чуть дышала мной.

Вам — как по снегу полозья —

Палец ей окольцевать.

Но слетит, ударит оземь

И забьется под кровать,

Потому что у торговца

Нехорошая рука:

Он дарить не чаял вовсе —

Он продал наверняка.

Он продал. А сам смеется,

Тормоша ее в горсти:

— Ты гляди, с другим схлестнется,

Потеряет, не найти!

Ты возьми еще хоть пару —

Испытаешь не одну.

Я отдам почти задаром

И, поверь, не обману.

Я о нем, как о болезни,

Расскажу вам, покривясь,

Чтоб, когда кольцо исчезнет,

Оправдались вы, смеясь,

Чтоб как лучшую подружку,

Коль останетесь одна,

Вспоминали побрякушку.

Побрякушку — грош цена.

1995 год

Подсолнух

От жары затих, не дышит вечер сонный.

Дом когда-то был, я помню, угловой,

Где на изгородь уставился подсолнух

И кивает мне ушастой головой.

Гаснет пламя, и ломают руки спички.

Кольца дыма повисают за плечом.

Дом чужой, но да послушные привычке

Пальцы шарят по карману за ключом.

Эй, подсолнух, как ни пялься,

не узнаешь —

Ты живешь на свете только первый

год.

Эй, подсолнух! Эй, подсолнух, зря

киваешь —

Каждый третий здесь меня не узнает.

Тянет душу, как сиротская гармошка,

Дверь не скрипнет — как к воротам

приросла.

Эй, подсолнух, покивай еще немножко —

Мысли кругом, будто лодка без весла.

Пособи мне — стукни стеблем прямо

в раму,

Бей, покуда растеряешь семена.

Эй, подсолнух, желторотый, глупый самый,

Ты махни мне, если выйдет не она.

Эй, подсолнух, что увидишь на дороге,

Глаз тараща от темна и дотемна?

Эй, подсолнух! Эй, подсолнух

длинноногий,

Не идет ли где по улице она?

Новой краской, видно, крашены ворота,

И мальчишки с крыш глазеют наверху.

Эй, подсолнух, оборвут тебя в два счета —

И не сыщешь по дороге шелуху.

Одногодки, сорванцы и шалопаи

Хитро шепчут и мотают головой.

Эй, подсолнух, видишь, мне один кивает?

Самый шустрый среди них, конечно, твой!

Эй, подсолнух, зря ты, видно,

лупоглазый,

С любопытством шею тянешь

за плетень.

Эй, подсолнух! Эй, подсолнух,

слышишь, сразу

Головы своей лишишься в тот же день.

1983 год

Попутчица

Колеса бьют по стыкам перегона

За солнцем, оседлавшим косогор,

И в свете ночника купейного вагона

С попутчицей мы строим разговор.

Мелькают за окном платформы станций,

Считающих минуты тишины,

И фразы ни о чем устраивают танцы

Смешно и неуклюже, как слоны.

Испытаны все методы и средства,

Но гаснет безнадежно разговор,

И час назад еще удачное соседство

Грозит молчаньем выстроить забор.

Но вдруг девятым валом откровенность

Нахлынет и затопит с головой,

И чопорное «вы», и глупая степенность

Друг другу расхохочутся впервой.

Кто мы теперь — кому какое дело? —

Попутчики и пленники дорог.

И шутим мы: вот так в раю Адам и Ева

Свой первый начинали диалог.

Летит состав, гудком взрывая темень,

На небе дымом вычертив вопрос:

С какой же ты цепи тотчас сорвалось,

время,

И бешено несешься под откос?

1985 год

Послушаем магнитофон

Погода — дрянь. И на дороге гололед.

Шныряет «дворник» по стеклу туда-сюда,

взад и вперед.

Вот кто-то машет мне. Пожалуй, подвезу.

Я — не такси, но для нее готов на всем газу.

Остановлю. Спрошу у ней перед

капотом:

Согласна ли на самый дальний перегон?

Ах, этот холод… Этот транспорт

по субботам…

Садись, послушаем магнитофон.

Мне лекарь — музыка, и ночь — всему судья.

На красный свет мой путь опять среди житья —

бытья.

На самых диких виражах мотор не глох —

Машина хочет жить как я: на двух, а не

на четырех.

Как хорошо, что в эту ночь могу

помочь я,

Кто непогодой с теплым домом разлучен,

Кто в свете фар моих всплывает только

ночью.

Садись, послушаем магнитофон.

Ну обругай, ну назови меня: лихач.

Нарочно нервы тереблю твои, пуская вскачь.

Гоню затем, чтоб нам не в спину смерть,

а в лоб,

И чтоб из музыки тебя сейчас ничто

не отняло б.

Кори меня, но не исчезни в вихре

мутном

По воле прочих невезений и препон.

Я отпущу педаль, но только рано утром.

Садись, послушаем магнитофон.

Я от тебя на полдороге без ума.

Гасите рыжие зрачки скорей, в ночи дома.

В поклоны рабские ослепших фонарей

Наплюй, машина, светом фар, рубя их

до корней.

Как хорошо, что эту ночь мы мечем

в клочья

И, предрассудки бросив скорости на кон,

В конце пути оставим сплетням

многоточья…

Садись, послушаем магнитофон.

1986 год

Промчался август

Промчался август, как шальной,

Роняя в мир осколки лета,

В котором ты была со мной,

И было так красиво это.

Где до конца не отлюбя,

Я безмятежно,

Не по-осеннему тебя

Целую нежно.

Еще держу ладонь твою,

И в ней тепла еще хватает.

Но птицы тянутся на юг,

И с ними что-то улетает.

Что? — мне покоя не дает,

Не думай только.

Тебя за этот перелет

Целую горько.

Все так по-летнему еще

Звенит, и губы шепчут хлестко,

К плечу ласкается плечо,

И в пальцах рушится прическа,

И осень светом синих глаз

Под желтой прядкой,

Не отпуская в зиму нас,

Целует сладко.

2009 год

Пугачев

Стуком скорбным и утробным

Гвоздь последний в месте лобном,

Ноет колокол в висках.

В нос шибает дух сосновый,

Дело стало не за словом

На оструганных досках.

Не в карете золоченой

Ждут Емельку Пугачева.

Тьма юродивых окрест.

Жернова молвы скрипучей

Голоса смешали в кучу:

«Четвертуют, вот те крест!..»

На задворках и в пристенках

Унимают дрожь в коленках

Бабы, истово крестясь.

На чурбане злая метка —

Не мила ли станет клетка,

Коли выкликнут: «Вылазь!..»

Сорванцы — вершок от пола,

Глаз не кажут из подола:

— Ан привязанный, аль нет?!.

— Чай, душа на нитке в теле…

— Твой черед пришел, Емеля…

— Дострадай же напослед…

А над рощей крик вороний —

Вперебой его хоронят,

Изнуренные постом.

И над грешным да немощным,

Одуревши от всенощной,

Клювы щелкают хлыстом.

А за нервы тянут души

Христарады да кликуши:

— Что анафему жалеть?..

«Чай, болезному яму-то

Поделом теперь за смуту!» —

Свистнет сотникова плеть.

Вот и сам. Глаза упрямы.

Шаг тяжелый, шаг корявый —

Не помилуют, небось.

И под дробное стучанье

Крест последний на прощанье

Кинул смертным, словно кость.

Ляг на крест, расправь-ка плечи!

Палачам команда: «Сечи!..»

Прокатилось эхом: «А-а-ах…»

И хрипел он, пропадая:

— Так и быть, за всех страдаю… —

Муку стиснувши в зубах.

А за дальнею слободкой

Поминают смерды водкой

На последний на пятак:

Был вожак в лихом заделе.

Не один ты, чай, Емеля, —

Может, сыщется смельчак!..

1984 год

Пьяный

Стены ходуном ходят по ночи,

А вдоль них, гляди — царем!

Пьяный, покачайся, в голос покричи, —

Может, вместе что с тобой сорём?

Вот такая жизнь — некуда спешить.

Пряник бы — ан нет — палка.

От того душа лопнула — не сшить.

А ведь вещь была. Жалко.

Золото — душа. А ее, как лом,

Без клейма-то ценят в грош.

Холодом от всех, а стакан — с теплом,

Оттого к нему прильнешь.

А людей просить — боже упаси! —

Нрав-то у людей рьяный.

Уж лучше горлохвать, лучше голоси,

Горьконалитой пьяный.

Вот такая жизнь — страшно протрезветь.

День с утра такой дрянной.

Дома — хоть шаром. И в карманах — медь.

А дороги все — к пивной.

Стены ходуном ходят по ночи,

Разевают рты ямы.

Пьяный, покачайся, в голос покричи.

Горьконалитой пьяный…

1990 год

Пять минут ходьбы

Пять минут ходьбы. Солнце спину лижет.

В клумбы пала шерсть лисья.

Церковка звонит, и город снова рыжий.

С жалостью топчу листья.

А раньше было так: зеленый и упрямый,

Грудью нараспах, мне все в поклон столбы.

Да навеселе к рыжей и кудрявой —

Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы.

Пять минут ходьбы. И вот он, переулок —

Фонарям глаза повыбили.

Тих да гладок был, а нынче всклочен, гулок.

Выпью этот гул, пока не выпили.

А раньше было так: здесь загалдят вокзалом,

И родственники все встанут на дыбы.

— Ну, что же ты пришел? Ведь я же все

сказала…

— Так пять минут ходьбы. Пять минут

ходьбы.

Пять минут ходьбы. И сирые собаки

Тычутся в ногах мордой.

И город мой — босяк в расписной рубахе,

Пьян, бедов — и тем гордый.

А раньше было так: и праздники — от бога,

И золото погон, и золото трубы.

А теперь одна вот в золоте — дорога.

Пять минут ходьбы. Пять минут ходьбы.

Мне еще по струнам можется наотмашь,

По ветру слова бросая.

Да и сам в какую ни оденусь роскошь,

Голосит душа босая.

И раньше было так: лишь через пальцы

свистнуть —

И мир перед тобой… Ах, если бы кабы

Каждому из нас прожитое втиснуть

В пять минут ходьбы. В пять минут ходьбы.

1990 год

Родня

Сосед Антоныч жил пока, собой не донимал.

Под солнцем место — девять метров

в коммуналке.

Костыль под левую с утра, в пальто —

и похромал.

Соседи звали за глаза: «зипун на палке».

А к ночи тихо — щелк замком,

Пахнёт в прихожей табаком,

Вздохнет на панцирной — и в храп

До самого утра.

Где ногу потерял старик — бог весть.

Бог весть еще какие раны есть.

И воевал — не воевал,

Никто вопрос не задавал.

Так жил и обрастал смешно щетиной

и быльем.

По мелочам ко мне, случалось, обращался:

— Такое дело, Александр, ссуди до пенсии

рублем,

Через неделю возвращу, как обещался.

Он мог бы мне не возвращать —

Я был готов ему прощать.

Он бедно жил, он тихо пил,

И я б не то ему простил.

Родных его никто не знал и не узнал бы

впредь.

Полсотни пенсии — вот все, что слала почта.

Он до последней не дожил три дня, и вышло

умереть.

Соседи видели из скважины замочной.

И вот на кухне у кастрюль,

Где чистят лук, где парят тюль,

Где только знали, что бранить,

Собранье: как похоронить?

Куда весь хлам его девать, куда?

Кто завтра въедет проживать? (беда!)

И есть ли кто-то из родни? —

Вот и хоронят пусть они!

Так день прошел и — вот те на! — вприпрыг

и семеня,

Бочком в прихожую, прикашливая скорбно,

По одному, по два, по три, как с неба грянула

родня,

Так ненавязчиво и по-собачьи сворно.

И здесь же (не из хвастовства!)

Склоняли степени родства,

Сыскался даже брат родной

С сынком и первою женой.

Составлен перечень, где скарб наперечет.

(А то, не дай бог, что к соседям утечет!)

И по согласию сторон:

Дележка — после похорон.

А через день еще старик в последний слег

приют,

Вороны справили поминки сиплым карком.

На стены новые жильцы известку

с дихлофосом льют

И сокрушаются: «Ах, как полы зашаркал!..»

На дверь — табличка, новый шрифт,

Последний стул запихан в лифт,

Родным гора как будто с плеч,

Острят над поводом для встреч.

Машина «Мебель» у подъезда тарахтит,

А женка брату: «Мебелишка-то не ахти…»

Галдит-гадает детвора:

— Кто переехал со двора?

1985 год

Рояль

Аккорд… И вспомнилось: как жаль,

Тогда вы не были.

И не для вас играл рояль,

Играл для мебели.

В усмешке выбелив оскал

Сквозь дым презрительно,

Он за Бетховеном таскал

По нотам зрителя.

Мешалась фальшь у потолка

С ликерным запахом.

А им хотелось гопака

Вразмешку с Западом.

Чтоб три аккорда на ура

Всех в ряд поставили.

Пассаж по линии бедра

К фигурной талии…

И на локте, ко мне лицом,

Рыжеволосая

Глазела пасмурным свинцом

Над папиросою.

И, подпирая инструмент

Пудовой похотью,

На вдох ловила комплимент

В гитарном хохоте.

Она права, на что ей Бах,

Орган прославивший —

Ей ближе соло на зубах

Рояльных клавишей!

Она с собой не унесет

Ни ноты, к сведенью.

И я в отместку ей за все

Лупил в соседние.

Пошла в цыганский перепляс

«Соната Лунная»,

И загорланили: «Эх, раз,

Да семиструнная!..»

Полез частушечный мотив

Из-под прелюдий,

Хлестались к танцам на пути

Носы о груди,

Пошла паркету по спине

В галоп гимнастика,

И восхищались в стороне:

«Вот это — классика!»

Я бил злорадно, от души,

Тряслись берцовые.

В упор шептали: «Ну, спляши!..» —

Глаза свинцовые.

Хватали воздух кадыки,

И бусы бряцали,

И скалил белые клыки

Рояль с паяцами.

И вдруг завыл магнитофон

Протяжно, споено,

И все рванули на балкон:

«Вздохнуть с Бетховена!..»

Аккорд… И вспомнилось: как жаль,

Тогда вы не были.

И не для вас играл рояль —

Играл для мебели.

1986 год

Русские матросы

Удар тугого гонга —

И солнечный закат

На улицы Гонконга

Прольется, как мускат.

Фонарь таверны косо

Стреляет по клешам:

Ах, русские матросы —

Добыча хороша!

Матросы «оф зе рашн»

Пьют в усмерть и до дна.

Здесь девочки все — «Маши»

Сегодня как одна.

Их груди, что кокосы —

Ты бей, не расшибешь!

Ах, русские матросы,

Душа — широкий клеш.

Под знаком Зодиака,

Прибитого в зенит,

«Комаринский» и драка

Так девочек пьянит.

Осилю — не осилю —

Раздам все до гроша.

Ах, родина, Россия!

Ах, добрая душа!

Серебряные склянки

Тилинькают: пора б…

Не всякий из гулянки

Поднимется на трап.

Кому-то альбатросом

Летать за кораблем.

Ах, русские матросы, —

Гульнем, гульнем, гульнем!

1988 год

Рыжая

Бывают дни, как сны хорошие

В разгар осеннего тепла,

В которых женщины из прошлого

Встают в пути, как зеркала.

И все, что стерлось и померкло,

И затерялось при ходьбе,

Они вернут тебе, как в зеркало,

И все узнаешь о себе.

Ведь это ты, ты же

Легко, как дважды два,

Дарил стихи рыжей,

Позолотив слова.

Ведь это ты рыжей

Легко и в унисон

Шептал во сне: «Ближе…» —

И забирал сон.

А сегодня все так и вышло —

Я на улице встретил ее.

Эти волосы — та же крыша,

Над которой солнце встает.

И легко так, и без умолку

Между нами кружила пурга.

А потом уронила заколку

И так долго искала в ногах.

Ведь это ты, ты же

Дул в крылья журавлю,

Дарил букеты рыжей,

И говорил — «люблю».

Ведь это ты рыжей

И каменной луне

Веснушки все выжал

И подарил мне.

А еще было так хрупко

Это золото на ветру.

И тонула в глазах шлюпка

Уносящая в ту пору,

Где день завтрашний так заманчив,

Где не помнится прожитой,

Где бежит долговязый мальчик

К милой девочке золотой.

Ведь это ты, ты же —

Ну, кто тебя просил! —

Героем был книжек

И на руках носил.

Ведь это ты рыжей,

То грешной, то святой,

До пепла все выжег,

Чтоб встретить золотой.

1999 год

Секретарша

Побьюсь, порвусь и ринусь прочь —

Не пофартило достояться.

Приемные организаций,

На передышку дайте ночь!

В шеренгах мраморных колонн

Я человечек малый, слабый.

К Луне мне ближе, чем к ООН.

Мне в райсобес попасть хотя бы.

От зуба мудрости росток —

Нога прелестной секретарши.

Хоть дважды будь, хоть трижды старше,

Не переступишь этих ног!

И мы вступаем в диалог,

Как дипломаты с маломальства —

На почве глаз, духов и ног

Попасть к высокому начальству.

В шеренгах, жмущихся вдоль стен,

Я ей противен, как мокрица.

Но надо, надо мне пробиться,

Пусть буду я не джентльмен.

Слежу за царственной рукой.

Я рад: уже не я последний.

И ощущаю: пол мужской

Во мне меняется на средний.

И, наконец, махнула: марш!

Лечу, паркета не касаясь,

На дверь дубовую бросаюсь,

Боготворю всех секретарш.

Благословляю дух духов,

Открывших дверь волшебным духом —

Я долетел до облаков

И подмахнул бумажку мухой.

От гланд ростки ее груди —

Грудное вскинулось сопрано:

— Чего столпились, как бараны!

А ну, за двери выходи!

А ты, пожалуй, приходи.

Ты лучше всех усвоил, Саша,

Что «десять» — это «ноль» с «один»,

Где единица — секретарша.

1987 год

Сеньора Катрин

Ходил я, бродил по древнему городу Риму,

И глаз мой настроен был, как объектив.

И женщин красивых чужих, проплывающих

мимо,

Разучивал, как незнакомый мотив.

А вот и блондинка с большим жизнерадостным

видом —

Какие глядят из журналов и из витрин.

Она улыбается всем, кто зовет ее «гидом»,

И всем, кто ее называет «сеньора Катрин».

Ах, как хочу возле вас только раз

отогреться я,

Сбросить с души сугробы и холода,

И утонуть в синеве ваших глаз, как

Венеция, —

Медленно, верно и навсегда.

И я не один думал: вот, ведь, какие здесь

дивы

На фоне развалин седой старины.

Они и стройны, и собой несказанно красивы,

А может быть, даже еще и умны.

И я к ней пошел, и, подвластный загадочной

силе,

Ввернул комплимент по-английски —

не в силах молчать.

Сказал: эври бади ху кейм фром Россия,

Италию должен по вам изучать.

Ах, как хочу возле вас только раз

отогреться я,

Сбросить с души сугробы и холода,

И утонуть в синеве ваших глаз, как

Венеция, —

Медленно, верно и навсегда.

Ей всех комплиментов моих, казалось,

не хватит,

Но голос ее прошептал, теряя верха:

— Я тоже от вас, из Москвы, и зовут меня

Катя,

На почве туризма, вот, здесь ищу жениха.

2006 год

Симфонии двора

В переулке, где зыркали фары,

Где косил желтый глаз светофор,

Я слонялся с горластой гитарой

И глядел в ее окна, как вор.

С тихой грустью сиротской гармошки

Теплый вечер был вторить готов.

Но старались одни только черные кошки

В ожидании драных котов.

Светлые, как с паперти,

Симфонии двора.

Мне их все по памяти

Проиграть пора.

А забор — не забор без сирени,

Без стыдливо начертанных слов.

Я упал бы пред ним на колени,

Перелез, не жалея штанов.

К этой девушке, глупой и славной,

Я, объевшийся белены…

Да мешает моя окаянная слава.

Да костюмчик трехзначной цены.

Светлые, как с паперти,

Симфонии двора.

Мне их все по памяти

Проиграть пора.

Будто в карты стою облапошен —

Нет забора, сирени, окна.

Только хлопает тополь в ладоши,

Да таращится молча луна.

Доминошной столешницы плаха

Отстучала костями по ним.

Но осталась одна полуночная птаха

И поет — нам понятно одним.

Светлые, как с паперти,

Симфонии двора.

Мне их все по памяти

Проиграть пора.

1996 год

Скрипач

У самого экватора, в портовом кабаке

Слоняется мотив дореволюционный.

И два десятка слов на русском языке

По нотам совершают в Россию моционы.

В разноязычном кашельном дыму

Скрипач — седеющий повеса.

Он верен городу родному своему,

А потому, а потому

Он через раз вставляет: «Ах, Одесса!»

К любой портовой девочке, любому моряку,

Когда нахлынет грусть или изменит память,

Цепляется мотив к любому языку,

И после слова «ах!..» свой город можно

вставить.

Но вот фрегат взял ветер на корму

И в море — с новым интересом.

Он верен городу родному своему,

А потому, а потому

Играет парусом и флагом: «Ах, Одесса!»

За талеры, за доллары, за фунты —

не рубли! —

На тысячи манер играть горазды струны.

И лишь в один манер про краешек земли,

Куда закрыли путь лет прожитых буруны.

Хранит смычок их целую суму —

Блатных куплетов старого замеса.

Он верен городу родному своему,

А потому, а потому

Играет вечное, как море: «Ах, Одесса!»

1989 год

Сладкий грех

Женщина любимая —

В сердце уголек, —

Потушить его нельзя.

Шел по жизни мимо я,

Шел бы, да не смог —

За руку тебя взял.

Женщина любимая,

Вместе, и — одна,

Дай в глаза твои взгляну.

В них слезинка милая —

Озеро без дна,

Я пришел и в нем тону.

Женщина любимая,

Не моя жена,

Добрый или злой рок?

Шел по жизни мимо я,

Не моя вина

В том, что полюбить смог.

Сладкий грех.

Сладкий грех, обоим данный,

Я один не отмолю.

Но безгрешен,

Но безгрешен только ангел,

Потому тебя люблю.

2008 год

Снег

Шел — собой белей перины —

И ломился как во сне

В окна, двери и витрины

Снег.

И неслышными прыжками

Из снегурочкиных рук

Он летел в меня снежками

Вдруг.

Тот туман из белых кружев

Плыл у девочки в глазах,

Ей слова, что топят стужу,

Я сказал.

Дальше — как в хмельном дурмане —

Рук ее холодный мел

Как вторую жизнь в кармане

Грел.

Будто белые полозья

С ней нас мчали без саней,

Будто жизнь свою насквозь я

Видел с ней.

Я стогами звал сугробы,

Я метели звал — грозой,

Я хотел, ледышки чтобы

Жгли слезой.

Но на мир, что стался бледным,

Вдруг обрушилась весна,

И растаяла бесследно

В ней она.

Белым воротом тумана.

Змейкой беглого ручья.

Блик-монеткой из фонтана,

Что — ничья.

2007 год

Снимок

На абсолютно идиотском снимке,

Где ты стоишь с удавом на плечах,

Рептилия сплетается в обнимке,

И щелкает фотограф вгорячах.

И очередь на снимочек неважный

Построилась. И выстоит часок.

Стоит жара. Ворчит фотограф пляжный,

Чтоб змея не роняли на песок.

Змеиное отродье, видно, право:

Молчит — ему до чертиков уже.

Оно себя не чувствует удавом,

И думают о нем, как об уже.

И только я завидовал змеюке,

Невольнику фотографа-хрыча,

Когда его тебе подали в руки

И на груди связали, хохоча.

1994 год

Содержанка

Он весел и богат — ему не жалко —

Кабак хромает с танго на фокстрот.

Сопливая гуляет содержанка —

Куражится и в пол посуду бьет.

Ей нынче восемнадцать.

С ней рядом модный франт.

К ней ходит нагибаться

Седой официант.

Ей бант пришит на самом главном месте —

Портной, он тоже парень не дурак.

Она пускает дым, целует крестик,

Крещеная по жизни кое-как.

Роятся на подносе

В шампанском пузырьки,

Ей тосты произносят

Большие мужики.

Вращается рулетка — жизнь лихая —

Она сегодня с нею заодно,

И бабочки зеленые, порхая,

Слетают на зеленое сукно.

Их много, их не жалко —

Азартная игра.

Гуляет содержанка.

Студенточка — вчера.

1994 год

Стриптизерша

Мне не слаще и не горше

В этом клубе-кабаке.

Я гляжу на стриптизершу

И верчу бокал в руке.

На бедре ее наколка —

Змейка, свитая в петлю.

Я гляжу на змейку долго,

Я забыл, кого люблю.

Мой коньяк совсем не пьется,

Перегретый об ладонь.

Змейка вьется и смеется,

И вопьется — только тронь!

И подверженный искусам —

Ах, наколочка-змея! —

Я хочу, чтоб был покусан

Сладким жалом только я.

И, предавшись мыслям сладким,

Я гляжу со стороны

На ужимки и повадки

Всех, кто ей увлечены.

Я ловлю глазами ногу,

Что летает вверх и вниз,

И душа моя пред богом

Тоже делает стриптиз.

Протанцевала напоказ,

Листвой одежда облетела.

Стриптиз окончен, свет погас,

С кем ты уйдешь — какое дело —

Как дорогая песня на заказ.

1997 год

Студентка

Она была простой студенткой

Из средней маршальской семьи.

Жила в хоромах, как в застенках,

И на учебе до семи.

Ее плейбой был старше вдвое

И вызывал у предков шок,

Курил траву, само собою,

И даже нюхал порошок.

Она под ним меняла позы,

Как из порнушного кино,

А он вставал за новой дозой,

И ему было все равно.

Она ревела, умоляла,

Что пустит кровь, сойдет с ума!

И как-то раз под одеялом

Пугливо вмазалась сама.

И у подружки-обезьянки

Заночевала в забытьи.

Где лесбиянки, «кокс» и пьянки,

И дым, что туфли не найти.

Где каждый день, как «хэппи бёздэй»,

И полосатый, как матрас,

И папы маршальские звезды

Сверкнули ей в последний раз.

И наконец, закончив прятки,

Расставшись с сотым упырем,

Очнулась вдруг на Ленинградке

Под придорожным фонарем.

И было ей плевать на рожи,

Которым нужно объяснять

Что, мол, она еще все сможет,

Ей только б эти ломки снять.

Крутой братан, последний лох ли

Стекались в целую орду.

Она кричала: «Чтоб вы сдохли!..» —

В больном горячечном бреду.

И с детства раннего трусиха,

Душой сорвавшись как с креста,

Однажды в ночь легко и тихо

Она шагнула вниз с моста.

И в небеса представить богу,

Как говорят, в последний путь,

Пришло народу много-много

В жилетку маршалу вздохнуть.

И лишь один глядел так больно,

И был один бледней белил —

Ее сосед по парте школьной,

Что до сих пор ее любил.

2000 год

Стюардесса

Взвыла «скорая» по-бабьи истово,

И пожарные за ней — в хоре.

Ей хватило одного выстрела,

Чтоб в бездонное упасть море.

Поглазеет люд честной тупо так,

Как носилки проплывут с нею,

Как под сердцем корабля — «туполя»

Пыж, измазанный в крови, тлеет.

…Вот она идет.

И взгляды всех мужчин в салоне

На ней сошлись.

Вот она идет.

По чувствам рыцарей на взлет,

как самолет.

Ну вот, оторвались!

Всё в порядке. Газ-вода выпита,

И газеты по местам розданы.

Что же ты из колеи выбита,

И лицо твое белей простыни?

Улыбнулась на ходу глупой шутке их,

Возмутилась: «Где хватил, парень,

лишнего?..»

Но уперлись два ствола жуткие,

И кулак удар в лицо вышвырнул.

Вот она идет.

Несет в губах слова. Слова

В обмен на кучу дроби.

Он кричал, обрез в лицо выцелив:

«Этот курс меняю я, только я!..»

Оглянулась — смотрят в пол рыцари.

И пахнула в нос трава горькая.

Эй, мужчины! Кто-нибудь! Вас полным —

полно,

А ведь выстрелов лишь два выйдет!

Отнимите!.. А они все — в окно.

Обхватила ствол — и навылет.

…Вот она идет.

Шаги как метроном.

«Кому в полет, прошу садиться…»

Вот она идет.

Под белым полотном. И гнет крыло

Над ней большая птица.

А в дыму у бара по трое, по двое

Совладали мужички с чувствами,

Осуждали подлеца кодлою,

И никто их не считал трусами.

Посочувствовал весь порт перед вылетом:

— Потрепало, как-никак, небо нервы

вам… —

Вдруг спросили: «А мужчины, что, были

там?»

И сказала тишина: «Не было».

1986 год

Та женщина была

Та женщина была отчаянно красива,

Убойна, как дикарская стрела.

И ни о чем большом, особом не просила,

А просто захотела — и была.

И на руке моей большой зеленый камень

Топорщился и зеленел вдвойне.

Я трогал эту женщину руками.

И ей любилось. Впрочем, как и мне.

Та женщина была смешлива и насмешна,

Когда вокруг стреляли кошельки.

И дураки ей мир к ногам бросали спешно,

Богатые и злые дураки.

И камень на руке ехидно и лукаво

Мерцал, ее глазам играя в тон…

Та женщина была красивая отрава,

Всем прочим оставаясь на — «потом».

Та женщина была большим и сладким

нервом,

Поклоны принимала за долги.

Я не последним был. И далеко не первым.

Я был у ней за то, что был другим.

И камень — талисман от ран

и от болезней —

Сползал с руки, ослеплен и солов.

Та женщина была ночной распутной песней.

Без пенья. Без мелодии. Без слов.

1995 год

Такси

Бесстыжие глаза твои зеленые

Зрачок такси напоминают мне,

Когда он чешет пункты населенные,

Особенно при звездах и луне.

И в них, когда ты жмешься к стойке

баровой,

Горит зеленой денежки пожар.

Мы, может быть, сегодня станем парою

Крадущихся по лезвию ножа.

Твой счетчик мертв — все чувства

поистрачены.

С них сдачи не дождешься, не проси.

За всё на свете, девочка, заплачено.

Всё в мире — пассажир, и всё — такси.

И в час, когда твой бюст, неоном

схваченный,

Зеленый змий сбивает с длинных ног,

Банкнота хрустнет — и за все заплачено.

И на постели гаснет огонек.

Был прав поэт: твой стан — природы

зодчество.

Но взять тебя стихами был слабак.

Он врал — тебе не страшно одиночество.

Ты не одна, вас целый таксопарк.

И хоть глаза не всем дал бог зеленые,

(Не ведал, что ли, там, на небеси?)

Все, в древнюю профессию влюбленные,

В ночи зеленоглазы. Как такси.

1988 год

Танго

Танго кончится вот-вот,

Брошь твоя уколет галстук,

И рука вспорхнет к виску

И вниз с аккордом упадет.

Всё. Тебя не удержать.

Даже свет не испугался —

Не погас. А значит, танец

В темноту не заведет.

Танго кончится вот-вот.

Под ладошки и при свете.

Только раз могу тебя

Я в этот вечер пригласить.

А иначе все поймут

И заметят. И заметят.

Бросят петь. Начнут шептаться,

А потом и голосить.

Два десятка долгих нот —

И застынет вечер, тих.

Расстаемся не на год.

Сколько нам осталось их?

1994 год

Танец на парапете

Ночью мается причал при лунном свете,

И, руками трогая луну,

В дождь танцует девочка на парапете,

И стреляют молнии в нее одну.

Бьет из неба звездный ток,

И загорается вода.

Танцует девочка про то,

Что мне не скажет никогда.

Я ее люблю. И наш роман не кончен.

Но ее ладони без тепла.

Нет, она ни в чем мне не призналась

ночью,

Но протанцевала, как могла.

Вот-вот-вот зажгут восток,

И тень исчезнет без следа.

Танцует девочка про то,

Что мне не скажет никогда.

Завтра поутру она исчезнет тихо,

Как печальный сон, как сладкий бред,

Выкрав у меня навек легко и лихо

Танец, ночь и белый парапет.

Это — завтра. И — потом.

Ну, а сегодня — как звезда,

Танцует девочка про то,

Что мне не скажет никогда.

1998 год

Танцовщица и поэт

Вы — танцовщица из бара,

Южной ночи визави.

Для гулянки вы не пара

И не пара для любви.

Но плевали вы на это,

Ровным счетом как и я,

И на сердце у поэта

Сладко вьетесь, как змея.

Я живу, и вы живете,

Тщась заветами Христа.

Я — душой на эшафоте,

Вы — всем телом у шеста.

И над миром полуночным,

Презирая маету,

Мы разбрасываем клочья —

Нашу с вами красоту.

Заплетайтесь хоть в кольца,

Вейте петли арканов,

Вам звонят колокольца

Битых барных стаканов.

Расстелитесь хоть в петли

На столе у поэта —

В этом траурном пекле

Я люблю вас за это.

2005 год

Точно помню, я не был крещен

Точно помню, я не был крещен —

Было плохо в то время с крестами.

Был тогда не Никита еще,

И уже, точно помню, не Сталин.

Я родился под звон портупей —

Где уж было желать под иконы!

Океан… Он совсем не купель,

И совсем не иконы — погоны.

Это было давно. Не вчера.

Мне, как самую высшую меру,

Напророчили — «в офицера»,

И крутую сулили карьеру.

Но по мне не пришелся мундир

И казарма со злыми клопами.

Был один я в семье дезертир,

Не желавший чужими стопами.

И лицо было бито мне в кровь.

Злобу выплюнув вместе с зубами,

Думал я: «Что такое любовь?

Видно, если не бьют сапогами».

И под грохот бездомных колес

Я опасную мудрость усвоил:

Самозванцев и маршальских звезд,

Как крестов, на России с лихвою.

Не имел я на теле креста

И плевал на погонную силу.

А везло мне, ей-богу, спроста,

Так везло, будто с неба валило!

Не моими костями мощен

Путь, отмеренный ровно верстами.

Точно помню: я не был крещен —

Было плохо в то время с крестами.

1978 год

Три дня

Простимся, и покатят

Из легкой грусти дни,

Они, как мы с тобой, всем сердцем там,

Где были золотыми

Вчерашние они,

Где пальмовый шалман в окно хлестал.

И было так не жалко

Рвать душу на клочки

И самый сладкий нерв крутить-тянуть,

Где молния в грозу

Бьет током от руки,

С которой на песке, зажав, уснуть.

А птице белой-белой

Не знать и не смекнуть,

Не раскричать о том любой волне,

Как девочка в парео

Слетала мне на грудь

И, крылья распустив, клевала губы мне.

Осенний лист летит, и я

Лечу туда, где с ней, где с ней

Три самых лучших дня, три дня

Короче всех и всех длинней.

Осенний лист — мое крыло,

И солнце в лужах — мой огонь,

Но ветер, как назло, назло

Несет меня к другой.

К другой.

2010 год

Троица

Жизнь звучала, как ария,

Как высокий девиз.

Забавлял на гитаре я

Двух прелестных девиц.

И мелодия нервная

Увивалась плющом —

Так мне нравилась первая.

И вторая еще.

Загорелые, гладкие,

Хохотали в луну.

Мне казались мулатками,

И хотел хоть одну.

Что-то пьяное выпелось,

Завело под дугой.

Пел, на первую выпялясь,

А тянуло к другой.

Из июля не вынырнуть,

Из цветочной реки,

Чтоб не всклочить, не вывернуть

Тихих клумб парики.

И чем дальше, тем боязней

Без любви под луной…

Так хотелось обоих мне.

Только, чур, по одной!

И однажды на встречу мне

Заявилась одна —

Разухабистым вечером

Спутал бес-сатана.

И амуры все с луками

Послетались сюда!

И больше я их подругами

Не встречал никогда.

Жизнь — прелестная ария.

И высокий девиз.

Забавлял на гитаре я

Двух прелестных девиц.

Это все не приснилось мне,

Но минуло, как вдох…

Видно, божею милостью

Только в троице — бог.

1990 год

«Ты моя нечаянная милая…»

Ты моя нечаянная милая —

Жизнь тобой вернула мне должок, —

Не сирень, не хмарь в душе жасминная,

А на сердце ласковый ожог.

Что толпа? Она дика и мелочна,

Ей плевать, и ей не до того,

Как целует ласковая девочка

Лучшего случайного его.

Хрупкая, отчаянная, беглая,

Цепких рук накинувши петлю.

И влезаю через губы в пекло я —

Эй, откройте, я ее люблю!

«У нее золотой соломой…»

У нее золотой соломой

Разлохмачена голова.

Я навстречу иду соловый,

Ковыляю едва-едва.

И в дыму сигаретном едком

Среди звезд, коим несть числа,

Не признаю я в ней соседку,

Что стремительно проросла.

Как актеришка, освистанный

Стылым ветром и скопом птиц,

С полувзгляда я к ней пристану

И взыграю спектакль двух лиц.

И спою под ее ладоши,

Под девический под хихик,

Что я мот и бандит хороший —

Трачу жизнь и гублю стихи.

2001 год

Уличная красотка

Как была бы улица скучна,

Да и вечер был из грусти соткан,

Если б не ходила здесь она,

И ночной квартал за ней — глазами

окон.

А еще — ночные тормоза,

Руки нараспах, как весла в лодках.

Кто сказал, он правду ей сказал:

Уличная красотка.

Я за ней и рыскал, и бродил,

Колесо мое у ног ее вертелось.

Я ее, ей-богу, не любил,

Но хотелось мне, как мне ее хотелось!

В полночи — белесая свеча,

Вспыхнуть ей, да спички нет. И в такт

с походкой

Волосы, как воск, текли с плеча.

Уличная красотка.

Девочка, растрепанная вдрызг,

Дождь тебя ославит в трубах

водосточных.

А еще слеза фонарных брызг

На глазах твоих сверкнет звездой

полночной.

Путь твой от жилья и до жилья

Спрячет ночь от глаз в своих обмотках.

Девочка не взятая моя.

Уличная красотка.

1994 год

Улыбка родины

Сижу в прибрежном кабаке,

Ем чужеземную креветку,

Блещу колечком на руке

И вспоминаю небо в клетку.

О берег волны чистят клюв,

И море камешки катает.

А той, которую люблю,

Мне больше моря не хватает.

Сижу в прибрежном кабаке,

Лечу себя светло и пьяно,

С души сорняк на сорняке

Стригу под чистую поляну.

И кудри девиц-облаков

Крутить в руках и тискать метит

И пьет — дурак из дураков —

Со мною водку местный ветер.

Здесь даже рифмы строить лень —

Пускай там-тамов гул летает,

Пускай побудет не сирень —

Пусть пальма гривой помотает.

А та, которую люблю,

И улыбается напротив,

Со мной готова хоть в петлю

И хоть — канкан на эшафоте.

Неба синеву сечет крылами

Птица незнакомая,

И летаю на аэроплане

Мысленно до дома я.

А когда корабль с названьем

русским

Бросит сверху сходни нам,

Сквозь его гудок с прищуром узким

Улыбнется родина.

2006 год

Улю-лю

Как ни крути, а была с приблатненным

оттеночком,

Песня любая, и ветер пьянил, как вино.

И целовала меня синеглазая девочка.

Как это было давно… Было давно.

Девочка милая, первая в мире красавица,

Тонкая, хрупкая, даже капризная, но…

Ради нее так хотелось пропеть и прославиться.

Как это было давно… Было давно.

Эти слова на ветру — будто лодки

бумажные —

Волны кидали наверх и топили на дно,

И на прощанье рукой помахала однажды мне.

Как это было давно… Было давно.

Звезды, луна, фонари сговорились

зажмуриться,

Или в глазах моих стало бездонно темно?

И опустела земля на сиреневой улице.

Как это было давно… Было давно.

Шепотом ей вслед повторял я это:

Я тебя люблю… Я тебя люблю.

Но вдогонку мне отвечало эхо:

— Улю-лю…Улю-лю…Улю-лю…

2005 год

Фонарь

Блестяшками весь город

Обвешан, как дикарь.

Откинув черный ворот,

Качается фонарь.

Он в лампочку пригрезно

Когда-то был влюблен,

Она из кожи лезла

Туда, где светит он.

И только грянет вечер,

Цветнее, чем неон,

Светился ей навстречу

И вдрызг качался он,

Сиял тепло и ясно

Среди ее двора.

Но в полночь она гасла

До самого утра.

Он мог поведать миру,

Когда б к окну прилип,

Как в эту же квартиру

Ходил какой-то тип.

Он бражил и смеялся,

Аккордами глушил,

К хозяйке прислонялся

И лампочку тушил.

И было в том романе,

Всё пламенем горя,

Всё — как с дырой в кармане,

И всё — до фонаря.

Они кидали сети

В моря любви на дно,

И было в лунном свете

Всем фонарям темно.

То ль ночь тянулась вяло,

А то ль пришла пора —

Окно вдруг зазияло,

Как черная дыра.

То ль лампочка сгорела

С досады, сгоряча.

А то ль зажглась несмело

Для фонаря Свеча.

2006 год

Холст

По аквамарину — золота мазок

Да десятка три пальм.

Вот и вся картина —

Золотой сезон,

Десять дней всего. Жаль.

Видано ли диво — жареный песок —

Всласть его грызет волна.

И хромает мило

С пятки на носок

Через этот холст она.

Встав с восходом у мольберта,

Щуря глаз слепого маяка,

Нас выводит в красках лета

Вечного Художника рука.

Время обернется грустью на струне,

А пока оркестр — в раж.

Вот она смеется

И бежит ко мне,

И страдает весь пляж.

Выцветут едва ли краски-вензеля,

И как память — холст мал.

Как же ее звали

Небо и Земля?..

Звали так, как я звал.

2007 год

Цветочный бульвар

Закачался палубой бульвар —

Так солнце шпарит.

Изо всех вокруг сидящих пар

Дай присяду к этой паре.

С головой в газету завернусь

На пять минут.

Поскучаю, повздыхаю и дождусь,

Когда уйдут.

Так и есть. Встают. Поверх меня

Стрельнули взглядом.

Ну, куда вы? Я же вас не прогонял,

Хоть до звезд сидите рядом.

Нет… Пошли.

Конечно, к лавочке пустой.

Ах, пара так мила.

Мне лишь: «Дядя, ты простой…»

И все дела.

В ясный день неоном синим

На цветочном магазине

Вывеска все та ж,

И трамвай в пылу звоночном

Разбирает срочно, срочно

Пестрых остановок ералаш.

С грохотом по памяти обвал:

Ну, точно, точно!

Здесь же я, убей меня, бывал,

Вот и магазин, скажи, цветочный!

Не один бывал. И волосы — до плеч.

А кто она?..

Что-то начинает солнце печь

Хмельней вина.

Имя выдохну, как поцелуй.

Эх, были муки!

Вот и голос: «Слышишь, лучше не балуй,

Убери подальше руки!..»

Поднимаю кверху сразу две,

Шиплю ужом:

— А хочешь, я без рук на голове? —

И с ней заржем.

На углу в стеклянной рубке

Телефон опять без трубки —

Позвони за так!

И в большом зрачке оконном

Сладким жалом Скорпиона

Деву жалит звездный Зодиак.

Гляну на часы. Опять стоят.

Ах, вон, на башне…

Тоже вспоминали вдругоряд,

Как и я, за день вчерашний?

Как на весь к утру уснувший двор,

Носы задрав,

Три аккорда — очередь в упор:

«Кен бай ми лав!..»

В голове засело — хоть колом

Теши — не выбить!

От гитары ребра лестниц — ходуном,

Окна — в крик: она не выйдет!

В спину — острыми булавками смешки

Подружек-злюк.

А я им в голы пазухи снежки —

По локти рук.

На двери замок висячий

Косит скважиной незрячей —

Сторожит киоск.

Из цветочного отдела

Через небо тянет тело

В семь цветов большой висящий

мост.

Все. Пора идти. Дела, дела…

Ах, память-ведьма.

Вон, целуются. Девчонка так мила,

Да и парень — не последний.

Так сидят — куда уж ближе —

Как мы, точь-в-точь.

Ну-ка, ближе… Вижу, вижу…

Родная дочь!

Ну, теперь уж точно мне пора,

Да боком, боком.

Это дело, видно, здесь с утра —

Оба сдернули с уроков.

Не узнали, не увидели хотя б!

(им до меня ль!)

Подойди, попробуй, скажут: «Пап,

Иди гуляй!..»

В клумбе неба полуночной

Млечный путь — бульвар

цветочный

С запахом фиал.

Вариант невероятный:

Два десятка лет обратно —

Взял и по бульвару прошагал.

1985 год

Цветы

Я подарю цветы тебе не те,

Что дети гор мусолят на прилавке,

На рыночной заласанной плите

Меняют на рубли в суетной давке.

На все — цена. И взгляд из-под букле

Вещает сухо: бесполезны торги.

Цветы — тепла и солнца дар земле —

Лежат мертвы и холодны, как в морге.

По три, по пять зажатые в горсти,

Переплывут в квартиры, в склянки встанут.

О, женщина любимая, прости

За детище теплиц, а не поляны!

За атрибут банкетов и утех,

Без разницы — в крестины, в упокойню…

О, женщина, прости еще и тех,

Кто вырастил цветы, как скот на бойню.

Меня. Когда к тебе на полпути

Я тискаю букет, а не помаду.

Цветок! Меня и женщину прости,

Свою погибель бросив нам в отраду.

1987 год

Цыганка

Цыганка (юбка — хвост павлиний!)

Наманикюренным ногтем

В ладони русла вещих линий

Скребет извилистым путем.

Чтоб в интересном самом месте,

Как на скаку посредь пути,

Душе взамен желанной вести

Споткнуться вдруг: «Позолоти…»

Я знаю: шельма ты, плутовка!

Зажмешь червонец, дунешь — нет!

Но золочу за то, как ловко,

А не за то, как дашь совет.

Два глаза — бусины под лаком —

Цепляют — взгляд не отвести.

Так под дождем глядит собака.

«Позолоти… позолоти…»

И в бесконечно длинной притче,

Свой бред от бабки переняв,

В ладонь, как в душу, пальцем тычет,

На счастье выхватив меня.

Так заговорщески таращит,

Так щурит в трещины глаза,

Что впрямь душе нет бреда слаще,

Чем вся цыганская буза.

Словоохотлива, как сводня,

Она-то знает к сердцу путь:

Чтоб быть уверенным в сегодня,

Знать надо завтрего чуть-чуть.

И, зная эту лихоманку,

Глаза под брови закатив,

Споткнется хитрая цыганка:

«Позолоти… позолоти…»

1987 год

Чайная роза

Бросить машину. Костюм порешить.

Годы отбросить, как тяжкую ношу.

Вырвать у тела, отдать для души

И пошататься почти что гаврошем.

Выбить на картах вокзальных барыг

И принести в дар студентке случайной

Улицы ночью, дома и дворы

С розой ворованной, желтой и чайной.

Выкинуть кольца. Зарыть телефон

И закусить папиросу над спичкой —

Как мне легко будет ставить на кон

И окунаться в дурные привычки!

Будет студентка царапаться, но

Бритвы ногтей бесполезны. И поздно.

Это всего — про гавроша кино.

Воспоминанье под чайную розу.

Бросить понты и холеную жизнь

(Хоть без нее не особо скучаю)

И предложить бы студентке: «Ложись!..»

Но не в постель. А на сердце печалью.

Ведь завтра обратно рванем со всех ног,

Что для души — повздеваем на тело…

Что для студентки из клумбы цветок? —

Чайная роза. Обычное дело.

1995 год

Четыре зуба

Зуботехнику Марине

Летит душа, как под гору телега —

Чем дальше вниз, тем громче и быстрей!

Что станет с ней, скажи, в конце пробега,

Когда замрет у адовых дверей?

В каких летах она оставит тело:

Увядшее иль в полном цвете сил?

Какая разница, казалось, нету дела,

Коль жизни путь уже отколесил.

Но мне, скажу, есть разница и в этом,

Поскольку мне предписан только ад

(Как, впрочем, всем порядочным поэтам!),

А посему безмерно буду рад

Иметь не торс, не бицепс — это грубо! —

Они в аду мне просто ни к чему —

Хотел бы я иметь четыре зуба

Фарфоровых и вечных потому.

Замешанных на самых прочных глинах.

Два — вверх, два — вниз, или четыре

в ряд.

Неважно. Были б копией змеиных.

А яд найду. Весь изойду на яд.

Чтоб всех, кого при жизни не дожалил,

Дожалить здесь уже наверняка,

Кто в креслах свились толстыми ужами,

Погрев на мне змеиные бока,

Почувствовали: рано в ад столкнули —

Я здесь в аду моложе и сильней.

Меня теперь не так-то просто — пулей!

И не загонишь в хлев моих коней!

И зубы есть. Не шатки и не слабы —

Фарфоровые — долго не сносить.

А ваши выпали. И, вот, теперь вы — жабы.

И вас, беззубых, есть чем укусить!

Любую, право, вынесут нагрузку.

Ах, как приятно будет мне в аду

Чай с подлецами, с шельмами вприкуску

В 2000-каком-нибудь году!

………………………………..

Поэта жизнь — не мягкая перина,

И зубы обломать на ней — не новь.

Поэтому, прошу тебя, Марина,

Фарфоровых четыре приготовь.

1989 год

Шансонье

В летнем кафе в самом центре Парижа

День убиваю. Мне скучно. Мне жарко.

В небе творение Эйфеля вижу

И нашу сестрицу в Останкине жалко.

Сердце дурью мается

В сладкой пелене,

И вовсю старается

Милый шансонье.

Здесь я знакомых не встречу случайно,

И не поймет мадмуазель, что напротив.

И от того на душе так печально, —

Видно, привык жить я в водовороте.

И ледышка хилая

Топится в вине,

И мой слух насилует

Милый шансонье.

Так в забытьи по прекрасному лету

Душу мою где-то черти носили.

В центре Парижа раздолье поэту —

Ну почему это все не в России?

И поет о лете

Или о весне? —

Прямо в сердце метит

Милый шансонье.

1999 год

Шансоньетка

Вечер по стеклу размазан,

На десерт дают стриптиз.

Раздевается не сразу —

Снизу вверх и сверху вниз.

— Ах, какая!.. Ух, какая! —

Языки сощелкали.

В яркий свет себя макая

И глазенки — щелками.

Шансоньетка! Заведенная юла.

Шансоньетка. Не до углей,

не дотла —

Выгорает до окурочка.

Дурочка.

Не столкнусь с тобой в метро я.

И не увяжусь пешком.

Здесь ползала землю роет,

Норовит тряхнуть мешком.

И ни слёз в тебе, ни страха,

Ни влечения к рублю.

Ну, давай еще полвзмаха —

И я тебя почти люблю.

Шансоньетка! Заведенная юла.

Шансоньетка. Не до углей,

не дотла —

Выгорает до окурочка.

Дурочка.

Но чего не будет точно

Ни по просьбе, ни на спор:

В самом издыханьи ночи,

В самый шапочный разбор,

Передушен, напомажен,

Зябко окунаясь в дым,

Твой окурок рядом ляжет

С недокуренным моим.

Шансоньетка! Заведенная юла.

Шансоньетка. Не до углей,

не дотла —

Выгорает до окурочка.

Дурочка.

1993 год

Шара-бара

В дальнем городе, где детство, свесив ноги,

Азиатской пыльной маялось жарой,

Проезжал смешной старьевщик по дороге,

Зазывая всех своей «шара-барой».

И менял он на бутылки и обноски

Леденцы и много всякого добра,

И кричал на все лады и отголоски:

— Есть шара-бара!..

Я уехал. Я слоняюсь по столице,

Городской и светской хроники герой.

Здесь старьевщика другого колесница

Зазывает золотой «шара-барой».

Он меняет душ обноски на обновки,

Он торгуется с утра и до утра.

От Кремля старьевщик катит до Рублевки.

— Есть шара-бара!..

Я уехал. Время краски тихо стерло,

За плечами годы встали в длинный строй.

И теперь, до хрипоты срывая горло,

Пробавляюсь я и сам шара-барой.

Обгоняючи попутные упряжки —

Знать, такая на дворе стоит пора —

Вот и я стихи меняю на бумажки.

— Есть шара-бара!..

Шара-бара. Давай меняться, только свистни.

Мониста дней на щепки из-под топора.

Меняю жизнь еще хотя бы на полжизни.

Шара-бара… Шара-бара.

2007 год

Шарк… шарк…

Соседская дочка без «экстази» просто

Не может ни петь, ни плясать.

И в такт на диване не может попасть.

Она театрально-поклонная в доску,

Но зелья не хочет бросать.

Театр — ей от бога. И он не дает ей

пропасть.

И лечит ее в этой шумной квартире

От боли, любви и креста

Лихой порошок и заезжий кумир.

И двери в квартире все шире и шире,

И в них, покидая места,

Уходит в четыре погибели согнутый мир.

Шарк… шарк… шарк…

Ширк… ширк… ширк…

Как такси запоздалое — в парк.

Как звезда освистанная — в мир.

Она молода и красива до боли

И курит манерно (пока),

Ей лучшей гимнастикой будет стриптиз.

А в сердце сонеты, как звери в неволе,

Дерут об решетки бока —

Как юный артист об канаты кулис.

Шарк… шарк… шарк…

Ширк… ширк… ширк…

Как такси запоздалое — в парк.

Как звезда освистанная — в мир.

Я ей — не любовь. Не роман. И неважно.

Я просто пою ей за то,

Что грустных поэтов читает она наизусть.

За то, что театр без вешалки даже

Ее принимает пальто,

И в нем после спектакля бредет театральная

грусть.

Шарк… шарк… шарк…

Ширк… ширк… ширк…

Как такси запоздалое — в парк.

Как звезда освистанная — в мир.

1998 год

Шлюха

Что она себе искала —

Бог ее рассудит и простит —

Чехарду и смену кавалеров.

Во дворе ее фискалы

Разбирали хором по кости

С тысячей примеров.

Яд сочился вслед глухо

С языков невест и жен:

— Вот она идет… шлюха!..

Что ты в ней нашел?

Что ты в ней нашел?

Через двор плыла,

Собой цвела,

Рыжая. Я по ней сох.

Ветром мне во сне трепал

висок

Мой давнишний полуночник,

Мой давнишний полубог.

Плыл поверх пугливой тени

Отблеск рыжего огня,

Ночь ее тянула прочь от дома.

Мимо черных стен и окон,

Мимо глупого меня,

В теплый летний омут.

А наутро с ней ухарь,

В пальцах крутит рыжий шелк.

— Вот она опять… шлюха!..

Что ты в ней нашел?

Что ты в ней нашел?

Не вела она плечом и бровью

И под руганью плыла,

Стискивая слезы, до подъезда.

Что она себе искала,

Изловчилась, видно, и нашла.

И на том исчезла.

Долго мне сверлил ухо

Всхлип ее в ночи тяжел.

— Вот она опять… шлюха!..

Что ты в ней нашел?

Что ты в ней нашел?

Через двор плыла,

Собой цвела,

Рыжая. Я по ней сох.

Ветром мне во сне трепал

висок

Мой давнишний полуночник,

Мой давнишний полубог.

1990 год

Эх, письма Светкины

Эх, письма Светкины —

Листки-оборвыши,

Линейки с клетками,

Клочки-заморыши.

Конверты-голуби —

Крыло заклеено,

Кружите головы —

Пусть так вам велено.

Мне в них, как в зеркале, —

Мелькнуть и выпорхнуть,

Не мерить мерками,

А память вытряхнуть.

В них чувства всклочены

И в грудь бумажную

Пером вколочены —

Не вырвать заживо!

Огню не брошены

В кудряшки рыжие,

Мои хорошие,

Спасибо — выжили.

Как много вложено

В конверт взлохмаченный,

Как жизнь безбожно все

Переиначила.

Но строчки катятся,

Как с гор салазочки,

Мелькает платьице

Девчонки-ласточки,

И тени тычутся

Губами теплыми,

И полночь бычится —

Глазеет окнами.

И сердце бешено

Готово выстрелить!

Эх, письма… Нежная

Девчонки исповедь.

1985 год

Юродивый

Бомжей похватали. Их меньше стало

вроде бы.

В «спецы», в ЛТП и в ИТК.

Церковь. День. И на тебе — юродивый!

Руку тянет мне для пятака.

Существо размера полсаженного,

Серость — от макушки и до пят.

Лоскуток Василия Блаженного —

Истов. Жалок. Голоден. И свят.

…Вижу… Вижу…проглядел убогий…

Грохнул взрыв… и повалилась церковь

в ноги…

Не крича… не лопоча…

В ноги… в ноги палача!..

Комсомольской доблести трофеи…

Клочья от Луки и от Матфея…

Клочья Веры!.. Клочья Рода!..

Сатанинское отродие-е-е!..

Помолчи. На рупь тебе, юродивый.

Помолись за Веру. На кошель мой.

Я богатый — мне не подают.

За богатство вечной числюсь шельмой

В этом ошельмованном раю.

Я горстьми швыряю при народе

Клад мой — горьки-вещие слова.

Всяк из нас по-своему юродив.

Русские. Юродивые. Два.

1986 год

«Я не езжу в метро, не сижу в электричках…»

Я не езжу в метро, не сижу в электричках,

Не скулю покаянно по ней в кабаках.

Как рулетку кручу я с московской певичкой

Не роман — колесо в заскорузлых руках.

Ставлю плечи под руки ее, как под лычки —

Да звезды не упало с руки ни одной.

Только черные локоны горькой певички

Вороньем зло клубятся-кружат надо мной.

А лицо ее — мел. И мой голос — не тонкий.

И в ее скулеже всё: и стыд, и злословь.

И пинаем мы с ней, как простые подонки,

Беззащитную девочку с кличкой «Любовь».

2000 год

Я так хотел

В том дворе сирень клубилась,

И гордилась всей собой,

И дразнила наготой, и в руки лезла.

И являл большую милость

Дворник добрый и седой

Ради девочки из первого подъезда.

Только ночь —

Букет, как бабочка, слетит к ее

двери

И сникнет, дома не застав.

Только ночь —

На все глаза закройте, фонари.

Я так хотел.

Я делал так.

В том дворе сирень клубилась

И красивую ее

Выводили из себя клаксонов стаи.

И кустам кудрявым снилось

Раскаяние мое,

Что ломать ее и лапать перестали.

Только ночь —

А в ней звучит один лишь сладкий

саксофон —

Сиреневые ноты через такт.

Только ночь —

Букет, как бабочка, слетает

на балкон.

Я так хотел.

Я делал так.

1995 год

Я тебя люблю

Мы столкнулись, раскаленные — как лето,

Как холодные с горячими ветра.

Будто в первый раз со мной случилось это,

Будто в первый раз случилось с ней вчера.

Мы бросали в море камни,

И под градом тех камней

Громко нравилась она мне.

Тихо нравился я ей.

А когда кидаться в море стало нечем,

И закат янтарным вылился точь-в-точь,

Будто в первый раз с землей случился вечер,

Будто в первый раз хотела выпасть ночь.

Но средь ночи зло и ясно

Разорвался телефон.

И она свечой погасла,

И сказала: «Это он…»

«Я тебя люблю…» — взвыл вдогонку

ветер.

Волосы трепал, целовал плечо.

«Я тебя люблю, больше всех на свете.

Холодно, холодно… Горячо».

И пролился горький хмель и дым в бокал

мне,

Вместо чаек закружило воронье.

И когда вокруг бросали в море камни,

Мне казалось, что кидаются в нее.

А еще казалось, будет

Почтальон искать меня.

И звонок в ночи разбудит,

И прошепчет: «Это я…»

«Я тебя люблю…» — взвыл вдогонку

ветер.

Волосы трепал, целовал плечо.

«Я тебя люблю, больше всех на свете.

Холодно, холодно… Горячо».

И осталось лето, как с конверта марка —

Переклеивать по-новой ни к чему.

И давно уже не холодно, не жарко,

И давно уже ветра по одному.

Снова пары у причала,

И морская бирюза,

Чтобы все начать сначала,

Камни вымыла назад.

2003 год

«Ты красивая до безумия…»

Ты красивая до безумия,

Сексуальна — до пересуд.

И с нутром пострашней Везувия,

Тот, что лавой плеснет красу.

Я рыбачил как в море сетками,

А поймал не коралл-жемчуг, —

В море чувств все уловы — редкие.

Я — поймал. И ее хочу.

День с тобой — как паяц на нитке —

Клешневывернут и весел.

И твои каблучки по плитке —

Говорящие, да не все.

Ночь с тобой — не свеча моя.

Ночь с тобой — ее можно спеть.

Так красиво: Коса песчаная.

Звезды. Ночь. И пустая сеть.

Красивая, красивая, красивая…

Как золото в волне.

Звездой висеть просил не я,

Но ты сорвалась мне.

Красивая, красивая, красивая…

Пушинка и свинец.

Как ливень в ночь — плаксивая,

Как от любви рубец.

2011 год

Вези меня, извозчик

В захолустном ресторане

В захолустном ресторане,

Где с пятеркой на «ура»

Громыхают стопарями —

Кто не допили с утра.

Здесь полет армейской мысли,

Над столами воспарив —

Дым, который коромыслом,

Да навязчивый мотив.

Я сажусь за столик дальний.

Никому я не знаком.

Мой сосед такой скандальный

И напитый коньяком.

Здесь никто его не может,

Говорливого, унять.

Я ему заеду в рожу,

Если станет приставать.

Лихо пьет и лихо скачет

Весь присутствующий сброд —

На последние, без сдачи —

Здесь не мелочный народ.

Винно-водочно-коньячный

Здесь кружит водоворот.

Мой сосед с какой-то клячей

Речи сальные ведет.

Он, конечно, будет битым —

Здесь на баб особый спрос.

На него глядит сердито

Лейтенант-молокосос.

И в соседа, словно сдуру,

Полетела из угла —

Нет, не тень стрелы Амура —

Ножка дюжего стола.

Я, конечно, озабочен,

Удручен и поражен:

Он, наверно, сильный очень,

Если лезет на рожон?

И под крик магнитофона

Из буфетного угла

Я лихого солдафона

Извлекаю за рога.

Он, конечно — дело чести! —

Защищал, как мог, мундир,

Но в итоге в теплом месте

Приютил его сортир.

Я плачу за все без сдачи,

Не доев и не допив…

В спину — взгляд соседской клячи,

Как навязчивый мотив.

1984 год

В магазине грампластинок

Чудо-пластинки в открытой продаже,

Песни на них словно радужный сон.

Тихо, спокойно, без роковой блажи

Их распевает Иосиф Кобзон.

Песни застрянут в мозгах, как занозы,

Нам предлагая подтягивать в тон

С Аллой Борисовной «Алые розы» —

Раймонд положит в карман миллион.

За три рубля без обмана и блата,

Не проявляя ни юркость, ни прыть,

Можно купить Окуджаву Булата

И, не дослушав, по-волчьи завыть.

Здесь — облегчения ради кармана —

Вам продадут музыкальных пилюль

В виде Вадима, то бишь Мулермана,

Или Поллада, который Бюль-Бюль.

Синяя птица к нам мчит не домчится,

Скоро несчастьям и бедам — каюк,

Надо ее подождать, не лениться —

У писнях спивает Микола Гнатюк.

Кто же решился юнцам на потеху —

Чтоб в языках поотсохло ему —

Сдуру назвать ископаемой Пьеху?

Пьеха жива. Я свидетель тому.

Песня на счастье и благо народа —

С после войны не меняющий стиль,

Крепок и стоек (такая порода!) —

В песнях зайдется дерзающий Хиль.

Нет, осуждать я великих могу ли? —

Их почитает и любит народ.

Но если есть что страшнее Мигули —

Так только холера в страдальческий год.

Эх, до чего довела лихоманка —

С музыки этой болит голова!

Крутится-вертится чудо-шарманка,

Перебирая пустые слова.

В груде пластинок, как кладоискатель,

Ройся — не ройся — чего в них найдешь?

Лихо считая рубли, обыватель

Музыки купит на ломаный грош.

1983 год

Вано, послушай!

Вано, послушай, очень плохо слышно!

Зачем так долго трубка не бралась?

Ты выслушай меня, скажу, как вышло,

Пока совсем не разорвался связь.

Нет, я не выпил, даже начал трезветь.

Я так скажу, ты не перебивай:

Начальник рынка надо сразу резать —

Совсем нет совесть, сколько ни давай.

Вагон, который вы сюда послали,

Я весь продал, еще послевчера.

На рынке места мне не продавали,

Но я продал из заднего двора.

Скажи, кто посылал товар такой неспелый?

На мне смеялись все как на воре!

Ты разузнай, Вано, кто это делал,

Приеду — утоплю его в Куре.

Пускай скорей сюда приедет Гоги

Да заберет скорее чемодан:

Я с ним хожу — совсем не держат ноги.

Что в нем лежит, надеюсь, понял, да?

Пусть шлет Зураб гвоздику полвагона,

Соседей обижать, ты знаешь, грех.

Вано, здесь город больше миллиона —

Поэтому хватило не на всех.

Сам приезжай, хотя бы ненадолго.

Ты слышишь, по секрету передать,

Я подыскал тебе машину — черный «Волга»,

Недорого — всего за двадцать пять.

Пришли на праздник мне вина и чачи —

От местного мне рвота и понос.

Кавказского вина пришли, иначе

От этого у всех краснеет нос!

Как наши футболисты, как там Гиви?

Забил с пенальти? Очень сильно рад!

А здесь, Вано, встречаются такие —

Болеют смело, вслух за «Арарат».

Скажи Ревазу, пусть не куролесит,

Не говорит в суде обидные слова.

Я слышал, могут дать за это десять —

Добавьте восемь, чтобы дали два.

Скажи жене, пусть, бедная, не плачет:

Я к женщинам почти не пристаю.

Последний, вот, закончился пятначик.

Приедь, Вано, я сильно устаю.

1983 год

Вы уезжаете

Мы с вами встретимся теперь уже

случайно.

Вы уезжаете, счастливого пути.

Вас тепловоз помчит в ночи отчаянно,

А я один останусь позади.

Вы уезжаете так быстро и так медленно,

Смешно, наверное, смотреть со стороны.

Вы так милы, и мысли ваши ветрены,

И ваши дни событьями полны.

Вы уезжаете, слова уже все сказаны,

Что впереди, решили вы давно.

Мы обменяемся двумя пустыми фразами,

Вы для приличия помашете в окно.

Вы уезжаете, как жаль, что уезжаете —

Вас дома ждет семейное житье.

Вы мне писать и помнить обещаете —

Спасибо вам за милое вранье.

Вы уезжаете, и ваши сновидения

В летящем поезде — как в озере вода.

Вы уезжаете и все мои волнения

Увозите с собою навсегда.

Вы уезжаете под мерное стучание,

А я шагаю следом взять билет.

Мы с вами встретимся. Теперь уже

случайно.

Туда, где вы, билета в кассе нет.

1978 год

Город древний

Город древний, город длинный,

Имярек Екатерины,

Даже свод тюрьмы старинной

Здесь положен буквой «Е».

Здесь от веку было тяжко,

Здесь «пришили Николашку»

И любая помнит башня

О демидовской семье.

Мостовые здесь видали

Марш побед и звон кандальный,

Жены верные рыдали,

Шли на каторгу вослед.

И фальшивые монеты

Здесь Демидов шлепал где-то,

И, играючи, за это

Покупал весь белый свет.

Гнил народ в каменоломнях

Из убогих и бездомных,

Хоронясь в местах укромных

С кистенями под полой,

Конокрады, казнокрады —

Все купцам приезжим рады —

Всех мастей стекались гады,

Как на мед пчелиный рой.

Камнерезы жали славу

И, вдыхаючи отраву,

Подгоняли под оправу

Ядовитый змеевик.

Здесь меняли на каменья —

Кто рубаху, кто именья —

И скорбел в недоуменье

На иконах мутный лик.

Мчали время злые кони.

Лик истерся на иконе.

А царица на балконе

Бельма пялила в алмаз.

Наживались лиходеи,

А убогие глядели,

Как в года текли недели

И домчалися до нас.

Зря остроги и темницы

Душу тешили царице —

Все текло через границы

За бесценок, задарма.

И теперь в пустом музее

Ходят, смотрят ротозеи

На пищали и фузеи,

Да на брошки из дерьма.

Город древний, город славный!

Бьют часы на башне главной.

Стрелки круг очертят плавный

И двенадцать раз пробьют.

Мы металл и камень плавим,

Мы себя и город славим,

Но про то, что мы оставим,

Пусть другие пропоют.

1983 год

Гостиничная история

Я прилетел сюда зачем-то, на ночь глядя,

И смертным боем бьюсь в гостиничную

дверь,

Но как повымерли за стойкой эти… тети,

Конечно, дрыхнут, и куда же я теперь?

Я бьюсь сильней, но это слабо помогает.

Скажите, граждане, куда же я попал?

Я поражен: с меня никто не вымогает,

А я бы дал, клянусь здоровьем, я бы дал.

Я здесь стою один, как тень на полустанке.

Закутанный в халат на лавке спит узбек.

Эй, кто-нибудь, прошу, откликнитесь,

гражданки!

Последний раз прошу, пустите на ночлег.

Откройте дверь, я очумел от перелетов,

Во всех портах обледененье полосы.

Вы что, обляденели, эй вы, кто там?

Давно за полночь пробили часы!

Закрыто крепко все на крючья и засовы.

Я начинаю, стоя, сладко засыпать.

Последний шанс иссяк, остались только

вдовы —

Они меня поймут, но где их раскопать?

Я чем-то стал похож на волка-одиночку,

Болит, как раньше с перепою, голова.

Я мог бы подарить вдове такую ночку,

Ну, где же ты, моя веселая вдова?

По улице иду, заглядываю в окна,

Вдруг женский голос тихо просит закурить.

Я всем своим нутром до самых пяток

екнул,

И с перепугу сердце вдруг начало шалить.

Косметикой в меня пахнуло дуновенье,

Как свежий ветер в растворенное окно —

Уж если есть на свете чудное мгновенье,

Я сразу понял: это именно оно.

Пока свечой горела спичка, мы молчали.

Когда ж ее огонь беспомощно погас,

Я ей сказал, что в ней души уже не чаю,

И эта ночь, увы, свела навеки нас.

Она мне отвечала что-то в том же стиле

И прошептала тихо, сев на чемодан:

«В гостиницу меня сегодня не пустили.

И вот теперь согласна хоть куда».

Я прикусил язык совместно с сигаретой

И тоже, сев на свой раздувшийся портфель,

Доверчиво вещал: «Скажу вам по секрету,

Я пять минут назад стучался в ту же дверь».

Мы хохотали заразительно и звонко

И подавали нежелательный пример.

Она была вполне приличная девчонка,

А я еще вполне приличный кавалер.

Кварталы и дворы стихали и пустели.

И город вскоре, обессилевший, затих.

Как не хватало нам всего одной постели,

Всего одной, но только на двоих.

1983 год

Извозчик

Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь,

Чтобы дух схватило, да скрутило аж.

Да налей вторую, чтоб валило с ног,

Нынче я пирую — отзвенел звонок.

Нынче я гуляю, мне не нужен счет.

Мне вчера хозяин выписал расчет.

Я у этой стойки не был столько лет,

Не к больничной койке был прикован, нет.

Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой,

А если я усну, шмонать меня не надо.

Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой

И тоже пьешь когда-то до упаду.

Парень я не хилый, и ко мне не лезь.

Слава богу, силы и деньжонки есть.

От лихой удачи я не уходил —

Был бы друг, а значит, он бы подтвердил.

Выплеснуть бы в харю этому жиду,

Что в коньяк мешает разную бурду.

Был бы друг Карпуха — он бы точно смог,

Да нынче, бляха-муха, он мотает срок.

Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой,

А если я усну, шмонать меня не надо.

Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой

И тоже пьешь когда-то до упаду.

Ах, что это за сервис, если нету баб?

Мне с утра хотелось, да нынче вот ослаб.

Но чтоб с какой-то лярвой я время

проводил? —

Был бы кореш старый, он бы подтвердил.

Дам тебе я трешку или четвертак —

Все равно, матрешка, будет все не так.

Так пусть тебя мочалит жалкий фраерок.

Нынче я в печали — друг мотает срок.

Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой,

А если я усну, шмонать меня не надо.

Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой

И тоже пьешь когда-то до упаду.

1983 год

Катилась по асфальту

Катилась по асфальту

Весенняя вода.

Стрижи крутили сальто

В звенящих проводах.

И, горла не жалея,

Какой-то воробей

Кричал на всю аллею

Про глупых голубей.

Мелодия крутилась

В косматой голове,

И лодка «Наутилус»

Плыла по синеве.

И дождь бежал по лужам,

Не разбирая ног,

И был уже не нужен

Пронзительный звонок.

Роняло солнце капли

И таяло, истлев.

Черемухи, как цапли,

Уснули, не взлетев.

Невидимою свечкой

Сгорая, канул день,

И мысли бурной речкой

Катились набекрень.

Ах, музыка сирени,

Летящая в ночи,

Полночных откровений

Кричащие грачи.

И волосы льняные,

Застывшие рекой,

Так хочется поныне

Попробовать рукой.

1983 год

Кляузник-сосед

Куда девался кляузник-сосед?

Жить без него берет меня кручина —

Ведь на меня давно управы нет.

Такая вот для кляузы причина.

Куда девался кляузник-сосед?

Он так писал красиво и с отвагой.

И в нашем жэке общий туалет

Всегда располагал его бумагой.

Я по незнанью вслух читал стихи

И тяжело ему поранил душу,

Но он из них не понял ни строки

И только зря натер о стену уши.

Куда девался кляузник-сосед?

Он весь наш быт знал точно и подробно,

Он даже знал, что вату за корсет

Кладет соседка Клавдия Петровна.

И уж откуда выудил он весть,

Что два соседа балуют фарцовкой

И не совсем приличную болезнь

Лечили незаконно марганцовкой?

Куда девался кляузник-сосед?

Ведь без него забудут в нашем жэке,

А ведь у нас таких законов нет,

Ну, чтоб совсем забыть о человеке.

Он был к порядку рвеньем обуян,

И правота его неоспорима —

Когда наш дворник падал в стельку пьян,

Он говорил: «Не проходите мимо!»

«Соседи снизу едут на курорт…

А те, что сверху, выражались грубо…

За стенкой слева сделают аборт…

А тем, что справа, будут дергать зубы!»

Куда ж девался ты, ядрена мать?

Мы ждем тебя по пятницам и средам.

Мы друг о друге стали мало знать,

Скорее подыщите нам соседа!

1983 год

Куда-куда ведут пути-дорожки

Куда-куда ведут пути-дорожки —

До крышки гроба, знает каждый псих.

Армяне шьют фартовые сапожки,

А я б пришил кого-нибудь из них.

Искать судьбу — отвалятся подметки,

В Ташкенте дыни сладкие растут,

Снимают чурки тонну с каждой сотки

За свой нелегкий мусульманский труд.

А мы воруем в час по чайной ложке

В безмерно нищей средней полосе,

И на трамваях ездим на подножке,

И крутимся, как белка в колесе.

Вокруг народ безденежный до свинства.

Калекам здесь почти не подают.

Зато национальные меньшинства

На улицах тюльпаны продают.

Воткнешь налево — голые карманы.

Воткнешь направо — тощий портмонет.

Менты уже обшарили всех пьяных,

А у не пьяных денег просто нет.

Куда ни глянешь — всюду «голый вася»

Идет домой измучен и разбит,

И если утром трешка завелася —

Под вечер, смотришь, шар его залит.

Я понял, надо делать ноги к югу,

Менять и широту, и долготу —

Кавказ прокормит вора и подругу,

Мы не забудем эту доброту!

Приеду, заживу на новом месте,

Ловить не стану жалкие рубли.

Родной Кавказ, мы снова будем вместе

Встречать в портах большие корабли!

Батуми, Поти, Сочи, Ялта, Хоста…

Там отлежусь под знойным солнцем всласть.

Под солнцем юга жить легко и просто —

Там море баб и есть чего украсть.

Морская синь, знакомая до боли,

Передо мной свою откроет ширь,

И я отныне (век не видеть воли!)

В гробу видал проклятую Сибирь!

1983 год

Меня еще не раз посадят в лужу

Меня еще не раз посадят в лужу

И будут бить еще по голове,

И в половине тех, кому я нужен,

Останутся тогда надежные вполне,

Останутся надежные вполне.

О мой хребет сломали столько палок

И сколько, сколько вывезли воды.

Но все равно не крив он и не жалок,

У нас теперь во всем с ним полные лады.

У нас теперь с ним полные лады.

Кому, когда и чем я был обязан —

Лишь батогам. Их выкушал сполна.

Спасибо вам — вы отпустили разом,

И к ним теперь моя привычная спина.

И к ним теперь привычная спина.

За соль, и боль, и сломанные зубы

Еще не все получено сполна.

И в честь мою не все сыграли трубы —

Точнее говоря, пока всего одна.

Точнее говоря, всего одна.

Я прям и зол без всякого притворства.

Уже полжизни где-то позади.

Но вдруг в горбах кончается упорство,

И некогда уже напиться на пути.

И некогда напиться на пути.

Но сколько дней пройдет в борьбе и скуке,

И что вокруг изменится, как знать?

И лучше, может быть, в жестокой муке

Спалиться, чем совсем без мук

существовать.

Спалиться, чем без мук существовать.

1983 год

Помнишь, девочка?.

Помнишь, девочка, гуляли мы в саду,

Я бессовестно нарвал букет из роз?

Дай бог памяти, в каком это году,

Я не чувствовал ладонями заноз.

Надрывались от погони сторожа,

И собаки не жалели в беге сил.

Я бежал, твоим букетом дорожа,

И, запутавшись, в заборах колесил.

Кровь хлестала из разодранной щеки,

А рубаха развалилась пополам.

Оставались чудом целы лепестки,

А штаны ползли бессовестно по швам.

Ты сидела на скамейке далеко

И считала в мыслях медленно до ста,

Я ж заборы перемахивал легко,

И версту сменяла новая верста.

Убежал я. И собак перехитрил,

Завершая полуночный марафон.

А потом опять бежал, что было сил,

За тобой по темной улице вдогон.

Хохотали до упаду фонари.

Я в окно твое погасшее глазел.

Комары в меня вонзали волдыри,

А букет в руках беспомощно редел.

Мы столкнулись, — видно, есть на свете

бог.

И шарахнулись, как серые коты.

Помнишь, девочка, я веник приволок?

Это были твои первые цветы.

Я неважный вид имел как кавалер,

И язык во рту ворочался немой.

Надрывался в упоенье каждый нерв,

Но пора уже, пора было домой.

Но домой мы не добрались — вот беда,

Дружно рваную рубаху обвиня.

Затуманила рассудок резеда,

И букет ей вторил, запахом пьяня.

А потом качалась ночь на каблуках,

И кувшинки глупо путались в пруду.

Помнишь, девочка, занозы на руках?

Дай бог памяти, в каком это году…

1983 год

Похороны Абрама

По улице жмуром несут Абрама,

В тоске идет за ящиком семья,

Вдова кричит сильней, чем пилорама,

И нет при нем ни денег, ни «рыжья».

Тоскливо покидая синагогу,

Завернутый в большую простыню,

Абрам лежит в сатин на босу ногу,

Руками налегая на мотню.

Его котлы уже примерил шурин

И стрелки переводит втихаря,

А на людях божится, что в натуре

Не видел красивей богатыря.

Уже с утра в духах утюжат лепень,

Который был покойному пошит —

Евоный брат в Москве имеет степень,

Но не имеет надлежащий вид.

Пока процессия шагает,

На хате делится шмотье,

И душу лабухи вынают,

И пьет халяву шнаранье.

На третий гвоздь, пока вдова рыдала

И швыркала заморский кокаин,

Назрела предпосылка для скандала —

Покойный подал голос из руин.

(Построилась, как есть, немая сцена,

Со страху Хаим челюсть проглотил,

Сподобился лицом в олигофрена

И мочевой пузырь ослобонил.

В момент исчезло множество скорбящих,

Вдове вдруг стало сразу не смешно.

Она кричала: «Господа, забейте ящик,

За все уже уплачено давно!»

И сразу на совковые лопаты

Возник всеобщий спрос и дефицит —

Кидали землю, будто три зарплаты

За этот труд на каждого висит.

Идут шикарные поминки.

Родные мечут колбасу.

Покойный ежится в простынке

Перед дверями в Страшный Суд.

1983 год

Развязать бы мой язык

Развязать бы мой язык,

Да завяжут руки.

Думал, в голос — вышло в крик

Под стальные звуки.

Думал, нет, не для меня

Каменные стены.

Думал, быстрого коня —

Конь обыкновенный.

У ворот пустых Троян —

Адская находка.

Думал, ветром буду пьян,

Оказалось — водкой.

И, пропившись в пух и прах,

Лихо расплатился

Самой лучшей из рубах —

Той, что я родился.

Не считал потом рубцов,

Да хватал их грудью.

Свечку жег от двух концов —

Думал, ярче будет.

Думал, нет, не до седин

Тянутся потери.

Думал — люди, верил им.

Оказалось — звери.

Думал — в плач, а вышло — в смех.

От испуга, верно.

Думал, к плахе после всех —

Оказался первым.

Наплевать, на ком теперь

Ты, моя рубаха.

В самой горькой из потерь —

Лишь минута страха.

Из груди — унылый стон

От смертельной скуки.

Думал — явь, а вышло — сон.

Вот такие штуки.

1983 год

Рублики-копеечки

Рублики-копеечки халявныя,

ой-ё-ё-ё-ёй,

Потерял я вас, а главное —

потерял покой.

Хуже водки — стерва подлая,

ай-я-я-я-яй,

Ах ты, Зойка, телка модная,

только подавай!

А глаза твои раскосыя,

ой-ё-ё-ё-ёй,

Как останусь голым-босым я —

ты тогда не вой.

А твои холены пальчики,

ай-я-я-я-яй,

Лазят мне в карманчики —

только подавай!

Выйду-ль я с тобой на улицу —

ой-ё-ё-ё-ёй,

Ты украдкой станешь жмуриться

на лопатник мой.

Ах ты, Зойка, баба шустрая,

ай-я-я-я-яй,

Паразитка, тля капустная,

рот не разевай!

Эх, лучше бы я жил с горбатою,

ой-ё-ё-ё-ёй,

Денежки бы греб лопатою

да носил домой.

Но с тобой потратил времечко,

ай-я-я-я-яй,

Щелкал я рубли, как семечки —

только подавай!

1983 год

Улица Восточная

Рестораны шумные — колдовское зелье,

Юное, безумное, пьяное веселье.

Софочки да Любочки, а впридачу к ним

Кофточки да юбочки — сигаретный дым.

Улица Восточная — горе и отрада.

Годы мои юные вдаль по ней текли.

И теперь о прожитом сожалеть не надо,

Про забавы первые, дерзкие мои.

Не о том жалею я, что промчалось тройкой,

Вдаль по этой улице прогремело бойко.

Мне вдогонку броситься поздно за тобой,

От меня уносится колокольчик твой.

Улица Восточная — как стрела прямая.

До тебя по улице мне подать рукой.

Мы по этой улице столько лет шагали,

А сошлись на улице, улице другой.

1969 год

Фаэтон

Вот здесь, на этой шумной площади

В давно ушедшие года

Ругались пьяные извозчики,

И улыбались господа.

Кивая гривами облезлыми,

Мелькая крупами коней,

Как докатились вы, болезные,

До современных «жигулей»?

Вас смяла жизнь неумолимая,

Жестокий, бешеный прогресс.

Кому дорога ваша длинная

Пришлась как раз наперерез?

И с облучками антикварными

Вы оказались невпопад —

Ни одиночными, ни парными

На километрах автострад.

Колеса хрупкие со спицами —

Да не боялись мостовых.

Не знали: радоваться, злиться ли

На жесты глупых постовых.

И в гонках, вам совсем не свойственных,

И даже в поисках гроша,

Всегда хранили вы спокойствие

И чинный шаг. И чинный шаг.

Вы золочеными каретами

Доступны были не для всех.

Не украшали вас портретами —

Тогда еще считалось — грех.

И лошадиного упряжкою,

Себе поблажки не прося,

Тащили ношу вашу тяжкую

На подогнувшихся осях.

Вы боевыми колесницами

Кому-то виделись во сне,

И люди с царственными лицами

Вас погоняли на войне.

Вы пролетали тройкой свадебной,

Кому-то счастье подарив,

Хрипели вы с невестой краденой,

Узду до боли закусив.

Менялись вы. Менялись всадники.

Сменился камень на бетон.

И нынче в будни или в праздники

Уже не встретишь фаэтон.

Сбылось великое пророчество:

Вас грубо вытеснил мотор.

И всем теперь до боли хочется

Скакать на нем во весь опор.

Как просто стать музейной редкостью,

Однажды выбившись из сил.

И удивлять столетней ветхостью

За пять копеек — гран мерси!

И что в музеях вы наплачете

Под взгляд зевающих повес?

Вы через сотню лет проскачете,

А «мерседес» уйдет под пресс.

1983 год

Я вышел родом

Я вышел родом из еврейского квартала,

Я был зачат за три рубля на чердаке.

Тогда на всех резины не хватало,

И я родился в злобе и тоске.

Когда подрос, играл в лапту и прятки,

Кидал ножи в обшарпанную дверь.

А у отца давно сверкали пятки,

И я не знаю, жив ли он теперь.

Моя семья блюла свободу нравов,

И я привык к тому в конце концов:

Моя маман беспечно и по праву

Меняла часто мне моих отцов.

Из них последний был мне всех роднее,

Хотя меня он вовсе не любил,

И отличался тем, что, не краснея,

На крышу баб по лестнице водил.

Со мной росли еврейские детишки,

Все, как и я, одетые в тряпье —

Мои по папам сестры и братишки —

В душе потенциальное ворье.

Пришла война, отцы их дали драпа,

Не дожидаясь сумрачных годин,

И мой любимый, незабвенный папа

Окрестных баб обслуживал один.

Он изводил на них рубли и трешки,

Что приносила в дом моя маман,

И мы со страху прятались в ладошки,

Когда он утром лазил ей в карман.

Мы через день питались черствым

хлебом,

А папа блуд чесал на чердаке —

Он отдыхал душой под синим небом,

Зажав трояк в мозолистой руке.

Прошли года, я вырос, даже очень,

И стал тайком захаживать в кабак.

И сладострастный мой беспутный отчим

Ловил частенько глазом мой кулак.

Я позабыл свое больное детство

И стал тайком глядеть на женский пол.

Досталось мне чудесное наследство —

В пятнадцать лет я бабу в дом привел.

А денег мне, конечно, не хватало,

Я вам скажу об этом не тая.

И стали мы с дружками из квартала

Набеги делать в дальние края.

Но воровать мы толком не умели

И день за днем сидели на мели.

И как-то раз менты на хвост насели

И всю контору скопом замели.

Там били больно кованою пряжкой,

Но я молчал, как рыба, верь — не верь!

И наконец, со звездами на ляжках

Я был ментами вышвырнут за дверь.

Тогда я просто чудом отвертелся,

А остальным повесили срока.

Я с ними столько страху натерпелся,

Что за неделю выучил УК.

Теперь я знаю, что и сколько весит,

И я не лезу больше на рожон.

Я поменяю тысячу профессий,

Как папа мой менял когда-то жен.

Родитель мой, блатной и незабвенный,

Меня ты сделал, сделал просто так.

Во мне гудят твои дурные гены,

И я с тоской взираю на чердак.

1983 год

Content

Александр Новиков
Уличная красотка

Городской роман

А в Париже

А музыка одна

А она младше вдвое

Аисты

Айседора

Апрельская капель

«Ax, как плакала она…»

«Ax ты, жизнь — заплаты-клочья…»

Безработный музыкант

Белая горячка

Белый голубь

Белый пароход

Бог, нам встретиться не дай

Бурлак

«Был вечер тот не по-земному ласков…»

В Екатеринбурге

В солнечном порту

Весы

Влюбился, девушка, в тебя

Во дворе

«Волны сдвинулись с такта…»

Воробьи

Воспоминание

Вот мы и допели

Вчера

Гитара и шарманка

Голубок

Городской роман

Горожанка

Два «прощай»

Девочка из лета

Девочка под дождем

Девочка-иголка

День рожденья

Дом под снос

Дурман

Екатеринблюз

«Есть на свете истина одна лишь…»

Жена

Женщина ушла

За морем синим

Золотая рыба

Золотая Це-Це

Катька

Каштановая прядь

Когда мне было 20 лет

«Когда от ветра станут тусклыми…»

Колокольня

Красивая женщина

Красивоглазая

Красоля

Крошка

Кто такая?

Локон ее волос

Луали

Люблю сейчас

Мариночка

Маэстро

Милосердная сестра

Монашенка

Монета

Мы с тобой увидимся не скоро

На Восточной улице

На могиле А.Я. Якулова

На палубе горланят в караоке

На прощанье

Надо ж, встретились

Напиши

Не Джоконда

Не пиши мне в Порт-Артур

Не узнаю

Нина, Ниночка, Нинель

«Ну вот и всё. Хандрой отмаялась листва…»

Одно собрание 1970 года

Она — не моя

Осень

Пароходишко

Пароходишко колесный

Патефон

Побрякушка

Подсолнух

Попутчица

Послушаем магнитофон

Промчался август

Пугачев

Пьяный

Пять минут ходьбы

Родня

Рояль

Русские матросы

Рыжая

Секретарша

Сеньора Катрин

Симфонии двора

Скрипач

Сладкий грех

Снег

Снимок

Содержанка

Стриптизерша

Студентка

Стюардесса

Та женщина была

Такси

Танго

Танец на парапете

Танцовщица и поэт

Точно помню, я не был крещен

Три дня

Троица

«Ты моя нечаянная милая…»

«У нее золотой соломой…»

Уличная красотка

Улыбка родины

Улю-лю

Фонарь

Холст

Цветочный бульвар

Цветы

Цыганка

Чайная роза

Четыре зуба

Шансонье

Шансоньетка

Шара-бара

Шарк… шарк…

Шлюха

Эх, письма Светкины

Юродивый

«Я не езжу в метро, не сижу в электричках…»

Я так хотел

Я тебя люблю

«Ты красивая до безумия…»

Вези меня, извозчик

В захолустном ресторане

В магазине грампластинок

Вано, послушай!

Вы уезжаете

Город древний

Гостиничная история

Извозчик

Катилась по асфальту

Кляузник-сосед

Куда-куда ведут пути-дорожки

Меня еще не раз посадят в лужу

Помнишь, девочка?.

Похороны Абрама

Развязать бы мой язык

Рублики-копеечки

Улица Восточная

Фаэтон

Я вышел родом