Ирина Горюнова

Божьи куклы

Божьи куклы

Звери, живя вместе с людьми, становятся ручными, а люди, общаясь друг с другом, становятся дикими.

Гераклит Эфесский

Реанимация

В воздухе стоял тошнотворный запах отчаяния, боли и близкой смерти. Пять стоящих у облупленной стены стульев зияли черными сиденьями, словно космическими дырами. В Бермудском треугольнике реанимации толклись несколько человек, судорожно сжимая кулаки. Когда дверь врачебного кабинета приоткрывалась, люди со свистом вздыхали, а медбрат в белом халате, никого не видя, проходил мимо.

Дверь снова приотворилась, и зычный голос выкрикнул: «Лупарина!»

Немолодая женщина с помятым и потерянным лицом поспешно побежала на зов.

– Здесь я! Сын мой… тут… – Она затопталась на месте, нервно одергивая одежду негнущимися пальцами.

– Ваш сын страдает аллергией на лекарства? – прервал врач.

– Он, знаете… да, у него аллергия, почки… и нельзя ему…

– Что нельзя?

– Вот… карточка… поликлиники, тут все… лучше написано… а я… Что с ним?

– Вашего сына нашли в шахте лифта полуразрушенной больницы. Клиническая смерть. Откачали. Но… большая потеря крови. Переломан весь. Состояние критическое. Вряд ли выживет. Молитесь, – отрывисто и сухо пояснил врач.

– Ой, господи! – зарыдала женщина. – Спасите его, умоляю!

– Соберись. Не смей реветь, – прервала ту незаметно подошедшая к Лупариной знакомая, соседка по лестничной клетке. – Что-то надо принести? Лекарства? Памперсы? Может, надо дежурить около него?

– Пока говорить об этом рано, – ответил врач. – Он пролежал без помощи около пяти часов. Сейчас идет операция. Идите домой.

– Когда можно позвонить?

– Вечером. После пяти. И оставьте телефоны на всякий случай. Если что, вам сообщат.

Кукла

Оленька сидела в накрахмаленном белом платье на жестком стуле, положив ручки на колени, и боялась пошевелиться. Большие нелепые банты на белокурых волосах еще больше подчеркивали узость скуластенького личика на фоне огромных и доверчиво распахнутых серых глаз. Она ждала, когда к ней наконец придет Дед Мороз и принесет подарки. Девочка так мечтала о большой красивой кукле, которую случайно увидела в магазине, когда они с мамой ходили покупать школьную форму… Кукла была прекрасна. Одетая в шикарное голубое платье с большими рюшами, выпятив алые губы, кукла пристально смотрела на Оленьку с витрины и словно бы вопрошала: «Будешь моей хозяйкой?» Разумеется, мама протащила Оленьку мимо, и красавица так и осталась стоять в ожидании своей участи. Впрочем, девочка верила, что если хорошо себя вести, слушаться родителей и учить уроки, то Дед Мороз обязательно заметит это и сделает желанный подарок.

Зимой темнеет рано, вот и тогда только огни соседнего дома разноцветно светились, весело подмигивая. Девочка представляла себе, как по заснеженным улицам, утопая в сугробах, идет Дед Мороз в своем красном халате, с мешком за плечами, как выжидательно смотрят на него дети, не решаясь подойти и спросить, когда он заглянет и к ним. «А вдруг он сегодня не появится? Вдруг он заболел, или у него кончились подарки, или он решил, что Оля недостойна того, чтобы ее мечты исполнились? А может…»

Звонок в дверь прозвучал резко и неожиданно, так что Оля дернулась, застыла и только потом побежала за мамой – открывать.

От Деда Мороза пахло холодом и каким-то неприятным резким запахом, но девочка жадно смотрела на потертый красный мешок, украшенный серебристыми снежинками, и ничего не замечала.

– Ну-ка, ну-ка… как тебя зовут? – пробасил Дед Мороз.

– Оля…

– А знаешь ли ты, Оля, какой-нибудь стишок?

– Знаю.

– Тогда становись на табуреточку и расскажи мне его, а я послушаю.

Оля поспешно взгромоздилась на табуретку и неуверенно продекламировала:

– В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

И днем, и ночью стройная,

Зеленая была.

– Какая умница! И послушная, наверное? Ну, держи подарок!

И Дед Мороз, покопавшись в мешке, достал оттуда огромного лупоглазого медведя с насмешливо высунутым набок пластмассовым языком. Стеклянные глаза его глупо и отстраненно смотрели на Оленьку. Рука в синей варежке, отороченной белым искусственным мехом, протягивала девочке подарок, но та словно окаменела и не видела игрушки. Олина мама, Елена Владимировна, подхватила зверя и, сбивчиво благодаря подрабатывающего актера, пошла закрывать за ним дверь.

– Ну что же ты, Оленька? Смотри, кто к тебе в гости пришел! Разве ты не рада? – засюсюкала мать, впихивая в руки дочери мохнатого мишку и стремясь поскорее вернуться к праздничному застолью.

Красивая, с завитыми волосами, пахнувшая волшебными духами, она была сейчас такой же далекой и недосягаемой, как Полярная звезда, которую ей как-то показал отец.

– Мам, а почему говорят, что под Новый год все желания сбываются? – задумчиво спросила Оля.

– Потому и говорят, что сбываются.

– А мое желание не сбылось…

– Какое желание?.. Значит, ты недостаточно сильно этого хотела. Если будешь чего-то очень сильно желать, все непременно сбудется. Ну, иди играй.

«Может, я действительно не очень сильно хотела мою куклу? Дед Мороз просто не услышал меня. В следующий раз я буду очень громко думать, и тогда он услышит, обязательно услышит… – решила Оля, глядя на таинственно поблескивающие елочные шары на искусственной елке и на ажурные бумажные гирлянды, которые они вырезали с бабушкой всю неделю. – Или это был ненастоящий Дед Мороз? Но Новый год-то настоящий… или нет? А чудеса? Они непременно должны быть! Если я сейчас очень сильно зажмурюсь и очень громко подумаю, а потом быстро-быстро засну, то утром под елкой обязательно окажется моя кукла!»

Оля зажмурилась и подумала очень громко, но ее никто не услышал, потому что и родители, и гости были в соседней комнате, где работал телевизор и где пел и кричал на всю страну «Голубой огонек». Спускавшийся по ступенькам нетрезвый Дед Мороз клял сломанный лифт и лифтеров, свою собачью работу, из-за которой ему по такому холоду, когда нормальные люди отмечают праздник, приходится таскаться по чужим квартирам и доставать из пыльного мешка дурацкие игрушки, – Дед Мороз тоже не слышал, как подумала Оля.

Чуть свет в одной ночной сорочке девочка бросилась к елке и стала раскидывать уложенную вокруг основания вату, откинула пластмассовых Деда Мороза с красным носом и Снегурочку с алыми пятнами на щеках, пару детских книжек и даже три коробки конфет, но куклы – ее куклы! – нигде не было. Ни под елкой, ни на столе, ни в каком-либо другом месте! И тогда Оля поняла, что желания сбываются не всегда. Даже если чего-то очень сильно хочется. Открытие это она, впрочем, предпочла держать при себе, чтобы не расстраивать папу и маму. Снова забравшись в постель, девочка со вздохом прижала к себе нового медведя, прозвав его про себя Недотепой.

Внутренние монологи. Ольга

Новогодний запах мандаринов – это обещание чудес и сказок, которые никогда не сбываются. Я так часто оставалась одна, даже когда в доме было много людей. В праздники меня постоянно укладывали спать мамины друзья, внезапно замечавшие, что бесхозный ребенок болтается за полночь по квартире, объевшись дареных шоколадок. Как-то раз, лет в шесть, я даже выпила водки, случайно перепутав стаканы и думая, будто там обычная вода… Потом всем было очень смешно, и мама с папой долго рассказывали знакомым «забавный случай». Вообще со мной случалось немало «забавных» вещей. Меня показывали, словно маленькую смешную обезьянку, которая умеет делать фокусы и кривляться. Тогда я стала ЗАБАВНАЯ. Ведь на меня все смотрели, даже папа и мама, и это было приятно – всем нравиться.

А однажды мама забыла меня в парикмахерской и вспомнила о «пропаже» только часа через три. Помню, как она забрала меня оттуда, заплаканную и сопливую, и сразу повела в «Детский мир», чтобы задобрить подарком и уговорить не рассказывать о случившемся папе…

Я с детства любила рисовать, чтобы занять хоть чем-то свое время, ведь папе, маме и бабушке было некогда. Меня даже отдали в художественную школу, правда, через полгода забрали: я знаю, им было лень возить меня на другой конец города, хотя ОНИ сказали, будто это из-за того, что я стала хуже учиться и получать тройки. Тогда я начала мечтать. Никто не может забрать у тебя мечту. Ты можешь фантазировать, глядя на проплывающие в небе облака или всматриваясь в бриллиантовые капли дождя, разбивающиеся о парапет балкона, или просто, гуляя по улицам и заглядывая в глаза прохожим, выдумывать различные истории об их жизни – это твои собственные сказки. Они твои друзья, ты не одинока.

Матронушка

Знакомые посоветовали Ольге съездить в Покровский женский монастырь к мощам святой Матроны Московской. О ней и ее силе рассказы передавались из уст в уста, и не было человека, который сказал бы, что не помогла ему святая, не вняла его мольбе. Рассказывали, что ласково называемая народом Матронушкой подвижница и бессребреница предсказала много бед и несчастий, ожидающих Россию, а еще семи лет от роду пророчила революцию и гражданскую войну, а потом и Великую Отечественную. Слепая от рождения, нищая, бездомная, большую часть жизни скиталась она по московским подвалам, выживая сердобольностью соседей или благодарностью приходящих к ней за помощью. Еще при рождении несчастной слепой девочке явилось чудо – на груди у нее обозначилась странная выпуклость в виде четко прорисованного креста. В дальнейшем чудеса сопровождали Матронушку постоянно. Сколько мытарств и скитаний ни выпадало бы на ее долю, никому она в помощи не отказывала, хотя, разделяя скорби людские, к концу дня могла лишь тихо стонать от усталости и печали, молясь за мытарей грешной земли, ведь истинно нуждавшиеся всегда находили путь к святой. Вот именно к ней, единственной последней надежде на чудо, и устремилась Ольга, истово веря и в то же время боясь впустить эту надежду в измученную свою душу.

Уже на выходе из метро увидела нескольких торговок, продающих цветы, и людей, скупающих их охапками, и очень удивилась, не понимая, зачем все это. Зажатая со всех сторон телами, локтями и сумками в душном переполненном троллейбусе, Ольга услышала чей-то шепот: «А как же, к матушке Матронушке все с цветами идут, принято так! Их потом монахини освящают на мощах, лепесточки обрывают и страждущим отдают. Цветочки эти святые: можно из них чай заваривать или просто так съесть… А то вот еще под подушку кладут, тоже помогает. У иконы-то ее знаешь сколько драгоценностей повешено, золота – все от исцеленных, в благодарность несут! Все сначала на улице стоят – к иконе приложиться, потом к мощам надо и к другой иконе. А то еще свечу поставить можно. Там икона есть, «Взыскание погибших» называется. Это еще Матронушке привиделось, что она быть должна. Всем миром на нее по копейке собирали. Сильная икона. Я ее копию в церковной лавке себе купила. Посмотришь на нее, помолишься – и такая благодать в сердце, словами не передать! Да еще маслица святого прикупи. Им лоб надо мазать. Свечечку припалить слегка и огарочком в маслице макать, лобик этак перекрестишь, и все хорошо будет. Знаешь, сколько раз мне сразу после монастыря легчало! Зятя я отмолила, пить перестал, на работу устроился. Дочь болела, думали, пропадет совсем девка, ан нет, выздоровела. Я тебе так скажу, Настя, коли ты веришь и желания твои добры, не греховны, поможет тебе матушка, донесет твою мольбу до Всевышнего! А коли грех какой задумала, то нет тебе туда пути. Вот, например, мужа от чужой жены отбить, ребенка осиротить, зла кому ближнему пожелать…» Скосив глаза, Ольга увидела говорившую. В сереньком шелковом платке, без макияжа на лице, скромно одетая женщина лет пятидесяти поддерживала под руку заплаканную старушку, сухонькую, в опрятном, но выцветшем зеленом драповом пальтеце с облезшей коричневато-рыжей норкой на воротнике. Ольга завороженно смотрела в глаза женщины и не могла насмотреться – такой из них исходил чистый свет, и самое лицо ее было благостным, таким, что к ней, к этой верующей, сразу хотелось прикоснуться, потому что думалось, что частица этой веры и благодати обязательно должна остаться и с тобой, как пыльца от цветка на пальцах, когда прикоснешься к самой его сердцевине.

С опаской выйдя из дверей троллейбуса, Ольга кинулась за гвоздиками, которые, словно ребенка, завернутые в старое байковое одеяло от мороза, нянчила в руках уличная цветочница. Неловко перекрестившись перед воротами монастыря, зашла во внутренний двор и вздохнула. Сразу стало понятно, что именно сюда и надо было прийти, что сюда и только сюда вела ее тонкая нить угасающей веры.

Она стояла у иконы Святой Матроны и истово молилась за сына. Ольга не замечала, как на дрожащую руку стекает желтоватый горячий воск, прожигая ее раскаленными жальцами и оставляя на коже красные пятна и причудливые пупырчатые разводы. «Пусть покалеченный, но живой! Я вы€хожу! Я отмолю! Он моя кровиночка! Спаси его!» – слова катились по кругу тяжелыми глыбами, ворочая застывшие мысли, в надежде обрести хоть малую толику помощи. Впиваясь в опущенные долу незрячие глаза святой лихорадочным взором, Ольга искала подтверждения своим горячечным молитвам, и на секунду ей показалось, как дрогнули веки Матроны, подтверждая участие в судьбе сына.

Заехав после монастыря в реанимацию Склифа, Ольга узнала, что именно тогда в первый раз ее сын пришел в себя. Чудо произошло. Правда, потом, рыдая над иссиня-черным от чудовищных отеков телом, укутанным в бинты, словно мумия или изломанная кукла, Ольга задумалась, что будет, если и правда, по словам врачей, сын никогда не сможет не только ходить, но даже сидеть. Хороша ли будет его жизнь? Не проклянет ли он подобное существование и заодно мать, вымолившую такую жизнь для своей кровиночки? Прогнозы врачей были неутешительными. Сломаны кости таза и бедер – сплошные осколки, собрать которые не представляется возможным. На операции нужны деньги. Именно на операции: их должно быть то ли три, то ли четыре. Сломанные челюсть и руки, отбитые почки, вывернутый плечевой сустав – это такие пустяки по сравнению с тем, что предстояло сделать, – вживить искусственные протезы, сшить сухожилия. Ольга плохо понимала то, о чем толковали ей хирурги, главное, что до нее дошло, это опасность операции для жизни сына и ее стоимость – сто пятьдесят тысяч. Конечно, рублей, но для нее и они были баснословной суммой. Где взять деньги? Надеяться не на кого: муж – пьяница, неудачник, а дочь… что с нее взять? Семнадцатилетняя Клава, отрада и умница, поступившая на отделение иностранных языков в МГУ и получающая повышенную стипендию… Смешные крохи по нынешним временам.

Потрескавшиеся Олины руки, измученные ревматизмом и постоянной уборкой и стиркой, вытирали катящиеся по щекам слезы. «Тридцать восемь лет… мне только тридцать восемь лет… – думала она. – А куда я гожусь?» Высшего образования получить не удалось – слишком ранний и поспешный брак, а потом рождение детей ввергли Ольгу в пучину постоянных забот. Работая в детском саду нянечкой, она ухитрялась подрабатывать уборщицей – в овощном по соседству, и в парикмахерской, и во время тихого часа в саду, и в выходные.

Она нередко вспоминала один из фильмов Феллини, увиденный еще в юности, – «Ночи Кабирии»: сейчас Ольга ощущала себя примерно так же, как его героиня. Болезненное сосущее чувство собственной ненужности и никчемности, желание хоть куда-нибудь притулиться, привязаться к некоему живому существу, которое будет любить тебя, именно тебя, такую, как есть, сопровождало Ольгу всю жизнь. Что такое беспросветный мрак, в котором Кабирия тщетно ищет чудо, она знала не понаслышке. Все пустое: любая вспыхнувшая искорка тут же превращается в уголь… Легенды о великой любви сочинены менестрелями, а жизнь, увы, лишь борьба за выживание, за место если уж не под солнцем, то хотя бы не на помойке. Прикосновение дрожащей руки к другой руке в танце, яркие манящие звезды и жгучие поцелуи на набережной, когда тепло даже при леденящем ветре, потому что внутренний огонь сжигает и дурманит кровь, – все это обман. Самообман. Есть эгоизм, есть желание жить за счет другого, стремление к обеспеченности и комфорту. Все.

«Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана,

Буду резать, буду бить,

Все равно тебе водить!»

– вспомнила Ольга детскую дворовую считалку и возгласы довольных детей, показывающих на нее пальцем и ехидно кричащих: «Ты во€да! Ты во€да!» Почему-то ей чаще других приходилось водить: не важно, была ли это игра в прятки, или в двенадцать палочек, или в казаки-разбойники. Обижаться было бессмысленно, оставалось делать вид, будто все происходящее тебе страшно нравится. Перескакивая через бордюрные камни, бежать за кривляющимися ребятами, улепетывающими в разные стороны. Теряясь, за кем бежать, оставаться на месте и, нарываясь на возмущенные вопли, снова оставаться во€дой и снова делать вид… Ольга подумала, что ей всю жизнь приходится делать вид, ее натурой стало притворяться. Притворяться, что тебе хорошо, притворяться, что ты довольна и счастлива, притворяться, что тебе не больно… Со временем чувства и впрямь атрофировались, внутри перестало зудеть и биться нереализованное нечто, чему Ольга так и не нашла объяснения. Все ее время занимала дочь Клавочка, которая могла стать счастливой, умной, способной дерзать и подняться над бытовыми вещами и обрести нечто большее, какой-то цельный жизненный смысл существования, который Ольге так и не удалось нащупать.

Николай

Коля, который сейчас лежал, вернее, висел в полураспластанном положении над больничной койкой, был любимцем и баловнем Елены Владимировны, бабушки, рос под ее неусыпной опекой, пока Ольга истово выхаживала слабенькую недоношенную Клавочку. Странно, но любившая больше всех на свете себя Елена Владимировна вдруг обрела смысл жизни во внуке, о котором заботилась больше, чем о ком-либо другом.

– Тише, Николенька только заснул, – шикала она на Ольгу, когда та пыталась укачать дочь.

– Мама, у нее режутся зубки!

– И что? А Николеньке завтра в школу! Мальчик должен высыпаться.

– Что я могу сделать?

– Возьми коляску и пойди на улицу. На свежем воздухе укачаешь, она и уснет.

– Но уже одиннадцать часов!

– Вот-вот, а Николеньке вставать в семь утра!

– Мама, ты что?

– Ничего. Ты и завтра выспишься. Ишь, совсем о сыне не думает. Зачем тогда вообще рожала? Выскочила замуж за первого встречного, теперь расхлебывай. Ни образования, ни денег, ни культуры, свекровь – сволочь безграмотная, швея-мотористка. Куда смотрела-то? С матерью ей плохо было! Замуж захотелось! Или тебе там скреблось, что ли? Ты посмотри, на кого похожа стала! Я в твои годы за собой следила, а ты как старуха ходишь. – Мать поджала губы и покачала головой. – И в кого такая уродилась? Надеюсь, Николенька-то в деда пойдет, он мальчик неглупый. Хоть его на ноги поставлю, человеком сделаю. Чего стоишь? Одевайся, иди на улицу. И заткни ты ее ради бога, весь дом перебудишь!

Ольга укутывала Клавочку и выходила во двор. Гуляя по темным улицам, напевала вполголоса колыбельные, чувствуя единение со своей дочерью, с которой в это время они были одни в целом мире. Пухлые младенческие щечки розовели, маленький носик-кнопочка посапывал, девочка видела сны и улыбалась. Ей этот мир, похоже, очень нравился.

Внутренние монологи. Николай

Мне всегда очень не хватало мамы и папы. Я думал, что я какой-то нехороший, бракованный, и очень боялся, что меня сдадут в детский дом, куда сдают всех ненужных детей. Папа всегда делал вид, что меня просто нет. Когда я подходил к нему, просил помочь сделать уроки, он, отложив газету, равнодушно говорил: «Не видишь, я занят? Попроси маму или сделай сам. Ты уже большой», – и опять отгораживался от меня бумажной стеной. Мама… Я все ждал с замиранием сердца, когда она придет целовать меня на ночь: вдруг не уйдет сразу, через секунду, вдруг останется, погладит по голове, пригласит забраться к ней на коленки, как маленькому, почитает сказку? Я знал, что тут же раздастся требовательный вой Клавки и мама убежит к ней, но мне так хотелось, чтобы хоть раз она помедлила и как-то дала понять, что любит и меня, что и я нужен ей. Когда Клавка родилась, я сразу понял, что она хитрая. Эта девчонка умела играть с рождения, и у нее это хорошо получалось. Она так ловко отодвигала меня на второй план, что было бесполезно пытаться что-то изменить. Хорошо, что со мной всегда была бабушка, которая рассказывала много интересных историй, читала книги, водила в музеи, зоопарк, планетарий, возила на море. Бабуля научила меня плавать и любить книги. Но мама всегда оставалась недостижимой богиней. Ее фотография висела над моей кроватью, и я часто вглядывался в ее лучистые глаза, мечтая, чтобы она смотрела на меня таким же сияющим взглядом. Я прятал свою боль, вынашивал ее, как маленькую жемчужину, в глубине створок своего сердца, наращивая на нее новые слои обид. Любая моя радость была приправлена горечью и желчью. Я стал хуже учиться и вызывать огонь скандалов на себя, думая, что хоть так ОНИ увидят меня. Но ОНИ были слепы. Они всегда были слепы.

Когда Елена Владимировна умерла, Колю как подменили. Если раньше он был вполне жизнерадостным и более-менее нормально учился, то после смерти бабушки стал злобным и неуправляемым, срывался и на родителей, и на сестру, и на сверстников, не говоря уже об учителях. Серьга в ухе, длинные, травленные пергидролем волосы, татуировка в виде хищного окровавленного монстра, кожаные штаны, купленные на сворованные у матери гроши… Потом странные приступы головокружения, потери сознания, эпилепсии. Даже врачи признали, что к армии этот молодой человек явно не годен. Связавшись с уличной шпаной, он чуть было не загремел за решетку за причинение тяжелых травм одному из подростков. С трудом удалось доказать, что он вроде как ни при чем. Хотя Ольга уже не знала, кому и чему верить, собственный сын внушал ей страх. Она постоянно задавала себе один и тот же вопрос: «Почему?» Почему это все случается с ней? Ее ли собственные грехи этому виной или грехи родителей, за которые расплачиваются и дети аж до седьмого колена? Как часто хотелось ей посидеть где-нибудь в парке, лишь бы не возвращаться в квартиру, и бессильно зарыдать…

Буквально через несколько месяцев после истории с избиением – новое происшествие. Первого января Николай поехал в гости к своей подруге Кате, которую знал с детства. Ольга надеялась, что рано или поздно сын на ней женится, потому что девочка была из хорошей семьи, сама, без чьей-либо помощи поступила в институт, подрабатывала по вечерам официанткой и к тому же страстно и безрассудно любила Николеньку. Поэтому, когда сын не явился домой ночевать, Ольга не удивилась – молодой паре в двадцать-то лет есть чем заняться, не сидеть же все праздники с родителями! А что не позвонил, так тоже не диво, особым вниманием сын мать не баловал. Но ни второго, ни третьего января Николай не объявился. Потеряв терпение, четвертого числа мать позвонила Катюше, но та с удивлением сказала, что Коля поехал домой в тот же, первый день нового года. Снизу, откуда-то из живота поднималась паника. Кисловато-медный ее привкус ощущался столь явственно, что Ольга тут же схватилась за кружку с давно остывшим чаем, горечь крепкой заварки немного привела ее в чувство.

В дверь позвонили. Незнакомый парнишка с трудом удерживал скорчившегося и мычащего Колю.

– Ваш? – спросил парень.

– Мой! – ахнула Ольга.

– Давайте помогу дотащить до постели. Куда его? – Парень поволок Николая в глубь квартиры и свалил на диван.

За заботами и попытками привести сына в чувство Ольга не заметила, как парнишка исчез. Много позже она ругала себя за то, что так и не узнала, где он нашел Николая, откуда его знает, не выпытала хоть каких-то подробностей. Но то было позже.

Ольга трясла сына за плечи, но тот жалобно лопотал что-то нечленораздельное, закрывался от света, прятал голову под подушку и сжимался в комок, отталкивал материнские руки, не давал стащить с себя грязную, скукоженную, дурно пахнущую одежду. Лицо его страдальчески морщилось, и из груди рвался странный хриплый клекот. Единственное, что смогла различить Ольга, это слова «свет» и «не бейте меня». Приехавшая «скорая» увезла парня в психбольницу, определив потерю памяти, частые приступы эпилепсии, светобоязнь, а также многочисленные ушибы и порезы по всему телу и воспаление легких.

Муж, глядя на сына, брезгливо сказал:

– Это не мой сын. Твоя порченая кровь, или приблудила с кем.

– Ты что говоришь-то? Опомнись!

– Туда ему и дорога, в психушку. Здоровенный балбес, а сидит у нас на шее, окаянный. Лучше б сдох.

– Ты… ты… – Ольга набирала в рот воздух, но слова не шли на ум.

– Что я? Посмотри на этого ублюдка! Ты все фантазируешь, ждешь, когда он повзрослеет, а ему очень хорошо живется, он и не думает что-то менять в жизни. – Муж поддернул сваливающиеся обвислые тренировочные штаны и, шлепая заскорузлыми голыми пятками по серовато-коричневому пятнистому линолеуму, ушел в комнату – смотреть чемпионат по футболу.

Внутренние монологи. Антон Лупарин

Мама абсолютно права. Зря я на ней женился. Ходит как распустеха, за собой совсем не следит, до нее же даже дотрагиваться неприятно, не красится, голову редко моет – все плечи в перхоти, как пеплом присыпаны. А сын? Кого воспитала? Ничтожество. Он же без нас шагу не сделает, палец о палец не ударит, лентяй. Я в его годы о-го-го как вкалывал! И грузчиком подрабатывал, и за любую работу брался, чтобы лишний грош заработать и никому в тягость не быть. Вот помрем мы, бомжом окажется на помойке, подохнет как последняя скотина, другого пути у него нет. Теща избаловала пацана. На нас рычала всю жизнь, что я ее доченьке не пара, а на доченьку ни один нормальный мужик не посмотрит, побрезгует. Вся жизнь насмарку. Чего я достиг? Приходишь вечером с работы уставший, хочешь отдохнуть, телевизор посмотреть, а тут то сын пропал, то его посадили, а то еще дочь пристает: «Папа, дай денег» – или у жены ревматизм… Даже поесть никто не разогреет. К маме придешь – совсем другая картина: тут же тебе и супчику нальет, и мясца нажарит или котлеток навертит, и носки теплые свяжет.

А дача? Все выходные на ней как ненормальный пашу, потом разогнуться не могу, дочь с сыном хоть бы раз что сделали: ни картошку посадить, ни окучить, ни дров порубить не могут. Клавка все о заграницах мечтает, только о тряпках и думает. А что назвали Клавдией, в честь моей бабушки, знатная стахановка была, на весь район имя гремело, так что ж, эта-то явно не в нашу породу, хоть и хваткая, а все мамашкина дочка. Смешно вспоминать об их рассказах, как, дескать, они раньше жили. Профукали все – вот тебе и итог. Уйду я от них, достали совсем, мочи нет. Интеллигенция, бля…

При всем том, что Ольга знала своего мужа и особо на его счет не обольщалась, такого она никак не ожидала. Отказаться от собственного сына, который просто твоя копия? Не видеть и не замечать очевидного? Не иметь в душе и сердце пусть не любви, но хоть капли жалости?

Только Клавочка сочувственно похлопывала мать по плечу, капая ей на сахар валерьянку, да еще позвонила маминой подруге, чтобы та пришла утешить в горе. В утешении других некоторые находят невыразимое блаженство, потому что это позволяет чувствовать себя гораздо увереннее, счастливее, благороднее. Вот, мол, как бывает. У нас-то еще все хорошо, оказывается. Да и помогла я ей, хоть и сама без гроша, сирота горемычная, в доме – шаром покати. Оглядывая квартиру, которую дали Ольге с мужем и детьми в новом доме (по слому пятиэтажек), завидовать метражу (целых семьдесят восемь метров, и все этим недотепам!), а вслух произносить только: «Да, милочка, эти муниципальные обои такая мерзость! Цвет первой детской неожиданности их совсем не красит. Да и кто придумал клеить обои на потолок? Вы бы их поменяли. Нельзя же так жить, это отрицательно действует на психику и нарушает обмен космическими внеземными энергиями. Я вам искренне советую сменить обстановку. Вы и всю старую мебель, я смотрю, перевезли? Ой, у вашей табуретки отламывается ножка. Предупреждать же надо! Я теперь вряд ли рискну присесть! Что, на диван? Но, Оленька, из него так торчат пружины, что я чувствую себя принцессой на горошине, а вернее даже, принцессой на арбузе. Ха-ха-ха! Надеюсь, я смогла тебя хоть немного ободрить?! Ну, звони, милая, если что, поболтаем. Денег? Нет, извини, денег у меня нет. Я только что купила новую стенку, да и мой Феденька давно мечтает о мотоцикле. Всё же парнишке скоро двадцать один, надо на день рождения подарить. Ой, заболталась я с тобой! Побегу!»

Когда Николай пришел в себя, он так и не смог вспомнить, где провел эти четыре дня. Смутно, будто во сне, грезилось, как шел от Кати и вроде бы зашел в метро, чтобы ехать домой… Потом провал. Только временами сквозь пелену забытья различал он звук – стук колес поезда. Говорят, память избирательна – она блокирует страшные воспоминания, чтобы не травмировать психику. Кусочек мозга, отвечающий за те новогодние дни, был заблокирован прочно. Именно тогда Николай заработал пиелонефрит, да еще долго кашлял, свистел и задыхался, несмотря на сильные антибиотики и специальные травяные отвары. Но никому – ни врачам, ни матери, ни сестре или друзьям – не рассказал Николай о своем странном, пугающем реальностью пережитого сне, который за эти четыре дня стал его постоянным спутником.

Бестиарий

Спуск в Аид отовсюду одинаков.

Анаксагор из Клазомен

(ок.500–428 до н. э.)

Багрово-красный льняной веларий[1] над Колизеем разворачивался с тихим и вкрадчивым шелестом. Зрители, пробиравшиеся к своим местам, невольно поднимали голову, чтобы взглянуть, как одна за другой распрямляются складки на гигантском полотнище. Вскоре осталась открытой лишь арена, тогда как само полотнище покоилось на двухстах сорока столбах, поддерживающих эту грандиозную конструкцию, управляемую моряками императорского флота. Именно они, знающие, как управляться с парусом, были ответственны за веларий. Арена, посыпанная песком, сияла девственной чистотой до той поры, пока не начнутся бои и не прольется первая кровь, возбуждая своим видом и запахом толпу и побуждая соперников к более яростным поединкам.

Гладиаторы ждали в куникуле[2]. Вот-вот должна была начаться помпа[3], во время которой, все до единого, они выйдут на арену и, глядя на императора, вскинут правую руку и под неистовый рев толпы воскликнут: «Ave, Caesar, morituri te salutant!»[4]

Эномай злобно смотрел на Ганника. Вчера тот прилюдно оскорбил его в триклинии[5], причем дважды: сначала усомнившись в его мужской силе и эрекции, а потом придравшись к тому, что тот во время обильного ужина не срыгивает пищу, как большинство римлян, а значит, обладает слабым и немощным желудком, соответственно и в остальном сила Эномая под большим вопросом. Ганник поигрывал мышцами, и на его довольном лице царила презрительная самодовольная усмешка. Время от времени он клал руку себе на промежность, словно подтверждая этим мужскую свою суть и подчеркивая силу самца-лидера. Эномай с удовольствием убил бы его прямо на месте и с трудом сдерживался, дожидаясь начала игр, чтобы всю свою бурлящую ненависть пустить в дело, победив и растоптав противника. Затеять ссору до начала боя – страшное преступление, каравшееся плетями и кандалами. Это было немыслимо. Жизнь приучила гладиаторов к жесткой дисциплине.

Никос смотрел на Эномая и Ганника и удивлялся тому, что такие же, как и он, люди могут быть злобными и жестокими свиньями, готовыми унизить друг друга, опозорить даже перед лицом смерти. Самому ему подобное поведение было чуждо. Идущий на смерть прекрасно представлял себе ценность человеческой жизни, но так уж сложилась судьба.

Ходили слухи, что смуглокожего крепыша Ганника, по прозвищу Катон[6], ланиста[7] сторговал у стражников по пути на предварительный допрос по поводу причастности к разбойничьей шайке. Сам Ганник этого не отрицал, стараясь корчить наиболее зверские рожи и вести себя совершенно безобразным образом, дабы укрепить сложившуюся репутацию.

Убивал Никос без особой печали, но и радости никакой не испытывал, не возбуждался от запаха крови, не размазывал ее по лицу, не облизывал окровавленные пальцы, дразня и возбуждая толпу. Скорее, он убивал красиво. И когда перед ним встал вопрос о выборе школы, не колеблясь, выбрал Утреннюю[8], чтобы стать бестиарием[9]. Обучение там было более длительным, чем в обычной гладиаторской школе, так как требовало специальных знаний и навыков, большей внимательности и подвижности.

Вступив в школу, каждый гладиатор был вынужден следовать жестким законам чести. Во-первых, абсолютное молчание на арене – гладиаторы могли изъясняться лишь жестами. Второе – полное соблюдение законов чести: гладиатор, упавший на землю и сознающий свое окончательное поражение, был обязан снять защитный шлем и подставить горло под меч противника или же вонзить нож в собственное горло.

Никосу повезло. Зрители воспринимали его выходы на арену овациями и не скупились на подарки. Ловкий и изящный, как греческая статуэтка, голубоглазый венецианец Никос по прозвищу Руф[10] был похож на златовласого Фавония[11], такого же легкого и стремительного, такого же неуловимого и быстрого. Выходец из бедной семьи, он добровольно пошел в гладиаторскую школу, чтобы заработать для своих родных денег, в надежде на лучшую долю. Правда, сначала он противился этой идее, подкинутой матерью, но по прошествии некоторого времени смирился, осознав печальную необходимость, и больше об этом не задумывался. Иногда все происходящее казалось ему какой-то нелепой игрой, паллеатой[12], во время которой актеры нелепо двигаются на своих котурнах[13] и так же нелепо плачут, смеются, умирают. Иногда ему представлялось, что и вся эта его жизнь – понарошная, что когда-нибудь он проснется, побежит к маме и, захлебываясь, расскажет ей о своем странном и тягучем сне. Но каждый раз, просыпаясь, он видел ту же серую каменную стену своей конуры: ничего не менялось. Только светлая арка выхода говорила ему, что он еще жив и не замурован в свою прижизненную могилу.

Во время обучения всех гладиаторов сытно кормили и хорошо лечили, а немыслимые физические нагрузки были только благом для молодого здорового тела, ищущего выхода адреналина. Так что тренировки, продолжавшиеся с утра до самого вечера, были в тягость Никосу только первые полгода: потом, втянувшись, он даже стал получать удовольствие от них. Фехтование, владение мечом, дрессировка диких животных – все это стало частью его жизни.

С самого утра, вооруженные деревянными мечами и сплетенными из ивовой лозы щитами, выходили новички на тренировку ко вкопанному в землю деревянному колу, чтобы наносить четкие и точные удары в воображаемые грудь и голову противника, не раскрываясь при этом самому. После деревянного гладиаторы учились работать железным оружием, делавшимся нарочно в два раза тяжелее боевого. Учились и дрессуре диких животных, изучая их повадки, и способам умерщвления оружием или голыми руками.

Самым неприятным моментом при вступлении в школу была необходимость принятия присяги и объявления себя «юридически мертвым». Никос не мог и не хотел ощущать себя мертвым, пусть даже «юридически». Он никогда еще не чувствовал себя настолько живым, как сейчас. Только временами мертвел душой, вспоминая мать и сестру, пришедших на его первый бой в Колизее: странное стеклянно-равнодушное выражение их глаз больно кольнуло сердце. Они смотрели на него как на мертвого, заранее мертвого. Никос вспоминал поверья, связанные со смертью гладиаторов, и ему становилось жутко. Вспоминал о том, что священную кровь умерших гладиаторов давали больным эпилепсией, свято веря в ее лечебные свойства, а невесты, выходя замуж, втыкали себе в волосы шпильки, смоченные кровью убитых, так как считалось, будто это сопутствует счастливой и богатой семейной жизни.

Единственный друг Никоса, бестиарий Марк, с которым они делили на двоих четырехметровую комнатушку, как-то заметил, что ничуть не удивится, если сестра Никоса, красавица Клодия, постарается побыстрее подбежать к умирающему брату отнюдь не для того, чтобы положить его голову себе на колени и пролить последнюю слезу над его телом, а чтобы окропить свои шпильки кровью. Марк тоже был свободнорожденным, но, в отличие от Эномая и Ганника, спокойным и уравновешенным, всегда четко просчитывал ситуацию и имел хорошие шансы дожить до того момента, когда приличное состояние и громкое имя позволят ему с честью выйти на покой. Никос уважал своего друга, прислушивался к его советам на тренировках и старался подмечать приемы, виртуозно проводимые при схватках с медведями, львами и леопардами. Необычайная гибкость и ловкость Марка служили предметом восхищения и зависти всей Утренней школы.

Сегодня Никосу предстояло ехать в колеснице, запряженной львами, и сражаться с носорогом.

Еще с вечера, во время пира, Никосу стало не по себе. Странное тянущее и сосущее ощущение пустоты под сердцем мешало насладиться едой, вином и разговором с Марком. Тот, видимо, понял состояние друга: ободряюще похлопав его по плечу, не стал приставать с разговорами и сделал вид, будто ничего не происходит. Уже ночью, глядя на звездное небо, Никос задумался о своей жизни и о том, что у него до сих пор так и нет девушки, которой ему хотелось бы дарить подарки, брошенные щедрыми зрителями к его ногам. В мечтах он уносился в неведомое будущее, но там было темно, ничего не видно и не слышно: ни силуэта любимой, ни шелеста ее платья, ни звонкого ее смеха. Все подарки доставались Клодии.

А из нашего окна…

«А из нашего окна площадь Красная видна…» – декламировала Оленька, гордо выпятив грудь со свежеприколотым к белому фартучку значком октябренка, выступая на школьной линейке. Действительно, из ее окна была видна Красная площадь, и во время первомайской демонстрации и в День Победы девочка радостно махала с балкона праздничным флажком проходящим колоннам демонстрантов или веренице железнобоких танков и артиллерийских орудий, грузно ползущих по сотрясаемой ими мостовой. За несколько недель до праздников ночами по улице Горького ездили танки, репетируя парадный торжественный выезд, на который будет, замирая, смотреть весь мир. Их тяжелая мощь сотрясала стены домов, мешая спать измученным жильцам. Оконные стекла вибрировали и гудели тревожно и настырно, впуская низкий грозный гул в пространство квартиры и, казалось, в самое чрево людей. «Зато центр, – вздыхая, говорила бабушка. – Можно и потерпеть».

Потом, ближе к вечеру, когда уже не так сурово смотрели на нее со стен Центрального телеграфа портреты великих вождей, Оленька выбегала на улицу и вливалась в радостно гомонящую толпу, водила со всеми хороводы, плясала, играла в ручеек и верила, что не за горами светлая пора коммунизма, ну а сейчас – сейчас тоже очень хорошо, потому что так здорово, когда незнакомые люди, улыбающиеся и радостные, дарят ей конфеты, воздушные шарики и прыгают вместе с ней, разделяя всеобщее ликование. Раскрасневшаяся, счастливая Оля прибегала домой, и любимая бабушка, мамина мама, Инна Яковлевна, доставала из духовки испеченные к празднику вкусно пахнущие пирожки с капустой, яблоками, мясом, вареньем, обжигающе вкусные, горячие пирожки, которыми так приятно делиться с соседями.

Еще она любила сбегать с подружками в соседний двор, для того чтобы перелезть через забор и буквально на скорость, наперегонки скакать по громыхающим крышам, залезать в окна заброшенного разваливающегося дома, шуршать там забытыми старыми бумагами и выцветшими черно-белыми фотографиями, слепками с чужой жизни, уже никому не нужной… В этом было что-то болезненно порочное и восхитительное одновременно – заглянуть в чье-то прошлое, коснуться рукой облезшей кожуры обоев, присесть на постанывающий и разваливающийся стул, обнаружить под изодранной газетой скособоченную туфлю с наивной позолоченной пряжкой и стоптанной подошвой… А потом, услышав посторонний шорох, моментально рвануть через окно наружу, к свету и воздуху, быстро, маленькими перебежками по краю, цепляясь пальцами за малейшие выступы, передвигаться по тонкому бор– дюру с одной крыши на другую, чтобы потом спрыгнуть вниз и под завистливые вздохи остававшихся во дворе на твердом и устойчивом асфальте отправиться в изодранных штанах домой, ощущая себя отважной амазонкой, великим путешественником и вождем племени команчей одновременно.

Позже, когда Оленька немного подросла, она открыла для себя еще одну важную тайну. Оказывается, за ней по пятам ходит солнце и светит для того, чтобы ей, Оленьке, было радостно. А это значит, что, когда она еще чуть-чуть подрастет, непременно явится принц, чтобы предложить ей руку и сердце, и тогда… Тогда безоблачное и счастливое будущее, ее славные дети, интересная работа – все сбудется. Пусть сейчас милый одноклассник Женя с загадочной фамилией Левинтант, с бархатными карими глазами и пушистыми ресницами скользит взглядом мимо, не замечая, как подгибаются Олины коленки и дрожит, гулко бьется взволнованное ее сердечко; но через миг, который надо прожить и перетерпеть, все изменится, и тогда она расцветет неземной улыбкой, даря ее всему миру, чтобы мир улыбнулся ей в ответ. Долгие задушевные прогулки с подругой по переулкам Старого Арбата, по его неровной булыжной мостовой, рассказываемые взахлеб невинные тягучие сны, нежный пушок на коже щек, как пушинки только что вылупившейся вербы, ожидающий первого робкого поцелуя, застывшая в нерешительности рука над трубкой молчащего телефона – всего этого нынешняя Оленька старалась не вспоминать, как и многого другого из прошлой, уже чужой жизни.

Отец

Когда папу внезапно уволили с работы, в доме начались скандалы. Мать Оли, Елена Владимировна, была огорошена внезапным изменением их социального статуса и видела в этом безалаберность и слабоволие мужа, который совершенно не понимал, в какую бездну бросил вот так, вдруг свою семью.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – Слюна летела изо рта Олиной мамы и попадала прямо на щеки Геннадия, который украдкой вытирал их тыльной стороной ладони. – Утирается! Ты у меня сейчас утрешься! Ты подумал о своей семье? Ты о дочери подумал? Ей еще в институт надо поступать!

– Можно подумать, ты много думаешь о семье и заботишься о дочери! Прекрати, Лена, не нервируй девочку! Давай не при ребенке.

– «Не при ребенке!» Пусть знает, какой у нее отец! – И обратившись к дочери: – Ольга, посмотри на него! Твой папа – полный кретин. Запомни это!

– Мама, не надо! Он хороший. – Оля бросилась в объятия к отцу, пытаясь закрыть его от матери телом. – Не ругайтесь! Мама, папа – добрый, просто так получилось… Все наладится.

– Много ты понимаешь! – взбесилась мать. – Иди в свою комнату и делай уроки. Вся в отца пошла, такая же недотепа! Хоро-о-о-ший!

Эти сцены повторялись изо дня в день, почти не меняясь. Геннадий Александрович Гурин, отец Оли, жалобно морщился от пронзительного несмолкающего визга жены и поспешно уходил из дома – в Александровский сад. Там он часами сидел на лавочке, бездумно глядя вдаль или сухо шурша ломкой газетой, до той поры, пока не зажигались тусклые фонари, излучая рассеянный свет на деревья, прохожих, дорогу, мраморные плиты по бокам от распятой звезды с Вечным огнем.

Он вспоминал о том, как они с Леной познакомились в крымском пансионате «Приморский». Вместо того чтобы, как многие отдыхающие, загорать на пляже или плескаться в мутной соленой морской воде, он пошел гулять. Хотелось спокойствия и уединения вместо смеха, криков и визгов, вместо игры в мяч или в бадминтон и тому подобных развлечений. Его всегда тянуло к тишине. Геннадий, сколько себя помнил, любил читать русских и зарубежных классиков, слушать камерную музыку, просто гулять в лесу. Родители его были людьми образованными и интеллигентными. Отец преподавал латынь в институте, мать – учительница русского языка и литературы в школе. Они никогда не ругались, не выясняли отношений, не били посуду, а существовали в гармонии, словно были едины душой, духом, прощая друг другу мелкие прегрешения, а может быть, и вовсе не видя их.

Каково же было удивление Гены, когда, выйдя к огромному, красиво колышущемуся от ветра маковому полю, в зыбком от жары мареве, в плотно подрагивающем воздухе он увидел маленькую фигурку в ситцевом платьице. Девушка с длинными неприбранными волосами медленно шла к нему через поле, подняв голову к небу и нежно касаясь пальцами полупрозрачных шелковых лепестков мака. Геннадию представилось, что он видит сейчас полотно некоего художника, каким-то чудом ожившее, показалось, будто это небесный знак свыше. Он стоял и завороженно смотрел на девушку, боясь окликнуть ее, чтобы не нарушить очарование момента. Когда она, не видя Геннадия, внезапно ткнулась с размаха ему в грудь, он засмеялся и осторожно поддержал ее за плечи. Она не испугалась.

– Как вас зовут, видение?

– Лена, – смутилась девушка, и щеки ее запунцовели.

– А я – Гена. Вы были так прекрасны, когда шли через это поле… Жаль, я не художник.

– Ну что вы, я совсем не подхожу для картины, – кокетливо ответило «видение».

– Еще как подходите! Можно я вас провожу?

– Да, пожалуйста.

– Вы отдыхаете тут или живете? – заинтересованно смотрел на нее Геннадий.

– Отдыхаю. В «Приморском». А вы?

– И я. Вы одна?

– Нет, с мамой.

– А я один. Не хотите вечером составить мне компанию и сходить погулять к морю? Маму вашу я тоже приглашаю.

– С удовольствием.

Геннадий Иванович сидел на скамейке и пытался понять, что же изменилось с тех пор. Почему они стали чужими друг другу и практически не разговаривали? Как ни странно, сейчас он стал чувствовать некоторое облегчение, словно застарелый нарыв, терзавший его так долго, наконец прорвался и истек гноем, выпустив наружу всю ту гадость, которая копилась. Можно было больше не терпеть это невыразимо надменное лицо жены, не вглядываться в ее глаза, тщетно надеясь найти в них отсветы того голубого неба и нежность тех маков.

«Она не любит меня, – осознавал каждое утро Геннадий. – Невозможно, любя человека, становиться такой страшной и уродливой, прятать все то естественное и красивое, что в тебе есть, выставляя наружу внутреннюю часть мистера Хайда. Или… – Он вспомнил книгу «Портрет Дориана Грея», которая произвела на него в свое время сильное впечатление. – Или это что-то другое и оно всегда было у нее внутри? Но почему? Это я виноват? Я? Бедная Оленька! Мы с женой – чудовища. Каждый по-своему. А я виноват перед обеими».

Последнее время сердце кололо, но Геннадий не обращал на это внимания, списывая боль на увольнение, депрессию и моральный перегруз. Потерев ладонью грудь, он отвлекся, наблюдая за молодой парой, которая, взявшись за руки, медленно брела по парку. У них были такие влюбленные глаза, что становилось и завидно, и немного тревожно, и обжигающе больно за себя, за растраченную впустую жизнь, за это умершее счастье и квартиру, загроможденную коврами, люстрами, чешскими стенками, дурацкими статуэтками, – квартиру, в которой нет звенящего радостного смеха и нет жизни.

Оле было нестерпимо жаль отца, и она старалась подластиться к нему, подсовывая под большую руку свою белесую головку и замирая от усталых его вздохов. В один из таких дней, когда матери не было дома, Геннадий Иванович попросил Олю зайти в комнату.

– Сядь, малыш. Я хочу подарить тебе кое-что. – Он открыл небольшой потрепанный самодельный кожаный футляр и бережно извлек из него старинные часы-луковицу на цепочке. – Знаешь, Олюша, эти часы достались мне от отца, а ему от его отца, твоего прадеда. Я никогда не интересовался, имеют ли они какую-то материальную ценность, потому что они для меня значимы именно тем, что они наши, наследственные. Впрочем, есть у меня предположение, что они недешевы, а может, даже и дороги. Ты, детка, спрячь их и никому не показывай. Они теперь твои.

– Спасибо, папочка! Может, лучше, чтобы они были у тебя?

– Нет, Олюша, я знаю, что так надо. Если сможешь, не продавай их, передашь потом своим детям. Это память.

– Хорошо, папочка.

– А теперь иди, детка, я немного посплю. Устал я.

Как-то в одночасье отца не стало – обширный инфаркт свел его, еще не старого человека, в могилу. Бывшие друзья и коллеги Геннадия Ивановича по работе удивительно быстро исчезли с горизонта, не явившись даже на похороны. Оля долго рассматривала спокойное и умиротворенное лицо отца, будто бы разгладившееся после смерти. Немного осунувшийся, но помолодевший, он лежал в черно-красном гробу с таким достоинством и даже радостью, словно ему теперь уже стало легче. Настал финал. Любви. Жизни. Всего. Посеребренные сединой виски ласково грело солнце, но оно уже не могло заставить человека проснуться, зажмуриться от яркого света, встать. Но его лицо стало для Ольги вдруг чужим, словно это не отец, а кто-то похожий на него лежал тут неизвестно зачем, словно это неудачная первоапрельская жестокая шутка, и вот сию минуту должен раздаться звук родного голоса, и из-за чьей-то спины выглянет лукавая отцовская физиономия, и он скажет: «А здорово я вас разыграл, а? Напугались?» Но ничего не происходило, и душная атмосфера гнетущего недоумения все никак не рассеивалась.

Зияющее «окно», в которое быстро и неловко опустили гроб на веревках… потом глухо стучавшие о крышку гроба комья черной жирной земли – и вот уже вырос холмик, на который кто-то водрузил кричаще-аляповатый пластмассово-бумажный венок с вычурными и пошлыми розами, бесстыдно-грубыми и неуместными, как сочетание понятий «буффонада» и «смерть».

«И это все? – думала Ольга. – Неужели вот так просто, быстро, нелепо кончается человеческая жизнь? Я представляла себе это несколько по-другому, более торжественно, более печально и благородно, а тут… все какое-то стыдное, спешное, неуклюжее… Словно и не было ничего, никогда. Не жил человек, не творил добра, не пел песен, не шутил, не целовал жену, детей, не мечтал о чем-то… Даже если ты и не был атеистом, то поневоле им станешь, когда увидишь церемонию погребения. Переход в другой мир должен быть иным, не таким прозаичным, холодным… Да и где справедливость? Уходят люди, которые тебе очень нужны, дороги, уходят раньше срока, а другие коптят небо до глубокой старости…»

Ольга долго еще вздрагивала, увидев на улице похожий на отцовский силуэт, обгоняла, оглядывалась и уныло шла прочь. Это стало превращаться в манию, в болезненную игру, и тогда она стала твердить себе по ночам, что отец умер, но что так ему лучше, что все люди смертны, и это закон жизни, и рано или поздно умрет и она, Ольга, что страдание ни к чему не приведет, не вернет ей папу, что надо смириться и жить дальше. Она заставляла себя не бежать, не искать его на улицах, не вглядываться в глаза и лица, не обманывать себя больше.

После смерти папы Ольга замкнулась и начала смотреть на мать злыми глазами. Та же была в прострации: жена высокопоставленного чиновника, до этого она жила припеваючи и никогда не помышляла о работе. Слова «стаж», «пенсия» были для нее в диковинку в противовес приятным словам «спецраспределитель», «чеки», «Березка». Поэтому совершенно закономерно то, что пара аферистов уговорила ее менять квартиру на меньшую в спальном районе, но с большой доплатой. Доплаты она так и не увидела, но теперь они с Олей и бабушкой Инной вынуждены были ютиться в крошечной двушке в спальном районе.

Закончились поездки в пионерский лагерь «Артек» и санатории на роскошных черноморских курортах, в старинные, отделанные мрамором дореволюционные царские особняки с белыми колоннами. Теперь они не могли себе позволить ничего подобного. После девяти классов Оля пошла в педучилище, чтобы побыстрее стать самостоятельной, хотя учителя уговаривали остаться и готовиться к институту. Однако жить с матерью стало совсем невмоготу: ее характер день ото дня становился все более скверным, еще и оттого, что пришлось пойти подрабатывать вахтером в общежитие – больше же Елену Владимировну никуда не брали.

– Сидишь тут на моей шее, дармоедка! Вся в папашу пошла, бессловесная. Что глаза выпучила, как рыба? Думаешь, тебя кто такую замуж возьмет?! Раскатала губы!

Ольга молчала, зная, что спорить с матерью бесполезно. Тогда та заведется еще больше, поток ругательств и оскорблений еще долго будет слышен всему подъезду. Бедная бабушка тоже не рисковала вмешиваться, предпочитая включать на всю громкость новости и пить корвалол в надежде, что ее на сей раз не обидят и сердце не будет так мучительно сжиматься, глядя на обезумевшую и недобрую дочь. Инна Яковлевна, проработавшая всю жизнь чертежницей в конструкторском бюро, была человеком тихим и бесконфликтным, в этом плане Оленька пошла в нее. И пожилая женщина удивлялась, как так произошло, что Лена «случилась» совсем другой породы. Да, конечно, с мужиками в то время было тяжело – война обездолила и осиротила многих. Не стала исключением и их семья. Рожденная через несколько лет после окончания Великой Отечественной, дочь росла слабенькой, болезненной травинкой. Но тогда так жили многие. А ей, Инне Яковлевне, в общем, повезло. Попался на пути хороший человек, поддерживал, продукты приносил и хоть и не женился, поскольку уже имел жену и двух сыновей, но никогда не обделял их деньгами или какой другой помощью. Потом вот и зятя, Геночку, помог пристроить на тепленькое местечко, благодетель, с квартирой поспособствовал. Нет, грех жаловаться – хорошо жили, не ссорились.

Как-то раз сдуру Оленька рассказала матери про мальчика, в которого была влюблена, Женечку Левинтанта. Та подняла вой:

– Ты в жидовскую семью?! Никогда! У них там сплошные клопы на диване. Какая грязь!

– Мама! Женя даже не знает, что он мне нравится!

– И слава богу! Уж не думаешь ли ты, что я позволю этому случиться?!

– Чему? Ничего ведь нет!

– Даже не мечтай! Во-первых, они женятся только на своих жидовках, во-вторых, я не позволю. Прокляну, так и знай!

Елена Владимировна стала копаться в Олиных вещах, читать ее письма, записки, личный дневник, часто подделывала голос по телефону, выдавая себя за дочь, и говорила молодым людям гадости. У нее вошло в привычку, бесшумно ступая, подкрадываться к двери и прислушиваться к тому, что происходит в комнате, а потом внезапно приоткрывать дверь и лихорадочно оглядывать комнату в поисках чего-то запретного. Как-то раз она украла Олину записную книжку и позвонила родителям Жени, наговорив им гадостей. Конечно, в школе Олю стали сторониться и презирать, шептались за спиной и показывали на нее пальцами. Проходя мимо, Женя приподнимал бровь и ехидно усмехался, а сопровождавшие его одноклассницы разражались зловредным гоготом, отпуская дурные шуточки. В общем, о продолжении учебы речи идти не могло. Отверженная Оля бросилась подавать документы в училище. Хорошо, что там никого ничего не интересовало. Учились же там по преимуществу девицы, озабоченные в основном косметикой, колготками в сеточку и вопросом, когда и с кем переспать.

Открытая пинком ноги, дверь жалобно заворчала. Оля лихорадочно подскочила на кровати, на пороге стояла взбешенная мать.

– Ты куда, дрянь, мои деньги подевала, а?

– Какие деньги? – протирая глаза, недоуменно спросила Оля.

– Не притворяйся, тварь, ты прекрасно знаешь какие!

– Не знаю, я у тебя ничего брала.

– Хватит врать. И не стыдно смотреть мне в глаза?

– Мама, я не знаю, какие деньги! Ты о чем?

– Те, которые я спрятала в тумбочке, под фанеркой задней стенки!

– Я не брала. Посмотри еще раз.

– Я уже смотрела. Если ты сейчас же не вернешь мне их, я выгоню тебя из дома!

– Клянусь, я ничего не брала. Я ни разу в жизни не брала ничего без спросу!

– Ты меня слышала. Чтобы через полчаса деньги были на месте! – Мать резко повернулась и вышла, изо всей силы хряснув дверью, так, что с косяка посыпалась краска.

– Господи, – сказала ей вдогонку дочь, – лучше бы я умерла. Я как ничтожная безродная шавка, которая путается под ногами и которую можно пнуть побольнее в удобный момент! Спасибо за доверие, мамуля! – Девушка быстро оделась, собрала сумку и выскользнула из квартиры.

Когда она вернулась вечером, мать сделала вид, будто ничего не произошло.

– Ты нашла деньги? – в лоб спросила Оля.

– Да.

– Понятно.

Ольга вздохнула. Конечно, извиняться за грязную сцену матери просто не придет в голову. Хорошо хоть деньги нашлись. Могла и выгнать.

Перед глазами поплыли черно-радужные круги. С трудом добравшись до постели, не раздеваясь, как была – в джинсах и связанном еще бабушкой солнечно-желтом свитере, – Оля провалилась в мучительный липкий сон.

Сначала она бежала, задыхаясь от страха и ужаса, потому что сзади был кто-то страшный. Что-то ползло за ней, черное, клокочущее, опасное и коварное, похожее на огромную склизкую амебу. Потом Ольга открыла дверь и оказалась в совершенно другом месте. Странное помещение с узким коридором походило на тюрьму… Какие-то клетки… Некоторые из них были пусты, в других же томились люди. Кое-где на гвоздях висели цепи. Пленники были скованы наручниками и одеты в разноцветную лоскутную одежду, в чем-то театральную и нелепую. Окна нескончаемого коридора были заколочены деревянными досками, и если кое-где пробивался лучик света, пылинки тут же начинали плясать по тонкому его лезвию. Кое-кто из людей, выпускаемых из клеток по каким-то непонятным причинам, двигались перебежками, кривыми зигзагами к металлическим ящичкам в стене, похожим на банковские ячейки, воровато доставали что-то из ящика и, уже подволакивая ноги, плелись обратно. Ольга удивленно спросила себя: «Что это? Почему я вижу это?» В ответ же услышала голос, прозвучавший в ее мозгу: «Это люди, томимые различными страстями. Это их комплексы. Их нереализованная любовь…»

Замужество

Когда Инна Яковлевна умерла, Оля недолго думая вышла замуж за первого попавшегося парня, который был ласков с ней и к тому же имел жилье. Одно время девушка даже была влюблена в суженого, в самом начале знакомства, когда он дарил ей цветы и пытался отвешивать неуклюжие комплименты, хотя и хватал ее при каждом удобном случае, больно тиская грудь. Тогда у нее внизу живота что-то теплело, поднимаясь вверх и согревая сердце. Ольге помстилось, что это любовь.

Жизнь со свекровью оказалась ничуть не лучше прежнего существования. Несмотря на то что Оленька почти сразу после свадьбы забеременела, свекровь, Кира Ивановна, продолжала есть ее поедом и нашептывать сыну, Антошеньке Лупарину, что еще, мол, не факт, что ребеночек-то его. Коленька и вправду родился белокурым – в маму, но черты лица и коренастая фигура были полностью отцовы. Тогда они и переехали обратно, к Олиной матери.

Елена Владимировна неожиданно подобрела и расцвела: внук полностью изменил ее и наполнил существование новым смыслом. Белокурый ангелок Николенька, счастье и отрада, баловень и солнышко, которого можно пестовать, покупать ему сладких сахарных петушков, изумрудно сияющих на ярком солнце, оттирая липкие ладошки носовым платочком; даже дырки на коричневых плотных колготах еще советского производства зашивались Еленой Владимировной с любовью. Вскоре она стала шить и вязать на заказ, а на вырученные деньги покупала дорогие книжки с глянцевыми страницами, необыкновенные игрушки да возила внука на море, правда, теперь уже снимала недорогие комнатенки в домишках-мазанках, где помещались только две кровати да маленькая тумбочка, а туалет и умывальник – на дворе. Впрочем, и все эти неудобства, и даже алюминиевый умывальник, прозванный в народе «Подай, господи» за то, что приходилось сомкнутыми в ковшик ладошками нажимать снизу вверх на алюминиевую пимпочку, которая, приподнимаясь, давала пролиться нескольким драгоценным каплям ледяной колодезной воды, все это их не смущало – внук и бабушка были счастливы и дорожили обществом друг друга. Коленька отвечал бабушке такой же пламенной любовью, доверяя ей все свои детские секреты, которыми не делился ни с кем.

После появления в семье сестренки Коленька стал капризничать, требовать внимания родителей, изобретая разные способы, чтобы его заметили и приласкали: разобьет мамину любимую чашку, измажет грудную сестренку вареньем и скажет, что она съела всю банку, раскрасит фломастерами ковер на полу или изобретет что-то еще. Измученная Оля полностью перекинула сына на бабушку: то у Клавы начинался диатез, то резались зубки, то выскакивала простуда или грипп, а ведь еще надо было работать – туфельки и платьица для «милой лялечки», «принцессы» не падали с неба. Боготворя долгожданную доченьку, похожую на фарфоровую куколку, такую милую и прелестную с ее каштановыми кудряшками и ямочками на щеках, женщина забывала про сына, а вспоминая, уверялась в том, что бабушка заботится о Николеньке, и облегченно вздыхала.

Несмотря на радость от рождения дочери, уже тогда Оля стала отдавать себе отчет в том, что ее жизнь совершенно не похожа на придуманную ею в детстве сказку, однако, как ей казалось, изменить что-либо было уже невозможно. Ядовитый шепот свекрови просачивался, вливался ядом в сердце мужа, но Оленьке уже было все равно. Даже раздельные полки в холодильнике и отказ мужа кормить детей продуктами, купленными им для себя, уже не повергали ее в шок и отчаяние. Муж несколько раз уходил к матери, но неизбежно возвращался, виноватый и пристыженный. Какое-то время было тихо, даже появлялись деньги. Потом новый круг ада, за ним еще, и так виток за витком, виток за витком. Чувствуя бессмысленность и тяжесть существования, Оля понимала: если бы не Клавдюша, отрада и единственный лучик надежды, было бы совсем страшно.

Учившаяся на одни пятерки дочь обладала железным характером и прекрасно знала, как добиться от родителей исполнения собственных заветных или мимолетных желаний. Хитрость, шантаж, слезы, болезни – все шло в ход, когда Клаве требовалась очередная обновка. Опушенные длинными ресницами глаза невинно смотрели на Ольгу. «Я тебя так люблю, мама! – говорила она. – Ты мое все! Мамусенька!» И та просто не могла устоять, теряя волю. Как-то забывалось о том, что Николеньке давно пора покупать новые брюки, да и муж уже седьмой год ходит в одном и том же пальто. Про себя Ольга вообще не вспоминала, зато Клава щеголяла нарядами, ходила в кино и театры и даже съездила со своим классом в Париж.

Внутренние монологи. Клавдия

Да, я всегда прекрасно знала, как надо жить. Мне это стало понятно буквально сразу. Если хочешь чего-то добиться, обращай на себя внимание и уже потом не отпускай от себя. Николай – хронический недотепа. Он совершенно не умел ластиться и ласкаться, смотрел исподлобья… Было забавно наблюдать за ним, совершенно не приспособленным к жизни. У человека должны быть мозги, я так считаю. Они даны ему затем, чтобы ими пользоваться и извлекать из этого выгоду. Когда Фортуна дает тебе шанс – бери его любой ценой, потому что следующего может и не быть. Я в этом уверена. Поэтому я и добиваюсь того, чего хочу. Это очень просто: главное – поставить цель. А потом вперед, мой паровоз, другого нет у нас пути. И все будет, как ты хочешь, тип-топ. Не зря существует естественный отбор: то, что выживает сильнейший и умнейший, – закон жизни. Это не я придумала, я это по-ня-ла. Пусть другие копошатся в грязи, работают грузчиками, дворниками, швеями или где-нибудь в собесе… Я поднимусь выше многих: я умею быть сильной, умной, дерзкой, обаятельной, настойчивой… Я совершенна. Я часто любуюсь собой в зеркале и понимаю, что жизнь дала мне все для того, чтобы быть счастливой. Я могла бы стать моделью, но это адский труд. Гораздо проще подыскать богатого мужа и жить припеваючи. Бедная мама этого не поняла. Она слаба по натуре, и я ей сочувствую. Николая и отца мне совершенно не жаль, потому что они просто пустой пшик… Я удивляюсь, как у этих вялых и ничтожных людей могла появиться я – такая отличная от них, иная… Спасибо тебе, Господи, что гены смешались именно в нужной пропорции и Ты сотворил меня такой, какая я есть.

Обида

– Мама, не уходи! Держи меня за руку, мама, я падаю! Слышишь, я падаю в шахту, пожалуйста, спаси, умоляю! – Вопли сына вонзались в мозг Ольги, выдирая ее из полубезумной дремы.

Она бросилась обнимать Колю и успокаивающе зашептала:

– Тише, тише, миленький, я с тобой. Ты лежишь на кровати, ты никуда не падаешь…

– Господи, лучше б я умер! Знаешь, когда я лежал там, в шахте, боли не было, был туннель, постепенно расширяющийся, который казался мне золотым саксофоном (не знаю почему, ведь это так странно), и потом, потом я увидел деда, прямо как на фотографии, дедушку Гену, он взял меня за плечи, повернул в обратную сторону и вытолкнул наружу, крикнув: «Тебе еще сюда рано, сосунок!» А потом перед глазами появились лица врачей – и сразу эта невыносимая боль. Я боюсь каждого наступающего дня, потому что все жду, когда она накатит. Я не выдержу, мама!

– Солнышко мое, Николенька, все будет хорошо, ты поправишься. Я просила за тебя святую Матрону, она поможет. Помолись ей – легче станет.

– Мам, я больше никогда не буду тебя обижать. Я вылечусь, встану и пойду на работу. Я буду дарить тебе цветы. У тебя такое старое платье, я куплю тебе новые… много… я обещаю.

Ольга заплакала. Обмывая израненное тело сына, она старалась не смотреть на иссиня-черный цвет кожи и не думать о том, что будет, если случится нагноение и начнется сепсис.

В комнату бодро заглянул врач:

– Ну и ну! Как, вы еще живы, молодой человек? Просто чудеса! – И вышел.

– Вы в своем уме? – ринулась за ним Ольга. – Как вы смеете так при мальчике?

– Не кипятитесь, голубушка. То, что он еще жив, это просто чудо.

– Вы давали клятву Гиппократа, есть же какой-то кодекс чести!

– Голубушка, кодекс чести прежде всего для тех, кто может заплатить за операции, а вам это, судя по всему, не по силам.

Ольга стояла, прислонившись к стене, и бессильно рыдала: дома пьяный обрюзгший муж и семнадцатилетняя дочь, на которую легло бремя заботы о семье, а тут неизбывный кошмар… Она забыла, когда последний раз нормально спала, задремывая урывками и в ужасе просыпаясь снова и снова каждые пять-десять минут. К тому же практически каждый день приходили из милиции с допросами о том, как произошло несчастье. Хорошо еще, что психолог запретил говорить на эти темы: у Коленьки сразу начинались приступы судорог и истерики, так что приходилось вкалывать ему снотворное.

Ольга вспоминала тот жуткий день с содроганием. Вечером они с сыном опять поругались: томительное и сосущее чувство тоски и чего-то неотвратимо страшного мешало ей отпустить Николая с друзьями на шашлыки, хотя лес находился рядом, через дорогу, она видела его из окна.

– Мама, мне уже двадцать лет, оставь меня в покое! Куда хочу, туда и хожу.

– А чем кончилась твоя поездка к Катюше, забыл? Ты потом долго еще лежал в больнице! Тебе даже пришлось уволиться с работы, ты же теперь практически ничего не можешь. Хоть бы пошел доучился, что ли, в училище…

– Перестань. Я иду в лес с ребятами, тут два шага. Что может случиться?

– Не ходи.

– Мам, там Ленка и Дрон меня ждут. Пошел я.

– Я спрятала ключ от входной двери. Ты отсюда не выйдешь.

– Знаешь что? Кончай себя так вести, я тебя ненавижу! Столько лет я тебе был безразличен – и вдруг такая забота, с чего бы это? Не с того ли, что мне дали отдельную квартиру, которую ты сдаешь и получаешь за нее деньги, которые тратишь на Клавку?! Открой дверь немедленно! Я отсюда вообще уйду, насовсем.

– Иди-иди, скатертью дорога! Вот твой ключ! Я только вздохну с облегчением, когда ты провалишь! Сидит на моей шее здоровый балбес, ни работать не хочет, ни матери помочь! А Клава, между прочим, отлично учится, в отличие от тебя, ничтожество!

– Ну и прекрасно, не жди меня!

Ольга услышала, как со всей силы хлопнула входная дверь. Ну вот, опять разговора не получилось. Все попытки найти общий язык кончались примерно одинаково. Но сегодня было как-то особенно тоскливо. «Наверное, магнитная буря, – подумала она и вздохнула. – Опять явится пьяный, и только к утру…»

Спозаранку, услышав звонок в дверь, Ольга нехотя пошла открывать. «Небось, ключи потерял, пьянь, весь в папашу», – мелькнуло в голове, но за дверью стояла подружка сына Ленка.

– А вы не в курсе, – быстро выпалила она, отводя глаза в сторону, – Коля находится в реанимации… в Склифе… умирает он. Я думала, вам позвонили. – И умчалась.

Ольга пошатнулась и машинально оперлась о дверной косяк. Потом, шаркая по полу разношенными тапками, пошла звонить в справочную, узнавать телефон института Склифосовского. Там подтвердили: да, ее сын у них, но по телефону они справок о состоянии больного не дают. «Приезжайте», – равнодушно сказали в трубку. Пошли гудки.

Держась за сердце, не попадая пальцами по разъезжающимся мокрым от слез кнопкам, Ольга с третьего или четвертого раза дозвонилась до соседки, упросив ту поехать с ней в больницу.

– Сама, Марин, я боюсь, не пойму, что врачи скажут, я как в тумане, – вывалила наружу трудную фразу. – А потом, ну, если что, как же я… там…

– Собирайся. Поехали, – просто сказала Марина. – Я буду готова через пять минут.

Несколько дней, разыскивая Ленку и разговаривая с милицией, Ольга пыталась понять, как могло случиться несчастье. Ситуация была странная. Как, каким образом вместо шашлыков в лесу трое ребят оказались в полуразрушенной больнице? Что они там делали? Вроде бы уже взрослые, чтобы играть в такие подростковые игры. Ответов на вопросы найти не удавалось. Ленка под нажимом милиции рассказала, что они «просто гуляли», а Николай «полез туда, в больницу, один». Они «просто стояли и ждали его во дворе», а потом услышали крик. Подбежав, они глянули в шахту, но там было темно. Они испугались и убежали, но потом им стало стыдно и они вернулись, долго звали Николая, но он не отвечал. Тогда они вызвали по мобильнику «скорую» и, спрятавшись, наблюдали, что будет дальше. Та долго не ехала, а потом, прибыв и осмотрев место происшествия, врач заявил, что тут нужна бригада МЧС, потому что спуститься в шахту собственными силами и вытащить парня невозможно. Когда Николая достали, он был в состоянии клинической смерти. Но врачи откачали его, как ни бедна порой наша медицина, но электрошоковый стимулятор есть в каждой машине «Скорой помощи».

Ольга потом сходила на то гиблое место, не удержалась, и даже нашла в окровавленной порыжелой траве обломки сотового телефона и разорванную серебряную цепочку с нательным крестиком, но забирать их не стала, только загребла ногой немного земли и присыпала страшные находки, стремясь похоронить эти воспоминания.

В те редкие дни, когда в больнице дежурила Клава, Ольга тут же ехала к Матронушке, а потом по друзьям – просить в долг на операции. По крупицам, не поднимая от стыда глаз, ходила по знакомым, сослуживцам, соседям, дальним родственникам. Собрала. И случилось еще одно чудо – не одну кандидатскую и докторскую защитили врачи на той операции, аналогов которой до сих пор не было, собрали по кусочкам, как пазл, сшили, склеили, виртуозно спаяли все, что можно, и сами удивились результату: Николенька смог ходить – правда, на костылях и постоянно морщась от боли. Врачи даже стали намекать на то, что, возможно, когда-нибудь парень сможет передвигаться самостоятельно и все будет как прежде. Но как прежде уже не получалось. Во-первых, Коля панически боялся лифтов и высоты, он не мог ехать, а спускаться по лестнице было нереально тяжело, кружилась голова, и было страшно упасть вниз. Во-вторых, врачи, не стесняясь в выражениях, откровенно рассказали ему, что своим пенисом он воспользоваться сможет теперь только в одном случае, если соберется пописать.

– Зачем ты меня отмолила? – орал он. – Зачем? Я не хочу жить импотентом! Я вообще не хочу жить! Вы всегда меня ненавидели! Зачем ты меня родила? Лучше бы я умер! У меня, кроме бабушки, никогда никого не было, я для вас пустое место! Чтоб вы все сдохли! Я вас ненавижу!

– Иногда я тоже думаю, лучше бы ты умер, – тихо произнесла Ольга. – Ты как кукла – неживая, недобрая, лупоглазая, у которой нет чувств, а есть только то, что «вдыхают» в нее люди своими эмоциями, наделяют какими-то воображаемыми чертами, мечтая о несбыточном. Тебя же просто нет… Ты паразит, который не видит в мире ничего, кроме себя. В твоих стеклянных глазах только отражается свет чужого мира, а своего собственного у тебя нет.

– Кукла? Да, я кукла. Мама, неужели ты не видишь, что все мы – божьи куклы, которые в любой момент можно сломать или выбросить? Мы Ему не нужны… Мы никому не нужны… А ты все ходишь и молишь. Кого? О чем? Нами просто играют, пока это интересно. Уходи. Я устал. Я не хочу тебя сейчас видеть.

Игла тихо и бесшумно проколола кожу, унося с собой раздирающую боль. Глаза Николая слипались, воздух дрожал и расплывался, и перед ним внезапно всплыла знакомая местность. В ушах стоял привычный гул. Прислушавшись к нему, Николай пытался вспомнить, что это.

Бестиарий. Помпа

Началась помпа. Проходя по арене, Никос ловил взгляды зрителей и ощущал себя игрушкой, служащей для забавы толпы, жаждущей крови и зрелищ. Уйдет ли он, Никос, через Врата Жизни[14] или его тело потащат железными крюками через Врата Смерти[15] в споларий[16] – это не важно. Важно лишь то, что сейчас он будет сражаться, красиво и легко держа гладио[17] в руке, следя за отточенностью взмахов в стремлении быстро и виртуозно поразить цель. А запах опасности уже растекся по Колизею, незримым, но плотным туманом окутывая каждого. И вот ланиста уже поделил бойцов на пары, чтобы начать показательный поединок тупыми мечами, и свирели и флейты запели свой театральный аккомпанемент, словно вещая о несерьезности действа. Разогревая публику, гладиаторы ждали сигнала трубача, чтобы приступить к сражению смертоносным оружием. Сделавшие ставки дожидались этого мгновения, чтобы воплями поддерживать своего избранника в надежде сорвать неплохой куш. Стоило гладиатору отступить или попытаться уклониться от схватки, как тут же его спину настигал удар плетью или раскаленным железом. Улюлюканье толпы и боязнь оглянуться назад, чтобы не отвлечься от основного удара, держали гладиаторов в постоянном напряжении. Только предельная собранность и сосредоточенность помогали выжить.

Никос увидел, как арену окружили стрельцы, охраняющие зрителей от нападения диких зверей. Значит, скоро его выход. Задумавшись, он пропустил исход сражения и уже под конец заметил, как безвольное тело Эномая потащили крюками в споларий. Ухмыляющийся Ганник довольно нанизывал брошенные поклонниками украшения на гладио. Толпа бесновалась.

Время внезапно стало течь медленно, словно перенеслось в какое-то вязкое пространство. Никос не понял, как он, только что стоявший в куникуле, оказался на арене с бесновавшимися львами, а потом и на колеснице. Щелкая бичом, он несся сквозь толпу, беззвучно открывавшую рты и что-то кричавшую ему, Никосу. Силясь услышать их крик, он напрягал слух, но все так же несся сквозь пространство и время, сквозь выпученные глаза зрителей, сквозь их разинутые, полные слюны, ярко-красные рты, несся, казалось, даже сквозь самые их внутренности, скользкие и кровавые.

И вот он уже стоит на арене, потупившись, рассматривает ржаво-оранжевый песок, на который медленно капают тугие вишневые капли, чтобы, вспухнув на миг, тут же исчезнуть, всосаться в глубину арены, став даром для бога войны и воплощения мужской силы – Марса, и не знает, что делать дальше. Неловко поклонившись, уходит. В Ворота Жизни.

Подбежавший Марк трясет его за плечи, и тут Никос наконец слышит:

– Что с тобой? Очнись.

– Я в порядке, – с трудом разлепляя онемевшие губы, выталкивает Никос квадратные бугристые слова.

– Приди в себя.

– Все хорошо.

– Посмотри на меня! Ты болен?

– Нет. Я здоров. – Диким усилием воли Никос фокусирует расплывающийся взгляд на обеспокоенном лице друга. – Иди, я в норме.

И время опять проваливается в преисподнюю. Река вечности тянет гладиатора в свои черные мрачные воды забвения, суля покой. Хочется покориться, отдаться ей и плыть по течению, но его опять трясут, бьют по щекам, обливают водой и выталкивают на арену. Перед глазами разъяренный носорог с покрасневшими, бешеными глазами-щелочками. Никос внезапно понимает, что ему необходимо повернуться к зрителям, найти среди них мать и сестру, взглянуть в их глаза или, прищурившись, разглядеть на третьем ярусе[18] хотя бы лица… Но все сливается, все одинаковы, узнать никого невозможно, потому что он, Никос, лишь забава и игрушка, мертвая кукла, у которой нет собственной воли и жизни. Поэтому-то он даже не чувствует, как разъяренный носорог протыкает его спину, взбрасывая в воздух, как с хрустом ломается позвоночник, не понимает, как он оказывается на золотисто-красном песке, как загребает его пальцами, пытаясь поднести к лицу просыпающиеся песчинки. Он смотрит вверх и думает: «Как странно, я не вижу ни звезд, ни солнца…», забывая о багрово-красном веларии над Колизеем, который погребальным полотном висит над его изломанным телом.

Новый год

Еще до того, как Николенька встал на ноги, Клавочка на полгода уехала стажироваться в Англию. Ольга не смогла ей отказать, несмотря на то что ее присутствие было необходимо, и даже закрыла глаза на чудовищные долги. Клава же, невинно глядя на мать, говорила:

– Понимаешь, это такая возможность! После стажировки меня могут взять на очень хорошую работу, и я смогу приносить домой деньги, чтобы помочь тебе. Мамусенька, ты же знаешь, как я люблю тебя! Тебе без меня будет только легче!

– Ладно, солнышко, поезжай, хотя я бы предпочла, чтобы ты немного повременила, сейчас такое трудное для нас время…

– Мам, ну о чем ты говоришь! Потом такой возможности может и не представиться!

– Да, понимаю.

– Ты найдешь мне деньги на билет?

– Доченька, ты же знаешь, у меня нет!

– Мамуленька, мне очень нужно! Ты у меня самая лучшая, я знаю, что ты придумаешь, обязательно при-ду-ма-ешь…

Сжав зубы, Ольга попросила денег у свекрови. Выслушав полуторачасовой монолог о том, что все всегда получают по заслугам, Ольга получила необходимую сумму, мысленно пожелав Кире Ивановне «всяческих земных и небесных благ». Довольная Клава улетела в Лондон.

В новогоднюю ночь Ольга сидела одна в комнате и пила пустой чай – накрывать стол не хотелось. Каким-то ненужным и приглушенным фоном к ее мыслям звучал с экрана «Голубой огонек», где красивые и счастливые звезды распевали новогодние песни.

Внутренние монологи. Ольга

Господи, прости мне мои прегрешения! Я так много думала о том, какая я несчастная, что за своими обидами совсем позабыла о том хорошем, что у меня есть и что было. Я вспоминаю сейчас море, на котором каждый год отдыхала с родителями. Вспоминаю Кремлевскую елку и потрясающие сладкие подарки, сделанные в форме башни Кремля, те наряды, которые мне привозил из командировок отец, то ощущение счастья, которое есть у ребенка практически без причины, просто оттого, что есть папа и мама, или оттого, что, взяв тебя за руки, они ведут тебя в зоопарк, а ты подпрыгиваешь и, поджав ноги, виснешь на их руках. Да и сейчас… Мой сын жив, и все выправится, главное, что он жив! Он обязательно выздоровеет! Клавдюша умница, сама столько всего добилась, радость моя и гордость. Я теперь понимаю, после того, как сходила к Матронушке, понимаю, что надо любить этот мир, любить людей, ведь, когда любишь, мир тоже меняется и света в нем больше. Во, мать Матрона всех любила, никому зла не желала, хоть и судьба у нее была трудная, а скольким при жизни помогла, скольких сейчас спасает! Мы же своими претензиями, чернотою своею столько хорошего в зародыше губим, ростки эти неокрепшие в грязь втаптываем. Не любим себя, ближнего своего не любим! Может, оно, конечно, не всякого ближнего полюбить удается, но и зла желать не надо, может, лучше просто в сторонку отойти от этого человека. А все же не так плоха жизнь, коли в ней чудо происходит, значит, есть провидение божественное, которое тебе на помощь приходит, зрение иное дает, и благодать божья тоже не пустой звук. Просто надо быть внимательнее к близким, не уходить в себя, не думать только о себе. Может, тогда все изменится.

Николай сидел запершись в своей комнате. В последнее время их отношения с матерью стали немного налаживаться, так как он все равно был вынужден принимать ее помощь, к тому же Ольга стремилась загладить перед ним свою вину за то, что в свое время недодала ему любви и ласки. Однако оттаивал он медленно и нехотя, обороняя свою территорию и душу от слишком назойливых посягательств. Муж Ольги в очередной раз, собрав чемодан с вещами, ушел. На этот раз не к матери, а к полюбовнице-собутыльнице, пригрозив, что еще подаст на развод и размен жилплощади. Под искусственной елкой сиротливо лежал подарок для любимой дочери – яркая фарфоровая кукла в голубом платье. Клава собирала коллекцию кукол, в ее шкафу уже стояло девять штук, эта же была десятой. Правда, буквально накануне, в тот самый день, когда дочь должна была вернуться в Москву, раздался звонок:

– Ты… мам… за меня не волнуйся, но я на Новый год не приеду. Я скоро выхожу замуж. Знаешь, я тут познакомилась с одним англичанином, его зовут Рэй, Рэй Саттон. Он настоящий потомственный дворянин и к тому же удачливый бизнесмен. Вчера Рэй сделал мне предложение, мы едем к его родителям знакомиться. Думаю, я останусь в Лондоне. Рэй уже приглядел дом, мы его скоро купим. А работать буду в его фирме, так что тут тоже все хорошо.

– Я рада за тебя, доченька, но мы с Николенькой тебя так ждали…

– Ну, мам, ты же понимаешь…

– Понимаю…

– Как вы там?

– Да ничего, потихоньку.

– Как Коля? Нашли, кто его в шахту столкнул?

– Нашли.

– ?..

– Он сам прыгнул.

– Зачем?

– Не знаю, доча, не знаю…

– Ну ладно, мам, вы там празднуйте. Я на днях позвоню. Не скучайте.

– И тебя с Новым годом, милая, – проговорила в гудящую короткими сигналами трубку разочарованная Ольга.

Она вздохнула, поднялась из-за стола, выключила телевизор и, аккуратно достав из-под елки куклу, расправила ее атласное платье и посадила в шкаф. Потом наткнулась на стоящую на полке старую, еще мамину шкатулку со всякой всячиной – разными безделушками, парой дешевых золотых колечек с фианитами, несколькими аляповатыми брошками. Бережно взяла шкатулку в руки и поставила на стол. Извлекла оттуда единственную семейную ценность – старинные папины часы-луковицу – и крепко зажала их в кулаке. Подойдя к окну, Ольга смотрела, как медленно кружится, таинственно серебрясь и поблескивая в свете фонарей, белый снег, укрывая пушистым ковром черную стылую землю. Где-то вдали раздавались хлопки и взрывы праздничных петард, раскрашивающих ночное небо тысячами ярких сказочных звезд, мгновенно гаснущих и не успевающих долететь до земли. По дороге с мешком за спиной плелся пьяный Дед Мороз, распевая во все горло «В лесу родилась елочка» и размахивая бутылкой. За стенкой тихо плакал Николай.

Робко и нерешительно Ольга подошла к двери его комнаты и постучала. Ей не ответили. Она постучала еще раз и еле слышно, преодолевая чудовищный страх, спросила:

– Николенька, к тебе можно?

Времена города

Серафима

В тесной и неуютной сестринской пахло антоновскими яблоками и шоколадом. Освежающий запах дачной антоновки был домашним и знакомым, но в сочетании с запахом шоколада и примешивающимися к нему запахами йода и хлорки вызывал чувство раздражения. Комната для медсестер выглядела такой же бедной, как и во всех государственных больницах. В одном из углов стоял допотопный, временами порыкивающий холодильник «Саратов», называвшийся холодильником, очевидно, по недоразумению, так как в него почти ничего не помещалось – пара йогуртов и бутербродов да пакет молока. На бутылочно-зеленого цвета стене висел прошлогодний календарь с гордой надписью «Московская федеральная налоговая служба», подаренный кем-то из пациенток. Письменный стол у окна поблек давно облупившимся лаком, и на его жирной, засаленной столешнице виднелись следы от чашек. Рядом с дверью, как часовой, вытянулся шкафчик с массивными металлическими крючками, на которых болтались потасканное серое пальтецо и белый халат, давно превратившийся в замызганную тряпку. С другой стороны громоздилась кушетка, накрытая прорванной и порыжелой целлофановой пленкой.

Фима притулилась на рассохшемся скрипучем стуле, прихлебывая остывший чай из кружки с расползшимся паутинками трещин рисунком. За окном таял душный и сумрачный день, нагонявший черные тучи в ожидании ливня. Акушерка злобно смотрела на большой мешок яблок, неряшливо сваленный в углу, рядом с кушеткой. Сегодня ей не повезло: погода мерзкая, по дороге на работу она ухитрилась промочить ноги, да еще вдобавок какая-то верткая старушка, залезая в трамвай, сильно двинула ее по ноге своей тяжелогруженой хозяйственной сумкой.

«Тащат чего-то, тащат, – бормотала Фима вполголоса, – вот, все, что могли, яблоками завалили да шоколадом. Нет бы денег принести, а они вот яблоки! Понятно, что в бесплатном роддоме ничего не заработаешь, надо в коммерцию идти». Она лениво почесала мокрую шею и вздохнула: «Только успела помыться, опять вся потная! Да, езда в общественном транспорте к чистоте не располагает, результат оставляет желать лучшего».

– Фима-а! – раздался зычный голос из коридора. – Еще одну привезли, принимай!

– Ох ты ж, боже ж мой, – запричитала та, – и минутки свободной нет чайку попить. Да иду я, иду, Борис Филиппыч, бегу уже, бегу, – добавила уже шепотом.

Она пригладила волосы руками, судорожно одернула юбку и встала со стула.

– И шо ж за жизнь-то такая собачья, – охая и кряхтя, пробурчала Фима, шлепая разношенными тапками по холодным плиткам пола.

Серафиме Петровне Мыриной недавно исполнилось сорок четыре года, о чем она старалась не вспоминать. Жизнь так сложилась, что Фима с детства была у матери на побегушках. Отца она не знала, а мать про него ничего не говорила, кроме как «подлец и негодяй». Иногда еще добавляя, что это он виноват во всех их несчастьях и бедности и что из-за него она оказалась парализованной. Анна Анатольевна была, по сути, несчастной женщиной: отец их бросил, не снеся ее жесткого нрава и привычки всеми командовать, а потом по дороге на работу женщина попала в аварию, после которой ноги отказались ей служить. Поскольку Анна Анатольевна всегда была женщиной властной, в прошлом руководителем одного из отделов Министерства финансов, сама мысль о том, что она теперь полностью зависима от дочери, приводила ее в неистовство. Дочь она возненавидела: «Впереди у той целая жизнь, муж, дети, а мама потом будет заброшена в Дом инвалидов… Она ходит, бегает, прыгает, может плавать и танцевать. Я ничего не могу. Не хочу ей счастья, хочу, чтобы она была со мной. Я ее родила, она обязана мне всем!»

Потихоньку Анна Анатольевна стала требовать от Фимы, чтобы та приносила ей водку – только так можно заглушить свои мучения и нескончаемые внутренние монологи, а еще страх.

«Подай, принеси, марш в магазин! Ты почему суп не сварила? – недовольно бурчала мать, сидя в инвалидном кресле. – Тебе сто раз повторять? Шляешься, стерва, по пацанью, а дома мать беспомощная! Учти, принесешь в подоле, выгоню!»

Девочка обычно молчала, забившись в темный и пыльный угол коридора, пригнувшись и закрыв руками уши. Она знала, что, если будет спорить, крик будет продолжаться вечность. Мать, несмотря на инвалидность, глотку имела луженую и отыгрывалась за свою беспомощность и несложившуюся жизнь на дочери. Фима не могла сказать, что все время пробыла в библиотеке и готовилась к экзаменам в медучилище, – мать бы ей не поверила. Да и какие мальчишки, когда одежонка у нее сильно поношенная и в заплатках, а на ногах уродливые боты «прощай молодость»?

Однажды, получая для матери в поликлинике лекарства, Фима просмотрела ее карточку. Там было написано, что «из-за межпозвонковой грыжи, образовавшейся в результате аварии, пациентка утратила произвольные движения иннервационных мышц». Девочка догадалась, что ее отец здесь ни при чем, хотя эти термины ей ни о чем не говорили.

Жили они на мамину пенсию по инвалидности да на те мизерные заработки, которые Фиме удавалось иногда перехватить. Жильцы дома знали их и чем могли помогали несчастной девочке. Кто вещички ненужные отдаст, кто угостит бутербродом или яблоком, кто попросит присмотреть за ребенком или сходить в магазин и, отводя глаза, сунет ей десятку в карман. Девочка была рада и этому. Она никогда не отказывалась помочь, бросаясь поднести продукты, открыть дверь женщине с коляской, поднять старику упавшую палку. Ее большие глаза казались припорошенными серой дорожной пылью и ничего не выражали. Каштановые волосы Фимы всегда забраны в хвост: деньги на стрижку – непозволительная роскошь. Девочка не знала ласки и удовольствий, учеба и хлопоты по дому – вот все, что у нее было. Иногда соседи угощали ее мороженым или конфетами. Эти удивительные наслаждения она тщательно скрывала от матери, боясь потерять их. С тех пор мороженое стало для нее символом радости и достатка. Единственное, что ей разрешалось, вернее не запрещалось, это читать книги, и Фима обрела в них учителей и друзей.

В школе девочку сторонились, брезгливо рассматривая поношенные, иногда явно не по размеру вещи и старую мамину сумку, трещины на которой к тому же приходилось регулярно замазывать чернилами, а прорехи латать большой иглой, исколов себе до крови пальцы. А Фима не стремилась обзаводиться друзьями, стыдясь матери и боясь новой боли, предательств, обид, сплетен. Девочка даже ходила по коридорам школы как-то боком, прижимаясь спиной к стене, будто боялась удара сзади. Когда она поступила в медучилище, мечтая со временем вылечить маму (и тогда она станет нежнее и добрее), ничего не изменилось. Подруг у нее не было, ребята даже не задирали ее, считая это ненужным знаком внимания для такой оборванки. Только учителя гордились девочкой, проча большое будущее, так как она выкладывалась полностью, стараясь выучить нужные предметы и поступить потом в институт. Все время опять занимали книги и мама.

Окончив училище с красным дипломом, Фима подала документы в медицинский институт, но тут вмешалась мать.

– Хватит бездельничать, – орала она, брызгая слюной. – Мы живем впроголодь, а ты учиться! Иди работай, умная выискалась.

Так Фима и оказалась в роддоме № 9 акушеркой и прижилась там. Чего только не насмотрелась она за эти годы! Бесплатная медицина порой жестока к своим пациентам. За деньги всегда обеспечены льстивые улыбки и хлопоты, а остальные здесь только в качестве нищего, униженно просящего о помощи, как о милостыне.

Слово «наркоз» звучало в родовой как ругательство: его почти никому не давали, берегли для случайных «платников».

– Рожай сама, авось не помрешь, – говорили врачи, равнодушно проходя мимо роженицы, корчившейся в муках. А некоторые еще добавляли: – Будешь орать, на улицу выбросим, рожай как хочешь или заткнись, не ты первая, не ты последняя.

Дети часто рождались с отклонениями.

С черепно-мозговыми травмами от быстрых родов и гематомами на голове.

Тем, кого тащили щипцами, не везло больше: они либо оставались дебилами, либо ходили всю оставшуюся жизнь с чуть покривелой головой.

Одного ребеночка, захлебнувшегося при родах неотошедшими водами, откачали, но неопытная акушерка повредила ему легкое.

Слава богу, ребеночек остался жив, но врачи, скучно покачивая головами, единодушно решили: инвалид с детства – и посоветовали мамаше сдать его в детдом, чтобы не мучиться всю оставшуюся жизнь.

Фима, жившая в этих условиях с семнадцати лет, уже ничему не удивлялась, да и чувство сострадания у нее притупилось со временем. Маму вылечить не удалось, и в их отношениях ничего не изменилось. Фима пробовала быть ласковой, но все попытки наладить отношения с единственным близким человеком кончались ссорой. «Неудачница, – орала мать, – дура безмозглая». Фима старалась проводить на работе все больше времени, заменяя кого-то из сестер, работая на полторы ставки. Это было лучше, чем находиться дома.

Анна Анатольевна стала пить еще больше, совсем опустилась и обрюзгла. Тело ее расплылось бесформенной склизкой медузой, появилась одышка. Фима уговаривала ее не пить и показаться врачу, сдать анализы. Мать врачей ненавидела за то, что они не поставили ее на ноги, и отказывалась от их наблюдения. В комнате стало пахнуть тяжелобольным, мыться мать не желала. Как-то раз у нее случился сильнейший приступ боли, и Анну Анатольевну отправили в больницу. Оказалось, у нее прободная язва и диабет. Консилиум врачей решил делать ей операцию, но было поздно: язва прорвалась, и женщина впала в кому. Через три дня она умерла. Фима равнодушно восприняла эту новость, машинально всплакнула, похоронила ее, и все пошло по-старому.

Теперь никто не кричал на нее, но уходить домой бывало лень, и она иногда ночевала на кушетке в сестринской. Одеяло и подушку ей выдала сестра-хозяйка, а о наволочках и простынях уставшая акушерка и не вспоминала. Дома ее никто не ждал. Ни кошкой, ни собакой Фима не обзавелась из-за матери, а потом оттого, что у нее был ненормированный график работы. В холодильнике сиротливо лежали кусок докторской колбасы, пара луковиц да несколько уже побитых и подпорченных яблок от новоиспеченных бабушек и дедушек, благодарно совавших ей свой нехитрый дачный урожай. На полках в шкафу стыдливо прятались развесные серые макароны, коробка овсянки и всем хорошо знакомый, вожделенный в советские времена чай «со слоном». Квартира всегда сияла бедной и оттого еще более жалобной чистотой. Нелепые Фимины потуги благоустройства заключались в отбеливании и кипячении самодельных ажурных салфеток, бог весть как оказавшихся в доме. Накрахмаленные до хруста, они пылились на полках с китчевыми советскими статуэтками и на тумбочке с допотопным, по весу, наверное, чугунным телефоном. За эти годы Фима купила себе только маленький цветной телевизор да периодически приобретала новые книги, которые любила страстно и читала все – от прикладной психологии до Донцовой и от Чехова до Улицкой.

Фима механически делала свою работу и ничего в жизни не хотела, кроме своих книг. Это был ее мир, в котором она могла ощущать себя кем угодно: красавицей, богатой предпринимательницей, влюбленной и любимой женщиной… В институт поступать поздно, мужем и ребенком обзаводиться тоже. Да и кто на нее польстится? Это в сорок четыре-то года? Конечно, Фима красавицей не была, но выглядела еще неплохо, если бы не это обтерханное облачение. Женщина же подобных вещей не замечала, привыкшая так жить с детства. Она даже нарочно стала неправильно говорить, по-простонародному, по-деревенски, стараясь соответствовать созданному жизнью образу. Наверно, так было проще. Всегда можно развести руками и сказать: «Что с меня возьмешь, такая вот я простая баба». И действительно, к ней относились снисходительно, слегка презирая, но и не втягивая в свои междусобойные ссоры и дрязги. Фима и здесь оказалась в стороне.

Конечно, она давно могла уйти в коммерческий центр и зарабатывать другие суммы, ее даже как-то раз пытались переманить, суля ей бо€льшую зарплату, но… В жизни женщины всегда есть какое-то «но». Начитавшись любовных историй, она осознала, что в ее сердце невероятная потребность любить и быть любимой, ощутить то, чего она на протяжении всей жизни была так несправедливо лишена. И Серафима влюбилась. Скрытой ото всех мечтою стал врач Борис Филиппович.

Это был импозантный мужчина, слегка за сорок. Набрякшие тяжелые мешки под глазами удачно сочетались с восковой, бугристой от оспин кожей. Нервные жесты худощавых рук его выглядели весьма романтично и вызывали непреодолимое материнское чувство – обогреть и приласкать. Мутно-рыжего оттенка волосы, напоминающие цветом слабый раствор йода, обтекали лицо врача, скрадывая излишнюю худобу и впалость щек. Одевался он так, как обычно одеваются служащие средней руки: недорого, но добротно, как правило, в немарких тонах. Одежду ему, скорее всего, покупала жена, потому как костюмы сиротливо подвисали на тех местах, которые должны по идее, обтягивать. Судя по всему, дома врач был немногословен, и пята дородной его жены основательно припечатывала Бориса Филипповича к земле. Зато на работе он становился совершенно иным. Профессионально твердый взгляд из-под кустистых бровей, тон врача-виртуоза, по-профессорски важная, неторопливая, раскачивающаяся походка демонстративно рассчитаны и производили уважительное впечатление как на пациенток, так и на служащих дамского пола в роддоме.

Нет, Фима ничего ему не говорила и никак не намекала о своих чувствах. Она любила его издали, не приносила ему румяных домашних пирогов с глянцевитыми боками и аппетитных подсахаренных ватрушек, не кормила собственного изготовления борщом из стеклянной баночки. Она лишь мучительно краснела при его появлении. Да еще ноги сами становились ватными, а Фима начинала блеять и заикаться. Сердце же выделывало разные па и отстукивало мелодии бразильских сериалов, до которых акушерка была большой охотницей. Борис Филиппович ничего не замечал. Дома его ждали опостылевшая жена и сын-оболтус, которому в ближайшее время грозила армия, и жизнь Фиминого кумира влачилась по одному и тому же, раз заведенному порядку. Замечать, почему уже немолодая акушерка вдруг начинает краснеть и заикаться, ему не приходило в голову, а даже если бы и пришло, то ничего бы не изменило. Фима, хоть и выглядела опрятной, одежду носила не по фигуре и немодную – все ее деньги уходили на книги. Косметикой она пользоваться не научилась и считала это ненужным. Как-то раз, в начале своей увлеченности врачом, она попробовала накраситься, позаимствовав косметику в столе своей сменщицы Валентины. В тот день Борис Филиппович остановился пред ней, посмотрел и сказал:

– Если вы больны, Фима, надо было позвонить и предупредить. Отлежались бы дома. Вон у вас красные пятна на лице и синяки под глазами. С температурой лучше не ходить, здесь все-таки родовое отделение, новорожденные, еще заболеет кто, а иммунитета у них пока нет. В следующий раз возьмите больничный.

С тех пор Фима не пыталась прихорашиваться и в витрины косметических и парфюмерных магазинов не смотрела, быстро проходя мимо и краснея от того давнего конфуза.

– Фима, Сима, как тебя там! – снова завозмущался знакомый голос. – Я тебя долго буду ждать? Шевелись!

– Иду, иду, – спохватилась Фима, – бегу уже. – От усталости акушерка сама не заметила, как заснула стоя, прислонясь к древнему медицинскому шкафчику с обязательным набором бинтов, ваты, перекиси водорода и зеленки. Еще бы, работать третьи сутки подряд! А сменщица Валентина благополучно выскочила замуж и отпросилась у главврача на три дня. И кому, спрашивается, пахать трое суток без продыху? Конечно, Фиме! Ей все равно делать нечего: ни семьи, ни детей. Нет, Фима ей не завидовала. Горькое отупение ее существования не оставляло сил для зависти. Сегодня утром она съездила домой поменять одежду и помыться, но настроение стало еще хуже из-за промоченных ног и боли в голени после удара сумкой.

Акушерка с трудом отодрала себя от пресловутого шкафчика и, как ей показалось, бодрым шагом вышла из сестринской, так и не заметив, что за окном уже вовсю бушует гроза.

– Ну, не прошло и года, – ворчливо встретил ее врач. – Иди в родовую, присмотри. Там какую-то цыганку с улицы привезли, как бы чего не сперла.

– Да вы что, Борис Филиппыч, – всплеснула руками Фима, – она же рожает?! Да и что там красть?

– Рожает не рожает, от них всего можно ждать, – зевнул врач и сказал: – Я тут вздремну, а ты, если чего, зови, только по пустякам не буди. Роды ты и сама можешь принять. – Он отвернулся, махнул рукой и с разбегу нырнул в ординаторскую.

Почти сразу за дверью нервно взвизгнули продавленные пружины и раздался блаженный, с богатыми переливами и обертонами храп.

Фима чуть-чуть постояла, устало потерла лицо руками и поплелась в родовую.

На койке лежала молодая миловидная цыганка. Молча, сжав губы в тонкую нить, она комкала простыню так, что пальцы побелели от напряжения. Черные волосы влажно разметались вокруг лица, напоминая клубок змей, а бездонные омуты глаз с поволокой затуманились болью.

– Ну, что же ты, – привычно посмотрела на нее Фима, – все так рожают, а тебе, поди, и не впервой? Все обойдется.

Девушка внимательно взглянула на нее и что-то прошептала на своем певучем языке.

– Не понимаю я тебя, – вздохнула акушерка и развела руками.

Тогда цыганка, с трудом оторвав скрюченные пальцы от простыни, жестом показала ей, будто пишет.

– Хорошо, милая, хорошо, – успокаивающе произнесла Фима и добавила: – Сейчас принесу, – для наглядности кивнув головой.

Девушка закрыла глаза и облегченно вздохнула. Через несколько минут акушерка принесла карандаш и клочок бумаги. Цыганка с трудом накорябала цифры и умоляюще посмотрела на Фиму. Та смутилась.

– Ну, как я позвоню-то? А кого спросить? Да и тебя-то как зовут, девушка? – почему-то шепотом спрашивала акушерка.

Девушка с трудом ткнула себя пальцем в грудь:

– Зарина. – Потом указала на записку: – Николай.

– О, так он русский, твой муж-то, ну, счас позвоню, не боись, – затараторила Фима, – счас.

Набрав указанный номер, она долго слушала протяжные гудки, пока наконец кто-то не поднял трубку и не сказал громким и уверенным голосом прямо ей в ухо:

– Зарина?!

– Это Фима, – сбиваясь, робко произнесла Фима.

– Фима? – удивился голос. – Что вы хотели, Фима?

– Я акушерка, Зарина у нас, в девятом роддоме, я вам дам адрес и список вещей, которые нужно привезти. Только вас не пустят. К тому же ночь уже. Отдадите посылку через специальное окно завтра и наклейте сверху на пакет ее имя и фамилию, – проговорила Фима.

– Хорошо, Фима, диктуйте, – согласился голос, – только учтите, меня пустят, я соберу вещи и приеду. А скажите… нет, ничего.

Записав адрес, он повесил трубку. Фима поспешила в родовую. Войдя, она увидела неподвижное посиневшее лицо цыганки и ее вытянувшееся в последней судороге тело. Ахнув, акушерка бросилась бежать обратно по коридору, истошно взывая:

– Борис Филиппыч, миленький, скорее реанимацию, врачей, она умерла! – Уткнувшись в запертую дверь ординаторской, она начала колотить в нее руками. – Скорее, ну скорее же, скорее, что же вы!

Открыв дверь, врач, в помятом халате и в носках, бросился бежать, кинув ей на ходу: «Ботинки возьми!» Акушерка подхватила обувь и стремглав помчалась следом. Когда они вбежали в родовую, помогать было некому. Девушка не шевелилась, ее тонкие изящные пальцы застыли в судорожной попытке дотянуться куда-то вниз, к животу, или еще ниже, к промежности.

Фима ахнула. Между ног у девушки шевелился какой-то иссиня-красный комок, весь покрытый первородной смазкой.

– Надо перерезать пуповину, – сдавленным голосом произнес врач. – Займись, Фима.

Та машинально взяла скальпель и зажим и занялась ребенком. Перерезав пуповину, она привычно обмыла, взвесила и измерила ребенка. Тот закричал.

– Борис Филиппыч, что же теперь? – обернулась она к доктору.

– Что же, что же, что же? – растяжно и растерянно продекламировал врач и посмотрел на акушерку.

– Итак, милейшая Фима, ты понимаешь, что мы с тобой влипли? Я не заметил, что у нее была какая-то патология, и девушка умерла. Теперь у нас будут неприятности. Впрочем, скорее всего она была бродячей цыганкой и ее никто не хватится, а к нам и не особо придираться будут. Клади ребенка и помоги мне. Сейчас мы перенесем ее в родовое кресло. Скажем, что девушку только что доставили и мы просто не успели ничего сделать, а с регистратурой я договорюсь, они время переправят. Там сегодня Любаша дежурит.

Вот так, – сказал он, водрузив покойницу на кресло. – Вызывай реаниматоров и запиши рождение ребенка. Я в регистратуру. Все образуется. – Борис Филиппович ободряюще хлопнул Фиму по плечу и вышел.

Та очумело глядела ему вслед. Она даже не успела сказать врачу про мужа или покровителя цыганки. Кстати, надо ему позвонить, толкнуло ее что-то. Фима медленным шагом подошла к телефону.

– Реанимация? Скорее, у нас летальный исход.

Дотронувшись пальцем до телефонного диска, она отдернула руку и воровато посмотрела назад. Никого не было. Тогда Фима быстрым движением опять схватила трубку и набрала уже другой номер. Заунывные длинные гудки были ей ответом.

Осунувшийся Николай переминался с ноги на ногу у черного входа в роддом, не осознавая, что и ноги его, и брюки совсем промокли и что сам он стоит в луже. Это был высокий и обычно уверенный в себе человек, что легко читалось по его резко выпяченному вперед подбородку и светлым, каким-то морозным, колючим глазам. Сразу чувствовалось, что этот человек всегда принимает решения сам и хорошо разбирается в людях, с первого момента просчитывая человека, насколько это возможно. Задумчиво сдувая с сигареты пепел, Николай внимательно смотрел на Фиму. Что-то знакомое виделось ему в ее лице. Потом он вспомнил.

– Вы не узнаете меня, Серафима? – спросил он. – Ну же?

– Коля? – нерешительно спросила та. – Коля Якушев? Из школы?

– Да, Серафима, это я. Меня еще по телефону ваше имя удивило, таких мало сейчас, – ответил он. – Вот как нас жизнь свела. Недобро.

Фима вспомнила маленького задумчивого мальчика, всегда ходившего с книгой под мышкой. Несмотря на то, что Коля казался щуплым, задирать его никто не смел. Коля ходил в секцию самбо и мог за себя постоять. Записался он туда после того, как его отлупили мальчишки из старшего класса, просто так, забавы ради. С тех пор, ежедневно упорно тренируясь, Коля мог ответить обидчику, хотя первым никого не бил. Один раз он даже пригласил Фиму в кино, но та отказалась, боясь гнева матери. Дружить они не дружили, но мальчик никогда ее не задирал и не смеялся над ней, над ее внешностью и торопливой семенящей походкой.

А Николай вспомнил маленькую испуганную девочку, которую ему всегда хотелось защитить. Сестренка его умерла маленькой от воспаления легких, а Фима напоминала ему о ней своими большими глазами и трогательной беспомощностью. Маленький Коля стеснялся своих чувств и, получив один раз отказ, больше не решился к ней подойти.

– Вот такие, Серафима, у меня дела, – сказал он. – Я даже не знаю, что мне теперь делать. Девочку я, конечно, заберу, но надо искать няню. Говорят, что в этих фирмах по найму много плохих женщин, по телевизору такие ужасы показывают. У бедной девочки никого не осталось. Зарина – жена моего сводного брата Стефана. Всю семью и его самого вырезали по кровной мести. Зарине, беременной, удалось сбежать, и я приютил ее. Но судьба настигла девочку и здесь. Я предлагаю вам стать няней для моей приемной дочери Зарины. Вы медсестра и знаете, как ухаживать за ребенком. Я давно вас знаю. Насколько я понял, вас здесь ничто не держит? Я буду платить вам больше, гораздо больше, чем вам платят. – Он умоляюще посмотрел на нее. – Ваша мама жива? Вы замужем? Дети?

Фима отрицательно покачала головой.

– Вот и ладно, – устало произнес Николай. – Собирайте вещи. Да и не забудьте дать мне список того, что нужно для ребенка. Мне все привезут. Подожду вас в машине. Здесь я девочку не оставлю. Отвезем ее в нормальную клинику. Договорюсь прямо сейчас.

В это время дежурный врач лихорадочно строчил объяснительную на имя главного врача роддома. Временами он истово крестился и бормотал вполголоса:

– Господи, помилуй, Господи Иисусе! Помилуй мя – как там дальше? – а, грешного!

Вообще-то врач он был неплохой, только затурканный жизнью и нервной, вечно орущей женой, уставшей от нищеты, тяжелой работы и лентяя-сына на шее.

– Ну что? – обернулся он к вошедшей Фиме. – Как там ее муж, будет подавать на нас в суд?

– Вроде нет, – ответила Фима.

Ей вдруг стали неприятны суетливое и нервное подергивание врача, его бегающие глаза и даже капелька пота, катящаяся по виску. Неумение достойно принять трагическую ситуацию смерти Зарины делало его жалким. Почему-то именно сейчас ей шибануло в нос неприятно-затхлым запахом пережаренного в автоклаве белья и пеленок.

– Он берет меня на работу няней. Я ухожу, – все еще вбирая в себя эту новость, смакуя ее и пробуя на вкус, сказала она.

События последней ночи казались нереальными. Фима не могла еще осмыслить их до конца. Она быстро прошла в сестринскую, сняла с себя халат, надела мышино-серое, еще мамино пальто, подхватила свою сумку и, не оглядываясь, ушла.

Ровно через два года Борис Филиппович шел после работы по аллее парка. Бабье лето было в полном разгаре. Золотисто-багряные листья лениво покачивались на деревьях. Легкий, почти незаметный ветерок сдувал их под ноги прохожих, устилая перед ними шуршащий, по-восточному яркий ковер. В парке раздавались веселые голоса малышни, окончившей свои занятия в школе и ловящей последние чудные деньки, зарываясь с головой в медвяные пирамиды опавшей листвы. Шедшая впереди него женщина с ребенком показалась врачу странно знакомой. Стройная фигурка, рассыпавшиеся по спине каштановые волосы, ладно сидевший на ней белый джинсовый костюм, непринужденность в жестах и походке… «Может, бывшая платная пациентка?» – подумал он. Борису Филипповичу стало любопытно, и он решил обогнать их, чтобы увидеть лицо женщины. Ему захотелось вспомнить, кто это. Он, торопясь, обошел их и незаметно обернулся. И узнал ее сразу, несмотря на то, что она сильно изменилась. Колоссально изменилась!

– Серафима! – позвал он нерешительно.

Она подняла глаза и увидела его. Ни в лице, ни в душе ее ничто не дрогнуло. Прошлое давно было прочитано, и эта книга закрыта навсегда. Открыта другая, которая только пишется.

– Да, Борис Филиппович, это я, – спокойно сказала она.

– Вы изменились, – задумчиво протянул он. – Похорошели, не узнать. Это она? – кивнул он на девочку.

– Да, это Зарина.

– А я, знаете ли, после той истории от рожениц ни на шаг – как бы чего не случилось. Даже сна по ночам ни в одном глазу. Поверите ли, теперь все ко мне попасть стараются, хвалят. А спасти цыганку все равно бы не удалось тогда, это уже после вскрытия выяснили. Вы знаете – патология крови. Но у меня до сих пор что-то давит внутри, вот здесь, – показал он на грудь.

– Не корите себя, может, зато другим женщинам повезло больше и их дети будут расти с матерью. Ведь спасти ее было нельзя. – Она внимательно посмотрела в его глаза.

– Нельзя, – сокрушенно подтвердил он, поглядел на Фиму и добавил: – Хоть кому-то эта история помогла в жизни, вы теперь совсем другая. Такая красивая. – Впервые он посмотрел на нее глазами мужчины.

Симпатичная маленькая Зарина нетерпеливо приплясывала возле Серафимы. Она была одета в красивое синее пальтишко и такой же беретик. Смоляные ее кудряшки непослушными волнами падали на плечи. Озорные глаза, так похожие на глаза ее матери, блестели проказливой хитринкой.

Вдруг недалеко, через несколько метров от того места, где стояли Серафима, Зарина и Борис Филиппович, засигналила машина. Зарина радостно крикнула:

– Мама, папа приехал! – и потащила Серафиму прочь.

Та оглянулась на врача, и улыбка озарила ее лицо. Борис Филиппович, подавшись в их сторону, смотрел, как Зарина и Серафима бегут навстречу Николаю, вышедшему из машины, заливисто смеясь и бросая друг в друга охапки пушистой желто-красной осени, пахнущей горьковатыми палыми листьями и почему-то одуряюще свежим запахом антоновских яблок.

И Борису Филипповичу взгрустнулось. Он подумал, что что-то важное обязательно надо понять, что что-то очень важное упустил он в своей жизни.

Ветер

Андрей нарочно замедлял шаги, шаркал стоптанной обувью по кафельным плиткам, сутулился, словно ожидая из-за спины резкого окрика. Но его никто не останавливал. Он неторопливо водил рукой по стене, дотрагивался пальцами до шершавых бугорков, сковыривая слой налипшей краски и оставляя тонкий след царапины, словно делая в памяти зарубки, как лесник делает их на дереве, помечая для спиливания.

– Догоняй, – хриплым голосом позвала Ангелина, – я на машине, сейчас уедем.

Он молча вышел на улицу. На проходной еще сильнее напрягся и успокоился только, взглянув на высокую, увитую колючей проволокой грязно-желтую стену из крошащегося кирпича с наружной стороны из окна машины. «Странно, – подумал он, – я так мечтал об этом, что должен сейчас ликовать». Но вместо этого на Андрея навалилась усталость, и его потянуло в сон.

Развалившись на заднем сиденье, он, полуприкрыв глаза, смотрел на проносившиеся мимо деревья, с которых облетела листва, на хмурое, по-осеннему отчужденное небо, на колдобины почерневших пустых полей, косился на Ангелину. Не вслушиваясь толком в ее оживленную болтовню, думал о прошлом. Одетый в зябкую полузэковскую куртешку, он, казалось, совсем не смущался собственного вида. В голове до сих пор настойчиво звучал один и тот же вопрос: как и когда наступил тот перелом, который и привел его в столь богоугодное заведение тюремного типа для душевнобольных? Красавица Гелька прилетела из Парижа, чтобы выкупить его оттуда. Хорошо, что деньги могут решить все. Или не все? Когда-то мы были молодыми, и я полюбил ее, а она меня, мы поженились. Какое счастливое полуголодное время, богемное, чудное, полное мечтаний! Но любовная лодка разбилась о быт, если можно назвать бытом измену. Однажды, неожиданно вернувшись, Андрей застал жену в объятиях другого. Он так любил её, что готов был простить ей и это, но она своим сексуально-хриплым голосом уверенно заявила: «Я ухожу от тебя. У меня будет ребенок, но я не думаю, что это твой. Извини, я люблю другого». И ушла. Не взяв ничего из нажитого по крохам небольшого имущества. Они остались друзьями. Гельку невозможно было не любить. Она обладала мощной притягательной силой, сводившей с ума и мужчин, и женщин, умела работать и зарабатывать деньги, петь, радоваться жизни, отдыхать… Несмотря на несколько тяжеловесную фигуру, крупные ладони, мужские пальцы, она была красива: статная, с длинными белыми, хоть и крашеными, волосами, с ямочками на щеках, которые появлялись каждый раз, как она улыбалась, а улыбалась она почти всегда. Никому не приходило в голову звать её ангелом – она им и не являлась: Ангелина могла отчудить что угодно – устроить с гаишниками гонки по Москве, а потом весело пить с ними пиво в каком-нибудь дешевом ларьке-кафешке, потерять документы, которые потом загадочным образом приносил прямо ей на квартиру какой-нибудь колоритный бомж, родить неизвестно от кого ребенка, а потом скинуть его на воспитание своей маме… Да мало ли что она могла начудить! Но именно это и привлекало в ней. Это была какая-то особая внутренняя свобода, свобода от условностей, от морали, от самой себя, от обстоятельств.

– Дю, ну чего закис? Свобода! Ты не рад?! – звучный голос вклинился в размышления Андрея.

– Рад, конечно, – вяло проговорил он. – Просто… мир изменился.

– В каком смысле?

– Я полтора года провел в вакууме, а сейчас могу дышать, но боюсь опьянеть, что ли.

– Это пройдет.

– Конечно.

– Позвонишь Ольке?

– Завтра. Хочу увидеть детей.

– Правильно. Сегодня будем кутить.

– Нет. Хочу собраться с мыслями. Побыть дома.

– Поедем к маме?

– Больше некуда. К своей собственной квартире я не могу даже приближаться и, честно говоря, не собираюсь рисковать.

– Отхапнула квартирку твоя любезная, да? – хохотнула Гелька.

– Давай не будем об этом.

– О’кей. Молчу. Тогда давай завтра мы рванем с Толькой в твой любимый кабак, где Гиргадзе играет?

– Хорошо.

Гелька лихо гнала машину, обходя на виражах жукообразные грузовики и скромные неказистые «жигулешки». После нее в жизни Андрея появились еще две девушки, и он долго метался между ними, не зная, с какой остаться. В итоге нахрапистая Алена прибрала его к рукам и быстренько окрутила. Через месяц после свадьбы он застал ее с начальником-англичанином в весьма фривольной позе. И развелся. Надо сказать, что Алена не особо и печалилась. Она познакомилась с партнером своего босса и уехала жить в Канаду. Написала бывшему мужу пару писем о грусти, о тоске по русским кудрявым березкам, сделала карьеру, родила ребенка. Теперь у нее собственное дело, большой двухэтажный дом и все хорошо. На присланной Андрею фотографии типичная американская семья: стройная смуглокожая красотка в белом брючном костюме, с голливудской улыбкой, низенький толстенький пухлячок с ранней лысиной, в дорогих очках с тонкой золотой оправой, придающих ему самоуверенный вид холеного победителя жизни, и веснушчатый бутуз, крепенький, как груздь, похожий на отца. От этого периода остались в памяти только огромные печальные глаза другой подруги, любившей его тогда, но не пожелавшей «бороться за счастье». Андрей как-то раз, уже после второго развода, упрекнул Асю за это. Она спокойно посмотрела на него и ответила: «Милый, я не борец сумо, и мы были не на татами. Ты сам так решил». «Я сам решил быть шутом и веселить окружающих. Я не давал себе возможности думать, потому что могли закрасться в голову мысли, которых я не желал», – признался себе Андрей. Странно, но после психушки он начал больше размышлять, стал тише и мудрее. Руки его лежали на коленях, как у примерного школьника, иногда теребя потрепанную материю брюк.

– Приехали, – прервала его размышления Ангелина и повернула к нему лицо.

Андрей заметил маленькие лучики морщинок у глаз, чуть прорезавшуюся скорбную складку рядом с правой ямочкой щеки, усталый взгляд первой жены.

– Спасибо, Гелюшка, – мягко произнес он. – Попей со мной чаю, пожалуйста. Ты по-прежнему очень красива и ничуть не изменилась.

– Да ладно тебе, Дю, – рассмеялась она. – Вижу, что твою галантность Казановы не прошибет ничто.

– Стараюсь, – криво усмехнулся он. – Я нынче парень холостой, на выданье. Правда, кому теперь такой нужен?..

– Придется мне найти для тебя парижаночку, которой приглянется русский мачо.

– Да уж. Только хватит с меня браков. Я вляпывался уже три раза, пора бы и поумнеть.

– Что ты будешь делать дальше?

– Хочу увидеть детей. Встану на учет в диспансер. Схожу в налоговую и в пенсионный фонд. Попробую найти работу, хотя с моей «родословной» это затруднительно.

– Дю, я оставлю тебе денег на первое время.

– Не откажусь, хотя брать деньги у женщины гусары не должны. Ты знаешь, мать работать не может.

– Ты не рад, что вышел?

– С одной стороны, рад, с другой – меня пугает будущее. Кажется, что его у меня просто нет.

– Дю, мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Я рада, что ты вышел, Андрей, но ты уверен, что для тебя это к лучшему? – голос Ольги звенел жесткостью.

– Время покажет.

– Собираешься искать работу?

– Да.

– Я могу тебе дать в долг немного денег. Много у меня нет, надо кормить и одевать детей.

– Как они?

– Хорошо.

– Вспоминают обо мне?

– Нет.

– Денег не надо, хочу увидеть детей.

– Исключено.

– Почему?

– Не хочу портить им психику, она и так неустойчива. Детей приходилось консультировать у психолога после твоих развлечений.

– Но я им отец.

– Какой ты отец?! Денег не зарабатываешь, выглядишь как бомж, с тобой идти рядом стыдно. Ты что, подашь им хороший пример в жизни? Чему ты их научишь? Как рубить соседям топором дверь? Как заявлять в милицию о подложенной в доме взрывчатке? Извини, мне пора уходить.

Положив гудящую короткими противными гудками трубку, Андрей подошел к окну. Зябнущие прохожие торопливо спешили по своим делам. Ветер гнал по тротуару скукоженные пожухлые листья и мусорные бумажки, поднимал людям воротники, бросал в лицо пыль и песок, норовя попасть прямо в глаза, проникал в оконные щели и гулко свистел, похохатывая. Дорога загромождена возмущенно ревевшими, застрявшими в пробке автомобилями. Андрей, стоя за стеклом, чувствовал себя в том же отделяющем его ото всех вакууме. Через несколько дней у него день рождения. Сорок третий или сорок четвертый? Вроде бы сорок четвертый. Надо спросить у мамы. Можно же посмотреть в паспорте! Сорок четвертый. Андрей поднес зажигалку к сигарете. Руки дрожали. «Я сказала детям бежать из школы домой, не оглядываясь. Если ты посмеешь подойти к ним на улице, они будут звать милицию», – вспомнилась ему одна из первых фраз жены. «Теперь мною пугают моих собственных детей», – отрешенно подумалось Андрею. Он прошел в коридор, включил свет и стал придирчиво рассматривать себя в зеркале. «Я постарел. Появилась седина, новые морщины, хотя старого шрама на лице почти не видно. Неужели я страшен? Прохожие от меня не шарахались и вроде не косились, когда я выходил в булочную. Гелька привезла мне чемодан приличных вещей своего очередного мужа, почти новый фирменный шерстяной свитер, демисезонное пальто. Надо будет только купить ботинки. Размерчик у меня маловат. Но на ботинки-то мне хватит, а еще на игрушки детям останется. Как бы их увидеть?» Хорошо еще, что сердобольная теща разрешила по две минуты поговорить с каждым из них по телефону. Тоненькие механические голоски монотонно отвечали: «Привет, папа. У нас все хорошо. Мы ходим в школу и стараемся хорошо учиться».

В замке нерешительно ворохнулся ключ, и из коридора выглянуло смущенно-счастливое лицо матери.

– Дюнечка, – торопливо зашептала она, – я тебе кефирчику принесла с булочкой. – Она говорила несколько в сторону, слегка накренясь и отводя виновато-помутневшие глаза. Терпкий и душный запах дешевого портвейна сладковато тянулся за ней вуалью.

«Опять, – удрученно подумал Андрей, – не могла не найти повод».

– Спасибо, мама, я не голоден. Пойду, пожалуй, прилягу. Что-то я устал.

– Иди, соколик, полежи, – обрадованно затараторила та. – Я тебе блинков испеку.

Андрей лег на кровать носом к стене, услышал шаркающие неуверенные шаги матери. Она подошла и постояла рядом. Погладила его робко по голове, вздохнула и двинулась на кухню.

«Как она постарела, – подумалось Андрею. – А когда-то давно все было хорошо. Я ходил в школу, ездил в пионерские лагеря. На выходных отец брал меня на футбол, и мы вместе с его друзьями завороженно наблюдали за ходом игры, взрываясь криками от неудач и восторженно вопя от мастерского гола. Вместе с родителями мы ездили летом на пикники и рыбалку, ночевали в палатке, варили уху… Сидя поздним вечером у костра, я смотрел, как отец нежно нашептывает ей что-то на ухо и как она, зардевшись, шутливо хлопает его по руке, а загадочные звезды мигают в черной вышине неба, танцуя свои странные танцы и будоража воображение неразгаданной, но притягательной тайной. Когда отец внезапно умер от инфаркта, мать изменилась. Казалось, что все ее силы уходили на стремление удержать рядом с собой угасающий образ отца. Она стала задумчивой, постоянно теряла ход мысли в разговоре с окружающими, часто замолкала на полуслове и устремляла взгляд в одну точку, выходила же из своей медитации неохотно и часто плакала, мучилась бессонницей. Кто-то из врачей посоветовал ей выпивать на ночь по пятьдесят граммов коньяка. С этого все и началось. Потом были больницы, монастыри, но это оказалось бесполезным – она давно жила в том мире, где находился мой отец. Странно, но кажется, что сейчас она начинает потихоньку возвращаться ко мне. Может быть, еще не все потеряно у нас обоих?»

– Ну, Дю, не робей, мы пьем за тебя, – заявила Ангелина.

– За тебя, Дюш, – сказал Толик.

– Спасибо, – ответил Андрей и поднял фужер с минеральной водой.

Его мучило желание присоединиться к друзьям и тоже пригубить огненной жидкости, хотя он и понимал, что это ему противопоказано. Он танцевал с Гелей, потом смотрел, как лихо она отплясывает с Толиком какой-то сумасбродный танец. Рука сама потянулась к пузатой бутылке с янтарным напитком. Он нерешительно повертел ее в руках – выдержанный, пять звезд. Воровато оглянувшись на друзей, быстро плеснул в бокал коньяк и замер, все еще борясь с собой, но тут же сдался и опрокинул его в рот. Неожиданное тепло окутало, разгораясь изнутри живота и постепенно доходя до самых кончиков пальцев. Жизнь стала казаться лучше. Смазались первые впечатления от неожиданной свободы, оказавшиеся далеко не радужными. У него есть друзья, которые его не оставят, поддержат в трудную минуту, а потом уже можно будет собраться с силами и жить дальше: устроиться на работу, увидеть детей, вылечить мать…

Ночью ему стало плохо. В голове мутилось. Сердце заходилось дикими, бешеными скачками, то замирая, то вновь пускаясь вскачь. Перед глазами вертелись разноцветные огни, разум утаскивало куда-то вглубь, в чернеющую воронку, жадно распахнувшую свою алчную пасть в ожидании жертвы. Огни сменялись молчаливыми серыми тенями, от которых тело конвульсивно сжималось в мерзлом испуге. Завыл жуткий ветер, подталкивая Андрея в спину, не давая уцепиться ускользающим сознанием за какую-нибудь вещь, спасительный якорь реальности.

– Ма-а-а! – выталкивая из себя наступающее безумие, позвал он.

Мать не услышала, хотя и спала в той же комнате. Андрей попытался встать, но руки и ноги отнимались, не слушаясь. Он свалился на пол и рывками, извиваясь пополз к ее кровати. Через томительно долгое время – казалось, что прошла вечность, пока он преодолевал ледяную пустыню времени и пространства, – ему удалось подкатиться к ее полускинутому на пол одеялу. Руками и зубами, как за соломинку, Андрей уцепился за его край и из последних сил потянул на себя.

– Ма-а-а-а-а!

– А-а-а? – вскинулась та.

Когда Андрей проснулся, за окном стояла все та же ноябрьская хмарь. С трудом он вспомнил обрывки вчерашнего полусна: опухшее мамино лицо, злые лица врачей, благостный укол, еще один и облегчение, позволившее окунуться в спасительное забытье, и уже на грани провала заикающиеся виноватые слова: «Сыночек мой!» Андрей попытался встать. Голова еще кружилась, но координация вернулась. Он осторожно спустил ноги и нашарил на полу тапки, аккуратно стоявшие по стойке «смирно» рядом с кроватью на старом выцветшем коврике. Цепляясь за стены, поплелся на кухню. После чая и бутерброда, который он с трудом впихнул в рот, мучительно сглатывая куски, стало легче. «Ася!» – мелькнуло озарением в голове. Подняв трубку, он нерешительно постоял, слушая гудок. Медленно набрал одну за другой цифры навсегда запечатленного в мозгу номера. Там сняли трубку.

– Алло.

– Ася?

– Дрошик?

– Ты узнала! Как ты?

– Хорошо. А ты?

– Да вроде уже лучше. – Слова путались на языке, то пролезая без очереди вперед, то, наоборот, задерживаясь, теряясь где-то на полпути.

– Ты где?

– Дома.

– С тобой все в порядке? Тебя выпустили?

– Да. Спасибо.

– Знаешь, я так хотела приехать, но Ольга сказала, что к тебе пускают только близких родственников по списку и что это невозможно.

– Знаю. Ничего. Твои письма помогали мне.

– Там было ужасно?

– Да. Я не мог писать. Все написанное тут же отнимали и относили врачам, а потом не возвращали. Думать тоже было тяжело. Оставалось мечтать.

– Дрошик, пойдешь со мной завтра в театр? Я иду на спектакль, надо написать рецензию.

– Да.

– Я так по тебе соскучилась!

– Я тоже.

– Держись, ладно? Все будет хорошо.

– Конечно, – все еще деревянным голосом подтвердил Андрей. – До встречи, Ася.

Глаза Аси мгновенно выцепили из несущейся толпы знакомое лицо и осветились радостью. Она сделала шаг навстречу, неловко уткнулась ему лбом в плечо и сказала:

– Привет, Дрошик!

– Привет, Ася.

– Ты совсем не изменился.

– А ты стала еще красивее.

– Правда?

– Да.

Ася взяла Андрея под руку, ничуть не смущаясь его неловкими движениями и нерешительностью.

– Сегодня будет очень хороший спектакль «Александр Блок», поставленный по его «Балаганчику» и циклу «Стихов о Прекрасной Даме». Там Блок, Андрей Белый и Люба, жена Блока, их любовный треугольник. Драма о любви. Спектакль символичный, черно-бело-красные костюмы, хорошая пластика, потрясающая музыка.

– Буду рад посмотреть. Мне теперь так хочется наверстать упущенное.

После спектакля Андрей с Асей бродили по бульвару. Андрей был задумчив и молчалив.

– Тебе понравилось?

– Да, сильная вещь. Знаешь, в мире все так просто: главная действующая сила – любовь, но она же и главный разрушитель. Спрашивается, где же гармония?

– У кого где. Каждый человек ищет свою точку равновесия в мире и балансирует на ней.

– Какая точка баланса у тебя, Ася?

– Это сложно выразить словами. Понимаешь, она где-то внутри тебя, неосязаема, скорее, интуитивно предвидима, как что-то внезапно наступившее. Думаю, что она может меняться с возрастом, с изменением твоих ценностей, чего-то еще.

– Я пока не нашел свою точку баланса. Старые ценности ушли, а новых еще нет.

– Ты найдешь.

– Постараюсь.

– Дрошик, я же на самом деле ничего не знаю. Скажи мне, почему?

– Ась, давай потом. Я сам должен еще понять, как все произошло.

– Ладно, извини.

– Просто все было неправильно с самого начала. Я не хотел осознавать, как много ты для меня значишь. Испугался. Испугался той силы, с какой ты любила меня, и силы, с какой любил я, того, что, если ты вдруг уйдешь, я умру. Поэтому решил уйти первым, не дожидаясь ада, но тем самым обрек себя на него сам.

– Глупый ты.

– Знаю. Теперь знаю. Ведь уже поздно?

– Поздно, Дрошик. Прошло столько лет. Все изменилось. Я стала другая. Ты всегда хотел меня видеть сильной и уверенной в себе. Теперь я такой стала. У меня есть муж, ребенок, я их очень люблю.

– Ася, прости меня.

– Ничего, Дрошик, все хорошо.

– Прости за то, что той хрупкой тургеневской Аси больше нет.

– Это жизнь, Дрошик. Не переживай. В наш век тургеневские барышни не выживают.

– Давай на днях куда-нибудь сходим?

– Давай.

– Я пройдусь еще немного один. Ладно?

– С тобой все будет в порядке?

– Да.

– Ладно. Пока, Дрошик, звони. – Ася поцеловала его в щеку, помахала на прощание пальчиками в прощальном жесте и ушла.

Андрей долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась в подземном переходе метро. «Мы, как птицы, садимся на разные ветки…» – вспомнились ему слова знакомой песни. Как невыразимо жаль того, что вернуть невозможно. Андрей сел на лавочку, стоящую в конце аллеи, в каком-то уединенном ответвлении. Голые ветки колючего кустарника отделяли его от редких прохожих. В глазах отражался свет тусклых фонарей. Прошлое мелькало перед глазами. Вот Ася: робкая, стесняющаяся, с доверчивым лицом, влажными глазами, в расширенных зрачках ее вопрос, на который нет ответа. Вот ее выгнувшееся дугой от страсти изящное тело, с запрокинутой белоснежной шеи стекает вниз маленький золотой крестик, а губы слегка разомкнуты и устремлены к нему. Вот она уже на кухне, с распущенными волосами, сидит в его рубашке, поджав под себя босые ступни, и осторожно, мелкими глотками пьет обжигающий чай, а ее глаза лукаво поблескивают, словно у расшалившегося щенка, который не может остановиться, заигравшись. Вот она в работе, с бухгалтерскими документами, сосредоточенно деловая, строгая и собранная, словно натянутая в тетиву лука стрела. Вот еще… еще… еще…

Вот она уходит с их последнего свидания, окончательно поставившего все точки над «i». Стройная, прямая спина, чуть замедленный шаг, словно в ожидании того, что все еще можно вернуть, остановить… Вот Ася в белом платье: выходит замуж. Ее рука покоится на сгибе локтя будущего мужа, и сердце Андрея непроизвольно сжимается тоской и ревностью, а руки мнут букет роз, не замечая, как их острые шипы впиваются в ладони, оставляя еле заметные красные точки по линиям жизни и любви… Вот его сумбурное пьяное признание в любви, просьба вернуть все, простить и холодный Асин голос: «Нет, это уже невозможно. Я больше не люблю тебя, но мы можем быть друзьями, если хочешь. К тому же у тебя прекрасная, милая жена, и она ждет ребенка. Ты не имеешь права так поступить с ней. Если ты сделаешь так один раз, я буду ждать, что и в другой раз, со мной, ты сможешь так же».

А вот Ольга: тоже робкая, тоненькая, чистая, религиозная. Андрей вспомнил, как они ходили вместе на службы, ставили там свечи к иконам, как его охватывал восторг и желание стать лучше, дать своим будущим детям ту нравственную чистоту, от которой все становится светлее в мире. Строгие лики на иконах, молитвенно сложенные руки, атмосфера чего-то высшего… Покаяние… Причастие… Радость оттого, что стал наконец отцом. Сын – первый, потом второй. Крестины. И уже позже, гораздо позже их обдуманное, полное торжественной величественности венчание. Их обеты. «В горе и в радости…» Мы не смогли, мы несовершенны, слишком греховны и эгоистичны, слишком мелочны. Надо сходить в храм. Андрей понял, к чему интуитивно стремилась его душа: очиститься от скверны. Надо попоститься, почитать молитвы и пойти в храм.

Картинка сменилась другой. Вот Ольга приходит с работы. Дети виснут на ней, соскучившись. Резкий бабий окрик: «А ну в постели, по кроватям! Я кому сказала, дрянь! Марш отсюда!» Вот она шлепает младшего сына по губам за бранное слово. Он съеживается, в глазах испуг и боль. По губе медленно, тихой струйкой течет кровь, но он не плачет, с трудом сдерживая слезы: боится, что мать накажет сильнее. Вот она отвозит детей к бабушке с дедушкой, возвращается домой поздно, лениво потягиваясь и мурлыча, как кошка. В глазах усталое сытое выражение. Она поспешно идет в душ, моется, а потом быстро ложится спать, надев предварительно пижаму: «Извини, я так замоталась. Устала страшно». В очередной раз: «Извини, болит голова. Мигрени замучили», «Что-то пошаливает сердце», «Ах, давай в другой раз»… Звонки «по работе», вальяжные голоса мужчин… У первого сына астма. Сдали его на полгода в лесную школу. Приезжали не на каждые выходные – у Ольги не было сил, но зато были дела. У младшенького – синдром гиперактивности, надо заниматься больше разными предметами, воспитывать усидчивость и внимательность, водить в кружки… Какие кружки, секции? Нет времени. В голову стала закрадываться странная мечта – вернуть Асю. Любой ценой. Надо написать роман. Метафоричный, но такой, чтобы все срослось. Реализовать мечту на бумаге, оформить мысль в слова, облечь фантазию в плоть, тогда тонкие грани бытия визуализируются, переплетутся в нужном направлении и все получится. Обязательно получится. Но роман закручивался куда-то не туда. Откуда-то вылезли древние греки, галеры, боевые корабли. В амбразурах – пушки. На берегу дивный сад, в котором обитает дриада, фея его грез. Она пьет нектар, выращивает прекрасные цветы, у которых почему-то алчные и склизкие рты, сжирающие бабочек и насекомых, приклеивающие к своим лепесткам их тоненькие ножки и поглощающие заживо. Фея плачет. А рядом две греческие армии сшибаются в бою, пытаясь отвоевать прекрасную Елену. Та хохочет, глядя с крепостной стены, как умирают за нее герои, вспарывая друг другу животы. Елена поглощает теплые сердца падших, окровавленным ртом крича: «Еще! Еще!» Елену надо убить! Но дописать роман не было сил…

На работе полный швах – сокращение штатов. Ольга вне себя:

– Ты собираешься работать? По-твоему, я одна должна тянуть этот груз? Ничтожество. Ты не мужчина. Ты не способен ни на что. Что ты сделал? С работы гонят, музыкант ты тоже никудышный. Алкоголик чертов, все время пиво хлещешь, скоро будешь такой же, как твоя мамаша, которая в запое по этажам голая бегает!

– На маму не смей!

– А что ты сделаешь? Ударишь? Ну, давай бей! Чего от тебя еще ожидать!

– Ольга, что с нами случилось?

– А чего ты ждал? Посмотри на себя. Чего добился? Другие к этому времени уже устраиваются в жизни как следует, а ты? Все мечтаешь о великой карьере музыканта? Да тебя никто не возьмет. Бухнешь, потом тебя на сцену не поставишь в таком виде. Тебя даже друзья презирают!

– Заткнись, стерва! – В тот раз он просто разбил кулаком стекло в кухонной двери, сильно поранив руку. Замотав ее кое-как бинтом, тут же окрасившимся красным, пошел в травмпункт. Наложили несколько швов.

В другой раз Ольга довела до того, что он просто от греха подальше хлопнул дверью и ушел в ночь, прямо как был – в дорогом офисном костюме и с портфелем. Около метро познакомился с какими-то мужиками. Распили на троих. Добавили. Не хватило. Они уговорили поехать с ними на машине за деньгами. В темном переулке раздели, вытащили кошелек, а когда увидели, что денег нет, обозлились и избили. Распаляясь ненавистью алкогольного дурмана, пырнули ножом. Их спугнули чьи-то шаги. Повезло. Андрею удалось доползти до дома и вызвать «скорую», которая увезла пострадавшего в дежурную больницу. Перелом нескольких ребер, ключицы, вывихнута челюсть, сильные порезы от ножа на лице, груди, правой ноге. Ольга не навещала, и у Андрея стала закрадываться мысль, что это она наняла этих мужиков, чтобы убить мужа. Стало страшно, и он усердно гнал эту мысль, но она опять возвращалась. Приходили друзья, старались ободрить. Асе он ничего не сказал – было стыдно.

Вернувшись домой, с удвоенной силой принялся искать работу. Не находил. Бывает иногда такой период, когда остается лишь замереть и ждать, когда нужна передышка. Дети оставались у бабушки с дедушкой. Ольга устроила из-за денег скандал. Порвала все партитуры, изувечила клавиши фортепьяно, разбив их молотком, и убежала к соседям, испугавшись того, что натворила. Черная муть заволокла Андрею глаза, вползала змеею в мозг, круша преграды, взвивая вихрь злобы и мести. Тварь! Елена! Убить! Где топор? Зомбированный своими мыслями, он подхватился. Его закружило предвкушение мести. Надо создать штаб! У каждой армии есть штаб. И еще связной пункт! И арсенал! Так. Все по порядку. Собираем ножи, стамески, топор, молоток. Бобина с веревкой тоже пригодится. Строим баррикады. Связной пункт в маленькой комнате. Осторожно. Враг не дремлет. Вперед! Топором, на абордаж. Тьфу ты, черт! На штурм! Шагом марш! Косяк двери железный, дверь тоже. Так, устраиваем военный совет. Ясно. Топором тут не возьмешь – будем выкуривать! Топором можно порубить табуретки, пару старых газет на поджиг. Вот и костерок! Теперь в связной пункт. Быстро! Надо сказать о бомбах! Подложили взрывчатку, как на Гурьянова. Оперотряд – на выезд, надо спасать людей! Помогите! Ха-ха-ха!

Когда приехала милиция, «Скорая помощь» и спецназ, Алексея корежило. Он тупо сжимал в руке нож, сидя на полу в ступоре, но ни на кого даже не замахнулся. В глазах стояла страшная пелена потустороннего мира. «Елена!» – прошептал он, глядя на испуганную жену. «Не узнает!» – всхлипнула та. Потом были выбитые зубы, каталажка, суд и затем психиатрическая клиника тюремного типа.

Андрей очнулся от холода. Было темно и промозгло. Зимняя поземка бросала манную крупицу снега за шиворот, леденила руки, норовила забраться внутрь, поглубже, со всей силы прицельно запустила одну из крупинок в глаз. Надо было ехать домой, к матери. «Все уже прошло, – напомнил он себе, – надо писать все с чистого листа – по-новому. Съезжу в монастырь. Приду в себя. Найду работу. Налажу контакт с детьми. Жениться больше не буду. А потом, потом, через несколько лет, когда все уляжется, я убью Елену! И допишу роман».

Север-ь-Ян

Северьян задумчиво смотрел на раскинувшийся за окном город, на множество огней, непредсказуемо манивших в ночи. Жил он на пятнадцатом этаже, откуда открывалась потрясающая панорама города. Переехав из разваливающейся пятиэтажки, он не задумываясь согласился на этот этаж. Вбухав все сбережения в ремонт, он первым делом заказал переделку маленькой двушки, обговорив главным пунктом снос всех стен и огромные от пола до потолка окна. И никогда об этом не жалел. Любовь к простору и высоте была у него в крови. Маленьким мальчиком он без страха забирался на крыши, лазил по стройке и ходил по скрипящим хлипким балкам на головокружительной высоте совершенно спокойно. Теперь он чувствовал себя уютно и комфортно в квартире, превращенной его стараниями в студию. Белые стены и ковры создавали атмосферу стерильной чистоты, но умело подобранная мебель и картины разбавляли ее, создавая вокруг наполненное светом и негой пространство. Кожаный диван сиреневого цвета и такие же кресла, стеклянные невесомые стеллажи и стойки, люстра сиреневатого оттенка, сделанная на заказ в Италии из муранского стекла с вкраплениями алых капель, – все это было со вкусом собрано и продумано самим Северьяном. Друзья говорили ему, что, будь он дизайнером, зарабатывал бы миллионы. И действительно, к нему частенько обращались с просьбами о декорировании многочисленные друзья, знакомые и клиенты, суля небывалые гонорары. Но он только отмахивался, говоря, что ему недосуг этим заниматься, так как для того, чтобы создать интерьер, надо понять душу самого заказчика, а это требует огромных усилий и приводит к разочарованиям. Время от времени он все же давал советы знакомым. Пытаясь указать им на негармоничность того или иного предмета интерьера, подбирал им увиденный где-то ранее комод, или письменный стол, или картину. Но это было нечасто.

Он рассеянно глядел на город, не видя его, и думал о Тоне, о своей первой любви. Почему все-таки их дороги разошлись? Неужели не было другого пути?

Северьян много ездил по миру, и времени у него всегда не хватало. Многочисленные знакомые перестали сердиться на него, потому что знали – это бесполезно. «Не хочешь – не общайся, – говорил он, – но я так живу. Если у меня нет времени на себя, я не могу тратить его на другого. Когда будет возможность, пообщаюсь с удовольствием».

Он стоял перед распахнутым окном и думал о том, как странно сложилась его жизнь. В детстве он мечтал быть летчиком – его всегда тянуло в небо. Но мама отдала его в балетную школу, мечтая, чтобы сын стал таким же известным, как Нуреев или Барышников. Вначале во дворе и в школе над ним смеялись, и Северьян очень страдал. Потом он поставил матери условие: «Хочешь, чтобы я ходил в балетную школу, отдай меня и на карате, или я никуда больше не пойду». Мать долго сопротивлялась, но, видя упорство и решительность сына, сдалась и отвела его в спортзал. Так мальчик стал заниматься совершенно противоположными вещами: балетом и карате. Когда сверстники поняли, что он может за себя постоять, смеяться над ним перестали. Маленький, щуплый и стройный Северьян обладал несгибаемым упорством и крепкой хваткой. Победить его было почти невозможно – он сражался до конца. Одноклассницы поголовно влюбились в мальчика, какая-то незримая притягательная сила жила в нем. Гибкость и сила взаимно помогали ему и в карате, и в балете. Мастера хвалили его и прочили большое будущее. Когда перед ним встал выбор, мать настояла на балете и Академии хореографии. Северьян сдался, потому что очень любил мать, которая его и воспитала, работая сутками хирургической медсестрой в больнице. Отца он не знал, бабушек и дедушек у него не было. Про отца мать говорила неохотно, скупо отвечая сыну, что они не сошлись характерами и тот уехал на заработки куда-то на Север и с тех пор не объявлялся. Бабушка и дедушка его со стороны матери были геологами и пропали без вести в какой-то экспедиции задолго до рождения внука. Грузный и веселый сосед дядя Вася, который иногда помогал матери с хозяйственными делами и починкой старенькой «шестерки», не выглядел в его глазах настоящим мужчиной. Он рассказывал мальчику сальные анекдоты и сам же оглушительно смеялся над ними. Хотя он был неплохим человеком, Северьян его недолюбливал, подсознательно ревнуя мать к старому холостяку. Наверное, между ними что-то было, хотя точно он этого не знал.

Мальчик часто ездил на выступления, участвовал в конкурсах, и в шестнадцать лет его заметил известный балетмейстер. Он присудил ему победу и кубок и после его вручения подошел поздравить юного лауреата. Северьян был счастлив.

– У тебя большое будущее, друг мой, – заметил слащавым голосом балетмейстер. – Меня зовут Роман Кандаурский, ты, наверно, обо мне слышал?

– Да, – ответил мальчик с придыханием, глядя влюбленными глазами на всемирно известного человека. – Кто же о вас не слышал!

– Я думаю, что возьму тебя к себе в подтанцовку, мы репетируем сейчас «Щелкунчика», – покровительственно похлопал его по плечу тот. – Я сделаю из тебя звезду. У тебя интересное имя – Северьян Полунин. Думаю, что под этим именем тебя узнает весь мир. Как тебя зовут обычно – Север или Ян?

– Только Северьян, – ответил мальчик.

– Я буду звать тебя Север. Ты такой тонкий, холодный, прозрачный, как льдинка. Это имя тебе подходит. Надо отметить нашу встречу. Я приглашаю тебя в ресторан, а потом отвезу домой.

Мальчик счастливо кивнул головой и доверчиво пошел со своим кумиром, совершенно забыв о Тоне, которая ждала его на выходе. Мать же на этом конкурсе присутствовать не смогла – вызвали на внеплановую операцию в больницу.

В ресторане они засиделись. Роман много расспрашивал мальчика о его детстве, о том, как он стал заниматься балетом, о его семье. Он незаметно подпаивал его, смешивая различные алкогольные напитки. До этого ничего, кроме пива да шампанского на Новый год, Северьян не пробовал, но постеснялся признаться в этом и поэтому пил все, что балетмейстер ему наливал. Совсем скоро его развезло, и он заплетающимся языком произнес:

– Мне плохо, меня тошнит.

Роман отвел его в туалет, и там Северьяна вырвало.

Роман озабоченно вытер ему рот бумажным полотенцем и сказал:

– Друг мой, ты слишком много выпил. В твоем возрасте это нехорошо. Я думаю, что в таком виде ты не можешь показаться маме. Поехали ко мне домой, я дам тебе «Алкозельтцер» и напою чаем. А там либо ты придешь в себя и я отвезу тебя домой, либо ты позвонишь матери и скажешь, что остался ночевать у друга.

Он повел шатающегося мальчика к выходу, всучив по дороге официанту крупную купюру и кивнув:

– Сдачи не надо.

Официант понимающе усмехнулся. Господин Кандаурский был у них частым гостем.

Роман жил в старом доме на Арбате, расселив коммунальную квартиру и получив в результате шикарные апартаменты в небольшом старинном особнячке на третьем этаже. Вся квартира его была наполнена кричащей роскошью нувориша, не умеющего создавать стиль, а ценящего только стоимость вещи. У мальчика разбежались глаза. До этого он ни разу не бывал в подобных квартирах. Они с мамой жили в старой, облупленной, ветхой пятиэтажке, где все квартиры были меблированы недорогой польской, румынской и советской мебелью, добротной, но кондовой и невзрачной.

– Проходи, раздевайся, будь как дома, – пригласил Роман. – Ты что будешь – чай или кофе?

– Кофе, если можно, – робко попросил Северьян.

– Можно, – ответил тот и ушел на кухню.

Мальчик прошел в гостиную и сел в глубокое и мягкое вольтеровское кресло. Его клонило в сон. В теле была какая-то слабость. После конкурса, выложившись полностью, а потом выпив в ресторане, он чувствовал себя выжатым как лимон. Через несколько минут в комнату вошел Роман и поставил на столик чашку ароматного кофе и вазочку с шоколадными конфетами.

– Пей, – сказал он, – А я поставлю музыку. Ты любишь Чайковского?

Северьян взял со стола чашку и отхлебнул тягучий и вязкий ароматный кофе с привкусом коньяка. В комнате заиграла музыка, со всех сторон обволакивая мальчика чарующей мелодией «Лебединого озера». Поспешно допив кофе, чтобы не расплескать его, Северьян откинулся в кресле и закрыл глаза. Сильные руки подняли его из кресла, и успокаивающий голос прошептал ему в ухо:

– Ты устал, поспи немного, я тебя разбужу.

Он еще слабо чувствовал, как Роман положил его на мягкую постель и стал раздевать. Потом мальчик провалился в сон.

Проснулся он от сухости во рту. Страшно хотелось пить. Голова раскалывалась, и в мозгу словно бухали удары молота по наковальне, сердце заходилось в истерических перестуках, стремясь выскочить из груди. Во всем теле была непонятная боль и ломота. Северьян попытался открыть глаза. Все плыло. Наконец с трудом он сел на кровати, держась за нее обеими руками. Вокруг была незнакомая обстановка, и мальчик с трудом припомнил, где он и почему. Ему тут же стало стыдно за свое поведение и за то, что, наверно, его мама о нем страшно беспокоится. Он обвел глазами комнату в поисках телефона. Одежда аккуратно висела на стуле. Рядом на кровати раскинулся голый Роман. Мальчику стало неудобно, и он подумал: «Наверное, он так всегда спит. А я тут ему свалился на голову и еще мешаю». Он попытался встать и понял, что все его тело пронизано странной болью. С трудом поднявшись, он побрел на поиски ванной. Выпив литра два воды из-под крана, встал под душ и испугался: бедра его были чем-то испачканы, анальное отверстие пульсировало жгучей болью. Вытеревшись насухо, он тихо прошел в комнату. На часах было восемь утра. Северьян стал неловкими дрожащими руками натягивать на себя одежду.

– Ты куда-то собрался? – окликнул его чей-то голос.

Северьян обернулся. Роман лежал на кровати и с ехидным прищуром смотрел на него.

– Да, – дрожащим голосом ответил мальчик. – Мне надо домой.

– Ты можешь не торопиться, ты же вчера позвонил матери и сказал ей, что остаешься у друга Николая. Забыл?

– Забыл.

– Давай пить кофе и завтракать. Заодно и поговорим о твоем будущем. Я помню свои слова. С сегодняшнего дня ты зачислен в мою труппу. Ты будешь танцевать во втором составе. Сейчас, как я уже говорил, мы репетируем «Щелкунчика».

Северьяну очень хотелось спросить о том, что же произошло сегодня с ним ночью. Конечно, он не был идиотом, но уж больно страшная и неприятная мысль настойчиво лезла ему в голову. Спросить об этом было страшно и неудобно, да и он никак не мог выбрать момент. Только мальчик открывал рот, как тут же ему становилось жутко, и он поспешно его закрывал.

Сидя на кухне с Романом, Северьян пил крепкий черный чай, неловко держа в руке изящную чашку из тонкого китайского фарфора. От одного вида еды его начинало тошнить.

– Лучший способ прийти в себя после похмелья – выпить рюмочку, – заявил Роман и чуть ли не силой влил мальчику в рот рюмку какой-то настойки.

Северьяна едва не вырвало. Он с трудом удержал в себе эти позывы, поспешно запив настойку чаем.

– А теперь давай поговорим, – сказал Роман. Взгляд его тут же стал жестким и колючим. – Я не буду вешать тебе лапшу на уши, а поговорю с тобой прямо. Ты знаешь, что в нашем мире всего можно добиться только через связи, знакомства и протекцию. Одного таланта мало. Скажи, у тебя есть связи? Можешь не отвечать. Я и так знаю, что нет. Если у тебя нет связей, так, может, у тебя есть деньги или твои родители очень известные люди, которые могли бы тебе помочь с карьерой? Нет. Я так и думал. Ты можешь добиться чего-то, только если найдешь себе богатого покровителя или женишься на какой-нибудь престарелой поп-звезде или другой богатой старушке. Тебя не привлекают богатые старушки? Что я говорю? – спохватился притворно Роман. – Какие старушки? Тебе же только шестнадцать лет, и у тебя впереди вся жизнь! Какие тут морщинистые бабушки с их отвислыми прелестями? У тебя уже были девочки?

– Нет, – ответил Северьян и зарделся.

– Ага, так ты у нас еще девственник! Ну, это дело поправимое, – засмеялся Роман. – Значит, так, малыш. Я могу устроить для тебя головокружительную карьеру, ты будешь танцевать одни только ведущие партии, если только ты будешь снисходителен к моим старческим слабостям и будешь меня немножко любить, слушаться и уважать. Подумай над этим. Сейчас можешь не отвечать. Я отвезу тебя домой, а завтра жду на репетиции. Ты принят в труппу. Когда будешь решать, не забудь о том, что твоя мать одна горбатилась на двух работах в надежде на лучшую для тебя долю. Ты сам мне вчера об этом рассказывал, так что, малыш, можешь оправдать ее надежды или нет. Можешь сделать ее счастливой. У тебя будет все: слава, известность, деньги, поклонники – все, чего ни пожелаешь. Твоя мама скоро станет старой. Ей нужны будут деньги на лекарства, лечение, санатории. Она заслужила комфорт и покой, хорошие вещи и отдых. Подумай о том, что ты можешь позаботиться о ней и дать ей все.

Роман поднялся и пошел в комнату.

– Одевайся, – бросил он мальчику через плечо. – Я отвезу тебя.

Северьян в каком-то ступоре послушно поднялся и пошел одеваться. Через несколько минут он стоял в коридоре полностью готовый к выходу.

– Пойдем, Север, – приобнял его появившийся Роман и открыл дверь.

Когда машина остановилась, Кандаурский повернул мальчика к себе, взял его рукой за подбородок, посмотрел ему в глаза и жестко поцеловал в губы.

– Иди, – сказал он. – Жду завтра в 11.00 на репетиции.

Северьян поспешно выскочил из машины и опрометью бросился в подъезд. Взлетев одним махом на четвертый этаж, стал бестолково и судорожно искать ключи. Вытащив их дрожащей рукой, слепо тыкал в замок. Потом наконец успокоился и кое-как открыл дверь. Мать была на работе. Северьян прислонился к дверному косяку и вздохнул. Во рту было муторно, на душе тоже. Он медленно прошел в свою комнату и повалился ничком на кровать, закрыв голову подушкой. Рыдания из глубины груди рвались наружу. Мальчик подавил их усилием воли. Долгие тренировки на карате и в балете дисциплинировали не только тело, но и ум. Северьян встал, снял одежду и пошел в душ. Там он открыл горячую воду и долго с ожесточением тер тело жесткой мочалкой, пока кожа не покраснела и не засаднила. Выйдя из ванной, он остановился в задумчивости. Ему очень хотелось с кем-нибудь поговорить, посоветоваться, рассказать кому-то о том, что произошло, но было не с кем. Мать устроила бы истерику и опозорила на всю школу, двор, город. Сосед дядя Вася тоже бы его не понял, и неизвестно, что сказал бы на эту тему. Говорить друзьям, что тебя опустили и сделали педиком, – хуже нельзя и придумать. Все его знакомые давно похвалялись своими победами над женским полом, откровенничая о том, кто, как, когда, с кем и сколько. Они и так слегка подсмеивались над Северьяном за то, что он не участвовал в их похвальбах. Конечно, они знали, что у него есть девушка – бывшая одноклассница Тоня, с которой он часто гулял и провожал каждый день домой. Но никто не знал, какого рода отношения существуют между ними: оба они на эту тему не распространялись. А Северьян относился к Тоне трепетно и нежно. Несмотря на то что все девушки млели в его присутствии и он мог выбрать любую или всех по очереди, мальчик сразу обратил свое внимание на Антонину. Для него она резко выделялась среди других, как Северная звезда на небе среди остальных звезд. Тоня не красилась, ее рыжевато-каштановые волосы часто были заплетены в две косы или просто волнами лежали на плечах. Маленький, слегка курносый нос был обсыпан веснушками, большие серые глаза доверчиво и открыто смотрели на мир. Одежду девочке шила мама, потому что жили они небогато, но, несмотря на это, Тоня всегда выглядела опрятно и привлекательно – мама придумывала для дочери красивые и женственные наряды. Тоня олицетворяла собой почти ушедший уже облик настоящей барышни, резко контрастировавший с современными Барби, кладущими на лицо тонны косметики, обесцвечивающими волосы, носящими исключительно розовые кофточки с глубоким декольте и коротенькие юбочки, только слегка прикрывающие трусики. Наверно, именно поэтому – за индивидуальность и непохожесть на других – выбрал ее Северьян. Кроме того, им всегда было о чем поговорить. Тоня много читала, играла на фортепьяно и училась в музыкальной школе. Иногда она затаскивала друга на какой-либо концерт в филармонию или куда-то еще. Иногда он приглашал ее на свои выступления, и преданная Тоня никогда не отказывалась. Северьян относился к ней трепетно, уважая и боготворя ее хрупкость и чистоту, так похожие на его собственные. Провожая домой, он держал девушку за руку или обнимал за плечи, но никогда не вольничал. У подъезда он нежно целовал кончики ее пальцев и внутреннюю сторону запястья, отчего у обоих по телу проходила дрожь и глаза заволакивало туманной дымкой страсти. Но они медлили, подсознательно стараясь продлить очарование ожидания, недосказанности и незавершенности.

«Что же будет теперь? – думал Северьян. – Как я смогу смотреть Тоне в глаза и целовать ее запястья после того, что произошло? Конечно, я ни за что не пойду больше к Роману, меня не прельщает такая перспектива. Не приду ни завтра, ни в какой другой день. Ни за что. Если будут нужны деньги, я пойду работать грузчиком в ночную смену или официантом в кабак, но быть подстилкой для Романа не хочу. Но как же быть с Тоней? Неужели это все? Я ведь люблю ее! Я… я не могу жить с этой грязью… Не знаю, как мне от нее очиститься, отмыться… Я… я в это не верю! Я подумаю об этом потом, не сейчас».

Он прошел на кухню и заварил себе чай. Притулившись на табуретке, мальчик машинально прихлебывал из чашки, не чувствуя, насколько обжигающе горяча еще вода.

Из раздумий его вырвал резкий звук телефонного звонка. Северьян нехотя поднял трубку.

– Слышь, Северьян, ты? – раздался знакомый голос друга Кольки. – Это я, Колян. Я тебя вчера отмазал, когда мать звонила, так что все в ажуре, не дрейфь. А ты вчера где ошивался?

– Да так, – неопределенно промямлил Северьян.

– Ну ты даешь! Я прям тобой горжусь. Становишься человеком. И что, небось, ляльку какую заснял? Ладно, можешь не отвечать, знаю, что не расколешься. Становишься известным и популярным? Смотри не зазнайся!

– Угу! – пробурчал Северьян.

– Да, ты новость не слышал про Тоньку-то? Тут такая история приключилась! Короче, вчера твою девочку в парке какие-то уроды прихватили. Она, конечно, кричала, сопротивлялась, но никого рядом не было, короче, ее изнасиловали и избили жутко за то, что орала и дралась. Ее только через несколько часов какой-то дедок с собакой обнаружил. Она теперь в больнице, в Склифе. Говорят, физиономия вся изуродована, конец девке – никто замуж такую не возьмет, а на пластику ей денег в жизни не заработать. Эй, ты чего?

Но Северьян уже повесил трубку и лихорадочно бросился одеваться. Собственные его проблемы и переживания отошли на второй план. Уже на выходе он затормозил у телефона и набрал мамин рабочий номер.

– Мам, – крикнул он в трубку. – Я к Тоне, в больницу. – И он быстро пересказал ей, что случилось.

– Хорошо, сынок, иди, – ответила та.

– Я не знаю, когда вернусь. Позвоню.

– Я понимаю, не беспокойся. Поздравляю тебя с победой на конкурсе.

– Да ладно, мам, не до того. Я побежал, – сказал Северьян и повесил трубку.

Всю дорогу Северьян думал о Тоне. Корил себя за то, что повелся на лесть Романа Кандаурского и поехал с ним в ресторан, а потом и к нему домой и совершенно забыл про Тоню. Как знать, будь он вчера с ней, может, ничего бы не произошло плохого ни с одним из них. К счастью, привычка здраво мыслить, привитая с детства тренером по карате, помогла не терзаться бесплодными сожалениями. Приехав в больницу, Северьян подошел к регистратуре и порывисто спросил:

– Скажите, я могу узнать, как здоровье Антонины Гусевой и где ее можно найти? Она, наверно, поступила ночью с травмами.

Пожилая регистраторша посмотрела в журнале и ответила:

– Она в реанимации или в «травме»? А ты кто ей будешь?

– Жених! – с вызовом ответил мальчик.

– Ну ладно, жених, иди-ка ты в травматологию, – шурша бумагами, ответила регистраторша. – Она там. Вон сестричка идет, проводит тебя туда. Маша! – закричала она. – Отведи молодого человека в «травму». Шестьсот первая палата. Иди, милок.

Северьян быстро следовал за Машей, ловко огибавшей шедший в разных направлениях народ. Когда они подошли к «травме», Маша махнула ему рукой на дверь в отделение и умчалась. Мальчик открыл дверь и осторожно ступил внутрь. В коридоре никого не было. Он пошел дальше, рассматривая таблички в поисках 601-й палаты. Остановившись перед нужной дверью, он нерешительно постучал. Никто не ответил. Северьян приоткрыл дверь. На кровати лицом к стене лежала Тоня. Вторая кровать была пуста. На стуле перед Тониной кроватью лежала сумка ее матери. Северьян подошел ближе и нерешительно позвал:

– Тоня!

– Ты зачем пришел? – раздался сдавленный голос. – Уходи.

– Тоня, прости меня!

– За что?

– За то, что меня вчера не было рядом.

– Это не важно. Уходи.

– Я не уйду, Тоня. Я люблю тебя. Ты нужна мне.

– Я теперь уродина. Врачи сказали, что мне надо делать несколько операций и пластику лица. У нас никогда не будет на это денег. Я на всю жизнь останусь уродиной и калекой. Уходи.

– Мне это не важно, Тоня! Я люблю тебя целиком, а не только твое лицо.

– Я не хочу жить. Ты не понимаешь. Я не хочу жить. Я уйду в монастырь, если останусь жива. Уходи. Все кончено. Я не виню тебя. Пожалуйста, уйди.

– Повернись ко мне, посмотри на меня. Ты увидишь в моих глазах только любовь. Пожалуйста, Тоня!

– Нет! Уходи. Пожалуйста, уходи! – зарыдала Тоня. – Я не люблю тебя, ты мне не нужен. Не приходи сюда больше никогда!

Северьян повернулся и, сгорбившись, вышел из палаты. Он сел на стул перед дверью и, спрятав голову в руки, замер в неудобной позе. Сколько так просидел, он не знал. Внезапно его окликнул знакомый голос:

– Северьян?

Он поднял голову и полным боли взглядом посмотрел на Тонину маму, Инессу Петровну. Она сильно осунулась и постарела за одну ночь. Резкие морщины пролегли под ее покрасневшими от слез глазами. Маленькая, совсем белая прядь седых волос, которой раньше не было, выбилась из-за уха.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Я пришел к Тоне, а она прогнала меня.

– Ты пойми, бедная девочка в шоке. Ей очень тяжко сейчас. Погоди пока. Может, она отойдет. Я позвоню тебе. Но ты понимаешь, что теперь она изменится? Ей предстоит очень длительное лечение. Тоня не сможет учиться, не сможет бывать с тобой где-то. Мою девочку, – голос Инессы Петровны задрожал, – мою девочку изуродовали. Они сломали ей нос, на щеке будет огромный шрам. Сломали ей руку и два ребра. У нее была разорвана почка, которую удалили, как только Тоша попала в больницу. Ты поддержи ее потом, но пойми, что ваших отношений больше нет. Они сломали и ее душу…

– Я люблю ее, – угрюмо проговорил Северьян, – и мне безразлично, как она выглядит.

– Это тебе сейчас безразлично, – нервно проговорила мать, – а потом тебе надоест смотреть на ее изуродованное лицо и ты пойдешь налево, найдешь себе другую, а она, раз поверив тебе, этого не переживет! Пойми это! Ты хороший мальчик, я знаю, но это ответственность на всю жизнь!

– Она не будет уродиной, – запротестовал Северьян, – я заработаю денег ей на операцию.

– Милый, – скорбно покачала головой Инесса Петровна, – тебе придется работать всю жизнь. Такие операции стоят слишком дорого!

– Сколько?

– От двух до пяти тысяч долларов, а ей нужна не одна, а минимум две, может, и больше.

– Я заработаю, – заявил Северьян и поднялся. – Скажите, пожалуйста, Тоне, что я заработаю эти деньги. Звоните мне каждый день, ладно?

– Ладно, – со вздохом ответила она и потрепала его по голове. – Ладно.

Северьян решительно направился к выходу. Он принял решение. Он не будет отказываться от предложения Романа и завтра пойдет на репетицию. Но он четко обрисует ему ситуацию и скажет о том, что ему срочно нужны деньги. На операции для Тони.

Вечером он рассказал матери о том, что случилось с Тоней, и о том, что его пригласил в свою труппу Роман Кандаурский, и завтра уже начинаются репетиции балета, на которые он будет ходить.

– Я поздравляю тебя, это замечательно. Я думаю, ты очень одарен и талантлив. А как же академия? – спросила мать.

– Я думал об этом, – заявил сын, – Роман договорится о том, чтобы я сдал все экстерном. Ты же знаешь, что у меня никогда не было особых проблем с учебой, тем более что это последний год. Поднажму, справлюсь. Я хочу помочь Тоне. Ей нужны деньги на операции. Если я выбьюсь наверх, то смогу помочь. А потом женюсь на ней. Через несколько лет. Она хорошая, ма! – Северьян подошел к матери, присел перед ней на корточки и положил ей на колени свою голову.

Мама нежно погладила его по волосам.

– Я всегда знала, Северьян, что у тебя чистая душа и отзывчивое сердце. Я знаю, что ты сможешь добиться всего, чего захочешь. У тебя сильный характер!

Северьян поцеловал мать и пошел в свою комнату. Он лег на кровать и закрыл глаза. Хотя он очень устал за прошедший день, тревожные мысли мешали уснуть. «Как я смогу быть с ним? – думал мальчик. – Я не представляю себе, как я это выдержу. Но я должен ради Тони! Я подумаю об этом завтра. Когда придет время. Спать!» – сказал он себе, и натренированный организм нехотя подчинился.

Утром Северьян поднялся ни свет ни заря. Умылся, почистил зубы и приготовил завтрак – овсянку. Перед тренировками надо было питаться обязательно, чтобы организм выдерживал напряжение многочасовой работы у станка или на репетиции. Он разбудил мать и позвонил Инессе Петровне. Новостей не было. Северьян поцеловал маму и, взяв свой рюкзачок с вещами для репетиции, поехал к Роману в театр.

Театр этот Северьян хорошо знал. Здесь он бывал не раз с матерью, заходил как-то и с Тоней. Балетная труппа Кандаурского считалась элитной, и попасть в нее означало получить карт-бланш на всю дальнейшую судьбу. Многие не смели и мечтать об этом. Но мальчик не обольщался. Несмотря на свои шестнадцать лет, он знал, какие ссоры происходят, дрязги и закулисные игры ведутся в таких заведениях. Прочитав в свое время кучу литературы по балету, автобиографии Нуреева, Плисецкой, Павловой, Нижинского и других взахлеб, он представлял себе атмосферу, царящую за кулисами. Поэтому он дал себе слово говорить как можно меньше и ни с кем не откровенничать, чтобы потом не служить притчей во языцех и чтобы его не подсидели участливые с виду коллеги. С трепетом он переступил порог театра и тут же был остановлен суровым охранником.

– Куда? Пропуск!

– Посмотрите, – спокойным голосом предложил Северьян, – на мое имя должен быть выписан пропуск. Северьян Полунин.

Охранник посмотрел журнал и сказал:

– Документы!

– А у меня нет, – растерялся мальчик. – Не могли бы вы позвонить Роману Кандаурскому и проверить? Он меня ждет.

Охранник нехотя взял телефонную трубку и что-то неразборчиво пробурчал.

– Проходи, – сказал он спустя пару минут и протянул ему пропуск. – Вклеишь потом фотографию и поставишь печать в отделе кадров. Налево и наверх по лестнице на второй этаж. По коридору направо до конца. Там зал репетиций.

Северьян взял пропуск и поспешно пошел в указанном направлении, опаздывать в первый же день ему не хотелось, хотя низ живота скручивало от страха. Поднявшись на этаж, он поспешил по коридору и робко приоткрыл дверь. Там была общая раздевалка. Он прошел дальше и открыл следующую дверь. Она вела в зал. Роман уже стоял перед труппой и что-то им объяснял. Увидев Северьяна, он крикнул:

– Давай бегом, переодевайся и за работу!

Мальчик лихорадочно стал переодеваться и через несколько минут был в зале. Роман повернулся к нему и сказал:

– Вот, это Северьян! Он очень талантлив и будет теперь вместо Паши. Прошу любить и жаловать. А теперь за работу. Все вопросы потом.

Множество любопытных глаз уставились на Северьяна, рассматривая, ощупывая и оценивая нового конкурента, но вслух никто ничего не произнес. Народ был вышколен, зная, что каждый может вылететь из труппы в любой момент, желающих заменить танцора найдутся сотни.

Работа была изнурительной, но Северьяна это радовало, так как позволяло не думать о других проблемах, волновавших его. Наконец Роман объявил перерыв.

– Подойди сюда, Север, – сказал он, – все свободны на полчаса. Пойдем со мной, нам надо поговорить, а потом я покажу тебе театр.

И он повел мальчика в свой кабинет. Закрыв плотно дверь и защелкнув ее на замок, он сказал:

– Присаживайся. Я не был уверен, что ты придешь.

– Я и не пришел бы, – жестко ответил тот, – если бы не Тоня. – И он рассказал Роману о том, что произошло с его возлюбленной накануне.

– Ну что ж, – заявил балетмейстер. – В любом случае ты сделал правильный выбор. Со мной ты добьешься многого. Я умею помогать людям, если они ко мне хорошо относятся и благодарны за мое отношение. Давай номер палаты своей Антонины и ее данные, я поговорю с главврачом. И еще. Ни с кем здесь не откровенничай – сожрут заживо и не подавятся. Или молчи, или говори: «Спросите у Романа», тогда они быстро отвяжутся. На первый взгляд тебе может показаться, что здесь есть хорошие и душевные люди, но это лишь маска, они предадут тебя в удобный для них момент. Тебе настала пора взрослеть, Север. Давай отдохни. Выпей минералки. После репетиции можешь быть свободен. Я займусь твоей девочкой.

Северьян просиял и посмотрел на Романа с благодарностью. Он ожидал, что «расплата» последует немедленно, и был удивлен тем, как все повернулось. Роман посмотрел на него с усмешкой. Он видел мальчика насквозь, и ему доставляло удовольствие играть с ним, как кошка с мышкой. Балетмейстер знал, что тот никуда не денется, повязанный благодарностью с ног до головы крепче, чем любыми другими узами. Ему повезло. Этот с крючка не сорвется. А благодарность подождет. Куда интереснее заполучить парнишку с потрохами, вместе с его душой, мыслями, чувствами, чем просто поразвлечься пару раз на досуге. Роман был эстетом. Пережив и испытав многое, заскучав развлечениями чисто физического свойства, он хотел иных стимуляторов, более глубоких и извращенных, более психологических. Сломать и подчинить чью-либо волю ему было куда интереснее. А развлечения себе он пока найдет и в другом месте, благо проблем с этим ныне у него нет. Все злачные места были им давно исследованы и изучены. Найдены те, в которых Роман появлялся время от времени и где знали его в лицо, никогда не задавая вопросов и понимая клиента с полувзгляда. Экстремальные виды спорта дух уже не захватывали, и адреналин от них не зашкаливал. Хотелось чего-то совсем нового: завладевать чьими-то душами, творить чьи-то судьбы… Многие протеже балетмейстера без особых раздумий продавали ему себя в обмен на славу и перспективу, но это уже наскучило. Северьян был другим. Роман понимал, что, если бы не эта история, он никогда бы больше не увидел белокурого Севера. Тем интереснее и азартнее ему стало. Увидев один раз точеную и хрупкую фигуру мальчика, похожего на десятилетнего, а не на шестнадцатилетнего, Кандаурский не смог устоять. Имя же покорило его окончательно. «Маленький северный бог, мой белокурый ангел», – называл он его про себя. Узнав, что тот еще с детства занимается карате, и поговорив с ним, балетмейстер понял, что сломать и подчинить его не сможет, но искушение было слишком велико, и он не устоял. «Какое счастье, – думал Роман, – что все так великолепно устроилось. Моя жизнь станет теперь гораздо веселее».

После окончания репетиции балетмейстер отпустил всех домой. Махнул рукой и ушел, не оглядываясь. Северьяна тут же обступили коллеги. Посыпался град вопросов.

– Ты откуда?

– А Романа откуда знаешь?

– Как ты сюда попал?

– Ты знаешь, что он любит мальчиков? Ты с ним поаккуратнее.

На это Северьян отвечал, что Роман увидел его на конкурсе и пригласил в труппу. Больше он ничего не знает, а сплетни слушать не любит. И что ему уже пора к любимой девушке.

Ему предложили посидеть в кафе и познакомиться поближе, на что он ответил, что, к сожалению, очень спешит.

Вырвавшись из духоты помещения, Северьян вдохнул полной грудью свежий, слегка морозный воздух раннего декабря. На улице ярко сияло солнце, клонясь к заходу, мимо суетливо бежали по делам прохожие. Мальчик медленно пошел по улице, наслаждаясь небольшой передышкой. «Как странно, – думал он, – Роман оказался совсем не плохим человеком и очень отзывчивым. Может, я не совсем прав по отношению к нему? Он был так добр сегодня! Но все равно надо держаться настороже».

Вечером ему позвонила Инесса Павловна и начала сбивчиво благодарить за оказанную Романом помощь.

– Северьян, солнышко, мальчик мой, ты не представляешь, как я тебе благодарна! Я и не знала, что у тебя есть такой замечательный педагог. Он помог нам буквально во всем и договорился, что к Тоне будет ходить психолог, чтобы помочь ей справиться с душевной травмой. Он сказал, что завтра к ней приедет специалист по пластической хирургии и посмотрит ее, а потом скажет, что надо делать. Тоша, конечно, еще плоха, но я вижу, как она оживилась! И даже передала тебе привет! Я обязательно скажу, когда она согласится на твой визит. Думаю, что она просто хочет быть красивой перед тобой.

– Передайте Тоне, что она для меня всегда будет красивой! – ответил Северьян.

– Конечно, передам, Северьян! Мы так многим тебе обязаны.

– Пустяки, не стоит.

– Еще как стоит! Ты дал нам надежду. Я позвоню тебе завтра, Северьян, до свидания!

– До свидания, Инесса Петровна.

На следующий день Северьян опять пошел на репетицию. Но ни в этот день, ни на следующий Роман никаким образом не давал понять мальчику, что чего-то от него хочет. Их общение ограничивалось исключительно работой. Он даже не приглашал его к себе выпить чаю в перерыве. Сходиться ближе с остальными членами труппы Северьян не спешил, помня предостережения Романа и осознавая его правоту. Он отделывался односложными ответами и после изнурительной работы шел домой или на тренировку по карате. Еще его неотступно преследовала мысль найти и наказать тех насильников, которые изувечили его Тоню. Мальчик прекрасно понимал, что в милиции ему ничего не скажут и вряд ли будут их искать, а если и будут, то еще неизвестно, отыщут ли. Он много думал и решил расспросить Инессу Петровну. Насмотревшись милицейских и детективных сериалов, мальчик решил, что будет сам искать бандитов. В парке или где-то в другом месте. Хотя он понимал, что если и найдет их, то может один и не справиться, но это его не пугало. «Поговорю с друзьями по секции или с тренером, – решил он, – может, помогут».

После тренировки Северьян отозвал двух своих друзей – Николая и Олега – в сторону и рассказал им о том, что произошло с Тоней, взяв с них слово хранить эту историю в тайне.

– Да, – сказал Олег, – а ты знаешь их в лицо? Тебе Тоня описывала их внешность?

– Нет, – сконфузился Северьян, – не знаю.

– Тогда как мы будем их искать? – спросил Олег. – Ведь ты не будешь бить кому-то морду только из-за того, что тебе показалось, что мужик как-то не так на тебя посмотрел? Можно и ошибиться. И спрашивать у каждого встречного, он ли изнасиловал твою девушку, тоже не станешь.

– Сначала надо узнать, есть ли на них фоторобот в милиции и видела ли что-то сама Тоня, – добавил Николай.

– Хорошо, – ответил Северьян, – я спрошу у ее мамы.

– Потом подходи, поговорим. Но мы не против. Таких гадов надо бить, а лучше расстреливать! – добавил Олег.

– Нет, я ничего не знаю, – ответила грустно Инесса Петровна, когда ей позвонил Северьян.

– Ну хоть что-нибудь? – допытывался мальчик. – Какие-нибудь свидетели были?

– Да в том-то и дело, что не было.

– А тот дед с собакой, что нашел Тоню?

– А что дед, – вздохнула Инесса Петровна, – он же нашел ее через несколько часов после этого. Хорошо, что подключился твой Роман, у Тони воспаление легких, пиелонефрит и воспаление придатков. Врачи говорят, что у нее вряд ли когда-нибудь будут дети. Нам еще повезло, что ее лечат лучшие врачи и она получает лучшие лекарства! Два часа пролежать на снегу поздно вечером в декабре – это не шутка. Спасибо тебе еще раз за Романа, если бы не он, моя дочь или умерла бы, или осталась калекой на всю жизнь!

– Да ладно вам, – сконфуженно пробормотал Северьян, – я тут так, сбоку. Это к Роману все благодарности. Инесса Петровна, а из милиции приходили? Что они говорят?

– Единственный свидетель – сама Тоня, но она тут же впадает в истерику, когда ее просят поговорить об этом, поэтому врачи запретили следователю говорить с ней до ее полного выздоровления. Я сама бы хотела, чтобы их наказали, но боюсь, что это вряд ли случится, сынок. Кроме того, она ничего не помнит.

– Будем надеяться на лучшее, – сквозь зубы процедил Северьян.

– Только не вздумай их искать сам, – всполошилась Инесса Петровна.

– Не волнуйтесь за меня, все будет хорошо, – заверил ее мальчик и, попрощавшись, положил трубку.

Несколько дней Северьян ходил мрачный и задумчивый. Он понимал снова и снова, что найти подонков можно только в том случае, если о них расскажет Тоня. А Тоня не расскажет – она боится. Боится воспоминаний и боится самих мерзавцев. Или не помнит на самом деле. Значит, надо ждать. Может быть, долго. Ждать не хотелось, но мальчик взял себя в руки. Как-то раз после репетиции Роман попросил его остаться, чтобы кое-что обсудить. Зайдя в гримерку, Северьян тут же почувствовал странный аромат.

– Что это?

– Это чай. Лапсан Сушонг, – ответил ему Роман. – Элитный сорт китайского чая. Копченый чай. Хочешь попробовать? Непривычному человеку он может не понравиться, но истинные ценители находят его божественным. Его коптят в дыму сосновых иголок, хвои и шишек. Причем два раза, постепенно. Это был любимый чай Уинстона Черчилля. Вот, попробуй, – и он протянул Северьяну крохотную пиалу.

Тот подозрительно принюхался и с сомнением произнес:

– Пахнет скипидаром или какой-то лыжной мазью.

– Так говорят все новички, – расхохотался Роман, – а я чувствую запах и вкус чернослива. Когда-нибудь ты оценишь его, а сейчас просто попробуй. Можешь не пить до конца.

Немного погодя, отставив чашку, Роман пристально посмотрел Северу в глаза и произнес:

– Я позвал тебя, потому что надо решить кое-какие вопросы. Вижу, ты ходишь последнее время нахмуренный. В чем дело?

– Ни в чем, – ответил тот.

– Не лги мне, мальчик! Не выйдет!

– Я не хочу обсуждать это, – нахмурился Север.

– Тогда я скажу тебе сам, в чем дело. Тебя волнует Тоня? Я думаю, что с ней все будет в порядке. Врачи вполне успешно лечат ее от всевозможных воспалений. Психолог старается помочь ей обрести душевный покой. Специалист по пластике составил программу коррекции ее лица. Единственная неприятность – девочка вряд ли сможет иметь детей, но это не самое страшное в жизни, не так ли?

– Я хочу найти этих подонков, которые изуродовали Тоню, – сквозь зубы произнес Север. – Я не хочу, чтобы она боялась когда-либо наткнуться на них, и не хочу, чтобы что-то подобное случилось еще с кем-то.

– Ну, милый мой, я так и знал! Погоди, всему свое время. Во-первых, девочка должна прийти в себя, чтобы рассказать об этом, если вообще вспомнит, что произошло. Во-вторых, чего ты хочешь – засадить их за решетку, избить, убить? Первое тебе может не удастся, если не будет достаточного количества улик, а остальное – ты можешь загреметь за решетку сам, причем достаточно надолго. Предоставь эти вещи мне, я решу их сам со временем.

– А мне что делать? – горько вопросил Северьян. – Я ничем не могу ей помочь, ничего не могу сделать! Она даже не хочет меня видеть!

– У, малыш, да у тебя депрессия! – посмотрел на него внимательно балетмейстер. – Значит, так. Слушай меня. Начнем с того, что ты ей уже помог, потому что подключил к этому делу меня. Потом, ты работаешь и репетируешь, значит, стремишься сделать карьеру, заработать денег и что-то собой представлять. И, наконец, запомни раз и навсегда, что выше головы не прыгнешь, а только сломаешь себе шею, так что делай только то, что можешь сделать, остальное выкинь из головы хотя бы на время. Подвернется случай, сможешь – сделаешь. Я понимаю, что в твоем возрасте сложно понять эти вещи, хочется действовать не рассудком, а эмоциями, но ты занимался карате, поэтому поймешь, что я прав. Восточная философия, думаю, тебе знакома. Да и тебе надо отвлечься. В пятницу вечером я иду на вечеринку на яхту одного моего знакомого, так что предупреди маму, что тебя не будет пару дней. Хорошо?

– Хорошо, – понуро ответил Север и подумал: «Началось. Вот она, расплата, не за горами. А я надеялся, что все будет по-другому».

– Ладно, малыш, иди, – сказал Роман и отвернулся. – Мне надо сделать несколько звонков.

Он прекрасно понимал, что сейчас творится на душе у мальчика, и тихонько посмеивался про себя – он готовил ему сюрприз. Впрочем, удивлять людей он любил и часто развлекался таким образом. Более того, готовил сюрприз он и для Тони.

В пятницу вечером Роман заехал за мальчиком на машине, и они отправились на яхту. По дороге балетмейстер рассказывал Северьяну о том, что его друг – известный продюсер на телевидении и очень интересный человек, который знаком со многими талантливыми людьми: актерами, дизайнерами, политиками и т. д.

– Таких людей надо держаться, – поучал его Роман, – твое образование начнется среди них. Ты узнаешь потихоньку, где и как себя вести, как и о чем с кем разговаривать, почему и отчего происходит то или это. Ты научишься разбираться в людях, в искусстве, в политике, в психологии. Жизнь – это очень интересная игра, – заключил он.

– А если я не хочу играть? – спросил его Север.

– Жизнь все равно тебя заставит, – пожал плечами балетмейстер. – Вот увидишь.

На пристани, сверкая разноцветными огнями, стояла величественно-прекрасная яхта «Катрин». Как объяснил Роман, название свое она получила благодаря дочери хозяина судна. Когда та родилась на свет, он тут же купил эту яхту и назвал ее в честь дочери или дочь назвал в честь яхты – на самом деле этого никто и не помнил, так как в ту ночь все жутко надрались от радости.

– Р-р-ро-м-ма-а! – вдруг заорал кто-то сверху. – Р-р-ро-о-м-ма!

И тут на плечо Роману опустился большой пестрый попугай и стал приговаривать ему на ухо:

– Совсем, подлец, птичку забыл, Р-ро-ма?

– Ну что ты, Карлуша, – ответил тот, – как я мог тебя забыть? Я тебе даже гостинцы принес.

– Да-а? – заинтересовался попугай. – Давай!

Роман покопался в кармане и достал небольшой пакетик.

– Вот, – сказал он, – я помню, тут твой любимый физалис.

– Я люблю тебя, Рома! – крикнул Карлуша, схватил пакетик и улетел.

– Ну что? – крикнул кто-то с борта яхты. – Поборы закончились, инспекция проведена, поднимайтесь.

Наверху их встретил небольшого роста подвижный и полноватый лысенький человек с очень умными и живыми глазами. Лицо его было смутно знакомо Северьяну.

– Привет, привет, – вскричал он, пожимая руку мальчику, – будь как дома. У нас не принято стесняться, и гости ведут себя как хотят и делают что хотят. Правда, всегда есть риск быть выброшенным за борт, но думаю, что тебе это не грозит.

Привет, Рома! – обратился он к балетмейстеру, – это твой протеже? Талантливый, говоришь? Ну, приглашай тогда на премьеру, посмотрим. У вас там, кажется, «Щелкунчик»? И кого он там танцует? А-а, Фрица, брата Мари. Ну, это для начала неплохо, надо глянуть, что из него выйдет. А ты сам подошел бы для роли крестного, Дроссельмеера, – пошутил он. – Проходите, покажи парню, что здесь и как.

Надо сказать, что посмотреть здесь было на что. Наверху были столы, ломившиеся от всевозможных яств, диковинных для мальчика. Череда бутылок с непонятными надписями и самых причудливых форм, цветов и размеров тоже впечатляла. Народ уже начал собираться около столов, так как поесть на халяву любили даже гурманы. Расторопные официанты в красных смокингах и бабочках быстро разносили еду, меняя грязные столовые приборы и посуду на чистые. Роман заботливо наложил Северьяну еды в большую тарелку и налил фужер минералки.

– Веселье начнется позже. Не перегружай мозги и желудок, – объяснил он мальчику.

Северьян смотрел на людей, оказавшихся в гостях у хозяина яхты Самуила Поплавского, и думал, что помогло им стать теми, кем они стали: богатыми, известными, успешными… Он тихо спросил об этом у Романа.

– Кому что, – ответил балетмейстер. – Кому талант, кому пройдошистость и подхалимство или воровство, кому приятная внешность и удачный момент. Ты знаешь, люди по большей части готовы на все, чтобы пробиться наверх и быть среди элиты, иметь возможность есть лобстеров и пить «Дом Периньон», ездить на дорогих машинах, носить сумасшедшие наряды и бриллианты. Многие не остановились бы ни перед чем. Они могут подсидеть кого угодно, предать друга, облить грязью – и все это за тридцать сребреников, то есть за то, что не жизненно важно. Ты резко отличаешься от них, малыш. Ты хочешь пробиться ради другой цели – чтобы достойно жить самому, и твоей маме, и Тоне.

– Ба, Ромка! – вихрем подлетел тут к ним какой-то плюгавенький мужичок с бегающим взглядом и стал хлопать Романа по плечу. – Давно тебя не видел. Ну, ты как?

– Привет, Алексей, нормально, – холодно ответил тот.

– Ну познакомь меня со своим новым другом, – жеманно произнес Алексей и томно облизал губы, глядя на Северьяна.

– Северьян, это Алексей Акулов, мой давний знакомый. Алексей, это Северьян, мой протеже, очень талантливый. Извини, Алексей, нас ждет мой коллега, надо с ним поговорить. Увидимся чуть позже. Не пропадай. Жду тебя на премьере.

Роман быстро потащил Севера прочь, увлекая его на нижнюю палубу.

– Знаешь, – говорил он ему тихо, – Алексей очень неприятный тип. С ним надо быть любезным, но стараться ни о чем не разговаривать и побыстрее сматываться. Он может пустить много самых разнообразных сплетен. Акулов работает корреспондентом в одной из желтых газетенок и очень любит делать пакости. Сторонись его. И не наживай в его лице врага. Проглотит и не подавится.

На нижней палубе Роман увлек мальчика в небольшую каюту, где курили кальян, предлагая на выбор ароматы: яблоко, персик, дыня, виноград и арбуз. Северьян удобно устроился в уголке, позволявшем тихо наблюдать за происходящим. Несколько мужчин и женщин сидели на полу на мягких разноцветных персидских коврах перед небольшими железными столиками-дастарханами, на которых стояли кованые пепельницы и турецкие стеклянные стаканчики с чаем или кофе. Сбоку от столиков возвышались пузатые, чудно украшенные кальяны. Попивая крепкий ароматный кофе и вдыхая фруктовые ароматы кальяна, мальчик стал чувствовать себя свободнее и раскрепощеннее, перестав смущаться. Ему было невдомек, что кроме безобидного фруктового ароматизатора и табака в кальян добавляют еще гашиш или другие интересные «допинги». Смутно и словно в тумане он уже сознавал, как купался в бассейне и как в сауне его растирал ароматическим маслом Роман. Потом кто-то делал ему массаж, и это было очень приятно, потому что все тело отзывалось на разминку мышц удовольствием, блаженно охватывавшим его с головы до самых кончиков пальцев на ногах. А потом, потом они оказались в комнате, на огромной кровати. Там был Роман и две какие-то девушки. Они все занимались любовью, и все вместе, и по очереди. Казалось, фантазия и возможности девушек неисчерпаемы. Все это запомнилось Северьяну какой-то чередой вспышек невыносимого блаженства, заставлявшего его снова и снова проваливаться с головой в омут сладких пыток. Никогда прежде он не мог себе представить, что секс – это так прекрасно. Измученный и расслабленный, он провалился в сон.

Утром, проснувшись, он увидал рядом с собой двух нагих девушек, прижавшихся к нему с обеих сторон. Романа рядом не было. Северьяну стало неудобно – он начал припоминать вчерашнюю оргию, и ему захотелось провалиться от стыда сквозь землю. Мальчик думал тихо встать и одеться, но тут проснулись девушки и стали его страстно целовать. Одна – в губы, другая же не стала терять времени и тут же опустилась ниже. У Северьяна мелькнула было мысль о Тоне, но она тут же пропала, сменившись нахлынувшей волной невероятного, дикого блаженства. Таких ощущений он еще не испытывал никогда. Перевернувшись, он подмял под себя девушку и резко, изо всей силы вошел в нее так глубоко, как только смог. Она пронзительно закричала и подалась на него, стремясь вобрать в себя его полностью, до конца. С другой стороны другая девушка мягко гладила его по спине, животу, проводя губами по бархатной и нежной коже. Это продолжалось снова и снова… Они провели в постели весь день, изредка прерываясь, чтобы что-то выпить или съесть бутерброды, которые им принесла одна из девушек, Лара. Другая же, Эля, принесла кофе, бутылку шампанского и сигареты. Роман так и не появлялся.

Девушки выяснили, как его зовут, и с улыбкой дразнили его Яном, а себя – его Инями. «Ты наш мужественный сексуальный бог, а мы твои маленькие богини», – говорили они. Северьян довольно ухмылялся, разомлев от безудержного секса и своих многочисленных побед. Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным и мужественным, и это было чертовски приятно! Какой-то непонятный червячок еще точил его изнутри, но усилием воли Северьян загнал его вглубь.

– Ты прекрасен, – шептала ему на ухо Лара.

– Ты совершенен, – говорила ему Эля.

– Ты божественен, – добавляла Лара.

– Ты сексуален, – утверждала Эля.

– Ты мужественен, – подытоживали обе.

– Ну ладно, девочки-мальчики, – произнес Роман, входя в дверь без стука. – Повеселились – пора и честь знать. Северьян, приводи себя в порядок, я должен тебя кое с кем познакомить. Девочки, по домам.

Девочки, не говоря ни слова, быстро оделись и вышли за дверь. Северьян пошел в душ и через пятнадцать минут вышел оттуда уже полностью одетый.

– Ну что, – подколол его Роман, – хорошие девочки?

– Да, – смущенно ответил Северьян и покраснел.

– Не тушуйся, Север, дело молодое, – хлопнул его по плечу балетмейстер. – Вот когда у тебя совершенно не встанет, тогда и красней, а пока нечего. Только помни, эти девочки – профессионалки, они многое могут и умеют, причем профессионалки очень хорошо обученные, они учились в Японии, в школе для гейш. Их туда специально посылали. Остальные не могут и сотой доли того, чем владеют эти. Это чтоб ты потом не разочаровывался. Так что придется самому работать с другими-то. Ладно, идем, я тебя познакомлю с нужными людьми.

Оставшееся время они бродили по яхте. Северьян уже не пытался запомнить имена знаменитостей, потому что они сменялись с калейдоскопической скоростью, скаля пьяные лица со всех сторон. Известный дизайнер, маститый художник, модный писатель, удачливый финансист… Северьяну льстило, с каким вожделением смотрели на него женщины, кидая раздевающе-оценивающие взгляды на юного танцора. Его коробило, когда таким же взглядом смотрели на него их мужья… Мир шоу-бизнеса извращен до основания. «Мама, мама, – думал про себя Северьян, – ты не знала, что это такое, когда хотела для меня такой карьеры и лучшей доли. Ты даже представить себе не могла, какие вакханалии устраивает себе элита мира. Но делать нечего, обратного пути у меня уже нет. Бедная Тоня. Она и не знает, что происходит со мной. Я думаю, что она не стала бы со мной разговаривать, если бы знала. Но Лара и Эля просто прелесть. Кто бы мог подумать, что секс – это так классно? Интересно, у Романа есть их телефоны?»

Роман же, словно подслушав его мысли, сказал:

– Я тебя уже немного изучил, поэтому хочу кое-что объяснить. Ты, наверное, стесняешься сейчас своей сексуальности и раскрепощенности? Того, что не хранишь верность подружке? Поверь мне, это глупо. Ты не сделал ничего плохого. Вы еще не муж и жена и даже не любовники. А потом, должен же ты научиться, как обладать женщиной, как суметь доставить ей удовольствие. Как научить ее доставить удовольствие тебе. Раньше, при царе, дворяне нанимали проституток, чтобы те обучили их сыновей искусству любви. Дорогой мой мальчик! Любовь и секс правят миром. Любовь и секс – это деньги и власть, это искусство выживания сильнейшего. Все люди – животные, только с высшим разумом, но животные, и ими тоже управляет инстинкт продолжения рода, инстинкт сохранения себя в будущих поколениях. Стыд тоже придумали люди, чтобы контролировать насилие и беспредел. Это приобретенное качество. Когда ты чуть повзрослеешь, то поймешь, что я прав. Посмотри, как хотят тебя эти дамочки, обвешанные мужьями и брильянтами. Каждая готова вырвать тебя с боем у другой из пасти. Гляди, как скрючиваются их нарощенные длинные ногти. Ты с ними поаккуратнее, а то окажешься в постели с обоими – и с мужем, и с женой. Это если тебя не пристрелят. Так что держись лучше меня, в этой среде ты еще малек, и тебе учиться плавать предстоит еще о-го-го сколько.

Северьян промолчал. Он понимал, что разбираться в этом болоте ему предстоит долго, и не спешил. Честно говоря, ему не хотелось туда влезать, но, как говорится: взялся за гуж – полезай в корзину или назвался груздем – не говори, что не дюж. Поставил цель – добивайся ее. Сбоев быть не должно. Так жил Северьян раньше, так собирался жить он и теперь. Тем более что выбора у него не было или почти не было. И потом, ему очень понравилось быть сильным и сексуальным, понравилось ощущение эйфории. Он постоянно думал об этом, вспоминал он и слова Романа о дозволенности в сексе, они запали ему в душу, ведь это был нормальный секс: мужчина и женщина, все естественно. Остальное как ненужное и мешающее он отбросил. Не вспоминал он и то, что Роман тоже был с ними в ту ночь. Так было комфортнее – не помнить.

Поздно вечером Роман отвез мальчика домой, сказав, что назначенная на завтра репетиция переносится на вечер.

Тоня тосковала. Она сидела у окна и смотрела на голые ветви деревьев, на серое небо, на мелкий противный дождь, монотонно капающий за окном, несмотря на зимний месяц декабрь. Ей казалось, что все кончено, что чудесные обещания Романа исчезнут, так и не воплотясь. А ее, Тоню, ждет только печальная жизнь в монастыре, полная молитв и одиночества, так как с таким изуродованным лицом жить в миру нельзя. Серая пелена отчаяния заползала ей в душу, хотелось по-бабьи громко и отчаянно завыть, катаясь по постели, биться в истерике с воплем отчаяния: «Почему? Почему, Господи, это произошло со мной? Я никогда не делала никому в своей жизни зла! Я еще так молода, я хочу жить, я хочу детей, любви. Хочу любимую работу! Я так много чего хочу! Я не должна хоронить себя заживо!»

Оказалось, что эти слова она произнесла вслух, сама этого не заметив, так как зашедший в палату Роман произнес:

– Тебе не придется хоронить себя заживо, – и весело ей подмигнул.

– Это еще почему? – с вызовом спросила она, с первого дня странно невзлюбив этого человека.

– Сейчас придет пластический хирург, он уже разработал схему твоей операции с учетом травмы. Посмотришь компьютерные распечатки и можешь давать свое согласие. Тогда тебя перевезут в клинику пластической хирургии и сделают операцию. Будешь красивой. Пройдешь реабилитацию, шрамы рассосутся – и хоть на подиум.

– Почему вы все это делаете? – с подозрением поинтересовалась Антонина. – Ни я, ни мама никогда не сможем отдать вам столько денег, мы бедные. Да и Северьян тоже.

– О деньгах не беспокойся, вам не придется мне ничего отдавать. Можешь считать, что мне просто стало скучно и я от безделья решил поиграть в Санта-Клауса, а ты нечаянно подвернулась под руку. Так что расслабься и не переживай. У Северьяна, кстати, тоже все хорошо, хоть ты и не спрашиваешь. У мальчика большое будущее, если он будет много работать и меня слушаться.

– Я спрашиваю у мамы, – надулась Тоня.

– Да ладно, – махнул рукой на нее балетмейстер. – Постыдилась бы, ушла вся в свои переживания, а как там твой парень, который готов для тебя в лепешку расшибиться, тебе и дела нет. Не стоишь ты его, краля. Вообще, все вы, бабы, одинаковы! Так что я это не для тебя делаю.

Тут пришел хирург, и они занялись обсуждением нового Тониного лица. На самом деле Роман решил сделать из девушки настоящую голливудскую красотку, поэтому под видом необходимости внесли изменения в корректировку лица с учетом изменения формы носа и губ, а также увеличения груди. Но это был сюрприз, и Роман с хирургом стойко хранили секрет. Роману хотелось посмотреть, как будет вести себя девочка, когда станет невероятной красоткой. Он подкинет ей работу в лучших домах мод, она возгордится, потом пара смущающих и шокирующих интересных мыслишек – и тогда Север достанется ему с потрохами, душой и мыслями… Viva la хитрость!

Антонину перевезли в Клинику пластической хирургии и реабилитации доктора Торнбека (который на самом деле, стыдно сказать, был Васей Ивановым, а теперь вот – Базиль Торнбек). После различных анализов и тому подобной суеты назначили день операции. Мама и Тоня очень волновались, но старались скрыть это друг от друга под маской заботы.

– Как ты сегодня спала, мамочка? – дрожащим голоском спрашивала Тоня.

– Хорошо, доча, – отвечала та, – а ты сегодня завтракала?

– Ты что, мама! – махала руками Тоня. – Мне же нельзя сегодня ничего, мне же наркоз давать будут!

Пришла медсестра и сделала ей в вену укол, сказав, что он предварительный. Через несколько минут девочка заснула. В клинике не хотели пугать пациентов, поэтому не везли их сразу в операционную, а делали укол в палате, после чего производили остальные манипуляции: перекладывали на каталку и увозили.

Когда Тоня проснулась, она увидела прикорнувшую в кресле мать.

– Мама, – позвала она хриплым, иссохшим после наркоза голосом, – мама, пить!

Та тут же вскочила и подала дочери стакан воды, предупредив:

– Один маленький глоток, только смочить губы и рот. Пока больше нельзя.

– Мама, – спросила опять Тоня, – уже все?

– Все, доча, все. Сказали, что, скорее всего, тебе не придется делать повторных операций, только будут лазером шрамы шлифовать, чтобы разгладились. Скоро ты опять станешь красавицей. Спасибо Роману и Северьяну. Когда снимут швы, ты, наверное, захочешь увидеть его?

– Посмотрим, – сказала Тоня, – я еще не знаю, буду ли я рада видеть свое новое лицо.

Зашедший в палату врач поздоровался:

– Здравствуйте, дамы! Хочу вас обрадовать. Операция прошла успешно, шрамов на вашем лице не останется, только там, где их видно не будет. Когда пройдет реабилитация, вы превратитесь в самую очаровательную из всех наших пациенток. Если будут какие-то вопросы или пожелания, обращайтесь. Я ваш лечащий врач Торопцев Валентин Тихонович. Прошу любить и жало-вать. Меню вам сейчас принесут. Вы можете из вашего диетстола выбрать что-то по вкусу. К сожалению, у вас еще будет болеть лицо и челюсти, поэтому только бульоны и протертая пища типа запеканки с мясом, протертым на тёрочке. У нас есть еще и салаты, которые вам тоже можно кушать, а также суфле из семги. Наша клиника старается максимально соответствовать мировому и европейскому стандарту, так что мы надеемся скрасить вашу жизнь здесь на время вашего невольного пребывания в этих стенах. Когда будете готовы, нажмите кнопку, медсестра запишет ваш заказ и принесет еду вашей маме. А вам, – обратился он к Тоне, – пока придется воздержаться от пищи. Всего доброго. – И врач ушел.

– Ну и дела, – ехидно сказала Тоня. – За не наши деньги нас так облизали, что даже не верится. Давай, мамуль, заказывай.

Все это время Антонина, тем не менее, регулярно ходила на перевязки и различные процедуры, молча терпела все, что ей предписывали, и никогда не возмущалась. Наконец настал тот день, когда должны были снять повязки. Пришел Роман, пришла мама. Внизу под окнами тенью бродил Северьян.

Антонину увели в процедурную. Через десять минут дверь ее палаты открылась и вошла Тоня. Но это была не она. Хирург действительно постарался на славу – вошедшая девушка была неземной красоты. Даже Роман потерял голос и молчал, глядя на нее. Вошел довольный хирург и громко спросил:

– Ну как?

– Божественно! – произнес Роман.

– Невероятно! – потрясенно произнесла Инесса Петровна.

– Тоня? – спросил врач.

– Мне надо привыкнуть… – тихо прошептала она. – Это красиво, невероятно красиво, но это не я. И моя грудь, она тоже стала другой и такой потрясающей.

– Я могу позвать Северьяна? – спросил Роман.

– Извинитесь перед ним за меня, но лучше в другой раз, я хочу сейчас побыть немного одна. Привыкнуть к самой себе.

– Роман, я хотела бы вас поблагодарить. Я не знаю, что я делала бы без вас. Вы спасли меня и мою жизнь, – сказала Антонина, когда врач и мама вышли обсудить какие-то моменты дальнейшей реабилитации.

– Не стоит благодарности, – усмехнулся тот, – благодари Северьяна.

Тоня внимательно посмотрела на балетмейстера и задумчиво произнесла:

– Скажите, вы ему чем-то обязаны или он вам? Почему вы это для меня сделали? Я должна знать. И вы здесь сами, лично, несмотря на то что у вас много дел. Вы же человек известный?!

– Ты проницательная девочка, – развязно произнес тот. – Может, тогда сама догадаешься почему? Да, в этой жизни ничто не бывает за так, это ты верно подметила.

– Северьян что, подписал с вами какой-то кабальный контракт? На несколько лет?

– Практически, дорогая, – ответил Роман и фамильярно похлопал ее по плечу, – только он продал мне ради тебя свою душу и… свою задницу. – Ядовито усмехнувшись, он с наслаждением наблюдал, как побледневшая Тоня пытается ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть, как расширяются от ужаса ее глаза, как открывается в немом крике рот. – Выздоравливай, дорогая, ты теперь красотка. Найдешь себе еще принца, – сказал Роман и вышел, аккуратно и тихо затворив за собой дверь.

Тоня осталась в больнице еще на две недели, пройдя курс психологической реабилитации, после чего в середине февраля успешно выписалась домой. Благодаря Роману ее стали осаждать многочисленные агентства с предложением поработать на них моделью. Сначала она отказывалась, мотивируя это недостатком сил и нежеланием делать модельную карьеру. Но мама уговорила ее попробовать. Ради мамы она согласилась. В принципе, ей было уже все равно. После душевной травмы, которую нанес ей Роман, девушка разочаровалась в жизни и в людях. Выйдя на подиум, Антонина сразу завоевала известность своей невероятной внешностью и интригующей историей превращения Золушки в принцессу при трагических обстоятельствах. С журналистами она не общалась категорически, ставя это условие на первое место в любом контракте. Негодяев, изнасиловавших девушку, так и не нашли. С Северьяном Антонина так и не встретилась, упорно отказываясь его видеть и ничем не мотивируя свой отказ. Девушка стала много зарабатывать. Параллельно она поступила в юридический институт и заочно окончила его. Отдала Роману все деньги, которые тот потратил на ее операцию. Позже Антонина вышла замуж за французского миллионера Шарля Круазо и переехала в его замок в провинции Шампань вместе со своей матерью. Шарль очень красиво за ней ухаживал и буквально боготворил ее. На ее слова о том, что подарить детей ему она не сможет никогда, миллионер махнул рукой и сказал, что это не важно. Ради своей любимой он готов не иметь детей вовсе или усыновить десяток. Антонина Круазо тайно спонсировала постановку балета «Суламифь», написанного одним современным американским композитором и произведшего фурор во всем мире, в которой знаменитый танцовщик Северьян Полунин исполнял главную партию. Ухватившись за слова об усыновлении, знаменитая модель удочерила троих русских детей: двух девочек и одного мальчика. Она занялась благотворительностью и лично опекала несколько российских детских домов. В настоящее время счастлива или почти счастлива…

Северьян очень обиделся на Антонину за то, что она не захотела его видеть. В эти дни Роман стал ему настоящей поддержкой и опорой, в какой-то степени заменив недостававшего мальчику отца. Несмотря на свои многочисленные пороки, балетмейстер умел тонко чувствовать и смог спасти душу своего друга от депрессии и отчаяния, в которое так умело его сам же и вверг. Немало поспособствовали этому Лара и Эля, девушки-профессионалки, с которыми Север познакомился на яхте. Совсем скоро Северьян стал танцевать все ведущие партии у Романа, и его имя прогремело на весь мир. Посмотреть на него любители балета съезжались отовсюду. Часто ему предлагали различные контракты, суля невероятные выгоды, но он отказывался, говоря, что ему хватает и денег, и славы. Он купил матери дом в Швейцарии, дом в Ницце, дом на Багамах и заваливал ее подарками. Семьей он не обзавелся, предпочитая многочисленных подружек. К Роману Север относился снисходительно, но все же с налетом благодарности. Он так и не решил, к добру ли была произошедшая с ним история и произошедшая в нем перемена. Он не хотел думать об этом. А еще он очень любил высоту и по-прежнему любил смотреть в окно, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы, которые смутно бродили в его душе.

Иногда он чувствовал в себе какую-то пустоту и неестественность, как будто потерял что-то очень важное.

Тогда его засасывала депрессия, и он просил всех называть себя Севером (холодным) или Яном (двуличным) – в зависимости от степени и силы депрессии.

Когда у него все ладилось, то для всех он был, как и в детстве, исключительно Северьяном.

Зимбабве на Рождество

Мария сидела дома одна и глядела в окно. Падающий крупными хлопьями снег медленно ложился на землю, укрывал деревья, машины, дома, красиво кружился в свете фонарей – в общем, весьма обычная зимняя картина, типичная для Рождества. Но настроение у Марии не было праздничным. Нельзя сказать, что у нее все шло плохо, скорее, так, ни шатко ни валко. Близких рядом – никого, с работой тоже как-то не складывалось, муж уехал в командировку на целый год в Зимбабве и, похоже, возвращаться не спешил, даже звонил нечасто. Сказочное слово Зимбабве казалось ненатуральным и звучало ехидной насмешкой, словно выражение – муж ушел к любовнице.

«Олег… человек, за которого я выходила замуж, замирая от счастья, когда он надевал мне на палец кольцо и клялся быть со мной и в горе, и в радости… Почему, когда люди расстаются надолго, между ними словно рвется какая-то ниточка, связь, и все становится по-другому? Я так плакала, когда он уезжал… Да, мы договорились, что нам нужны деньги и эта поездка необходима… Но так плохо, одиноко… А он там, где тепло… Говорят, что уезжающему всегда легче, чем тому, кто остается. Наверное, это правда. Неужели все? Мама говорит: «Найдешь себе другого». А если я не хочу… другого? Тогда что? Мы были счастливы вместе. А что сейчас? Где его дурацкие шуточки, разбросанные по всей квартире носки, записочки, оставленные на холодильнике, ласковые любовные эсэмэски?.. Мне холодно… холодно в двух шерстяных свитерах под теплым одеялом, потому что его нет рядом. Я так устала ждать. Иногда мне кажется, что в мире наступила полная тишина и кругом серая пустота, и ничего не хочется…»

М-да… зачем готовить еду, идти в церковь, зажигать свечи, гадать, как когда-то в детстве, на кофейной гуще или на колечке с волоском с подружками-одноклассницами, замирая от восторга и ужаса, сладкими волнами прокатывающимися по позвоночнику и тянущими низ живота непонятным томлением? Зачем все это? Зачем библейское имя М-А-Р-И-Я, данное матерью? Реальная жизнь не оставляет места сказочным историям. Она вспоминала, как рыдала в детстве над рассказом Ханса Кристиана Андерсена «Девочка со спичками», вспоминала, что потом долго отказывалась брать в руки его книгу, ненавидя автора за ту историю и еще за одну – «Девочка, наступившая на хлеб». Почему так? Ведь так же нельзя. Вспомнив, она передернулась: это осталось в ней на всю жизнь – неприятие подобных историй. Жестокосердие автора к своим персонажам, жизни – к людям, бога – к верующим…

«Блаженны нищие духом…» Почему блаженны? У них же не было выбора, и дух тут ни при чем: нищие не выбирают путь свой, не от силы духа он, от того, что просто так сложилась жизнь. Блаженны… значит, счастливы? Нет, вряд ли. Или это в значении другом… И тогда, став блаженным, можно не страдать от боли, голода, холода, одиночества, тоски?.. Да и откуда взять этот дух, силу, чтобы воспрять и верить, нести добро и свет в мир?

Мария вспомнила свою подругу Лизу, которая пела в церковном хоре в одном из московских монастырей и время от времени рассказывала о том, что творится в божьем приходе. Оказалось, что бесы сильно искушают святых отцов и не дают им покоя, смущают разными греховными мыслями, толкают на безрассудные поступки, на похоть, чревоугодие, алчность… Как исповедовать служителю, когда он сам грешен?

Выйти бы в магазин. Надо купить хлеб и сигареты. Можно еще бутылочку красного вина в честь праздника, ну и так, немного согреться. Сочельник. Сразу на ум приходит позапрошлый век, бубенцы летящей тройки, старинные картинки, уютный дом, в котором собирается за праздничным столом большая семья в нарядной одежде, с улыбками и предвкушением чего-то прекрасного. Хрустящая бумага, в которую завернуты подарки, перевязанные шелковыми лентами… И еще балы, благоухание духов и свечей и чей-то хрустальный смех, колокольчиками рассыпающийся в отдалении… Гости, вваливающиеся с мороза в тепло и блаженно вдыхающие кухонные ароматы, потирая замерзшие негнущиеся пальцы, с трудом расстегивают пуговицы, пристраивают свои пальто и шубы на вешалки, готовые рухнуть под грузом зимнего гардероба, а потом с торжественными и загадочными улыбками достают подарки…

Решительно поднявшись, Мария направилась в коридор, сняла с вешалки дубленку, сунула ноги в сапоги и, надев на плечо сумку, быстро вышла из квартиры, стараясь не думать о том, что на улице промозгло и холодно.

Осторожный черный и влажный нос медленно высунулся из подвала, нюхая острый, колкий воздух. Медленно и нерешительно на белый мягкий ковер снега вылез маленький пушистый комок, за ним выкатились еще два, а потом неторопливо и грациозно появилась она – кошка. Оглядывая своих несмышленых детей, радостно тычущихся носом в снег, огляделась по сторонам. Опасности не было. Она чуяла ее за версту, но сейчас все спокойно. Скоро должна подойти одна весьма почтенная особа, которая кормила их рыбой. Пора показать ей, что в семье пополнение, может быть, человек догадается, что не мешало бы увеличить ежедневную порцию. Зима отнимает много энергии. Дети еще пьют материнское молоко и спят, прижавшись к теплому маминому животу, а ей надо восстанавливать силы. К тому же одних оставлять малышей опасно. Она помнила, как когда-то, уйдя на поиски пищи, оставила тех, других детей в теплом подвале, а вернувшись, нашла маленькое окошко зарешеченным, заваренным стальными полосами, так что пролезть обратно уже не представлялось возможным. Мечась в поисках более-менее большой дыры или хоть какого-то выхода, вернее, входа, она звала их к себе, но малыши были слишком малы и только безутешно пищали, забраться наверх к окошку они не могли. Все дни, пока они умирали там, в одиночестве, она просидела под этой жестокой решеткой и умоляюще смотрела на прохожих, но их ноги проходили мимо, никому не было дела до ее материнского горя. Только тогда, когда она почувствовала, что малейшее проявление жизни ушло из подвала, что дети покинули этот мир, ушла не оглядываясь. С тех пор минуло много времени, и она старалась не вспоминать о той истории, просто всегда была осторожной и не уходила никуда без детей. Теперь три ее малыша знакомились с таким забавным понятием, как снег, и она снисходительно смотрела на их детские игры, ожидая с нетерпением еды.

Но вот и она, кормилица. Доброе и немного усталое лицо, пальто, пахнущее домашним уютом, рыбой и докторской колбасой, старенькие ботики, о которые так приятно тереться боком…

– Умница моя, детишек вывела погулять на Рождество? Ты моя хорошая, – раздался знакомый голос. – Ах, какие прелестные котята.

Женщина умильно разглядывала малышей.

– Что там такое, Васильна? – спросил кто-то сзади.

– Погляди, Мария, какая прелесть! – обернувшись и узнав соседку, позвала женщина.

– Да, симпатичные. Они все хорошенькие, когда маленькие. Я в магазин. Вам чего-нибудь купить?

– Да ты вон лучше им купи или вот возьми себе подарочек на Рождество! Это же тоже живая душа, и тебе веселее будет.

– Ой, Васильна, не уговаривай. Мне дома еще такого блохастого не хватало. Всю квартиру загадит, они же дворовые, неприученные.

– А ты и приучишь. Кошки вообще смышленые.

– Нет-нет. Благодарствуй. Я уж как-нибудь так.

– Ну как знаешь. Я бы взяла одного, но куда я всех-то дену?

– С Рождеством, Екатерина Васильна!

– И тебя также, Машенька!

Мария направилась в магазин. Поскальзываясь на раскатанной пацанами дорожке, думала о том, какая же хорошая женщина Екатерина Васильевна, добросердечная, милая. Вот, не лень же ей ходить кошек кормить. В магазине глаза сами стали отыскивать рыбу и кошачью еду – праздник все-таки. Что ж я, совсем бездушная? Куплю пару пакетиков с едой. Пусть их…

Брать животных в дом Мария зареклась три года назад, когда подобрала на улице маленького котенка, еще полуслепого, неловко стоящего на лапках, слепо тыкавшегося в картонные стенки коробки. Почему-то он очутился там один. Тщедушное тельце кишело паразитами, и оказалось так больно смотреть на это маленькое умирающее существо. Она сжалилась и забрала его домой, назвав Лаки – счастливчик. Муж тогда в насмешку обозвал ее «мать Тереза», а она, благо была в отпуске, взялась выхаживать кроху. Вымыла его с дегтярным мылом, вытерла насухо, чтобы не простудился, и осторожно подсушила феном. Потом выкармливала из пипетки, массировала животик, гладила, нашептывая ласковые слова. Он прожил у нее три дня. В последний день уже было видно, что малышу плохо. Он закатывал глазки и постоянно жалобно ее звал, попискивая все слабее и слабее. Мария держала его на руках, в отчаянии не зная, что предпринять. В ветлечебнице, куда она позвонила, сразу сказали, что такому малышу помочь не смогут. Шутка ли, ему и от роду было дней пять, не больше. Вот она и сидела, держа его на коленях и поглаживая по маленькой головке и дрожащему тельцу. Ночью он умер. Наутро Мария похоронила его в лесу и потом еще двое суток рыдала, коря себя за то, что не сумела спасти. Выйдя же на улицу, в изумлении наткнулась взглядом на машину, стоявшую у соседнего подъезда, с необычным номером LUCKY.Что это было? Знак? Но какой? Мария не знала, но от сердца немного отлегло, словно это он давал ей понять, что не сердится, наоборот, благодарен за то, что пусть на три дня, но она продлила ему жизнь, что он умер не в одиночестве…

Мария медленно возвращалась домой, бережно неся себя по скользкой тропинке. На подходе к дому увидела уже целую делегацию, состоявшую из Васильны и соседки с первого этажа Карповны с малолетней внучкой Верочкой.

– Ну что, Мария, давай, подходи. Мы на Рождество решили доброе дело сделать. Давай-ка усыновим детенышей. Выбирай. Мы с Карповной тоже возьмем. Это божье дело. Морозы грядут, завтра до минус тридцати обещают. Подохнут же…

Мария открыла рот, посмотрела на умоляющие глаза маленькой Верочки и вдруг, повинуясь бесшабашному импульсу, кивнула:

– Возьму. Этого. – Подхватила подкатившийся к ней серый комочек и тут же спрятала за пазуху – отогреть. Тот затих, немного пошебуршился под шарфом и довольно заурчал.

Кошка настороженно взглянула на людей и вопросительно мяукнула. Васильна нагнулась к ней и сказала:

– Не беспокойся, твои детки будут счастливы и в тепле. Их никто не обидит.

Подхватив оставшихся котят, Карповна с Верочкой, Васильна и Мария направились к дому. Кошка осталась сидеть на снегу одна, перед пластмассовой тарелкой с уже подледеневшей рыбой. Ей было одиноко и неуютно, она не понимала, зачем забрали ее детей. В ночном небе зажглась яркая Рождественская звезда, словно напоминая о празднике, чудесах и сказке. В окнах домов ярко и торжественно светились разноцветными огоньками наряженные елки, тени людей мелькали в туманной дымке занавесок. Верочка уже спала, радостно улыбаясь во сне своему новому маленькому другу, сопящему в кукольном домике на мягкой подстилке. Васильна тоже устроила своего нового постояльца с комфортом и теперь, довольная, пила на кухне чай с сушками, макая их в горячую жидкость. Мария… Мария сидела и смотрела на полосатого серого котенка, размышляя о том, как же его назвать, ведь это все равно что дать новую жизнь. Она просто боялась. А потом как-то вдруг сразу пришло в голову, что можно дать ему имя Зимбабве. Пусть будет Зимой. Или нет, Зямой. Кто его знает, мальчик он или девочка, но даже если и мальчик, Зяма вполне подходит. И вовсе это слово не тягучее, не ехидное, а наоборот, теплое, немного смешное и какое-то детское.

Что-то странно и тоскливо толкалось Марии в грудь. Она задумалась, отогнала пришедшую в голову мысль, потом подошла и взглянула на градусник. Схватив с вешалки пальто, в одних тапках на босу ногу сбежала по лестнице и, приоткрыв дверь подъезда, позвала:

– Кис-кис-кис!

– Мяу? – раздалось неподалеку.

– Ладно уж, пойдем. Рождество же, – произнесла Мария и пошире распахнула дверь. – Давай побыстрее, холодно.

Кошка осторожно и неторопливо, словно не веря происходящему, проскользнула в подъезд и остановилась, вопросительно глядя на женщину.

– Поднимайся, – сказала Мария.

В квартире животное первым делом кинулось к своему детищу и, удостоверившись, что с малышом все хорошо, облизала его, а потом расслабилась и замурлыкала.

Мария налила ей в блюдечко молока и достала пакетик с купленным сегодня кормом. Неожиданный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть.

– Кто там? – Не дожидаясь ответа, она распахнула дверь. – Олежка?

На пороге стоял улыбающийся муж.

– Не ожидала? Я решил сделать тебе сюрприз, но, похоже, у меня их будет для тебя целых два.

Он распахнул полы пальто и достал оттуда котенка.

– Вот, подобрал. Я же помню, как ты трепетно относишься ко всякой живности, а на улице мороз. Я решил, что на Рождество это будет хорошим подарком. Как назовешь?

Мария расхохоталась и обняла мужа.

– Проходи, – выдавила она, смеясь. – Боюсь, у меня для тебя тоже есть два рождественских сюрприза. Да еще каких!

О-zero

Так тихо… Над озером стелется белесоватой кисеей туман, в воде плещется рыба, или, может быть, это только ветерок гонит волны к берегу, и они бьются о полуразрушенные, давно сгнившие деревянные мостки… Вдали вырисовывается упругим горбом остров, похожий на спину большой доисторической рыбы или мифического чудища Несси, застрявшего в мелковатой водице, да так и уснувшего, выставив чешую-деревья навстречу небу, матово-серая муть которого перемежается темными сгустками туч, наплывающими на отражения гигантских рыбьих плавников – холмов острова. В лесу медленно и важно, со знанием дела, кукует кукушка, отсчитывая суеверным скупые года, перекликиваются звенящими голосами птицы, встречая новое утро, и где-то там, вдали наверняка бродит хозяин леса, обходя дозором свои лесные владения. Рыжие, словно облитые солнцем, матерые стволы сосен тянутся вверх, и, подражая им, пытаются выиграть соревнование березы. Мокрые колокольчики ландышей бессовестно пахнут счастьем, вплетая свой запах в единую симфонию свежести и озонового буйства, дурманящего городского жителя, привыкшего к выхлопным газам и ядовитой атмосфере урбанизованной жизни… Все хорошо… В этом чудном Пoозерье все хорошо, и кажется, ничто не нарушает этого спокойствия.

Так повезло, что мы приехали сюда в «плохую» погоду, когда холодно и вовсю зарядили дожди, а народ, собиравшийся на шашлыки, рыбалку и пьяный оттяг, отменил заказ, оставив нас единственными гостями турбазы.

Нашу компанию многие называют странной: не едим мяса, не пьем водку. Мы… медитируем. Наслаждаться природой, ее первобытной мощью и силой, внимательно прислушиваться и присматриваться к миру считается чудачеством, и люди принимают нас за… не совсем нормальных, вернее, чокнутых. Ведь слушать тишину, щебет птиц, вместо того чтобы включать попсовую музыку с поднадоевшим набором бессмысленных слов, – это… чудачество.

Ты… не со мной. Любишь шумные тусовки, приглашения в гости, предпочитаешь толпу и драйв. Что заводит тебя? Очередные победы над длинноволосыми мальчиками или стрижеными девочками (унисекс forever), виноградными гроздьями виснущими на тебе, когда, блистая эрудицией, ты восхищаешь, притягиваешь взгляды, заставляешь плавиться от желания и вожделения и наслаждаешься полученным эффектом, впитывая адреналин в замерзшее свое сердце? Отчего же я до сих пор думаю о тебе и душа моя свивается, скручивается, как засохший чайный лист, горчит послевкусием модных салонов? Могут ли быть более разные, непохожие, полярные существа на земле? И я, понимая все, осознавая бесперспективность и бесполезность, назло даже себе храню тебя под сердцем, вынашиваю, как ребенка, отчаянно, безнадежно, бессмысленно… Возлюбив, я породила чудовище, вернее, подпитала его/твое эго.

Я собираюсь с силами и «ухожу в центр» – собираю хаотичные мысли и изъеденные ржавчиной безысходности чувства и опускаю их в «центр» – точку ниже пупка, откуда и стараюсь осязать этот мир. Находясь в точке баланса, ты можешь контролировать потоки энергии, не растрачивать даром последние крупицы сил, потому что иначе остается только кричать, глупо, зло, беспощадно выть, вытянув шею и напрягшись в струну, словно некая безумная выпь, замершая камышовым стеблем в своем болоте и до одури уставшая жить.

Я не хочу любить, не хочу страдать, в моей анахате поселился огромный серый булыжник, который даже не дает мне нормально дышать, только судорожные короткие всхлипы местами прорываются наружу, сквозь толщу комковатой боли.

– Мам, ты меня любишь?

– Конечно, котенок. Спи.

– Я никогда никуда не отпущу тебя. Когда ты отпускаешь мою руку, я уже скучаю. Дай мне твою кофточку, я обниму ее и засну.

– Конечно, моя хорошая. На…

Я убегаю от себя. Убегаю от дочери туда, к озеру – прохладному ледниковому озеру, пытаясь взять у него эту тихую мощь, чтобы поселить ее в своем «центре», чтобы не сойти с ума или (дай бог!) снова научиться радоваться каждому наступающему дню.

Сегодня мы разучиваем новые движения цигун, работаем с энергиями, медитируем. На какое-то время становится легче, особенно если с тобой бок о бок друзья, такие, с которыми не чувствуешь себя отверженной.

Прибегаю в дом, радостная и счастливая, наполненная светом и надеждой. Муж сидит за столом с чашкой чая, мерно стуча о ее керамические края металлической ложкой, и вызывающе бросает:

– Опять шаманила?

– Да.

– Не надоело?

– Нет.

– Мне противно видеть, как ты перед ними лебезишь. На цыпочках ходишь.

– Ошибаешься.

– Как же… Догадываюсь, что между нами все кончено. Одного не пойму: зачем мы продолжаем эту комедию? На фиг ты меня сюда притащила? Что волком смотришь?

Его взгляд неотступно сверлит меня, точно пытается сломать тот хрупкий стерженек силы, который еще помогает мне держаться прямо, не скрючиваться, как больному подагрой, не сдаваться. Война в отдельно взятой ячейке общества… Отворачиваюсь и ухожу. Мне нечего сказать. Я не могу объяснить ему, как бы я могла ощущать мир, если бы в нем еще существовала любовь, которая связывает два существа на этой земле. Нас нет в этом мире, в смысле, нас двоих в едином пространстве просто нет, это лишь остатки ветхого фантома, изъеденного молью фетра, который рано или поздно рассыплется, расползется на атомы, оставив только зигзагообразный след zero. Агония отношений мучительна.

Дочь смотрит внимательными глазенками и спрашивает: «Мам, ты любишь папу?», «Почему женщины гораздо нежнее мужчин?», «У папы плохое настроение?» Что я могу ответить? Она идет со мной медитировать… Ей нравится проделывать загадочные манипуляции ручонками, осязать невидимую энергию, говорить с озером… Перед сном она задумывается и со вдохом констатирует: «Папе здесь плохо». Да, милая, ты права, проблема в том, что в другом месте наверняка лучше не будет. Как сказать тебе об этом? Да, верно, и не надо, ты же все чувствуешь. Взрослые думают, что дети малы и глупы, недооценивают возможности их ума и видения. Ты знаешь, моя малышка, ты все знаешь, просто не хочешь верить в это, как и я, правда?

Я иду по тропинке и слушаю, как вкрадчиво шуршит дождь, лаская подрагивающие от наслаждения листья деревьев. Впереди серебристо-черная гладь озера, мерцающая кривая дорожка осколочно светящегося месяца пляшет на воде свои безумные танцы. Моя мантра незатейлива и проста: «Все будет хорошо. Когда-нибудь все обязательно будет хорошо. Правда?»

В отливающем свинцом небе утробно погромыхивает приближающаяся гроза, и напряженно застывшее озеро меняет свой мертвенный глянец на зигзагообразную рябь, напоминающую пустую картинку закончившего вещание телеканала…

Сердика

От старых полуразрушенных храмов всегда веет какой-то непонятной силой, иногда притягательной, иногда недоброй. Вот и сейчас Маришка ходила вокруг ротонды храма Великомученика Георгия (построенного еще во II веке, когда на месте Софии было поселение Сердика) с желанием прикоснуться к старым крошащимся камням, нагретым солнцем, приложить ладонь, услышать гул прошлого, словно через это прикосновение можно воспринять, осознать что-то важное, пришедшее из глубины веков… Зачем люди хотят знать, кем они были в прошлой жизни? Простое ли любопытство движет вопрошающими или необходимость вспомнить, осознать прежние ошибки или опыт, который пришел с болью, страданием, потерями? Кто ты?.. Кто ты?.. Кто ты?.. Мысль, как звук, витает в опустевшем храме, гулко отталкиваясь от стен и наполняя уши пронзительной многозначительной тишиной, тревожащей, неоднозначной… На округлом куполе храма проступает полустертое лицо то ли ангела, то ли святого – невероятно прекрасное. И так трудно оторвать взгляд от его мерцающих кадмиевой синевой глубоких глаз, когда заигравшийся солнечный луч внезапно скользнет по его щеке и губы вдруг дрогнут морщинкой мимолетной улыбки… Уходя, она оборачивалась снова и снова, всматриваясь, вчувствываясь в этот образ, словно одна из тайн наконец открылась ей внезапно и произошла встреча – важная настолько, насколько может быть важным первое свидание с миром малыша, положенного на живот только что родившей матери, когда из внутренних ощущений вовне приходит настоящее чудо и ты, сопричастная тайн, начинаешь верить и в свое могущество сотворца вселенной.

Полузабытое и почти мифическое место – София. Маришка помнила, что когда-то жила здесь, ходила в школу, играла с подружками в парке Победы, ездила на другой конец города на курсы французского, но все это теперь казалось ей нереальным сном, потонувшим в глухой зыби времени… Двадцать четыре года назад она уехала отсюда в Москву, чтобы только теперь вернуться в края воспоминаний. Она не помнила церковь, в которой ее крестили, хотя всегда чувствовала, что вспомнит, как только окажется там, но нет – память молчала, вместо того чтобы быстро и услужливо нарисовать дополнительные детали картины событий, представляющихся в сознании такими значительными, монументальными и серьезными. Только пешеходная улочка, ведущая к площади Славейкова, да дребезжащий, как в детстве, неуклюжий трамвай медленно трюхали по закоулкам памяти, мешая воспоминания с новыми благами цивилизации: выросшим в центре сквера «Макдоналдсом» и отделанной лакированным деревом, словно вылизанной коровьим языком, гламурной кофейней.

Тем не менее бродилось Маришке тут хорошо. Купив карту Софии, почти не глядя она доходила до избранной точки, для того чтобы тут же выставить новую цель: школа – собор Александра Невского – Русская церковь – Любен Каравелов… Последняя точка в списке – место, где она когда-то жила с родителями, – самая волнующая. Раньше оно ей казалось несколько больше и шире, как кажется в детстве практически все, если ты умещаешься под столом с нависающей скатертью и смотришь через толстые кисти бахромы на узловатые от вылезших вен бабушкины ноги в плотных чулках, которая делает вид, что уже целых полчаса не может отыскать свою шебутную внучку. Подъезды заперты на замок, и, чтобы попасть внутрь, надо иметь ключ или звонить кому-то в домофон. На Любен Каравелов до сих пор живет ее подруга Петра, тогда попросту Петька, с которой они вместе гуляли в незапамятные уже времена. Тревожить человека через двадцать четыре года отсутствия? Боязно. Именно боязно, потому что чувствуешь себя не в своей тарелке.

Да… папа… папа… Сколько ни говори себе, что ты тут ни при чем и он сам выбрал путь – отдалиться от тебя, червячок сомнения, а может быть, неугомонный бес подначивает и подтачивает изнутри, шепча: «Но ты же могла сделать больше? Могла найти слова для того, чтобы он был ближе? Тебе же всего этого было просто не надо, лишние хлопоты… Так гораздо проще, на нет и суда нет: усе, господа присяжные заседатели! А тут теперь турусы на колесах разводить вздумала. Теперь поздно. Папы больше нет, исправить ничего нельзя; понимаешь окончательно и безвозвратно – НЕЛЬЗЯ. Давай-давай, иди: получай наследство, выясняй обстоятельства, суммы, причитающиеся тебе по законному и непреложному праву единственной наследницы. Ты же, собственно говоря, за этим и приехала!» «Нет, – возражала голосу Маришка, – не за этим, вернее, не только за этим. Я так стремилась сюда, назад в мое детство, чтобы прикоснуться к теплу, которое согревало меня здесь, к тем крепким отцовским рукам, которые подбрасывали меня в воздух и всегда обязательно подхватывали за несколько сантиметров от земли… Я хочу узнать, как он тут жил без меня, без нас с мамой, о чем думал, чего хотел…» «Ой-ой-ой! – отвечал голос. – Посмотрите-ка на нее! Подумаешь, как он жил. Да плохо жил: в бедности, в каморке без окон, на чердаке, на таване[19], где десять комнат и один туалет с душем, общественные, засаленные и склизкие от множества человеческой ежедневной телесной грязи. Хых! Ты же помнишь все это из прошлого, только тогда каморка ваша была в два раза больше, но много ли одному надо? А теперь, кроме нескольких квадратных метров земли, так и вообще ничего». «Заткнись!» – твердо сказала Маришка голосу и пошла прочь, уже не оглядываясь на дверь, ведущую для нее уже в никуда, и на до сих пор висевшую сбоку табличку с фамилией отца. Странно, человека уже нет, а написанные на полосочке бумаги буковки, насмехаясь, утверждают обратное.

– Эмми? Леля[20] Эмми?

– Да… Маришка… Боян умер…

– Папа?

– Д-да…

– Когда?

– Сегодня девять дней.

– Почему?

– Сердце. У твоей матери есть свидетельство о разводе с Бояном?

– Не знаю…

– Я у нее спрошу. Ладно.

– Да.

– …

Короткие гудки в трубке оставили чувство недоумения и легкого дискомфорта. Слова не жалили – долетали из какого-то набитого серой ватой пространства, оставляя душное ощущение невозможности вздохнуть полной грудью, сделать хотя бы один большой глоток свежего воздуха; они путались и пересекались, входили в голову и опять исчезали, чтобы вернуться зеркальным отражением, как в детстве, когда, высунув язык, ты выводишь непонятные закорючки и, поднося к бумаге маленький круг зеркала из использованной мамой пудреницы с отломанным витком сочленения, вдруг видишь искомую фразу.

Боль стала доходить гораздо позже.

Через несколько дней.

А потом, превозмогая себя, найдя в себе металлический стержень воли, Маришка металась, обменивая просроченный загранпаспорт на новый, делала документы, визу и убеждала чиновников в необходимости срочно вылететь в Софию из-за смерти отца. Как ни странно, ей шли навстречу и тогда, когда, казалось бы, этого просто не могло произойти. Зачерствевшие на своей неблагодарной работе сотрудники бюрократических волокит и проволочек внезапно поступались «принципами» и совершали невозможное – просто так, без взяток, из вдруг проснувшейся человечности. Зато, прилетев в Софию, Маришка узнала, что леля Эмма пыталась получить наследство, благоразумно умолчав о наличии такового в разговоре с Маришкой и соответственно умолчав же о существовании иного наследника, кроме себя самой, в Судебной палате. Поразившись соотношению отношений «бюрократы – тетя», Маришка встала в позу и отвоевала половину отцовского наследия – полдома в некоем поселке в горах, в часе езды от Софии. Леля была в шоке. Изменившееся и постаревшее, но все еще красивое лицо ее не выражало добрых чувств к давно забытой племяннице, а когда-то… Когда-то в детстве леля Эмма, нежно любимая леля, была такой родной и близкой, щекотала и зацеловывала Маришку до безудержного смеха и колик в животе…

– Ты понимаешь, мам, я бы отдала, я бы все отдала, но зачем она так со мной? За моей спиной? Если бы она сказала правду!

– Мариш, нельзя быть такой наивной. Люди и за копейку удавиться могут. Или удавить.

– Ой, мам, ну это уже глупость.

– А кто тебе сказал, что люди умны и добры?

– Люди разные бывают.

– Бывают. Ну и принимай их такими, какие они есть.

– Может, отдать ей все?

– Ты думаешь, она тебя поблагодарит за это? Нет. И любви ты от нее все равно не дождешься. У Эммы двое взрослых сыновей, а у тебя – дочь. Каждый думает о своих детях, своей выгоде.

– А по-человечески нельзя?

– Не со всеми. Тебе же эти деньги тоже нужны.

– Нужны. Но мне как-то все равно. Главное, папы больше нет, и ничего не изменить.

– Если бы он хотел оставить все Эмме, написал бы на нее завещание. Не забывай, Боян был юристом и всё прекрасно понимал. Он хотел, чтобы что-то осталось и у тебя. Это за период его молчания, за отдаленность от нас, за неумение быть рядом.

– Тот мужик, Константин, ну, у которого папа работал шофером, сказал, что Боян ни разу не заикнулся о своей семье, дочери.

– Боян не из тех, кто каждому встречному рассказывает о том, что у него на душе. Он закрытый человек. Был.

– Наверное, ему трудно жилось.

– Он сам выбрал. Это его право. Перестань сокрушаться.

– Я… понимаю… но… я же… приемная дочь…

– Ну и что?

– По-человечески, я не имею права на этот дом.

– Справедливость восторжествовала. Я не злорадствую. Когда Боян тебя усыновил, его мать, Стания, твоя бабушка, сказала, что не позволит привезти к ним неродного ребенка и что твоей ноги не будет в этом доме, а дядо[21] Авиодор, человек тихий и нерешительный, не осмелился ей перечить, хотя по-своему нас любил. Теперь ты тут хозяйка.

– Ирония судьбы, или Никогда не говори «никогда»…

Из окна гостиницы виднелись фасады зданий сталинских построек, за которыми неохотно прорисовались контуры горы Витоша. Маришку звало и манило туда, несмотря на то что снег еще не сошел и все знакомые в один голос утверждали, будто там холодно и совершенно нечего делать. Разумеется, она не собиралась лезть туда, куда ее влекло больше всего, – на восточный склон самой высокой вершины Витошского массива Черни Врых, или Черный Верх, потому как заледенеть там на пронзительном весеннем ветру было элементарно, но побродить в лесу, полюбоваться на открывающийся сверху вид города – насущная необходимость после таких тяжких событий.

Витоша встретила единственным за неделю солнечным днем и мрачными нагромождениями камней, которые в Болгарии зовутся морени, а по-русски морены. Отложения, накопленные ледниками при их движении, содержат валуны различных размеров, исполосованные ледниковыми шрамами или прихотливо отполированные природой и заросшие серебристо-зеленым мхом. Огромные уродливые камни, под которыми с тихим журчанием льется вода, постепенно вырываясь на свободу и разбрызгиваясь буйным каскадом над повисающими над ней ветвями вековых елей, – как тут не вспомнить различные старинные сказки, легенды, мифологию и фольклор? Тут тебе и защитники дома, призыватели весны кукеры, и странные самодивы – волшебные феи, которых почти невозможно «приручить», впрочем, говорят, есть способы жениться на подобных девах, обладающих невероятной красотой и стремлением к полной свободе… и… много тут всякой нечисти интересной водится, ну да пусть себе гуляет где хочет. Маришка решила потом купить себе словарь, чтобы ознакомиться с необычными обитателями волшебного места, после посещения которого ей и впрямь несколько полегчало.

«Сердика… Сердика…» – отдавалось где-то внутри. «Здесь мой дом, – поняла Маришка. – Пусть я не родная по крови, но какие-то глубинные узы связывают меня с этим местом. Я тут была, жила раньше. Обычной ли фракийской крестьянкой, шаманкой, самодивой – какая разница? Я дома».

И чувство невероятной свободы нахлынуло, завертело, освободило и от нелепого чувства вины, и от социальных соглашений, принятых в обществе, – от всего наносного хлама, который, как соринки в круговороте воды, неизбежен и поверхностен. Кое-где из-под пряной чернеющей земли пробивались первые подснежники, тянущиеся к теплу и солнцу и не желающие томиться под мрачной разлапчатой тенью могучих елей. Многоголосый щебет скворцов, взахлеб славящих жизнь, внезапно притих, и в дрожащей тишине раскатисто зазвучали переливы колоколов церкви Бояна.

Утром перед отъездом, спустившись в гостиничный ресторан, Маришка не обнаружила привычного «шведского стола» и вздрогнула, когда внезапно появившийся официант вежливо поставил перед ней красиво сервированную тарелку с крашеными яйцами и пасхальным куличом.

– Христос воскресе! – поздоровался он.

– Воистину воскресе! – улыбнулась Маришка.

Первый встречный муж

Лида сидела ночью одна в своем шикарном свадебном платье и рыдала. Слезы стекали по щекам, повисали на кончике носа, нахально затекали в рот… Руки нервно мяли белоснежную ткань шелкового платья, пропотевшего изнутри и мокрого от дождя снаружи… Проводить первую брачную ночь в телефонной будке… Об этом ли она мечтала? «Я устала, устала, устала», – повторяла она слова, как мантру, в надежде, что кто-то вытащит ее из этого непрекращающегося кошмара, которым вдруг обернулся долгожданный праздник.

Громокипящее веселье русского застолья с воплями «Горько!» плавно перешло в выяснение отношений, мордобитие и стриптиз на сцене одного весьма известного московского ресторана – «Славянского базара». К тому моменту старшее поколение гостей предпочло ретироваться по домам – отдыхать, и усмирить разошедшуюся молодежь было некому. Каверзы матушки-природы дали себя знать примерно в середине вечера, когда разгоряченные спиртными напитками гости начали перемещаться в другие залы ресторана в надежде на приятные знакомства. Не удивительно ли, что ушедший за свежими ощущениями свидетель со стороны жениха – Вовка – внезапно притащил к ним за стол еще одну девицу в свадебном платье с торжественным воплем: «Герка, друг, я нашел твою жену!» Девица глупо хихикала и не сопротивлялась.

– Давай ее сюда! Я ее буду целовать! – закричал Гера и протянул вперед руки, чтобы подхватить внезапную добычу.

– Гера, прекрати! – воскликнула Лида. – Как тебе не стыдно!

– Ой, Вов, а у меня уже есть! – немного удивленно воскликнул тот и ткнул в жену пальцем: – Во!

– Подумаешь! – философски выразился свидетель. – Будет две. Как это… в гареме…

– А что? Мне нравится! Тащи!

– Гера, веди себя прилично, а то уйду! – пригрозила Лида.

– Жена должна слушаться мужа! Вот! – изрек Гера. – Так что твое дело маленькое! Будешь мне потом детей рожать, еду готовить, в церковь по воскресеньям ходить и э… потом еще придумаем что-нибудь!

– Совсем упился, скотина! – вскочила из-за стола Лида и, еле сдерживая слезы, воскликнула: – А ну выпусти меня отсюда!

– Да иди, подумаешь! Шуток не понимает! Пойди, это, освежись, вот!

Лида стремительно выскочила из-за стола и кинулась к выходу. Холодный ночной воздух немного привел ее в себя. Гера, Гера! Полгода назад девушку пленили его наглые холодные светло-серые глаза, квадратный подбородок и волевой изгиб насмешливых губ. Бурные ночи, когда все тело шалеет от обжигающих прикосновений и истекает огненной вулканической магмой, а потом ухает в бездонную пропасть… Не менее бурные дни и вечера, хмельной угар студенческих тусовок, завистливый шепот подруг и шальная самодовольная мысль: «Он мой! Мой!» – сделали свое дело: когда Гера предложил ей руку и сердце, Лида согласилась не думая, представляя лишь роскошную свадьбу и свое торжество над другими, менее удачливыми соперницами.

Разнузданное осеннее небо истекало слезами, словно жалея глупую невесту в съехавшей набекрень фате.

– Девушка, вы тут почему одна? – раздался приятный мужской голос. – Где же ваш супруг?

Лида медленно повернулась и, нацепив нервную улыбку, сквозь зубы процедила:

– Мой муж (слово муж подчеркнуть два раза, чтобы выставить совершенно непроизносимый акцент презрения), мой муж в последний момент решил поменять одну жену на другую. Какая разница? Обе дамского полу, в белых платьях… – Она осмотрела нежданного собеседника. Молодой человек в белом фраке, судя по всему, совершенно не выглядел опечаленным.

– Наверное, это моя Настена куролесит! – проговорил он. – Помните, был такой фильм «Меняясь местами»? А мы, судя по всему, поменялись парами. Непорядок. Давайте вашу руку, сударыня!

– Зачем? – удивилась Лида.

– Пойдем меняться обратно.

– Не хочу!

– Вот так поворот!

– Он меня обидел. При всех!

– Это ужасно. Тогда пойдемте, я вас отведу в зал и скажу, что никому вас не отдам. Будете моей женой!

Лида на секунду задумалась, но обида была настолько сильна, что девушка согласно покачала головой и ответила:

– Пойдемте!

В зале веселье продолжалось. Из динамиков неслись запредельные децибелы варварских звуков, кавалеры теряли ориентацию в пространстве и вместо талии хватали партнерш за грудь, стараясь оставлять как можно меньше свободного пространства между телами. Ослепляющая светомузыка резала глаза и придавала всему действу вид дьявольского шабаша, алые блики зловеще отражались на лицах.

Отряд не заметил потери бойца, вернее – невесты. Более того, та самая Настена восседала на коленях Геры и упоенно целовала его в губы.

– Вот так петрушка! – присвистнул незнакомец, державший Лиду под руку.

Та попыталась вырваться и убежать, но молодой человек крепко держал добычу и упускать ее не собирался. Его взгляд стал жестким. Гости стали поглядывать на вошедших, и пьяный гомон потихоньку затих. Вовка толкнул Геру и показал глазами, куда следует обратить взгляд. Настена попыталась вскочить, но не смогла удержать равновесие и плюхнулась обратно на колени к Гере. Тот машинально обнял ее за талию.

– Валя, ты что здесь? – глупо и растерянно произнесла Настена.

– Да вот, жену искал любимую… – произнес незнакомец. – И нашел. Или потерял. Это как посмотреть. Судя по всему, новоиспеченная мадам Митрофанова изволила надраться в стельку.

– Это просто шутка, – жалко пролепетала та и медленно скривила рот, собираясь бурно и со вкусом зарыдать.

– Тихо-тихо-тихо! – Голос Валентина напоминал вкрадчивое шуршание осенних листьев. – Вот этого не надо. Ни к чему на свадьбе слезами исходить! Ты лучше выпей. Водочки. А мы… – он посмотрел на девушку, чья рука лежала на сгибе его локтя, – мы пойдем…

– Лида! – позвал Гера. – Лида, иди сюда!

– Уже иду, – буркнула она и не сдвинулась с места.

– Лида не хочет, – озвучил позицию той Валя. – Она хочет со мной. Мы типа поменялись.

– Мужик, ты что, больной? – взревел Гера. – А ну отпусти ее!

– Да я не держу, – пожал плечами Валя, – ты… не понимаешь, что натворил?

– Я сам разберусь! Вали отсюда! – зарычал Гера.

– Давай не так грубо и пошло. Свадьба все-таки! А у тебя на коленях моя жена…

Гера решительно свалил Настену на соседний стул и вскочил из-за стола, пытаясь пробиться на свободное пространство для выяснения отношений, но ноги гостей и ножки тяжелых дубовых стульев мешали ему совершить нужный маневр. К тому же на шум прибежали друзья Валентина, весьма крепкие ребята, связываться с которыми Гере показалось неразумным.

– Ну и валите отсюда! – произнес он с чувством и налил себе полный стакан водки.

Более находчивая Настена предпочла пролезть под столом и оказалась перед Валентином и Лидой, стоя на карачках.

– Зачем же так унижаться? – насмешливо проговорил Валентин. – Сегодня свадьба, а ты уже передо мной на коленях ползаешь. Что дальше-то будет? Сапоги начнешь лизать? Встань.

Он повернулся и решительно потянул Лиду за собой. Та медленно пошла рядом, послушная, как тряпичная марионетка, управляемая искусным кукловодом. В коридоре она остановилась и сказала:

– Спасибо, Валентин. Я вернусь, заберу вещи и поеду домой.

– Продолжения знакомства не желаете? Может, первую брачную ночь?

– Вы в своем уме или сбрендили от увиденной картины? Я себя не на помойке нашла, чтобы вот так, с первым встречным…

– Мужем – вы хотели сказать. С первым встречным мужем… Не думал, что сойду за мусор… Пожалейте несчастного влюбленного, впавшего в предынфарктное состояние от разбитого сердца!

– Угу! Меня бы кто пожалел!

– Я вас пожалею! Честное слово!

– Благодарю! Не стоит!

– Ну как хотите! Я все-таки достаточно джентльмен, чтобы не навязывать даме свое общество. Может, вас просто отвезти домой? Обещаю, я не буду к вам приставать! Если хотите, даже из машины не вылезу, чтобы попрощаться!

– Не стоит. Хочу побыть одна.

Она сидела в тесной телефонной будке, похожей на гроб, с этими дурацкими букетами цветов, среди которых совершенно нечем дышать. Зачем она прихватила с собой весь этот гербарий? Эти траурные венки, превратившиеся в поминки ее свадьбы? Говорила же ей мама: «Не спеши, доченька! Поживите вместе, там видно будет». Нет, ей же надо было всем нос утереть, доказать, что она лучше всех и сама знает, что ей надо, а что нет. Доказала. Лида залилась очередной порцией горьких и безутешных слез. Никакая французская тушь не выдержит такого количества влаги, и потому гламурно-брачный раскрас лица тут же превратился в воинственную физиономию индейского воина, стоящего на тропе войны, судя по извилистым полосам, оставленным на щеках невесты.

– Разрешите позвонить? – спросил знакомый голос. Валентин приоткрыл тугую дверь стеклянно-металлического убежища сбежавшей Лиды и протянул ей руку. – Вставай! Отвезу домой.

– Не поеду! – вновь заупрямилась та.

– А ко мне поедешь? – спросил он.

– Поеду, – сама не ожидая от себя такого ответа, произнесла Лида и поднялась на ноги, пнув ни в чем не повинные букеты полузавядших роз и подхватив сумочку.

Она проснулась от тихого голоса, с нежностью произносившего ее имя:

– Лида!

Удивленно открыв глаза, увидела перед собой лицо Валентина и улыбнулась детской, немного смущенной улыбкой:

– Странно все получилось, правда?

– Странно, – согласился он, – но правильно. Судьба дала нам возможность исправить ошибку, и мы ее исправили.

– И что теперь?

– Как что? Сначала разведемся. Потом поженимся.

Фамилия

Вадик торжественно достал из портфеля большую толстую книгу и сказал:

– Алла Аркадьевна, я принес энциклопедию про насекомых и еще кое-что. Папа мне разрешил. Он коллекционер-энтомолог.

– А кто такой эн-то-мо-лог? – спросила Катька Земцова.

– Это значит, что человек насекомых собирает, коллекционирует, – важно ответил Вадик и напыжился.

– Энтомология, – пояснила учительница, – это раздел зоологии, изучающий насекомых. Так что Вадим прав. Но человек может быть не просто коллекционером, но и ученым, который изучает жизнь этих удивительных созданий природы.

Тут Вадик аккуратно извлек из того же портфеля загадочный сверток и стал медленно разворачивать голубенькую ситцевую тряпочку. Ребята сгрудились у парты и с любопытством заглядывали внутрь. Там находилась деревянная коробочка с прозрачным стеклышком, на черном бархатном фоне которой был пришпилен булавкой…

– Сверчок! – воскликнула Светка.

– Это не сверчок! – строго сказал Вадик и добавил: – Это богомол.

– Кто? – переспросил Виталька.

– Богомол.

И все дружно посмотрели на меня. Я обиделась. Какой же Вадик все-таки нехороший. Дурак. И все потому, что вчера на горке мы с ним подрались из-за картонки. Я же не виновата, что первая ее нашла, и кататься мне тоже хочется. А мама ругается, когда на попе катаюсь. Говорит, испачкаешься и штаны продерешь. Отомстил мне. Товарищ, называется. Какое все же это насекомое противное, жуть. И чего он с ним носится? А ребята все в упор на меня уставились и смотрят – ждут, что я сделаю. Ничего. Я же не виновата, что у меня фамилия такая – Богомолова.

– Ириша, – позвала меня наша учительница Алла Аркадьевна. – Подойди, посмотри. Это твой тезка.

Все засмеялись. А у меня в груди что-то тяжелое засело и слезы подступили к глазам. Но я им не поддалась. Крепилась.

– Не люблю я насекомых, – спокойно ответила, следя за голосом, чтобы не дрогнул. Вроде ничего, непонятно, что обиделась.

Учительница рассадила всех по местам, взяла Вадькину энциклопедию и стала читать: «Богомол – крупное хищное насекомое с длинным мягким брюшком, с большими выпуклыми глазами на треугольной голове. Ноги у богомола гуливеристые, сильные, особенно передние, усеянные шипами. Он хватает ими жертву и сжимает ее, словно щипцами. Охотясь, богомол затаивается в траве в позе богомольца, приподняв спину и передние ноги. Тело его в это время неподвижно, а треугольная голова, как танковая башня, вращается во все стороны, высматривая добычу. Обнаружив жертву, он медленно подкрадывается к ней, мгновенно схватывает и съедает. А затем снова замирает на карауле. Питается богомол различными насекомыми, может съесть и своего зазевавшегося сородича. В семье богомолов, что обитают у нас, около 20 видов. Самый известный из них – богомол обыкновенный. Он зеленого или буро-желтого цвета, длиной с полкарандаша…»

На перемене меня все дразнили «богомол обыкновенный», а Вадька, прохаживающийся неподалеку, довольно усмехался и делал вид, что молится, складывая ладони и поднимая глаза кверху. Я сжимала кулаки и думала только о том, как бы засветить ему в глаз. Да вот тогда он сразу поймет, что мне не все равно. А я не хочу.

Подлетевшая Ленка Морозова сочувственно посмотрела на меня и сказала:

– У тебя, Богомолова, просто фамилия дурацкая, ну что же делать. Твоим папе с мамой тоже не повезло. Терпи.

– Нет, у папы с мамой фамилия другая – Никифоровы, – ответила я.

– Так ты что, неродная? Из детдома, что ли? – вытаращила глаза Ленка.

– Да нет, родная. Просто фамилия другая.

– Так не бывает.

– Бывает.

– Значит, у тебя отец не родной, – подытожила Морозова.

– Да родной он!

– Ну, не хочешь – не говори, – обиделась та и ускакала играть в салки с Катюхой и Дашкой.

Вечером я долго не могла уснуть и, наконец решившись, побежала в комнату к бабушке и залезла к ней в кровать.

– Ба, бабуль, я что… не родная вам? Вы меня из детдома взяли? – с дрожью в голосе тихо спросила я, жутко боясь, что это может оказаться правдой.

– С чего ты решила? – удивилась бабушка.

– Ну, у меня фамилия другая, чем у папы с мамой.

– Глупости! Конечно, ты нам родная. У твоей мамы раньше тоже фамилия была Богомолова, а потом поменялась. И у тебя поменяется. Иди спать.

– Ба, а мой папа… родной? Настоящий?

– Нет, игрушечный! – рассердилась бабушка. – Марш в постель! Завтра в школу вставать ни свет ни заря.

Я лежала в постели, накрывшись с головой одеялом, и думала. Мне казалось, что, наверное, меня действительно взяли из детдома и просто это скрывают. А сама я не помню. И что, если я буду плохо себя вести или учиться на тройки, меня отдадут обратно? Страшное и непонятное слово «детдом» пугало. Я слышала, что там живут дети, у которых совсем нет родителей, таким некому покупать игрушки и мороженое, никто не читает им сказок и не водит в зоопарк. Мне стало себя жалко, и я заплакала. Тихо-тихо. Но бабушка все равно услышала и пришла ко мне, стала гладить по голове и говорить, что меня все любят, и всё будет хорошо, и я очень похожа на маму. А потом, уже сквозь сон, я слышала, как она за что-то ругает папу, а тот виновато басит в ответ про какую-то бю-ро-кратию и документы.

Через полгода мне поменяли фамилию, и она стала такая же, как у папы и мамы, – Никифорова.

Блинчики

Ленка открыла дверь и зашла в квартиру. Бабушка на кухне по обыкновению гремела посудой – что-то готовила. Сбросив туфли, девочка пошла в комнату, на ходу вспоминая о том, что надо бы позвонить Альке и узнать про уроки: замечтавшись, она прослушала, что задали по биологии.

– Лена, Лена, иди мой руки, переоденься и садись делать уроки! – закричала из кухни бабушка.

– Бабуля, отстань, а? Я только что пришла из школы, дай дух перевести!

«Ну вот. В этом она вся. И где, спрашивается, логика? «Мой руки, переоденься и делай уроки». Прямо как домомучительница в «Карлсоне». А отдохнуть после школы? А поесть?» – подумала Лена и вздохнула.

– Есть будешь? – словно угадав внучкины мысли, спросила бабушка, войдя в комнату.

– Буду. Сама возьму в холодильнике. Спасибо, ба.

– Нечего всухомятку питаться, я тебе блинчики пожарила!

– Ба, я не буду блинчики! Достань творожок.

– Вот значит как! Я старалась, готовила, а ты нос воротишь?

– Ой, ба, ну сколько можно тебе повторять! Ты посмотри на меня, видишь, я толстая, меня в школе дразнят. Я худею! А ты со своими блинчиками, на которые полпачки масла вывалила, их же есть невозможно!

– Никакая ты не толстая, глупости! – возмутилась бабушка. – Садишь, ешь. Ишь выдумала! А тому, кто тебя дразнит, так и скажи, что, мол, похудеть каждый может, а если человек дурак, то это навсегда.

– Ба, ты себя хоть иногда слышишь? Или ты совсем ничего не понимаешь? Хочешь, чтобы меня все ненавидели, да? Сколько можно! Отстань от меня.

Ленка отвернулась, чтобы не продолжать неприятный разговор, и, вспомнив, что надо позвонить, схватилась за трубку, как утопающий за соломинку. Но не тут-то было!

– Опять будешь на телефоне висеть часа два? – поинтересовалась бабушка. – Положи трубку и иди есть. Последний раз повторяю!

– Хватит командовать! – взбесилась Ленка и в отчаянии бросила трубку на диван. – Я уже взрослая! Иди туда, сделай это – достала! Я совсем не могу делать то, что мне надо? Тебе заняться нечем? Так найди себе занятие и не суйся в мою жизнь. Мне что, на улицу уйти, чтобы от тебя отдохнуть?

– Ты как со мной разговариваешь, негодница?! Вот мать придет, все ей расскажу! Она тебе задаст!

– Что она мне задаст? За что? За то, что я твои блины есть не хочу? Меня от них тошнит! Я что, двойки приношу или гуляю до ночи неизвестно где? Наверное, стоит попробовать, чтобы было за что ругать!

– Ах ты дрянь! В могилу меня хочешь свести!

– Все. Мне это надоело.

Ленка не выдержала, схватила сумку и направилась к двери, но тут же с размаху наткнулась на вошедшую мать, чуть было не выронившую от неожиданности тяжелые сумки.

– Лена! Что случилось? – встревоженно поинтересовалась мама.

– Вот, вырастила на свою голову. Полюбуйся! – торжествующе заявила бабушка. – Хамит, рот мне затыкает, а теперь вот вместо того, чтобы делать уроки, шлындать по улице собралась! Ой, сердце прихватило, придется опять корвалол пить!

– Мама, я так больше могу, – расплакалась Лена. – Господи, когда это все закончится?

– Не поминай Господа всуе! Закончится! Смерти моей ждешь?

– Мама, уймись! – произнесла мама, обнимая расстроенную дочку. – Что ты завелась? Лена, успокойся. Пойдем поговорим.

– Вот-вот, поговори, объясни ей, как надо себя вести. Совсем девку распустила! – Скрестив на груди руки, бабушка приготовилась участвовать в процессе воспитания и наставления на путь истинный нерадивой внучки.

– Мама, разогрей мне, пожалуйста, поесть. А мы с Леной пока поговорим.

– Выставляешь? – понимающе хмыкнув от своей прозорливости, оценила обстановку бабушка. – Ну да ладно, мне не привыкать. Всю жизнь вам отдала, и вот, пожалуйста…

Немного сгорбившись и бормоча под нос: «Ох, грехи мои тяжкие», она удалилась на кухню – в свое царство.

– Мам, я так больше не могу! – жаловалась девочка. – Каждый день одно и то же! Что мне делать? Впихивает в меня свои жирные блины, по телефону поговорить не дает, а сама часами с подружками болтает, сериалы обсуждает и мое поведение!

– Лен, бабушка старенькая, ее нельзя изменить, ты же понимаешь. У нее свое мировоззрение, она считает, что всегда и во всем права.

– Но она не права!

– Лена, в такой ситуации легче тому, кто умнее и может промолчать. Не обращай внимания. Просто подойди, обними, скажи: «Бабуля, я так тебя люблю! Можно я немного отдохну, а потом поем?» Когда ты у нее спрашиваешь разрешения, она чувствует свою нужность и важность. Старому человеку всегда хочется считать, что он еще на что-то годится, кому-то нужен, а не просто так небо коптит.

– Мам, я все понимаю, но иногда просто не могу сдержаться. Я тоже живой человек, у меня бывает плохое настроение, свои проблемы.

– Ты всегда можешь прийти ко мне и поговорить. Ты же знаешь.

– Знаю. Если бы тебя не было такой, какая ты есть, я бы точно на улицу куда ушла, лишь бы дома не появляться.

– Ну, улыбнись, котеныш, все будет хорошо! Давай с тобой на выходные куда-нибудь сходим вдвоем, только ты и я? В кино, например, или в парикмахерскую. Хочешь, давай тебе сделаем модную прическу?! Ты мне двоек сегодня не приносила?

– Не приносила. Давай сходим, – заулыбалась Лена.

– Ну вот и славно! Значит, порядок?

– Угу!

Мама пощекотала Ленку за ребра, поцеловала в нос и взъерошила ей волосы, после чего сложила руки в трубочку и, как капитан, прокричала:

– Мама! Мы идем есть!

– Только блинчики я не буду! Они жирные! – поставила ультиматум дочь, искоса поглядывая на мать в ожидании ответа.

– Не будешь так не будешь, – подмигнула та. – Разберемся. Но вообще-то их можно помыть под краном, и они станут нежирные.

Рассмеявшись, мама отправилась на кухню, но ее остановил Ленкин голос:

– Мам! Хорошо, что ты у меня есть!

– Главное, что у нас есть мы! – ласково поправила ее мама, обернувшись и протянув руку. – Пойдем!

Переплет

«Черный воронок» и другие прелести жизни

Я жутко боялась ехать куда-то одна. Черт меня дернул отправиться поступать в музыкальный институт в Уфу! Ну не поступила в Гнесинку в этом году, поступлю в следующем – и что? А теперь надо ехать, вернее, лететь на край земли, и все из-за моего бешеного темперамента и невероятного упрямства. И зачем я на такое решилась? Страшно-то как! Я уже давно нигде не бывала одна. И в общественном транспорте, и на машине рядом со мной всегда мой муж: Боян и руку подаст, и поддержит, как бы чего не случилось. А тут на тебе: перелет Москва – Уфа и еще неделю экзамены в институт. Хорошо хоть жить буду в гостинице, а не в общежитии. Когда Боян пошел работать в УпДК (Управление делами дипломатического корпуса при МИД СССР), я вообще забыла, что значит ходить пешком, – ездили только на служебной «Волге». Мой муж – болгарин, устроился туда работать шофером у одного из генералов и мог пользоваться в свободное время служебной машиной. Как хорошо! Никакой тебе давки в автобусе, боязни, что порвут с таким трудом приобретенные в «Березке» гипюровые колготки или наставят сумками и локтями синяков на теле. Выбравшийся из общественного транспорта пассажир, как правило, напоминает взлохмаченного общипанного кочета, только что выдержавшего бой с целой гвардией соперников, и вид после этого у гражданина совсем не товарный. Человек быстро привыкает к хорошему и совершенно разучивается жить по-прежнему, по-советски. Почему? А потому, что не хочется уже как все, хочется хорошо, по-настоящему. Не надо стоять километровые очереди за бананами и туалетной бумагой, не надо в овощном магазине выбирать сетку с наименее гнилой картошкой, не надо беспокоиться, достанется ли тебе, отстоявшей три часа на улице, на морозе, посиневший трупик умершего голодной смертью пупырчатого цыпленка… Всего этого не надо.

Мне сказочно повезло. Боян постарался и через УпДК организовал мне гостиницу и машину, которая должна была меня встретить в аэропорту в Уфе и доставить на место, чтобы я не боялась одна с сумками в чужом, незнакомом городе.

Долетела я без приключений. Спускаясь по трапу самолета, еще издали приметила «черный воронок» с решетками на окнах. «Упс! – подумала я. – А мы, оказывается, с преступником в одном салоне летели. Еще повезло, что все так мирно обошлось». У «воронка» стояли три колоритных милиционера в форме. Два суровых стража закона с обветренными лицами и одна дама-милиционер весьма внушительных габаритов, с очень строгим выражением лица и бровями домиком, сразу видно – главная. Они скользнули по мне невидящим взглядом и напряженно стали осматривать толпу новоприбывших пассажиров. Я прошла дальше. Багаж надо было ждать около часа, и все это время я лениво ходила по залу, пила кофе, рассматривала газеты и журналы. Одета я была как все, очень просто. Никаких дорогих вещей у меня не было и в помине. Маечка да штанишки сорокового размера, обычная худенькая студентка, каких море, пацанка.

Подойдя наконец к багажному отделению, где на ленте крутился багаж прибывшего из Москвы рейса, я увидела в стороне ту же милицейскую троицу, у ног которой стояли две мои рыжие кожаные сумки. Таких сумок больше ни у кого не было, Боян покупал их в Болгарии, поэтому я сделала печальный вывод о том, что троица здесь по мою душу. К горлу подкатила дурнота, колени подогнулись. На ватных ногах я подошла к милиционерам.

– Гражданка Авиотова? – грохочущим басом спросила меня начальница.

– Да, это я.

– Вас поручили встретить и проводить до гостиницы, – суровым тоном сообщила мне дама. – Пройдемте.

Они подхватили мои сумки и повели меня к выходу, как под конвоем. Пассажиры, летевшие со мной в самолете, с ужасом смотрели в нашу сторону. «Так вот она, преступница», – наверное, крутилось у них в мозгу. Вежливо проводив до автомобиля, они посадили меня вперед, рядом с шофером, а сами уселись сзади в зарешеченный кузов вместе с багажом. «Спасибо хоть на этом, – пронеслось в голове, – я еще никогда с таким «почетом» не ездила. Ну и дела. Вот так приключение. А у них-то просто дипломатических машин нету, хи-хи». Это моё «хи-хи» было несколько нервным, но кто бы на моём месте не перетрусил? Пытаясь замаскировать испуг и дрожь, я храбро заговорила с шофёром, молоденьким мальчиком-солдатом, но он нервно косился назад и только невнятно мычал какие-то односложные междометия. «Да они же меня боятся, – осенило меня, – вдруг я иностранный шпион или, наоборот, какое-то высокопоставленное лицо. У них, может, и подобных случаев раньше не было, если они такую встречу организовали!» Я не стала больше мучить солдатика и всю дорогу молча смотрела в окно. Зато в гостинице мне предоставили номер люкс, а милиционеры даже донесли мои сумки на третий этаж – лифт не работал.

– Будете уезжать, позвоните, мы вас доставим обратно в аэропорт, – отчеканила командирским голосом милиционерша, и они вышли.

«Ух!» – подумала я и бросилась звонить мужу с известиями о благополучном прилете и с «благодарностями» за организованную встречу.

Мне очень повезло, что в экзаменационной комиссии присутствовал молодой преподаватель, которому рекомендовали меня знакомые. Четыре дня перед экзаменами он занимался со мной, помогая «подтянуть» какие-то билеты, предупреждая о каверзных вопросах. Альберт Геннадьевич, так его звали, только что окончил институт и устроился там же преподавателем полифонии. Это был очень умный, скромный и интеллигентный человек, искренне стремящийся мне помочь в поступлении. Слава богу, всё прошло нормально, и я без каких-либо эксцессов сдала все предметы. После объявления результатов Альберт Геннадьевич зашел ко мне в гостиницу – поздравить. Я была очень благодарна ему за поддержку и своевременную помощь. Вдруг в дверь номера постучали. Оказалось, это мои подружки пришли праздновать наше поступление. В общежитии было не так просторно и вольготно, как в моём номере люкс. Я посмотрела на преподавателя. Альберт Геннадьевич смутился, уши у него покраснели.

– Понимаете, Алена, – сказал он, – я принимал у них экзамены, и, хотя мы с вами не делаем ничего плохого, мне бы не хотелось, чтобы они меня у вас застали. Это несколько неприлично. Вы не находите?

– Хорошо, Альберт Геннадьевич, посидите тогда на балконе, а я постараюсь их побыстрее выпроводить отсюда. – Закрыв балконную дверь, я задернула тяжелые жаккардовые занавески.

Веселая гудящая толпа девчонок заполонила мой номер. Бутерброды, шампанское, вино, фрукты вскладчину – что еще надо счастливому студенту? Сознание того, что ты перешел Рубикон, взял очередной рубеж, иногда пьянит почище, чем какая-то бутыль вина или шампанского. Народ уходить категорически не хотел.

– Ну, ты чего, Алена?

– Не обижай нас, что ты как не родная?

– Поступили же!

– Кайф!

– Давай за нас, за наше студенческое братство!

– Алена, не выделывайся, расселась тут в люксе и знаться с нами не хочет.

В общем, выпроводила я их только через три с половиной часа. Закрыв за последним из посетителей дверь, я с опаской выглянула на балкон.

– Альберт Геннадьевич, как вы тут?

– Да вот, сижу, – ответил потухшим голосом тот. – Видел, как мою машину угоняли. Подошел какой-то бугай, сел за руль и уехал. А я сижу. Что я мог? Пойду сейчас в милицию, напишу заявление. – Он с трудом размял затекшие от неудобной позы ноги и, кряхтя, отправился к выходу.

– Поздравляю вас, Алена, с поступлением в наш институт, – скорбно глядя на меня повлажневшими грустными глазами, сказал на прощание.

– Вы позвоните мне, как там, в общем, с машиной, – пряча глаза, виновато попросила я.

– Конечно, – кивнул преподаватель и закрыл за собой дверь.

Через несколько часов он позвонил мне в номер и уже повеселевшим голосом сказал, что машина нашлась. Выяснилось, что она стояла в неположенном месте перед гостиницей и милиция отогнала ее на стоянку. Только и всего. Я очень обрадовалась, потому что страшно переживала из-за этой нелепой ситуации, а оказалось, как ни крути, наша милиция нас бережет, в какой бы форме это ни выражалось. Только в аэропорт я предпочла ехать своим ходом, а не на «воронке». Черт с ними, с колготками.

Пани Ганевская

В этот дом мы переехали совершенно случайно. Когда меня в очередной раз обуяла страсть к перемене мест, мы с мужем бросились лихорадочно развешивать объявления об обмене жилплощади и после долгих мытарств случайно поменялись на квартиру в самом центре, в элитном месте, где жили генералы, заслуженные артисты и другие известные люди. Хозяйка квартиры страшно боялась того, что после смерти мужа из ее квартиры сделают коммуналку, поэтому без долгих раздумий поменяла свою роскошную двухкомнатную квартиру на нашу, тоже двухкомнатную, но маленькую и со смежными комнатами на окраине. Так мы и оказались соседями с паном и пани Ги… Ганевскими. Не буду раскрывать их псевдоним, ведь раньше, когда этот телевизионный кабачок постоянно мелькал на всех еще черно-белых телевизорах, это имя было очень популярным. Пани была странной женщиной, иногда у нее появлялись какие-то идеи, которые надо было во что бы то ни стало реализовать, и тогда она прикладывала к этому невероятные усилия. Кроме того, дама страшно любила поболтать, причем говорила в основном она, от собеседника не требовалось даже иногда поддакивать – так бывала увлечена Инесса Викторовна своими монологами. Носить же она предпочитала длинные хламиды наподобие индийских сари, цветастые и многослойные. Запястья рук окованы множеством чеканных серебряных браслетов, а пальцы унизаны разнообразными перстнями с большими драгоценными и полудрагоценными камнями. Я старалась не слишком часто попадаться ей на глаза, потому что монологи этой дамы могли затянуться надолго. Критерий времени совершенно не волновал милейшую женщину, думаю, что она с трудом в нем ориентировалась.

В тот день я сидела и пыталась готовиться к экзаменам в институт, маячившим не за горами. К тому же вот-вот должна была объявиться моя преподавательница из Уфы, ехавшая через Москву проездом в другой город, – я обещала приютить ее на пару дней. Так получилось, что я поступила учиться в музыкальный институт в Уфе. Не пройдя по конкурсу в Гнесинское училище, я решила не ждать еще год, а поступить хоть куда, чтобы потом перевестись на второй курс уже в своем городе. Приготовив обед, сделав уборку в квартире, я, совершенно уставшая, села за учебники и попыталась сосредоточиться. И только стала вникать в материал, как раздался звонок в дверь. Я тут же побежала открывать, понимая, что это моя преподавательница Клара Марковна. Но за дверью стояла соседка – пани Ганевская.

– Здравствуйте, Аленушка! – чопорно произнесла она.

– Здравствуйте, Инесса Викторовна, – ответила я. – Проходите.

– Я ненадолго, милочка, всего на пару минут, – сказала та и вольготно расположилась в моем любимом кресле.

– Хотите чаю?

– Пожалуй, нет, благодарю вас. Я только-только выпила пару чашечек с нашей очаровательной соседкой Мариной Микулишной. Мне, пожалуй, хватит. Вы знаете, какие дивные пирожки и ватрушки она печет? Ее муж, генерал Выздохов, всегда говорил, что не прогадал, женившись на ней, потому что она замечательно готовит. Хотя при этом он весьма недвусмысленно поглядывал на меня, но это строго между нами, дорогая!

– Да-да, конечно. А я тут к экзаменам готовлюсь. Сессия скоро начнется.

– Да, разумеется, милочка, я вас не задержу. Я к вам по делу. Мне очень приглянулся ваш дивный журнальный столик, я бы хотела его купить. У моей старшей дочери скоро день рождения, и он потрясающе вписывается в интерьер ее квартиры. Знаете, там такие вишневые гардины и золотистая лепнина на потолке, думаю, это то, что надо. К тому же на их плюшевом диване почти такие же цветы, как и рисунок на вашем столике. Просто удивительно!

– Извините, Инесса Викторовна, но этот столик не продается. Он мне самой очень нравится.

– Как жаль, милочка, право, жаль. Он бы так чудесно нам подошел. Если надумаете, пожалуйста, сообщите мне.

– Конечно, если надумаю, то вы первая об этом узнаете.

– До свидания, милочка.

– До свидания, Инесса Викторовна.

Я с облегчением закрыла дверь за своей соседкой и поплелась обратно к учебникам. Через пять минут, когда я уже начала слегка понимать, о каком предмете говорится в учебнике, кажется, это была «История КПСС», раздался звонок в дверь. Открыв ее, я опять обнаружила Инессу Викторовну, которая на этот раз держала в руках тяжелый длинный сверток.

– Ладно, милочка, вы меня уговорили. Я поменяюсь с вами. Ваш столик на мой чудесный, потрясающий ковер.

– Но мне не нужен ковер!

– Вы даже не посмотрели на него! – Она с торжеством развернула передо мной старый выцветший и кое-где сильно потертый дешевый коврик советского производства. – Это же ручная работа! Такой вы не приобретете даже в «Березке»!

– Совершенно очаровательный коврик, Инесса Викторовна. Я в таком восторге, что даже не знаю, что и сказать, – ответила я и, потеряв терпение, вынесла свой журнальный столик. – Вот возьмите, я с радостью поменяюсь с вами на столь ценную и раритетную вещь!

Инесса Викторовна подозрительно на меня посмотрела, бросила взгляд на коврик, подхватила столик под мышку и ушла, царственно кивнув головой. Не успела я дойти до учебников, как снова позвонили в дверь. Я поплелась обратно.

Инесса Викторовна стояла со свертком поменьше и пытливо смотрела на меня.

– Знаете, милочка, я подумала, что такую ценную вещь, можно сказать семейную реликвию, я никак не могу отдать вам в обмен на какой-то пустяковый столик. Возьмите, я принесла вам ковер поменьше, он тоже довольно миленький. Он у нас не больше двенадцати лет, почти совсем новый.

– О, – воскликнула я с воодушевлением, – какая прелесть! Вы обладаете потрясающим вкусом, Инесса Викторовна! Это настоящее произведение искусства! Конечно, забирайте свой первый коврик и давайте мне этот. Он замечательно будет гармонировать с моими обоями!

Естественно, я несла полную чушь, но мне уже было все равно, требовалось как можно скорее отвязаться от милой пани и заняться самым насущным делом – учебниками. Тут моя соседка посмотрела на меня еще более подозрительно, чем в тот раз, свернула первый из своих ковриков и пошла к себе. От усталости я присела на пуфик в коридоре и стала тупо смотреть на входную дверь. Как оказалось, не зря. Буквально через минуту опять затрезвонили в дверь. В проеме стояла с высокомерно-обиженным видом пани Ганевская, держа под мышкой мой столик.

– Знаете, милочка, – сказала она, – я передумала. Ваш столик совсем не так хорош, как мой чудесный коврик, я просто не могу себе позволить поменяться с вами. Потомки не простят мне такого предательства. Это будет неправильно. И мой муж сказал мне, чтобы я оставила коврики дома, на своих местах. Он так привык к ним, что будет жутко расстроен их исчезновением.

– О, как жаль, милая Инесса Викторовна, – воскликнула я, всплеснув руками, – я уже успела привязаться к дивному узору на вашем потрясающем коврике. Мне будет его безумно не хватать.

– Ничего, милочка, вы всегда можете зайти ко мне в гости и полюбоваться им. Я вам разрешаю.

Сгрузив в коридоре мой столик, соседка проворно подхватила коврик и кинулась наутёк. Очевидно, она думала, что я буду долго уговаривать ее оставить мне свой раритет.

Не могу сказать, что в тот момент мне было смешно. Вернее, совсем не было. Пани Ганевская произвела на меня такое мощное впечатление своими обменами, что я задумчиво прошагала на кухню, чтобы сварить себе кофе. Где-то минут через пятнадцать раздался очередной звонок в дверь. За ней стояла, нет, не пани Ганевская, а моя преподавательница, но почему-то в старом ватном тулупе, в валенках и в компании с каким-то странным небритым мужчиной, в руках которого был коричневато-серый картонный чемодан с железными углами по краям, поцарапанный и побитый долгими путешествиями. Надо вам сказать, что до этого я общалась с Кларой Марковной только по телефону и не знала, как она выглядит.

– Здравствуйте, – поздоровалась я. – Проходите, я вас давно жду.

Молча кивнув, мои гости прошли в туалет и стали там копаться, чем-то громко стучать и шуршать. Удивлению моему не было предела, но я постаралась не обращать на это внимания. Люди из аэропорта, мало ли, дорога опять-таки длинная… Почему она только не предупредила меня, что будет не одна? Может, просто не успела? Иногда у людей разные ситуации возникают. Все же могла бы и с дороги позвонить. Что они там делают?

Тем не менее, когда странная пара вышла из туалета, я радостно распахнула объятия и вскричала:

– Ну давайте же обедать! Я тут борщичку сварила, котлеток нажарила. К столу!

Мужчина и женщина переглянулись и отрицательно помотали головой.

– Ну, тогда отдохните с дороги, – с энтузиазмом продолжала я, – я вам чистое белье уже постелила и комнату отдельную приготовила. Не стесняйтесь, раздевайтесь, проходите. Позвольте-ка мне ваш чемоданчик. – С этими словами я вцепилась в старый потертый чемодан в руках мужчины.

Тот, с ужасом поглядев на меня, попятился к двери и потянул чемодан на себя. Женщина постаралась держаться к нему поближе, очевидно, чтобы отвоевать дорожную кладь при необходимости. Тут зазвонил телефон. Я побежала взять трубку в комнату и поэтому отпустила ручку чемодана, а странная пара резво выскочила в коридор, испуганно хлопнув дверью.

– Аленушка, – сказала в трубку моя мама, – я забыла тебя предупредить, что тебе сантехников вызвала, у тебя же туалет засорился. А то приедет твоя преподавательница, а туалет не работает, неудобно получится!

– Спасибо, мама, – ответила я, – они только что ушли. – И разразилась гомерическим хохотом.

Успокоилась я только к приезду Клары Марковны. Но когда раздался звонок в дверь, то к ней я кралась на цыпочках, как партизан, и долго смотрела в дверной глазок, прежде чем с опаской в голосе тихо спросить:

– Кто там?

Маэстро, черепаха

и музыкальный критик

Все было очень плохо, хуже, чем можно себе представить. С работой у меня все как-то не складывалось, и оказалось, что не вся солнечная Болгария – это курорт. Уехав с мужем в Софию, я надеялась как-то устроить свою судьбу, сделать карьеру, получить приличную работу, но постепенно выяснилось, что это почти невозможно. Мои многочисленные статьи, рецензии, интервью печатались в русских и болгарских изданиях, но денег это приносило ничтожно мало. Некоторые из моих «доброжелателей», тех, кто устраивал мне публикации, потом подписывали их своим именем, и ничего поделать было нельзя. Кто поверит начинающему музыкальному критику, тем более иностранке? У меня опускались руки. Поддержать было некому. Мы с мужем Бояном жили на таване – чердаке, в котором для бедных сдавались комнаты в мансардах. Наша была довольно большая, метров пятнадцать. Маленькое, узенькое наклонное окошко показывало рваный клочок неба, словно в насмешку над моими творческими потугами. Когда шел дождь, из щели окна прямо на мою постель капала вода. Кровать пришлось переставить в другое место, но теперь я не видела даже этого клочка. В комнатушке ютились две железные кровати, старый пузато-помпезный шкаф, маленький журнальный стол с двумя потертыми, но еще вполне пригодными креслами и двухконфорочная электрическая плитка, на которой мы готовили себе еду. Часто электричество отключали, вернее, его и включали-то на пару часов в день, и в эти благословенные часы можно было расстараться и быстро разогреть себе еду или сварить суп. Холодильника у нас не имелось, да он и не был нужен. Зимой мы клали продукты в авоське за окошко прямо на крышу, а чтобы их не склевали голуби, заворачивали в несколько слоев газеты или помещали в старую железную кастрюлю. Летом покупали еду в маленьких кафе или брали в магазинах не портящиеся без холодильника продукты: сухие галеты, консервы, фрукты. Туалет с ванной – один на десять комнат, и, как правило, чтобы туда попасть, приходилось долго ждать своей очереди. Вода в кране, естественно, только холодная. И мылись, и стирали кое-как. К тому времени мы с мужем уже прожили девять лет вместе и как-то отдалились друг от друга. Не знаю, что стало этому причиной: то ли скука, то ли тяжелая жизнь и непрестанная работа и бесплодные попытки изменить жизнь в лучшую сторону, то ли что-то еще. Боян уставал на работе и на все мои предложения куда-нибудь сходить отвечал отказом, предпочитая в выходные сидеть перед телевизором, смотреть футбол и пить пиво. В мою душу постепенно вкрадывалась тоска. Когда человеку хочется летать, а он, совсем как тот уж в «Буревестнике» Горького, все ползает и ползает, начинаешь думать, что лучше оказаться раненым, но соколом. От скуки и отчаяния я завела на стороне совершенно никчемный роман, который помогал мне хоть как-то держаться на плаву, чувствовать себя женщиной. Правда, я быстро поняла, что это лишь ненужный груз, потому что человек этот, Младен, не мой, мы говорили с ним «на разных языках». Это раздражало. По мне лучше не иметь никаких отношений, чем быть связанной с человеком, который не приносит в твою душу радости и мира, романтики и вдохновения. Не знаю, что он во мне нашел, потому что обращалась я с ним достаточно пренебрежительно. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне чуть-чуть стыдно. Но только чуть-чуть. Нельзя ведь позволять человеку садиться тебе на шею, а если позволяешь, значит, виноват сам. Помню, один раз я потащила Младена с собой на концерт, после которого мы должны были встретиться на фуршете с дирижером и его оркестром. Я заранее попросила Младена надеть хороший костюм, это было важно. До концерта оставалось еще много времени, и мы решили погулять по парку. Обычно я всегда беру с собой газету, чтобы постелить на скамейку, не люблю грязь, но в тот раз взяла только один листик, потому что в мою дамскую сумку много не помещалось. Когда мы встали – времени оставалось в обрез, – Младен повернулся ко мне спиной, и я увидела, что весь его новый костюм разрисован белыми полосками – скамейка оказалась свежеокрашенной. Мне захотелось плакать, настолько по-шутовски это выглядело. Когда же, буквально через секунду, ему на плечо нагадила какая-то птица, я рассвирепела окончательно.

– Ну, знаешь, – жестко сказала я, – с твоей стороны это сказочное свинство! Я от тебя этого не ожидала!

– Алена, – отчаянно закричал он, – Алена, я не виноват!

– Иди домой, Рыцарь Печального Образа!

– Алена, я больше так не буду! – взмолился он, поникнув головой и всем телом изображая вселенскую скорбь.

– Пока. Я могу опоздать, – ответила я и быстро, ни разу не обернувшись, пошла к выходу из злополучного парка.

С того самого раза я окончательно убедилась, что вместе нам делать нечего. Помните знаменитый фильм с Пьером Ришаром «Невезучие»? Так вот Младен – точная копия этого персонажа. С ним постоянно случались подобные странные и нелепые происшествия, которые выставляли и его, и меня в самом смешном свете. Вы, например, смогли бы любить такого человека? Я – нет. Поэтому я старалась свести наши с ним встречи к минимуму, подготавливая его к мысли о том, что нам надо расстаться. Конечно, мне было его жаль, но жалость не лучшее чувство для отношений между мужчиной и женщиной, к тому же у меня внезапно появился человек, в которого я влюбилась, совершенно потеряв голову. Произошло это неожиданно. На концерте. Меня представили одному композитору как молодого, начинающего музыкального критика. Его звали Светозар. Практически мгновенно нас потянуло друг к другу, при рукопожатии обоих словно ударило током. Я отдернула руку и засмеялась. Он улыбнулся. Мы стали встречаться и довольно скоро стали любовниками, хотя прекрасно понимали, что, попадись мы, сплетни и осуждение нам гарантированы. В те годы коммунистическая партия как Болгарии, так и СССР не любила подобных вывертов, хоть и не сажала за прелюбодеяния, но подпортить карьеру, безусловно, могла. Светозар – гениальный композитор, хороший человек, но характер не дай бог. Он страшно ревновал меня и к мужу, и к Младену. Я не скрыла от него ничего, потому что хотела быть честной. Любовь не допускает лжи и коварства, если она настоящая. Так я думала. Мы часто ругались и мирились, пытались найти компромисс, но каждый раз всё возвращалось на круги своя. Обладая вспыльчивым нравом, Светозар не желал меня делить с кем-то, а я считала, что прошло слишком мало времени, чтобы говорить о серьезных взаимоотношениях. Надо было немного подождать. К тому же у нас с мужем росла дочь, которая временно жила у моей матери в Москве. Как отнесется к ней Светозар? Сможет ли быть ей хорошим отчимом? Как перенесет это дочь? Нужно время, чтобы разобраться.

Один раз после дикой ссоры Светозар позвал меня в гости мириться, сказав, что меня ждет сюрприз. Я приехала. Он накрыл роскошный стол, собственноручно приготовив несколько блюд, в том числе и суп. Он оказался необычайно вкусным, но несколько странноватым.

– Тебе нравится? – спросил Светозар.

– Очень вкусно, ты потрясающе готовишь. Из чего он?

– Догадайся, – поддразнил он и загадочно улыбнулся.

– Боюсь, не смогу.

– Ладно, не буду тебя томить. Это черепаховый суп.

– Черепаховый? Не понимаю, я ни разу не видела в магазине черепахового мяса. Где ты его взял?

– Ради тебя, милая, я способен на многое, этот суп из моей Тортилы.

– Ты убил свою черепаху, чтобы приготовить мне суп? – спросила я, не веря своим ушам.

– Да, я хотел тебя удивить.

– Что ж, тебе это удалось. – сухо сказала я, аккуратно кладя салфетку на край стола. – Можешь мне больше не звонить. Я никогда не смогу находиться рядом с человеком, который может убить живое существо ради СЮРПРИЗА. – С этими словами я быстро вышла в коридор, трясущимися руками взяла сумку и вышла.

В подъезде меня стошнило. От стыда, пока никто этого не увидел, я быстро выбежала на улицу и поймала такси. Меня душили рыдания. Остаток дня я пролежала на кровати, оплакивая бесславную судьбу Тортилы, искренне не понимая: как можно быть таким жестоким? Зачем? Приобретая живое существо, ты берешь на себя ответственность за его здоровье, жизнь и судьбу. Это же не таракан, не муха или комар, которые досаждают тебе и могут переносить инфекцию, это безобидное домашнее животное. И вот так… Я долго не могла прийти в себя, не отвечая на телефонные звонки и не желая общаться с миром. Но, несмотря на свое разочарование, не могла забыть Светозара, не могла не любить его. Он был слишком талантлив, красив и мужественен, слишком много обаяния, ума, какой-то бешеной энергетики составляли его сущность. Мы помирились. В это время я составляла антологию болгарских композиторов для нашего русского издательства. Она уже была практически готова, все данные в нее включены, но внезапно мне позвонили из Москвы и по-отечески мягко, но с затаенной угрозой поинтересовались, почему нет информации о том, с какого года каждый из композиторов член партии. Я клятвенно пообещала исправить оплошность, зная, что это недоразумение может обернуться для меня большими неприятностями, и тут же начала обзванивать всех по списку. За эту работу обещали неплохо заплатить, что очень меня воодушевляло. Близились выходные, и я решила порвать отношения с Младеном окончательно, не мучая больше ни его, ни себя. Он как раз объявился с просьбой о встрече.

В Софии стояла удушающая жара, от которой люди прятались кто куда: кто под сень раскидистых каштанов в парке Дружбы, кто в прохладу кинотеатров, кто уезжал на Витошу, в горы, излюбленное место для гуляний в выходные дни и туристов, и влюбленных, и супружеских пар с детьми. Мы гуляли с Младеном по городу, и я тщетно пыталась объяснить ему, что наши отношения должны прекратиться, что они исчерпали себя и дальше только тупик. Он отвечал, что по-прежнему любит меня и хочет всегда находиться рядом.

– Но я не люблю тебя, – втолковывала я ему.

– Нет, Алена, ты тоже меня любишь, – упрямо отвечал он, – просто у тебя сейчас сложный период, много работы, депрессия. Все пройдет, и мы опять будем вместе.

– Не будем. Ты меня не слышишь. У меня есть человек, которого я люблю, и это не ты.

– Зачем ты стараешься сделать мне больно? – ласково, по-собачьи заглядывая мне в глаза, с недоумением спрашивал Младен.

– Я не стараюсь сделать тебе больно, ничего не придумываю и говорю правду. Пожалуйста, пойми это.

– Малыш, такими чувствами и взаимоотношениями не бросаются, ты потом будешь об этом жалеть. Сломать всегда проще, чем построить новое.

– Давай останемся друзьями, Младен, прошу тебя. Просто друзьями.

– Мы поговорим с тобой об этом в другой раз. Хорошо? Я провожу тебя домой. Тебе надо отдохнуть, выспаться, ты очень много работаешь.

– Хорошо, – сдалась я. – Проводи.

Мне не удалось справиться с его сокрушительной уверенностью в том, что мы предназначены друг другу. Есть такой тип людей, мягких, но очень настырных, избавиться от которых почти невозможно. Младен принадлежал к их числу. Обладая незлобивым характером, он вместе с тем был расчетлив, скуповат и искренне считал себя огромным подарком для любой женщины. Впрочем, для многих это и есть эталон мужчины. Он неплохо зарабатывал, был строен, красив, в своем роде неглуп. Но мне для счастья этого не хватало, требовалось гораздо больше. Я мечтала о человеке, чья творческая гениальность подпитывала бы меня, заставляла бы стремиться ввысь. Мы шли по раскаленным улицам. Младен пытался держать меня за руку. Руки у обоих были потные и постоянно выскальзывали, вызывая неприятное чувство брезгливости и желания вытереть их носовым платком. Вот и мой подъезд. Младен открыл дверь и пропустил меня вперед, проходя следом и увлекая за руку в темный угол под лестницей. Стало тоскливо и неудобно, близилось ощущение чего-то непоправимого. Он закрыл мне рот поцелуем, не давая выскользнуть из его объятий. Хлопнула дверь, и кто-то прошел наверх по лестнице.

– Младен, пусти, неудобно же. Что мы как дети? Увидит кто, что мы в подъезде обнимаемся, стыдно.

– Мне не стыдно, мы ничего плохого не делаем.

– Вон прошел кто-то. Я же здесь живу. Что ты мне жизнь портишь?

– Алена, я ничего не порчу, я люблю тебя.

– Тогда дай мне уйти.

Я с трудом отпихнула Младена в сторону и увидела, что на нижних ступеньках лестницы молча стоит Светозар и смотрит на нас. Сердце мое заметалось, ноги стали ватными, и я машинально ухватилась за Младена. Прекрасно понимая, что надо что-то сказать, объяснить ситуацию, исправить положение, я выпрямилась, открыла рот и, уже понимая, что говорю совершенно не то, глупо улыбаясь, спросила:

– Маэстро, а с какого года вы член коммунистической партии?

Рококо

Америка. Нью-Йорк. Слова для советского человека прямо какие-то всеобъемлющие. Попав первый раз в этот город, совершенно дуреешь: огромные небоскребы уносятся с чудовищной скоростью ввысь, стремясь пронзить небосвод. Небо расстилается низко-низко и далеко вширь, так что кажется, что ты где-то под колпаком. Ощущения нереальные. Солнце отражается в окнах, причудливо ломая свои лучи, и они, отражаясь от одного небоскреба к другому, пробегают так целый квартал. На улицах полно желтых такси, которые вереницами деловито ползут по своим делам, словно муравейник проснулся на рассвете и тут же захлопотал, зашевелился и потек одной бесконечной струей навстречу солнцу. Американский люд различных мастей, вероисповеданий, возрастов и национальностей с белозубой улыбкой несется на работу, надеясь на ту Великую Мечту, которая в едином порыве и создала эту страну. Красочные витрины, огромные щиты рекламы, четко распланированные, строгие линии улиц – все поражает человека, впервые попавшего в эту эпопею будущего.

Попав сюда еще только на подходе к перестройке, я окунулась в этот нереальный мир с головой. После бедного и голодного СССР Америка показалась мне местом, где сбываются все мечты, если только приложить к этому капельку усилий. Приехала я в Нью-Йорк по приглашению одного не очень хорошо знакомого американца. Хотелось попутешествовать и посмотреть разные страны. Конечно, тогда мне в голову еще не закрадывалась мысль о том, чтобы остаться здесь навсегда. Это было слишком смело, а, прибитые коммунизмом, мыслить широко мы почти не умели.

Пожив у этого американца месяц, я поняла, что надо искать себе другое пристанище, – он явно не рассчитывал на то, что я задержусь на неопределенный срок. Питался он всегда в ресторанах, а дома еды не держал. Я не могла напрашиваться ходить ужинать с ним, потому что американцы платят каждый сам за себя, а просить его, чтобы он меня покормил, было стыдно. К тому времени за отсутствием каких бы то ни было денег я целыми днями смотрела американское телевидение, сидя дома, и в один прекрасный момент поняла, что те слова, которые говорит мне с экрана господин президент, я понимаю. Поскольку он наверняка не удосужился выучить русский язык (с логикой у меня вроде все в порядке), я сделала вывод, что теперь понимаю английскую речь, а когда через несколько месяцев поняла без перевода виртуозные идиомы Гарлема, что мои познания углубились еще основательней.

Надо было искать жилье. Подняв свои немногочисленные связи, я почти случайно познакомилась с человеком, который едва не стал причиной моего тихого помешательства. Но все по порядку. Милого пожилого афроамериканца, саксофониста по профессии и по призванию, звали Джим. Музыкантом он был неплохим и зарабатывал порядочно, так что предложил мне одну из своих комнат скорее из сострадания или чувства авантюризма, чем из-за нужды в деньгах. Квартира, в которой он жил, оказалась не совсем обычной. Дело в том, что раньше эти хоромы были поистине огромными, где-то около двенадцати комнат, и занимали данные апартаменты миллионеры – какая-то семья, погибшая на «Титанике». Потом из одной квартиры сделали две, разделенные обычной межкомнатной дверью, запертой на замок, от которой у Джима был ключ. Я не знаю историю разъединения этой площади, честно говоря, тогда меня волновало лишь одно: я не останусь на улице без крыши над головой и без куска хлеба. Джим был очень забавным и любил мне покровительствовать. Я рассказывала ему о русских писателях и поэтах, гуляла с его собаками, убирала квартиру. Он прагматично кормил меня, покупал какие-то вещи и учил водить машину. В общем, жили душа в душу.

Соседнюю квартиру, примыкающую к нашей, занимал какой-то актер, достаточно востребованный для того, чтобы по полгода и более не появляться дома. Джим, обладая, на свой собственный взгляд, практической смекалкой, решил купать собак в ванне этого актера. Каждую неделю мы открывали ключом (который почему-то у нас был) дверь, ведущую в жилье соседа, устраивали для собак помывочный день и тщательно купали их в роскошной ванне ничего не подозревающего хозяина помещения. Сначала мне это не очень нравилось, но потом я привыкла – ведь если это достаточно долго сходит с рук, то почему бы и нет?

Как-то раз, придя домой, я обнаружила в холле прелестное, старинное, почти королевское кресло в стиле рококо. Изогнутые, перетекающие друг в друга линии подлокотников из светлого ореха с вырезанными на них листьями, очаровательная обивка с розоватыми цветами и букетами по светло-зеленому гобелену в китайском стиле, грациозные, игривые завитки ножек – кресло было таким прекрасным и совершенным, что притягивало к себе взгляд.

– Джим, откуда это чудо? – спросила я.

– Тебе нравится? – ухмыльнулся Джим.

– Конечно.

– Это тебе. У королевы должен быть свой трон.

– Спасибо. Это потрясающе. У меня просто нет слов.

Сколько я ни допытывалась, откуда это, Джим молчал.

Буквально через несколько дней в нашу дверь позвонили. Я была чем-то занята, поэтому слегка замешкалась в комнате, когда же вышла, входная дверь была заперта и никого не видно. Я взглянула на Джима – на нем не было лица: он был весь белый (несмотря на природную темноту кожи), пухлые губы тряслись, и белки глаз стали казаться еще больше, чем были на самом деле.

– Что такое, Джим, кто-то умер? – спросила я, переполняясь заранее скорбью к утрате моего друга.

Джим покачал головой и промычал что-то не-вразумительное.

– Может, воды? – Он только досадливо потряс головой и опять издал очень странные звуки. – Кто это был? – не теряла надежду на ответ я.

Наконец после нескольких безуспешных попыток ему удалось выдавить:

– Полиция.

– И что они хотели? – искренне удивилась я.

– Понимаешь, – сконфуженно произнес Джим, посмотрев куда-то вниз, по-моему, как раз на мой порванный носок, из которого торчал большой палец ноги, – это кресло, что так тебе понравилось, оно, в общем, не наше. Оно… нашего соседа… Я тут подумал: его все равно никогда нет, а Алене (это я) оно понравится…так перетащу-ка я его к нам… И вот… – тут он окончательно потупился.

– Да-а-а-а-а-а-а-а?! – произнесла я. – Ну-у-у-у-у… Да ты понимаешь, что теперь будет? – прорезался у меня наконец голос. – Тебя посадят в тюрьму, а меня ждет или тюрьма, или высылка в СССР и тюрьма там! Ты что, совсем ненормальный?

– Ну не сердись, Аленушка, – тихо, как побитая собака, попросил он. – Я же хотел тебе угодить.

– Господи, – зарыдала я, – что же теперь будет?

Через несколько мгновений тягостных раздумий Джим встрепенулся и радостно произнес:

– Я знаю, что делать!

И он посвятил меня в свой план.

Надо вам сказать, что из нашей квартиры лестница вела прямо на крышу, и мы часто там загорали, пили вино, а по ночам смотрели на звезды. И вот теперь потащили по ней на крышу тяжелое, массивное кресло, пронося его как раз мимо окон обокраденного соседа. Там еще возилась полиция, тщательно изучая место преступления. Сейчас я с ужасом думаю о том, что было бы, глянь кто-либо из них в окно. Слава богу, этого не произошло. Мы благополучно перетащили злополучный антиквариат наверх, хотя я и не представляю, как у меня хватило на это сил.

Только мы избавились от улик, к нам в дверь опять позвонили. Вежливые полицейские прошли в коридор и попросили осмотреть квартиру. Мы, в прострации, согласились. Извинившись за беспокойство, наши визитеры краем глаза оглядели жилье и через минуту ушли.

Я посмотрела на Джима. Его наморщенный лоб выдавал невероятную работу мысли. Наконец его лицо просветлело.

– Вот что, – радостно произнес он, – надо его тащить назад, а то вдруг они заглянут на крышу, лестница-то только у нас, другие жильцы такого доступа на крышу не имеют, и тогда нас точно загребут. Как пить дать загребут. – И он хитро посмотрел на меня, вероятно, ожидая аплодисментов за свою изворотливость.

– Джим, я не смогу, – отчаянно проскулила я, с ужасом представив себе эту картину.

В общем, следующие полчаса мы на цыпочках тащили этот трон с крыши обратно в дом, стараясь при этом слиться со стеной и не издать ни шороха.

Радостно переведя дух после завершения садомазохистских упражнений, мы стали думать, что делать дальше. В тюрьму, понятное дело, не хотелось, обратно в СССР хотелось еще меньше, поэтому Джим решил все радикально. Более чем…

В три часа утра, запершись в ванной, он со слезами на глазах пилил пилой и рубил топором уникальную коллекционную мебель и выносил ее по частям на помойку в маленькой авоське, совершая воровские перебежки от квартиры до помойки и обратно. Надо вам сказать, кресло он распилил практически мгновенно.

На сей раз все окончилось благополучно. Полиция ничего не нашла, и, наверно, это был один из самых загадочных случаев воровства.

Джим потом долго передо мной извинялся, и я его простила, но как вы думаете, смогла я и дальше жить рядом с такой бомбой замедленного действия? Правильно, нет. И мне опять пришлось искать себе квартиру.

Страдивари в авоське

Расскажу-ка я вам одну историю. Причем взаправдашнюю, вернее, всамделишную. Ну, в общем, вы поняли. История эта о скрипке Страдивари.

Надо вам сказать, что мой дедушка, бывший полковник авиации, дружил с Гагариным, Терешковой и многими известными в то время людьми, которые имели прямое отношение к авиации и космонавтике. Он прошел всю войну, был в Берлине и повидал за эти боевые годы немало. Кроме того, родом он был из купцов, на бедность никогда не жаловавшихся, особенно до революции 1917 года. Успешно все распродав, под раскулачивание они не попали, а довольно-таки мирно жили в своё удовольствие, сохранив сбережения в Сбербанке.

Так вот, после смерти деда нам в наследство достались гараж и старая машина «ВАЗ-2110», которая благополучно проржавела в гараже двадцать лет из-за скупости моего деда. Остальное рачительно прибрала к своим заботливым ручкам его родная сестра, тетя Нюра, обделив при этом его родную дочь Алену (мою маму) и жену Елизавету Тимофеевну (мою бабушку). Сберкнижки с большими суммами денег, старинное золото, антикварную саблю и кортик. Но не будем вдаваться в подробности, прибрали – и на здоровье, счастья им это не принесло. Через несколько лет ее сын попал в аварию и много лет лежал парализованным.

Прошло лет восемнадцать с тех пор, как это наследство обрело своих хозяев. Конечно, я имею в виду гараж, ведь о чужих деньгах да кладах рассказывать не так интересно. Бабушка моя собралась ложиться на операцию по удалению щитовидной железы, а мама давно уже проживала в Америке и имела там гражданство, мужа, работу и некоторую известность в музыкальной среде.

Человек, ложащийся на операцию, всегда думает о том, что он смертен и произойти может все что угодно. Надеясь на благополучный исход, не стоит забывать о бренности нашего существования. Помните, как там у Булгакова? «Человек внезапно смертен…»

Позвала меня бабушка в гости и, закрыв все двери и окна, торжественным шепотом произнесла:

– Я хочу тебе доверить страшную тайну, внученька. (Ей-богу, так и было). В нашей семье есть клад. Поклянись хранить молчание и не говорить об этом ни одной живой душе.

– Клянусь, – сказала я, думая про себя, что старушка немного не в себе от страха перед операцией или по каким-то другим причинам, но тем не менее стало интересно. Какие такие тайны водятся в нашей семье?

– У нас в семье есть величайшая ценность – скрипка Страдивари.

С этими словами она начала разматывать странный кулек, завернутый в десятки газет, каких-то самостоятельно сшитых жалобных сумочек и тряпочек. Наконец на свет появилась скрипка, достаточно рассохшаяся, с порванными струнами и абсолютно невпечатляющая. Еще бы, пролежать в гараже лет сорок или больше, в таком неподходящем для нее климате, где постоянная смена температур, высокая влажность и вообще черт знает что. Как ни странно, присмотревшись поближе, я действительно обнаружила внутри скрипки надпись ANTONIO STRADIVARI. Это меня подкосило.

А скипочка-то действительно могла быть: дедуля всю войну прошел, мог и помародерствовать в разрушенном Берлине или еще где, да скрипочку-то и взять бесхозную, до воровства он не унизился бы, а так, зачем добру пропадать? Лежит себе где-то, гниет, хозяев нет и не предвидится. Может, конечно, истинной цены ей не знал (лежала бы она тогда в гараже!), а по привычке купеческой прихватил: в хозяйстве, мол, все пригодится!

Понятно, что с этим надо было долго и осторожно разбираться, но бабушка боялась обмана и не хотела ее (скрипку) оценивать. Кто знает: либо подменят, и ищи потом правды – ничего не докажешь, либо проследят и обворуют, если не зарежут – не за такие вещи убивали, а Страдивари о-го-го сколько стоит, только значки доллара в глазах мелькают, как у дядюшки Скруджа. Перевозить ее надо в Америку, там знаменитые аукционы, Sotbis, например, на которых права владельцев соблюдаются и меньше шансов, что тебя облапошат. Вот только как? На таможне остановят, и выцарапывай потом скрипочку… Не вернут же гады, ой не вернут!

Позвонила я маме, и ее муж, Арни, тут же решил ехать в Москву и пытаться что-то сделать. У американцев вера в свои возможности безгранична. Правда, они все законопослушны до одури, но это не распространяется на другие страны и на такие суммы.

Бабушка к тому времени благополучно выздоровела, и Арни мы встречали вместе.

Пару дней со всеми предосторожностями носились по знакомым и не очень знакомым специалистам в области антикварных музыкальных инструментов. Антиквары ничего сказать не могли – бабушка скрипку из рук не выпускала и отдать ее на экспертизу отказывалась. В итоге, чтобы не напороться на неприятности, было решено вывезти скрипку в Америку. Каким образом? А совершенно по-идиотски, по русскому обычаю – надеясь на авось! Вы спросите меня, как два взрослых и неглупых человека (каждый с высшим образованием) решились на это? Остается только развести руками и ответить:

– Вот так! И на старуху бывает проруха, $ в глазах у всех прыгали, смотреть нечем было, да и мечты сладкие мозг туманили.

Поехали в аэропорт. Арни с каким-то маленьким чемоданчиком да с дешевой авоськой в руке. На таможне часто вообще не досматривают, чемоданы не проверяют (надо было ее в чемодан засунуть). А тут интересно стало: импозантный такой человек, одет хорошо и… с авоськой. Таможенники, хоть и не большого ума (не все, конечно, некоторые), но не насторожиться просто не могли.

– А ну-ка, – говорят, – развяжите, пожалуйста, господин DAVIDOFF, вашу авоську.

Арни и развязал, а что ему было делать? Тут сразу все набежали, Арни под белы рученьки и в сторонку – до выяснения. На самолет он, понятное дело, опоздал, да тут быть бы живу. Кстати, не повезло господину Davidoff просто колоссально. За месяц до описываемых событий НАСТОЯЩУЮ скрипку Страдивари украли из музея Глинки.

А по всему Шереметьево-2 слухи ползут, что на таможне скрипку нашли Страдивари. Держали Арни там несколько часов, скрипочку забрали на экспертизу, а господина Davidoff временно отпустили.

Поехали домой. Арни с горя просидел всю ночь в казино и оставшиеся доллары спустил – ну, тут уже миллионом больше, миллионом меньше – какая разница?

Через некоторое время Арни разрешили уехать… без скрипочки.

Бабуля же еще долго ходила и пыталась скрипочку вернуть.

Вернула.

Отдали.

Почему?

А ПОТОМУ, ЧТО ЭТО НЕ STRADIVARI.

А что написано было?

Да мало ли что где пишут, на заборах, например, а тут на скрипке хохмач какой-то написал STRADIVARI.

Игра

Эту историю мне рассказал Петр Иванович Васильчиков, генеральный директор ООО «…», впрочем, не будем называть компанию, которая денег за PR мне не платила, и, честно говоря, Петр Иванович даже не подозревал о том, что я журналист. Мы случайно познакомились с ним в самолете. Просто он жутко боится летать и поэтому перед полетом основательно принимает на грудь, ну а потом его тянет рассказать кому-нибудь о своих подвигах, похвастаться умом, смекалкой и сообразительностью. Вот я и подвернулась под руку, весьма удачно для нас обоих. Слушать – одно из главных моих достоинств. Так что история эта получена из первых рук и абсолютно достоверна.

…Налоговую мы ждали давно, но она все как-то не приходила и не приходила. Вроде бы и документы подчистили, а все уж лучше бы побыстрее, знаете ли, с глаз долой – гора с плеч (Петр Иванович спутал вторую часть пословицы, в оригинале она звучит: «С глаз долой – из сердца вон», но я предпочла стилистику его речи оставить. Уж очень самобытно звучит). Девушки наши из бухгалтерии уже расслабились, к тому же у главбуха, Марьи Леонидовны, день рождения наступил, и она по этому поводу кучу снеди нанесла в офис и некоторое количество спиртных напитков. Я иногда на это глаза закрываю, сам не без греха, тем более что Марья Леонидовна человек незаменимый, просто виртуоз в своем деле, единственный ее недостаток – это габариты, под ней все офисные кресла дольше месяца не живут, а это тоже, знаете ли, определенная статья расходов. Но я терплю, оно того стоит. К тому же корпоративный дух надо соблюдать, чтобы команда была сплоченная. Марья Леонидовна в силу своих габаритов на пейнтбол с нами не ездит, на конные прогулки тоже – лошади шарахаются от ужаса, а вот выпить любит, хотя и дело знает. Дама она веселая, компанейская, может и анекдотец смешной рассказать, соленый, и беседу поддержать – уважают ее у нас, со всех сторон профессионал.

Так вот, в самый разгар застолья, уже под вечер, часам к пяти, заявляется к нам налоговая проверка, и – что бы вы думали? – выискивают-таки какие-то недостатки и недостачи, они же везде пролезут, пронюхают, изобретут, пусть мелочь, а все равно неприятно. Там мелочь, тут мелочь – в итоге кругленькая сумма набегает, а копейка, как известно, рубль бережет. Вы что думаете? Коли б я не был таким бережливым да изворотливым, сделал бы я карьеру? Вот-вот! Правильно киваете, значит, понимаете. Я в ваших глазах сразу ум увидел. Я вообще проницательный. И штрафов я не люблю. А они мне тут как начали строчить да перечислять нарушения, да так ловко, что прямо цифры перед глазами замелькали, мне даже показалось, что у меня в кошельке купюры стали шевелиться – вот-вот выпрыгнут.

Ну, я, не будь дурак, решил их развести. Дай, думаю, попробую, попытка не пытка.

Прихожу я, значит, в бухгалтерию, где моя Марья Леонидовна с налоговиками сидит, штрафы считает, а она мне докладывает: так, мол, и так, уважаемый Петр Иванович, вот штрафы. Конечно, у нас с ней давно договоренность была о том, что если что пойдет не так, то мы тут сценку-то и разыграем душераздирающую, что я ее вроде увольнять хочу и что-то в этом роде, чтобы на жалость несколько надавить. Русский человек, он, знаете ли, на жалость податлив, будь он хоть налоговик, хоть кто. Это только на киллеров и президентов не действует, а на остальных вполне можно применять, попробуйте при случае.

Так вот. Я тут же свирепею – да причем натурально, о деньгах же дело идет, накрутить себя мне несложно в такой ситуации – и начинаю устраивать разнос.

– Ах, Марья Леонидовна, – говорю я тихо и эдак вкрадчиво, – вы, голубушка, куда смотрели, а? Вы здесь, милочка, для чего сидите? Я вам, лапушка, зачем зарплату плачу?

А жещины-то налоговички – дамы в возрасте. Одна такая интеллигентная, с пучочком на голове, в очках квадратненьких с черной каемочкой, синей юбочке ниже колен, плотных колготах, чтобы вен видно не было, наверное, да и туфли без каблучков, как раньше говорили, лодочки. Что вы думаете, я даже такие вещи подмечаю! Так у той сразу в глазах жалость заплескалась. Всполошилась она от моего тона, от затаенной угрозы, начала рукой рукав свой теребить, ниточку из него тянуть. Готова, думаю. Другая покрепче оказалась. Сначала усмешечка презрительная на губах искривилась типа «заливай нам, дружок, как же, как же…» Даже ногу на ногу закинула и руки скрестила. Мимика и жесты – это же все о многом говорит, даже наука целая есть – физиогномика, да не она одна. Я специально изучал, знаю. Так вот вторая дама, хотя и в возрасте, но явно не промах. Причесочка волосок к волоску, серьги золотые с бриллиантами, маникюр, одежда со вкусом подобрана, сумка и обувь не из дешевых – такую провести посложнее.

Но я так разошелся, что мне уже море по колено. А главбух-то моя уже слегка отметить успела день рождения-то, так что про наш уговор по поводу сценок для налоговой как-то и позабыла. У нее уж в глазах слезы набухают, щеки кармином окрасились, побагровели и трясутся, как желе.

– Ах, Марья Леонидовна, не ожидал я от вас, не ожидал. Вы что же, хотите фирму подвести? Не получится, дорогая, я все эти штрафы на вас повешу, голубушка. Придется вам на диету сесть и поясок потуже затянуть, потом еще и благодарить будете, да. Оно вам полезно.

– Петр Иванович! – взмолилась Марья Леонидовна. – За что же?

– Как за что, голубушка? Вот за это все! За штрафы эти. Посудите сами, не из своего же кармана я их платить буду! Вы тут сидите да еще выпиваете, а у нас нарушения. Это же безобразие. Я человек мирный, но с меня тоже спросят. Учредители. Что я им скажу? Что Марья Леонидовна у нас человек некомпетентный, да еще явно нетрезва была, да?

– Я… у меня… а это…

– Да что «я»? – повышая голос до громового, с грозными перекатами обертонов закричал я, теряя вкрадчивую мягкость и интеллигентность и переходя на более простой язык. – Ответишь ты, вот что. Уволю без выходного пособия. Фирму мне тут позоришь. Мало того, что я тебя тут терплю, когда от твоего веса стулья ломаются, так еще и штрафы я платить должен? Какое мне дело до твоих проблем? Это твои проблемы! Будь добра на работе быть собранной и профессиональной и не пить! День рождения у нее!

– Пощадите, Петр Иванович! – грузно бухнулась на колени Марья Леонидовна. – Дома муж-пьяница, вы же знаете. Дочь школу заканчивает в этом году. Я у них кормилица.

– Во-о-о-о-о-н! Чтоб духу твоего завтра тут не было! На жалость давить! Не выйдет! Пиши заявление об уходе.

Марья Леонидовна бухнулась в обморок, да так натурально, что по комнате гул прошел. Мне даже показалось, что головой она стукнулась довольно сильно. Молодая стажерка из бухгалтерии (она не в курсе была наших договоренностей) обеспокоенно закричала: «Ой, надо врача вызвать, у нее инфаркт!» – и убежала звонить в «Скорую».

– Ну что же вы так сурово, Петр Иванович? – молвила женщина с пучком. – Нельзя так к людям, надо почеловечнее, подобрее.

– Как же тут почеловечнее? Вы сами очень человечно все делаете. Вот и гордитесь. Это отчасти и из-за вас тоже.

– Ну, мы можем как-то немного пересмотреть штрафы. Правда, Валя? Пойти вам на некоторые уступки задним числом. Вы уж не увольняйте своего главного бухгалтера, – сказала первая женщина, обеспокоенно похлопывая Марью Леонидовну по щекам.

Вторая, Валя, с ненавистью глядя на меня, поднесла моей бухгалтерше стакан с водой, смочила ей виски и заставила глотнуть воды.

– Все вы такие! – сквозь зубы процедила она. – Лишь бы выкрутиться. Повесил все на нее. Испортил человеку день рождения. Уменьшим мы штрафы. Давайте бумаги.

– Так вот, милочка, – обратился Петр Иванович ко мне, – учитесь жить на моем примере, пригодится. Может, еще карьеру хорошую сделаете. Я по вам вижу, что мои слова в душу запали, значит, и семя в добрую почву посеяно, взрастет оно в колос, не плевелы же это, да.

– Петр Иванович, а главбух-то играла или по-настоящему испугалась?

– Конечно, по-настоящему, я же тебе сказал, что она забыла про игру, выпила лишнего и забыла. Ей потом даже врачи микроинсульт поставили. Но тут уж она сама виновата, я же предупреждал, что ругать буду! Выдержанность, расчет и осторожность – вот главное в жизни, голубушка. А вы по профессии кто будете?

– Э-э-э, журналист я.

Петр Иванович обиженно сморщился, как ребенок, сильно сопнул носом, укоризненно на меня посмотрел и проговорил:

– Ах, как нехорошо, лапочка! С вашей стороны это было так некультурно. Что обо мне люди подумают? Такая милая с виду девушка – и журналист.

Он недоуменно поворочал плечами, немного помялся, думая, стоит ли просить ничего не публиковать из рассказа, но промолчал. Пересаживаться куда-то в другое кресло было ниже его достоинства, тем более что надо было просить об этом стюардессу, поэтому он просто закрыл глаза и пробормотал:

– Ну совершенно нет прохода от этих папарацци!

Доню

Вера Степановна Львова была дамой мощного телосложения, если не сказать больше, и к тому же служила пожарником или пожарной. Она сама всегда затруднялась с терминологией, поскольку женщин-пожарных до сих пор, кроме как в зеркале, не видела. Да и немудрено. Тем не менее служила она справно и, совершенно естественно, была из тех русских женщин, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут. Входила она и в избы, и в дома, и в квартиры, и в общежития, а также на заводы и фабрики с длинным пожарным рукавом, в каске и противогазе – во всем обмундировании и тушила огонь – все как положено. Огня она не боялась, остерегалась разумно – это да, молокососов зеленых учила уму-разуму.

Снисходительно глядя на накачанную мускулатуру Васьки или Петьки, на чуть пробивающийся пушок волос над верхней губой, Вера Степановна деловито басила:

– Ты прежде чем дверь открывать, милок, сначала ее потрогай, как женщину, нежно, осторожно – горячая ли, потом на пол ляг, послушай – звук огня всегда особый, слышный. Потом воздух понюхай и, лежа уже, дверь приоткрывай. А то обратная тяга пойдет, если стоять будешь и дверь откроешь – сгоришь вмиг, ни волоска, ни кожи не останется, одни косточки обугленные. И не боись огня-то! Он все чувствует. Остерегаться надо, голову нельзя терять, мыслить четко и все по инструкции исполнять. Испугался, чуть в сторону отошел – считай, помер.

– Вера Степановна, – спрашивал молодняк, – неужели вам не страшно? Вы же женщина!

– А что женщина? – удивлялась та. – Огонь каждой божьей твари страшен, разум затмевает и заставляет нестись сломя голову. Мы же люди, должны помнить, что только разум спасти может, паника – гиблое дело.

– А вы когда-нибудь боялись?

– А как же! Вот, помню, шинный завод горел. Огонь был черный-пречерный, и дым такой же. Куда идти, что делать – ничего не видно. На ощупь шли, по рукаву. А огонь, зараза, не тушится, сколько воды ни лей, никакого эффекта. Словно живой – насмехается. Я тогда его так обложила матюками с перепугу, никогда не забуду. Ничего, погасили.

Работу Вера Степановна любила, чувствовала свою нужность и важность, это добавляло ей весу – морального, конечно, на телесный сетовать не приходилось – хватало. Муж Веры, Виталий Антонович, был мужчиной на удивление хрупким, если не сказать тощим. Работал он там же, в пожарной части, бухгалтером. Единственным его недостатком, если это можно посчитать за недостаток, было то, что он страшно боялся воды. Даже мылся бедняга исключительно под проточной водой, не закрывая затычку, потому что вид наполненной жидкостью ванны будил в нем скрытую фобию и буквально доводил до тошноты. Жену Виталий Антонович боготворил. Успевал и в магазин забежать, и картошечки начистить-нажарить, и сарделечек сварить, и хрусткую кислую капустку маслицем залить, сахарком засыпать. Да на стол все это русское великолепие вместе с зеленюшкой да пупырчатыми солеными огурчиками подать как раз к нужному моменту – когда раздобревшая после душа розовая супруга вплывала на кухню в любимом коротком халатике с жар-птицами китайского происхождения.

Муж смотрел на Веру влюбленными глазами и нежно спрашивал:

– Доню, может, добавочки?

Доню, как правило, соглашалась и после вкусной еды охотно миловала супруга в постели – по заслугам. В общем, жили они душа в душу, дружно и не бедствовали. Ласковое прозвище «Доню» унаследовал Виталий Антонович от родителей Веры, называвших так всегда свою кровиночку-доченьку. Одна беда постоянно преследовала бедного Виталия – Вера Степановна была любительницей экстрима. Словно на работе ей не хватало той бешеной дозы адреналина, которая поступала в кровь, а постоянно надо было придумывать что-то еще, испытывать себя на прочность, переступать через еще один барьер, брать новую высоту. И то, что бедного супруга пугало до дрожи в коленях, у милейшей дамы вызывало радостный хохот и прилив жизненных сил.

На отпуск Вера Степановна собственноручно взяла путевки в Египет. Она давно мечтала заняться дайвингом, и эта мечта подзуживала ее, не давала спокойно пить и есть, так что госпожа пожарная даже потеряла в весе граммов 700, чего с ней давненько не случалось.

И вот наконец вожделенное Красное море, Шарм-аль-Шейх, предвкушение дайвинга. Египтяне, правда, очень долго искали для Веры подходящий по размеру водолазный костюм, а потом еще половина отеля сбежалась смотреть на нее, затянутую в черный, плотно прилегающий к телу латекс. Надо вам сказать, что Вера Степановна потрясала. Потрясала мощной грудью, другими, не менее впечатляющими частями тела, когда для пробы залезала в бассейн для тренировки во всем обмундировании и с баллонами за спиной, шумно вздыхала, всплывая наверх и освобождаясь от загубника.

– Доню, Верушка, может, не надо? – спрашивал несчастный муж, с опаской нарезая круги возле бассейна, но не рискуя приближаться ближе чем за пять шагов к краю.

– Надо, Виталий! – отвечала Доню и опять шумно погружалась в бассейн.

Наконец настал тот день, когда должно было состояться настоящее погружение – к чудесам Красного моря, к его фантастическим рыбам, дивным кораллам, огромным удивительным ракушкам и прочим прелестям. На бедного супруга было тяжко смотреть – от морской качки и непередаваемого ужаса он позеленел и тихо лежал на полу яхты столбиком, закатив глаза. Жизнерадостная Вера восторженно оглядывала морские просторы. Прибыв к месту погружения, все начали одеваться. Муж слегка ожил и по стеночке пополз к жене. Там он всем мешался под ногами и тихо завывал:

– Доню, пожалей меня, вдруг что случится? Я не переживу! Доню, не надо!

– Надо, милый! – отвечала Доню и тихо оттирала любимого плечиком в сторонку: – Ты пока посиди в тенечке под тентиком, отдохни.

– Доню, прошу тебя, не оставляй меня!

– Вы бы, сударь, не мешались попусту, а дали мне возможность проинструктировать вашу супругу перед погружением. А ну-ка идите на корму и молчите! – вмешался измученный причитаниями Виталия Антоновича инструктор.

Бедный супруг поплелся на корму и уже оттуда вытягивал цыплячью шею, высматривая свою бо€льшую половинку.

Вере Степановне не терпелось. Она вполуха слушала последние наставления. Темно-синяя прозрачная гладь моря манила тайнами, которые вот-вот должны были стать зримыми и доступными. К тому же к поясу дамы были прикреплены грузики для того, чтобы Вера тут же не всплыла наверх как пробка. Грузиков было много, и Веру уже шатало и клонило к земле, вернее, за борт. Наконец отмашка, и мужественная Вера Степановна скакнула за борт. Это произошло так быстро и неожиданно даже для нее самой, что от удивления она выпустила загубник и быстро пошла ко дну. Загубник со шлангом вился где-то вверху, изгибаясь причудливой змеей. Целая струя пузырей отмечала ее катастрофический путь вниз. Все – и инструкторы, и дайверы – в шоке стояли у борта и молча смотрели на небывалое погружение.

– Вера, любовь моя, я иду! – крикнул Виталий Антонович и рыбкой метнулся за тонущей женой вниз.

Поднять ее он не мог – вес жены и грузиков был настолько отличным от габаритов самого супруга, что ничего сделать было нельзя. Опомнившийся инструктор первым делом вытащил отважного супруга, который отчаянно сопротивлялся и пытался опять нырнуть за женой. Потом, уже втроем, инструкторы вытащили Веру на поверхность.

– Доню, моя Доню, – кинулся к ней Виталий Антонович, – слава богу, живая!

Доню выпустила струю воды изо рта, отплевалась и виновато пробасила:

– Как же я облажалась! Ну ничего, завтра опять попробую!

Странные истории

Мечта

Жил да был странный суслик с большими синими глазами. Он очень хотел увидеть море, хотя и не знал, что это, но он бредил морем. И однажды суслик собрался в дальний путь и пошел на его поиски. Долго скитался странный суслик по миру, истрепал свою красивую шелковистую шкурку, так что она висела на нем лохмотьями и от всей красоты у него остались только огромные синие глаза. Но один раз, подойдя к краю скалы, суслик наконец увидел море. Оно было огромным, безбрежным и красивым, как сама жизнь. И суслик остался на этой скале, чтобы каждый день видеть это море: то ласковое и тихое, как поцелуй мамы, то грозное и бушующее, как рык льва. Изо дня в день любовался суслик морем и был счастлив.

Но однажды к подножию скалы приплыл прекрасный дельфин. Его кожа серебрилась в лунном свете, и он казался каким-то сказочным, мифическим существом.

– Привет, – сказал дельфин.

– Привет, – ответил суслик.

– Что ты тут делаешь?

– Живу. На море смотрю.

– Хочешь, я покатаю тебя на своей спине по волнам?

– Хочу.

– Прыгай ко мне. Я поймаю, – предложил дельфин.

– Но я разобьюсь… – испугался суслик.

– Ты не разобьешься, я поймаю тебя! – успокоил дельфин.

– Нет. Я боюсь, – покачал головой суслик.

– Жаль, – ответил дельфин и уплыл.

Суслик долго смотрел на море и вздыхал, из его прекрасных глаз катились огромные соленые слезы. И тут суслик понял, что у каждого обязательно должна быть мечта: ведь если тебе больше не о чем мечтать, значит, ты уже не живешь… Собрал тогда суслик маленький мешочек со своим нехитрым скарбом да и ушел обратно, туда, где жил раньше. Когда же у суслика появились дети, он часто рассказывал им про море и дельфина, и в синих глазах маленьких сусликов великой мечтой плескалось синее-пресинее море.

Львиная страсть

Жил да был на свете мудрый и прекрасный лев. Ему было очень скучно, потому что он обладал даром пророчества и знал многое из происходящего на земле. Он видел, как сталкиваются и тонут корабли в море, как ликующие птицы танцуют в воздухе любовный танец и вдруг внезапно одна из них падает, подстреленная безжалостной рукой умелого охотника, а другая кидается на острые скалы грудью, чтобы покончить с безбрежной тоской отчаяния… Многое, очень многое видел мудрый лев, однако сердце его было холодным, как камень. Лев убивал животных, чтобы насытить себя, и никогда не плакал над своими жертвами, но никогда не убивал он ради развлечения. «Просто так устроена жизнь, – думал лев, – и в этом нет совершенно ничего противоестественного». Однажды он встретил грациозную серну и не убил её, потому что как-то совершенно «не вовремя» посмотрел в её прекрасные, влажные, полные страха глаза и влюбился. Серна же дрожала от ужаса.

– Не бойся.

– Почему?

– Я полюбил тебя.

– И ты не убьешь меня?

– Нет.

– Никогда?

– Н-никогда, – чуть-чуть запнувшись, ответил лев.

Серна посмотрела льву прямо в глаза и поняла, что он говорит правду. Ей льстило то, что такой могучий и сильный зверь отдал ей свое сердце, и она осталась. Лев сочинял ей стихи, и его гордый влюбленный рык разносился далеко-далеко, оповещая всех о великой любви, такой странной и неожиданной. По ночам они вместе смотрели на звезды, и серна засыпала, доверчиво положив нежную голову на сильное плечо могучего царя зверей.

Однажды, когда лев был на охоте, серна встретила прекрасного оленя с ветвистыми рогами и влюбилась в него. Олень тоже полюбил молодую грациозную серну. Они ушли вместе.

Когда лев вернулся, то сразу понял, что его обманули. О, этот рык был поистине страшен! Лев рычал так, что содрогались деревья, а окрестные звери тряслись от ужаса в своих ненадежных убежищах.

Прошло время. Лев охотился. Ему очень хотелось есть. Загнав молодую серну, он прыгнул и приблизил свою страшную пасть к ее шее, туда, где теплится и бьется под кожей кровь, пульсируя и перетекая упругой жизненной силой. Он посмотрел жертве глаза и увидел свою бывшую возлюбленную.

– Ты сказал, что никогда не убьешь меня, – прошептала в ужасе серна.

– Я солгал, – усмехнулся лев и впился ей в горло зубами. – Я солгал, любимая.

Последний подарок

Старой обезьяне было грустно и одиноко. Она стыдливо прятала свою потертую и облысевшую спину в тени листьев дерева, на котором притулилась, стараясь стать маленькой и незаметной. Она понимала, что зажилась в этом мире, но ничего не могла с этим поделать и влачила свое существование как умела. Молодые обезьяны не считались с ней, предпочитали дразнить и делать какие-то мелкие пакости. Стараясь не доводить молодое поколение до греха, обезьяна пряталась на окраине, в густых и разросшихся листьях вековых деревьев, которые помнила еще ребенком, а это было очень давно. Теперь ей с трудом удавалось добывать себе еду, так как старые лапы дрожали и иногда срывались с веток, не удерживая потяжелевшее и обрюзгшее тело, да и покрасневшие подслеповатые глаза подводили все чаще и чаще. А молодые шалуны, как нарочно, ловили момент, когда обезьяна с трудом добиралась до вожделенного банана или другого плода: они с хохотом срывали его, ловко выделывая кульбиты и мгновенно уносясь прочь. Что ж, молодость бывает жестока.

В животе постоянно ныло. Шел сороковой день засухи, в лесу почти не осталось еды. Многие умерли, кто-то ушел в поисках пищи в другие места. Оставались только пожилые обезьяны, которые не были способны на долгие путешествия, и матери с детьми. Маленьким обезьянкам было тяжелее всего. Глядя на своих мам печальными глазенками и молча перебирая потрескавшимися губами, они, обреченные, словно бы вспоминали вкус еды.

Старой обезьяне повезло. Медленно и тихо перетекая с ветки на ветку, она обнаружила в глубине пальмы большое и сочное манго, которое уже слегка подгнило, но еще держалось на ветке, норовя вот-вот упасть на землю. Под слегка помятой кожицей переливался сладкий, томящий сок. Жадно схватив плод сморщенными худенькими лапками, обезьяна поднесла его ко рту и откусила кусок. Решив растянуть блаженство, обезьяна спустилась на ветку ниже и удобно устроилась на широкой, разлапистой ветке дерева. Предвкушая удовольствие, она посмотрела на плод, а потом настороженно огляделась. На соседней ветке тихо сидела молодая обезьяна с малышом на руках, который жадно и обреченно смотрел на манго. Они не шевелись, не пытались отнять его, они просто смотрели. Старая обезьяна судорожно сглотнула и прижала к себе драгоценный плод. Молодая отвернулась. Малыш не сводил взгляда с потекшего и одурманивающе пахнувшего фрукта: он пах жизнью.

Страх и жадность вскружили голову старой обезьяне, рванулись в ее мозг. В желудке заурчало, требуя пищи. Обезьяна попыталась перелезть на другую ветку, чтобы не видеть больше этих детских глаз. В ее сердце внезапно созревало решение, которому она противилась всей своей звериной сущностью, мечтающей выжить. Зажмурившись, все еще не веря себе, старая обезьяна подползла к малышу и протянула ему манго. Маленькие ручонки цепко схватили неожиданный подарок. Обезьяна отвернулась и тихо поползла вниз. Она не видела одной-единственной слезы, скатившейся по щеке матери малыша, не видела и взгляда маленькой обезьянки, которая смотрела ей вслед, смотрела восторженно и благодарно.

Старая обезьяна шла умирать.

Как делаются воргушонки

Жила да была на свете лягушонка. И все у нее было хорошо: солнышко светило, грело ее ласково, дом у нее был, друзья – в общем, чего еще можно пожелать? Лягушонка этого, наверное, не знала, поэтому ничего больше и не желала. А радовалась тому, что у неё есть, песенки пела, когда пелось, прыгала, когда прыгалось.

Жил да был на свете воробьишка. У него тоже все было хорошо. Ну, настолько, насколько это вообще возможно в его воробьиной жизни. У него тоже были друзья, дом, и его тоже ласково грело солнышко, а когда не грело, то по крайней мере светило. И он тоже и пел, и прыгал, и радовался, когда было чему.

А потом лягушонка и воробьишка случайно встретились, посмотрели друг на друга, познакомились и разошлись по домам. И стали тосковать, потому что поняли, что хотят быть вместе. Но вроде как лягушонки с воробьишками семей не создают, не было еще такого в природе. И стали над ними окрестные лесные жители потешаться. Сороки во все стороны сплетни разносят, стрекочут, даже зайцы и те по кустам шепчутся, хихикают, хвостиками от смеха пошевеливают. Друзья и знакомые отговаривают: «Что это, мол, за глупости? Диво дивное, чудо чудное, небывалое, неслыхалое». Долго ли, коротко ли, но решили наши лягушонка и воробьишка не слушать советов добрых друзей и соседей, а пойти искать волшебную страну, такую, где бы их никто не осуждал и никто над ними не смеялся. Взялись они за руки и ушли. И никому ничего не сказали. Нечего было потешаться. Тут друзьям стыдно стало, да поздненько они спохватились.

А лягушонка с воробьишкой, говорят, с той поры в волшебной стране живут. Домик у них там свой пряничный на берегу кисельного озера, и они на шоколадной лодочке по озеру плавают, конфетных рыбок ловят. А еще у них детки появились – воргушонки. Смешные такие, зеленые, с крылышками, а лапки у них в перепоночках. Очень симпатичные. И, самое главное, все они очень счастливы. На то она и волшебная страна!

Соловьиный Бог

Однажды гордый сокол пролетал над лесом и услышал дивную песнь соловья, который пел о любви, о любви к недосягаемому и великолепному соколу, в чьих объятиях даже смерть будет прекрасна. Сокол спустился пониже, сел на ветку и стал слушать песню. И так она ему запала в душу, что он решил посмотреть на чудесного певца. Увидев же его, он страшно удивился, потому что певцом оказалась маленькая невзрачная птичка: ее тоненькое горлышко было напряженно устремлено к небу, именно оттуда лилась эта чарующая песнь любви, торжествующая и прекрасная.

Когда песнь окончилась, сокол подлетел поближе и спросил:

– Ты пел о любви ко мне?

– Да, – ответил соловей.

– Ты такой маленький и невзрачный, я могу растерзать тебя своими мощными когтями и крепким клювом в одно мгновение, но ты поешь так прекрасно, что мое сердце замирает, правда, я все равно хочу растерзать тебя и посмотреть, как ты устроен и откуда в тебе этот чудесный дар.

– Растерзай, если тебе угодно, – ответил соловей, – я так люблю тебя, что для меня нет ничего прекраснее смерти в твоих объятиях.

– Нет, – сказал сокол. – Я не буду этого делать, по крайней мере пока. Я хочу слушать твои песни и наслаждаться твоей любовью. Я хочу, чтобы ты пел мне.

И соловей пел соколу о своей любви, о свободе и счастье полета, о том, что когда восходит над землей солнце, то первые его лучи касаются края неба и освещают облака, листья деревьев так же, как освещает душу маленького соловья любовь сокола. И сокол полюбил соловья. Неистово и страстно, как могут любить только свободные и гордые птицы. Но потом в гордости своей и необузданности сокол сказал:

– Я люблю тебя, но я хочу создать тебя заново, хочу, чтобы ты смотрел на мир моими глазами, дышал моим дыханием, чтобы весь мир для тебя был – Я.

– Да, мой повелитель, – ответил соловей.

И соловей стал смотреть на мир глазами сокола, отныне даже дыхание его было священным для маленького певца: сокол стал богом. Вскоре такое обожание пресытило сокола, да и песни соловья стали настолько хвалебны и однообразны, что набивали оскомину. И в один прекрасный день сокол сказал:

– Я улетаю. Ты мне наскучил. Ты стал сер не только снаружи, но и изнутри. Я больше не люблю тебя. – Он взмахнул крыльями и взлетел к небу.

Но тут он внезапно замер, ибо раздалась такая песнь, которой он еще не слышал ни разу. Бедный маленький соловей пел о том, что жизнь жестока и что любимые боги могут искалечить маленькое сердце, которое не способно выдержать муку настолько неистовую, что смерть в когтях любимого была бы большим благом. Сокол устыдился и полетел вниз, но увидел под деревом лишь маленькое бездыханное тельце чудного певца, из которого вместе с любовью ушла и жизнь.

Принц-лягушка, или Превращения

Жил да был на свете принц-лягушка. Был он очень нежным и романтичным принцем и все ждал, когда же наконец придет к нему принцесса и расколдует своим поцелуем. Принцессы время от времени захаживали, но целоваться не умели, так что принц по-прежнему оставался лягушкой. Со временем это ему страшно надоело, и он начал думать, что сказок с хорошим концом не бывает, так что если уж и сидеть в болоте, то надо бы уж и семьей обзавестись для приличия. А сказки про две половинки – это ведь только сказки для маленьких и глупых головастиков, которым не дает ночью покоя огромная тревожная луна, льющая свой задумчивый свет на болото, меняющая очертания предметов, заставляющая трепетать сердца ожиданием небывалых историй и приключений, загадочных и прекрасных сказок, которые рассказывают им по вечерам бабушки, монотонно стуча спицами и раскачиваясь в креслах-качалках.

А в это время на другом конце света жила-была принцесса, которая, в общем-то, никогда и не думала о том, что в ней есть что-то принцессочное. Так просто, девушка – и все. Только ей постоянно страшно кого-то не хватало: душа ее маялась и томилась ожиданием чего-то неведомого. Время от времени принцесса целовала разных принцев, но они сразу превращались в лягушек, квакали и упрыгивали в поисках подходящего болота. И принцессе опять становилось грустно.

А потом пришли сны. Принц-лягушка видел в своих снах принцессу, а она – его, и им стало казаться, что они обязательно должны найти друг друга. Но они думали, что все это только сны, сны – и ничего более. Но сны оказывались единственно желаемой реальностью, а настоящая реальность была слишком облачная и мглистая.

И тогда во сне принцесса пошла к своему принцу-лягушке и поцеловала его. И он стал настоящим принцем. Каким и полагается быть сказочным принцам. И так сильна была любовь принцессы, что, проснувшись, принц обнаружил себя принцем, но… посреди болота с лягушками. Тут он испугался и подумал, что теперь ему надо искать свою принцессу, а этот процесс может растянуться на долгие годы. А еще придется преодолевать и дремучие леса, и высокие горы, и быстрые реки… А может, еще сражаться с каким-нибудь страшным чудищем или драконом. «А ну ее, эту принцессу, – подумал принц и превратился обратно в лягушку. – Дома как-то спокойнее, привычнее. Пусть сама идет, если ей так надо. Я лучше как-нибудь тут, на родной кувшинке подожду». Посмотрел он на себя радостно в воду, квакнул, потянулся и сладко заснул.

А принцесса еще долго ждала своего принца, но он так и не появился. Не пересек дремучих лесов, высоких гор и быстрых рек и не приехал на белом коне, а женился на соседке-лягушке с неплохим приданым, и появилось у них много маленьких лягушат. Иногда он, правда, выползал ночью на кувшинку, смотрел на звезды и вздыхал, но от этого его быстренько излечила дражайшая супруга – оплеухами.

А принцесса? А что принцесса? Про это никому неведомо. Исчезла она как-то утром, а куда делась, никто не знает. Может, в лягушку превратилась, а может, принца нашла достойного…

Камасутра для страуса

Жил да был одинокий страус. Гулял он как-то по живописному оазису, который находился в самом центре пустыни Муби, и вдруг встретил суслика, вернее сусличиху, или суслицу. Ну, в общем, вы поняли. Встретил он ее и понял, что полюбил ее на всю оставшуюся жизнь. Но поскольку страус наш был мужчина не промах, то для начала он решил изучить этикет и Камасутру, чтобы не ударить в грязь лицом перед столь любимым объектом своих страстных мечтаний.

С этикетом проблем не возникло: страус очень быстро понял, как надо себя вести в присутствии дамы, что говорить и когда снимать шляпу. Правда, шляпы у него не было, но он решил быстро исправить неловкость – тут же выписал себе отличный цилиндр из какого-то модного каталога.

С Камасутрой было сложнее. Прочитав всю книгу любовных премудростей, страус решил потренироваться и стал пытаться принимать описанные в книге позы. Попытавшись завернуть одну из пяток за ухо, бедный страус шлепнулся носом в песок и больно ударился. Последующие попытки окончились так же плачевно. Тогда страус решил залезть на дерево (не знаю, зачем ему это понадобилось, вроде в Камасутре таких поз нет), но поскольку страусам несвойственно лазить по деревьям, даже если это любимые пальмы, то у него опять ничего не получилось. На дерево-то он в итоге залез, но потом спикировал оттуда головой вниз и долго лежал, засунув голову в песок и приходя в себя. Отдышавшись, страус решил поискать что-нибудь попроще и для начала намерился принять позу лотоса – просто для того, чтобы войти в нужное состояние медитации и правильно осмыслить изученный материал. Ноги у страуса гнулись плохо, поэтому заплетал он их долго и мучительно, а когда наконец все-таки заплел, то понял, что расплести их ему не под силу. Тогда страус горько заплакал и стал проклинать свою несчастную любовь к прекрасной сусличихе. Та как раз проходила мимо и, остановившись, долго пыталась понять, чем же это таким интересным занимается этот ненормальный страус. Тот сделал вид, что все путем, и попросил не мешать ему в его медитации. Суслица прониклась уважением и на цыпочках ушла прочь. Страус продолжал плакать. Так в позе лотоса провел он бессонную ночь, глядя на звезды: тут ему и открылась истина, он понял, что страусы и Камасутра – вещи несовместимые, так же как страусы и суслики, а тогда и этикет тоже не нужен. Расплел страус свои онемевшие ноги, сладко растянулся на песке в тени листьев банановой пальмы и заснул.

А когда проснулся, то надел свой новый цилиндр и пошел совершать ежедневный моцион по вечернему оазису. Встретив прекрасную суслицу, страус вежливо приподнял цилиндр, раскланялся и произнес:

– Здравствуйте, дорогая, и до свидания.

Он повернулся к суслице задом и решительно зашагал прочь.

Бабочка и скорпион

Бабочка летала над поляной с чудными яркими цветами, столь похожими на ее крылья, наслаждаясь солнцем и счастьем. Когда ей хотелось есть, она присаживалась на облюбованный цветок и пила его нектар, засовывая свой хоботок в самую сердцевину соцветия, дарившего ей эту небесную манну. Она была счастлива.

На старой коряге неподалеку от мака, на который приземлилась в очередной раз бабочка, сидел старый скорпион и задумчиво смотрел на нее.

– Скажи, – спросил он, – чему ты радуешься?

Бабочка удивилась:

– Как чему? Меня греет ласковое солнышко, цветы раскрывают для меня свои бутоны и дарят мне пищу, с друзьями мне очень весело кружиться в воздухе в озорных танцах. Мне хорошо. Я радуюсь жизни.

– А тебя не пугает, что жизнь твоя скоротечна и что любая пролетающая птица может съесть тебя в любую секунду? Ведь ты так слаба и ничего не можешь с этим поделать.

– Нет, – ответила бабочка. – Если я не могу это изменить, то почему я должна страдать? Мне хорошо, я и радуюсь.

– Но жизнь жестока.

– Нет, жизнь прекрасна!

– У меня есть жало, которым я могу убить быка, человека, оленя. Я могу защитить себя. Я самый сильный, и меня все боятся.

– Ты счастлив?

– Что такое счастье? – спросил скорпион и тут же ответил: – Счастье – это сила. Поэтому я счастлив.

– Нет, – воскликнула бабочка. – Счастье – это свобода и радость. Счастье – это любовь.

– Глупости, – ответил скорпион и, сердито пыхтя, залез под корягу.

Бабочка все летала по поляне да радовалась тому, что дарит ей жизнь. Потом у нее появились детки. Конечно, сначала они были гусеницами, а потом превратились в куколки, недвижно и тихо висевшими на листьях деревьев. А старый скорпион по-прежнему сидел на облюбованной коряге и грел свои старые антрацитовые бока на солнышке. В один из таких дней он и увидел, как его старую знакомую съела какая-то птица.

– Вот тебе и счастье, – сокрушенно пробормотал он, – я же говорю, счастье – это сила, а значит, яд! – и угрожающе приподнял хвост высоко вверх.

И тут он увидел, как с листьев деревьев одна за одной стали вспархивать бабочки, прекрасные, словно нежные цветы. Они кружились в воздухе разноцветным листопадом, танцуя и радуясь своему земному существованию. Старому скорпиону стало грустно, на мгновение он тоже захотел стать бабочкой, чтобы точно так же кружиться в этом пестром хороводе, взмывая вверх с потоками воздуха или наслаждаясь сладким нектаром душистых цветов. Он даже залез на корягу и приподнял свои клешни вверх, однако потом одумался и сконфуженно уполз вниз, в свое жилище.

– Все это одни глупости, – упрямо бормотал он. – Яд – вот и все, что нужно в жизни для счастья.

А бабочки кружились и порхали, образуя разноцветную радугу, перекинувшуюся через всю цветочную поляну, и им совершенно не было дела до старого скорпиона и его силы.

Заячья душа

Жил да был на свете заяц, большой, матерый, с красивыми карими глазами и пушистым хвостом, а еще у него были веснушки. Да-да, не удивляйтесь, самые настоящие веснушки. И это ему очень шло, потому что вид у него был задорный и какой-то весенний, солнечный. Заяц был умный и много чего знал, поэтому к нему часто шли за советом, и звери относились к нему с уважением, даже волки, а это уже вообще исключительный случай. Но так бывает, хотя и очень редко. У зайца была большая семья: жена-зайчиха и тринадцать маленьких зайчат, причем все дочки. Наверное, именно поэтому заяц был философом и предпочитал прогуливаться по лесу и меньше бывать дома: от галдежа у него сразу начиналась мигрень, болела спина – попробуйте сами покатать на ней тринадцать дочек-зайчишек, тогда сразу поймете почему! Конечно, зайчиха постоянно ворчала из-за отлучек мужа, хотя он – главный добытчик в семье: в подвале всегда был запасец кореньев, морковки, яблок – всего и не перечесть. Но жена есть жена, ей пилить мужа по статусу положено, вот и пилила. А попробовала бы она не попилить – тут бы все соседки-подружки заудивлялись: как же так? Надо же порядок в доме поддерживать! Так что все шло своим чередом: заяц уходил в лес, а жена ела его поедом.

Как-то раз шел заяц по лесу, и вдруг ему навстречу – маленькая грациозная белочка.

– Привет, белочка! – поздоровался заяц.

– Привет, заяц! – улыбнулась белочка.

– Ты такая прекрасная! – восхитился заяц.

– А у тебя очень красивые глаза! – ответила белочка и смутилась.

– Давай гулять по лесу вместе? – предложил заяц.

– Давай, – обрадовалась белочка.

И они стали гулять вместе. Каждый день. Они читали друг другу стихи, бегали наперегонки, бросались шишками. Им было очень хорошо вместе. Белочке очень нравились стихи зайца и его глаза, а тому очень нравилась белочка и то, что она на него не кричит, а наоборот. Что наоборот, заяц даже самому себе признаваться не хотел. А белочка была влюблена, но никак не могла сказать об этом зайцу, потому как очень стеснялась и считала, будто в отношениях первым должен делать шаг мужчина. Так прошло лето, наступила осень, а за нею и зима пришла. Стало холодно и зябко. Заяц поменял шкурку и стал белым, чтобы сливаться со снегом, а белочка оставалась все такой же рыжей, ну просто как маленький огонек. Только вот глаза белочки с каждым днем становились все грустнее и грустнее – ей было непонятно, как к ней относится заяц: то ли он просто ее друг, то ли…

А один раз белочка не пришла. Заяц искал ее, искал, но так и не нашел. Потом его закрутили дела, поиск пищи для семьи, и он забыл про свою маленькую подружку. Когда же пришла весна и все расцвело, запестрели поляны бабочками, задурманились ароматными запахами цветов, заяц увидел на поляне озорного солнечного зайчика, так похожего на его маленькую белочку. И зайцу стало грустно, потому что он вдруг понял, что оставаться философом не всегда правильно, иногда надо ощущать себя романтиком и обладать смелостью – смелостью говорить то, что думаешь, и быть чуточку счастливее, чем ты есть, смелостью дарить счастье и тому, кто тебе дорог. А когда заячья душа находится в пятках, а не в сердце – это не жизнь.

Звездный дождь

Вы когда-нибудь видели звездный дождь? Нет? Вы много потеряли, потому что звездный дождь – это что-то особенное. Иногда бывают очень урожайные ночи, особенно в августе, когда звезды сыплются с неба одна за другой, только успевай собирать и складывать их в корзину. Тогда можно загадывать желания и запускать звезды обратно в небо, они взлетают и от загаданных желаний опять «прикрепляются» обратно. Еще звезды можно дарить любимым, тогда у них начинают сиять глаза, они становятся красивыми, начинают писать стихи и петь песни. Звезды можно класть на ночь под подушку детям и возлюбленным, и тогда они начинают рассказывать удивительные сказки про странные и загадочные миры, про прекрасные и удивительные страны, про многое необычайное, такое, что вам и не снилось. А еще звезды можно использовать как ночники – они дают такой мягкий и нежный свет, что в доме со звездой никогда не случается ничего плохого и никто никогда не ругается, все живут дружно и любят друг друга. Звездами можно украшать платья и делать из них ожерелья, можно плести из них венки или вешать на елку, можно добавлять их в вино или в чай по вкусу… Много чего еще можно делать со звездами! Если не верите, приезжайте ко мне в гости, я угощу вас великолепным звездным вином и даже подарю книгу своего собственного сочинения, которая называется «Звездная кулинария. Секреты мастерства», если вы ее еще не читали.

Нет?

Снеговик

Снеговик радовался жизни и жмурился от яркого январского солнышка. Солнышко осветило своими лучами пелеринку снеговика, казалось, на ней сверкают прекрасные бриллианты, рассыпая дивные сказочные блики.

– Ах, – сказал снеговик, – как я счастлив! Кругом только одна красота. Холод и красота. Как меня любит яркое прекрасное солнышко, если от его лучей я так свечусь и блистаю!

– Кар! – сказала ворона. – Кар! Какой же ты глупый!

– Почему? – удивился снеговик.

– Потому что солнышко к весне станет светить жарче, и ты растаешь.

– Растаю? А что это такое?

– Когда узнаешь, будет уже поздно, – ответила ворона и улетела.

Снеговик подумал, что ворона просто позавидовала ему, ведь общеизвестно, что вороны падки на все блестящее и сверкающее, а ничего прекраснее себя снеговик еще не видел. С каждым днем он радовался солнышку всё сильнее, а если погода была пасмурная, тосковал и грустил. Он сочинял солнцу серенады и стихи и был счастлив, когда оно освещало его своими лучами.

Но вот наступила весна, и солнышко стало пригревать сильнее. Снеговик почувствовал в груди какое-то странное волнение – что-то тяжело ворочалось в нем и словно бы просилось на волю. Снеговик начал часто вздыхать и сопеть, а из его глаз стали потихоньку капать слезы.

Ворона сидела на ветке напротив снеговика и наблюдала за ним.

– Ты таешь, – констатировала она.

– Таю, – согласился снеговик.

– Для тебя было бы лучше родиться в холодильнике.

– А там есть солнце? – спросил снеговик.

– Конечно, нет, но солнце тебя же и погубит, глупый, – засмеялась ворона.

– Ну и что, – ответил снеговик. – Зато я сверкаю под его лучами, я знаю, что такое любовь: я любил само солнце…

Ворона пожала плечами, слетела вниз и выпила из лужицы воду, которая осталась от снеговика.

Шарманщик

Старый шарманщик каждый день бродил по улицам города вместе со своей шарманкой и маленькой обезьянкой, которая умела вытаскивать бумажки с предсказаниями и строить забавные мордочки. Обезьянка, маленькая, уже немолодая, была одета в смешной лиловый костюмчик с золотыми позументами, от времени давно облезший и потерханный, как и сама ее шкурка. Впрочем, обезьянке жилось неплохо. Ее довольно часто подкармливали то кусочком банана или яблока, то конфеткой или печеньем, а иногда даже и пирожным. У каждого из партнеров своя работа: шарманщик крутил ручку поскрипывающей шарманки, обезьянка вытаскивала желающим погадать бумажки, а потом свертывала их обратно в рулончики и клала обратно в шляпу. Обезьянка была умной и всегда вытаскивала правильные бумажки. Как ей это удавалось – не знал никто, но она еще ни разу не обманулась с пожеланиями, вынутыми из шляпы фокусника: богатому она предсказывала еще больше денег, счастливому – еще больше счастья, грустящему давала надежду… Но тут к ним подошла пара – молодой человек с девушкой, они протянули обезьянке монетку за предсказание. Поглядев им в глаза, обезьянка долго колебалась, а потом отдала обратно монетку и повернулась к паре спиной. Шарманщик разозлился и ударил обезьянку, чего раньше никогда не делал, просто сегодня был неудачный день, ему очень хотелось есть, к тому же он устал, а его старые кости ныли, предвещая перемену погоды.

Обезьянка вскочила и не глядя сунула руку в шляпу, а потом быстро подала девушке записку. Та придвинулась к молодому человеку, развернула листок. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись и ушли, положив записку в карман.

На следующее утро грустная девушка с опухшими от слез глазами подошла к обезьянке, склонилась над ней и сказала:

– Ты была права, что не хотела предсказывать нам будущее.

Она кинула в шляпу золотую монету, вчерашнюю записку и ушла. Шарманщик развернул бумажку и прочел: «Вы будете вместе, пока смерть не разлучит вас».

Луковка

Жила-была на свете маленькая луковка. Она была умная и быстро поняла, что в этой жизни надо наращивать на кожу слои, чтобы не ранить свое нежное тельце. Слой за слоем наращивала она свои слои, кутаясь в них, как в одежду, и скрывала свою сущность за ними, коричневыми, неприглядными с вида, но ломкими и хрупкими, как оказалось.

Потом пришел человек, снял всю одежку с луковки и заплакал. И луковка тоже заплакала терпкими, едкими слезами. Ей было так неуютно такой белой и обнаженной, такой беспомощной, ведь ранить ее теперь стало так просто.

А потом ее порубили на луковый суп.

Любовь к людям

Может быть, кто-то однажды увидел, как с неба упала яркая звезда… Кто-то определенно это видел. И эта звезда звалась Любовь к людям. Естественно, она была женщиной, Афродитой. Никто из тех, кто встречался с ней, не догадывался о ее происхождении, и знала ли об этом она, тоже остается загадкой. Может быть, да, а может быть, и нет. Неизвестно.

Любовь ходила по миру и заглядывала людям в глаза, но люди равнодушно отворачивались – им не нужна была любовь. Они знали слова «страсть», «вожделение», «предательство», «обман» – это простые и понятные слова, а «любовь»… Да что это такое в конце концов? Сколько можно мотать людям нервы, искушая их сказкой, которой в природе не существует? А? Что вы молчите? Вот-вот, не знаете… И я о том же… А потом ее просто сожгли на костре… Нет – распяли на кресте… Утопили в реке… Короче, что-то такое с ней сделали нехорошее, после чего ее не стало.

Может быть, это и к лучшему, нечего людям мозги всякой чушью забивать, вот.

Мастер Света

Когда-то давно, в иных мирах и пространствах Мастер Света вложил своей Ученице в солнечное сплетение белую жемчужину – энергетический шар любви и света к миру. Она с благодарностью приняла этот дар и обещала нести любовь людям. Но шли годы, века, менялись планеты, города, страны, и маленькая жемчужина оказалась забыта. Она по-прежнему покоилась в груди девочки-ученицы, но она спала. Девочка не замечала знаков, указывающих ей путь, не понимала их, потому что заблудилась среди времен и миров.

Факиры пытались привлечь ее внимание огненными шарами, море показывало ей жемчужины, спрятанные в раковинах, небо зажигало свои звезды… Но девочка спала, и спала жемчужина…

Но вдруг сквозь сон и туман к ней пришел Он. Апельсин. Рыжий клубок счастья. Дразнящий, раздражающий, ехидный, невозможный. «Хочешь, – говорит, – я возьму тебя на ручки? И буду улыбать тебя, пока ты не выдохнешь музыку, скрипка моя?»

И девочка проснулась. И проснулась жемчужина в ее груди, ставшая вдруг такой же ослепительно оранжевой, как и все пространство вокруг.

А Мастер Света довольно улыбнулся и закрыл глаза. Теперь все было в порядке.

Ада

Она сорвалась с поводка. Маленькая глупая собачка, которой надоело преданно смотреть в глаза хозяйки. Сорвалась и побежала за первой блудливой кошкой, рванувшей от нее в темную подворотню. Кошка, разумеется, забралась на дерево, перепрыгнула на крышу и исчезла… А она осталась одна в темном и чужом дворе. Сначала ей было любопытно обнюхивать столбы, деревья, качели, клумбы, потом стало скучно, а уже гораздо позже – откровенно страшно и так жалко бедную и несчастную себя, оставшуюся без хозяйки, без той, которой можно преданно смотреть в глаза и вилять хвостом в надежде на косточку и мимолетную ласку. И она заскулила, жалобно, протяжно, одиноко… Услышав же внезапно привычное и властное: «Ада, к ноге!» – по-щенячьи обрадовалась и, несмотря на страх наказания, униженно виляя хвостом, поползла обратно… Что поделаешь – любовь…

Почти рождественская история

За обычными, ничем не примечательными занавесками одного из миллиардов московских окон, забравшись с ногами на кресло и обхватив их руками, сидела ОНА и грезила. В своих мыслях она уносилась далеко-далеко, туда, где за тридевять земель в обычном городе N, а вовсе не в приснопамятном тридевятом царстве жил ее возлюбленный. Он был прекрасен как бог, строен как Аполлон и обладал всеми возможными достоинствами, кроме разве что одного: пронзительного ума и интуиции, хотя в принципе был неглуп. Ну а если уж совсем конкретно, то не понимал он и не видел, как любит его эта девушка. Парень он был, в общем, неплохой, девушку не обижал, можно даже сказать, любил где-то, но вот замуж не звал и звезду с неба не дарил. Но зато был образован: читал русских классиков и обожал фильмы Феллини.

В тот вечер он слегка перебрал на очередной вечеринке и посему домой пошел без шапки и, по-моему, даже без куртки: то ли из залихватства, то ли просто забыл. Ближе к ночи у него началось жуткое похмелье, да еще и простуда подкралась. Немудрено.

Девушка же наша – натура тонкая и чувствительная – ощущала все, что происходило с ее прекрасным принцем, так как обладала даром ясновидения и некоторыми экстрасенсорными способностями, которыми обладают многие влюбленные люди, независимо от какого-либо эзотерического дара.

Вот поэтому она и сидела в кресле, с грустью думая о том, что она бы с радостью ухаживала за любимым, подавая ему аспирин, отпаивая теплым чаем, меняя компрессы… Но, увы, ехать было далеко, да и не поспеть вовремя: сам раньше поправится. А душа ее тосковала. Она задремала в кресле, где-то между явью и сном, в пограничном состоянии, и привиделось ей, что…

…Идет она по пустой дороге, зябко кутаясь в старенькую курточку. Ночь, никого нет. Только где-то в стороне недовольно каркают потревоженные ее шагами сонные вороны, нахохлившиеся, сидящие на голых ветвях обледенелых деревьев. Идет она в город N, стремится к своему милому, чтобы помочь ему и обогреть своей великой любовью. Влюбленные всегда так наивны… Снег падает ей за шиворот – а она идет, мороз проникает под дубленку, кусает за щеки, а она идет, ветер воет, а она идет… идет… идет…

Но вот наконец и город N. Вот знакомая улица, дом, подъезд, квартира. Просочившись через дверь на манер привидения (во сне возможно и не такое), она входит в комнату к любимому. Присев осторожно у его изголовья, девушка ласково кладет ему руку на раскаленный от температуры лоб. Почувствовав прохладу, тот открывает глаза и сонно улыбается ей, а потом засыпает снова, на этот раз спокойным и легким сном. Она сидит и гладит его по волосам.

Пора!

Поцеловав любимого на прощание, она отправилась в обратный путь. Как шла обратно? Точно так же, как и туда, и ничего интересного с ней в дороге не произошло.

В общем, долго ли, коротко ли, дошла девушка до своего дома, а тут и утро наступило – просыпаться пора. Она встает с кресла, чувствуя себя разбитой и невыспавшейся, и идет на кухню пить крепкий кофе – пора собираться в институт.

В городе N тоже утро. Он просыпается и никак не может вспомнить, что было вчера. Потом в недоумении смотрит на пол – рядом с изголовьем кровати, там, где ночью сидела его возлюбленная, оттаивая от ночной прогулки, видна лужица растаявшего снега.

Игрушка

Жил да был в одном магазине маленький игрушечный поросенок. Он сидел на полочке рядом с собачкой, куклой и пожарной машинкой и с нетерпением ждал, когда его купит какой-нибудь мальчик или девочка, чтобы обрести нового друга. И вот однажды в магазин пришла тетенька, купила маленького поросенка и принесла его в дом.

Тетенька нарекла поросенка Давидом и стала о нем заботиться, будто он не игрушка, а маленький мальчик, настоящий, живой. Ему читали книжки, водили на экскурсии и в рестораны, показывали мультфильмы, кормили вкусными пирожными. Такая жизнь поросенку понравилась. Тетенька рассказывала ему сказки и различные истории, которые он внимательно слушал. Давид знал, что где-то у тетеньки есть еще дочь, которая почему-то живет далеко-далеко, а не вместе со своей мамой, и эта самая дочь не любит маленького поросенка, потому что очень ревнует маму. Но это его не слишком заботило, потому что он вообще не привык волноваться. Набитые мягким поролоном тельце и головка делали все его существо сдобным и безвольным. Поросенку дарили игрушки, посвящали музыку, целовали на ночь в пятачок и укутывали в теплое пушистое одеяльце. И все у него было замечательно.

Дни шли за днями, складываясь в недели, месяцы и годы. А потом в один печальный день тетеньки, которую он про себя уже привык звать мамой, не стало. Поросенок сидел на диванчике и смотрел на тетенькину дочь, которая почему-то появилась в их квартире вся заплаканная и несчастная. Давид смотрел на нее пластмассовыми пуговками глаз и молчал, ведь говорить он совсем не умел.

А еще он совсем не умел плакать, радоваться или печалиться, ведь он был игрушкой.

Много миллионов лет назад…

Много миллионов лет назад земля имела совсем другие формы и очертания, другие реки, моря и континенты. И люди на ней жили совсем другие. Они умели летать, вернее левитировать, видели ауру, читали мысли и могли передавать их на расстоянии, лечили болезни, направляя потоки энергий в правильное русло прикосновением рук…

Но как-то раз кому-то закралась в голову нехорошая мысль, кто-то позавидовал соседу, кто-то пожелал жену друга – и понеслось… В ауре стали мелькать темно-красные цвета ярости и эгоцентричности, коричневые пульсации страха расплаты за совершенные грехи, красно-желтые оттенки нечистых мыслей и комплекса неполноценности, лимонно-зеленые тона лживости и неискренности, а на индиго наслаивалась розовая пыльца деградации…

И тогда энергия изменилась, а планета сошла со своей орбиты, сдвинулась, стала вращаться в другую сторону – и мир изменился… Одни континенты ушли под воду, скрылась Атлантида, исчезли многие острова, омываемые морями страны стали горными массивами, разломы в земной коре создали другие ущелья и пропасти, похоронив прежние цивилизации, а люди перестали обладать внутренним зрением, утратили возможность видеть ауру, левитировать, читать мысли…

Лишь немногим избранным удалось сохранить этот дар для того, чтобы мир окончательно не пал в пучину греха и безнадежности, а имел возможность когда-нибудь вернуться в прежнее состояние, тогда, когда люди поймут, что фраза «Хочешь изменить мир – начни с себя» не пустой звук, а руководство к действию.

Благое дело

Однажды ученик пришел к своему Мастеру и сказал:

– Мастер, я сегодня помогал нищим: накормил их, напоил, дал им одежду и обувь. Я не зря провел свой день и совершил благое дело!

– Как жаль, – ответил Мастер. – Ты лишил их возможности осознать то, что их путь ошибочен.

– Но почему? – удивленно вскричал ученик. – Я дал им шанс возродиться и начать новую жизнь!

– Страдание дается нам затем, чтобы мы поняли, что где-то оступились и пошли не туда. Подавая нищему деньги, кормя и одевая его, ты потакаешь ему продолжать вести ту жизнь, которую он ведет, и не стремиться изменить ситуацию. Зачем, коли и так все дается без труда? Поэтому в тебе, ученик, нет еще подлинного сострадания.

Безусловность любви

Встретились однажды девушка и молодой человек и очень понравились друг другу. Они стали встречаться, радуясь каждому дню, проведенному вместе, но постепенно их радость стала омрачаться разными мелкими ссорами и столкновениями, потому что никто из них не хотел уступать другому даже в мелочах.

– Ты должна любить меня безусловно! – настаивал молодой человек.

– Почему ты требуешь этого? – удивлялась девушка. – Ведь ты не готов любить меня безусловно, если ссоришься со мной и требуешь, чтобы я выполняла то, что мне не по душе. Значит, с твоей стороны безусловности нет.

– Если ты будешь любить меня безусловно, я награжу тебя сторицей, осыплю ласками, одарю драгоценностями!

– Но я не стану от этого счастливой. Любить безусловно можно только с обеих сторон, имея полную свободу, а не пытаясь посадить любимого в золотую клетку и надеясь, что он будет там счастлив!

Чужое гнездо

Однажды скворец увидел, как кукушка подкладывает свое яйцо в гнездо к жаворонку, и вскричал:

– Что ты делаешь?

– Устраиваю судьбу своего сына или дочки, – невозмутимо ответила кукушка.

– Ты плохая мать! – посетовал скворец.

– Почему? – спросила кукушка.

– Ты оставляешь свое дитя чужим, а еще губишь неродившихся птенцов жаворонка. Ведь твой кукушонок уничтожит их яйца, выкинув их из гнезда!

– Во-первых, – ответила кукушка, – так же когда-то поступила со мной и моя мать. Как видишь, я жива, здорова и вполне счастлива. А во-вторых, мне нет никакого дела до чужих птенцов. Если жаворонок не пожелает увидеть, что яйцо чужое, и не выкинет его из гнезда, то сам будет виноват в случившемся.

– Но ты можешь изменить все, свить гнездо и сама высидеть яйцо.

– Не смеши меня. Я не умею этого делать, и потом, это против законов природы. Так повелось испокон веков, и не мне менять эту традицию, – ответила кукушка и улетела.

Скворец хотел помочь жаворонку и выбросить яйцо кукушки из гнезда жаворонка, но ему стало жаль неродившегося птенца и он замешкался. Прилетевший с промысла жаворонок беспокойно завился над своим гнездом и закричал:

– Вор, вор, убийца! Спасите!

Растерявшийся скворец хотел объяснить, в чем дело, но жаворонок так истошно кричал и бил крыльями, что «благодетель» предпочел побыстрее унести ноги, чтобы не быть опозоренным на весь лес.

Вслед ему раздавалось насмешливое: «Ку-ку!»

Голубок

Одна женщина любила наблюдать из окна за парой голубей, живших в ее дворе под кровлей крыши небольшого пятиэтажного дома. Голубки очень любили друг друга и так нежно ворковали, что сердце женщины наполнялось тихой и спокойной радостью и умиротворением. Но в один ужасный день голубка умерла. На холодной земле лежало ее несчастное изувеченное тельце. То ли злые мальчишки побили ее камнями, то ли потрепал ястреб, какая разница, если печальный итог не изменить.

Голубок был настолько опечален случившимся, что целыми днями сидел на карнизе рядом с окном женщины и, похоже, собирался умирать. Он ничего не ел, не летал, перья его потускнели и стали выглядеть неопрятно, а глаза слезились и нарывали гноем. Женщина так сочувствовала голубку, что стала каждый день разговаривать с ним и пыталась уговорить его жить. Она даже взяла длинную палку от метлы, привязала к ней крепко-накрепко большую ложку и, насыпая туда хлеб, ухитрялась дотянуться до карниза, на котором сидел голубь, и высыпать еду рядом с птицей. Голубок начал потихоньку клевать корм и обретать силы.

Через полгода он так изменился! Это уже была полная жизни, уверенная в себе птица, ставшая вожаком целой стаи голубей, которая беспрекословно его слушалась. И еще у него появилась новая подружка, с которой он часто прилетал к знакомому окну поздороваться и поесть хлебных крошек.

Вероломство

В один прекрасный день маленькая ласточка посмотрела на небо, увидела там белоснежное пушистое облачко и влюбилась. Ласточка подлетела к нему и сказала:

– Облачко, я люблю тебя.

– Ой! – удивилось облачко. – Ты мне нравишься, но тебе лучше полюбить какую-нибудь ласточку.

– Нет-нет, что ты, я не хочу! Ты – это все, что мне нужно! – ответила ласточка.

– Но я не могу полюбить тебя! Я же просто облако! – ответило облачко.

– Ты сможешь, я знаю, в мире нет ничего невозможного! Моя любовь разрушит все границы! – восторженно сказала ласточка.

Она стала летать вокруг облачка, петь ему песни, рассказывать сказки. Иногда она хотела обнять и поцеловать облачко, но просто пролетала сквозь него, потому что, как все знают, обнять облако невозможно.

– Ты так эгоистично и холодно ко мне! – жаловалась ласточка. – Как ты можешь так со мной поступать!

– Я же говорило тебе, что не смогу полюбить тебя, – отвечало облачко и хмурилось.

– Ты уже не белоснежное, а серое! Где были мои глаза? Я так в тебе ошибалась! – сетовала ласточка.

– Ну, знаешь, ты сама так захотела, и нечего меня винить! – отвечало облачко.

От расстройства и несправедливых упреков облачко и впрямь потемнело и превратилось в тучку, а потом пролилось на несчастную ласточку проливным дождем. Ласточка сидела под выступом скалы, сушила свои промокшие перья и обиженно думала о непостоянстве и вероломстве некоторых легкомысленных особ, ну совершенно недостойных большой и чистой любви.

Потерянные для общества люди

Однажды группа поэтов поехала в колонию для несовершеннолетних читать стихи. Одна из поэтесс поделилась своим опасением с другом-поэтом:

– Не знаю, я так не хотела туда ехать! Вдруг потом кто-то из них выйдет из колонии и меня найдет?

– А зачем им это? – удивился поэт.

– Ну, мало ли! К тому же они потерянные для общества люди. Им все равно не поможешь чтением нескольких стишков.

– Ты так считаешь?

– Да, им это совершенно не нужно.

После выступления поэтесса и ее друг стояли во дворе, ожидая начальника колонии, который провел бы их обратно на выход, и случайно услышали разговор двух мальчишек.

– Хорошо бы попросить у них книжку на память! – сказал один.

– Подойди и попроси, – ответил второй, – я стесняюсь.

Поэт повернулся к собеседнице и спросил:

– Ты по-прежнему считаешь, что мы съездили зря?

Та ничего не ответила и опустила глаза.

Устами младенца

Говорят, что «устами младенца глаголет истина».

Маленькая девочка постоянно просила своих родителей подарить ей братика или сестричку. Родители долго и нудно объясняли дочке, что это невозможно, потому что у них не хватит денег и времени на второго ребенка, потому что «живут они в сложные времена» и некуда будет поставить кроватку в однокомнатной квартире и т. д. Но они обязательно об этом подумают, возможно, когда-нибудь…

Девочка вздохнула и сказала:

– А вы не думайте, вы просто возьмите и сделайте!

Свободная любовь

Как-то раз во время своей охоты снежный барс наткнулся на изящную пуму. Она ему так понравилась, что он стал расточать ей миллион разных комплиментов, предлагал подарить звезду с неба, обещал любовь до гроба и совершенно головокружительные чувства до конца жизни. Пума была нежная и совсем не знала жизни, поэтому тут же, недолго думая кинулась в объятия к барсу и пылко призналась в ответной любви. Она заглядывала ему в глаза, приносила еду, ластилась и ласкалась, вылизывала языком, мурлыкала песенки… Уже через несколько дней барса стала раздражать подобная верность и привязчивость. Он стал уходить на охоту все дальше, все реже ночевал в пещере, где ждала его преданная пума, а когда появлялся, то непременно в дурном настроении. И как-то раз он не сдержался.

– Знаешь, – сказал барс, – я ошибался. Я не люблю тебя.

– Но как же так? – растерялась она. – Я люблю тебя больше жизни и готова на все, чтобы остаться с тобой.

– Ты не понимаешь, – ответил барс. – Я хочу быть свободным. Когда я дарю тебе свою любовь, то делаю это потому, что мне так хочется. Ты же обязываешь меня своей заботой и так сильно душишь привязанностью, что мне хочется только одного – поскорее уйти как можно дальше и никогда не возвращаться. Я думал, что ты красивая, сильная, свободная и вместе мы будем самой гармоничной парой, а оказалось, что ты обыкновенная домашняя кошка, каких пруд пруди повсеместно. Прощай.

Пума немного поплакала, потом подумала и стала свободной кошкой, чтобы больше ни один барс не смог никогда сказать ей ничего подобного.

Примечания

1

Веларий – навес над амфитеатром.

2

Куникул – помещение под ареной.

3

Помпа – торжественная процессия перед началом игр или скачек.

4

«Ave, Caesar, morituri te salutant!» (лат.) – «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!»

5

Триклиний – столовая.

6

Катон – ловкач, прозвище гладиатора.

7

Ланиста – управляющий школой гладиаторов.

8

Утренняя школа – там готовили бестиариев, гладиаторов, сражающихся с дикими зверями.

9

Бестиарий – гладиатор, сражающийся с дикими зверями.

10

Руф – рыжий, прозвище гладиатора.

11

Фавоний – бог западного ветра, в Греции – Зефир.

12

Паллеата – латинская комедия на греческий сюжет.

13

Котурны – обувь на высокой подошве, в которой выступали актеры античного театра.

14

Врата Жизни – через них уходили живые гладиаторы.

15

Врата Смерти – через них утаскивали трупы и умирающих гладиаторов.

16

Споларий – помещение, где умирающих гладиаторов добивали.

17

Гладио – меч гладиатора.

18

Зрительные места были разделены на три яруса. Нижний ярус – знатные вельможи и богатые коммерсанты, второй – для свободных граждан Рима среднего сословия, последний – для простого люда. На самых верхних рядах сидели рабы, управляющие лифтами.

19

Таван (болг.) – чердак, на котором находятся мансарды, сдаются комнатки для бедных.

20

Леля (болг.) – тетя.

21

Дядо (болг.) – дедушка.

Content

Ирина Горюнова
Божьи куклы

Божьи куклы

Реанимация

Кукла

Внутренние монологи. Ольга

Матронушка

Николай

Внутренние монологи. Николай

Внутренние монологи. Антон Лупарин

Бестиарий

А из нашего окна…

Отец

Замужество

Внутренние монологи. Клавдия

Обида

Бестиарий. Помпа

Новый год

Внутренние монологи. Ольга

Времена города

Серафима

Ветер

Север-ь-Ян

Зимбабве на Рождество

О-zero

Сердика

Первый встречный муж

Фамилия

Блинчики

Переплет

«Черный воронок» и другие прелести жизни

Пани Ганевская

Маэстро, черепаха и музыкальный критик

Рококо

Страдивари в авоське

Игра

Доню

Странные истории

Мечта

Львиная страсть

Последний подарок

Как делаются воргушонки

Соловьиный Бог

Принц-лягушка, или Превращения

Камасутра для страуса

Бабочка и скорпион

Заячья душа

Звездный дождь

Снеговик

Шарманщик

Луковка

Любовь к людям

Мастер Света

Ада

Почти рождественская история

Игрушка

Много миллионов лет назад…

Благое дело

Безусловность любви

Чужое гнездо

Голубок

Вероломство

Потерянные для общества люди

Устами младенца

Свободная любовь

Примечания