Жюль Верн, Мишель Верн

Тайна Вильгельма Шторица

Глава I

«…И приезжай как можно скорее, дорогой Анри. Жду тебя с нетерпением. Страна просто восхитительна, а район Южной Венгрии[1] для инженера представляет несомненный интерес. Приезжай, не пожалеешь.

Твой Марк Видаль».

Так заканчивалось письмо, которое я получил от младшего брата 4 апреля 1757 года.

Письмо как письмо. Обыкновеннейшим образом дошло оно до адресата: от почтальона к портье[2], от портье — к слуге, слуга же со своей привычной невозмутимостью подал мне его на подносе.

Да и сам я с полнейшим спокойствием распечатал и прочел письмо до самого конца, до последних строчек, в которых уже содержался зародыш невероятных событий, разразившихся немного спустя.

Все-таки как люди слепы! Вне их воли и разумения складывается причудливая сказка судьбы.

Марк оказался прав. Я ничуть не сожалею о совершенном путешествии. Уж не знаю, не сочтете ли вы меня за безумца и фантазера, прочитав далее столь странную историю.

В ту пору Марку было двадцать восемь лет, а мне — тридцать шесть. Некоторым образом я заменил брату отца — наше раннее сиротство побудило меня заботиться о младшем, опекать и любить его как собственное дитя. Поскольку мальчик выказывал замечательные способности к живописи, я не жалел денег на учителей, полагая, что как художник он многого добьется. И не ошибся.

Сейчас Марк был в Рагзе[3], довольно крупном городе Южной Венгрии. До этого несколько недель он прожил в Будапеште[4]. Его портреты там вызывали восхищение даже у самой искушенной публики. От заказов не было отбоя. Закончив работу, Марк по Дунаю[5] добрался до Рагза, увезя с собою кругленькую сумму и благодарные воспоминания о столице, оказавшей ему радушный прием.

Среди тамошней знати особенно выделялись Родерихи. Имея большое родовое поместье, глава этого семейства, известный врач, приумножил свое состояние успешной медицинской практикой. Не отказывая в милосердии ни богатым, ни бедным, он снискал всеобщее уважение.

Родерих имел двоих детей: сына — капитана Харалана, и красавицу дочь Миру. Марк пленился очаровательной девушкой и надолго застрял в Рагзе, надеясь добиться взаимности юной особы. Рослый, голубоглазый, с копной темно-русых волос над сияющим счастьем и молодостью лицом, брат был на редкость хорош собой. Высокий чистый лоб свидетельствовал о благородстве мыслей юноши. Нежная душа его сочеталась со страстным темпераментом художника, истинного ценителя прекрасного.

О Мире я знал только со слов страстно влюбленного, и мне не терпелось увидеть воочию предмет его обожания. Невеста так же хотела познакомиться с будущим деверем[6], чтобы составить представление о семье, с которой собиралась породниться. Словом, в качестве любимого родственника и желанного гостя инженер Видаль должен был отложить все дела и прибыть в Рагз.

К тому же последнее письмо сулило бездну удовольствия и пользы от посещения Южной Венгрии. Прошлое страны богато историческими событиями, яростным сопротивлением германским завоевателям. В истории Центральной Европы Венгрия занимает заметное место.

Ну что ж, придется оставить Францию месяца на три ради столь соблазнительного путешествия.

Первую половину пути я, пожалуй, преодолею на почтовых, а в Вене пересяду на речной транспорт. Крюк в семьсот лье — расстояние не маленькое, зато можно увидеть самую интересную часть Дуная: и Австрию[7] и Венгрию до самой сербской границы[8].

Мира Родерих, надеюсь, проявит терпение и простит путнику небольшую задержку. Весь следующий месяц я проведу с молодыми.

Увы, мне не хватит времени посетить старинные крепости Видин, Никопол, Русе, Силистра, Браила, Галац[9] — по берегам могучей реки[10], отделяющей Валахию[11] и Молдавию от Турции, несущей полные воды к Черному морю.

Раздобыв документы, затребованные Марком, я начал сборы в дорогу. Это не заняло много времени. Небольшой чемодан с праздничным костюмом для свадебной церемонии — вот, в сущности, почти весь мой багаж.

Еще во время путешествия по северным провинциям[12] я довольно прилично изучил немецкий, поэтому проблема языка передо мной не стояла. К тому же французский в ходу среди дружески настроенных к нам венгров, по крайней мере в светском обществе.

Я уведомил брата о своих намерениях и попросил известить мадемуазель Миру Родерих, что будущий ее деверь сгорает от нетерпения поцеловать ручку будущей невестке.

«Прошу не бранить меня, если не с каждого этапа пути я смогу сообщать о себе. Но все же постараюсь писать регулярно, чтобы дорогая сестричка (мадемуазель Мира позволит так себя называть?) могла прикинуть количество лье, отделяющих одного французского путешественника от ее родного Рагза. Обещаю предупредить о своем прибытии — не только о дне, но даже и о часе, а может статься, и о минутах»,— так заканчивалось мое письмо.

Накануне отъезда, тринадцатого апреля, я отправился к начальнику полиции, своему приятелю, чтобы попрощаться и забрать паспорт.

— Должен сказать, Родерихи — достойнейшие люди,— неожиданно сказал он, узнав о цели моей поездки.

— Вы слышали о них? — удивился я.

— И не далее как вчера, на вечере в австрийском посольстве.

— И от кого же?

— От офицера будапештского гарнизона, который познакомился с вашим братом в венгерской столице. Он на все лады расхваливает Марка.

— А о семействе Родерих этот офицер отзывается так же хорошо?

— О да! В общем, Марк сделал превосходный выбор, тем более говорят, что мадемуазель Мира обворожительна. Не забудьте поздравить молодых от меня и пожелать счастливого брака. Правда,— мой собеседник замялся,— не знаю, простите ли вы мою бестактность?…

— Бестактность?… — изумился я.— Вы о чем?

— Да… Мадемуазель Мира Родерих… Впрочем, дорогой Видаль, вполне возможно, что ваш брат ничего не знал…

— Объясните же толком, куда вы клоните?

— Ладно! Так вот, руки мадемуазель Миры уже настойчиво домогались. По крайней мере, так мне изложил дело тот офицер из посольства. И претензии этого субъекта наделали много шуму в Рагзе.

— У Марка есть соперник?

— Не думаю. Доктор Родерих решительно отказал назойливому господину. Да и было это давно, за полгода до приезда вашего брата.

— Стоит ли волноваться, старина,— успокоил я скорее себя, чем приятеля,— раз Марк ничего не пишет, вряд ли это серьезно. Но все-таки хорошо, что вы предупредили меня.

Уже прощаясь, я спросил:

— Не знаете ли, кто этот неудачник?

— Вильгельм Шториц.

— Вильгельм Шториц?! — Моему удивлению не было предела.— Сын Отто Шторица, немецкого химика, точнее алхимика?

— Да.

— Вот это сюрприз! Имя очень известное… Кажется, отец уже умер?

— Несколько лет тому назад, но сын жив, и, говорят, человек очень скользкий…

— Скользкий? Что вы под этим подразумеваете?

— Не знаю, как объяснить,— затруднился с ответом начальник полиции.— По слухам, Вильгельм Шториц — человек необычный…

Я расхохотался:

— Веселенькое дельце! Быть может, у нашего героя-любовника три ноги? Или четыре руки?

— Думаю, с ногами-руками у него полный порядок! — рассмеялся и мой собеседник.— Полагаю, речь идет скорее о моральных качествах Вильгельма Шторица, которого, как я понял, следует остерегаться…

— Поостережемся, старина! До момента, пока мадемуазель Родерих не превратится в мадам Видаль!

С легким сердцем я покинул участок и отправился домой.

Глава II

Четырнадцатого апреля в семь утра я отправился в путь в дорожной карете.

Ничего особенного в первые дни путешествия не произошло. Страны, через которые мне пришлось проезжать, описывать не буду — они слишком хорошо известны.

Первой длительной остановкой был Страсбург[13]. Выезжая из города, я долго не мог оторваться от окошка кареты, любуясь знаменитым Мюнстером[14]. Величавая стрела кафедрального собора сияла золотом в солнечных лучах.

Много ночей провел я в карете, убаюканный скрипом колес по дорожному гравию. Однообразный шум усыпляет лучше, чем тишина. Позади остались Оффенбург[15], Баден[16], Карлсруэ[17], Ульм[18] и Вюртемберг[19], баварские Аугсбург[20]и Мюнхен[21].

На австрийской границе, в Зальцбурге[22], пришлось задержаться подольше. Но вот наконец, двадцать пятого апреля в шесть часов тридцать пять минут пополудни, взмыленные лошади вкатили карету во двор лучшей венской[23] гостиницы.

Через тридцать шесть часов предстояло продолжить путешествие — если учесть, что на эти часы пришлись две ночи, станет ясно — времени для знакомства с прекрасной столицей почти не было. Утешало, что на обратном пути здесь можно задержаться подольше.

Накануне я заказал билет на габару «Доротея»[24]. Пристань находилась на расстоянии лье от гостиницы. Пришлось воспользоваться каретой еще раз.

На корме судна скопилось много народу: немцы, австрийцы, венгры, русские, англичане… Переднюю же часть завалили ящиками и тюками до такой степени, что протиснуться туда не представлялось возможным. Трудно было отыскать местечко для ночлега в общей каюте, хотя бы какой-нибудь диванчик. Чемодан пришлось оставить под открытым небом возле скамьи, на которой я рассчитывал подолгу сидеть днем.

Попутный ветер и течение весело несли габару вниз по Дунаю. Воды красавицы реки не голубые, как утверждает молва, а скорее охристые, пенились по бокам судна. По водной глади сновали многочисленные суда с тугими парусами, груженные разноцветными овощами и фруктами. Часто встречались цепочки огромных плотов — целые плавучие деревни, похожие на амазонские плоты в Бразилии[25].

На Дунае много островов. Рассеянные по всему фарватеру[26] совсем маленькие клочки суши порой едва возвышаются над водой, иногда лишь на несколько дюймов, и ласкают взор свежей зеленью, купами плакучих ив, осин, тополей, пестрым разнотравьем.

Дома в прибрежных селениях сооружаются на сваях, и кильватерные струи[27], кажется, вот-вот унесут хижины вниз по течению. Не раз мы проходили под канатом, натянутым поперек реки, едва не задевая его мачтой. Канаты служили для перетягивания парома и держались на высоких шестах, увенчанных национальными флагами.

Остались позади Фишаменд, Ригельсбурн[28]. К вечеру «Доротея» достигла устья пограничной реки Моравы[29], левого притока Дуная, где мы и переночевали, а с рассветом двадцать восьмого апреля продолжили путь через земли, на которых в шестнадцатом веке ожесточенно сражались венгры и турки[30]. После недолгих стоянок в Петронелле, Альтенбурге и Хайнбурге[31], после теснины Порты открылся понтонный мост, и габара пришвартовалась к набережной Прессбурга[32].

Целый день экипаж выгружал товар, а я побродил по городу. Прессбург стоит на высоком мысу. Никого бы не удивило, если бы вместо спокойных дунайских вод у его подножия бурлило море. За живописными набережными угадывались силуэты величественных зданий.

Я любовался позолоченным куполом кафедрального собора, отелями и дворцами венгерской знати. На холме прилепился средневековый замок в феодальном духе с башнями по углам. Разорение и запустение царили там, и можно было бы пожалеть о нелегком подъеме, но с высоты открылся чудный вид на виноградники и прекрасно возделанную долину с переливчатой лентой Дуная.

Утром тридцатого апреля «Доротея» углубилась в пушту — что-то среднее между русской степью и американской прерией[33]. Пушта занимает всю центральную Венгрию. По бескрайним пастбищам с бешеной скоростью носятся табуны лошадей, в высокой траве вольготно пасутся стада буйволов и быков.

Здесь начинает петлять венгерский Дунай. Раздавшийся вширь, вобравший в себя крупные притоки с Малых Карпат[34]и Штирийских Альп[35], из скромной реки он превращается в могучую водную артерию.

В своем воображении я поднимался вверх по Дунаю до самых истоков почти у французской границы на восточном склоне Шварцвальда[36], и меня согревала мысль: это дожди моей родины дали ему жизнь.

Прибывши к вечеру в Рааб, по-мадьярски Дьёр, габара пришвартовалась у причала, чтобы остаться здесь на две ночи и день. Двенадцати часов мне вполне хватило для посещения города, более похожего на крепость.

Ниже по течению я увидел знаменитую цитадель Коморн[37], сооруженную в пятнадцатом веке Матиашем Корвином[38], где разыгрался последний акт восстания.

Как прекрасно отдаться на волю дунайских волн! Прихотливые излучины, внезапные повороты разнообразят пейзаж; над низкими полузатопленными островами взлетают аисты и журавли. Это пушта, то в виде роскошных прерий, то — мягких холмов, до самого горизонта. Здесь раскинулись изумительные виноградники, гордость и слава Венгрии. Ее годовая продукция составляет более миллиона бочек, в основном заполненных знаменитым токаем[39]. Не скрою, я поддался соблазну и распил несколько бутылочек в прибрежных харчевнях. Доза, кстати, ничтожная для мадьярских глоток!

Сельское хозяйство пушты совершенствуется, но еще многое предстоит сделать; стоит создать широкую сеть ирригационных каналов для обеспечения стабильно высоких урожаев, высадить лесозащитные полосы — преграду для холодных ветров. Тогда урожаи удвоятся и даже утроятся.

К сожалению, законы о собственности на землю недостаточно разработаны в Венгрии. Много заброшенных земельных участков. Одно владение, площадью в двадцать пять тысяч квадратных миль[40], не под силу обработать собственнику, а в мелкой аренде едва ли четверть плодороднейшей земли. Такое положение крайне невыгодно для государства. Венгерский крестьянин отнюдь не противостоит прогрессу. Возможно, он излишне самодоволен, но не в той степени, как немец, который если не полагает, что способен всему научиться, то убежден, что все знает.

В районе Грана[41], на правом берегу, я заметил изменения в рельефе местности. На смену равнинам пушты пришли длинные лесистые холмы, предгорья Карпат. Они стискивают реку и заставляют ее прорываться сквозь узкие ущелья.

В Гране — резиденция венгерского примаса, главы католической церкви. И это едва ли не желаннейшая епархия[42] для церковных иерархов[43], если блага мира имеют для них хоть какую-то привлекательность. Глава резиденции получает доход, превышающий миллион ливров[44].

Ниже по течению от Грана вновь появляется пушта. Природа изобретательна и артистична! Какие, однако, контрасты! После яркого разнообразия между Прессбургом и Граном ей вздумалось представить пейзаж грустный, унылый, монотонный…

В этом месте «Доротее» предстояло выбрать один из рукавов, огибающих остров Сентендре[45]. Габара вошла в левый, что позволило мне обозреть город Вайтзен[46] с полудюжиной колоколен. Одна из церквей стояла на самом берегу среди пышной зелени, отражаясь в воде.

Окрестные пейзажи вновь изменились. В долине стали появляться огородные плантации, по речной глади заскользили многочисленные лодки. Оживление пришло на смену спокойствию и тишине. Очевидно, мы приближаемся к столице. И что же это за столица! Двойная звезда! Пусть не первой величины, но все равно она ярко сияет в венгерском созвездии.

Судно обогнуло последний лесистый остров. Сначала появляется Буда, затем Пешт, неразделимые, как сиамские близнецы[47]. Здесь мне предстоит отдыхать с третьего по шестое мая — времени вполне достаточно для осмотра достопримечательностей.

Между Будой и Пештом, между турецким и мадьярским городами — флотилии лодок, снующих вверх и вниз по течению, какие-то подобия галиотов[48] с мачтами и вымпелами, мощными рулями, с далеко выступающими брусьями. Оба берега превращены в набережные, за ними роскошные здания, высокие шпили и церковные купола.

Буда, турецкий город, расположен на правом берегу; Пешт — на левом; и Дунай, сплошь усеянный зелеными островками, опоясывает Пешт — местность равнинную, где городу вольготно разрастаться. Правый берег крутой, увенчанный крепостью.

Сохраняя турецкие истоки, Буда стремится приобрести венгерский облик и даже, если внимательно приглядеться,— австрийский. В городе больше военных, нежели коммерсантов, ему явно недостает торгового оживления. Трава пробивается даже на тротуарах. Во многих местах шелковые национальные знамена полощутся на ветру. Можно подумать, что население обитает в осажденном городе. Тем разительнее контраст с оживленным Пештом. Кажется, что Дунай делит прошлое и будущее.

В Буде хватает казарм и военной амуниции; но все затмевают величественные дворцы. Сильное впечатление производят старинные церкви. Перед кафедральным собором, превращенным в мечеть[49] во время оттоманского владычества[50], я надолго задержался.

Дома, расположенные террасами, как на Востоке, окружены решетками. Я прошел по залам городской ратуши[51], отгороженной пятнистым желто-черным шлагбаумом, к усыпальнице Гюль-Баба, месту паломничества[52] турок.

Но большую часть времени у меня отнял Пешт. И, смею полагать, не напрасно. Двух дней оказалось недостаточно для знакомства с благородным университетским городом.

Следует взобраться на холм, расположенный в южной части Буды, в конце предместья Кёбанья, чтобы обозреть картину двух городов. Отсюда видны набережные Пешта и его площади, окруженные дворцами и отелями строгих архитектурных форм. Соборы с позолоченными нервюрами[53]гордо вздымают свои шпили к небу. Панорама Пешта грандиозна, и не без причин этот город иногда предпочитают Вене.

Внизу — прекрасная долина Ракоша, где в давние времена венгерские рыцари собирались на шумные сеймы[54].

В Пеште — великолепный музей с живописными полотнами и скульптурами, залами естественной истории и античного[55] мира, с ценнейшими древними рукописями, монетами, этнографическими[56] коллекциями. Нельзя обойти вниманием остров Маргит с лугами, рощами, купальнями на природных минеральных источниках, а также городской парк Штадтвальдхен, омываемый маленькой речкой, пригодной для легких лодочек… Чудесные тенистые уголки, беседки, игровые аттракционы, галантная толпа замечательно красивых мужчин и женщин радуют взгляд.

Накануне отъезда я зашел в один из центральных городских ресторанов. Любимый напиток мадьяр — белое вино с добавлением железистой воды — приятно освежил меня. Вдруг мне на глаза попалась развернутая газета. Крупные готические буквы[57] заголовка привлекли мое внимание.

Вот что я прочел:

«Двадцать пятого мая в Шпремберге[58] будут отмечать день рождения Отто Шторица, выдающегося ученого.

Этот необычный человек прославил Германию удивительными открытиями и изобретениями. Среди людей, склонных к мистике, Отто Шториц прослыл в некотором роде колдуном. Лет сто или двести назад его бы публично сожгли на площади как еретика. Ныне возросло число людей, убежденных в сверхъестественных способностях Отто Шторица и его тайном дьявольском могуществе. К счастью, свои секреты он унес в могилу».

Публикация завершалась прогнозом:

«Есть основания полагать, что на кладбище соберется большая толпа, как и в предыдущие годы. Кажется, суеверные жители Шпремберга ждут какого-то чуда и жаждут стать его очевидцами.

Городские сплетни расписывают самые невероятные события, происходящие на этом кладбище. Легковерные надеются — могильный камень отверзнется и фантастический ученый воскреснет во всем блеске своей славы.

Досужий вымысел уверяет: Отто Шториц вообще не умирал — его похороны были ложными. Стоит ли опровергать подобный вздор? Однако предрассудки и суеверия очень устойчивы. Понадобится много времени, чтобы здравый смысл восторжествовал».

Мне стало тревожно. Суеверным глупостям я, конечно, не верил. Смерть Отто Шторица бесспорна. Но сын его жив и весьма активен, этот Вильгельм Шториц, отвергнутый семейством Родерихов. Не причинит ли он вреда Марку?

«Хорошо,— размышлял я, отбросив газету.— Вильгельм Шториц просил руки Миры — ему отказали… Ну и что? Стоит ли преувеличивать опасность, тем более Марк ни разу не упомянул этого имени. Пожалуй, для тревоги нет причин».

Я попросил принести мне бумагу, перо, чернила и написал брату, что утром покидаю Пешт и появлюсь у него после полудня одиннадцатого мая, поскольку до Рагза остается не более семидесяти пяти лье.

В Пеште, как и на предыдущих стоянках, «Доротея» взяла на борт новых пассажиров.

Мужчина лет тридцати пяти, крупный, белокурый, с суровым лицом и властным взглядом, весьма несимпатичный, привлек мое внимание. Сухим неприятным голосом, высокомерно и презрительно обращался он к членам экипажа. Заметно было, что пассажир ни с кем не желает общаться. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Я и сам старался держаться подальше от дорожных спутников. Только к капитану «Доротеи» я иногда обращался с вопросами.

Мне подумалось, что странный субъект, вероятно, немец, а скорее даже пруссак. Его невозможно спутать со славными венграми.

Габара двигалась медленно, едва ли превышая скорость течения. Ветерок веял совсем слабенький. Приятно было любоваться окрестностями. «Доротея» приблизилась к острову Чепель[59], который делит Дунай на два рукава, и вошла в левый проток.

Возможно, читателя удивит — если, конечно, у меня когда-нибудь появится читатель! — обыкновенность, даже банальность этого путешествия. Наберись терпения, дорогой друг, в скором времени странностей будет хоть отбавляй!

Именно в тот момент, когда «Доротея» огибала остров Чепель, произошел первый инцидент. Не знаю, право, можно ли назвать инцидентом такой пустяк.

Я стоял на борту судна возле своего чемоданчика. На крышке его белел листок с указанием моего имени, адреса и звания. Я рассеянно глядел на воду с пенистыми барашками волн и не думал решительно ни о чем. Вдруг мне почудился пристальный взгляд. Я явственно ощутил его затылком.

С каждым, наверное, такое случалось. Природа этого явления, к сожалению, еще плохо изучена.

Я обернулся. Никого!

Однако ощущение было столь отчетливым и столь неприятным, что я застыл с открытым ртом, убедившись в полном одиночестве. Не менее десяти туазов отделяли меня от ближайших пассажиров.

Браня себя за нервозность, я снова стал смотреть на воду и наверняка забыл бы и думать о ничтожном эпизоде, если бы последующие события не заставили меня воскресить его в памяти.

Во всяком случае, я переключил внимание на живописную пушту с похожими на мираж эффектами, на обширные низины, ярко-зеленые пастбища, буйство садов и огородов… По реке тянулась цепочка низких островов, которые щетинились плакучими ивами, купающими русые пряди в светлых дунайских водах.

В течение этого дня, седьмого мая, «Доротея» осилила около двадцати лье, следуя по многочисленным извивам реки под дождливым небом. К ночи мы остановились у пустынного берега в местечке между Дунапентеле и Дунафёльдваром. Следующий день, как две капли дождя, был похож на предыдущий, и габара не дотянула десяти лье до Батты.

Девятого мая погода прояснилась. Появилась надежда к вечеру добраться до города Мохач.

Около девяти часов, входя в капитанскую рубку, я столкнулся с несимпатичным пассажиром и поразился ненавидящему взгляду, обращенному ко мне. Эти стальные глаза так и стоят передо мной.

Чего хотел этот тип? Ненавидел ли он меня за то, что я француз? Или ему не пришлось по вкусу имя, написанное на наклейке, что украшала мой чемодан? Странно!

Бог с ним!

«Доротея» пришвартовалась в Мохаче, но очень поздно. Город уже погрузился во тьму. Видны были только два острых церковных шпиля. Тем не менее я заставил себя сойти на берег, около часа проблуждал по темным улицам и вернулся на корабль. На рассвете девятого мая баржа снялась с якоря.

В течение всего дня противный немец постоянно попадался мне на палубе — его мерзкие глаза сверлили меня насквозь. Терпеть не могу, когда на меня пялятся столь наглым и бесцеремонным образом.

Я справился у хозяина габары, знает ли он этого пассажира.

— Первый раз вижу,— ответил он.

— Как вы думаете, это немец? — допытывался я.

— Вне всякого сомнения, месье Видаль! Боюсь, что он — дважды немец, поскольку, должно быть, пруссак.

— О! Только этого недоставало! — воскликнул я в сердцах.

Слова мои прозвучали не очень прилично для культурного человека, однако они польстили капитану, венгру по национальности.

После полудня корабль проходил мимо Сомбора, удаленного от левого берега реки и недоступного для обозрения. Это большой город, расположенный, как и Шегедин, на обширном полуострове при слиянии Дуная с Тисой[60].

На следующий день, петляя по многочисленным излучинам Дуная, «Доротея» направилась к Вуковару, что на правом берегу. Мы шли вдоль той части границы со Славонией, где река, доселе бежавшая с севера на юг, поворачивает к востоку, к территории Военных Границ[61]. На определенном расстоянии друг от друга в глубине берега стояли многочисленные пограничные отряды с дозорными, занимавшими сторожевые деревянные будки или же сплетенные из лозы шалаши.

Этой территорией управляет военная администрация. Все местные жители, так называемые грензеры,— солдаты. Провинции, округа, приходы уступают место полкам и ротам особой армии. Военные Границы занимают пространство от берегов Адриатического моря до Трансильванских гор — площадь в шестьсот десять тысяч квадратных миль. Население, численностью более одного миллиона ста тысяч человек, подчинено строжайшей дисциплине. Такой порядок заведен здесь еще до начала нынешнего правления Марии-Терезии[62]. Армия необходима не только для обороны против турок, но и как санитарный кордон из-за вспышек эпидемии чумы. Одна напасть горше другой.

После Вуковара я больше не видел загадочного попутчика. Вероятно, он сошел в этом городе. Слава Богу! Другие мысли одолевали меня. Через несколько часов мы прибудем в Рагз. Какая радость — встретиться с братом после годичной разлуки, обнять его, наговориться всласть!

К пяти часам пополудни на левом берегу в просветах между ивами и тополями появились церкви — одни под куполами, другие — увенчанные шпилями. Они четко вырисовывались на фоне небесной синевы с легкими облачками.

То были силуэты большого города, то был Рагз! За последним поворотом реки он возник целиком, живописно раскинувшийся у подножия высоких холмов. На одном из них красовался старинный феодальный замок, традиционный акрополь древних венгерских городов.

Габара пришвартовалась к дебаркадеру. В этот момент произошел второй инцидент.

Я стоял возле бортовых сеточных ограждений, созерцая набережную. Большинство пассажиров толпились у выхода. На пристани собрались встречающие. Марк, конечно, был среди них. Я пытался его разглядеть в пестрой толпе. Вдруг совсем рядом услышал знакомый неприятный голос:

— Если Марк Видаль женится на Мире Родерих, несчастье обрушится на обоих!

Я оглянулся. Никого! Но кто-то же произнес эти слова? Кто же?

Однако, повторяю, никого поблизости не было. Я решил, что это галлюцинация[63], что же еще? В каком же плачевном состоянии должна находиться моя нервная система, чтобы разыгрывать со мною такие штучки! Расстроенный, я снова огляделся. Ни души! В недоумении я сошел на берег, с трудом пробираясь среди нарядной оживленной толпы, заполонившей пристань.

Глава III

Марк встретил меня на дебаркадере.

— Анри!… Дорогой Анри!…— повторял он срывающимся голосом, со слезами счастья.

Я, растроганный, крепко обнял его.

— Пойдем скорее к тебе, милый братик!

— Да! Тут недалеко, минут десять ходьбы. На улице князя Милоша отель «Темешвар»…[64] Но позволь сначала представить тебя будущему шурину.

За спиной Марка я увидел стройного молодого человека в пехотной форме офицера Военных Границ. Выглядел он не старше брата. Темно-русые бородка и усики, отличная выправка подчеркивали гордый аристократический вид мадьяра. Но глаза у него добрые и улыбка приветливая — в общем славный парень.

— Капитан Харалан Родерих.

Я пожал протянутую мне дружескую руку.

— Месье Видаль, счастлив вас видеть! — улыбался Харалан.— Мы вас так ждали!

— И мадемуазель Мира? — пошутил я, с любовью глядя на обожаемого брата.

— Конечно! — горячо заверил меня Марк.

Замечу, что капитан Харалан, как я и предполагал, безупречно говорил по-французски.

Поскольку встреча с семьей Родерихов была назначена на завтра, к моему глубокому сожалению (мне не терпелось познакомиться поскорее с почтенным семейством и, главное, увидеть невесту брата), то я устроился в отеле «Темешвар» в уютных апартаментах рядом с номером Марка. Мы не могли наговориться после разлуки, показавшейся обоим вечностью.

— Анри, как я соскучился! Только присутствие очаровательной Миры скрашивало разлуку. Слава Богу, ты здесь, мой любимый старший брат…

— Твой лучший друг, Марк…— перебил я его.

— Конечно, дорогой! Моя женитьба немыслима без тебя. Разве я не должен попросить у тебя благословения, как попросил бы у нашего отца, будь он жив? Уверен, ты мне не откажешь, когда познакомишься с моей ненаглядной Мирой.— Глаза у него сияли.

— Я вижу, что ты счастлив, дорогой мой мальчик!

— Очень! Ты полюбишь ее! Это лучшая из сестер, которую я могу тебе подарить!

— И которую я принимаю с радостью, милый Марк, зная заранее, что твой выбор хорош — иного ты сделать не мог. Но почему нам не повидаться с Родерихами сегодня же?

— Завтра, Анри, потерпи до завтра! Видишь ли, тебя ждали только вечером. Мы с Хараланом совершенно случайно пришли на пристань и поспели к высадке пассажиров. Ах! Если бы Мира знала! Как она будет жалеть, что не встретила тебя! Но на сегодняшний вечер у мадам Родерих и ее дочери другие планы.

Марк рассказал мне о своих успехах:

— Я просто не успевал выполнять заказы, дорогой Анри,— не хватало рук! Самые лестные предложения сыпались со всех сторон. Один прессбургский буржуа пустил в ход выражение: «У Марка Видаля портреты натуральнее самой натуры!» Так что,— добавил брат смеясь,— не удивляйся, если меня в один прекрасный день похитят, чтобы я запечатлел на полотне весь венский двор![65]

— Поберегись, Марк! Если не хочешь неприятностей, тебе не следует покидать Рагз ради венского двора!

— Не беспокойся! Я любезно отклонил приглашение. Больше никаких портретов! Тем более только что я закончил последний.

— Конечно же ее?…

— Ее… клянусь Богом, это не худшее из того, что я создал.

— Как знать,— усомнился я,— когда художник влюблен в модель…

— Посмотришь! — перебил меня Марк.— Когда прелестная девушка мне позировала, я глаз от нее не мог оторвать. Но Мира держалась чересчур строго. Она во мне видела не жениха, а художника, и вела себя соответственно. Сколько страсти я вложил в этот портрет! Порой мне казалось, что изображение оживает. Моя Мира как Галатея…

— Успокойся, Пигмалион![66] Расскажи-ка мне лучше, как ты познакомился с семейством Родерихов.

— В Рагзе передо мной открылись двери многих гостиных,— начал Марк,— аристократические круги охотно принимали меня. Я с головой окунулся в светские удовольствия. Там мы вновь повстречались с капитаном Хараланом.

— Ты его знал раньше?…

— Да, мы пересекались с ним в Пеште. Он достойный офицер с прекрасным будущим. И человек обаятельный и любезный… В былые времена он, пожалуй, мог стать героем в отрядах Матиаша Корвина. Мы виделись почти ежедневно, и наши отношения незаметно переросли в тесную дружбу. Он пожелал представить меня своей семье, и я согласился тем более охотно, что уже видел Миру на нескольких приемах и…

— И,— подхватил я,— поскольку сестричка оказалась не менее очаровательной, чем ее брат, твои визиты в гостиную доктора Родериха участились…

— Ты прав, милый Анри, вот уже три месяца, как все вечера я провожу у них. Как же я ее люблю!

— Оно и видно. Я доволен, что ты породнишься с этой почтенной семьей…

— Самой почтенной в Рагзе,— добавил Марк.— Доктор Родерих очень хороший врач. Его здесь все уважают. Он такой славный! Вполне достойный быть отцом…

— Своей дочери,— подтрунивал я,— как и мадам Родерих, безусловно, не менее достойна быть ее матерью.

— О! Это чудная женщина!— воскликнул Марк.— Ее обожают все домашние, она истинная христианка, добрая, отзывчивая, деликатная…

— Само совершенство, что и говорить! И она станет лучшей тещей во всей Франции, не правда ли, Марк?

— Смейся, смейся… Но между прочим, Анри, в Венгрии сохранились довольно строгие нравы, семья еще патриархальна…[67]

— Ну, будущий патриарх[68],— я продолжал подшучивать,— отважный соперник Мафусаила, Ноя, Авраама, Исаака, Иакова![69] В твоей истории, братишка, нет ничего необычного. Благодаря капитану Харалану ты стал своим в этой семье, тебе оказали наилучший прием, что нисколько меня не удивляет… Общаясь с мадемуазель Мирой, ты не мог не плениться ее красотой и нравственными достоинствами…

— Ты как в воду глядишь, братец!…

— И они никогда не изгладятся ни в твоем сердце, ни в твоей живописи,— продолжал я.

— Слегка напыщенно, но справедливо, дорогой Анри!

— Согласен. В заключение добавлю, что как Марка Видаля не могла не тронуть грация мадемуазель Миры Родерих, так и мадемуазель Миру Родерих не могло не тронуть…

— Я не говорил этого, Анри! — запротестовал влюбленный юноша.

— Это я говорю из любви к точности. Когда месье и мадам Родерихи заметили, что произошло, то не слишком огорчились. Капитану Харалану тайна Марка пришлась по сердцу. Он поговорил с родителями, те потолковали с дочерью. Итак, Марк Видаль сделал официальное предложение, оно было принято. И роман этот завершится точно так же, как и множество других в подобном роде…

— Ошибаешься,— обиделся Марк,— это лишь начало…

— Не сердись, милый! Я шучу,— утешил я его.— Когда же свадьба?

— Ждали тебя. Я полагаю, ты скажешь доктору, что времени у инженера в обрез и оно крайне драгоценно. Твоя задержка в Рагзе грозит нарушением в работе Солнечной системы, не подчиненной более твоим научным расчетам.

— Ты хочешь сказать, что я несу ответственность за все землетрясения, наводнения, морские приливы и прочие катаклизмы? А посему нельзя откладывать дело в долгий ящик? Хорошо, Марк, именно так я и скажу! А поскольку мои научные расчеты отнюдь не так необходимы для поддержки мирового порядка, то я смогу провести целый месяц с вами.

— Вот здорово! — как мальчишка, завопил жених.

— Каковы же твои планы? Не собираетесь ли вы в свадебное путешествие?

— Пока не знаю,— ответил Марк,— на сегодня, кроме свадьбы, для меня ничего не существует.

— Прошлого уже нет,— воскликнул я,— будущего еще нет, есть только настоящее! Ты помнишь итальянскую песенку на эту тему? Ее распевают все влюбленные под звездным небом.

Так мы балагурили до обеда. Потом закурили по толстой сигаре и пошли прогуляться по набережной Дуная. Во время недолгой прогулки я слышал от Марка только: «Мира! Мира! Мира!»

Уж не помню, какое словечко воскресило во мне смутную тревогу. Ничто даже не намекало на препятствие в романе брата. Либо Марк не опасался соперника, либо не знал о нем. Но соперник-то существовал! Сын Отто Шторица сватался к Мире Родерих. Неудивительно: девушка — красавица, да еще с богатым приданым.

Вспоминалась угроза, прозвучавшая в моих ушах на борту «Доротеи». Я понимал, что стал жертвой галлюцинации. Но если допустить, что эту фразу произнес человек, какой вывод следовало извлечь из этого факта? Голос явно принадлежал отвратительному немцу. Но это абсурд[70] — ведь наглец покинул корабль в Вуковаре!

Я счел нужным передать брату слова парижского начальника полиции о Вильгельме Шторице. Марк небрежно отмахнулся.

— Да, Харалан упоминал о каком-то типе. Кажется, это сын Отто Шторица, у которого в Германии репутация колдуна, впрочем незаслуженная, так как в действительности он настоящий ученый, автор серьезных открытий в области химии и физики. Но предложение не было принято.

— Еще до того, как они дали согласие на твое?…

— Месяца за четыре-пять, если я не ошибаюсь,— ответил брат.

— Оба факта никак не связаны между собой?

— Абсолютно никакой связи.

— А мадемуазель Мира знала о том, что Вильгельм Шториц претендовал на честь стать ее женихом, как поется в одной песенке?

— Право, не знаю!

— А впоследствии он не предпринимал демарша?[71]

— Никогда! Ведь шансы его равны нулю.

— Почему же? Из-за дурной репутации?

— Нет. Вильгельм Шториц большой оригинал, его существование окутано тайной, он ведет уединенный образ жизни…

— Он живет в Рагзе?

— Да, в особняке на бульваре Текей. Его считают чудаком, вот и все. Кроме того, он немец, и этого достаточно для отказа, потому что венгры не любят эту породу.

— Ты видел его? — допытывался я.

— Однажды в музее Харалан показал его издали. Тот, по-видимому, нас не заметил.

— А сейчас он где?

— Не могу точно сказать, Анри, знаю только, что недели две-три его не видели.

— Лучше бы он совсем уехал из Рагза! — в сердцах сказал я.

— Оставь! — с досадой бросил Марк.— Если когда-нибудь и появится мадам Шториц, то это наверняка будет не Мира Родерих, потому что…

— Потому что она станет мадам Видаль!

Мы прошли по набережной до корабельного моста, соединявшего венгерский берег с сербским. Я намеренно продлил нашу прогулку. У меня возникло ощущение, что за нами кто-то следит. И я решил удостовериться в своем предположении.

Мы задержались на мосту, любуясь великой рекой, отражавшей ясную ночь с мириадами[72] звезд, похожих на рыбок с золотыми плавниками и блестящей чешуей. Я незаметно внимательно оглядел набережную, откуда мы только что свернули на мост. Невдалеке темнел силуэт немолодого мужчины среднего роста.

Впрочем, скоро я перестал думать о нем. Марк продолжал тормошить меня. Пришлось представить ему отчет о своих делах, об общих друзьях, о новинках в художественном мире Франции. Мы увлеченно беседовали о Париже, где Марк собирался бросить якорь после женитьбы. Мира, по его словам, мечтала приехать туда с любимым человеком.

Разговор неизменно возвращался к звезде первой величины, ослепительной Мире, словно намагниченная стрелка компаса — к Северному полюсу. А я с удовольствием слушал. Ведь ему так хотелось выговориться. Однако следовало проявить благоразумие, иначе наша прогулка продлится до рассвета.

Мы тронулись в обратный путь. Около гостиницы я еще раз оглянулся. Набережная была пустынной, незнакомец бесследно исчез.

В половине одиннадцатого я с наслаждением забрался в постель и заснул мертвым сном.

Вдруг я вскочил, словно от удара. Сна как не бывало. Сквозь дрему до меня отчетливо донеслась зловещая угроза Марку и Мире Родерих, произнесенная знакомым скрипучим голосом. Что это? Бред? Кошмар? Наваждение?…

Глава IV

Наступило долгожданное завтра — я нанес официальный визит семье Родерихов.

Особняк доктора в конце набережной Баттиани на углу бульвара Текей — это современный дом, богато и изысканно обставленный.

Через ворота с боковым служебным входом попадаешь вовнутрь. Мощеный двор переходит в обширный сад, опоясанный вязами, акациями, буками и каштанами. Вершины их возносятся над каменной стеной ограды. Прямо против входных дверей находятся службы, увитые кирказоном[73] и диким виноградом; они соединяются с главной частью особняка проходом с цветными витражами[74], который ведет к основанию круглой башни, высотой не менее шестидесяти футов. Внутри башни — витая лестница.

В передней части особняка — застекленная галерея, куда выходят задрапированные старинными коврами двери комнат — кабинета доктора Родериха, столовой и гостиных. Шесть фасадных окон этих помещений глядят на набережную Баттиани и на бульвар Текей.

Расположение комнат на втором этаже такое же, как и на первом. Над большой гостиной и столовой — спальни месье и мадам Родерихов; над второй гостиной — комната капитана Харалана; над кабинетом доктора — спальня и ванная мадемуазель Миры.

Я уже знал устройство особняка — Марк в разговоре со мной не упустил ни одной подробности. Он описал мне помещение за помещением, оригинальную лестницу, увенчанную бельведером и круговой террасой, откуда открывается чудесный вид на город и на Дунай. Я даже знал любимые места мадемуазель Миры за столом и в большой гостиной, скамью под каштаном, где она так часто сидела.

К часу пополудни нас с братом приняли в просторной застекленной галерее, сооруженной перед главным корпусом особняка. В центре ее — медная жардиньерка[75] тонкой работы с букетами благоухающих весенних цветов. По углам — тропические деревца: пальмы, драцены, араукарии. На стенах — картины венгерской и голландской живописных школ. Я невольно залюбовался портретом мадемуазель Миры, великолепной работой кисти моего дорогого мальчика.

Доктору Родериху было под пятьдесят. Высокий, стройный, крепкого сложения, с густой седеющей шевелюрой, он оказался цветущим и выглядел значительно моложе своих лет. В этом господине воплотился подлинный мадьярский тип — пламенный взор, благородство облика, гордый вид, несколько смягченный доброй приветливой улыбкой… Его теплая рука сжала мою, и я сразу почувствовал, что передо мной прекрасный человек.

Сорокапятилетняя мадам Родерих оказалась удивительно привлекательной женщиной, стройной, с выразительными темно-голубыми глазами. Ее роскошные волосы чуть тронула седина. В улыбке обнажались сахарные зубы, совершенно молодые.

Марк нарисовал верный портрет. Мадам Родерих действительно производила впечатление замечательной женщины, наделенной добродетелями, счастливой жены и любящей матери. Ее искренность и глубокое добросердечие тронули меня.

А что же мадемуазель Мира? Грациозная девушка подбежала ко мне, сияя улыбкой, распахнув для объятия руки… Мы обнялись безо всяких церемоний, как родные. Марк в эту минуту, похоже, мне позавидовал.

— А мне такого еще не позволялось!

— Потому что вы не мой брат,— шутливо пояснила моя будущая невестка.

Мира оказалась точно такой, какой описал ее брат, какой она предстала на полотне, только что ласкавшем мой взор. Очень молоденькая девушка с очаровательной головкой в ореоле[76] светло-русых тонких волос, приветливая, жизнерадостная, с темно-карими, почти черными глазами — в них сияла душа. Нежно-смуглое лицо светилось, как китайский фарфор. Рот ее был похож на розовый бутон, а белозубая улыбка ослепляла.

Воистину, если о портретах Марка говорили, что в них больше жизненной правды, чем в самих моделях, точно так же можно было сказать, что мадемуазель Мира естественнее самой природы.

Как и ее мать, Мира была в национальном наряде: застегнутая до шеи богато вышитая блузка с длинными рукавами, обшитый сутажом[77] корсаж[78] с металлическими пуговицами, перетянутый узким пояском, сплетенным из золотого шнура, юбка в широкую складку до лодыжек, высокие шнурованные ботиночки из золоченой кожи — наряд, который пришелся бы по вкусу и французской моднице.

Капитан Харалан, разительно похожий на сестру, приветственно протянул мне руку. Он, как и Мира, обращался со мной по-родственному. И, хотя мы познакомились только вчера, я чувствовал к нему дружеское расположение.

Итак, теперь я знал всех членов этого весьма приятного семейства.

Наша дружеская беседа протекала бурно. Перескакивая с одной темы на другую, мы говорили о моем путешествии; о плавании по Дунаю на борту «Доротеи»; о моих делах во Франции; об очаровательном городе Рагзе, с которым я непременно должен ознакомиться во всех подробностях; о великой реке (по ней я просто обязан спуститься хотя бы до Железных Ворот), об этом великолепном Дунае, чьи воды будто вобрали в себя солнечные лучи и сами сияют как солнце; обо всей пленительной Венгрии, такой богатой славным историческим прошлым; о знаменитой пуште, привлекательной для всех любознательных людей в мире, и так далее…

— Мы счастливы видеть вас, месье Видаль,— повторяла Мира Родерих,— ваше путешествие затянулось. Мы начали беспокоиться…

— Виноват, мадемуазель Мира,— соглашался я,— я давно был бы в Рагзе, если бы из Вены уехал на почтовых[79], но вы же первая не простили бы мне пренебрежение к Дунаю…

— Хорошо, мы прощаем вас исключительно ради красавца Дуная, месье Видаль,— улыбнулась мадам Родерих.— В конце концов мы вместе, и нет причин откладывать счастье этих двух милых детей.

Мадам Родерих с материнской нежностью поглядела на влюбленных, не сводивших друг с друга сияющих глаз. Месье Родерих прятал довольную улыбку в пышных усах. Я сам был растроган и счастлив в кругу дружной семьи.

Доктор откланялся. Больные и страждущие не знали выходных и, как всегда, ожидали приема. В обществе дам я осмотрел особняк, любуясь прекрасными вещами, картинами, изысканными безделушками, поставцами[80] с серебряной посудой, старыми коваными сундуками, витражами галереи…

— А башня?!— воскликнула Мира.— Неужели месье Видаль полагает, что его визит может обойтись без восхождения на башню?

— Да ни в коем случае, мадемуазель! — рассмеялся я.— Марк описывал эту башню в самых восторженных выражениях! По правде говоря, я и приехал-то в Рагз только ради того, чтобы на нее подняться!

— Ну это без меня,— запротестовала мадам Родерих.— Слишком высоко…

— Мамочка! Ну что ты? Всего-навсего сто шестьдесят ступенек! — настаивала Мира.

Капитан Харалан поцеловал матери руку.

— Оставайся, дорогая мама, мы присоединимся к тебе в саду.

— Вперед, на небо! — скомандовала Мира.

Мы с трудом поспевали за ней. В считанные минуты она добралась до бельведера[81], а затем и до террасы, откуда открывалась величественная панорама.

Я замер, восхищенный.

На западе возвышался холм Вольканг со старинным замком, на башне которого развевался венгерский флаг. У подножия холма расположился прекрасный город и его окрестности. На юге — зеркальная гладь Дуная, ширина его в этом месте достигает ста семидесяти туазов. По сверкающей воде во всех направлениях движутся баркасы, баржи и лодки. В заречной дали виднеются горные отроги сербской провинции. На севере — пушта с участками густого леса, с долинами, пастбищами, садами и огородами, подступающими к деревенским домикам и фермам на окраине, узнаваемым по остроконечным голубятням.

Изумительная картина! Под сверкающими лучами солнца она просматривалась до самого горизонта.

Мой очаровательный гид давал пояснения нежным девичьим голоском:

— Вон там аристократический квартал, дворцы и особняки, площади и памятники… Немного ниже — торговый, там рынки, магазины… Посмотрите на Дунай! Как он играет, как оживлен! А вон остров Швендор с лугами и рощами, весь в цвету! Харалан обязательно покажет вам этот остров, месье Видаль!

— Не волнуйся, сестричка,— заверил капитан Харалан.— Месье Видаль узнает наш Рагз как свои пять пальцев!

— А церкви! — восхищалась мадемуазель Мира.— Видите наши церкви с высоченными колокольнями? В воскресенье вы услышите колокольные звоны. Вон площадь для торжеств и ратуша с островерхой крышей и огромными окнами. А на каланче башенные часы. Они бьют каждый час!

— Завтра же пойду туда! — сказал я.

— Эй, месье,— окликнула Марка мадемуазель Мира,— куда вы смотрите?

— На кафедральный собор, дорогая. Посмотри, Анри, как он массивен, как красивы фасадные башни, а центральный шпиль устремлен к небу, будто хочет донести до Бога молитву. Но больше всего я люблю монументальную лестницу.

— Но почему?

— Потому что она ведет к одному укромному местечку на хорах, где…— Марк выразительно посмотрел на невесту, и та вдруг зарделась.

— Где…— прошептала девушка.

— Где я услышу из ваших уст прекрасное слово, хотя и очень коротенькое, в нем только один слог…

В этот день я обедал у Родерихов. Вечер мы тоже провели вместе. Несколько раз мадемуазель Мира усаживалась за клавесин[82] и, сама себе аккомпанируя, проникновенным голосом пела народные песни, оды[83], элегии[84], баллады…[85] Восхищение мое росло.

Когда мы вернулись в гостиницу «Темешвар», Марк зашел ко мне в комнату.

— Ну скажи, я здорово преувеличил?… Есть ли на свете другая девушка…

— Другая?! — гневно перебил я его.— Нет! Твоя невеста просто нереально прекрасна!

— Ах, Анри! Как я люблю ее, если бы ты только знал!

— Черт побери! Это меня совсем не удивляет, дорогой братец! Я отрекся бы от тебя, если бы дело обстояло иначе!

Ни одно облачко не омрачило этот счастливый майский день.

Глава V

Наутро в обществе капитана Харалана я приступил к знакомству с Рагзом. Свадьбу назначили на первое июня, то есть через двадцать дней, и Марк был весь в хлопотах. Мой спутник оказался превосходным гидом, эрудированным, истинным патриотом родного города.

Я не говорил с Хараланом о Вильгельме Шторице, хотя не забывал о странном сопернике Марка ни на секунду. И сам капитан не проронил ни словечка по этому поводу.

Как и большинство венгерских городов, Рагз мог предъявить метрики[86] на четырех или пяти языках — латинском, немецком, славянском, мадьярском… И названия эти столь же сложны, как и имена князей, великих герцогов[87] и эрцгерцогов[88].

— Конечно, наш город не столица,— объяснял капитан Харалан,— однако здесь живет более сорока тысяч человек, и благодаря своей промышленности и торговле Рагз занимает почетное место в королевстве Венгрия.

— Это город чисто мадьярский,— заметил я.

— Совершенно верно. И нравы, и обычаи, и одежда — чисто национальны. Конечно, среди торговцев вы можете встретить немцев, но здесь их ничтожное меньшинство.

— Я знал об этом, а также и о том, что в Рагзе очень гордятся национальной однородностью населения.

— Должен сказать, что мадьяры — не надо путать их с гуннами[89], как иногда бывает,— добавил капитан,— представляют сильный политический блок, и с этой точки зрения Венгрия превосходит Австрию.

— А славяне? — поинтересовался я.

— Славян намного меньше, чем мадьяр, но все же больше, чем немцев…

— А как здесь относятся к последним?

— Очень скверно! Особенно их не любят венгры. Национальная рознь между немцами и мадьярами существует с давних времен. Антипатия приобрела тысячи разных форм и оттенков, вплоть до пословиц, иногда весьма грубых: «Еb a nemet kutya nelkiil» — говорится в одной из них, что означает на хорошем французском: «Там, где немец, там и пес».

Соль пословиц — в метафорическом[90] преувеличении, и приведенная выше говорит: нет согласия между двумя народами.

Для застройки верхних кварталов Рагза характерна почти геометрическая планировка.

На набережной и по улице Иштвана Первого[91] капитан Харалан провел меня к рынку Коломан в самое оживленное для торговли время. На рынке, заваленном разнообразнейшими товарами, я увидел отдыхающего крестьянина в национальном костюме. В этом человеке ярко воплотились характерные народные черты: крупная голова, чуть курносый нос, округлые глаза, обвислые усы. Из-под широкополой шляпы торчат две косички. Куртка и жилет с костяными пуговицами шьются из овечьей шкуры, штаны — из грубого домотканого полотна, как и в наших северных деревнях; широкий узорчатый пояс туго стягивает талию. На ногах тяжелые сапоги, иногда со шпорами.

Женщины мне показались живее мужчин — красивые, яркие, подвижные, в коротких разноцветных юбках, с вышитыми корсажами, в шляпах с перьями и заломленными полями на пышных прическах…

В районе рынка толпами бродили цыгане. Несмотря на самобытность, эти горемыки выглядят убого и вызывают сочувствие. В их жалких лохмотьях, сдается, намного больше прорех, чем заплат.

Потом мой добровольный гид провел меня через лабиринт узких улочек со множеством мелких магазинчиков и лавочек, украшенных затейливыми вывесками. Ближе к площади Курш, одной из самых больших в городе, квартал расширился.

В центре бил фонтан. Роскошный — из бронзы и мрамора. Здесь же находился памятник Матиашу Корвину, герою пятнадцатого века, ставшему королем в подростковом возрасте. Матиаш Корвин сумел отразить нападения австрийцев, богемцев, поляков и спас христианскую Европу от варваров Оттоманской империи.

Площадь воистину великолепна. С одной ее стороны возвышается дворец губернатора с флюгерами на острых крышах, сохраняющих черты старинных построек Ренессанса[92]. К главному корпусу ведет лестница с металлическими перилами, и галерея с мраморными статуями разнообразит конструкцию первого этажа. По всему фасаду — окна с каменными поперечинами, забранные старинными витражами. В центре дворца — высокая башня, ее венчает купол со слуховыми оконцами, над которым полощется на ветру венгерский национальный стяг. С противоположной стороны два крыла здания образуют фасадный выступ; они соединяются решеткой с воротами, сквозь которые виден просторный двор, украшенный по углам зелеными газонами.

Здесь мы задержались на некоторое время.

— В этом дворце,— сообщил капитан Харалан,— через двадцать дней Марк и Мира предстанут перед губернатором, чтобы просить о его согласии на брак, перед тем как отправиться в кафедральный собор на церемонию венчания.

— Просить о согласии губернатора?— Недоумению моему не было предела.

— Да, это старинный местный обычай. Не положено жениться, не получив одобрения высоких городских властей. Кстати, это очень укрепляет союз между помолвленными. В случае несостоявшегося брака они не имеют права искать других брачных уз.

Капитан вел меня по улице Ладислас до кафедрального собора Сент-Михай, памятника тринадцатого века. В архитектуре смешаны черты романского и готического стилей, что лишает сооружение художественной цельности. И все-таки собор прекрасен! Фасад с двумя башнями по бокам, главный шпиль[93] на поперечном нефе[94], достигающий в высоту трехсот пятнадцати футов, центральный сводчатый портал[95], лепной орнамент[96] из цветущих роз… Лучи солнца заливают светом большой неф и округлую абсиду[97] среди многочисленных контрфорсов[98], подпорных арок.

— У нас еще будет время, и мы получше осмотрим интерьер[99] собора,— заметил капитан Харалан,— а пока поднимемся к замку, прогуляемся по бульварному кольцу и вернемся домой к обеду.

В Рагзе несколько лютеранских[100] и греческих храмов, не имеющих архитектурной ценности. Подавляющее число здешних жителей — католики.

Венгрия тяготеет преимущественно к религии апостольской[101] и римской[102], хотя в столице ее проживает наибольшее после Кракова количество евреев. Основной капитал, как и везде, сосредоточен в их руках.

Пересекая довольно людное местечко, мы оказались в центре странного происшествия, вызвавшего непонятную панику среди народа.

Несколько женщин, бросив прилавки, окружили крестьянина, внезапно рухнувшего наземь и безуспешно пытавшегося подняться. Мужик был страшно разозлен.

— Да говорю же вам, что меня ударили… Меня толкнули так, что я сразу свалился!

— Кто же тебя ударил? — уперев руки в бока, вопрошала торговка.— Ведь ты шел совсем один, никого, кроме тебя, здесь не было!

— Меня ударили,— упорствовал пострадавший,— сильно ударили, прямо в грудь, черт побери!

Расспросив крестьянина, капитан Харалан получил следующее объяснение: тот мирно шел, когда вдруг ни с того ни с сего получил сокрушительный толчок в грудь. Он не видел нападавшего, но, судя по силе удара, это был настоящий богатырь. Но кто же он, непонятно! Очнувшись от толчка, крестьянин никого около себя не обнаружил.

Странно! Правду ли говорит мужик? Какой смысл ему лгать? Странно! Может быть, это был порыв ветра? Но в воздухе царило полнейшее спокойствие. Итак, человек упал от удара, грубого удара — ситуация необъяснимая.

В толпе предположили, что мужик в стельку пьян, потому и на ногах не держится. Но крестьянин отчаянно защищался, со слезой в голосе уверяя, что ничего не пил. Тем не менее конный жандарм арестовал потерпевшего.

Таким образом, инцидент оказался исчерпанным. Мы отправились дальше по одной из ведущих в гору улиц, держа курс к восточной части города, и попали в запутанное переплетение улочек и переулков, в настоящий лабиринт, из которого чужеземцу не так просто выбраться.

Наконец мы приблизились к замку на одной из вершин горы Вольканг.

Это была настоящая крепость, типичная для венгерских городов,— акрополь[103], «вар» — по-мадьярски. Неприступная феодальная[104] цитадель[105], грозная для внешних врагов, гуннов и турок, да и для подданных сеньора[106] тоже. Вдоль зубчатых стен протянулась галерея с навесными бойницами[107]. По углам могучие башни, самая высокая из них доминирует[108] над округой.

Подъемный мост, переброшенный через ров, поросший колючими кустами, привел нас к потайной двери между двух музейных ржавых мортир[109]. Над нами вытянулись жерла[110]старинных пушек.

Несколько солдат, несших караульную службу, оказали капитану Харалану подобающий его званию прием. Харалан предложил подняться на самую высокую башню. Я охотно согласился.

Не менее двухсот сорока ступеней винтовой лестницы вели к верхней площадке. Оттуда открывалось гораздо большее пространство, чем с башни семейства Родерихов. Дунай был виден в пределах не менее семи лье до поворота к востоку, в направлении Нёйзаца[111].

— Вот теперь, дорогой Видаль, весь город у наших ног! — закончил экскурсию мой симпатичный гид.

Я искренне поблагодарил будущего родственника за полезную и приятную прогулку:

— То, что я сегодня увидел, показалось мне чрезвычайно интересным, даже после Будапешта и Прессбурга.

— Счастлив слышать ваши слова! — отвечал Харалан.— Когда вы поближе познакомитесь с Рагзом и его жителями, у вас сохранятся самые лучшие воспоминания. Венгры — истинные патриоты. Мы любим родину сыновней любовью: и богатые и бедные! У нас ведь полное согласие между разными сословиями. Число бедняков ежегодно сокращается благодаря общественному милосердию. Не совру, если скажу, что здесь мало нищих. Впавшим в беду людям у нас тотчас оказывают поддержку.

— Я знаю, дорогой капитан. И доктор Родерих не щадит себя, чтобы помочь бедным… И мадам Родерих с вашей сестрой возглавляют многие благотворительные начинания…

— Мои мать и сестра делают только то, что обязаны делать люди их общественного положения и взглядов. Я полагаю, милосердие — самая настоятельная изо всех потребностей…

— И наверняка самая благородная,— подхватил я.

— Вообще-то Рагз спокойный город,— продолжал Харалан,— политические страсти его не потрясают. Но мы чрезвычайно ревниво относимся к сохранению своих прав и привилегий и всегда готовы защитить их. У моих земляков только один грех…

— Какой же?

— Склонность к мистике[112]. Легенды о призраках и привидениях, заклинания и всяческая чертовщина нравятся им больше всего. Они придают суевериям незаслуженно серьезное значение.

— Исключим из их числа доктора Родериха. Он врач и должен обладать трезвым рассудком. Но неужели ваши мать и сестра тоже подвержены этой слабости?

— Увы! Как и все остальные! Против невежества, а это именно невежество, я совершенно бессилен. Быть может, Марк меня поддержит…

— Если только не поддастся чарам мадемуазель Миры и не обратится в ее веру!

— Не исключено… А сейчас, месье Видаль, посмотрите-ка на юго-восток, туда, на окраину города… Видите террасу с бельведером?

— Да, конечно… И мне сдается, что это башня особняка Родерихов.

— Вы не ошиблись. Итак, в этом особняке есть столовая, а в этой столовой в данный момент идут приготовления к обеду. Поскольку вы являетесь одним из приглашенных…

— Я в вашем распоряжении, дорогой капитан!

— Итак, спускаемся! Оставим феодальную тишину[113] Вара, которую мы нарушили, и вернемся к дому по бульварам, через северную часть города.

По ту сторону красивого района, который тянется до городской черты, расположены бульвары. Их названия меняются при каждом пересечении с крупными улицами. На участке шириной более одного лье бульвары описывают кривую в три четверти окружности, замкнутую течением реки. Они засажены в четыре ряда огромными каштанами, липами, буками. С одной стороны тянется неглубокий ров с насыпью, за рвом — поле. По другую сторону — богатые особняки с палисадниками, пышными клумбами, фруктовыми садами, с бьющими из земли ключами.

В это время дня на проезжей части бульваров уже появлялись роскошные экипажи, на дорожках между деревьями гарцевали элегантные всадники и амазонки.

На последнем перекрестке мы свернули влево, спустились к бульвару Текей в направлении набережной Баттиани. Мое внимание привлек заброшенный дом, стоявший в глубине сада. Он выделялся из общего ряда особняков угрюмой отчужденностью. Окна дома закрыты ставнями, которые, судя по всему, не часто открывались. Замшелый цоколь[114] и маленький двор густо заросли чертополохом. Два дряхлых вяза с глубокими продольными трещинами на стволах покосились от старости. Фасадная дверь выцвела от непогоды, зимних ветров и снега. Три ветхих ступеньки крыльца, казалось, не выдержат человеческого веса.

Кроме нижнего цокольного этажа в доме был еще один, крытый грубыми горизонтальными брусьями, и квадратная башенка с узкими окнами, закрытыми плотными занавесками.

Дом производил впечатление нежилого.

— Чей это особняк?— поинтересовался я.— Он портит весь вид. Городу надлежало бы выкупить его и снести.

— Тем более, милый Видаль, в этом случае владелец покинул бы Рагз и убрался ко всем чертям собачьим, то бишь к ближайшим родственникам.

— Вот те на! Кто же хозяин?

— Один немец.

— Немец?

— Ну да, пруссак.

Неожиданно дверь дома отворилась. Вышли двое. Старший, лет шестидесяти на вид, остался на крыльце, а младший пересек двор и вышел на улицу.

— Вот это новость! — пробормотал Харалан.— Так он здесь? А я полагал, что он в отъезде…

Мужчина обернулся и заметил нас. Знал ли он Капитана? Не сомневаюсь! Они обменялись ненавидящими взглядами.

И я узнал этого человека. Едва он удалился на несколько шагов, я не смог сдержать своего изумления:

— Конечно же это он!

— Так вы уже встречались с этим типом? — Капитан Харалан был явно озадачен.

— Я плыл с ним на «Доротее» от Будапешта до Вуковара. Вот уж не думал встретить его в Рагзе! Неприятный сюрприз, должен признаться!

— Чтоб ему пусто было! — в сердцах сплюнул Харалан.

— Судя по всему,— заметил я,— вам не очень нравится этот немец!

— У меня есть серьезная причина для неприязни. Сей господин имел дерзость просить руки моей сестры!

— Как! — перебил я его.— Это Вильгельм Шториц?!

— Да, дорогой Видаль, это Вильгельм Шториц собственной персоной, сын Отто Шторица, знаменитого химика из Шпремберга. Значит, вы уже знали об этой истории?

Глава VI

Прошло два дня. Все свободное время я бродил по городу, подолгу стоял на мосту, соединяющем берега Дуная с островом Швендор, и не уставал любоваться полноводной рекой.

Имя Вильгельма Шторица против моей воли часто всплывало в памяти. Как я вскоре выяснил, он постоянно проживал в Рагзе вместе с единственным слугой по имени Герман, человеком не более симпатичным, чем сам. Фигура и походка этого Германа напомнили мне соглядатая, который следовал по пятам за мною и Марком по набережной Баттиани в день моего приезда.

Я решил ничего не говорить Марку о том, что Вильгельм Шториц возвратился в Рагз, чтобы понапрасну его не тревожить. Конечно, жаль, что отвергнутый соперник брата здесь, в городе, пока еще не заключен брачный союз Марка и Миры.

Утром шестнадцатого мая я собирался пойти погулять в окрестностях города, но ко мне заглянул брат.

— Дорогой Анри, прости меня, я так занят! — извинился он.— Ты не обидишься, если я не составлю тебе компанию на сегодня?

— Ради Бога, милый Марк! Занимайся своими делами, не беспокойся обо мне!

— Ну, смотри! Возвращайся к обеду, к семи часам!

— У доктора слишком вкусно кормят, чтобы я мог об этом забыть!

— Обжора! А ты помнишь о званом вечере, который состоится послезавтра? Будет весь высший свет!

— Это помолвка, Марк?

— Скорее, заключение брачного контракта[115]. Мы с Мирой давно уже помолвлены… Порою кажется, что мы всегда были обручены…

— Ну да, от рождения! — рассмеялся я.

— Вполне возможно!

— Итак, до встречи, счастливейший из счастливых!

— Не торопись, пока еще Мира не стала моей женой!

Марк распрощался. Уже на выходе я столкнулся с капитаном Хараланом.

— Вы? — удивился я. Мы договорились не встречаться сегодня.— Приятный сюрприз!

Мне показалось, что капитан весьма озабочен.

— Дорогой Видаль, мой отец желает поговорить с вами.

— Располагайте мною! — Я тотчас изменил свои планы, встревоженный неприятным предчувствием.

По дороге к дому Харалан не проронил ни слова. Что же случилось? О чем собирался говорить со мной доктор? Касалось ли это женитьбы Марка?

Доктор Родерих принял меня в своем кабинете. Он был так же озабочен, как и сын.

«Что же стряслось?» — недоумевал я.

Глава семейства предложил мне кресло напротив себя, а капитан остался стоять, облокотившись о каминную доску. Со все возраставшей тревогой я ждал первых слов.

— Месье Видаль,— начал доктор,— благодарю вас за то, что пришли сюда.

— Я в вашем распоряжении, месье Родерих,— отвечал я.

— Мне хотелось поговорить с вами в присутствии Харалана.

— Речь пойдет о свадьбе?

— Да.

— Вы собираетесь сказать мне нечто серьезное?

— И да и нет,— медленно проговорил доктор.— Ни жена, ни дочь, ни ваш брат не в курсе этого дела. И пусть они ничего не будут знать. Впрочем, судите сами, прав я или нет.

— Вчера после полудня,— продолжал доктор,— когда я вел прием, слуга доложил мне о посетителе, которого я вовсе не хотел принимать. Этим визитером был Вильгельм Шториц… Говорит ли вам что-нибудь это имя?

— Да, я в курсе.

— Значит, вам известно, что около полугода назад Вильгельм Шториц просил руки моей дочери. Мы ему отказали. Но он продолжал настаивать. Мне пришлось жестко и категорично поговорить с нахалом, чтобы у него не оставалось ни малейшей надежды…

Харалан нервно расхаживал взад и вперед по комнате, останавливаясь иногда у окна, чтобы бросить взгляд на бульвар Текей.

— Месье Родерих,— остановил я доктора,— мне известно об этом предложении, а также о том, что оно было сделано задолго до предложения моего брата. Таким образом, Вильгельму Шторицу отказали не потому, что мадемуазель Мира дала слово Марку. Просто вас, как я понимаю, не устраивала личность претендента.

— Вы правы. Никогда бы мы не согласились на этот союз, которому и дочь решительно воспротивилась.

— Хотел бы знать, вам претило общественное положение Шторица или не нравился его характер?

— Положение его, думаю, недурное,— отвечал доктор Родерих.— Отец наверняка оставил ему изрядное состояние… Что же касается личности…

— Догадываюсь, месье Родерих, можете не продолжать…

— Вы знакомы с ним? — Доктор с нескрываемым удивлением посмотрел на меня.

Я рассказал ему, при каких обстоятельствах судьба свела меня со Шторицем. Четыре дня этот немец был моим попутчиком на борту «Доротеи» от Будапешта до Вуковара. Видимо, он сошел там, потому что до Рагза я его не видел.

— И вот совсем недавно,— добавил я,— мы с капитаном Хараланом, прогуливаясь, случайно оказались возле дома Шторица, и я узнал вышедшего оттуда хозяина.

— Ходили слухи, что он покинул город несколько недель тому назад,— заметил доктор Родерих.

— Он действительно отсутствовал, раз месье Анри видел его в Будапеште,— вмешался капитан Харалан. В голосе его чувствовалось еле сдерживаемое раздражение.

Доктор продолжил:

— Что же касается образа жизни Вильгельма Шторица, то кто может похвалиться, что знает его? Это таинственный человек…

— Вы не преувеличиваете?

— Да нет, вряд ли,— вздохнул доктор,— отец его, Отто Шториц, давал поводы для самых странных легенд…

— Которые пережили самого Отто Шторица, насколько можно судить по информации в одной из будапештских газет. Если верить ей, время их не развеяло. Ходят слухи, что он был настоящий колдун, владевший дьявольскими тайнами и наделенный сверхъестественной силой. Люди каждый год ждут чего-то необычного у его могилы…

— Вот видите, месье Видаль,— заключил доктор Родерих,— значит, вас не удивляет, что в Рагзе у Отто Шторица темная репутация. Таков и отпрыск[116], который вчера дерзнул возобновить свои домогательства.

— Как? Вчера?! — вскричал я.

— Да, вчера, во время своего неожиданного визита.

В разговор вступил Харалан:

— Он, кроме всего прочего, еще и пруссак. Одного этого достаточно, чтобы отвергнуть его притязания!

— Когда мне доложили о Вильгельме Шторице, я, признаюсь, заколебался — принять его или не принять…

— Не надо было впускать его, папа! — горячился Харалан.— Этот человек должен зарубить себе на носу, что вход ему в этот дом раз и навсегда воспрещен!

— Ты прав, сынок.— Голос у доктора был как бы потухший.— Но я боялся довести его до белого каления, чтобы он чего-нибудь не вытворил.

— Я бы показал этому негодяю! — Рука Харалана сжала рукоять сабли.

— Именно поэтому,— доктор мягко тронул руку сына,— я и предпочел действовать осторожно. Положение Миры стало бы невыносимым, если бы Вильгельм Шториц затеял скандал и ее имя появилось на страницах газет.

Хотя я знал Харалана недолго, но уже понял его живую и импульсивную[117] натуру, особенно чувствительную ко всему, что касается семейных дел. Сказать по правде, и мне не нравилось появление в городе соперника Марка, а его новое посягательство на невесту брата возмущало меня.

Доктор в деталях описал этот визит. Вильгельм Шториц был груб и упорен. Он никак не хотел признать себя побежденным и гневно настаивал на своих претензиях, кричал, что любит молодую девушку и если она за него не пойдет, то не достанется никому.

— Мерзавец! — горячился капитан.— Как он посмел разговаривать в таком тоне! Я бы вышвырнул его вон! Негодяй!

Наблюдая за взбешенным Хараланом, я оценил благоразумие доктора, не допустившего скандала.

— Я поднялся и дал понять незваному гостю, что больше не желаю его слушать,— продолжал повествование месье Родерих.— Свадьба Миры назначена и состоится через несколько дней…

«Ни через несколько дней, ни позже!» — взвился Шториц. «Месье, извольте покинуть мой дом!» — указал я наглецу на дверь. Любой другой понял бы, что визит более не может продолжаться. Куда там! Немец только сбавил тон, надеясь мягкостью выиграть то, что проиграл грубостью. Он унижался и умолял хотя бы отсрочить свадьбу. Я взялся за колокольчик, чтобы вызвать слугу. Гнев снова обуял его. Не помня себя от ярости, он орал так, что слышно было на улице. К счастью, ни жены, ни дочери не было дома. Наконец, изрыгая безумные угрозы, Вильгельм Шториц соизволил удалиться. Смысл его странных угроз заключался в следующем: Мира не выйдет замуж за Марка. Никогда! Он прибегнет к таким средствам, перед которыми бессилен человеческий разум. В галерее Шторица поджидали какие-то люди… Я же остался, встревоженный этими загадочными словами.

Доктор не решился беспокоить ни жену, ни дочь, ни Марка. Последний был так же горяч и вспыльчив, как и Харалан. Бог весть что могли натворить в гневе двое молодых гордых мужчин.

Капитан неожиданно согласился с доводами отца.

— Ладно,— сдался он,— я не стану наказывать этого нахала. А если он явится ко мне? Или прицепится к Марку?… Если начнет нас шантажировать?…

Доктор Родерих не нашелся с ответом.

Оставалось ждать. Инцидент можно сохранить в тайне, если Вильгельм Шториц не начнет действовать. Мало ли что можно наговорить в отчаянии и гневе!

Я ломал голову, как он может помешать свадьбе. Вызовет Марка на дуэль или предпримет что-нибудь неприличное, скандальное, в соответствии со своим злобным характером? Наверняка месье Родерих в случае необходимости предупредит городские власти, и те сумеют справиться с зарвавшимся немцем.

А пока доктор взял у сына обещание не трогать Шторица, и Харалан скрепя сердце уступил отцу.

Вернулись с прогулки оживленные, ничего не подозревающие мадам Родерих, Мира и Марк. Я остался завтракать.

Пришлось выдумать предлог, чтобы объяснить свое столь раннее присутствие в кабинете доктора. Марк ничего не заподозрил. Завтрак прошел весело и непринужденно.

Когда встали из-за стола, мадемуазель Мира обратилась ко мне:

— Месье Анри, уж коль вы доставили нам такое удовольствие утренним визитом, может быть, побудете с нами весь день?

— А моя прогулка, мадемуазель?

— Совершим ее вместе.

— Я рассчитывал сегодня отправиться подальше…

— Вместе отправимся подальше…

— Пешком?!

— Пешком… Но стоит ли забираться слишком далеко? Я уверена, что вы еще не видели во всей красе остров Швендор.

— Я собирался туда завтра.

— Так пойдем сегодня! — радостно предложила Мира, не желая слушать возражений.

Конечно, я сдался на милость очаровательной победительницы.

В обществе милых дам и Марка я отправился на остров, преобразованный в городской парк, с маленькими рощицами, швейцарскими домиками, всевозможными аттракционами и развлечениями.

Однако приятная прогулка меня мало занимала. Я находился под впечатлением от утреннего разговора с доктором. Марк обратил внимание на мою рассеянность. Пришлось отделаться уклончивым ответом, сослаться на головную боль.

Боялся ли я встретить Вильгельма Шторица по дороге? Пожалуй, нет. Я размышлял над его угрозой. Что же он имел в виду, говоря: «Шторицы располагают средствами, перед которыми бессилен человеческий разум!»? Что означают эти странные слова? Стоит ли принимать их всерьез?… Не хочет ли он просто напугать Родерихов, чтобы добиться своего?…

Миновал день, за ним второй. Все было тихо. Я начал понемногу успокаиваться. Проходя мимо дома на бульваре Текей, я несколько раз видел слугу Шторица — Германа. А однажды и сам хозяин появился в одном из окон бельведера. Никаких действий Шториц не предпринимал.

Но в ночь с семнадцатого на восемнадцатое мая случилось непредвиденное.

Врата кафедрального собора запирались на мощный засов. Никто не мог пробраться туда незамеченным. Тем не менее объявление о бракосочетании Марка Видаля и Миры Родерих ночью было сорвано с доски, разорвано на клочки и яростно втоптано в землю. Объявление написали заново и повесили на прежнее место, тщательно заперев на засов врата. Но не более чем через час и его постигла участь первого. И заметьте,— при ясном свете дня! И так повторилось трижды на протяжении восемнадцатого мая. Ни поймать, ни даже выследить злоумышленника не удалось. Решили доску объявлений защитить крепкой решеткой.

Случай этот дал пищу для злых языков, но ненадолго. Потом о нем как будто забыли.

Но только не мы. Месье Родерих, Харалан и я придали этой злонамеренной выходке серьезное значение. У нас не было сомнения — это лишь начало военных действий, объявленных нам несостоявшимся женихом.

Глава VII

Да и кто другой мог совершить этот бессмысленный акт вандализма[118], как не проклятый пруссак!

Представьте себе возмущение капитана Харалана.

— Это все проделки подлого негодяя! — гремел он, потрясая сжатыми кулаками.— Как он умудрился выйти сухим изводы? Не сомневаюсь, на этом он не остановится! Я не допущу новых выходок!

— Больше хладнокровия, дорогой капитан! — уговаривал я.— Ради Бога, не сделайте опрометчивого шага! Это только осложнит ситуацию.

— Месье Видаль, если бы отец предоставил мне свободу действий, мы бы уже избавились от этого мерзавца!

— Я считаю, дорогой Харалан, с таким противником надо быть поосторожней!

— Поосторожней?… И вы туда же, месье Видаль! Что же, пусть он продолжает безобразничать? Вы этого хотите?

— Надо обратиться в полицию. Не забывайте о своей матери и сестре. Будьте благоразумней!

— Да разве они не узнают, что произошло?

— Никто им ничего не скажет, да и Марку тоже. А после свадьбы решим, как следует поступить.

— После свадьбы?…— задумчиво произнес капитан.— А если окажется слишком поздно?

Родерихи были заняты подготовкой к званому вечеру, который они назначили на сегодня. Они желали не ударить лицом в грязь и задать пир на весь мир. У доктора было много друзей в высшем свете, так что приглашений разослали изрядное количество. В особняке Родерихов, как на нейтральной территории, мадьярской аристократии предстояло встретиться с военными, судейскими чинами, городскими чиновниками… Сам губернатор Рагза принял приглашение доктора, с которым его соединяли узы давней дружбы.

В залах особняка свободно разместятся ожидаемые полторы сотни гостей. Богатый ужин сервируют в галерее к концу вечера.

Мира, как истинная мадьярка, ревностно относилась к нарядам. Неудивительно, что в столь значительный для себя день девушку более всего занимал ее туалет. Сказанное мною по поводу Миры Родерих справедливо и для всех прочих дам и мужчин, собиравшихся на званый вечер. Так что событие обещало быть просто блестящим.

Весь день я провел у доктора в ожидании. В какой-то момент я облокотился на подоконник, рассеянно глядя на набережную Баттиани, и вдруг, к большой досаде, заметил Вильгельма Шторица, медленно бредущего вдоль набережной с уныло опущенной головой. Поравнявшись с особняком Родерихов, он неожиданно выпрямился и какой же взгляд метнул в сторону окон, если бы вы видели! Так он прошелся несколько раз, продолжая метать молнии. Даже мадам Родерих обратила на это внимание мужа, но тот поспешил отвлечь ее.

Когда мы с Марком вышли из дому и направились к отелю «Темешвар», этот Шториц снова попался нам. Заметив моего спутника, он остановился как вкопанный, сильно побледнев и растопырив руки, как в каталептическом[119] припадке. Боже, не брякнется ли он оземь? В глазах его сверкала лютая ненависть. Лишь пройдя несколько шагов, брат спросил меня:

— Ты обратил внимание на этого человека?

— Конечно!

— Это Вильгельм Шториц, помнишь, я тебе о нем говорил?

— Я знаю.

— Откуда?

— Капитан Харалан показал мне его как-то при случайной встрече.

— А я полагал, что его нет в Рагзе,— задумчиво проговорил Марк,— хотя, впрочем, какое это имеет значение!

— Ни малейшего,— солгал я.

К девяти часам вечера к особняку Родерихов стали съезжаться гости. Доктор, его жена и дочь любезно встречали их при входе в галерею, залитую ярким светом зажженных люстр. Наконец появился и губернатор Рагза. Его превосходительство тепло и сердечно поздравил все семейство. Жениха и невесту, которую знал еще ребенком, он осыпал комплиментами и добрыми пожеланиями. Поздравления сыпались со всех сторон.

Между девятью и десятью часами появились представители городских властей, офицеры, товарищи Харалана, который хотя и показался мне озабоченным, но держался превосходно, радушно привечая гостей. Туалеты приглашенных дам выделялись великолепной роскошью и вкусом среди военных мундиров и парадных мужских костюмов. Гости, оживленно переговариваясь, прогуливались по залам и галерее, любовались богатыми подарками, выставленными в докторском кабинете. Особым изяществом отличались подарки жениха.

На столике в большой гостиной лежал брачный контракт, который надлежало подписать в ходе вечера. На другом столике с гнутыми ножками и инкрустированной[120] столешницей[121] стоял прекрасный букет белых роз и флердоранжа[122] — непременный спутник обрученных. Согласно мадьярскому обычаю, рядом с букетом на бархатной подушечке лежал свадебный венок, который наденет невеста в день венчания, отправляясь в кафедральный собор.

Вечер планировался в трех частях: концерт, торжественное подписание брачного контракта, бал. Танцы начнутся не ранее полуночи. О столь позднем времени жалели, вероятно, все приглашенные, ибо, повторяю, нет другого развлечения, которому венгры и венгерки предавались бы с большим наслаждением и страстью.

Играл замечательный цыганский оркестр. Очень популярный в Венгрии, он впервые выступал в Рагзе, где о нем были наслышаны.

Известно, что венгры — большие поклонники музыки. Однако, по наблюдениям, между ними и немцами есть существенное различие в манере наслаждаться музыкой. Мадьяр — не исполнитель. Он не поет, а если поет, то совсем немного. Он жадно внимает звукам. А если речь идет о народной музыке, то слушание для него одновременно и серьезное дело, и огромное удовольствие.

Оркестр состоял из двенадцати исполнителей и дирижера. В программе концерта — эффектные музыкальные пьесы, венгерские мелодии — боевые песни, военные марши. Именно их венгры, люди гордые и темпераментные, предпочитают романтической и мечтательной немецкой музыке.

Удивительно, что для нынешнего вечера, вечера подписания брачного контракта, не выбрали более подходящую, «свадебную», музыку. Но подобной традиции не сложилось, а Венгрия — страна традиций. И хранит верность народным мелодиям, как Сербия — балладам, Валахия — дойнам…[123] Венгры обожают захватывающие мелодии, ритмические марши, воскрешающие воспоминания о военных баталиях, славящие незабываемые исторические подвиги.

Цыгане нарядились в пестрые национальные костюмы. Я невольно залюбовался их живописным видом — смуглыми лицами, жгучими очами, ослепительной белизной улыбок, шапками черных жестких кудрей.

Аудитория благоговейно внимала музыке, затем разразилась исступленными аплодисментами. Цыгане исполняли самые популярные в Венгрии произведения так лихо, громко и торжественно, что эхо от концерта раскатывалось, наверное, по всей пуште.

Я испытывал самое живое наслаждение от пребывания в изысканном мадьярском обществе, особенно в те минуты музыкальных пауз, когда до меня долетал далекий рокот великого Дуная.

Не стану уверять, что Марк полностью отдался этой странной музыке. Другая, более нежная и задушевная, пьянила его. Сидя возле Миры Родерих, он не сводил с нее глаз. Влюбленные взгляды красноречивей музыки для соединившихся сердец.

Когда утихла буря аплодисментов, доктор Родерих и капитан Харалан поблагодарили музыкантов в самых лестных выражениях, и оркестр удалился.

Наступил торжественный момент подписания брачного контракта. Это было исполнено с надлежащей торжественностью, после чего гости разбрелись по залам и ярко освещенному саду. Лакеи обносили всех желающих прохладительными напитками.

Ничто не нарушало праздника. Не было оснований предполагать, что, начавшись так удачно, он и не завершится столь же успешно, ко всеобщему удовольствию. Если какие-то опасения и роились в моей голове, то теперь я должен был обрести полную уверенность в благополучном исходе вечера.

С легким сердцем и французской галантностью я любезничал с хозяйкой дома.

— Месье Видаль,— отвечала мне мадам Родерих,— мне очень приятно, что не только вы, но и мои гости, кажется, довольны сегодняшним событием. Но более всего я рада счастью наших милых детей…

— Которым они обязаны вам.— Я благоговейно поцеловал руку матери невесты.— Разве самое великое благо, о котором только могут мечтать родители, не есть ли счастье их детей?!

По странной ассоциации[124] эта фраза, достаточно банальная[125], напомнила мне о Вильгельме Шторице.

Зато капитан Харалан, казалось, совершенно забыл о неприятеле. Он переходил от одной группки к другой, балагурил, развлекал и смешил, оживляя праздник искрометной молодой радостью… Не одна юная особа поглядывала на юношу с нескрываемым восхищением. Капитан явно был в ударе и наслаждался тем расположением, которое, можно сказать, весь город стремился засвидетельствовать его семье.

— Дорогой Харалан.— Я взял его под руку.— Если конец вечера будет достоин его начала…

— Не сомневайтесь! — горячо подхватил он.— Музыка — это прекрасно, но танцы — еще лучше!

— Черт побери! — подхватил я в таком же веселом тоне.— Клянусь, в этом деле француз не уступит мадьяру! Знайте же, что ваша сестра пригласила меня на второй вальс!

— Почему не на первый?

— Ха-ра-лан! — укоризненно протянул я.— Первый вальс принадлежит Марку. Вы забыли о традиции? Уж не хотите ли вы, чтобы мы с ним поссорились?

— Ох, и правда, месье Анри! Ведь жениху и невесте принадлежит честь открытия бала!

Снова появился цыганский оркестр, музыканты расположились в глубине галереи. В кабинете доктора расставили столы, чтобы солидные господа, пренебрегающие вальсами и мазурками, могли отдаться удовольствию карточной игры.

Итак, оркестр был готов взяться за смычки и трубы, ожидая знака Харалана. Вдруг со стороны галереи, дверь которой выходила в сад, донесся сильный и грубый голос. То была странная песня, с прыгающим ритмом, лишенная определенной тональности, без мелодической связи.

Занявшие позиции для вальса пары остановились. Быть может, это какой-то сюрприз, подготовленный хозяевами?…

Капитан Харалан подошел ко мне и спросил шепотом:

— Что это, как вы думаете?

— Не знаю,— отвечал я растерянно.

— Откуда доносится песня? С улицы?

— По-моему, нет…

Действительно, тот, чей голос поразил нас, должен был находиться в саду, на пути в галерею. Возможно, он уже переступал ее порог.

Капитан схватил меня за руку и потянул за собою к двери, распахнутой в сад.

На галерее мы насчитали с десяток людей, помимо оркестрантов, сидящих за пюпитрами. Другие приглашенные группировались в салонах и в зале. Те, кто прогуливался на свежем воздухе, возвращались обратно. Естественно, никто из них не мог производить столь странные звуки.

Капитан Харалан остановился на крыльце. Я встал рядом, и наши взгляды тщательно исследовали сад, залитый ярким светом до самых укромных уголков.

В этот момент месье и мадам Родерихи присоединились к нам. Доктор сказал сыну несколько слов, на которые тот ответил отрицательным жестом.

Тем временем голос продолжал звучать, приближаясь.

Взяв Миру за руку, Марк вышел с нею на крыльцо. Мадам Родерих окружили дамы и засыпали ее вопросами, на которые она, увы, не могла ответить.

— Я сейчас все выясню! — крикнул капитан, спускаясь с крыльца.

Доктор Родерих, несколько слуг и я последовали за ним.

Неведомый певец, казалось, был в нескольких шагах от галереи.

И вдруг его голос умолк.

Обошли сад, обыскали все заросли. Иллюминация не оставила темных мест. Обследовали буквально каждый дюйм, но никого не нашли.

Быть может, это распевал какой-нибудь запоздалый прохожий-забулдыга, бредя по бульвару Текей?

Допущение маловероятное, к тому же скоро установили, что бульвар оставался абсолютно пустынным в этот поздний час.

Единственный огонек мерцал в пятистах шагах с левой стороны, он был едва заметен и пробивался из бельведера Вильгельма Шторица.

Мы вернулись на галерею. На расспросы гостей, увы, нечего было ответить. Харалан дал знак музыкантам. Пары построились вновь.

— Ну что, вы уже выбрали себе партнершу? — весело окликнула меня мадемуазель Мира.

— Моя партнерша — это вы, мадемуазель, но только на второй тур вальса…

— Ну, дорогой Анри,— улыбнулся Марк,— мы не заставим тебя долго ждать.

Марк ошибся. Мне пришлось ожидать обещанного Мирой вальса гораздо дольше. По правде говоря, я жду его до сих пор.

Оркестр завершил прелюдию[126], когда внезапно голос певца раздался вновь, и на этот раз — в самом центре зала…

К смятению гостей добавилось чувство негодования. Голос распевал во всю глотку «Песню ненависти» Фредерика Марграда — немецкий гимн, скандально знаменитый духом свирепости и насилия. Это уже была откровенная провокация, вызов венгерскому патриотизму, прямое и наглое оскорбление.

Певца никто не видел. Однако он был здесь, в центре зала, полного людей. Паника охватила гостей, особенно женщин.

Капитан Харалан пересекал зал с горящим взором, сжатыми кулаками, готовый немедленно схватить неведомое существо.

Громогласно пропев последний рефрен «Песни ненависти», певец замолк.

И вот тогда я увидел… Да! И сотня людей, как и я, увидела то, во что невозможно поверить…

Букет, стоявший на столике с гнутыми витыми ножками, вдруг сорвался с места и в мгновение ока, разодранный в клочья, усеял пол нежными лепестками. На глазах у изумленной публики невидимые руки на мелкие кусочки разорвали брачный контракт, и бумажные обрывки смешались с розовыми лепестками.

Присутствующих охватил ужас. Каждому захотелось поскорее покинуть дом, где происходит такая чертовщина. Началось столпотворение. Я спрашивал себя: «Уж не сошел ли я с ума?»

Капитан Харалан схватил меня за плечи в бессильном гневе.

— Это все Вильгельм Шториц!

Вильгельм Шториц? Да уж не спятил ли капитан?! Я ущипнул себя, чтобы убедиться, не дурной ли сон это! В этот момент я отчетливо увидел собственными глазами, как брачный венок, лежавший на бархатной подушечке, поднялся в воздух, проплыл через салон, а потом через галерею и исчез в садовых зарослях. Клянусь, ничья рука не коснулась его. Венок двигался сам собою!

— С меня довольно! — прямо-таки зарычал Харалан и пулей выскочил из гостиной. Словно смерч, пролетел через галерею и бросился бежать по бульвару Текей.

Я последовал за ним.

Мы добежали до особняка Вильгельма Шторица. Наверху башенки слабо светилось окно. Капитан ухватился пятерней за калитку и потряс ее с бешеной силой. Я присоединился к нему. Но прочная дверь лишь слегка содрогалась от наших ударов и толчков. Несколько минут мы тарабанили в исступлении. Ярость лишила нас здравого рассудка.

Внезапно дверь тихо отворилась. Вильгельм Шториц как ни в чем не бывало собственной персоной стоял на пороге своего дома.

Глава VIII

Надо ли говорить, что вечер был безнадежно испорчен и закончился вместе с описанной сценой. Молодые были близки к отчаянию. Испоганенный свадебный букет, разорванный в клочья брачный контракт, похищенный у всех на виду венок невесты! И это накануне венчания! Какое дурное предзнаменование!

Слухи о чудесах в особняке Родерихов быстро распространились по всему городу. Как я и предполагал, публика не желала допустить, что эти невероятные события имеют реальную, естественную природу. Предстояло найти ключик к этой загадке.

Целый день зеваки толпились под окнами особняка доктора Родериха. Простой люд, в основном женщины, стекались на набережную Баттиани из самых отдаленных уголков взбудораженного города. Одни передавали друг другу невероятные небылицы, приправляя их собственной фантазией, другие в суеверном страхе, но с кошачьим любопытством просто пялились на загадочный особняк.

Ни мадам Родерих, ни ее дочь не выходили на обычную утреннюю прогулку. Мира оставалась возле матери, потрясенной ночным кошмаром и слегшей в постель.

В восемь утра Марк появился у меня. С ним были доктор и капитан Харалан.

— Анри,— начал Марк,— я приказал никого к нам не пускать. Тут нас не подслушают… Мы здесь одни…

Боже, как переменился за одну ночь мой милый брат! Еще накануне сиявшее счастьем лицо его осунулось и побледнело. Он показался мне гораздо более удрученным, чем того требовали обстоятельства.

Доктор Родерих держал себя в руках и выглядел спокойным, в отличие от Харалана, который нервничал и не мог скрыть своего возбуждения. Стиснутые зубы и беспокойный взгляд говорили о крайнем напряжении и страдании молодого человека.

Я решил сохранять хладнокровие и поначалу поинтересовался самочувствием мадам Родерих и Миры.

— Обе чрезвычайно тяжело перенесли вчерашний инцидент,— отвечал доктор,— потребуется несколько дней, чтобы они оправились от шока. Однако Мира уже собрала всю свою волю и старается успокоить мать, захворавшую после пережитого. Надеюсь, вчерашнее потрясение в скором времени забудется, лишь бы эти достойные сожаления сцены не повторились…

— Не повторились? — переспросил я.— Этого не следует опасаться, доктор! Обстоятельства, при которых произведены эти фокусы,— могу ли я называть как-нибудь иначе то, что произошло? — больше не представятся.

— Как знать?— помедлил с ответом доктор.— Как знать?! Я хотел бы как можно скорее завершить дело со свадьбой, боюсь, что угрозы Шторица…

Доктор вовремя остановился, взглянув на Марка. Ведь тот ничего не знал о недавнем демарше соперника. К счастью, брат не обратил внимания на последние слова месье Родериха.

Харалан хранил полное молчание, очевидно ожидая, пока я выскажусь о событиях вчерашнего вечера.

— Месье Видаль,— продолжил доктор,— а что вы думаете обо всем этом?…

— Я скептик[127] и не могу принимать всерьез чудеса, свидетелями которых мы стали. Как ученый, предпочитаю не видеть в них ничего сверхъестественного, при кажущейся необъяснимости.

— Месье Родерих,— успокоил я доктора,— «все это», использую ваше выражение, не стоит того, чтобы долго ломать над ним голову. Я полагаю, мы стали жертвами дурной шутки. Мистификатор[128] затесался среди ваших гостей и решил дополнить развлекательную программу званого вечера сеансом чревовещания, имевшим столь прискорбный эффект. Уверяю вас, в наше время подобные опыты исполняются с удивительным искусством.

Капитан Харалан буквально пожирал меня глазами. В них явственно читались ирония и недоверие. Он как бы говорил: «Мы здесь не для того, чтобы выслушивать подобные разглагольствования!»

Доктор очень вежливо прервал меня:

— Вы мне позволите, месье Видаль, не принимать на веру того, что мы стали жертвами какого-то ловкого фокусника…

— Месье,— возразил я,— ничего иного я не могу сказать по этому поводу. Я решительно отвергаю вмешательство сверхъестественной силы…

— Естественной,— вступил в разговор капитан,— естественной, только использующей приемы и методы, секрет которых нам неизвестен.

— Однако же,— настаивал я,— в том, что касается услышанного вчера голоса — а это, несомненно, был человеческий голос, не правда ли? — почему не предположить, что мы имеем дело с эффектом чревовещания?

Доктор отрицательно покачал головой, всем своим видом выражая несогласие с моей точкой зрения.

— Если я приму ваши объяснения, месье Видаль, будто некий мистификатор или, точнее, оскорбитель сумел пробраться в особняк и все мы, простофили, попались на удочку чревовещателя[129] — во что я не верю,— то что вы скажете об изничтоженных на наших глазах букете и брачном контракте? О похищенном невидимой рукой венке?…

В самом деле, приписывать оба инцидента одному фокуснику, сколь бы ловок и изобретателен он ни был, разум отказывался. И все-таки есть поразительно искусные чародеи!

Капитан Харалан поддержал отца:

— Ну скажите, милый Видаль, разве так всемогущ ваш чревовещатель? Неужели это он, цветок за цветком, оборвал и растоптал весь букет, растерзал на клочки подписанный контракт, уволок в кусты свадебный венок?…

Я промолчал.

— Не станете ли вы утверждать,— продолжил, все более оживляясь, Харалан,— что мы стали жертвами галлюцинации?

— Разумеется, нет. О галлюцинации речи быть не может! Добрая сотня человек созерцала происходящее.

После затянувшейся паузы, которую я и не пытался прервать, доктор подытожил:

— Давайте примем вещи как они есть и не будем понапрасну изводить себя. Мы стоим перед лицом фактов, которые как будто не поддаются естественному объяснению, а вместе с тем эти факты неоспоримы. Не выходя за границы реального, прикинем, есть ли кто-нибудь, не глупый шутник, а настоящий враг, который хотел бы из мести испортить вечер?

Слова доктора ставили проблему на реальную почву.

— Враг?!— изумился Марк.— Враг вашей семьи или моей? Вы знаете такого?!

— Да! — вздохнул капитан Харалан.— Это тот, кто еще до вас, Марк, просил руки моей сестры.

— Вильгельм Шториц?

— Вильгельм Шториц.

И Марка посвятили в события, о которых он доселе не ведал. Доктор рассказал о новой попытке, которую Вильгельм Шториц предпринял несколько дней тому назад. Мой брат узнал о категорическом отказе доктора и об угрозах Шторица. Угрозы эти были такого свойства, что давали основание предполагать участие Шторица в разыгравшемся спектакле.

— И вы молчали!— Марк был не на шутку обижен.— Только сегодня, когда Мире грозит опасность, вы соизволили предупредить меня! Ну, Шториц, я до тебя доберусь!

— Не горячитесь, Марк,— подал голос Харалан.— Предоставьте мне эти заботы!…

— Он оскорбил мою невесту! — Марк был вне себя.

Гнев ослепил обоих.

Конечно, Вильгельм Шториц угрожал отомстить семье Родерихов — это так. Однако невозможно доказать, что он замешан во вчерашнем происшествии. На одном предположении не строится обвинение. Нельзя сказать: «Это вы оскорбили присутствующих, распевая «Песню ненависти». Это вы разорвали букет и брачный контракт. Это вы украли венок». Ведь свидетелей нет! Никто не видел Вильгельма Шторица на месте преступления!

А потом, разве мы не нашли его в собственном доме? Разве не он открыл нам дверь? Конечно, пришлось прождать порядочное время, вполне достаточное, чтобы успеть вернуться из особняка Родерихов, если он там был. И еще, как он мог проникнуть к себе в дом незамеченным, если мы с Хараланом ни на миг не отходили от дверей?…

Все это я втолковывал двум горячим головушкам — Марку и Харалану. Логику моих рассуждений доктор Родерих признал первым. Но молодые люди были чересчур возбуждены, не хотели меня слушать и рвались немедленно двинуться к дому на бульваре Текей.

Наконец после долгих споров пришли к единственно верному решению: пойти в городскую ратушу, уведомить начальника полиции, рассказать об угрозах, которыми Шториц стращает Марка и его невесту. Не забыть упомянуть, что шантажист[130], по его словам, располагает тайными средствами, превосходящими человеческие возможности — пустое тщеславие, конечно,— но все-таки… И дело начальника полиции решить, надо ли принимать меры против этого негодяя и какие. Полиция способна действовать эффективнее, чем частное лицо.

Да и кто мог гарантировать, что в доме Шторица открыли бы дверь двум разгневанным молодым людям, если бы Марк с капитаном все-таки пошли туда? Что, им следовало ломиться в чужое жилище силой? По какому праву? У полиции же такое право есть.

Сойдясь на принятом решении, Марк вернулся в особняк Родерихов, а мы с доктором и Хараланом отправились в городскую ратушу.

Часы показывали половину одиннадцатого.

Начальник полиции принял нас немедленно.

Это был невысокий мужчина с энергичной физиономией и пытливым взглядом, тактичный и обходительный. Месье Штепарк обладал практичным умом и превосходным профессиональным нюхом. Поговаривали, он проявлял удивительную сноровку в самых сложных делах. С нами говорила сама любезность. Начальник полиции уверил нас, что сделает все возможное и невозможное для прояснения этой темной истории, но сомневается, удастся ли успешно расследовать столь необычные обстоятельства.

Он исподволь приступил к допросу:

— Месье Родерих, есть ли у вас недруг, который из чувства ненависти или мести мог бы действовать против вашей семьи, особенно в связи с предстоящей свадьбой мадемуазель Миры Родерих и Марка Видаля?

— Думаю, что да,— ответил доктор.

— Кто же он?

— Некто Вильгельм Шториц,— опередил отца нетерпеливый капитан.

Месье Штепарк не выказал удивления.

Доктор рассказал ему все: и что Вильгельм Шториц просил руки Миры, получил отказ, снова пытался добиться своего, а после повторного отказа грозился расстроить свадьбу одному ему известными средствами, перед которыми бессильно могущество человека.

— Да,— подтвердил месье Штепарк,— он начал с уничтожения брачного объявления, да так ловко, что не удалось схватить его за руку.

Мы были того же мнения.

Однако полное наше единодушие ничуть не прояснило суть самого феномена[131]. Ведь полиция действует исключительно в области реального. Она может иметь дело лишь с преступником из плоти и крови. Что касается фантомов[132] и призраков — это вне ее компетенции. Истребитель афиш, разрушитель букета, похититель венка должен быть конкретным человеком. Тогда он будет схвачен и арестован.

Месье Штепарк признал, что наши подозрения относительно Вильгельма Шторица небеспочвенны.

— Этот тип,— заявил он,— всегда казался мне подозрительным, хотя на него и никогда не жаловались. Он очень скрытен. Никто не знает, на какие средства он живет, почему покинул Шпремберг, свой родной город. Почему он, пруссак, прибыл на жительство в страну, враждебную к его соотечественникам?… Почему он уединился со старым слугой в доме на бульваре Текей, куда никому нет доступа? Все это весьма подозрительно… Весьма!

— Что вы собираетесь предпринять, месье Штепарк?— поинтересовался капитан Харалан.

— Прежде всего необходимо провести обыск в этом доме,— ответил начальник полиции,— быть может, мы найдем какие-нибудь документы… Какую-то улику…

— Но для обыска потребуется разрешение губернатора,— заметил доктор.

— Не беспокойтесь, месье Родерих! Речь идет об иностранце, к тому же этот иностранец угрожал вашей семье. Его превосходительство даст согласие на обыск, можете не сомневаться!

— Между прочим, губернатор вчера посетил наш праздник,— вставил я словечко.

— Я знаю, месье Видаль. Он меня уже вызывал по этому поводу и сообщил о фактах, свидетелем которых довелось ему стать.

— Он как-то объяснил их? — заинтересовался доктор.

— Нет! Он не нашел никакого вразумительного объяснения случившемуся.

— Однако,— вклинился я в разговор,— когда он узнает, что в деле замешан Вильгельм Шториц…

— Ему только еще сильнее захочется во всем разобраться,— подхватил месье Штепарк.— Будьте любезны подождать, господа! Я отправляюсь прямо во дворец и через полчаса принесу разрешение на обыск в доме по бульвару Текей!

— Вы нам позволите пойти туда вместе с вами? — спросил Харалан.

— Как вам будет угодно, капитан! И вам тоже, месье Видаль! — пригласил нас начальник полиции.

— Идите с месье Штепарком и его агентами,— обратился к нам доктор Родерих,— а я хочу побыстрее вернуться домой. Когда обыск закончится, приходите к нам вместе с Хараланом, месье Видаль!

— Преступник будет арестован, если подозрения подтвердятся,— решительно добавил месье Штепарк.

Начальник полиции отправился во дворец, следом за ним ушел и доктор. Мы с Хараланом остались вдвоем в кабинете ждать. Говорить было не о чем. Меня беспокоило нервное состояние капитана. Сможет ли он держать себя в руках, очутившись лицом к лицу со своим врагом? Не навредит ли расследованию излишняя горячность и несдержанность оскорбленного юноши?

Месье Штепарк вернулся ровно через полчаса с разрешением на обыск. Еще он принес мандат, дававший право предпринимать любые действия по своему усмотрению, в зависимости от обстоятельств.

— А теперь, господа,— приказал он,— попрошу вас выйти из полицейского управления первыми… Я пойду в одну сторону, мои агенты — в другую… А через двадцать минут встретимся возле дома Шторица. Таковы правила конспирации. Договорились?

— Договорились! — по-военному отчеканил капитан Харалан.

Выйдя вдвоем из городской ратуши, мы спустились к набережной Баттиани.

Глава IX

Месье Штепарк направился к месту назначения через северную часть города, а две группы агентов пересекали центральные кварталы. Мы с капитаном дошли до конца улицы Иштвана Первого, а затем двинулись по набережной вдоль Дуная.

Было пасмурно. Плотные серые облака стремительно неслись с востока. Под сильным ветром кренились парусные лодки, почти чиркая тугими парусами по желтым водам Дуная. Пары аистов и журавлей, выставляя головы против ветра, пронзительно кричали. Тучи грозили тропическим ливнем.

Прохожие на улице попадались редко. Исключение составлял торговый квартал. В этот час здесь было оживленно. Если бы начальник полиции и агенты пошли вместе с нами, то мы бы неизбежно привлекли всеобщее внимание.

Капитан Харалан хранил упорное молчание. Я опасался, что он не совладает с собой, встретившись со Шторицем. Ненависть в нем так и кипела! Я уже почти жалел, что мы напросились сопровождать полицейских.

За четверть часа мы дошли до конца набережной Баттиани, где на углу стоял особняк Родерихов. Все окна нижнего этажа закрывали жалюзи. Какой контраст с праздничной оживленностью накануне!

Харалан обвел взглядом закрытые окна. Глубокий вздох вырвался из его груди, рука угрожающе взметнулась вверх, но он не произнес ни слова.

Завернув за угол, мы поднялись по бульвару Текей и вскоре оказались у дома Шторица.

Какой-то человек с небрежным видом прогуливался перед дверью, не вынимая рук из карманов. Это был начальник полиции. Мы с капитаном, как было условлено, приблизились к нему.

Почти сразу же появились и шестеро агентов в цивильной одежде. По знаку месье Штепарка они заняли позиции вдоль изгороди. С ними пришел и слесарь, его услуги могли потребоваться в случае, если дверь не откроют на стук.

Как обычно, окна в доме Шторица были закрыты плотными ставнями, непроницаемы были и стекла башенки бельведера.

— Наверняка никого нет дома! — обратился я к полицейскому.

— Вряд ли! — ответил он.— Видите дымок из трубы с левой стороны крыши?

Действительно, слабая струйка дыма дрожала над трубой. Как я ее сразу не заметил?!

— Если хозяина нет,— добавил месье Штепарк,— может быть, слуга на месте, а нам все равно, кто нам откроет.

Учитывая нервозность капитана Харалана, я предпочел бы, чтобы Вильгельма Шторица не оказалось дома и даже чтобы он вообще покинул город.

Начальник полиции постучал молотком, висевшим на раме решетки[133]. Мы ожидали, что кто-нибудь появится в окне или отопрет дверь изнутри.

Прошла минута. Никого. Второй удар молотка… Обернувшись к слесарю, месье Штепарк распорядился:

— Действуйте!

Тот выбрал подходящий инструмент в своей связке. Едва он вставил в замочную скважину пружинную защелку, ручку в виде утиного клюва, дверь без труда поддалась.

В сопровождении четырех агентов мы зашли во двор. Двое агентов остались за воротами.

Входная дверь в доме также оказалась закрытой.

Месье Штепарк дважды постучал своей тростью. Никто не ответил. Стояла гробовая тишина.

Слесарь поднялся на крыльцо и вставил отмычку в замочную скважину. Замок неожиданно мягко клацнул. Дверь отворилась.

Свет в коридор попадал из зарешеченной фрамуги над дверью и с другого конца, через витраж второй двери, ведущей в сад.

Начальник полиции сделал несколько шагов по коридору и зычно крикнул:

— Эй! Кто-нибудь есть в доме?!

Ответом было молчание. И после повторного окрика в доме царила такая же гнетущая тишина. Разве что, напрягшись и сконцентрировав все свое внимание, можно было уловить какой-то тихий шорох в одной из боковых комнат… Но скорее всего, нам это показалось. Шорох больше не повторялся.

Месье Штепарк прошел в конец коридора. Мы с капитаном Хараланом следовали за ним.

Один из агентов занял наблюдательный пост на крыльце.

Через открытую дверь был виден заброшенный сад площадью от двух до трех тысяч квадратных туазов с давно не кошеной лужайкой в центре. Лужайку огибала извилистая аллея, заросшая густым кустарником. За высокими деревьями угадывалась стена.

Заброшенность и запустение царили повсюду.

В саду агенты не нашли никого, обнаружили только свежие следы на траве.

Все окна дома были закрыты ставнями, кроме последнего на первом этаже, освещавшего лестницу.

Похоже, что обитатели странного дома ненадолго вышли и скоро вернутся. Ведь дверь не заперта на ключ, просто ее захлопнули… Впрочем, может быть, они пронюхали о намерениях полиции и вовремя удрали?

— Откуда они могли узнать об обыске? Вряд ли! — усомнился я.— Думаю, они вот-вот вернутся.

Месье Штепарк покачал головой, всем своим видом выражая крайнюю степень сомнения.

— А дым?…— настаивал я на своем.— Он вьется над трубой, значит, где-то горит огонь…

— Ну хорошо, попробуем поискать хозяина! — согласился начальник полиции.

Убедившись в том, что в саду и во дворе никто не прячется, месье Штепарк предложил обследовать дом. Коридорная дверь захлопнулась за нами.

В коридор выходило четыре комнаты. В одной из них, со стороны сада, оказалась кухня. С нее и начался обыск. Сквозь закрытые ставни проникала узкая полоска света. Один из агентов распахнул створки. Стала видна чугунная печь, труба, уходившая под козырек широкой вытяжки. По обе стороны печи — по шкафу, в середине убогого помещения — стол, два плетеных стула и две табуретки. По стенам развешана небогатая кухонная утварь. В углу тикают настенные ходики-«кукушка». Положение гирь указывало, что их подтягивали накануне. В печи тлели угли.

— Кухня есть,— заметил я,— но где же повар?…

— И его хозяин? — добавил капитан Харалан.

— Продолжим поиски,— упрямо сдвинул брови месье Штепарк.

Две другие комнаты цокольного этажа, выходившие во двор, были осмотрены одна за другой. Гостиную украшала штофная[134] мебель старинной немецкой работы. Обивка местами сильно протерлась и залоснилась. На каминной полке с металлическими подставками для дров стояли часы в затейливой оправе из камешков и ракушек, довольно дурного вкуса. Неподвижные стрелки и густая пыль на циферблате свидетельствовали о том, что их давненько не заводили. На стене напротив окна висел портрет в овальной раме, снабженный табличкой с именем «Отто Шториц».

Уверенный рисунок и мрачноватые тона говорили о высоком качестве произведения, хотя поставленное в уголке имя художника ничего не сказало нам.

Капитан Харалан впился глазами в полотно.

На меня лицо Отто Шторица тоже произвело сильное впечатление. Сказалось ли настроение? Или же таковым было влияние окружающей обстановки? Но здесь, в этой старинной, давно необитаемой гостиной, ученый показался мне фантастическим существом.

Мощная голова, кустистая шевелюра, огромный лоб, пылающие словно угли глаза… Взгляд его следовал за тобой повсюду и даже губы как будто чуть-чуть подрагивали… От этого портрет казался живым… Еще немного, и Отто Шториц выйдет из рамы и зарычит:

«Вы кто такие? Что вам здесь надо? Как вы смели нарушить мой покой?»

Окно в гостиной, хотя и закрытое ставнями, пропускало свет. Не было необходимости открывать его. В полумраке портрет приобретал еще большую загадочность.

Начальника полиции поразило сходство отца и сына Шторицев:

— Боже мой! Это же одно лицо! Те же глаза, лоб, такая же посадка головы на широких плечах… И это дьявольское выражение! Так и хочется расколдовать их обоих, изгнать злого духа из одного и другого!…

— Да,— согласился я,— сходство поразительное!…

Капитан Харалан застыл перед портретом, будто живой

Отто Шториц приковал его к месту.

— Пойдемте же, капитан! — Я потянул его за рукав.

Мы прошли из гостиной в соседнюю комнату, по другую сторону коридора. Это оказался рабочий кабинет, в большом беспорядке. Полки из светлого дерева забиты массой книг, в большинстве своем непереплетенных — труды по математике, физике, химии… В углу разнообразные предметы: инструменты, аппараты, машины, колбы, портативная печь, несколько реторт[135] и дистиллятор[136], образцы металлов, причем некоторые из них я, инженер по образованию, затруднился бы определить.

В центре комнаты на заваленном бумагами столе — три или четыре тома полного собрания сочинений самого Отто Шторица. И рукопись. Полистав ее, я установил, что подписанная знаменитым именем работа посвящена изучению природы света.

Все бумаги, книги и рукопись полиция забрала с собой и опечатала.

Обыск в кабинете не дал желанных результатов, способных пролить свет на недавние события. Мы уже собирались выйти, когда месье Штепарк увидел синий флакон странной формы на каминной полке. Он протянул руку, чтобы взять его и получше разглядеть. Но пузырек, стоявший на самом краю, неожиданно упал и разбился в тот самый миг, когда полицейский дотронулся до него.

Оттуда вылилась желтоватая, быстро испаряющаяся жидкость с необычным запахом, правда весьма слабым, едва уловимым.

— Черт возьми! — осерчал месье Штепарк.— До чего некстати разбился этот пузырек!

— В нем наверняка была какая-то смесь, придуманная Отто Шторицем,— предположил я.

— Его сын должен знать химическую формулу этого вещества и при желании сможет его восстановить,— убежденно заявил начальник полиции. И, направляясь к двери, скомандовал: — А теперь на первый этаж!

Двум агентам приказано было оставаться в коридоре.

В глубине, напротив кухни, располагалась лестничная клетка с деревянными перилами. Старые ступеньки скрипели под ногами.

На площадку первого этажа выходили две смежные комнаты, двери их не были заперты на ключ. Достаточным оказалось повернуть медные рукоятки, и двери открылись.

Первая комната, расположенная над гостиной, служила спальней Вильгельму Шторицу. Нехитрую меблировку составляли железная кровать, ночной столик, дубовый комод, умывальник на медных ножках, кушетка, обитое плотным бархатом кресло и пара стульев… Ни занавесок на окнах, ни покрывала на постели — самая что ни на есть спартанская обстановка. Никаких бумаг — ни на каминной полке, ни на круглом столике в углу. Постель в этот утренний час была еще не заправлена, но трудно было с уверенностью сказать, спал ли кто-нибудь на кровати нынешней ночью.

Подойдя к умывальнику, месье Штепарк обратил наше внимание на мыльные пузырьки, плававшие на поверхности воды в тазу.

— Если предположить, что после умывания прошло более двадцати четырех часов, то пузырьки должны были бы уже раствориться. Отсюда я заключаю, что наш герой совершал свой туалет сегодня утром, перед тем как выйти из дому,— поставил диагноз детектив.

— Так что, возможно, он скоро вернется,— повторил я свое предположение,— если только не заметит ваших агентов у входа в дом.

— Если он заметит агентов, то и они увидят его. Правда, я сомневаюсь, чтобы он легко дался в руки.

Вдруг явственно послышался скрип половиц. Показалось, кто-то тяжело ходит в соседней комнате, как раз над рабочим кабинетом Шторица.

Капитан Харалан опередил начальника полиции, молниеносно рванул дверь подозрительной комнаты. Увы! Нас ждало разочарование: комната была пуста. Возможно, кто-то ходил по чердаку. Нам не удалось это проверить.

Меблировка второй комнаты выглядела еще более скудно: полотняная подвесная койка;[137] плоский, свалявшийся от старости матрас; грубые серые простыни; шерстяное одеяло; два разнокалиберных стула; кувшин для воды и керамическая миска на камине; кое-какая одежонка, висевшая на плечиках; ларь, точнее дубовый сундук, служивший одновременно комодом и шкафом; в нем месье Штепарк обнаружил изрядное количество белья. В очаге не было ни крупицы золы.

По-видимому, в этой комнате жил старый слуга Герман. По донесению филеров, начальнику полиции было известно, что если окно первой спальни иногда открывалось для проветривания, то во второй, также выходившей во двор, оно всегда оставалось закрытым. Вещественным подтверждением этому служили оконные шпингалеты, едва проворачивавшиеся в своих гнездах и изъеденные ржавчиной оковки ставен.

И вторая комната пустовала. Мало надежды оставалось на чердак, бельведер и погреб, расположенный под кухней. Скорее всего, обитатели покинули свою берлогу, чтобы больше сюда не возвращаться.

— Не допускаете ли вы,— спросил я детектива,— что Вильгельм Шториц мог быть извещен о предстоящем обыске?

— Ни в коем случае, месье Видаль! Если только он не прятался в моем кабинете или в резиденции его превосходительства! А это совершенно исключено.

— Быть может, они заметили нас, когда мы шли по бульвару Текей?

— Допустим! Но как им удалось незамеченными выбраться из дому? 1

— С задней стороны, через поля…

— Они не успели бы перелезть через садовую ограду, ведь она очень высока, а с другой стороны — фортификационный[138]ров, его так просто не преодолеть.

Мнение сыщика сводилось к тому, что Вильгельм Шториц и Герман покинули дом до нашего прихода.

Мы вышли из второй комнаты через дверь, ведущую на площадку. Едва начали подниматься наверх, как на лестничном марше, соединявшем первый этаж с цокольным, раздался звук, как если бы кто-то поднимался или спускался по лестнице быстрым шагом, не заботясь об осторожности. И почти сразу услышали стук падения, сопровождаемый криком.

Наклонившись над перилами, мы увидели, что один из шпиков, оставленных на посту в коридоре, поднимался с полу, растирая поясницу и охая.

— Что стряслось, Людвиг? — крикнул ему месье Штепарк.

Тот объяснил, что стоял на второй ступеньке лестницы, когда его внимание привлек шум, который и нас заинтриговал. Обернувшись, чтобы выяснить причину шума, он внезапно опрокинулся на спину, серьезно повредив поясницу, как если бы кто-то потянул его за ноги. Он божился, уверяя, что ему помогли упасть. Верить в это не хотелось, поскольку агент на цокольном этаже был один-одинешенек — его коллега нес вахту у главного выхода во двор. Но, с другой стороны, мы уже видели слишком много невероятного!

Через минуту мы уже осматривали чердак, который освещался через узкие верхние оконца. И легко убедились, что он был совершенно пуст.

В центре чердака крутая приставная лестница вела к бельведеру. Туда можно было попасть через люк, его крышка откидывалась с помощью противовеса.

— Между прочим, люк открыт,— шепнул я месье Штепарку, поставившему ногу на первую перекладину лестницы.

— Действительно, месье Видаль! И оттуда сильно дует. Вот откуда шум, который мы слышали. Сегодня очень ветрено, и флюгер скрипит на крыше.

— Однако мне кажется, это были все-таки шаги…

— Но здесь никого нет…

— А наверху?

— В этой поднебесной собачьей конуре?

Капитан Харалан в разговор не вступал. Он ограничился кратким: «Пошли!» — и указал на бельведер.

Детектив первым преодолел крутой подъем, придерживаясь за толстую веревку, свисавшую до самого пола, некое подобие перил.

Капитан Харалан, а затем и я поднялись следом. Помещение бельведера напоминало квадратную клетку, примерно восемь на восемь футов и высотой около двенадцати.

Здесь было сумрачно, невзирая на окна между опорными стойками, врезанными в балки двускатной крыши. Плотные занавески задерживали дневной свет. Стоило их поднять,— потоки солнца хлынули через стекла.

С четырех сторон бельведера взгляд охватывал весь город. Обзор был более широкий, чем с террасы особняка Родерихов, но все же меньший, чем с высоты собора Сент-Михай или башни крепости.

Вдали за бульваром я снова увидел Дунай. Город простирался к югу. Его панорамный[139] силуэт[140] определяли самые высокие точки — шпиль кафедрального собора, каланча городской ратуши, башня на холме Вольканг… А вокруг — необозримые просторы пушты с цепочкой далеких гор на горизонте.

Как вы догадались, и в бельведере никого не оказалось, как и во всем доме. Обыск не дал никаких результатов. Тайна дома Шторица так и осталась нераскрытой.

Поначалу я думал, что бельведер служил хозяину для астрономических наблюдений и здесь должны находиться приборы для изучения неба. Но я ошибся. Кроме стола и кресла, в клетушке ничего не было.

На столе лежали несколько листков бумаги и тот самый номер газеты, из которой я узнал о грядущей годовщине смерти Отто Шторица.

Несомненно, именно здесь отдыхал Шториц-сын, выходя из рабочего кабинета, а точнее — из лаборатории. В любом случае он прочел газетную публикацию, отмеченную, по-видимому, собственноручно жирным красным крестом.

Внезапно раздался крик Харалана, в нем слились воедино удивление и ярость.

На полке, прикрепленной к одной из стоек, капитан заметил картонную коробку и поспешил открыть ее.

Что же он там обнаружил?

Свадебный венок сестры, похищенный накануне!

Это уже была улика.

Глава X

Да, в нашем распоряжении было вещественное доказательство. На совести Вильгельма Шторица эта странная кража. Что двигало вором? Романтическое чувство? Никакого разумного объяснения этой кражи не было.

— Теперь вы больше не сомневаетесь, дорогой Видаль, что все это дело рук проклятого пруссака?! — Голос Харалана дрожал от гнева.

Месье Штепарк молча размышлял. В этом необычном деле слишком много неясностей. Вина Вильгельма Шторица несомненна, но неизвестны побудительные мотивы его действий, и не было ни малейшей уверенности когда-нибудь об этом узнать.

Я тоже промолчал.

— Этот мерзавец незваным явился на вечер, чтобы оскорбить нас,— продолжал капитан,— он бросил нам в лицо «Песню ненависти»! Да, мы не видели его, но зато слышали! Он был там! Я не желаю, чтобы от оскверненного его поганой рукой венка остался хотя бы лепесток!

Месье Штепарк с трудом отобрал венок у молодого человека, грозившего уничтожить единственную улику, добытую при обыске.

— Не забывайте, это вещественное доказательство, и оно нам понадобится при дальнейшем расследовании, так как, я полагаю, на этом дело не кончится.

Мы спустились по лестнице, в последний раз безрезультатно заглянув во все комнаты.

Выходящую на крыльцо дверь и калитку заперли на ключ и опечатали. Дом остался таким же заброшенным и пустынным, каким и был. На всякий случай по приказу начальника полиции двое шпиков остались возле дома для наблюдения.

Распрощавшись с месье Штепарком, который попросил держать в секрете результаты обыска, мы с капитаном Хараланом вернулись в особняк Родерихов.

Мой спутник никак не мог успокоиться. Он отчаянно жестикулировал и в разговоре употреблял крепкие выражения. Напрасно я старался умерить его пыл. Я надеялся, что Вильгельм Шториц, узнав об обыске, навсегда уедет из города и на этом неприятная история закончится, а потом и забудется.

— Дорогой Харалан, ваше состояние извинительно. Нельзя оставлять безнаказанными оскорбления. Однако не забывайте, что месье Штепарк просил хранить тайну. Одно ваше неосторожное слово или действие может все погубить! — внушал я разгневанному юноше.

— А отец? А Марк? — вопрошал он.— Ведь они захотят узнать о результатах обыска!…

— Конечно, но мы скажем, что не нашли Вильгельма Шторица и его, должно быть, уже нет в городе… Кстати, мне это представляется вполне вероятным.

— И вы не сообщите о найденном венке?!

— Нужно, чтобы они узнали об этом, но вот вашей матери и сестре ничего говорить не стоит. К чему их волновать?! Можно сказать, что венок вы нашли в саду, и отдать его Мире.

Капитан Харалан неохотно согласился с моими доводами. На том и порешили. Думаю, месье Штепарк не откажется отдать нам венок.

Мне не терпелось увидеть брата, чтобы поговорить с ним. Но еще более не терпелось скорее сыграть свадьбу и покончить со Шторицем и его дьявольщиной.

Слуга провел нас прямо к доктору. Месье Родерих и Марк кинулись с расспросами.

Представь себе, дорогой читатель, негодование, с которым они выслушали рассказ об обыске дома на бульваре Текей. Брат вышел из себя! Как и Харалану, ему хотелось немедленно расправиться с ненавистным Вильгельмом Шторицем. Напрасно я пытался убедить Марка, что оскорбитель наверняка покинул Рагз.

— Так я найду его в Шпремберге! — продолжал горячиться юноша.

С большим трудом мне удалось успокоить взволнованного брата. Спасибо доктору, он вмешался в разговор:

— Дорогой мой мальчик! Послушайтесь вашего брата. Подождите, пока уляжется эта история, столь тягостная для всех нас.

Больно было глядеть на расстроенного юношу, обхватившего руками поникшую голову. Это было само страдание! Ах, скорее бы пролетели эти несколько дней до свадьбы! Пусть Мира Родерих станет наконец Мирой Видаль, и пусть закончится этот кошмар!

Доктор решил повидаться с губернатором Рагза. Вильгельм Шториц — иностранец. И его превосходительство охотно примет решение о его высылке. Необходимо помешать повторению подобных фактов, поскольку невозможно дать им удовлетворительное объяснение. Нельзя же, действительно, допустить, что Вильгельм Шториц и в самом деле обладает сверхъестественной силой! Но лучше пусть он будет подальше от Рагза!

Я предупредил мужчин, что ни мадам Родерих, ни Мира не должны знать ни об обыске, ни о других действиях полиции для их же душевного спокойствия.

А венок Марк якобы случайно нашел в саду Родерихов. Это означало, что кража — чья-то дурная шутка, и если виновника найдут, то воздадут ему по заслугам.

В тот же день я посетил городскую ратушу и попросил венок у месье Штепарка. Он отдал его мне без лишних слов.

Вечером мы все собрались в гостиной. Марк отлучился ненадолго и вернулся со словами:

— Мира! Любимая моя! Поглядите, что я вам принес!

— Мой венок! — обрадовалась девушка, бросившись к жениху на шею.

— Да, милая,— рассказывал Марк,— там… в саду… Я нашел его в кустах…

— Как! Каким образом он там очутился? — допытывалась мадам Родерих.

— Как? — переспросил доктор.— Злой шутник затесался среди гостей. Не будем больше думать об этой глупой истории!

— Спасибо, спасибо, милый Марк! — со слезами на глазах твердила Мира, прижимая венок к губам.

В последующие дни ничего не произошло. Город возвращался к привычному спокойствию. Тайный обыск в доме на бульваре Текей не стал добычей сплетен. Следовало терпеливо или нетерпеливо, кому как угодно, ждать дня, когда состоится венчание Марка и Миры.

Все свободное время я бродил в окрестностях Рагза. Иногда в сопровождении капитана Харалана. Ноги несли нас на бульвар Текей. Таинственный дом притягивал к себе. И всякий раз мы убеждались, что он пуст. Двое шпиков торчали на своем посту. Если бы Вильгельм Шториц появился, его бы тут же немедленно арестовали.

Двадцать девятого мая меня пригласил месье Штепарк и сообщил, что годовщину смерти Отто Шторица отметили в Шпремберге двадцать пятого мая. Церемония привлекла массу народа, и не только жителей Шпремберга, но и тысячи любопытных из соседних городов, даже из Берлина. Кладбище не могло вместить всех желающих. Возникла давка. Несколько человек пострадали и на следующий день нашли вечный покой на кладбище, куда так стремились накануне.

Отто Шториц и после смерти оставался живой легендой. Суеверные зеваки ожидали чуда. Фантастические события должны были совершиться именно в эту годовщину. Как минимум, ученого пруссака жаждали узреть восставшим из могилы, как библейского Лазаря[141]. Никто бы не удивился, если бы ход мирового порядка каким-нибудь странным образом нарушился: Земля стала бы вращаться с востока на запад, реки бы потекли вспять, солнце бы светило ночью, а луна — днем, и прочее и прочее…

Слухи будоражили толпу. Тем не менее ничего не произошло. Надгробный камень остался лежать на прежнем месте. Мертвец не вышел из могилы. Земля продолжала вертеться по законам, установленным от сотворения мира.

Сын Отто Шторица присутствовал на торжественной церемонии.

Значит, его действительно не было в Рагзе. И я надеялся, что он не вернется.

Я поторопился сообщить эту новость Марку и Харалану.

Однако губернатор, несмотря на то, что шум от минувших событий заметно поутих, не переставал интересоваться этим делом. Хотя взбудоражившие город чудеса, не имея сколь-нибудь убедительного объяснения, и могли быть проделками ловкого фокусника, но они внесли смятение в умы горожан, и следовало бы пресечь попытки их повторения.

Живая и непосредственная реакция его превосходительства на известие, полученное от начальника полиции, неудивительна. Он прекрасно относился к семейству Родерихов, и его, конечно, возмутили угрозы и действия Вильгельма Шторица в отношении почтенной фамилии.

Губернатор решил строго наказать чужака. Ведь ко всему прочему имела место и кража, то ли совершенная самим Шторицем, то ли с участием еще одного злоумышленника. Немца следовало арестовать! Место негодяя — в тюремных стенах!

Тридцатого мая состоялась следующая беседа его превосходительства с месье Штепарком:

— Так вы не узнали ничего нового, что могло пролить свет на эту темную историю?

— Ничего, господин губернатор!

— Есть основания полагать, что Вильгельм Шториц намерен вернуться в Рагз?

— Никаких, ваше превосходительство.

— Ведется ли наблюдение за домом Шторица?

— Днем и ночью.

— Я счел необходимым написать в Будапешт по поводу этого дела,— продолжал губернатор,— поскольку оно получило резонанс[142], быть может, более значительный, чем того заслуживает, и мне предложили принять меры, чтобы положить этому конец.

— Поскольку появление Шторица в Рагзе не предполагается,— отвечал начальник полиции,— то нечего опасаться его, тем более из достоверного источника известно, что двадцать пятого мая он находился в Шпремберге.

— Хорошо, месье Штепарк, но он может попытаться снова приехать в наш город. И такую попытку следует предотвратить.

— Это несложно, господин губернатор![143] Достаточно постановления о его высылке как нежелательного иностранца…

— Постановления,— прервал губернатор,— которое запретит ему пребывание не только в Рагзе, но и во всей Австро-Венгрии…

— Как только оно будет у меня на руках, господин губернатор, я немедленно ознакомлю с ним все наши пограничные посты.

Постановление тут же было написано. Въезд на территорию королевства Вильгельму Шторицу был запрещен.

Эти меры успокоили всех нас. Но тайна этого дела осталась непроницаемой, из-за этого немыслимо трудно было вообразить все сложности, которые оно в себе заключало.

Глава XI

Приближался день свадьбы. Я констатировал с живым удовольствием, что Мира, при всей своей впечатлительности, будто забыла о происшествии, наделавшем столько переполоху. Правда, имя Вильгельма Шторица при ней не поминали ни разу.

Она избрала меня своим поверенным. Строила в моем присутствии планы на будущее. Хочет ли она с Марком жить во Франции? Конечно же! Но, наверное, не сразу после свадьбы. Слишком большим горем станет для нее разлука с родными.

— Но никакого сомнения нет,— щебетала она,— что мы съездим в Париж на несколько недель уже сейчас. Это будет наше свадебное путешествие. Не откажетесь ли вы, месье Анри, нас сопровождать?

— Конечно, не откажусь! Только при условии, что не помешаю вам.

— Да что вы! Боюсь, что молодожены — самое скучное общество в дороге! Не так ли?

— Постараюсь выдержать! — шутливо парировал я.

Доктор одобрял идею поездки. Расстаться с Рагзом на месяц-другой полезно со всех точек зрения. А там, глядишь, все утрясется. Мадам Родерих, конечно, расстроится из-за разлуки с дочерью, но ей хватит здравого смысла смириться с необходимостью.

Марк тоже, проводя подле невесты долгие часы, забывал о происшедшем, вернее, старался забыть. Но, оказываясь наедине со мной, высказывал дурные предчувствия. Я напрасно старался развеять его страхи.

Он неизменно интересовался:

— Ты не слыхал ничего нового, Анри?

— Ничего, милый Марк,— с той же неизменностью отвечал я. И это была сущая правда.

— Пожалуйста, не скрывай от меня ничего… Я очень на тебя рассержусь!

— Будь спокоен, братец! Я не собираюсь ничего от тебя утаивать. Уверяю, в городе все нормально. Одни работают, другие развлекаются, рыночные цены удерживаются на высоком уровне…

— Ты шутишь, Анри!…

— Чтобы доказать тебе, что более не испытываю никаких опасений…

— И все же,— нахмурился Марк,— если этот человек…

— Полно,— перебил я брата,— он не настолько глуп! Ему прекрасно известно, что, как только он ступит на австро-венгерскую землю, будет тотчас арестован! В Германии столько ярмарок, где он с успехом может проявить таланты балаганного фокусника…

— Но то средство, о котором он говорил?…

— Чепуха! Сказочка для детей!

— Ты ему не веришь?

— Так же, как и ты! В общем, дорогой Марк, займись-ка лучше подсчетом часов и минут, которые отделяют тебя от великого дня… Не заводить же снова ту песню, которая уже закончилась…

— Ах, Анри!…— печально воскликнул Марк.

— Ты ведешь себя неразумно! У Миры больше здравого смысла, чем у тебя…

— Это потому, что она не знает того, что знаю я!

— Да что ты знаешь? — не на шутку сердился я.— Черт побери! Этого субъекта нет в Рагзе, и он не посмеет сюда вернуться. Никогда! Заруби себе на носу! Успокойся, наконец!

— Анри, у меня нехорошее предчувствие… Мне кажется…

— Бедный Марк! Ну что ты, в самом деле! Возьми себя в руки! Пойди к Мире, она заставит тебя веселее смотреть на жизнь!

— Да, ты, пожалуй, прав. Я не должен расставаться с ней ни на миг!

На брата тяжко было смотреть. Тяжко слушать. Его страхи росли по мере приближения заветного дня. Да и сам я с ожившей тревогой ждал дня свадьбы.

Если на Марка могла благотворно влиять невеста, то что делать с Хараланом, я просто не знал. С огромным трудом мне удалось отговорить его от поездки в Шпремберг, где, по непроверенным сведениям, находился Вильгельм Шториц. Это в каких-нибудь двухстах лье от Рагза. В четырех днях пути. Все-таки благодаря моим доводам и вмешательству доктора мы удержали Харалана от бессмысленной поездки.

— Забыть, лучше всего забыть этот кошмар,— твердил месье Родерих сыну.

Но однажды утром упрямец пришел ко мне. По его виду я понял, что он намерен все-таки ехать.

— Не делайте этого, мой дорогой,— убеждал я его как больного ребенка,— послушайте! Ваша встреча с этим пруссаком просто немыслима. Умоляю, не покидайте Рагз!

— Нет, месье Видаль,— настаивал капитан,— негодяй должен быть наказан.

— Он будет наказан рано или поздно, не сомневайтесь! — воскликнул я.— Доверимся полиции!

Капитан Харалан, хотя и чувствовал мою правоту, стоял на своем:

— У нас разные взгляды на случившееся. Оскорблена моя семья. И я отомщу!

— Это сделает правосудие.

— А если проклятый немец не вернется? Ведь губернатор подписал постановление о высылке. И возвращение Шторица теперь невозможно. Значит, мне нужно поехать туда, где он находится или находился, то есть в Шпремберг.

— Пусть будет по-вашему, только хотя бы дождитесь свадьбы сестры.— Я смирился, все мои аргументы были исчерпаны.— Потерпите немного, я первый поеду с вами в Шпремберг.

В конце концов гордый юноша пообещал скрепиться и пока остаться при условии, что после венчания я не стану противоречить и соглашусь сопровождать его в Шпремберг.

Время остановилось.

Полагая своим долгом успокаивать других, я не находил себе места от дурных предчувствий, не зная, откуда следует ждать неприятностей. Дом на бульваре Текей притягивал магнитом, и я частенько, помимо своей воли, оказывался рядом с ним.

После полицейского обыска там все оставалось без изменений: двери и окна закрыты, двор и сад пустынны. По бульвару фланируют[144] агенты, которые ведут наблюдение в этом районе — до бруствера[145] старинных укреплений и на прилегающих участках поля. Ни хозяин, ни его слуга не предприняли попытки вернуться в дом. И однако же, хотя это и походило на наваждение, вопреки тому что я твердил Марку и Харалану, вопреки тому, в чем убеждал себя самого, я нисколько бы не удивился, если бы из трубы над крышей показался дымок и бледное лицо мелькнуло за стеклами бельведера.

Жители Рагза не вспоминали о странной истории, но нас — доктора Родериха, моего брата, капитана Харалана и меня самого — продолжал тревожить призрак Вильгельма Шторица.

В тот день, тридцатого мая, в послеполуденное время я отправился к мосту на остров Швендор, чтобы перейти на правый берег Дуная. У дебаркадера[146] я оказался в тот момент, когда происходила высадка пассажиров с габары, прибывшей с верховьев реки. Вспомнились эпизоды моего путешествия, встреча со Шторицем, чувство резкой антипатии, внушенное им с первого взгляда, а затем — слова, произнесенные в то время, когда ему надлежало быть в Вуковаре. Несомненно, именно он произнес те угрожающие слова. Я узнал этот голос и в гостиной Родерихов. Тот же акцент, та же резкость, та же тевтонская[147] грубость…

Разглядывая пассажиров, прибывших в Рагз, я невольно искал среди них бледное лицо, странный взгляд, дьявольскую физиономию этого типа… Но, как говорится, наш сон только нам и снится…

В шесть часов, по заведенному обычаю, я уже сидел за семейным столом. Мадам Родерих показалась мне бодрее, чем накануне, почти преодолевшей свою депрессию. Марк был вполне счастлив возле невесты. Даже Харалан притих, может быть, был чуть-чуть мрачноват.

Я решил сделать невозможное, расшевелить этот маленький кружок, заставить позабыть неприятности, рассеять последнее облачко тягостного воспоминания. Мне помогла Мира, сиявшая в этот вечер теплом и радостью. Она уселась за клавесин и запела старинные венгерские песни, как бы желая стереть из памяти отвратительную «Песню ненависти», прозвучавшую в этой гостиной.

Расставаясь, она ласково улыбнулась мне:

— Так не забудьте же, месье Анри, завтра…

— А что будет завтра, мадемуазель? — прикинулся я непонимающим, целуя ручку юной чаровнице.

— Завтра — аудиенция у губернатора, получение «высокого соизволения», если употребить специальный термин…

— Ах, правда! Я совсем забыл! Это уже завтра?…

— И не забудьте, что вы — свидетель со стороны своего брата!

— Вы очень кстати напомнили мне, мадемуазель! Свидетель моего брата!… Надо же!

— Я уже замечала не раз, вы бываете иногда весьма рассеянным…

— Каюсь, каюсь! Но завтра я таким не буду, голову даю на отсечение. Лишь бы только Марк не забыл!

— За него я спокойна! Итак, завтра в четыре…

— В четыре, мадемуазель Мира? А я-то думал, что в половине шестого… Хорошо, я буду без десяти четыре!

— Доброй ночи, месье Анри!

— Доброй ночи, мадемуазель Мира, доброй ночи!

Наутро жениху предстояли приятные хлопоты. Он казался спокойным, и я отпустил его одного. Ну а сам направился в городскую ратушу.

Меня немедленно провели к месье Штепарку, и я справился у него, нет ли какой-нибудь новой информации.

— Все по-старому, месье Видаль! — ответил он.— Можете быть уверены, наш герой не появился в Рагзе.

— Он все еще в Шпремберге?

— Я могу утверждать только то, что он был там четыре дня назад.

— Вы получили достоверное сообщение?

— Да, через служебную почту немецкой полиции, она подтверждает этот факт.

— Это меня успокаивает.

— А меня — нет, месье Видаль. Этот оборотень — вот уж сущий оборотень! — вряд ли решится когда-нибудь пересечь границу…

— Тем лучше, месье Штепарк!

— Тем лучше для вас, но я как полицейский предпочел бы схватить его за шиворот и засадить в тюрьму! Быть может, это удастся попозже…

— О, лучше попозже! После свадьбы! Тогда ловите его сколько вашей душе угодно!

Я откланялся, благодаря детектива.

К четырем часам пополудни все собрались в гостиной особняка Родерихов. Две кареты стояли на бульваре Текей — одна для Миры, ее родителей и для друга семьи, судьи Неймана; другая для Марка, капитана Харалана, лейтенанта Армгарда, одного из его приятелей, и для меня. Месье Нейман и капитан Харалан были свидетелями у невесты, лейтенант Армгард и я — у жениха.

Как объяснил мне капитан, сегодня не будет венчания, только церемония, в некотором роде подготовительная. После получения губернаторского разрешения завтра может состояться церемония бракосочетания в кафедральном соборе. Жених и невеста, получившие губернаторское разрешение и еще не обвенчанные, уже крепко связаны друг с другом и в случае непредвиденных обстоятельств, помешавших заключению церковного брака, остаются верными обету безбрачия.

В истории феодальной Франции легко отыскать следы похожего обычая, имевшего в своей основе нечто патерналистское[148], ибо вождь или сюзерен выступает в роли отца граждан. В Рагзе подобная традиция сохранилась до наших дней.

Юная невеста в свадебном наряде была очаровательна! Мадам Родерих выбрала туалет элегантный и скромный, но очень дорогой. Доктор и судья, как и мы с братом, оделись подобающим для светских приемов образом, а двое офицеров были в полной парадной форме.

На бульваре толпились любопытные, в основном женщины и девушки из простонародья, ожидавшие нашего выхода к экипажам. Свадьба всегда привлекает всеобщее внимание. Завтра в кафедральном соборе толпа, вероятно, будет значительно гуще, горожане продемонстрируют свое уважение семейству доктора Родериха.

Кареты одна за другой выехали из ворот особняка, завернули за угол бульвара, проследовали по набережной Баттиани, затем по улицам Князя Милоша и Ладислас и остановились у решетчатой ограды губернаторского дворца.

И здесь, на площади и во внутреннем дворе, толклись зеваки.

Через несколько минут мадемуазель Мира об руку с отцом, мадам Родерих об руку с месье Нейманом, следом за ними Марк, капитан Харалан, лейтенант Армгард и я заняли места в парадном зале, стены которого были обшиты дорогими деревянными панелями с тонкой резьбой. Свет проникал через огромные разноцветные витражи. В центре зала на большом столе красовались две роскошные корзины с цветами.

По праву родителей месье и мадам Родерих уселись по обе стороны от кресел, предназначенных для жениха и невесты. Позади них расположились четверо свидетелей — месье Нейман и Харалан слева, лейтенант Армгард и я — справа.

Церемониймейстер[149] объявил о выходе губернатора. Все присутствующие поднялись при его появлении.

Губернатор уселся на трон, затем спросил у родителей, согласны ли они на брак своей дочери с месье Марком Видалем. Получив утвердительный ответ, он обратился к жениху и невесте с традиционными вопросами:

— Марк Видаль, согласны ли вы взять в жены мадемуазель Миру Родерих?

— Согласен!

— Мира Родерих, согласны ли вы назвать своим мужем месье Марка Видаля?

— Согласна! — ответила девушка.

— Я, губернатор Рагза,— торжественно произнес его превосходительство,— на основании полномочий, предоставленных нам королевой-императрицей, и в соответствии с вековыми традициями Рагза, даем разрешение на брак Марка Видаля и Миры Родерих. Желаем и приказываем, чтобы означенный союз был торжественно освящен завтра, по всем установленным правилам, в кафедральном соборе нашего города.

Вся церемония не заняла много времени, но ее лаконичность не уменьшила торжественности события.

Все свершилось просто, естественно, даже прозаично. Ничто сногсшибательное не смутило и не потрясло собравшееся общество.

Невольное ожидание чего-то ужасного угнетало меня, но, слава Богу, все обошлось: не были вырваны перья из рук жениха и невесты, без помех скрепили акт своими подписями свидетели, ни один волосок не упал с головы невесты…

Значит, Вильгельма Шторица не было в Рагзе, ибо, будь он поблизости, то не преминул бы воспользоваться своей тайной силой.

А теперь, хотел бы этот негодяй или не хотел, но Мира Родерих станет женой Марка Видаля. Или не станет ничьей!

Глава XII

Наступил долгожданный день — первое июня. Через несколько часов в кафедральном соборе Рагза состоится торжественное венчание. Мои опасения после аудиенции у губернатора немножко утихли.

Я поднялся очень рано, но Марк меня опередил. Я еще не окончил свой туалет, когда он позвонил, уже одетый с иголочки. Счастливый жених в свадебном фраке сиял, как летнее солнышко. Даже легкое облачко не омрачало его улыбающейся физиономии. Я крепко прижал к сердцу своего милого мальчика и расцеловал.

— Мира просила зайти за тобой,— сказал он.

— Очень предусмотрительно! — рассмеялся я.— Ну ладно, скажи ей, что если я не опоздал на аудиенцию к губернатору, то уж не опоздаю и в кафедральный собор! Вчера я сверил свои часы с городскими на ратушной башне. Но и ты, мой милый, не заставляй себя долго ждать! Как ты догадываешься, твое присутствие тоже необходимо, без тебя ведь не начнут!

Марк ушел, а я поспешил закончить свой туалет, хотя было только девять утра.

Все мы собрались в особняке. Чтобы подтвердить свою точность, я пришел значительно раньше назначенного времени — невеста мне мило улыбнулась! — и устроился в уголке гостиной.

Один за другим появлялись нарядные гости, которые накануне присутствовали на церемонии во дворце губернатора. Двое офицеров надели награды — кресты и медали, дополнившие великолепие парадной формы полка Военных Границ.

Мира Родерих — почему бы не назвать ее Мирой Видаль, ведь жениха и невесту уже соединил указ губернатора,— Мира в белоснежном муаровом платье с флердоранжем, с длинным шлейфом была ослепительна. На русой головке приколот свадебный венок, от него длинными складками ниспадала фата из прозрачного тюля. Венок был тот самый. Мира не пожелала другого.

Войдя в гостиную вместе с матерью, она направилась ко мне, протягивая руки. Темные глаза ее искрились радостью:

— О Анри, милый мой брат, как же я счастлива!

Скверные дни миновали, от печальных испытаний не осталось, кажется, ни следа. Лишь капитан Харалан, пожимая мою руку, сказал вполголоса:

— Не будем больше думать о мерзавце!

Программа праздничного дня была такова: без четверти десять — отъезд в кафедральный собор, где губернатор Рагза, представители властей и местной знати соберутся к прибытию молодых; презентация и поздравления; затем месса[150] с подписанием актов в ризнице[151] Сент-Михай; потом — завтрак на полсотни персон; а вечером — званый ужин и грандиозный бал. По городу разослали около двухсот пригласительных билетов.

В кареты садились в том же порядке, что и накануне. Первую заняли новобрачная, ее родители и месье Нейман. Вторую — Марк со своими свидетелями. В других экипажах поехали почетные гости.

В девять сорок пять свадебный кортеж[152] тронулся по набережной Баттиани. Достигнув Мадьярской площади, пересек ее и поднялся к аристократическому кварталу по крутой улице Князя Милоша.

Погода стояла великолепная, в чистом небе сияло солнце. Множество людей стекалось к собору. С восхищением и симпатией любопытные разглядывали красавицу невесту. И мой брат получил свою долю одобрения. Повсюду в окнах виднелись улыбающиеся лица, со всех сторон звучали приветствия.

— Ей-богу, я сохраню об этом городе самые приятные воспоминания!

Расслышав сказанные мною вполголоса слова, лейтенант Армгард торжественно воскликнул:

— В вашем лице, месье Видаль, венгры чтят Францию, которую очень любят! И радуются союзу, соединяющему француза с почтенным семейством Родерих!

С башен собора весело разливался колокольный перезвон. В десять часов куранты дозорной башни присоединили к нему свою мелодию.

В пять минут одиннадцатого наши кареты остановились у подножия широких ступеней перед центральным порталом. Доктор первым ступил на землю и предложил руку дочери. Месье Нейман галантно поддерживал мадам Родерих. Мы спрыгнули на землю и следом за Марком прошли через плотные ряды зрителей, выстроившихся вдоль паперти.

В этот момент зазвучал большой орган[153] собора, и под его величавые аккорды[154] мы вступили в церковь.

Марк и Мира направились к двум креслам, поставленным рядышком перед алтарем. За спинами жениха и невесты заняли предназначенные им места родители и свидетели.

Церковь оказалась уже битком набитой разнаряженными людьми. Это цвет Рагза — сам губернатор, чиновники магистрата, гарнизонные офицеры, бальи[155] и синдики[156], руководители администрации, друзья дома, крупные деятели промышленности и торговли… Дамы сверкали драгоценностями. Для них резервировали специальные места на скамьях, и там не оставалось ни одного свободного.

За кованой решеткой хоров, подлинным шедевром кузнечного ремесла тринадцатого века, толпилось множество любопытных. А те, кому не удалось пробраться поближе, устроились в большом нефе, где тоже не хватило стульев для всех.

В боковых и поперечных нефах также теснился народ, и даже на ступенях паперти стояли люди, для которых в церкви уже не было места.

Могло ли прийти на ум, что в кафедральном соборе, святом месте, разыграется дьявольский спектакль в духе нам известного, памятного вечера в особняке Родерихов? Конечно нет!

Толпа расступилась и дала дорогу священнику, дьякону, причетнику, церковным сторожам, детям из хоровой капеллы.

Священник остановился перед ступенями алтаря[157], поклонился и произнес первые фразы «Introit»[158], певчие затянули нараспев строфы «Confiteor».

Мира стояла на коленях на маленькой молельной подушечке, опустив голову в религиозном экстазе[159]. Марк не сводил с нее глаз.

Месса была отслужена со всей торжественностью, с какою католическая церковь окружала брачную церемонию. Человеческие голоса чередовались с мощными аккордами органа и церковным пением «Kyrie» и строф «Gloria in Excelsis», гулко звучавшими под высокими сводами.

Иногда возникал легкий шум: скрипнет сдвинутый стул, кто-то хлопнет нечаянно откидным сиденьем, мерно прошагают служки, следящие за тем, чтобы проход в центральном нефе оставался свободным во всю длину.

Обычно залы собора погружены в полумрак, чтобы душа верующего могла отрешиться от мирской суеты, ревностней отдаться религиозным мыслям и ощущениям. Через цветные витражи, изображающие библейские фигуры, через узкие стрельчатые окна в средневековом стиле и сквозь боковые витражи проникал рассеянный приглушенный дневной свет. Когда пасмурно, абсида, центральный и боковые нефы погружаются во мрак, и эту мистическую темноту золотят лишь мерцающие огоньки тонких восковых свечек в алтаре.

Сегодня же в первый летний день обращенные к востоку окна и розетка поперечного нефа пылали от ослепительного солнца. Снопы лучей сквозь оконные проемы абсиды падали на кафедру, укрепленную на одной из колонн нефа. От этого в церкви было светло и празднично, под стать совершавшемуся событию.

Прозвенел колокольчик. Присутствующие поднялись. Установилась полная тишина. Капеллан монотонным голосом начал читать Евангелие от Матфея[160].

Затем священник обратился с кратким словом к молодым. Седовласый старец проникновенно говорил о самых простых вещах, без которых невозможна достойная жизнь, невозможно семейное благополучие. Он воздал хвалу добродетельным традициям Родерихов, всегда готовых помочь страждущим. Говорил о великом даре милосердия… Он освятил брак и призвал небесное благословение для молодоженов.

С последними словами дьякон и причетник встали по обе стороны от священника, а тот повернулся к алтарю для молитвы дароприношения.

Я так подробно описываю ход свадебной мессы лишь потому, что все ее детали глубоко врезались в мою душу и никогда не сотрутся из памяти.

Потом с хоров раздался красивый мужской голос в сопровождении струнного квартета. Знаменитый венгерский тенор пел приветственный гимн.

Жених и невеста поднялись со своих кресел и встали перед алтарем. Причетник получил от них богатое пожертвование. Брачующиеся приложились губами к обрядовой круговой чаше. Затем рука об руку они вернулись на свои места. Мира в белоснежном наряде сияла дивной красотой; казалось, нимб окружал прелестную головку девственницы.

Сборщицы пожертвований в пользу бедных и больных с помощью церковных сторожей пробирались сквозь толпу. Стало шумно. Отодвигались стулья, шуршали платья, раздавались приглушенные голоса, звякали монеты, падая в кружки, которые носили по залу молодые нарядные девушки.

Наконец святой отец в сопровождении двух помощников направился к жениху и невесте. Шум прекратился.

— Марк Видаль,— произнес он слабым надтреснутым голосом, однако все его хорошо расслышали в наступившей тишине,— согласны ли вы взять в жены Миру Родерих?

— Согласен,— ответил мой брат.

— Мира Родерих, согласны ли вы взять в мужья Марка Видаля?

— Согласна,— промолвила девушка.

Священник освятил обручальные кольца, которые ему подал Марк. Только он собрался надеть одно из них на пальчик невесты, как неожиданно раздался нечеловеческий вопль, леденящий душу. В нем смешались ужас, ярость, звериная тоска…

Дьякон и причетник, шатаясь словно пьяные, стали валиться в разные стороны, как будто их растаскивала грубая неведомая сила. Святой отец с дрожащими губами, с искаженным лицом и совершенно безумным взглядом схватился с кем-то невидимым и, в конце концов обессилев, рухнул на колени. Марк и Мира как подкошенные упали навзничь на церковные плиты… обручальные кольца сорвались со своего места и полетели через весь неф, причем одно из них пребольно садануло меня по лицу.

Сотни людей, как и я, услышали резкий угрожающий голос, внушавший страх и отвращение, хорошо знакомый мне голос, который мог принадлежать только одному человеку — Вильгельму Шторицу:

— Горе жениху и невесте! Горе!

Проклятье, исходящее, казалось, из заоблачных сфер, повергло в ужас толпу. Под куполом собора раздались вопли и душераздирающие крики. Мира, уже поднимающаяся на ноги, вновь упала без чувств на руки перепуганного жениха.

Глава XIII

Необычайные явления, которые мы наблюдали в кафедральном соборе, а еще раньше в особняке Родерихов, преследовали одну и ту же цель, имели одно и то же происхождение. Вильгельм Шториц, только он, их виновник. Не была ли это ловкая мистификация?… Я вынужден отрицательно ответить на этот вопрос. Ни скандал в церкви, ни прилюдное похищение свадебного венка невозможно приписать проделкам умелого фокусника. Я начал серьезно предполагать, что этот чертов немец получил от своего отца какой-то научный секрет, дававший ему возможность становиться невидимкой. Почему нет? Разве некоторые формы световых излучений не обладают способностью проникать сквозь плотные тела, как если бы те были прозрачными?…

И все же это невероятно! Далеко могла завести меня фантазия! Нет, все это вздор, ерунда, нелепость!… У меня не хватило духу сказать кому-нибудь о своих предположениях.

Мы привезли домой так и не пришедшую в сознание Миру, уложили в постель, но, несмотря на все старания, усилия врачей ни к чему не привели: она оставалась бесчувственной и недвижимой. Тем не менее девушка дышала, организм боролся за жизнь. Как она выдержала такие испытания, ведь они вполне могли ее убить!

Созвали консилиум. Доктора окружили постель бедной больной, распростертой без движения, с закрытыми глазами. Восковое лицо, дыхание еле ощутимо и вот-вот готово угаснуть.

Марк держал ее руки в своих и рыдал:

— Мира! Любимая! Ненаглядная! Мира!…

Плакала мадам Родерих, повторяя безрезультатно:

— Доченька!… Милая… Я здесь…

Девушка не открывала глаз и, по всей видимости, ничего не слышала.

Медики прибегли к самым энергичным средствам. Почудилось, что больная приходит в себя. Губы вздрогнули и пролепетали что-то невнятное, пальцы шевельнулись в руках Марка, приподнялись длинные ресницы… Но какой мутный неосмысленный взгляд!

Ужасная мысль пронзила несчастного новобрачного. Он отпрянул с громким криком:

— Она безумна!

Мы с капитаном Хараланом пытались удержать и успокоить его. Боже! Неужели и Марк лишился рассудка!

Врачи занялись безутешным молодым супругом, пытаясь помочь ему преодолеть нервный кризис[161].

Каковой же будет развязка драмы? Вернется ли Мира к жизни? Будет ли прежней умницей, красавицей? Преодолеет ли помрачение рассудка?

Оставшись со мной наедине, Харалан сказал:

— С этим пора кончать.

Мы уже не сомневались, что Вильгельм Шториц возвратился в Рагз. Именно он был зачинщиком и главным исполнителем публичного надругательства. Где же найти его? Как поймать за руку?

А как быть со свидетелями этого ужаса под церковными сводами? Согласятся ли они воспринять естественное объяснение этих чудовищных фактов? Ведь мы не во Франции, где подобные чудеса обратили бы в шутку и высмеивали в песенках. В Венгрии все обстоит иначе. Суеверия и предрассудки среди простонародья, да и не только среди простонародья, неистребимы. Образованные люди исследовали бы факты, опираясь на естественные науки… Но умы непросвещенные склонны все непонятное приписывать нечистой силе. Вильгельм Шториц для таких — живое воплощение дьявола.

Невозможно более скрывать участие в этом безобразии пруссака, которого губернатор Рагза приговорил к высылке. Имя негодяя после скандала в соборе Сент-Михай не могло более оставаться в тени.

На следующее утро весь город бурлил. События в кафедральном соборе немедленно связали с происшествием в особняке Родерихов. Наступившее было в городе затишье сменилось тревогами и смятением. Имя Вильгельма Шторица передавалось из уст в уста, об этом человеке говорили повсюду, причем реальные впечатления о нем были довольно смутными. Не много сведений о своей личности дал странный замкнутый человек, обитавший уединенно в четырех стенах, за глухим забором и закрытыми ставнями дома на бульваре Текей.

Толпа осаждала этот особняк. Пришли в действие те же пружины, что собрали людей на кладбище в Шпремберге. Однако если там почитатели большого ученого надеялись увидеть чудо, то здесь все обстояло иначе: ненависть и жажда мести собирали горожан у загадочного дома.

Не следует забывать и о том ужасе, который внушил местным жителям скандал, разыгравшийся в святых стенах кафедрального собора.

Губернатор Рагза счел своей обязанностью позаботиться о поддержании порядка в городе и дал указание начальнику полиции принять необходимые меры. Следовало учитывать нарастающую панику, которая могла иметь непредсказуемые последствия. Возникла необходимость защитить дом на бульваре Текей от разъяренной толпы, готовой разнести дьявольское гнездо по кирпичикам.

Я готов был к серьезному обсуждению гипотезы[162], которую сначала категорически отверг. Догадка моя не лишена оснований: если человек обладал способностью становиться невидимым, то общественное спокойствие оказывалось под страшной угрозой. Поскольку Вильгельм Шториц находится в Рагзе и невидим, никто не может препятствовать его дальнейшим преступным действиям.

Важно выяснить, знает ли кто-нибудь еще, кроме немца, тайну открытия, которое, по-видимому, оставил ему в наследство отец? Пользуется ли слуга Герман плодами этого открытия наряду с хозяином? Нет ли у наших злодеев сообщников, владеющих страшным секретом? Если это так, ничто не может помешать негодяям проникать в чужие дома, когда им заблагорассудится, вмешиваться в жизнь обывателей, держать в страхе целый город… Под угрозой безопасность семейного очага. Очень неприятно, запершись у себя дома, подозревать постоянное присутствие соглядатаев.

И на улице не легче! Чувствовать, что кто-то невидимый преследует тебя и способен сотворить с тобой все что угодно. Какой изумительный способ совершать нападения и грабежи, творить насилие! Так просто! И нет никакой защиты у честных граждан. Все это, в конце концов, способно разрушить общественную жизнь.

Припомни, любезный читатель, эпизод на рыночной площади Коломан. Крестьянин уверял, что кто-то невидимый напал на него и сшиб на землю. Ему не поверили. А ведь бедняга говорил правду. Несомненно, он стал жертвой Вильгельма Шторица или, может быть, Германа. Теперь никто не гарантирован от подобной неприятности.

Вспомните и другие странные факты: сорванные с доски афиши в кафедральном соборе; шаги в комнатах во время обыска на бульваре Текей; неожиданно упавший и разбившийся синий флакон с неизвестной жидкостью… Наверняка и Вильгельм Шториц, и его слуга находились в доме во время обыска. После злополучного вечера в особняке Родерихов они не покинули город, как мы предполагали. Этим объясняются и мыльные пузырьки в рукомойнике, и горячие угли в кухонной печи… Это невидимки толкнули агента, дежурившего у лестницы. Свадебный венок, единственную найденную нами улику, Шториц не успел перепрятать, застигнутый врасплох нашим приходом.

Стали понятными и происшествия со мною на борту «Доротеи». Неприятный пассажир не сошел в Вуковаре. По одному ему известным причинам он невидимым плыл на габаре до Рагза.

Значит, заключил я свои соображения, он способен становиться невидимкой в одно мгновенье, появляться и исчезать, как сказочный чародей. Но если ему удается сделать невидимой и одежду, то предметы, до которых касаются его руки, не принимают этого свойства. Свидетели прекрасно видели клочки разорванного брачного контракта, летящий по воздуху свадебный венок, уносимые невидимкой обручальные кольца…

Во всяком случае, тут нет никакой магии[163], гипноза[164], заговоров, колдовства, словом, мистики… Очевидно, Вильгельм Шториц обладает веществом, которое, будучи проглоченным, оказывает необходимое действие… Не сомневаюсь, именно оно содержалось в разбитом флаконе. Состав этой смеси, ее формулу — вот что следовало узнать! И что скорее всего невозможно.

Я думаю, материальное тело Вильгельма Шторица, становясь невидимым, не теряет своей плотности. Значит, его можно осязать! Ведь он же не призрак! И если случай позволит, схватив за руку, за ногу, да за что угодно, его можно будет задержать. И удивительная способность не спасет мерзавца от тюрьмы.

Ситуация в городе оставалась тревожной, общественное спокойствие — нарушенным. Жизнь превратилась в ад. Люди не чувствовали себя в безопасности ни дома, ни на улице, ни ночью, ни днем… Малейший шум в комнате, скрип половицы, шевельнувшаяся от ветра оконная занавеска, писк комара над ухом — все пугало.

За обедом или ужином, за будничными хлопотами смущала мысль — а вдруг Вильгельм Шториц или некто из его банды находится рядом, подсматривает, подслушивает…

Как знать, может, немец после очередной гнусной проделки покинул Рагз и находится в Шпремберге? Но с другой стороны — и таково было мнение доктора, Харалана, а также губернатора и начальника полиции,— трудно было допустить, что Вильгельм Шториц покончил со своими достойными сожаления атаками. Свадьбу он сорвал, но, если Мира выздоровеет, оставит ли он ее в покое? Очень сомневаюсь!

Итак, точка в этом деле не поставлена. Основания для опасений не исчезли, стоит лишь реально представить возможности, которыми располагает негодяй. Хотя особняк Родерихов охраняется денно и нощно, но разве не сумеет он туда пробраться? И вытворять все что вздумается?

Честно говоря, я не видел выхода из создавшегося положения. Отъезд молодоженов ничего бы не изменил. Вильгельму Шторицу ничего не стоило стать третьим лишним в их карете. Да и самочувствие Миры не позволяло путешествовать.

Где же мог находиться наш незримый враг в данный момент? Нельзя ответить с уверенностью. Цепочка последовавших одно за другим событий свидетельствовала о том, что Вильгельм Шториц присутствовал среди горожан, с упорством маньяка терроризируя их.

Прошли два дня после ужасных событий в кафедральном соборе, а состояние бедняжки оставалось без изменений, она не поднималась с постели, пребывая между жизнью и смертью. Самое страшное заключалось в том, что она так и не пришла в себя, рассудок ее помутился. Надолго ли?

Четвертого июня все семейство, включая и нас с братом, собралось в галерее обсудить дальнейшую линию поведения. Сатанинский хохот нарушил нашу беседу. Капитан Харалан и Марк, охваченные яростью, мгновенно бросились к месту, откуда исходил звук. Но, не успев сделать и нескольких шагов, мой брат покачнулся и упал, сраженный внезапно блеснувшей молнией стального клинка. Харалан подхватил раненого на руки. Я бросился на помощь. И в этот самый момент зловещий голос — о, теперь этот голос был всем нам хорошо знаком! — с выражением несокрушимой воли произнес:

— Никогда Мира Родерих не станет женой Марка Видаля! Никогда!

Сильный порыв ветра качнул люстру, дверь в сад быстро отворилась и с грохотом захлопнулась. Наш безжалостный противник снова ускользнул от нас.

Марка уложили на диван. Рана, к счастью, оказалась не слишком серьезной. Лезвие кинжала скользнуло по левой лопатке сверху вниз; все обошлось крупным порезом и большой кровью. На сей раз убийца промахнулся.

Доктор сделал перевязку, и Марка отвезли в гостиницу «Темешвар». Ухаживая за раненым братом, я непрестанно думал о проблеме, которую предстояло разрешить любой ценой, чтобы не подвергать угрозе смерти людей, ставших мне родными.

Не успел я ничего еще придумать, последовали другие события, правда не столь драматичные, скорее странные, даже бессмысленные, и дали новую пищу для размышлений. В тот же вечер с площади Куршт и на рынке Коломан жители увидели необычайно яркий свет в окошке каланчи. Горящий факел опускался, поднимался, метался из стороны в сторону, как будто невидимка решил поджечь все сооружение.

Полицейские бросились к башне. Огонь погас. Однако, как и предполагал месье Штепарк, на месте никого не нашли. Дымящийся факел валялся на полу, распространяя вонь, искры летели на крышу, но поджигатель исчез: либо успел скрыться, либо, спрятавшись в невидимую личину, затаился.

Собравшаяся на площади толпа требовала кары негодяю.

Наутро новая выходка накалила страсти горожан, охваченных смятением.

Башенные часы только-только собрались отбить половину одиннадцатого, но вместо этого раздался траурный колокольный звон, нечто вроде похоронного набата.

Один человек явно бы не управился со сложной колокольной системой собора. Очевидно, Вильгельму Шторицу помогали соучастники, по крайней мере один — слуга Герман.

Охваченные паникой, обыватели толпами повалили на площадь Сент-Михай. Люди шли из самых отдаленных кварталов. И снова месье Штепарк и полицейские бросились к лестнице, ведущей на Северную башню, буквально взлетели по крутым ступеням, ворвались на колокольню, пронизанную светом. Онемевшие колокола еще слегка раскачивались, звонари уже испарились.

Глава XIV

Итак, мои самые худшие опасения подтвердились. Вильгельм Шториц не покинул, да и не собирался покидать Рагз.

Необходимо было разработать план действий, который обезопасил бы нас от дальнейших покушений негодяя.

Прежде всего я решил собрать вместе всех тех, кто подвергался хоть какой-нибудь опасности, и организовать надежную систему защиты. Я тщательно изучил средства для достижения этой цели и, уяснив их для себя, немедленно приступил к делу.

Через пару дней после покушения, утром шестого июня, Марка перевезли к Родерихам и устроили в соседней с Мирой комнате. Я изложил свой план доктору, который полностью одобрил его и предоставил мне свободу действий, объявив, что отныне рассматривает меня в качестве командира осажденного гарнизона.

Оставив одного слугу стеречь Марка и Миру,— нельзя было рисковать! — я начал дотошный осмотр особняка с помощью всех его обитателей, включая капитана Харалана и мадам Родерих.

Начали с кровли. Держась за руки, цепочкой, мы прошли ее от края до края. Затем исследовали все комнаты, каждый сантиметр дома. Следили, чтобы в цепочке не было интервалов, сквозь которые мог проскользнуть невидимый противник. Мы приподнимали все портьеры, передвигали стулья, кресла, заглядывали под кровати и на шкафы. И в каждой комнате после обследования дверь запирали, а ключи я клал в карман.

Вся работа длилась более двух часов. В конце концов мы ее завершили и подошли к входной двери, на сто процентов уверенные, что в особняке нет посторонних. Входную дверь закрыли на засов, ключ от нее я тоже забрал с собой. Теперь никто не мог войти в дом без моего ведома. Ни один незваный гость, будь он тысячу раз невидимкой, не проникнет на территорию особняка.

С этого момента только я отзываюсь на стук входного молотка. Для выполнения обязанности портье я брал на помощь капитана Харалана, а в случае его отсутствия — надежного слугу. Сначала я чуть-чуть приоткрывал дверь и протискивался в щель, заслоняя ее всем телом снаружи, а мой партнер закрывал собою вход изнутри. Опознав визитера, мы, сомкнув плечи, отступали втроем шаг за шагом, закрывая дверь. Таким образом мы надеялись сохранить безопасность нашей добровольной крепости.

Я, любезный читатель, в этом месте слышу вполне резонное возражение — нашему дому скорее пристало называться тюрьмой! Ну что ж! Доля правды в таком возражении есть. Но заключение терпимо, когда оно временно и тебе известен его срок. Не станет ли наше чересчур долгим?

Я продолжал размышлять о нашем странном положении. Не раскрыв секрета Вильгельма Шторица, я не мог бы найти ключ к разгадке. Некоторые пояснения, хотя бы самые скупые, кажутся мне необходимыми.

Когда на призму падает пучок солнечных лучей, то они распадаются на семь цветов: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Это и есть солнечный спектр. Названные цвета — лишь видимая часть спектра. Наверняка есть и другие, невидимые глазу.

Почему бы им не обладать свойствами, отличными от видимых лучей? Если последние могут проходить через ограниченное количество твердых тел, например через стекло, то почему первым не проникать с той же легкостью через любые плотные вещества, делая их невидимыми.

Остается предположить, что Отто Шториц открыл лучи, обладающие такой способностью, и изобрел вещество, которое, будучи введенное в организм, выполняет двойную функцию — распространяется по его периферии[165] и видоизменяет природу лучей, содержащихся в солнечном спектре.

Такое допущение все объясняло. Свет, достигая поверхности плотного тела, поглощающего это вещество, разлагается, и составляющие его лучи, все без исключения, преобразуются в эманацию[166], существование которой я предполагал. Это излучение свободно проникает в тело, а затем, в момент выхода из него, претерпевает обратную трансформацию[167], восстанавливая первоначальную форму и создавая для наших глаз впечатление, что этого плотного тела как бы и вовсе не было.

Конечно, многое оставалось неясным. Почему, например, становилась невидимой одежда Вильгельма Шторица, а предметы, которых он касался, были прекрасно видны?…

С другой стороны, что это за чудодейственное вещество, способное вызвать столь невероятный эффект? Этого я не знал, к глубокому сожалению, ибо в противном случае мог бы воспользоваться оружием противника. Передо мною стояла дилемма: действие загадочного вещества временно или постоянно? В первом случае Вильгельм Шториц вынужден принимать новые дозы через определенные промежутки времени. Во втором — действие волшебного снадобья он должен прекращать с помощью другого, не менее волшебного. В некоторых обстоятельствах невидимость превращается в неудобство и делает ее обладателя беззащитным.

В том и другом случаях Шториц должен иметь в резерве необходимый запас вещества и только в ограниченном количестве.

Я пытался понять, какое значение для него имели все эти колокольные звоны, огненный факел, грозящий поджечь каланчу, неожиданные напоминания о своем присутствии… Ясно одно: пьяный от ненависти и своего могущества, Вильгельм Шториц безумен. Другого объяснения я не находил. И это безумие делало непредсказуемым его дальнейшее поведение.

Поглощенный невеселыми мыслями, я навестил месье Штепарка. Он согласился с моими соображениями и решил, что кордон из полицейских и солдат будет охранять дом на бульваре Текей с таким расчетом, чтобы пресечь владельцу доступ к лаборатории и запасу секретного вещества, если таковое существует. Обстоятельства рано или поздно заставят Шторица принять человеческий облик либо же навсегда остаться невидимым, что может обернуться для него большим несчастьем.

Если предположение о безумии пруссака обоснованно, то оно только обострится от воздвигнутых препятствий. Он обязательно выдаст себя.

Месье Штепарк также, хотя и по другим причинам, подумывал об изоляции дома Шторица. Эту меру он считал необходимой для наведения порядка в Рагзе, чье прежнее спокойствие вызывало зависть у других мадьярских городов.

Как не бояться таинственного Вильгельма Шторица, если он со злорадным постоянством напоминает о своем присутствии!

В особняке Родерихов положение было еще более серьезным, ведь именно это семейство вызвало такую лютую ненависть у безумного маньяка.

Бедная Мира так и не пришла в себя. С уст ее срывались невразумительные слова, смысл которых был темен, взор блуждал, ни на ком не останавливаясь. Она не узнавала ни мать, ни брата, ни жениха, который, едва оправившись от ранения, вместе с мадам Родерих дежурил у постели больной. Слабость ее была чрезвычайной, жизненные силы истощились. Распростертая на своей девичьей кровати, неподвижная, Мира изредка слегка шевелила пальцами, как бы что-то отгоняя от себя. Не пыталась ли она разорвать завесу беспамятства? Безутешный Марк наклонялся над любимой, ласково заговаривал с нею, пытаясь уловить ответ по дрогнувшим ресницам, по губам… Но тщетно! Глаза бессильно закрывались, пальцы замирали…

Мадам Родерих едва держалась на ногах от горя. Стоило ей прилечь отдохнуть, кошмары терзали ее. Чудились чьи-то шаги, совсем рядом, в комнате… Она бредила, что невидимый враг подкрадывается к ее дочери… В ужасе вскакивала и успокаивалась, только увидев доктора или Марка, дежуривших возле Миры. Долго переносить такое положение, согласитесь, невозможно.

Коллеги доктора Родериха ежедневно приходили для консультации. Они подолгу осматривали девушку и беспомощно разводили руками. Больная была абсолютно безразлична к окружающему. Искусство медицины пасовало[168].

Я почти не отлучался из дому, лишь иногда заходил в ратушу к месье Штепарку. Тот держал меня в курсе всех событий. От него я знал, что чудовищный страх держит в плену городское население. В народном представлении целая банда невидимок под предводительством Шторица терроризирует Рагз.

Капитан Харалан, напротив, часто покидал нашу крепость. Охваченный навязчивой идеей, он непрерывно прочесывал улицы в надежде встретиться с ненавистным противником. Я не собирался его удерживать, даже готов был оказывать посильную помощь, чтобы любым способом скорее избавиться от злодея.

Вечером одиннадцатого июня у меня произошел долгий разговор с братом. Он выглядел совсем плохо, гораздо удрученней, чем обычно. Уж не болен ли он? Хотелось увезти его подальше, вернуться домой во Францию, успокоиться и забыть об испытаниях, выпавших на нашу долю. Но ведь он ни за что не расстанется с Мирой! Может, есть смысл Родерихам покинуть родное гнездо на некоторое время? Я решил посоветоваться с доктором.

Марку я сказал:

— Вижу, ты теряешь всякую надежду, братец! Не отчаивайся! Крепись! Врачи считают, что жизнь Миры вне опасности. Бог милостив, рассудок обязательно к ней вернется. Поверь, все будет хорошо!

— Как не отчаяться? — Брат еле сдерживал слезы.— Даже если моя бедная Мира придет в себя, не останется ли она навсегда в лапах этого чудовища? Неужели ты полагаешь, что он удовлетворил свою ненависть? Анри, пойми, он может все. Мы перед ним беззащитны!

— Нет, Марк! С ним можно бороться!

— Но как? — Юноша слегка оживился, легкий румянец окрасил бледное лицо, поярчели грустные глаза.— Анри, ты не хитришь? Увы,— опять сник он,— мы во власти этого мерзавца. Относительно безопасно лишь в нашей тюрьме… Да и то… Боюсь, этот негодяй способен проникнуть сюда, несмотря на все наши старания…

Его возбуждение мешало продолжать беседу. Он слышал только себя.

— Почему ты решил, что мы с тобой сейчас одни? — бормотал он.— Я перехожу из комнаты в комнату, иду в гостиную или галерею и чувствую, что он крадется по пятам, обходит, отступает, когда я иду вперед… Ускользает, когда я готов его схватить…

Голос брата дрожал, он боязливо озирался по сторонам. Я не знал, как его успокоить.

— Кто может поручиться,— продолжал Марк,— что он не слышал нашего разговора? Может, он сейчас здесь. За дверью… Я слышу шаги… Хватай его! Скорее! Убей! Нет, это чудовище бессмертно…

Боже мой! Неужели и Марка ждет безумие, как Миру! Зачем только Отто Шториц сделал проклятое открытие?! Зачем передал секрет наследнику, не отличающемуся добродетелями?!

С того дня, когда Вильгельм Шториц буянил на каланче, страх парализовал население и не отпускал. Все разговоры сводились к одному предмету. Нелепо было бы искать спасение от невидимок в церкви после происшествия в кафедральном соборе, когда и святые стены не защитили от дьявола. Против страха власти не находили средств.

Приведу один из примеров растерянности и смятения среди обывателей.

Двенадцатого утром я шел к начальнику полиции за очередной порцией новостей. Пройдя сотни две шагов по улице Князя Милоша в направлении собора Сент-Михай, я наткнулся на капитана Харалана. Мы поздоровались.

— Я иду к месье Штепарку. Не составите ли мне компанию, капитан?…

Молча он присоединился ко мне. У площади Куршт наше внимание привлекли громкие крики.

Шарабан без кучера, влекомый двумя лошадьми, мчался по улице на бешеной скорости. Прохожие разбегались врассыпную. Предоставленные самим себе животные неслись вскачь. У страха глаза велики! Обезумевшим прохожим почудилось, что сам Вильгельм Шториц, оборотень-невидимка, сидит на облучке. Отчаянные вопли неслись отовсюду:

— Это он! Дьявол! Держите его!

Капитан Харалан рванулся навстречу шарабану с явным намерением остановить его и поквитаться с невидимым возницей.

Народу было много. В упряжку полетели камни. Из магазина на углу улицы Князя Милоша раздались мушкетные[169]выстрелы.

Одна из лошадей упала, пораженная пулей в бедро.

Тут же на нее навалилась толпа, люди хватались за колеса, упряжь, оглобли, сотни рук тянулись, чтобы схватить и растерзать Вильгельма Шторица. Они ловили пустоту. По-видимому, незримый возница успел спрыгнуть с шарабана и раствориться в толпе еще до того, как экипаж опрокинулся.

Однако тревога оказалась напрасной. Вскоре появился хозяин лошадей, крестьянин, приехавший в город из пушты и остановившийся на рынке Коломан. Он зашел в трактир пропустить рюмочку, другую… Беспризорные лошади умчались. Крестьянин был в отчаянии, увидев раненое животное. Но рассвирепевшая толпа ничего не желала слушать. Бедняге пришел бы конец — его растерзали бы, но мы с Хараланом защитили его.

Мы продолжили свой путь.

Месье Штепарк уже знал о происшествии на улице Князя Милоша.

— Город совершенно очумел,— произнес он с грустью.— То ли еще будет!

Я задал обычный вопрос:

— Нет ли чего новенького?…

— Есть,— сообщил детектив.— Вильгельм Шториц сейчас в Шпремберге.

— В Шпремберге! — закричал капитан Харалан, обратившись ко мне.— Едем! Вы мне обещали!

Я растерялся, ибо ни секунды не сомневался в бесполезности поездки.

— Погодите, капитан,— вмешался месье Штепарк,— я с минуты на минуту жду подтверждения этой информации из Шпремберга.

Через полчаса дневальный подал начальнику полиции пакет, доставленный гонцом. Увы, новость не подтвердилась. Мало того, в Шпремберге полагали, что Шториц Рагза не покидал.

Прошло еще два дня. Мира по-прежнему лежала без памяти. Брат казался спокойнее. Я ждал случая поговорить с месье Родерихом об отъезде.

Четырнадцатое июня оказалось более тревожным, чем предыдущие дни. На сей раз власти ощутили неспособность удерживать толпу, распаленную до предела.

Около одиннадцати часов я прогуливался по набережной Баттиани. До моих ушей долетели выкрики:

— Он вернулся!… Он вернулся!…

Кто он, было ясно. Двое-трое прохожих охотно откликнулись на мои расспросы.

— Только что видели дым над его крышей! — сообщил один.

— Его физиономия мелькнула в окнах бельведера,— заявил другой…

Желая проверить сказанное, я поспешил к бульвару Текей, сомневаясь, что Вильгельм Шториц позволил обнаружить себя.

Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи людей плотным кольцом оцепили ненавистный дом, теснились на прилегающих улицах. Полицейские кордоны напрасно пытались сдержать напор прибывающей толпы. Мужчины и женщины требовали смерти негодяю.

Как могла полиция сладить с таким скоплением возмущенного народа, осаждавшего дом столь плотно, что, находись Шториц там, ему не удалось бы незаметно выбраться. Впрочем, если Вильгельма Шторица вправду заметили в окнах бельведера, значит, он был в своей материальной оболочке. Прежде чем он превратится в невидимку, его схватят, и на этот раз ему не уйти от возмездия.

Несмотря на противодействие полиции, толпа ворвалась в дом, круша все на своем пути. Двери и окна повыбивали, разломали и расшвыряли мебель по саду и по двору, разбили вдребезги лабораторную аппаратуру. В цокольном этаже заплясал огонь. Веселое пламя добралось до следующего, столбом взвилось над крышей, рассыпая вокруг золотые искры… Бельведер рухнул в пекло.

Но Вильгельма Шторица не удалось обнаружить.

Пожар вспыхнул в нескольких местах и методично пожирал то, что осталось от дома. Через час на месте усадьбы Шторица дымилось пепелище.

Может, оно и к лучшему, что граждане разорили особняк. Хоть это успокоит народ, и в Рагзе поверят, что преступник, хотя и невидимый, погиб в огне…

Глава XV

После разрушения дома Шторица в городе действительно стало спокойнее. Жизнь входила в привычную колею. Как я и предполагал, большинство склонялось к мысли, что проклятый колдун сгорел. Но, обыскивая руины[170] и разгребая золу, мы не нашли ничего, подтверждающего, что Вильгельм Шториц мертв. Боюсь, что он схоронился в таком месте, где огонь его не достал.

К несчастью, в доме Родерихов все оставалось без изменений. Бедная больная не поправилась. Лишенная сознания, безучастная к заботам, Мира никого не узнавала. И врачи не давали никакой надежды.

Между тем физическое состояние девушки, в отличие от психического, было не столь дурным. Опасность для жизни миновала. Распластавшись на постели, Мира почти не двигалась. Прекрасное лицо поражало мертвенной бледностью. Когда ее пытались приподнять, из груди вырывались рыдания, в глазах светился ужас, пальцы судорожно сжимались, с губ слетали бессвязные неразборчивые слова. Быть может, в затемненном сознании возникали ужасные сцены венчания, и в ушах ее вновь звучали угрозы? Если это так, то можно надеяться на просветление ее рассудка.

Понятно, дорогой читатель, состояние несчастного семейства. Мой брат все время проводил возле Миры вместе с доктором и тещей, собственноручно кормил больную, жадно ловил каждый проблеск сознания в ее глазах. Увы, тщетно!

После полудня шестнадцатого мая мне вздумалось прогуляться по правому берегу Дуная. Я давно замышлял такую экскурсию, но обстоятельства препятствовали этому, да и настроение для прогулок было неподходящим. Я направился к мосту, пересек остров Швендор и ступил на сербский берег.

Прогулка затянулась. Время летело незаметно. Башенные часы пробили половину восьмого. Пообедав в сербском кабачке, я вернулся к мосту. Не знаю, какая муха меня укусила, но, вместо того чтобы идти домой, я свернул на центральную аллею острова Швендор. Едва я сделал десяток шагов, как наткнулся на месье Штепарка. Он присоединился ко мне. Естественно, тут же завязался разговор на тему, занимавшую обоих. Минут за двадцать мы оказались на северной окраине острова. Темнело. Лавочки и аттракционы закрылись. Пора было возвращаться в город. Парк совершенно опустел. Неожиданно до нас донеслись обрывки разговора. Голос одного из говорящих показался мне знакомым. Я застыл на месте, схватив за рукав спутника. Тот с недоумением посмотрел на меня. Я тихо прошептал ему на ухо:

— Тсс! Вы слышите?… Разговор… И этот голос… Клянусь, это Вильгельм Шториц!

— Вильгельм Шториц? — изумленно повторил начальник полиции тоже шепотом.

— Да!

— Кажется, он не заметил нас?…

— Нет… Ночь уравнивает шансы и делает нас тоже невидимыми.

Голос, вернее, голоса, не очень разборчивые, продолжали долетать до нас.

— Он не один,— шепнул месье Штепарк.

— Вероятно, с ним слуга…

Детектив потянул меня под крону дерева. Согнувшись в три погибели, крадучись, мы бесшумно пробирались сквозь древесные заросли. Благодаря спасительной темноте нам удалось максимально приблизиться к говорящим. Мы притаились в десяти шагах от того места, где, по нашим предположениям, должен был находиться Вильгельм Шториц. Естественно, мы никого не увидели, но это нас не разочаровало.

Еще ни разу не представлялся такой случай! Сейчас мы узнаем, где обитает наш недруг после пожара, какие строит планы… Мы при желании даже могли схватить его.

Он и не подозревал о нашем присутствии. Затаив дыхание, с невыразимым волнением мы вслушивались в разговор, который то приближался, то отдалялся, поскольку хозяин и слуга прогуливались по аллее, впрочем, не отходя далеко.

Вот первая фраза Вильгельма Шторица, которую мы отчетливо разобрали:

— Мы сможем там обосноваться завтра?…

— Завтра,— ответил невидимый участник беседы, скорее всего слуга Герман,— и никто не узнает, кто мы такие…

— Когда ты вернулся в Рагз?

— Нынче утром.

— Хорошо. А этот дом снят?

— На вымышленную фамилию.

— Ты уверен, что нас не опознают в…

Название города, произнесенное Вильгельмом Шторицем, к великому огорчению, не удалось разобрать. Но из подслушанного разговора следовало, что противник примет материальный облик в скором времени. Почему он так неосторожен? Я предположил, что поддерживать невидимость сверх какого-то срока, может быть, вредно для здоровья. Мне не представилось случая проверить эту гипотезу.

Голоса приблизились вновь. Герман завершал какую-то мысль следующей фразой:

— Полиция Рагза никогда не найдет нас под этими именами…

Полиция Рагза?… Значит, они собирались еще жить здесь?…

Потом звук шагов затих. Это позволило месье Штепарку сказать мне:

— Какой город? Какие имена?… Вот что надо будет узнать.

Я не успел ответить, как собеседники вернулись и остановились в нескольких шагах от нас. Спрашивал Герман:

— Эта поездка в Шпремберг была так необходима?

— Да, там находятся мои запасы. Да к тому же здесь мне нельзя появиться в своем обличье… А там…

— Собираетесь ли вы показаться во плоти?…

— Ну как этого избежать? Никто не станет платить, не видя берущего…

Так вот в чем дело! Шториц попал в ситуацию[171], когда невидимость переставала быть преимуществом. Ему нужны деньги, и, чтобы их раздобыть, он должен стать обыкновенным человеком.

Тем временем Шториц продолжал:

— Я не знаю, как поступить. Эти дурни разрушили мою лабораторию. У меня не осталось ни одного флакона номер два. К счастью, они не нашли тайника в саду, но он завален обломками. Помоги его расчистить.

— Рассчитывайте на меня,— с готовностью отозвался Герман.

— Приходи послезавтра к десяти утра.

— Почему не завтра?

— Завтра у меня другие дела. Я задумал одну штуку, от которой кое-кому не поздоровится! Я не уеду из Рагза,— в голосе Вильгельма Шторица звучали злоба и ярость,— пока сполна не отомщу этой семейке, пока Мира и этот французишка…

Из груди его вырвалось рычание. В этот момент он проходил совсем близко от нас. Достаточно было протянуть руку, чтобы схватить негодяя. Но наше внимание привлекли слова Германа:

— В Рагзе теперь знают о вашей способности превращаться в невидимку, только не знают, как вы это делаете.

— И никогда не узнают! — жестко произнес Вильгельм Шториц.— Нет, Рагзу рано прощаться со мной! Если эти идиоты сожгли мой дом, то неужели полагают, что в огне сгорели и мои секреты?… Дураки! Ну нет! Я еще отомщу. Я не оставлю камня на камне от проклятого города!

Едва прозвучала эта фраза, месье Штепарк, раздвигая с треском ветви, ринулся в направлении голосов. Через мгновение раздался его торжествующий крик:

— Месье Видаль, я поймал одного! Держите другого!

Однако его тут же отшвырнули, и, если бы я не поддержал его, он непременно бы упал на землю.

Я сообразил, что нас могут атаковать в очень невыгодных для нас условиях, ведь мы не видели нападающих. Но ничего не произошло. Иронический смех раздался с левой стороны, и мы услышали звук удаляющихся шагов.

— Эх,— досадовал месье Штепарк,— сорвалось! Но теперь мы знаем, что и невидимки дрожат за свою шкуру!

Негодяи ускользнули от нас, но детектив был даже доволен.

— Мы их непременно арестуем,— разлагольствовал он по пути.— Теперь-то нам известна ахиллесова пята[172] противника. Послезавтра Шториц явится на развалины своего дома. Мы не упустим шанс расправиться с ним.

Распрощавшись с месье Штепарком, я возвратился в особняк и, пока мадам Родерих и Марк не отходили от больной, уединился с доктором. Необходимо было сообщить ему обо всем, что произошло на острове Швендор нынешним вечером.

Я не упустил ни одной детали, включая оптимистические прогнозы начальника полиции. Правда, я не разделял его оптимизма.

Доктор пришел к заключению, что перед лицом новых угроз Вильгельма Шторица необходимость отъезда очевидна. Следовало тайно покинуть город, и чем скорее, тем лучше.

— Я предвижу единственное препятствие: сможет ли ваша дочь перенести дорожные тяготы?… Не слишком ли она слаба?

— Здоровье Миры не изменилось к худшему. Физическое состояние ее вполне удовлетворительно. Поражен только ее рассудок.

— Не переживайте так, он непременно вернется к ней со временем в другой стране, где ей нечего будет бояться,— убежденно заявил я несчастному отцу.

— Дай Бог,— вздохнул доктор.— Не отправится ли наш палач за нами? Вот что не дает мне покоя.

— Думаю, нет, если мы сохраним в секрете наш план.

— Секрет…— безнадежно пробормотал месье Родерих.

Удастся ли, в самом деле, сохранить тайну отъезда от Вильгельма Шторица. Кто мог поручиться, что в этот самый момент он не находится в кабинете и не подслушивает?

Вопрос с отъездом был окончательно решен. Мадам Родерих не возражала. И Марк одобрил этот план. Я не решился рассказать ему о приключении на острове Швендор, мне показалось это излишним. Но капитана Харалана я посвятил в происшедшее. Он также не возражал против замысла путешествия, только спросил:

— Вы, конечно, будете сопровождать брата?

— Могу ли я поступить иначе, ведь он нуждается в моей помощи, как, впрочем, ваша сестра нуждается в вашей…

— Я никуда не поеду,— безапелляционно заявил он.

— Как не поедете?…

— Я должен остаться в Рагзе, пока Шториц здесь. У меня предчувствие, что я прав.

Я не стал спорить:

— Пусть будет по-вашему, капитан!

— Дорогой Видаль, я рассчитываю на вас. Вы замените меня в семье, которая уже стала и вашей. Не так ли?

— Положитесь на меня,— ответил я упрямцу.

Без промедления я занялся подготовкой к отъезду. Первым делом раздобыл две весьма комфортабельные дорожные кареты. Затем посвятил в наши планы месье Штепарка, рассчитывая на его одобрение. И не ошибся.

— Сожалею, что весь город не может последовать вашему примеру,— озабоченно сказал он.

В особняк Родерихов я вернулся к семи вечера и удостоверился, что все готово к отъезду.

В восемь прибыли кареты. Одна для доктора и мадам Родерих с дочерью, другая — для нас с братом. Кареты поедут порознь, чтобы не привлекать особого внимания.

Первая стояла у главного входа. Вторая — перед калиткой в конце сада.

Месье Родерих и Марк поднялись в комнату Миры, чтобы перенести больную в приготовленную для нее постель.

Кровать Миры была пуста. Девушка бесследно исчезла!

Глава XVI

«Мира исчезла!…»

Когда в доме раздался этот крик, то в первую минуту смысл его не дошел до сознания. Исчезла?… Да это просто невероятно!

За какие-нибудь полчаса до того мадам Родерих и Марк были еще в комнате. Мира лежала на постели, переодетая в дорожный костюм. Дыхание ее было спокойным и ровным, она казалась спящей. Марк ее покормил, после чего сам спустился к столу. После трапезы вместе с доктором он поднялся к больной, чтобы перенести ее в карету.

Тогда их и поразил громом жестокий факт — комната пуста, доселе неподвижная обессиленная девушка — исчезла!

Обезумевший Марк пытается распахнуть окно. Увы! Оно плотно закрыто. Похищение, если это похищение, произошло иным образом. Но как?

Прибежавшие на крики мадам Родерих и Харалан отчаянно зовут пропавшую. Их растерянные горестные возгласы разносятся по всему дому.

То, что Мира не отзывается, это понятно, какого ответа ждать от нее?! Но почему ее нет в комнате? Трудно поверить, чтобы она самостоятельно встала, прошла через материнскую комнату и незамеченной спустилась по лестнице.

Я укладывал мелкий багаж, когда началась вся эта суматоха. Доктор и Марк, сорвав голоса, кричали дорогое имя, метались как угорелые.

Мадам Родерих, потерявшую сознание, пришлось уложить в постель. Капитан Харалан с перекошенным от ярости и бессилия лицом подбежал ко мне и буквально прошипел:

— Это он! Опять он!

Я попытался рассуждать логически: с учетом предпринятых нами мер осторожности трудно предположить, что Вильгельм Шториц проник в особняк. Конечно, ему хватило бы дерзости воспользоваться беспорядком, неизбежным при отъезде, но для этого следовало быть постоянно настороже и действовать с молниеносной быстротой. Но как он мог незаметно похитить девушку? Я ни на миг не отходил от двери галереи, перед которой стояла карета. И Мира не могла незаметно для меня пересечь порог, чтобы выйти к садовой калитке. Ладно, Вильгельм Шториц — невидимка! Но Мира?!

Я снова вошел в галерею и позвал слугу. Мы вдвоем проверили садовую калитку, выходившую на бульвар Текей. Она была заперта на два оборота! А ключ от нее лежал у меня в кармане! Затем я тщательнейшим образом обследовал все закоулки дома, от погреба до крыши, все пристройки, весь сад, не оставив без внимания ни одного уголка. Тщетно!

Я вернулся к Марку. Мой бедный браг плакал горючими слезами, буквально захлебываясь от рыданий. Чем я мог ему помочь?…

Надо было известить начальника полиции. Я предложил Харалану поехать в городскую ратушу вместе.

Карета была наготове. Лошади пустились вскачь, и через несколько минут мы очутились на площади Куршт.

Несмотря на поздний час, месье Штепарк находился еще в своем кабинете. Я рассказал ему о свежих событиях. Обычно невозмутимый, на этот раз он не сумел скрыть изумления и некоторого страха.

— Как, мадемуазель Родерих исчезла?!

— Да,— подтвердил я.— Это невероятно, но факт! Убежала она, или ее похитили, не знаю… Только там ее больше нет!

— Ну, это дело рук Шторица,— растерянно пробормотал детектив.— Несомненно, это его коронный номер![173]

Месье Штепарк был прав. Ведь негодяй, в некотором смысле, сам предупредил нас там, в саду на острове Швендор, что затевает какую-то гнусность. А мы — ослы! — не позаботились об усиленной защите.

— Господа! — предложил детектив.— Не желаете ли вы проследовать со мною в особняк?

Он вызвал младшего сержанта и приказал немедленно отправить к Родерихам наряд полиции для круглосуточного дежурства. Затем вполголоса долго советовался со своим заместителем, после чего наша карета доставила всех троих в особняк.

Повторный обыск не дал результатов. Только в комнате Миры месье Штепарк, принюхавшись, спросил:

— Месье Видаль, не чувствуете ли вы странный запах? Он кажется мне знакомым…

Я потянул носом. Действительно, в воздухе витал легчайший, едва уловимый, очень специфический аромат. Меня осенило:

— Так это же запах жидкости из разбитого синего флакона! Помните, месье Штепарк, во время обыска в лаборатории вы даже не успели дотронуться до пузырька, как он разлетелся вдребезги?

— Вот именно, месье Видаль! О чем это говорит? Если эта жидкость, как я предполагаю, делает человека невидимым, то, возможно, Вильгельм Шториц заставил Миру выпить несколько глотков, а затем легко вынес девушку из дома, ведь она стала невидимкой! Поэтому вы ничего и не заметили.

Безусловно, сыщик прав. Только теперь до меня дошло, что во время обыска Вильгельм Шториц находился в лаборатории и сам разбил флакон, к которому потянулась рука полицейского, чтобы дьявольское вещество не попало к нам. Никакого сомнения: в комнате Миры остался тот же, ни с чем не сравнимый, характерный запах. Все ясно! Воспользовавшись предотъездной суетой, мерзавец пробрался в комнату больной и похитил девушку.

Мы провели тяжкую ночь. Доктор Родерих не отходил от безутешной жены, я дежурил возле обессилевшего от слез дорогого брата. С нетерпением мы ожидали рассвета, как будто новый день принесет избавление от мук неизвестности. Но что солнечный свет для нашего мучителя? Он-то всегда умел окружить себя непроницаемой ночью.

Месье Штепарк оставил нас лишь на рассвете. Перед уходом он отвел меня в сторонку и произнес загадочные слова, особенно загадочные ввиду сложившихся обстоятельств:

— Не теряйте мужества, месье Видаль! Или я очень сильно ошибаюсь, или ваши злоключения скоро закончатся!

Я не понял, что сыщик имеет в виду, и тупо уставился на него. Я был подавлен, силы мои были на исходе, и я больше ни на что не годился…

К восьми часам приехал губернатор и заверил почтенного доктора Родериха, что сделает все возможное для розыска его дочери. Мы лишь горько улыбнулись. Что мог сделать губернатор в сложившихся обстоятельствах?

Новость о похищении уже обежала весь город и вызвала взрыв возмущения.

Около девяти утра в особняк явился лейтенант Армгард и предложил свои услуги. Что толку в его услугах, Господи! Помочь нам не могли ни Бог, ни черт!

Но капитан Харалан, по-видимому, не счел лишней эту дружескую жертву. Он коротко поблагодарил товарища. Облачившись в военный мундир и затягивая пояс с подвешенной саблей, он почти приказал:

— Идем!

У меня возникло неодолимое желание последовать за двумя офицерами, которые направились к двери. Я предложил брату присоединиться ко мне. Он, казалось, даже не понял, во всяком случае, не ответил.

Когда я вышел из дому, офицеры были уже на набережной. Редкие прохожие поглядывали на особняк со смешанным чувством любопытства и страха. Я догнал лейтенанта Армгарда и капитана Харалана, последний взглянул на меня без удивления, как бы не придавая никакого значения моему присутствию.

— Вы пойдете с нами, месье Видаль? — поинтересовался лейтенант.

— Да. Куда вы идете?

Армгард неопределенно махнул рукой. Не была ли случайность для нас лучшим поводырем?

Через несколько шагов Харалан внезапно остановился, спросил отрывисто:

— Который час?

— Четверть десятого,— ответил его товарищ, взглянув на часы.

Мы молча, неверными шагами продолжили путь. Пересекли Мадьярскую площадь, поднялись по улице Князя Милоша, обошли площадь Сент-Михай. Иногда капитан Харалан резко останавливался как вкопанный и снова осведомлялся о времени. «Девять двадцать пять», «половина десятого», «без двадцати десять»,— последовательно сообщал его приятель. Свернув влево, мы миновали заднюю часть алтарного нефа кафедрального собора. После некоторого колебания Харалан углубился в улицу Бихар.

Этот аристократический квартал Рагза словно вымер. Попадались лишь редкие торопливые прохожие. У большинства особняков окна были закрыты, как в день траура.

В конце улицы начинался бульвар Текей, пустынный, точнее, опустошенный… После пожара в доме Шторица люди старались обходить бульвар стороной.

Куда же свернет капитан Харалан? К верхней части города, в сторону замка? Или на набережную Баттиани, к Дунаю?

И снова он замер на месте:

— Который час, Армгард?

— Без десяти десять.

— В самый раз,— кивнул Харалан и быстрым шагом стал подниматься по бульвару.

Мы спешно прошли перед оградой дома Шторица. Капитан, не сбавляя скорости, обогнул участок и остановился, лишь выйдя на кольцевую дорогу, от которой сад был отделен глухой стеной в два с половиной метра высотой.

— Помогите мне,— попросил он, указывая на гребень стены. Я понял цель несчастного молодого человека.

Именно на десять часов назначал Вильгельм Шториц встречу с Германом на пепелище. Разве не сам я рассказал Харалану о подслушанной на острове Швендор беседе невидимых наших врагов? Да, в этот самый миг они находятся там, расчищая вход в тайник, где спрятаны запасы дьявольской жидкости. Грех не воспользоваться уникальной[174] возможностью застать негодяев за работой!

Помогая друг другу, мы за несколько минут перелезли через стену и спрыгнули на узкую аллейку в густую зелень. Ни Шториц, ни кто другой не могли заметить нас.

— Оставайтесь тут,— скомандовал капитан. Крадучись вдоль ограды по направлению к развалинам, он вскоре скрылся из виду.

Какое-то время мы с Армгардом сидели, но потом, движимые нестерпимым любопытством, согнувшись в три погибели, неслышно стали пробираться к дому. Продираясь сквозь заросли, выбрались на опушку. Распластавшись по земле, затаив дыхание, мы жадно озирались вокруг. Открытое пространство шириною метров в двадцать отделяло нас от разрушенного дома. От него остались только обгоревшие стены, у подножия которых громоздились кучи битого кирпича, обугленных кусков дерева, покореженных металлических конструкций, горы золы, жалкие останки мебели…

Мы созерцали эту свалку, следы безжалостного пожара и погрома. Ах! Почему этот проклятый немец не сгорел заодно с тайной ужасного изобретения!

Вдруг в тридцати шагах мы заметили Харалана. В том месте, которое выбрал наш друг, зеленый массив близко подходил к углу разоренного дома. Юноша окаменел, низко склоненный, с напряженными мускулами, готовый к прыжку, он походил на хищника в засаде.

Мы проследили за его взглядом и сразу поняли, что привлекло его внимание. На наших глазах творилось нечто удивительное: обломки совершали странное перемещение в пространстве, переплывали по воздуху камни, железные и деревянные детали, одна куча хлама таяла, другая — росла.

Охваченные мистическим ужасом, мы не отрывали глаз от невиданной картины. Согласитесь, зрелище не для слабонервных! Вильгельм Шториц, несомненно, был среди невидимых работников. Внутри у меня все замерло.

Вдруг раздался пронзительный воинственный вопль! Харалан гигантским прыжком перемахнул через шестиметровую дорожку и приземлился около мусорной кучи, натолкнувшись, как показалось, на какое-то препятствие. Он бросился вперед, отступил на шаг назад, развел руки в стороны и свел их вместе, как бы желая кого-то схватить, потом наклонился, выпрямился, вступив в жаркую схватку с невидимым силачом.

— Ко мне! — закричал капитан.— Я его поймал!

Мы с Армгардом бросились на помощь.

Внезапно меня оттолкнула чья-то рука, кто-то невидимый горячо задышал в лицо.

Завязался настоящий рукопашный бой. Кто бы ни была эта невидимая тварь, она уже в наших руках. Мы заставим сказать, где Мира!

Месье Штепарк оказался прав, когда утверждал: если негодяй обладает способностью уничтожать свой зрительный образ, то его материальная сущность сохраняется и обладает физическими параметрами[175] реального тела.

Наконец нам удается крепко схватить мерзавца. Я зажал его руку, лейтенант Армгард — другую. Харалан неистово трясет невидимку за плечи и, как в лихорадке, возбужденно повторяет:

— Где Мира?… Где Мира?… Где Мира?…

Проклятый пруссак отчаянно сопротивляется. Он очень силен. В яростном исступлении он пытается высвободиться.

— Ты скажешь, где Мира?…— рычит капитан, выламывая руки невидимке.

Тот пыхтит, сопит… Наконец мы слышим:

— Никогда! Ни за что!

Судя по хриплому прерывистому голосу, по знакомому тембру, мы не ошиблись: в наших руках действительно Вильгельм Шториц, собственной персоной, правда невидимый!

Каким бы могучим ни был наш враг, но нас трое против одного. Сопротивление бесполезно! Вдруг лейтенанта Армгарда невидимая сила отбрасывает, и он падает на траву. Я чувствую, как меня хватают за ногу, и лечу кувырком, выпустив невидимую руку пленника. Капитан Харалан получает сокрушительный удар в лицо, пошатывается и в ответ ожесточенно лупит по воздуху.

Похоже, Герман пришел на помощь своему хозяину. Я вскакиваю на ноги. Оглушенный лейтенант распростерт на земле, я бросаюсь на помощь капитану. Напрасный труд! Мы держим в своих объятиях друг друга… Шториц удрал!

На опушке зеленого массива появляются люди. Одни проходят через ворота, другие штурмуют стены, третьи возникают из руин дома. Их сотни. Они идут плечо к плечу, тремя рядами. Первый ряд в форме рагзийской полиции, два других — в пехотной форме Военных Границ… В одно мгновенье образуется широкое плотное кольцо из человеческих тел, которое непрерывно сужается.

Теперь мне становятся понятными оптимистические слова месье Штепарка. Осведомленный о планах Шторица, он предпринял соответствующие меры, и виртуозность[176] исполнения вызывает восхищение. Ведь, пробираясь в сад, мы не заметили ни единого человека из многочисленного отряда!

Живое кольцо, в центре которого мы оказались, продолжает сжиматься. Теперь Шторицу не уйти! Он обречен! Его обязательно схватят.

Злодей прекрасно понимает сложившуюся ситуацию — рядом с нами раздается нечеловеческий рев. Когда окончательно пришедший в себя лейтенант Армгард пытается подняться, его саблю внезапно выхватывают из ножен. Невидимая рука угрожающе потрясает ею. Это рука Вильгельма Шторица. Он обезумел от гнева. Раз он не может улизнуть, так он убьет капитана Харалана!

По примеру своего ненавистника капитан тоже хватается за саблю. Начинается дуэль. Сабли многократно скрещиваются, высекая искры. Одну держит офицерская рука, другая сама собой летает в воздухе. Все происходит так быстро, что мы не успеваем вмешаться в молниеносную дуэль.

Вильгельм Шториц отлично умеет обращаться с холодным оружием. Капитан Харалан — не хуже. Он, не переходя в оборону, яростно атакует. И все же, парируя[177] выпад противника, получает легкое ранение в плечо. И стремительно наносит ответный удар. Трава на лужайке внезапно прилегает к земле. Раздается стон.

Совершенно очевидно, что не ветер примял траву, а невидимое человеческое тело, тело Вильгельма Шторица, насквозь пронзенное саблей. Брызнула ярко-красная кровь. И по мере того как уходила жизнь из невидимого тела, оно обретало реальные очертания и при последних смертельных конвульсиях[178] стало видимо целиком в мельчайших деталях. Капитан Харалан бросился к Вильгельму Шторицу:

— Мира? Где Мира, негодяй? Куда ты ее спрятал? Напрасно он кричал и теребил бездыханное тело своего лютого врага. На забрызганной кровью траве лежал труп с искаженным судорогой лицом, широко открытыми ненавидящими глазами, угрожающе сжатыми кулаками — труп зловещей персоны, носившей имя Вильгельма Шторица.

Глава XVII

Увы! Смерть взяла его слишком не вовремя — она убила всякую надежду отыскать Миру.

Капитан Харалан мрачно взирал на поверженного противника. Ужасаясь содеянному, он уныло махнул рукой и поплелся домой, чтобы сообщить родным о печальном обороте событий.

Мы с лейтенантом Армгардом остались в обществе неожиданно возникшего месье Штепарка. Стояла звенящая тишина, хотя сотни зевак теснились вокруг, пораженные случившимся.

Мертвое тело притягивало взгляды. Слегка повернутый на правый бок, в окровавленной одежде, с восковым лицом и полусогнутой левой рукой, все еще удерживая саблю лейтенанта в правой, Вильгельм Шториц был готов для могилы. И никакая нечистая сила не могла бы его спасти.

— Да, это он! — пробурчал детектив, пристально вглядевшись в мертвеца.

Агенты приблизились не без опаски. Они также опознали тело и констатировали смерть преступника.

Начальник полиции отдал приказ, и агенты бросились разгребать развалины в том самом месте, где перед гибелью Шторица камни и прочий мусор сами собой перемещались в пространстве.

Месье Штепарк объяснил:

— Из подслушанного разговора ясно, что здесь должен находиться тайник, в котором негодяй прячет заветное зелье. Я не успокоюсь, пока не обнаружу этот тайник и не уничтожу его содержимое, чтобы никому не повадно было. Пускай меня проклянет наука, но я хочу навеки похоронить дьявольское изобретение. Кроме зла, оно ничего не принесет людям.

В глубине души я одобрял намерения детектива. Я не мог не понимать, но великое открытие Отто Шторица представляет несомненный научный интерес. Хотя и не мог признать за ним никакой практической пользы и сознавал, что оно будет способствовать лишь развитию самых дурных человеческих наклонностей и страстей.

На месте раскопок вскоре обнаружилась небольшая металлическая плита. Под нею открылась узкая лестница, ведущая в тесный колодец.

Только я собрался спуститься, как вдруг меня кто-то схватил за руку и послышался жалобный голос:

— Пощадите! Пощадите!…

Оглянувшись, я никого не увидел. Плаксивый голос продолжал причитать.

Агенты прервали работу и вопросительно смотрели на меня. Встревоженный, я свободной рукой провел по воздуху вокруг себя и на уровне пояса нащупал жесткую шевелюру, а чуть ниже — мокрое от слез лицо. Похоже, на коленях стоял невидимый человек.

— Кто вы?…— В горле пересохло от волнения.

— Герман.

Невидимый слуга Вильгельма Шторица стал умолять, чтобы начальник полиции позволил ему выпить содержимое одного из флаконов и вновь обрести человеческую внешность.

Месье Штепарк пообещал удовлетворить эту просьбу, перед тем как уничтожить тайник. Но на всякий случай принял некоторые меры предосторожности, поскольку Герману надлежало выяснить свои отношения с правосудием. Детектив приказал четырем рослым помощникам стеречь невидимку. Те плотным кольцом окружили пленника, а мы вдвоем с месье Штепарком спустились по лестнице в погреб, который слабо освещался через открытый люк. На узкой полочке мы нашли ряд пузырьков с этикетками под номерами один и два.

Герман нетерпеливо потребовал флакончик под вторым номером, и начальник полиции подал ему такой. Мы стали изумленными свидетелями зрелища, к которому вроде бы уже должны были привыкнуть: флакон описал в воздухе дугу, затем опрокинулся, как если бы кто-то поднес его ко рту. Произошло чудо! По мере того как пузырек пустел, Герман возникал из небытия. Сперва появилась туманность, затем она стала на глазах уплотняться, и наконец полностью проявился облик того самого типа, который следовал за мной по пятам в день приезда в Рагз.

По указанию месье Штепарка остальные флаконы были немедленно уничтожены, пролившаяся из них влага быстро испарилась.

— Что теперь, месье Штепарк? — поинтересовался лейтенант Армгард.

— Я доставлю труп в ратушу,— заявил тот.

— У всех на виду? — удивился я.

— У всех на виду,— подтвердил детектив,— надо, чтобы весь город знал: с негодяем покончено!

— А потом его похоронят,— добавил Армгард.

— Лучше сжечь труп, а прах развеять по ветру. Так поступали с колдунами в средние века.

И месье Штепарк послал за носилками, а сам с большим отрядом полицейских выступил в поход, уводя с собою пленника, который при дневном свете оказался самым обыкновенным старикашкой.

Мы с лейтенантом Армгардом вернулись в особняк Родерихов.

Капитан Харалан пришел раньше нас и уже обо всем рассказал отцу. Мадам Родерих, ввиду ее крайней слабости, решили поберечь и ничего ей не говорить. Ведь гибель Вильгельма Шторица сводила к нулю шансы вернуть дочь.

Марк тоже еще ничего не знал. Его следовало подготовить к трагическому известию.

Услышав новость, брат разразился рыданиями, с уст его сорвались слова, полные укоризны и отчаяния:

— Зачем вы его убили?! Он умер! Он умер, так и не заговорив! Мира!… Бедняжка моя!… Я никогда тебя больше не увижу!…

Чем можно было утешить несчастного?

Я все-таки попытался:

— Надежда есть! Слуга Шторица, Герман, арестован и обязательно заговорит! Ему можно предложить денежное вознаграждение, а если это не поможет, у полиции есть особые меры воздействия на непокорных… Пытки развяжут язык… И Мира будет возвращена в семью, к мужу… Она обязательно выздоровеет!

Марк ничего не желал слушать, только твердил, что единственный человек, способный внести ясность в это дело, мертв. Нельзя было убивать Шторица, не вырвав у него тайну.

Я не знал, как успокоить брата. Внезапно нашу беседу прервал сильный шум с улицы. Мы подошли к окну, выходящему на угол бульвара и набережную Баттиани.

Что там еще? Уже ничто не могло нас удивить, даже если бы Вильгельм Шториц воскрес из мертвых!

Оказалось, четверо дюжих полицейских в сопровождении многочисленного эскорта[179] тащили на носилках мертвое тело. Итак, весь Рагз имел возможность воочию убедиться, что Вильгельм Шториц отдал Богу душу и, значит, мрачному периоду тревоги и страха настал конец.

Месье Штепарк захотел продемонстрировать мертвого преступника всему городу. Проследовав по набережной Баттиани, кортеж направился к рынку Коломан, затем — в наиболее оживленные кварталы, а уж после этого двинулся к ратуше.

«Все-таки не стоило проносить труп мимо особняка Родерихов»,— с досадой подумал я.

Марк, подойдя к окошку, горестно застонал, увидев окровавленное тело, которому предпочел бы вернуть жизнь, даже ценой собственной.

Толпа неистовствовала! Живого Шторица, попадись он ей, она бы четвертовала. Мертвеца пощадила. Но, как и предполагал начальник полиции, народ возражал против того, чтобы умершего похоронили, как прочих смертных. Люди требовали публичного сожжения трупа, или утопить его в Дунае, который унес бы жалкие останки грозного злодея в бездну Черного моря.

Добрую четверть часа эти вопли и проклятия были слышны в особняке, потом все стихло.

Капитан Харалан заявил, что отправляется в городскую ратушу. Ему хотелось, чтобы Германа допросили немедленно. К нему присоединился лейтенант Армгард.

Я остался с братом. Боже мой! Как тяжко! Бедный юноша, еще совсем недавно счастливый жених, талантливый художник, любимец судьбы, был на грани помешательства. Возбуждение его нарастало. Одна-единственная идея обуяла беднягу: немедленно кинуться на розыски возлюбленной.

— Будешь сопровождать меня, Анри! — умолял он.

Я с трудом уговорил Марка дождаться возвращения капитана Харалана. Тот со своим приятелем появился только к четырем часам. Принесенные новости были неутешительны, хуже и представить трудно.

Допрос Германа не дал никаких результатов. Ему угрожали, просили его, умоляли, сулили золотые горы — все напрасно! Герман стоял на своем — хозяин не посвящал его в свои планы; о похищении слуга ничего не знал и помочь следствию не может, хоть режь на кусочки.

После трех часов интенсивного[180] допроса пришлось признать очевидное: Герман не врал! Мы теряли всякую надежду когда-либо увидеть Миру.

Каким печальным оказался для нас финал этого дня! Подавленные горем, мы сидели молча по углам гостиной. Смеркалось. Слуга принес зажженные лампы. Настенные часы принялись отбивать восемь ударов.

В этот момент распахнулась дверь в галерею. Наверное, ее открыл порыв налетевшего ветра из сада, потому что на пороге никого не было. Поразительно, что дверь сама же и закрылась…

И тогда — о нет, мне никогда не забыть этой сцены! — послышался голос… Не грубый и мерзкий — Шторица, а тихий и нежный, пронизанный радостью, голос нашей любимой потерянной девочки, голос дорогой Миры:

— Марк, и вы, месье Анри, и ты, Харалан, что вы здесь делаете?… Уже пора обедать, я просто умираю от голода!

Да, несомненно это была Мира. Она выздоровела… Девушка спустилась из своей комнаты, как раньше бывало. Но увы! То была невидимая Мира!

Никогда еще простые слова не производили столь ошеломляющего эффекта. Потрясенные, мы не смели пошевелиться, не решаясь заговорить, сделать шаг в ту сторону, откуда прозвучал голос.

Откуда она взялась? Ведь все двери оставались крепко запертыми, никто их не отворял…

Скорее всего — и объяснение загадки не заставило себя ждать — Мира все-таки спустилась из своей комнаты. Значит, в то время как мы считали ее похищенной Шторицем, она даже не поднималась с постели. Целые сутки пролежала в беспамятстве, невидимая. Никому и в голову не пришло искать ее там. Да почему же, в самом деле, никого не осенила такая простая мысль?!

Безусловно, Вильгельм Шториц не мог выкрасть девушку сразу. Он обязательно осуществил бы свой план, если бы сабельный удар капитана Харалана не лишил его навсегда такой возможности.

И вот Мира, к которой вернулся разум, вероятно под воздействием жидкости, которую злодей заставил ее проглотить, Мира, не ведающая о событиях, происшедших после ужасной сцены в кафедральном соборе,— эта Мира была с нами, не подозревающая, какой страшный сюрприз преподнесла ей жестокая судьба.

Марк наконец поднялся с места, разведя руки, намереваясь обнять любимую.

Девушка щебетала, как весенняя пташка:

— Да что с вами! Почему вы мне не отвечаете?… Вы не ожидали меня увидеть? Что здесь, в конце концов, происходит? Где мама? Она не заболела?…

Дверь снова отворилась, и на пороге появился доктор Родерих. Мира бросилась к нему.

— Папа, что случилось? Почему у моего мужа и брата такой странный вид?…

Доктор остолбенел. Он все понял.

Мира обнимала его и все время повторяла:

— Что стряслось?… Маме плохо? Где мама?

— Мама в порядке, дитя мое! — с усилием проговорил доктор.— Она сейчас спустится. Успокойся, детка, успокойся!…

В этот момент Марк нащупал руку девушки и потянул Миру за собой потихоньку, как слепую. Однако не она была слепой, а все мы, которые не могли ее видеть. Брат усадил ее рядышком, гладя по невидимым волосам, целуя невидимые руки.

Теперь она замолкла, испуганная впечатлением, которое произвела, еще не догадываясь о страшном. Марк дрожащим голосом повторял странные для нее слова:

— О Мира, моя дорогая Мира!… Конечно же это ты… Я чувствую тебя рядом с собою!… Умоляю тебя, моя любимая, не покидай меня больше!

— Милый Марк! Что с тобой? Ты пугаешь меня! И вы все пугаете меня!… Папа, ответь в конце концов, что происходит? Какое несчастье случилось?

Марк ощутил, что девушка порывается встать, и мягко удержал ее.

— Нет, нет, дорогая! — успокоил он.— Ничего страшного не случилось. Говори же, говори, не умолкай надолго, радость моя! Я хочу слышать твой голос… Чувствовать, что это ты… моя жена… любимая, ненаглядная и восхитительная Мира…

Мы наблюдали эту сцену как завороженные, затаив дыхание.

Что делать? Единственный человек, который мог бы расколдовать Миру, мертв, и тайна его умерла вместе с ним.

Глава XVIII

Будет ли счастливый конец у этой истории, Бог весть!

Случилось непоправимое: дорогое существо навеки вычеркнуто из реального мира. Хорошо еще, что девушка нашлась. Но к огромной радости примешивалась острая боль.

Легко представить, дорогой читатель, во что превратится жизнь семейства Родерих при таком несчастье.

Мира скоро осознала свое положение. Заглянув в каминное зеркало и не увидев своего отражения, она закричала от ужаса и отчаяния, сообразив, что не видит ни своего тела, ни тени от него.

Пришлось ей все рассказать. Рыдания душили ее. Встав на колени перед креслом, в котором Мира сидела, Марк напрасно старался утешить ее, говорил ей ласковые слова, клялся в вечной любви и верности… Сердце разрывалось на части.

Доктор, совладав с собою, твердым голосом попросил дочь подняться в комнату матери. Очень важно, чтобы мадам Родерих ощутила присутствие дочери, услышала родной голос.

Прошло несколько дней. Время сделало свое дело: девушка смирилась с очевидностью. Она проявила неожиданную при ее молодости и хрупкости силу духа, нам даже почудилось, что жизнь вошла в нормальную колею. Мира всегда предупреждала о своем появлении. До сих пор мне слышится ее нежный голосок:

— Друзья мои, я здесь… Вам что-нибудь нужно? Я принесу… Милый Анри, что вы ищете? Книгу? Вот она, на столе… Вашу газету? Возьмите! Вы ее уронили на пол. Папа, настала минута, когда я, по обыкновению, должна вас поцеловать! Харалан, почему ты так печален? Уверяю тебя, что я улыбаюсь! Милый муженек! Вот тебе обе моих руки! Не желаешь ли прогуляться в саду?

Доброе и милое создание заботилось о том, чтобы не ощущалось никаких изменений в жизни семьи. Долгие часы они с Марком проводили наедине, она ободряла его, утешала, нашептывала сокровенные словечки, так хорошо знакомые всем влюбленным под луной. И еще уверяла молодого мужа, что в один прекрасный день ее несчастье кончится. Была ли и вправду у нее такая надежда?…

Чтобы не причинять боли близким, Мира больше не садилась со всеми за обеденный стол. Но после трапезы она непременно спускалась в гостиную и весело говорила:

— А вот и я, друзья мои!

И больше не расставалась с нами до позднего вечера, когда уходила в свою комнату, пожелав всем спокойной ночи.

Что и говорить, исчезновение Миры произвело в городе сенсацию, но ее появление (в моем словаре нет другого слова) наделало еще больше шуму. Со всех сторон поступали выражения самой искренней симпатии, и визиты в особняк участились.

Мира теперь отказывалась от пеших прогулок по улицам Рагза, избегая недоразумений, сопряженных с ее необычным состоянием. Она выезжала в закрытом экипаже в сопровождении кого-нибудь из домашних. Но чаще сидела в саду в окружении родных, которым была предана всей душой.

Все это время месье Штепарк и губернатор, при моем участии, допрашивали старого Германа. Но ничего полезного для перемены печальных обстоятельств извлечь из него не удалось.

Его уже не спрашивали о похищении мадемуазель Родерих. Допытывались, не знает ли он секрет покойного хозяина — формулу таинственного вещества из пузырька номер два.

Ах, как упрекали мы себя, что действовали неосмотрительно, обнаружив тайник Вильгельма Шторица! Не будь этой прискорбной спешки, мы бы с Мирой повторили то, что сделали для невидимого Германа. Один флакончик загадочной жидкости — и все наши тревоги закончились бы, как кошмарный сон.

Увы, невольное преступление месье Штепарка, которому я способствовал, не делало нам чести!

Словно во искупление вины, мы — каждый со своей стороны — ожесточенно вытрясали из Германа секрет, которым он, безусловно, не обладал. Да в самом деле, был ли хоть один шанс, чтобы малограмотному слуге доверили величайшее открытие сложной химической науки? Да и что невежа мог уразуметь, даже если бы и слышал что-нибудь?

Поскольку против Германа не было выдвинуто обвинений, подлежащих судебному разбирательству, высшие городские власти приняли решение освободить его.

Но судьбе угодно было распорядиться, чтобы бедняга не воспользовался запоздалым милосердием. Утром охранник нашел заключенного в камере мертвым. Экспертиза[181] установила причину смерти: закупорка сосудов.

Испарилась последняя, хотя и очень слабая надежда. Мы поняли, что тайна Вильгельма Шторица навсегда останется тайной.

В бумагах, захваченных во время обыска на бульваре Текей и хранившихся в городской ратуше, не было ничего, кроме туманных формул и рассуждений из области физики и химии, разобраться в которых было решительно невозможно. Вся эта ученая мишура[182] не поможет нам воссоздать дьявольский эликсир[183] Шторица.

Палач Миры вернул себе человеческий облик, лишь истекая кровью от смертельного ранения саблей Харалана. Наверное, и несчастную девушку мы сможем увидеть не раньше, чем на смертном одре.

Утром двадцать четвертого июня мой брат пришел ко мне. Выглядел он гораздо спокойнее, чем обычно.

— Дорогой Анри, я принял твердое решение. Надеюсь, ты его одобришь.

— Не сомневайся,— заверил я,— будь со мною откровенным. Я знаю, что ты разумный порядочный человек.

— Не только разумный, но и любящий,— вздохнул Марк.— Ты знаешь, Анри, Мира пока лишь наполовину моя жена. Для завершения нашей свадьбы не хватает религиозного освящения, ведь церемонию прервали до произнесения необходимых ритуальных[184] слов. Это создает ложную ситуацию, с которой я хочу покончить ради Миры, ради ее семьи. Мы должны обвенчаться.

Я крепко обнял своего брата:

— Понимаю, родной, и не вижу препятствий…

— Если священник и не увидит Миру,— передернул плечами Марк,— то, по крайней мере, услышит от нее, что она согласна назвать меня своим мужем. Не думаю, что это вызовет затруднение для церковных властей.

— Да нет же, милый,— поддержал я юношу,— я убежден, что не вызовет, и беру на себя все хлопоты.

Сначала я обратился к приходскому священнику, настоятелю кафедрального собора, который выполнял обряд венчания, так кощунственно прерванный хулиганом-невидимкой. Почтенный старец ответил, что ситуация уже предварительно изучалась, и архиепископ Рагза вынес благоприятное решение. Хотя невеста и невидима, но жива и здорова, следовательно, способна принять таинства брака. Можно назначать церемонию на ближайшие дни.

Выбрали второе июля.

Накануне Мира повторила мне то, что однажды уже говорила:

— Не забудьте, Анри, это состоится завтра!

Продолжение свадьбы, как и ее начало, проходило в кафедральном соборе Сент-Михай при тех же обстоятельствах, при тех же свидетелях, тех же друзьях и гостях, при том же стечении народа. Допускаю, что острое любопытство подогревало всеобщий интерес к этому необычному венчанию. Безусловно, призраки страха давали о себе знать, ведь прошло еще слишком немного времени… Вильгельм Шториц мертв. Его слуги Германа тоже нет на белом свете. Однако многие горожане беспокоились, не будет ли и эта церемония прервана каким-либо чародейством…

И вот снова жених и невеста перед алтарем. Присутствующие лишены возможности полюбоваться божественной красотой девушки — место невесты кажется пустым.

Но Марк держит невидимую руку Миры на весу и обращен к ней счастливым взволнованным лицом.

Позади молодых разместились прежние свидетели: судья Нейман, капитан Харалан, лейтенант Армгард и я; здесь же месье и мадам Родерихи. Коленопреклоненная бедная мать молит Всевышнего о чуде для своей дочери. Знатные люди города, друзья заполнили большой неф, по бокам несметное множество народу.

Раздается торжественный колокольный звон. На хорах стихают. Появляется настоятель и его свита. Начинается брачная церемония. Хрустальные голоса детской капеллы[185], как ангельское пение, звучат под куполом собора.

Во время процедуры дароприношения присутствующие видят Марка, бережно подводящего невидимую невесту к первой ступени алтаря и так же бережно отводящего ее на место после того, как пожертвование упало в копилку церковного служителя.

Завершив мессу, старый священник спрашивает:

— Мира Родерих, вы здесь?

— Да, я здесь,— звучит звонкий и чистый голос.

Затем обращается к Марку:

— Марк Видаль, согласны ли вы взять в жены присутствующую здесь Миру Родерих?

— Согласен,— отвечает Марк.

— Мира Родерих, согласны ли вы взять в мужья присутствующего здесь Марка Видаля?

— Согласна,— отвечает невеста, и голос ее хорошо слышен всем.

— Марк Видаль и Мира Родерих,— провозглашает святой отец,— объявляю вас соединенными таинствами брака!

После церемонии толпы любопытных спешат занять места по обочинам дороги, по которой проследуют молодожены. Не слышно обычного в таких случаях галдежа, все вытягивают шеи в надежде увидеть хоть что-нибудь. Никто не уступает своего места поближе к дороге, но и в первом ряду быть никому не хочется. С одной стороны, зевак подталкивает неуемное любопытство, с другой — сдерживает суеверный страх.

Молодожены, свидетели и ближайшие друзья, проходя как сквозь строй, между молчаливыми любопытными, направляются в ризницу. Там в книге записей молодые оставляют свои автографы.

Рука, отчетливо выводящая на бумаге имя Миры Видаль никому не видна, и никто никогда ее не увидит. Чуда не произошло!

Глава XIX

Такою печальной и радостной, конечно, была развязка истории, которую я решился рассказать, любезный читатель! Понимаю, она кажется невероятной, но в этом не моя вина. История эта подлинна, хотя совершенно уникальна; как среди событий прошлого, так, надеюсь, и в будущем она останется неповторимой и единственной в своем роде.

Разумеется, молодые отказались от идеи свадебного путешествия, и во Францию я вернусь один. Оправдались мои опасения, что любимый брат редко сможет навещать меня и окончательно осядет в Рагзе. Это огорчало меня, но пришлось смириться.

Конечно, молодоженам необходимо жить у родителей Миры. Ситуация с недостатком, если так можно выразиться о невидимости, молодой женщины, как вы понимаете, неординарна и требовала внимания, заботы не только мужа, но и любящих родителей, а также привычного окружения.

Время залечивает раны. Марк потихоньку привыкал к такому образу жизни. Мира изобретательно создавала иллюзию[186] своего присутствия. Она была душой дома и такой же необходимой и невидимой, как душа.

Впрочем, остался ее великолепный портрет, написанный Марком в период сватовства. Мира любила посидеть возле этого полотна, и голос ее в такие минуты звучал успокоительно:

— Дорогие мои, я здесь! И вы меня видите, как я сама вижу себя!

После свадьбы я провел еще несколько недель в Рагзе, живя в доме Родерихов в тесной и трогательной дружбе с семейством, перенесшим столько испытаний. Я не без грусти думал о приближающемся дне разлуки, которая обещала быть долгой. И день этот с неизбежностью рока[187] настал.

Я возвратился в Париж и с головой погрузился в свои профессиональные дела, более захватывающие, чем может показаться кому-нибудь. Но события, в которых волею судеб довелось мне участвовать, хотя мне и была отведена второстепенная роль, были слишком необычны, чтобы мои занятия могли полностью вытеснить их из памяти. Не проходило дня, чтобы я мысленно не переносился в Рагз к брату и невестке, таким далеким и близким одновременно.

В сотый раз в своем воображении я прокручивал ужасную сцену смерти Шторица. И меня вдруг осенила идея, настолько простая и очевидная, что удивительно, как она не пришла раньше. Вероятно, пережитое потрясение лишило меня способности логически мыслить, потому что ни разу я не подумал сопоставить некоторые обстоятельства этой драмы.

А в тот день меня осенило: если тело нашего поверженного врага материализовалось, то единственной причиной этому послужило обильное кровотечение, вызванное ударом сабли. Нет никакого сомнения, что загадочное вещество содержалось в крови и вышло из организма вместе с кровью.

То, что сотворила сабля Харалана, мог повторить хирургический нож! Эту несложную и безопасную операцию можно провести в несколько этапов, постепенно заменив кровь донорской, свежей, без проклятого зелья, лишившего Марка радости видеть любимую жену.

Я тотчас взялся за перо. Письмо брату уже было готово к отправке, как мне принесли весточку из Рагза. Я решил задержать свое послание. Брат сообщил мне новость, которая делала мои прожекты[188] бесполезными, по крайней мере на ближайшее время. Мира ждала ребенка, и в таком положении нельзя было терять ни капли крови. У нее и так не слишком много сил, чтобы выдержать роды.

Событие ожидалось в последних числах мая, и я бросил все и поторопился в Рагз. Пятнадцатого мая я вновь очутился среди дорогих мне людей, участников трагических прошлогодних событий, и стал поджидать знаменательного часа с не меньшим нетерпением и тревогой, чем будущий отец.

Никогда не забуду двадцать седьмое мая, изумительный весенний день, когда произошло чудо. Что за чудо, вы наверняка угадали. Мудрая природа оказала помощь, за которой я собирался обратиться к врачебному искусству.

Ошеломленный, потрясенный, опьяневший от счастья, Марк видел, как на его глазах возникает из небытия тень любимой женщины, постепенно наполняясь красками, обретая живую плоть. Ошалевший Марк — дважды отец! — созерцал одновременное рождение сына и жены, которая показалась ему еще краше после столь долгой разлуки.

С тех пор судьба моего брата, Миры и моя собственная неразделимы. Пока я ломаю голову над тем, чтобы добиться математически идеального совершенства,— впрочем, неразрешимого, ибо математика, как и вселенная, беспредельна! — Марк продолжает успешную карьеру знаменитого художника. Он живет в Париже, в двух шагах от меня, в роскошном особняке, где ежегодно месье и мадам Родерих проводят два месяца вместе с сыном, капитаном Хараланом, который дослужился до полковника.

И каждый год молодые супруги Видаль с ответным визитом приезжают в Рагз. И тогда я скучаю без милого лепета маленького племянника, которого балую с нежностью дяди и дедушки одновременно. Марк и Мира счастливы и живут в полном согласии.

Пускай же небо продлит это счастье на долгие годы. И пусть никого не постигнут беды, которые нам пришлось пережить. И последнее: пусть никогда не воскреснет зловещая тайна Вильгельма Шторица!

[1] Венгрия — государство в Центральной Европе. Основное население — венгры, именующие себя мадьярами. Верующие — преимущественно католики, то есть исповедующие католицизм, одно из трех направлений в христианской религии наряду с православием и протестантизмом. С 1000 года Венгрия — королевство. В 1536 году значительная часть ее подпала под турецкое (османское) владычество. В результате австро-турецкой войны 1683-1699 годов и подавления национально-освободительного движения страна полностью оказалась под властью Габсбургов — династии, правившей в 1282-1918 годах в ряде государств Европы. Венгерская буржуазная революция 1848-1849 годов потерпела поражение. С 1867 года Венгрия стала одной из частей двуединой монархии — Австро-Венгрии, включив в себя ряд соседних территорий. Империя распалась в результате первой мировой войны в 1918 году.

Что касается времени, в течение которого происходит действие романа — 1757 год,— вероятно, оно выбрано автором чисто случайно: никаких значительных общественно-политических событий в этот год в Венгрии не происходило, книга имеет сугубо фантастически-бытовой характер, герои ее живут как бы вне времени и даже пространства.

[2] Портье — служащий гостиницы, ведающий размещением прибывших гостей по жилым номерам, хранением ключей от комнат, приемом и вручением почты; ему подчиняется персонал, работающий в вестибюле: швейцары, «мальчики» для поручений, лифтеры, уборщики.

[3] Рагз — город этот явно вымышлен автором. Внимательно проследив по тексту маршрут одного из главных персонажей, можно предположить, что придуманный Рагз «находится» на юге Венгрии, возле таких значительных городов, как Мохач, Сомбор (в тексте перевода неправильно— Зомбор),— ныне бывшая Югославия, Вуковар— теперь в Хорватии; все они расположены на реке Дунай.

[4] Будапешт — впервые упоминается в 1148 году. Долгое время состоял из двух самостоятельных городов — Буды и Пешта. Пешт (на левом берегу Дуная) с начала XVII века был заселен в основном турками и сохранял восточный облик; Буда, еще в 1242 году ставшая столицей венгерских королей, строилась на европейский образец. В 1872 году оба города объединены. В настоящее время Будапешт — столица независимой Венгрии.

[5] Дунай — вторая по длине и обилию воды река в Европе после Волги (соответственно 2850 и 3530 км). Берет начало от слияния трех ручьев ниже города Донауеншингена в Баварии (Германия), судоходен почти с самых верховьев, пересекает нынешние Австрию, Словакию, Венгрию, бывшую Югославию, Болгарию, Румынию; впадает тремя рукавами в Черное море на границе между Румынией и Молдовой. Имеет большое хозяйственное значение для перечисленных государств.

[6] Деверь — брат мужа.

[7] Австрия — государство в центральной части Европы. Большинство населения — австрийцы, государственный язык — немецкий, основная религия — католическая. С 1282 года здесь утвердилась власть Габсбургов. В 1804 году образовалась Австро-Венгерская империя, захватившая ряд соседних стран или части их. В 1867 году преобразовалась в единую монархию, рухнувшую в 1918 году.

[8] Сербия — государство в Европе, населенное славянами. Возникла в VI-VII веках, в 1217 году провозглашена королевством. В 1389 году захвачена турками. Получила полную независимость благодаря активной военной поддержке Россией в 1878 году. В 1915-1918 годах находилась под оккупацией Австро-Венгерской монархии, с распадом ее объединилась в королевство сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г.— Югославия).

[9] Перечислены придунайские города-порты: Видин, Никопол, Русе, Силистра (все ныне в Болгарии), Браиле — точнее: Браилов — и Галац (сейчас в Румынии). Все они — старинные, с богатой историей поселения.

[10] Имеется в виду Дунай.

[11] Валахия — придунайское княжество, входившее в состав Румынского королевства.

[12] Для части населения севера и особенно северо-востока Франции является родным немецкий язык, другие здесь хорошо владеют им.

[13] Страсбург — город в исторической области Эльзас-Лотарингия, близ реки Рейн. Как город существует с VI века. С 925 года принадлежал германцам, в 1681-1871 годах — Франции, в 1871-1918-м— снова Германии и, наконец, Франции, видоизменив название на Страсбур. Знаменит многими архитектурными сооружениями XI-XV веков.

[14] Мюнстер — известнейший собор в Страсбурге, произведение средневекового зодчества. Длина 110 м, ширина 41 м, высшая точка внутри помещения 30 м, башня 142 м. Строился в 1277-1439 годах.

[15] Оффенбург — город в Оосбахской долине, близ Страсбурга.

[16] Баден (более известен под названием Баден-Баден) — один из популярнейших европейских курортов (находится в Германии) с лечебными источниками.

[17] Карлсруэ — немецкий город на реке Рейн. Памятники архитектуры, музеи и прочие достопримечательности.

[18] Ульм — германский город на Дунае. Сыграл значительную роль в наполеоновских войнах (сражение в октябре 1805 г.). Родина великого физика Альберта Эйнштейна (1879-1955).

[19] Вюртемберг — историческая немецкая область, с 1871 года — часть Германской империи. Главный город — Штутгарт.

[20] Аугсбург — старинный город на юге Германии, в XV-XVI веках — один из главных торговых и финансовых центров Европы.

[21] Мюнхен — главный город Баварии. Крупный промышленный и торговый центр. Один из старейших городов Европы (основан в 1158 г).

[22] Зальцбург — город в Австрии, крепость XI-XVI веков, собор. Родина великого композитора Вольфганга Амадея Моцарта (1756-1791).

[23] Вена — город, с середины XII века резиденция (место официального пребывания) австрийских герцогов (правителей). С 1282 года под властью Габсбургов. В 1867-1918 годах — столица Австро-Венгерской империи, затем — Австрии. Множество музеев, всемирно известная опера.

[24] Доротея — по-гречески «Богом данная»; имя двух святых и двух супруг немецких властителей в XVI-XVII веках. Трудно сказать, в честь кого именно из них названо судно.

[25] Амазонка — река, величайшая в мире по водоносности, площади бассейна (7180 тыс. кв. км), длине (свыше 7 тыс. км.). Большая часть бассейна ее расположена в государстве Бразилия, занимающем значительную территорию центральной зоны Южной Америки.

[26] Фарватер — путь для безопасного прохода судов по реке, как правило огражденный сигнальными знаками.

[27] Кильватерная струя — след, остающийся на воде позади идущего судна.

[28] Фишаменд, Ригельсбурн — последние австрийские пристани на Дунае.

[29] Морава — служила границей между Австрией и Венгрией.

[30] Речь идет о нападении турецкого султана Сулеймана на Венгрию в 1526 году, в результате которого армия обороняющихся была разгромлена в битве при городе Мохач, единое государство пало.

[31] Перечислены венгерские речные порты на Дунае.

[32] Прессбург (ныне Братислава, столица Словакии) — с 907 года под именем Пожонь — в составе Венгерского королевства. В XIII веке — под немецкой колонизацией, названа Прессбургом. С 1541 года — столица Венгрии. Братиславой город стал в XIX веке.

[33] Прерии — равнинные степные пространства в Северной Америке.

[34] Малые Карпаты — часть Карпат, горного хребта в Центральной Европе, идущая от Прессбурга (Братиславы) на северо-восток.

[35] Штирийские Альпы — восточная часть Альп, самой обширной горной системы Европы, занимающей площадь в 300 тыс. кв. км.

[36] Шварцвальд — горный массив на юго-западе Германии. Длина около 160 км, высота до 1493 м.

[37] Коморн — венгерский Комаром, возникший на месте римского поселения; свободный город королевства Венгрия; городские права — с XII века.

[38] Корвин (Хуньяди) Матиаш (1443-1490) — сын известного полководца. В 1458 году в возрасте пятнадцати лет избран венгерским королем, отвоевал Венгрию, а также Моравию, Силезию, победив поляков и турок, покорил часть Австрии с Веной.

[39] Токай — десертное вино особого приготовления; первоначально производилось только в Венгрии.

[40] Миля — единица длины; сухопутная международная миля равна 1,609 км.

[41] Гран — немецкое название города Эстергома, в 34 км севернее Будапешта; здесь, в одном из старейших городов Венгрии, находится резиденция венгерского кардинала-архиепископа.

[42] Епархия — церковно-административная территориальная единица в каком-либо государстве, управляемая епископом.

[43] Иерарх — здесь: духовное лицо, занимающее определенное место в системе церковных званий, чинов.

[44] Ливр — здесь: старинная французская монета, соответствовал 4,505 граммам серебра.

[45] Сентендре (правильнее — Сент-Андраш) — остров на Дунае между городами Вайтзеном (точнее — Вайценом) и Будой.

[46] Вайтзен — венгерский город-порт на Дунае.

[47] Сиамские близнецы (иначе — ксипофаги) — близнецы, сросшиеся друг с другом до рождения в области груди (или в области крестца, тогда они именуются пигопагами).

[48] Галиот — здесь: небольшое парусное судно, предназначенное для прибрежного плавания.

[49] Мечеть — мусульманский храм.

[50] Оттоманская (по-турецки — Османская) империя — название Турции в период правления султанов. Сложилась в результате завоеваний в XV-XVI веках. К середине XVI века охватывала огромную территорию, в частности, владела (в 1526-1699 гг.) Венгрией. Как и Германская, Австро-Венгерская империя распалась в результате поражений в первой мировой войне 1914-1918 годов.

[51] Ратуша — здание городского самоуправления в ряде европейских стран Средневековья.

[52] Паломничество — путешествие верующих разных религий к святым местам.

[53] Нервюра — здесь: выступающее и профилированное (имеющее определенную форму на разрезе) ребро свода архитектурного сооружения.

[54] Сейм — сословно-представительное учреждение, подобие парламента в некоторых сословных монархиях.

[55] Античный — относящийся к Древней Греции или к Древнему Риму.

[56] Этнография — отрасль науки, изучающая состав, происхождение, расселение народов мира, их культуру, особенности быта.

[57] Готические буквы — угловатый почерк (затем и типографский шрифт) латинского письма эпохи Средневековья (XII-XV вв.) в Европе; впоследствии имел (и в особых случаях имеет сейчас) ограниченное применение.

[58] Шпремберг (правильнее — Штемберг) — город на востоке Германии, на реке Шпрее, ныне в округе Котбус. Известен с XIV века.

[59] Чепель — находится ниже острова Сент-Андраш по течению реки.

[60] Тиса (Тисса) — самый большой (левый) приток Дуная, длина 966 км, площадь бассейна свыше 157 тыс. кв. км.

[61] Военная Граница — область, расположенная по южному рубежу Венгрии, население которой (кметы) в 1630 году получило в руки оружие для защиты государственных рубежей и собственных земельных наделов от турок.

[62] Мария-Терезия (1717-1780) — австрийская государыня, правила империей с 1740 года.

[63] Галлюцинация — непроизвольно возникающее ложное (мнимое) восприятие (зрительное, вкусовое, слуховое, обонятельное, осязательное) несуществующих объектов, которые для больного носят характер действительно существующих, реальных.

[64] Темешвар — в описанное время название венгерского города. Ныне принадлежит Румынии и называется Тимишоара.

[65] Двор — здесь: монарх, его семья и приближенные к ним лица.

[66] Пигмалион — в греческой мифологии скульптор, царь Кипра, влюбившийся в созданную им статую Галатеи. Боги оживили ее, и она стала женой Пигмалиона. В переносном смысле Пигмалионом называют человека, влюбленного в свое творение. См., например, пьесу английского драматурга Джорджа Бернарда Шоу (1856-1950) «Пигмалион» (1913).

[67] Патриархальный — здесь: верный старым, отжившим традициям, обычаям, чуждый новому.

[68] Патриарх — здесь (шутливо): глава семейства.

[69] Мафусаил и другие далее — персонажи Священного писания (Библии), мудрые и благородные старцы (патриархи).

[70] Абсурд — бессмыслица, нелепость.

[71] Демарш — ответное заявление или действие.

[72] Мириады — великое, неисчислимое множество.

[73] Кирказон — декоративный кустарник с цветами причудливой формы.

[74] Витраж — цветные стекла в окнах, дверях; картина или узорная композиция, выполненная из стекла.

[75] Жардиньерка — подставка, этажерка, ящик, корзинка для растений, выращиваемых в комнатах, на балконах, галереях и т. п.

[76] Ореол — здесь: светлое сияние вокруг чего-либо.

[77] Сутаж — тонкий, обычно цветной шнур для отделки платья, для плетения.

[78] Корсаж — здесь: часть женского платья, охватывающая верхнюю половину туловища.

[79] Почтовые — наемные конные упряжки для перевозки корреспонденции, которые сменяли друг друга на почтовых станциях при дороге.

[80] Поставец — невысокий шкаф.

[81] Бельведер — башенка на здании как архитектурное украшение; павильон, беседка, построенные на возвышенном месте.

[82] Клавесин — старинный музыкальный клавишный инструмент, напоминающий пианино.

[83] Ода — торжественное стихотворение, восхваляющее кого-либо или какое-либо событие.

[84] Элегия — стихотворение или музыкальная пьеса задумчивого, грустного характера.

[85] Баллада — стихотворное или музыкальное произведение на историческую или героическую тему.

[86] Метрика — здесь: справка об основании и истории данного города.

[87] Герцог — здесь: один из высших дворянских титулов в Западной Европе.

[88] Эрцгерцог — титул австрийских принцев (членов царствующего дома) в 1453-1918 годах.

[89] Гунны — древние тюркские племена, вторгшиеся огромной массой в Европу в IV-V веках.

[90] Метафорический оборот речи — употребление слов и выражений в переносном смысле, на основе сходства или сравнения.

[91] Иштван I Святой (ок. 970(975)-1038), с 1001 года — первый король Венгрии.

[92] Ренессанс (Возрождение) — период в культурном и идейном развитии стран Западной и Центральной Европы (XIV-XVI вв.), переходный от средневековой культуры к культуре Нового времени.

[93] Шпиль — остроконечный конус, которым заканчивается верхушка здания.

[94] Неф — вытянутое помещение, ограниченное с одной или с двух противоположных длинных сторон рядами столбов, колонн.

[95] Портал — архитектурно украшенный вход в здание.

[96] Орнамент — узор из сочетания геометрических, животных или растительных элементов.

[97] Абсида — выступ здания, полукруглый, граненый или прямоугольный в плане покрытый полукуполом или полусводом.

[98] Контрфорс — устой, выступ, укрепляющий наружную стену здания, вплотную примыкая к ней.

[99] Интерьер — внутреннее пространство здания, помещения, а также его устройство, убранство.

[100] Лютеранство — одно из христианских вероучений, противостоящее римско-католической церкви, возникло в Германии в XVI веке.

[101] Апостольская религия — по церковным убеждениям, насажденная непосредственно ангелами, посланцами Бога.

[102] Римская религия (точнее — Церковь) — католическая, направляемая и управляемая Папой Римским.

[103] Акрополь — укрепленная часть древнегреческого города, обычно на холме.

[104] Феодальный — относящийся к феодализму, общественно-социальному строю, основанному на наследственном земельном владении, пожалованном сеньором своему вассалу при условии несения им службы, преимущественно военной; крестьяне вели при этом индивидуальное хозяйство, формально владели землей, предоставленной феодалом, и служили ему.

[105] Цитадель — в старинных городах — крепость или замок, господствующие над городом.

[106] Сеньор — крупный феодальный землевладелец или сюзерен (господин) по отношению к подчиненным вассалам.

[107] Навесная бойница — отверстие в стене для стрельбы, прикрытое сверху защитным щитком.

[108] Доминировать — господствовать, главенствовать, преобладать.

[109] Мортира — артиллерийское орудие с коротким стволом большого калибра, стреляющее снарядами, летящими по круто изогнутой линии.

[110] Жерло — выходное отверстие канала ствола артиллерийского орудия.

[111] Нёйзац — немецкое название города Нови-Сад.

[112] Мистика — здесь: вера в божественное, в таинственный, сверхъестественный мир и в возможность непосредственного общения с ним.

[113] Феодальная тишина — здесь: покой, присущий средневековому поселению.

[114] Цоколь — здесь: основание стены или столба.

[115] Брачный контракт — в большинстве цивилизованных стран договор, подписываемый женихом и невестой и определяющий их имущественные права и обязанности в семье, при разводе, в других случаях прекращения брака и прочих обстоятельствах.

[116] Отпрыск — иронически: дитя, чадо.

[117] Импульсивный — здесь: легко поддающийся случайным воздействиям извне, собственным побуждениям.

[118] Вандализм — бессмысленно жестокое действие, разрушение; варварство.

[119] Каталепсия — оцепенение, застывание всего тела или его конечностей в каком-либо положении; проявляется при некоторых психических заболеваниях, гипнозе, нервных потрясениях.

[120] Инкрустированный — украшенный изображением или орнаментом из пластинок различного материала, которые врезываются в поверхность вгладь.

[121] Столешница — крышка, верхняя доска стола.

[122] Флёрдоранж — белые цветы померанцевого дерева или такие же искусственные; в ряде стран — часть убора невесты как символ ее чистоты, непорочности.

[123] Дойна — лирическая народная песня у румын и молдаван.

[124] Ассоциация — здесь: связь между отдельными понятиями, представлениями, когда одно из них вызывает другое, схожее.

[125] Банальный — лишенный оригинальности, всем давно известный.

[126] Прелюдия — здесь: музыкальное произведение, служащее вступлением к другому музыкальному произведению.

[127] Скептик — человек, который ко всему относится критически, недоверчиво.

[128] Мистификатор — тот, кто занимается сознательным обманом, вводит в заблуждение (ради шутки или с другой целью).

[129] Чревовещатель — человек, способный говорить не шевеля губами, создавая впечатление, что звуки исходят изнутри, из живота (чрева).

[130] Шантажист — человек, угрожающий разглашением позорящих, компрометирующих сведений с неблаговидной целью.

[131] Феномен — здесь: исключительное, редкостное явление, предмет.

[132] Фантом — причудливое явление, призрак.

[133] До изобретения дверного (сперва механического, затем электрического) звонка в дом стучались специальным молотком (деревянным), постоянно висевшим снаружи у входа в дом или у входных ворот. По традиции, кое-где этот обычай сохраняется и сейчас.

[134] Штофная — обитая штофом, плотной одноцветной тканью с крупным узором.

[135] Реторта — грушевидный лабораторный сосуд с длинным изогнутым горлом, употребляется главным образом для перегонки.

[136] Дистиллятор — прибор для перегонки жидкостей ради очистки их от посторонних примесей.

[137] Подвесная койка — продолговатый кусок прочного полотна (иногда с продольными деревянными распорками на концах), с веревками, которыми полотнище в растянутом виде привязывается на определенной высоте к столбам, противоположным стенам, деревьям; применяется на кораблях, дачах, в походах.

[138] Фортификационный — оборонительный.

[139] Панорамный — здесь: вид, открывающийся с высоты, с открытого места.

[140] Силуэт — очертание.

[141] Лазарь — по Библии святой, друг Иисуса Христа, воскрешенный им из мертвых.

[142] Резонанс — здесь: отзыв, отклик.

[143] Ошибка автора, В действительности в Венгрии никогда не было губерний, а следовательно, и губернаторов.

[144] Фланировать — бродить по улице без определенной (или видимой) цели.

[145] Бруствер — земляная насыпь на наружной стороне окопа, траншеи.

[146] Дебаркадер — здесь: плавучая пристань.

[147] Тевтоны — древние германские племена. Иногда впоследствии так называли немцев вообще.

[148] Патернализм — здесь: покровительство, внешне отеческое (от латинского слова «патер», отец), на деле же прикрывающее корыстные цели.

[149] Церемониймейстер — устроитель и распорядитель церемоний (торжественных обрядов).

[150] Месса — обедня (дневной молебен) в католических храмах.

[151] Ризница — помещение в храме для хранения богослужебных одежд священнослужителей, церковной утвари.

[152] Кортеж — торжественное шествие, процессия, выезд.

[153] Орган — большой и сложный по устройству клавишный духовой инструмент, воспроизводящий звучание целого оркестра.

[154] Аккорд — сочетание нескольких музыкальных звуков различной высоты, воспринимаемых как звуковое единство.

[155] Бальи — в средневековой Франции (но не Венгрии, по отношению к которой это слово употреблено автором ошибочно) — королевский чиновник, осуществляющий административную и судебную власть в крупной области.

[156] Синдик — в средние века в ряде стран Западной Европы — старшина гильдии (объединения ремесленников или купцов), цеха.

[157] Алтарь — возвышенная восточная часть (у католиков западная) христианского храма.

[158] Здесь и далее — начальные слова католических молитв.

[159] Экстаз — состояние крайней степени восторга, доходящего до исступления.

[160] Евангелие от Матфея — первая из книг Нового Завета, входящего в состав Библии. В Евангелии от Матфея излагается вся жизнь Христа от рождения до казни, суть его учения.

[161] Нервный кризис — здесь правильнее было бы говорить о нервном приступе, срыве, ибо кризис в медицинском понимании этого слова означает резкий, крутой перелом в течении болезни (в лучшую или худшую стороны).

[162] Гипотеза — научное предположение, требующее проверки на опыте и теоретического доказательства.

[163] Магия — совокупность считающихся чудодейственными обрядов и заклинаний, призванных воздействовать на природу, людей, животных и богов.

[164] Гипноз — состояние, похожее на сон или полусон, вызываемое внушением и сопровождающееся подчинением воли спящего воле усыпляющего.

[165] Периферия — здесь: внешняя часть чего-либо в отличие от центральной его части.

[166] Эманация — в религиозных представлениях Древнего Рима — истечение таинственной творческой энергии божества, претворяющееся в реальности мира.

[167] Трансформация — здесь: преобразование, превращение.

[168] Пасовать — здесь: признать себя (или показать) бессильным, неспособным на результативное действие.

[169] Мушкет — фитильное крупнокалиберное ружье, изобретенное в XVI веке, из которого стреляли с подставки.

[170] Руины — развалины.

[171] Ситуация — совокупность обстоятельств, положение, обстановка.

[172] Ахиллесова пята — уязвимое место (от имени древнегреческого героя Ахилла, или Ахиллеса, которого можно было убить, лишь поразив в пятку).

[173] Коронный номер — здесь: дело, которое лучше всего удается данному человеку.

[174] Уникальный — единственный в своем роде, неповторимый.

[175] Параметр — показатель.

[176] Виртуозный — технически совершенный.

[177] Парировать — здесь: отражать удар противника.

[178] Конвульсии — судороги, резкие и непроизвольные, обычно болезненные сокращения мышц.

[179] Эскорт — охрана, обычно военная, сопровождающая кого-либо.

[180] Интенсивный — здесь: усиленный, напряженный.

[181] Экспертиза — рассмотрение какого-нибудь вопроса специалистами для вынесения заключения.

[182] Мишура — здесь: внешняя броскость, нарочитое приукрашивание, придание солидности.

[183] Эликсир — здесь: фантастический напиток, обладающий чудодейственными свойствами.

[184] Ритуальный — здесь: следующий заранее установленным порядкам и правилам.

[185] Капелла — здесь: хор, поющий без музыкального сопровождения.

[186] Иллюзия — здесь: обман чувств, нечто кажущееся.

[187] Рок — несчастливая судьба.

[188] Прожект — план на будущее, то же, что и проект (иногда говорится с ироническим оттенком, с сомнением в осуществимости задуманного).

Content

Жюль Верн, Мишель Верн
Тайна Вильгельма Шторица

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX