Роман Кожухаров

Штрафники вызывают огонь на себя. Разведка боем

Глава 1. Форсирование Тисы

I

Взвод Аникина храпел так, что перекрывал несмолкающий грохот артиллерийской канонады. Пушки не унимались уже в течение часов двух, утюжа оборонительные позиции немцев на правом берегу Тисы. Верный знак того, что скоро может начаться наступление. Так говорил командир танкового батальона Гринченко на совещании командиров. Танкисты вместе с офицерами штрафной роты и двумя артиллеристами, прибывшим из дивизиона, расположенного километрах в трех от реки, вместе обдумывали решение поставленной боевой задачи.

Задача командованием была поставлена четко: форсировать реку и захватить городок Сольнок, расположенный на правом берегу Тисы. На карте все было просто, как дважды два. Но в ходе разведки местности возникли детали, которые, как палки в колеса, вмешивались в планы быстрого и внезапного форсирования.

Предварительные замеры глубины и информация, раздобытая у местных, вроде убеждали, что преодолеть водную преграду можно попытаться прямо на танках. В трех местах, в километровой зоне, были обнаружены броды, дававшие «тридцатьчетверкам» возможность пройти по дну реки. Однако на протяжении нескольких километров, как раз в зоне планируемой переправы, правый берег представлял собой невысокий – не больше двух метров, – но отвесный обрыв. Он становился непреодолимой преградой на пути возможного движения «тридцатьчетверок». А если добавить сюда мощные оборонительные укрепления, возведенные фашистами вдоль береговой линии Сольнока, это усложняло задачу еще на порядок.

Часть штрафников майор-артиллерист предложил усадить прямо на броню, снабдив их взрывчаткой. По задумке пушкаря, сразу после переправы штрафники должны будут в трех-четырех местах с помощью взрывчатки обрушить обрывы, создав уклоны, достаточные для того, чтобы по ним наверх взобрались танки.

Командир штрафной роты встретил эту идею в штыки.

– Пока мои люди будут закладывать взрывчатку, немцы к чертовой матери перебьют и танки, и взрывников, – категорично отрезал майор Шибановский. – Почему бы не поступить проще и надежнее?

Майор карандашом указал на карте место расположение артдивизиона.

– Отсюда перебросить к береговой линии несколько орудий. Батарею… Что у вас там, ЗИСы? Достаточно мощи, чтобы превратить эти чертовы обрывы в накатанный подъем.

Тут наступила очередь артиллериста артачиться. Он категорически отказался менять дислокацию батарей и зыркнул глазами на пришедшего с ним капитана, как выяснилось, начальника штаба артдивизиона. Тот, включившись, как по команде, начал что-то бубнить про стратегическое местоположение орудий дивизиона и приказ командования полка обеспечивать поддержкой артиллерийского огня весь сектор наступления, которые обусловливают невозможность тактических перемещений вверенных дивизиону орудий.

Тогда Шибановский, не дослушав капитана, выразительно глянул на него, не сдерживая презрительной гримасы, и возразил артиллеристам, что согласно приказу по дивизии, их артдивизион выделен непосредственно для обеспечения прорыва танкистов и штрафников в районе Сольнока.

Майоры, насупившись, с сурово-свирепыми выражениями лиц нависли над картой, всем своим видом показывая, что не намерены ни на пядь отступить от предложенных ими вариантов.

II

Ситуацию спас танкист. Он предложил попытаться объединить две предложенных идеи: постараться максимально подготовить с помощью артиллерии подъемы на обрывистом берегу. Если же на каких-то участках добиться этого не удастся, на помощь танкистам придут бойцы майора Шибановского. Именно так командир танкового батальона назвал штрафников. Командир ОАШР хотел было возразить, но майор Гринченко дружелюбно напомнил ему, что штрафники в любом случае пойдут в прорыв на броне «тридцатьчетверок». Таков приказ командования дивизии. А при наступлении лишняя взрывчатка не помешает. Попутно танкист обязался снабдить штрафников всем необходимым – в первую очередь съестными припасами, а также пополнить запасы противотанкового вооружения. Шибановский спорить больше не стал, только свирепо переглянулся со своими офицерами.

– Куда ж мы денемся… – сурово проговорил он, словно подводя итог всему затянувшемуся спору. – Мы уже приросли к «тридцатьчетверкам». С трудом различаю, где заканчивается броня, а где начинается штрафная рота…

Как уловил Аникин уже после окончания совещания, общим итогом майор Шибановский остался доволен, а вся эта суровость была больше для виду – чтоб сохранить, так сказать, свое свирепое «лицо» в глазах танкового и артиллерийского офицерства. Гораздо важнее было то, что для роты решался важный и очень сложный вопрос продовольственного обеспечения. Обоз штрафников безнадежно отстал и затерялся в степях под Дебреценом. То же, в немалой степени, касалось и пополнения боеприпасов, которых в штрафной роте катастрофически не хватало.

Довольный вид своего командира Аникин объяснял достаточно просто. В район расположения танкистов штрафники Шибановского прибыли утром. После кормежки, которую танковые полевые кухни организовали на удивление быстро, майор приказал всем отсыпаться. Шутка ли, всю ночь – на марше, с двумя привалами по полчаса. А перед этим изнурительные бои под Дебреценом, а до того – труднейший переход через румынские Карпаты и стремительный марш через венгерскую степь – Пушт, как называли эту местность сами венгры.

Теперь на отдельных участках фронта, бок о бок с солдатами Советской армии, против фашистов воевали их недавние враги – мадьяры и румыны, только-только перешедшие на нашу сторону. Особенно много бойцы особой армейской штрафной роты встретили их накануне битвы под Дебреценом, в местечке Карцаг.

Отношение к ним у красноармейцев было противоречивое. Талатёнков все бубнил: «Иуды, они и есть иуды…» – и все собирался идти бить новоиспеченным союзникам морды. Хотя и без него, железнодорожная станция, где происходила выгрузка всех этих союзнических полков, превратилась в настоящую арену мадьярско-румынских побоищ. Выяснилось, что эти две нации на дух друг друга не переносят.

По малейшему поводу и без повода в разных уголках города, где временно дислоцировались румынские и венгерские части, разгорались потасовки между солдатами переметнувшихся фашистских сателлитов. Причем побоища разворачивались нешуточные, заканчивавшиеся рукопашной с поножовщиной и стрельбой.

III

К русским и румыны, и мадьяры относились с опаской, с заискивающей осторожностью. Наши в ответ платили показным великодушием победителей, к которому было здорово примешено еле скрытое презрение. Впрочем, как это водится на войне, повседневный быт сглаживал все идейные противоречия. Вследствие стремительного многосоткилометрового броска по венгерской равнине передовые части N-ской армии оставили далеко позади свои еле перевалившие через горы обозы. Коммуникации безнадежно растянулись по всему Пушту. Снабжение приходилось организовывать своими силами. И здесь на помощь, причем добровольно, приходили перешедшие на нашу сторону войска венгров.

Сразу по прибытии штрафников на окраину Карцага к ним заявились венгры. Оказалось, что поблизости, под самым боком штрафной роты Шибановского, располагался мадьярский стрелковый полк. Те проявляли чудеса радушия. Предложили пользоваться их, мадьярской, полевой кухней. Не только предоставили кухню вместе с крупой и мясом, но даже пытались угощать «штрафников» сливовицей – душистым самогоном из сливы и своим национальным блюдом, который они именовали «богрыч». Венгры, собственно, полевыми кухнями почти и не пользовались. Варили на кострах, в огромных казанах, свой богрыч – что-то вроде бульона с большими кусками мяса, который кипел по несколько часов кряду.

Не прошло и часа с того момента, как венгры впервые пожаловали в роту, а они уже собственноручно притащили в аникинский взвод котел со своим варевом. Принесли его вместе с бутылью сливовицы, двое. Одного звали Шандор. Этот дипломат уже приходил в первый раз. Он все время лыбился и пытался говорить на русском.

IV

Андрея не отпускало странное ощущение сумбура и путаницы. Вот он по-человечески пытается общаться с этими чернявыми, добродушными парнями. Язык у них – полная абракадабра. Но они умудряются понимать друг друга. Шандор, коверкая слова, объясняет, что выучил русский язык на Восточном фронте. Он год воевал против русских, на Украине, на Днестре, потом, в Марамуреше, он со своим генералом перешел на сторону русских.

Черт возьми, мадьяр говорит это таким спокойным голосом, что у Андрея начинают чесаться руки. Этот солдат воевал сначала за фашистов, теперь за русских, он спокоен и жрет свой чертов богрыч и угощает Аникина сливовицей. Сливовица пахнет цветущим садом и обжигает пищевод, и Андрей чувствует, что умом он заставляет себя понять эту ситуацию, но сердцем принять ее не может.

А Шандор на ломаном русском языке говорит о том, что он не хотел воевать за фашистов, и что его заставили. Он с радостью перешел на сторону русских. Он так говорит, коверкая русские слова. А еще добавляет, что зря русские поверили румынам и приняли их в союзники. Он говорит, что никогда не надо доверять румынам.

Шандор уверяет, что вся венгерская армия перешла бы на сторону русских, если бы на нашей стороне сейчас не воевали румыны. Он с жаром говорит о том, что сейчас дивизии проклятых румын вместе с русскими наступают на Венгрию, и многие венгерские солдаты из-за этого остаются на стороне фашистов. Они будут защищать свою Венгрию от румын. Чертов патриот нашелся…

И тут Аникин не выдерживает. Он очень далеко, по-русски, посылает лично Шандора, и всю его армию, и румынские дивизии. По лицу венгра видно, что русский язык Аникина он прекрасно понял. Какая-то внутренняя борьба отражается на смуглом лице союзника. Андрей понимает, что он не будет ссориться. Он виновато улыбается, но Аникину плевать. Шандор как ни в чем не бывало пытается завести с ним разговор, но Аникин сыт по горло. Он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова и думая только об одном: «Прав, трижды прав Талатёнков – этим иудам только морды бить…».

На место командира тут же устраивается временный боец Гриб, молоденький парнишка из вновь прибывших. Этому не до тяжелых раздумий. Все его мысли – только о еде. Еще не изжил в себе привычки тыловой голодухи. На фронт отправлен из следственного изолятора, куда, по его словам, угодил за полбуханки хлеба, украденной на рынке. Кивая головой мадьяру, Гриб начинает орудовать ложкой с такой частотой, что становится ясно – мадьярскому вареву остается жизни не больше минуты.

Уже на марше Аникин замечает, что Гриб то и дело картинно выбрасывает вперед руку, обнажая на грязной кисти наручные часы.

– Что, Гриб, никак не словишь сигналы точного времени? – тут же среагировал на обнову шагающий рядом Талатёнков.

Парнишку так и распирает от демонстрации трофея. Он принимается подкручивать колесико механического взвода.

– Противоударные, понял?… – важно отвечает Гриб. – Швейцарские…

– Где взял? – строго спрашивает Аникин.

– Так это… товарищ командир… у мадьяра сменял… – слегка поубавив пыл, говорит Гриб. – Это ж последнее слово техники. Не то, что те были – карманные, с цепью – короче, будто кулак какой… Тем более я их у фрица убитого подобрал. Помните, когда наскочили на немецкий обоз разбомбленный? Не удержался: лежали прям возле него, на земле. Наверное, из кармана выпали. На кой они мне? А эти – то, что надо. Удобно, все время на руке…

Талатёнков, услышав об этом, захохотал и затряс головой.

– Ну и дубина же ты, Гриб. Стоеросовая!.. Те, карманные… они ж у тебя золотые были…

– Да ну?… – воскликнул Гриб. На миг боец даже замер от растерянности, тут же получив хорошего тычка от идущего позади Крапивницкого.

– Обули тебя, Гриб, – злорадно усмехнулся Талатёнков. – Как пить дать, мадьяр тебя облапошил…

– Так вот чего ты так их выменять хотел? – выдохнул Гриб. – Чего ж ты раньше молчал… Что не сказал, что они золотые? – унывным голосом лепетал он.

Талатёнков перестал хохотать и отвернулся.

– Что молчишь, Телок? – спросил Крапива. Он, как и другие бойцы, слышал весь разговор. – Видать, сам хотел салабона объегорить да опоздал. Мадьярский братушка, вишь, пошустрее оказался…

– Слышь, Крапива… как дам щас по циферблату, все стрелки враз переведутся на девять-двадцать… – насупившись, пробурчал Талатёнков.

– Ой, как страшно стало… прям дрожу… – не унимался Крапивницкий.

– Ладно, хорош лаяться… часовых дел мастера… – одернул спорщиков Андрей. – Нашли из-за чего. Все одно – побрякушки фашистские…

– А все ж таки, товарищ командир, эти – на ремешке… – опять, не удержавшись, поднял свою руку Гриб. – Удобно! Не то, что те, на цепочке, буржуйские…

V

Неделя непрерывных боев на Дебреценском направлении только добавила сумбура и двусмысленности в головы тех, кто выжил в этой мясорубке. То ли венгры действительно так люто ненавидели румын, то ли фашисты все больше отчаивались, чувствуя приближение неумолимого конца, но дрались враги с остервенением. Причем получалось, что венгры стреляли друг в друга. У перешедших на сторону русских даже форма оставалась старой, и у кого-то даже на рукавах и лацканах сохранялись фашистские нашивки. Ротный всю неделю боев пребывал в мрачнейшем состоянии духа, ругаясь на чем свет стоит, подсчитывал потери роты и называл происходящее полным бардаком.

Штрафную роту перебрасывали с одного горячего участка фронта на другой, и Андрею и его бойцам вскоре стало казаться, что «горит» вся линия наступления. Впрочем, и наступление едва не превратилось в свою противоположность. Дважды, вместе с кавалеристами и стрелками, «штрафники» чуть не попали в окружение.

Безвозвратные потери только во взводе Аникина за неделю дебреценской кутерьмы составили семнадцать человек – по два-три человека на каждые сутки. А если считать раненых и отправленных в тыл, вообще цифра получалась запредельная. Некоторые из убитых и раненых были зачислены в роту на Сандомирском плацдарме, но подавляющее большинство – уже из нового пополнения, проводившегося дважды авральным способом, «с колес».

Как отмечал с горькой ухмылкой ротный делопроизводитель капитан Чувашов, недостачи в свежей «штрафной крови» не чувствовалось. С того времени, как фронт пересек советскую границу и бои развернулись на вражеской территории, наплыв в штрафную роту действительно резко увеличился. Чувашов откровенничал, что такая картина наблюдается по всем подразделениям. Солдаты словно с цепи сорвались: кто начинал мстить за убитую родню, кому становилось невмоготу воевать и попросту «съезжала крыша», кто устраивал трофейные рейды, объясняя их стремлением восстановить материальные потери своей семьи.

Было среди вновь зачисленных и несколько таких, кто, по словам Чувашова, воевал «на 5-м Украинском фронте». Такое обозначение, в полном соответствии с традициями «черного» юмора армейского разговорного обихода, получили организованные банды мародеров, орудовавшие на недавно освобожденных территориях. Сколачивались они из разношерстной публики – в основном из заведомо «отставших» от своих частей или «не добравшихся» из госпиталей дезертиров. Попадались тут и «добровольные помощники вермахта» из бывших военнопленных, и полицаи, и участники зондеркоманд – тоже бывшие, и прочие типажи, ни под каким видом не желавшие участвовать в борьбе советского народа против фашистских оккупантов. Как правило, «бойцов 5-го Украинского фронта» ликвидировали на месте, но некоторым из них, не замаравшим себя с головы до ног, предоставлялся шанс искупить свою вину кровью в штрафном подразделении.

VI

Командовать таким контингентом в бою Аникину становилось непросто, особенно когда поступал приказ «с колес» вести этот табор в разведку боем. В связи с этим на порядок возрастала ценность «стариков», кое-кто из которых умудрялся держаться во взводе еще с Львовско-Сандомирской операции.

Соответственно и потери в рядах бывалых отзывались болезненнее. Во время одной из контратак немцев, пытавшихся сомкнуть кольцо с союзными мадьярскими частями, осколком артиллерийского снаряда тяжело ранило Алханова, одного из опытнейших и бесстрашных бойцов аникинского взвода. Вытаскивая его из-под огня, легкое ранение получил Абайдуллин.

И теперь вот перед ними поставлена задача форсировать Тису, будь она неладна… После Дебрецена бойцы обескровленной роты Шибановского справедливо рассчитывали хотя бы на несколько суток передышки. А вместо этого – десятки километров стремительного марша на передний край, в расположение гвардейской танковой армии.

Даже на пополнение изрядно потрепанной роты передыху не дали. Взвод новобранцев догнал роту уже по пути. Распределяли новичков на ходу, и Аникин даже еще не успел толком запомнить всех своих в лицо и по фамилиям. После совещания у танкистов Андрей понял: теперь это придется делать на ходу. Ожидания его не подвели. Не успел он прибыть в расположение, как поступил приказ выдвигаться.

Атакующие силы не стали дожидаться окончания артиллерийской подготовки. Бойцы штрафной роты, заранее распределившись повзводно, взобрались на броню танков. Походную заставу составили из трех «тридцатьчетверок» – взвода лейтенанта Хижняка. Для десантного сопровождения передового взвода танкистов штабисты штрафной роты назначили бойцов из аникинского взвода.

Андрей попробовал было возразить.

– Товарищ майор, мои люди четырежды за неделю прорывали фашистскую оборону в походных заставах, – еле сдерживая гнев, пояснял Аникин. – У меня потери – четверть личного состава. Люди с ног валятся. Сорок километров на марше и два часа отдыха… Они у меня под гусеницы будут падать.

– Лейтенант!.. Кому сейчас легко?… – сухо осадил подчиненного командир роты. – Другие не в обозе собираются отъедаться. Следом пойдут остальные, в составе остальных сил передового отряда… Тут немчурой все километров на сто пятьдесят нашпиговано. Возможны удары с флангов. Так что остынь, лейтенант…

«Закипать» Аникин не собирался. Что тут было говорить? Против приказа не попрешь. Он ничего не ответил, стараясь ничем не выдавать свои эмоции. И майора понять можно. По крайней мере, попытаться это сделать. У ротного цель одна – выполнить боевую задачу.

Только одно дело – «возможные удары с флангов», а другое – наступать в авангарде передового отряда. Тут все удары фашистов – твои, причем самые ожесточенные. Тут уж наверняка придется пообщаться с осатаневшей немчурой по полной программе. Да и мадьяры своим старшим гитлеровским братьям в остервенелости ничем не уступают.

VII

И еще одно, о чем майор не упомянул, но прекрасно помнил… Наступление в передовой заставе, по сути, являлось разведкой боем, а группы, состоявшие из штрафников, в разведку отправляли только с командиром из постоянного состава. Негласное распоряжение по этому поводу действовало с весны прошлого года, когда участились случаи невозвращения «временных бойцов» штрафных подразделений из разведывательных рейдов. Ушла, к примеру, группа штрафников в ночь за «языком» и – с концами. А потом думай-гадай, пали они смертью храбрых под внезапным огнем вражеских часовых или на минном поле, или попросту пошли к фашистам сдаваться с поднятыми руками. Ответственность за эти пропажи ложилась на плечи взводных, вот и стали их «пристегивать» в качестве командиров разведгрупп.

Когда майор назначал взвод Аникина в десантное сопровождение танкистов походной заставы, это само собой подразумевало, что Андрей должен был влезть на броню вместе со своими людьми.

Тут майор переменил тон на более мягкий.

– Сам понимаешь, Андрей, кроме твоих, в авангарде идти некому… – отечески напутствовал своего взводного майор Шибановский.

– С таким подходом, товарищ майор, в моем взводе скоро действительно в наступление идти будет некому… – без всякого эмоционального всплеска ответил Аникин. – По причине элементарного отсутствия личного состава.

– Ну-ну, Аникин… – отмахнулся Шибановский. – Сплюнь…

– Не имею возможности, товарищ майор… – ответил Андрей. – По причине отсутствия слюны. Пересохло, понимаете ли, в нутре…

– Ты вот что… Не умничай… – устало одернул его майор. – Бери своих, и бегом дуйте к танкистам. Взвод Хижняка. Запомнил? Поступаешь в его распоряжение.

– Так точно… – обрадованно ответил Андрей. Он хорошо знал старшего лейтенанта Хижняка. Только в сражении под Дебреценом его взвод уничтожил семнадцать вражеских машин, из них экипаж командира сжег десять. С таким командиром в дозор идти можно. «Башня» у него на плечах была и на поле боя «не клинила».

– И напомни Хижняку, что вам положены боеприпасы и провизия. Про гранаты кумулятивные напомни. Гринченко обещал обеспечить в полном объеме. Ясно?

– Так точно, товарищ майор…

– Вот и добре… Выполняйте, лейтенант Аникин!..

VIII

Ощущение, которое испытывал Андрей перед самым началом атаки, ни с чем сравнить было нельзя. Вот ты сидишь возле башни, вцепившись изо всех сил в холодную, мокрую десантную скобу, упираясь скользящими подошвами сапог в топливный бак. Только что ты накрепко привязал к скобе свой вещмешок, а потом привязался и сам, с помощью офицерской портупеи. Рядом с тобой твои подчиненные – боевые товарищи.

Каждый перед атакой ведет себя по-своему. У большинства лица бледные, как полотно. Сказывается волнение. Они как безумные озираются вокруг ничего не видящими, расширенными глазами, что-то взбудораженно кричат друг другу. Кто-то, из бывалых пытается погасить волнение, судорожно спешит привязать себя солдатскими ремнями к десантным скобам, наваренным на броню. Новички соображают быстро, берут пример с более опытных товарищей. Без такого крепежа не обойтись. Через минуту кувырнешься с брони. Этот как пить дать.

«Старики» что-то кричат молодым, пытаются научить уму-разуму. Но разобрать хоть слово ни к черту нельзя. Моторы танков уже взревели, обдав всех своих пассажиров черной копотью выхлопных газов. Сердце начинает биться часто-часто и так сильно, что кажется, пробьет грудину изнутри. Оно стучит в ушах, перекрывая истошный рев двигателей.

Танки, будто несокрушимые стальные звери, роют гусеничными лапами землю, готовясь к прыжку через реку. И вот головная машина ударной «тройки», выплюнув кверху черное облако и чуть не стряхнув с себя матерно выругавшихся штрафников, рванула вперед. Танк, подминая гусеницами раскисшую от дождей землю, взбирается на пологое возвышение прибрежной полосы. Ветер и моросящий дождь ударяют в лицо вместе с грохотом разрывов, которые непрерывно сотрясают правый берег.

Танк не задерживается на возвышенности, тут же устремляясь пологим спуском вниз, к воде. Не сбавляя ход, он стремительно влетает в водный поток, вспенивая речную гладь, покрытую мурашками моросящего дождя, поднимая брызги, буруны и волны. Две другие машины не отстают, спускаются следом.

С правого берега начинается стрельба. Немцы встречают наступающих вяло. Это результат предварительной работы артиллеристов. Пушкари – молодцы, не подвели, основательно перепахали позиции обороняющихся на правом берегу. Остатки фашистов, потрясенных не прекращающимися ударами артиллерии, ведут беспорядочную, неприцельную стрельбу. Им не дает сосредоточиться град 76-миллиметровых снарядов, которые сыплет на головы фашистов артдивизион.

Танкисты отважно ведут свои машины напрямик, поперек русла Тисы. «Тридцатьчетверки», как стремительные стальные слоны, задравшие хоботы своих орудий, уверенно пересекают реку. Дно становится все глубже, и вот уже уровень воды поднимается выше корпуса, окуная прижавшихся к броне штрафников в холодную воду.

– Водные процедуры!.. – сквозь грохот и шум кричит Талатёнков, обернувшись к Аникину. Он, как все остальные, охвачен стремительной мощью атаки, глаза его горят, как у безумца, огнем восторга и ужаса. Талатёнков хочет сказать еще что-то, но не успевает. Столб взрыва с громом, от которого закладывает уши, вырастает справа от танка. Холодная водяная масса, будто из десятка бочек разом, обрушивается на десант танка.

IX

Андрей, отфыркиваясь и выплевывая воду, оглядывает мокрые шинели и телогрейки бойцов. Вроде никого за борт не смыло. Второй взрыв ложится уже по левую руку, позади машины. Это очухались немцы. Бьют с правого берега из пушки. Вот застрочил пулемет. Пули засвистели над головами штрафников. Кто-то умудряется, высвободив одну руку, открыть огонь по правому берегу. Это Талатёнков строчит из своего «ППШ». Его кидает из стороны в сторону, но он удерживается на броне благодаря ремню. Да, Алханов, если б увидел, оценил бы сейчас его джигитовку.

Башня танка начинает поворачиваться, чуть не опрокидывая в воду сидящих впереди, по бокам от башни. Начинает работать курсовой пулемет танка. Он прицельно, насквозь прошивает трассерами верхнюю кромку береговой линии. Именно оттуда сквозит факелок вражеской огневой точки. Выстрелы «курсовика» ложатся удачно. Немецкая точка захлебывается от встречного огня и умолкает.

К этому моменту артиллеристы отодвигают огонь своих орудий в глубь немецких позиций. Наверное, боятся задеть свои же наступающие танки. Но поставленную задачу они выполнили. Прямо по курсу головной машины обрыв обрушен меткими выстрелами ЗИСов артдивизиона. Уклон остается крутой, но вполне достаточный для того, чтобы попытаться с ходу взять его гусеницами «тридцатьчетверок». Танк устремляется туда.

Головная «тридцатьчетверка» лейтенанта Хижняка выкарабкивается на берег и без всякой заминки идет на штурм крутого подъема.

– Держись крепче! – только успевает крикнуть Аникин. Каблуки его скользят по мокрой броне, и корпус опрокидывается назад. Так бы и слетел, если бы не надежный крепеж из портупеи. Машину подбрасывает носом вверх. Кто-то с левой стороны с истошным криком кувырком скатывается назад. Носок сапога слетевшего по пути больно, наотмашь ударяет Аникина прямо в лоб.

– Черт, мелюзга несмышленая! – вперемешку с матерной руганью выкрикнул Андрей. – Я же сказал – привязать себя крепко-накрепко!..

У него нет ни секунды времени обернуться назад и глянуть, кто сорвался с брони. Он, с трудом удерживаясь на танке, как на разъяренном быке, смотрит вперед. В следующий миг Андрей понимает, что ругался совершенно зря. Сбоку, прикрученная ремнем к скобе, болталась оторванная рука.

Из-за обрыва навстречу танку выскочили два немца с ручными гранатометами наперевес. Нос танка был задран кверху, и курсовой пулемет ничего не мог поделать появившимися вдруг врагами. Один из «фаустников» быстро поднял свою трубу и тут же разрядил ее по «тридцатьчетверке».

Граната угодила в бойца, сидевшего на броне спереди. Наверняка она ударилась в него по касательной, угодив в ключицу, оторвав от руки остальное тело и отбросив его назад. Самым жутким было то, что пальцы кровавого обрубка, стукавшегося о башню, по-прежнему крепко-накрепко сжимали скобу. Обожженный рукав обнажил на грязной кисти наручные часы. Аникин узнал их. Это были трофейные часы рядового Гриба. Как это они уцелели? Даже циферблат не разбился. И стрелка тикала. Как ни в чем не бывало двигалась по своему маленькому замкнутому кругу. Держаться, держаться…

X

Второй фашист уже вскинул свой «фаустпатрон», намереваясь в упор расстрелять танк. Андрей попытался перекинуть одной рукой свою «самозарядку» на левую сторону, кто-то из товарищей опередил его. Очередь из «ППШ» врезалась немцу в грудь, откинув его тело назад, на спину. В этот момент его «фаустпатрон» выстрелил. Наверное, немец нажал на курок уже в агонии. Обжигающий огонь вырвался из трубы и пронесся над самыми головами десантников-штрафников.

Один из «фаустников» повалился замертво на месте. Второй, сбитый очередью с ног, упал лицом вперед, покатившись под уклон, прямо под гусеницы наезжающей «тридцатьчетверки». Его истошный вопль растворился где-то под днищем, в реве танкового двигателя, с усилием преодолевавшего подъем.

Местность за обрывом была ровная, как стол, поэтому для сидевших на броне положение заметно облегчилось. Бойцы взялись за оружие, помогая огнем автоматов курсовому пулемету танкистов. Экипаж Хижняка взял влево, уступая место поднимающейся следом машине.

Вырвавшись на оперативный простор, танкисты развернулись прямо на немецких позициях и устремились в глубь первого эшелона обороны. Попытки фашистских солдат зайти в тыл наступающему танку и послать вдогонку гранату или фаустпатрон тут же гасились прицельным огнем с брони.

Аникин метким выстрелом уложил немца в каске и грязном маскхалате. Он попытался развернуть в сторону их танка противотанковое ружье. Не успел. Мощный патрон, выпущенный из аникинской «СВТэшки», пробил надвинутую на лоб каску, и немец уткнулся в раскисшую береговую глину.

Танк Хижняка взял курс прочь от берега. Он на крейсерской скорости двинул вперед, ощетинившись во все стороны, как дикобраз, очередями автоматов цеплявшихся за броню штрафников.

Возможность разобраться до конца с оборонявшимися вдоль берега фашистами танкисты передового дозора оставляли своим товарищам, форсировавшим Тису следом. Задача головного взвода состояла в том, чтобы прорвать первый эшелон вражеской обороны и продвинуться как можно глубже, обойдя с фланга северные рубежи города Сольнок.

XI

Фашистские части, оборонявшие город, окопались намного левее того места, где переправились дозорные. Перед танкистами передового взвода открывался оперативный простор, который экипажи тут же принялись поглощать гусеницами своих танков. Чем дальше от реки, тем местность становилась все более холмистой.

Езда на броне танка по пологим склонам напоминала бесконечное катание на санках. Каждый раз, когда машина, перемахнув через макушку и взревев двигателями, уходила под горку, у Аникина в животе образовывалась щекотная пустота, заставлявшая еще крепче хвататься за десантную скобу.

Как выяснилось, эти «выныривания» машин на вершины холмов не прошли даром. Танки засекли артиллеристы противника, тут же дав это понять двумя выстрелами со стороны города. Первая пара снарядов разорвалась с явным перелетом и опозданием, но уже следующие два едва не накрыли идущую третьей по счету машину. Взрывы, один за другим, выросли на самой макушке холма, по склону которого наверх взбиралась замыкающая «тридцатьчетверка».

Головной танк тут же изменил траекторию следования. Андрей сообразил, лейтенант Хижняк сделал это, чтобы не подставиться под очередной дуплет немецких артиллеристов. Минуя верхние точки высот, танки стали огибать склоны с боков. Двигаться вдоль скатов было бы совсем затруднительно – практически все они представляли собой заросшие высокой травой овраги, глубину которых на глаз определить было невозможно.

В этот момент воздух заполнился нарастающим ревом. Сразу несколько взрывов подняли земляные комья метрах в тридцати слева от «тридцатьчетверок» с десантом на броне. Теперь за передовой взвод помимо немецких артиллеристов взялись еще и минометчики. Мины посыпались одна за другой, правда, не причиняя серьезной угрозы разведчикам, неуклонно продвигавшимся вперед. Взрывались они наобум, подтверждая тот факт, что маневр Хижняка оказался верен и фашисты потеряли танки из виду.

XII

Позади громыхнуло, потом еще и еще раз. Это открыли стрельбу танки, переправившиеся на правый берег Тисы следом за передовым взводом. Били прицельно. Снаряды накрыли позиции немцев на северной окраине Сольнока. Те совершенно забыли про танковый дозор, все свое внимание переключив на переправу.

Командир дозорного танкового взвода опять изменил траекторию движения, направив свою машину на самую макушку очередного холма. Андрей успел оглянуться. Отсюда было хорошо видно, как основные силы танкового батальона, переправившись через реку, с ходу вступали в бой, интенсивной стрельбой башенных орудий подавляя огневые точки противника.

Береговая линия обороны немцев была практически уничтожена. Бойцы штрафной роты, форсировав водную преграду на броне танков, с ходу занимали фашистские траншеи, в ближнем бою выстрелами и в рукопашных схватках добивая тех, кого не задели танковые пулеметы и осколки артиллерийских снарядов.

Артиллеристы теперь били из своих орудий по оборонительной линии, тянувшейся вдоль северной окраины Сольнока. Минометные и орудийные расчеты немцев, открыв огонь по танкам группы Хижняка, обнаружили себя. Сначала их засекли танкисты из второй роты, которая в полном составе, в сопровождении штрафников, должна была с ходу, после переправы, наступать на Сольнок. Взрывы снарядов, прицельно выпущенных экипажами «тридцатьчетверок», послужили ориентирами для артиллерийских батарей, расположенных на левом берегу Тисы. В течение минуты, одна за другой, умолкли обе немецкие пушки, стрелявшие с окраины города. Потом захлебнулась завывающая стрельба немецких минометов.

Танки второй роты стремительно двинулись на траншеи ошеломленных фашистов, пытавшихся собраться после обрушившегося на них града снарядов. Из-за каменных стен добротных опрятных строений, стоявших на самой окраине городка, появились две самоходные установки. Они медленно двигались в сопровождении двух бронетранспортеров с пехотинцами. Один из бронетранспортеров развернулся и остановился. Из задней части бронированного кузова посыпались фигурки автоматчиков. Высадку десанта прикрывал пулеметчик, расположившийся в передней части кузова. Его пулемет, закрытый от пуль наступавших бронированными листами, прижал к земле цепи штрафников, почти подобравшихся к немецким траншеям.

XIII

Прицельный выстрел головной «тридцатьчетверки» угодил прямо под передний, колесный мост бронемашины. Тяжелую кабину вскинуло на дыбы, вышвырнув из кузова не успевших выбраться солдат. Казалось, еще миг, и машина перевернется ходовой частью кверху. Но бронетранспортер, взвившись свечой, рухнул обратно, с грохотом, шмякнувшись развороченным носом оземь.

Второй выстрел танка ударил в бронированную бочину, чуть выше гусеничных катков. Тяжеленную машину завалило набок, выставив на обозрение наступавших исковерканные передние колеса и гусеницы, которые продолжали крутиться в воздухе. В этот момент вздрогнула непомерно длинная пушка немецкой самоходки. Взрыв поднял гору земли возле «тридцатьчетверки», той самой, которая растерзала немецкий бронетранспортер.

Экипаж танка, не сбавляя оборотов двигателя, развернул машину влево. Маневр совершили вовремя. Второй снаряд, пущенный из САУ, взорвался на том самом месте, где еще секунду назад находилась русская машина. В это время второй бронетранспортер, выгрузив находившихся в кузове пехотинцев, стал задним ходом отступать в глубь улицы. Обе немецких самоходки принялись по очереди обстреливать наступавшие советские танки. Одна из «тридцатьчетверок» передней линии наступления наскочила на мощный разрыв немецкого снаряда. Машина скатилась в образовавшуюся воронку и замерла. Дыма и видимых повреждений видно не было. Возможно, взрыв повредил ходовую часть танка. Наверняка досталось и экипажу. Тряхнуло танк неслабо. Хорошо, если обошлось контузией. Люк на башне откинулся, и оттуда появилась фигурка танкиста в шлеме. Выкарабкавшись, он скатился по броне на землю и тут же залег возле гусениц своего танка в воронке.

Град пуль тут же застучал по корпусу «тридцатьчетверки». Немцы остервенело обстреливали подбитую машину. Следом за первым членом экипажа, скорее всего, командиром танка, из люка на башне появился наводчик. Люк в передней части корпуса, где располагались механик-водитель и радист, не подавал признаков жизни. Или его заклинило при взрыве, или танкисты были не в состоянии этого сделать.

По замедленным движениям танкиста можно было предположить, что он оглушен или ранен. В тот самый момент, когда он предпринимал попытки выбраться из отверстия люка, в танк угодил второй снаряд, пущенный из «фердинанда». Там, где долю секунды назад находилась башня с танкистом, вырос столб красного пламени, которое тут же окутало густым черным дымом.

Машина подпрыгнула на месте и завалилась на левый бок. Силой взрыва из башни вырвало пушку. На том месте, где она торчала, из развороченной зияющей раны в броне танка валили, вперемешку с языками пламени, клубы смолистого дыма.

XIV

Взрывы от снарядов, выстреливаемых мощными пушками немецких «фердинандов», продолжали перепахивать пространство, на котором наступала рота советских танков. Те тут же отказались от линейного лобового движения. Они как будто старались избежать черного, как смерть, дыма, который смолой выливался из горящего танка и, подхваченный ветром, стелился по холмистой, изрытой снарядами, земле.

Машины начали маневрировать, расходясь в стороны, пытаясь найти небольшие ложбинки и прочие малейшие естественные укрытия, которые смогли бы заслонить от прицельной стрельбы вражеских самоходок.

Головной танк, вильнув влево, укрылся за невысоким пригорком, оставлявшим для обзора лишь верхнюю часть башни. Не медля ни минуты, танкисты навели свою мощную, 85-миллиметровую пушку в сторону «фердинандов» и произвели выстрел. Снаряд по касательной ударился в трапециевидную башню «самоходки». Как будто ударили огромной кувалдой по броневому листу, оставив в нем глубокую вмятину. Снаряд впился в землю метров в десяти позади самоходки, накрыв осколками и комьями земли отступающий в тыл немецкий бронетранспортер.

Наши танкисты тут же, «на тоненького» скорректировав наведение пушки, произвели второй выстрел. Снаряд угодил в стык бронеплит «самоходки», возле самого длиннющего «хобота» пушки. Взрыв прогремел внутри башни, и из пробоины наружу вырвался маленький огненный смерч.

Произведя результативный выстрел, экипаж «тридцатьчетверки» тут же покинул свое временное укрытие, по диагонали пойдя на сближение с немецкими позициями. Сразу же, на ходу, стараясь не поворачиваться к немцам боком, танк выстрелил по второй «самоходке».

Танкисты целили в наиболее уязвимое место «фердинанда» – ходовую часть. Выстрел оказался точным. Снаряд лег под правую гусеницу, слегка развернув тяжеленную немецкую машину. Но экипаж головной «тридцатьчетверки» и те, кто шел за ним следом, не собирались останавливаться на достигнутом.

Сразу несколько экипажей открыли огонь по обездвиженному «фердинанду». Каждый хотел во что бы то ни стало отомстить ненавистным фашистам за сожженную «тридцатьчетверку» и погибших товарищей. Снаряды один за другим ударялись в толстенные листы немецкой брони.

Кувалда гнева орудовала вовсю, стремясь превратить многотонного стального слона в изжеванную лепешку. Инерцией многочисленных мощнейших ударов «самоходку» развернуло боком к наступавшим. Первая пробоина в корпусе «фердинанда» образовалась позади, под самой башней, возле топливного бака. Тут же в задницу фашистского слона влепился второй снаряд. Он наверняка угодил в боекомплект самоходки. Будто какая-то неведомая сила подбросила тяжеленную громаду кверху задом. Перевернувшись в воздухе с нелепым боковым вращением, махина беспомощно рухнула гусеницами кверху.

Экипажи второй танковой роты батальона вместе с подразделениями штрафников ворвались на оборонительные позиции возле города. С яростью гусеницы танков утюжили траншеи, не давали фрицам покинуть окопы, которые тут же становились для них братской могилой. Тех, кому удавалось избежать страшной участи быть заживо погребенными танковыми гусеницами, настигали пули бойцов штрафной роты. Первыми вслед за танками двигались штрафники из взвода Погибко. Кто-то из немцев попытался вступить в рукопашную схватку, но противостоять напору штрафников было практически невозможно. Фашистов добивали выстрелами в упор, лопатками, ножами, прикладами, душили голыми руками по двое, по трое, на бегу помогая товарищам.

Волна неистовой ярости, которая передалась «шурикам» от танкистов, вмиг окатила позиции немцев, и враг захлебнулся без всяких шансов на спасение. Волна без промедления покатилась дальше, в город. Танки в сопровождении штрафников ворвались в Сольнок по трем направлениям. Действовали слаженно, по заранее намеченным на карте маршрутам рассекая город на несколько частей.

XV

Бой покатился дальше, в глубь Сольнока, обозначаясь для Аникина и его людей лишь звуками выстрелов танковых орудий и беспорядочной пальбой из стрелкового оружия, доносившихся из города сквозь несмолкающий рев двигавшихся вперед «тридцатьчетверок».

Вскоре сзади донесся другой гул, более глубокий и ровный. Андрей, обернувшись, увидел, что следом за ними, почти в километре, наступают другие «тридцатьчетверки». Но нет, этот гул исходил не от танковых двигателей. Разгадка этого нараставшего гула пришла сама собой. Вернее, прилетела. Над головами штрафников, крепко державшихся на броне, промчались две пары краснозвездных штурмовиков. Они шли точно по курсу, которым следовал дозорный танковый взвод.

«Странно, что они без прикрытия», – подумал про себя Аникин, провожая «летающие танки» взглядом. И сами по себе эти бронированные крылатые крепости обладали мощным вооружением – пулеметами и авиационными пушками, не говоря уже о бомбовом запасе. Но, как правило, «горбатых» в обязательном порядке сопровождали истребители, потому что в одиночку справиться и с наземными целями, и с атаками с воздуха «илам» было чрезвычайно сложно.

Еще во время штурма Николаева Андрей стал свидетелем воздушного боя нескольких звеньев «горбатых» с немецкими «Мессершмитами», которые в пух и прах растерзали четыре штурмовика из шести. Нашим стрелкам, отчаянно отстреливавшимся от «мессеров», не помогла реактивная мощь скорострельных, крупнокалиберных ШКАСов. Немцы назойливо и неуловимо кружили вокруг неповоротливых «горбатых», как пираньи вокруг кашалотов, одного за другим поджигая их и отправляя в могильную пучину Черного моря.

Вот и сейчас, когда Андрей увидел проплывшие над головой величественные машины, в памяти его тут же всплыло то черноморское побоище, поселив в душе смутное беспокойство.

Над передовым дозором самолеты прошли на относительно небольшой высоте – шестьсот-семьсот метров, но тут же стали набирать потолок, почти достигнув сплошной пелены туч, простиравшейся по небу до самого горизонта. Уже через секунду стал понятен замысел этого маневра. «Илы» исчезли в облаках, а через несколько секунд появились снова. Теперь они пикировали к земле, под небольшим углом – градусов десять. Не иначе как они заходили на объект.

Подтверждение не заставило себя ждать. Почти одновременно заработали пушки и пулеметы всех четырех крылатых машин. Шквал огня обрушился на цель. Сразу стало понятно, что располагается она совсем недалеко, где-то тут, за пологими холмами, не дальше чем километрах в пятнадцати. Один за другим раздались далекие взрывы. Отбомбив, штурмовики вновь стали набирать высоту. Похоже, они всерьез взялись отрабатывать по цели. Судя по направлению движения танкового дозора, наши «илы» утюжили те самые позиции немцев, которые находились на пути танкистов и штрафников. Готовили почву для прибытия наступавших.

XVI

Взвод Хижняка стремительно приближался к тому самому месту, над которым «летающие танки» уже в третий раз взбирались повыше, чтобы пикирующим маневром обрушить вниз черную смерть своих реактивных снарядов, кумулятивных и осколочных бомб.

Андрей, вспоминая штабную карту, предположил, что, возможно, «илы» бомбят позиции в районе городка Хатван. Эту цель командир танкового батальона намечал в качестве основной для передовой разведгруппы. В таком случае летчики значительно облегчали штрафникам и танкистам боевую задачу. Главное, чтобы они сами не подставились под неожиданный удар.

«Теперь точно не заблудимся! Ориентир – вон он, прямо по курсу…» – подумал про себя Аникин.

Результат третьего пикирующего захода на цели уже был хорошо виден. Вдали вырастали вереницы земляных всполохов, снопы огня и дыма. Белые рваные облачка гирляндой повисли под самыми тучами. Как будто кто-то шаловливой великанской рукой подкидывал вверх клочки ваты, и они лепились к невидимому потолку. Это были следы разрывов огрызнувшихся, наконец, зенитных орудий. Немцы пришли в себя и попытались организовать противовоздушную оборону.

Штурмовики, уходя от разящей стрельбы фашистских зениток, по широкой траектории легли на левое крыло и поднялись в восходящий вираж. В этот момент из туч прямо на «летающие танки» свалился «Мессершмит». Стремившимся вверх «илам» деваться было некуда, и они продолжали держать свой курс. Стрелки русских штурмовиков, перенесли огонь своих пулеметов на летящего сверху «мессера».

«Летающие крепости» ощетинились очередями трассирующих пуль. Немецкий самолет, чтобы избежать этих выпущенных стальных иголок, совершил вираж, отклонившись далеко в сторону. Но праздновать победу штурмовикам было еще рано. Сразу три «мессершмитта» показались под серым пологом пелены туч. Их черные крестики увеличивались с молниеносной быстротой, приближаясь к штурмовикам. На подлете один из «мессеров» отделился от тройки, и, сделав обводящий круг, присоединился ведомым в пару к первой машине. Теперь немецкие истребители словно зажимали русские самолеты в клещи, приближаясь к ним снизу и сверху.

XVII

Маневр заставил «горбатых» изменить курс, чтобы обеспечить прикрытие от нападавших «крестовых». «Мессершмиты», подбиравшиеся снизу, открыли огонь еще на подступах по замыкающей русской машине. Очереди немецких истребителей вынудили летчика взять резко вправо и направить машину обратно вниз. Тут из-за туч появилась еще одна тройка «мессеров», потом еще. Девять немецких истребителей окружили наших штурмовиков.

Теперь расчет фашистов стал окончательно ясен. Они стремились во что бы то ни стало расколоть группу «летающих крепостей», чтобы потом с относительной легкостью добить каждого поодиночке. Пока все происходило в полном соответствии с замыслами фашистских летчиков. К тому же в их пользу была и активно работавшая с земли зенитная артиллерия, которая палила без передышки. Наверное, здорово насолили им бомбы и авиационные пушки наших «горбатых». Теперь ситуация на глазах становилась для штурмовиков все более сложной.

Наши отстреливались как могли, но «мессеры» кружились вокруг неповоротливых «горбачей», как угорелые, все теснее сжимая смертоносное перекрестье своих очередей. К горлу Аникина подкатил комок. Неужели сейчас повторится бойня, которую скрыли соленые волны Черного моря? Те жуткие картины навсегда остались покоиться на дне памяти Андрея. Нет, лучше не видеть того, как беспомощно гибнут в отчаянной схватке русские летчики.

Вдруг из пелены туч буквально выпали четыре самолета. Они неслись к земле с такой скоростью, что, казалось, не было никаких шансов избежать столкновения. Но в последний момент четверка вышла из крутого пике. При этом пары самолетов распались и поодиночке ушли в крутой вертикальный вираж.

У Андрея от всего увиденного захватило дух. Только одна небесная машина могла так лихо совершить такой смертельно опасный маневр – «Як-3». Четверка истребителей вовремя пришла на выручку штурмовикам. Возможно, они все время находились где-то рядом, заманивая осторожных немецких асов в ловушку.

Теперь уже можно было хорошо разглядеть раскраску фюзеляжей, характерную для наших «чудо-машин»: пятнистый камуфляж сверху и небесно-голубой низ.

– Ну, теперь «глистам» худо придется… – не удержавшись, прокричал Аникину Талатёнков.

Словно бы в подтверждение его слов, русские истребители с ходу взялись за дело. Две легкокрылые машины с первого раза зашли из вертикального виража в хвост своим «крестовым» врагам. Как только пилоты оказались за спинами немцев, мощные авиационные пушки их истребителей открыли огонь. Один из «мессеров» словно споткнулся о невидимую преграду и развалился в воздухе. Второй, задымив, круто пошел вниз и взорвался, ткнувшись в землю.

Остальные «Мессершмиты» бросились врассыпную, как тараканы. Они маневрировали, закладывая один вираж за другим, пытаясь оторваться от своих юрких преследователей. Один из «мессеров», то ли от злости, то ли от природной наглости, попытался перехватить инициативу, бросившись в погоню за нашим «яком», только что запалившим немецкого аса.

XVIII

Немец попытался зайти «Яку» в хвост, но тот, срезав угол, устремился к самой земле. Фашист, увлеченный погоней, бросился за ним следом. Аникину на миг показалось, что наш истребитель обязательно разобьется. Слишком малая высота отделяла машины от поверхности земли. И тут опять произошло чудо. Едва не задев почвы, русский летчик в немыслимом боковом вираже вывел свою машину вверх из воздушной ямы в нескольких сантиметрах от ее губительного дна.

Немцу этих нескольких сантиметров как раз и не хватило. Взрыхлив влажную землю левым крылом, как огромным плугом, самолет рухнул оземь. Сначала отломилось крыло, потом на куски разлетелся фюзеляж, а потом искореженные обломки резко охватил сноп огня и прогремел взрыв.

– Ага! Знай наших! Тоже мне асы… Не умеешь летать – не берись! – вопил Талатёнков, грозя повторить кульбит немецкого истребителя.

– Ты не прыгай, Телок, а держись! – криком пытался утихомирить его Аникин. – А то сейчас слетишь с брони на землю, как тот фриц… Костей не соберем…

Но радость переполняла и Андрея. Это ж совсем другой коленкор получался. Это уже никакое не Черное море. Вернее, черное-то оно черное, только для фашистов. Так им и надо. Бить их так, чтоб только пух и перья летели…

Вид того, как мастерски наши истребители расправлялись с кучей фашистских «глистов», всколыхнул внутри целую волну воодушевления. Андрей почувствовал, как засаднило в груди от жгучего нетерпения, как налились тяжестью руки, сжимавшие скобы на танковой броне. Знакомое чувство, не раз и не два испытанное и проверенное. Как будто сделал глоток живительного богатырского напитка, и… усталость будто рукой снимает, и нет боли ни в затекших руках, ни в скрюченных ногах и спине. Отступают куда-то прочь и усталость, и страх, остаются там, позади – в передавленной и перерытой танковыми гусеницами слякоти. А в мозгу и в сердце, которое колотится часто-часто, – только одно: скорее вступить в схватку, скорее вцепиться в глотку врага, и драться, и драться до самой победы. Эх, молодцы «яки» – летуны-забияки…

В ходе скоротечного воздушного боя один из наших истребителей умудрился плоскостью самолета срезать хвост «мессеру». Тот отправился в тартарары вслед за своими боевыми «камрадами». Другой попал под перекрестный огонь авиационных пушек «летающих крепостей». Он загорелся в тот момент, когда в отчаянном вираже попытался уйти от крепко севшего ему на хвост «Яка».

Оставшиеся в живых «мессершмитты» бросились наутек. Пара «яков» устремилась за ними и исчезла в тучах, а оставшиеся истребители – ведущий и ведомый, предварительно сделав по два захода на наземные цели, повернули вслед за штурмовиками. Вся группа – штурмовики и их прикрытие – в полном составе и с чувством выполненного долга, направилась домой.

XIX

Теперь огромные клубы черного дыма впереди четко обозначали разведгруппе ориентиры для движения. Сквозь рев танковых двигателей до слуха Аникина доносились далекие шум и крики. Они становились все явственней.

Местность на глазах выравнивалась, и ход дозорной тройки танков делался все более ровным и плавным, создавая все меньше неудобств цеплявшемуся за броню десанту.

Уже в зоне видимости оборонительных линий, раскуроченных бомбами, пушками и пулеметами наших самолетов, головной танк Хижняка остановился. Крышка люка на башне откинулась, и командир взвода собственной персоной извлекся наружу. Его молодое лицо было перепачкано сажей, создавая ровную, одинаковую цветовую гамму с черным танковым шлемом. Посреди этого черного камуфляжа, как два маленьких фонарика, выделялись глаза. Они горели озорством и жаждой боя.

– Что, служивые? Еще целы? – спросил он, оглядев десантников.

– Ты бы еще резче через горки прыгал… – не удержался в ответ Крапивницкий. – Чай, не картошку везешь…

– Все на месте, товарищ старший лейтенант… – произнес, оглядевшись, Аникин.

– Вот и хорошо… – с тем же озорством в тоне ответил Хижняк, не обращая внимания на претензии Крапивы. – Главное, в целости добрались…

Он обратился к Аникину:

– Сейчас, командир, бойцам твоим надо наготове быть. К противнику приближаемся. В любой момент можем в бой вступить. Ежели что, сразу десантируйтесь. Чтобы мои хлопцы стрельбу могли начать. А вы нас прикроете…

– Не беспокойся, лейтенант… – запросто откликнулся Аникин. – Мы свой маневр знаем. Без прикрытия не останетесь… Думаешь верно. Надо с ходу в бой вступать. Пока фашист не оклемался от бомбежки наших «горбатых».

– А здорово… – начал Хижняк, закивав головой. Что «здорово», он закончить не успел. Взрывная волна окатила «тридцатьчетверку», заставив пригнуться и танкиста, и всех, кто находился на броне.

– Готовьсь!.. – только гаркнул молодой командир танкистов и исчез в проеме башенного люка.

– Приготовились к десанту!.. – обернувшись, зычно прокричал Аникин тем, кто находился на остальных двух танках. – Спешиться и – в атаку!..

Глава 2. Неприступная «Маргарита»

I

Такой спешки в переброске войск Хаген не помнил за все время своей окопной жизни. А она у Отто равнялась нескольким привычным. Товарищи по стрелковой роте даже шутили, что у Хагена, как у кошки, жизней несколько.

Рота основательно окопалась под Мишкольцем. Именно там командование механизированной дивизии намеревалось встретить стремительно наступавших русских всей мощью своих оборонительных редутов. Однако русские наступали слишком стремительно. Как водится на фронте, все ожидания и планы полетели к чертям собачьим вместе с кропотливым трудом нескольких дней. Стрелки не покладая рук днем и ночью возводили укрепления, готовясь во всеоружии встретить врага.

И вот посреди ночи их подняли по тревоге и марш-броском отправили на юг. Уже по дороге взводный сообщил, что их гонят в сторону Будапешта, что русские войска вот-вот прорвут оборону с юга и ворвутся в город.

Черт побери… Этот ночной марш-бросок означал одно: им придется встретить противника не в усиленных, тщательно подготовленных для этого окопах, им придется столкнуться с русскими лоб в лоб, с ходу.

Отто, стараясь не сбить дыхание в изнурительном, нескончаемом беге, все не мог утихомирить свои мысли. Ведь его командиры без устали твердили все последние дни, что на Будапештском рубеже враг будет остановлен. Окончательно. Гауптманн Шефер, командир стрелковой роты, вдоль и поперек расписывал непревзойденные качества линии обороны, возведенной на пути русских от Будапешта до озера Балатон.

Эта линия получила название «Маргарита» и считалась вершиной инженерной оборонительной мыс ли. «О… мои доблестные солдаты… – причмокивая губами, заливался речами герр гауптман, обращаясь к мокрым от пота и дождя, смертельно уставшим от непрерывной работы стрелкам. Он всегда причмокивал, когда входил в раж. – Заверяю вас, что эту даму отличает АБСОЛЮТНАЯ неприступность».

После бездарно проваленной обороны Сокаля ходили слухи, что ротного отправят под трибунал. Но для герр гауптмана все обошлось. Он задействовал свои старые связи в Берлине и сохранил за собой и звание, и должность. Вот только приобрел новые, не наблюдавшиеся раньше за ним заскоки, в частности тягу к маразматическим воспитательным беседам, восхвалявшим силу и мощь непобедимого рейха, с непременными экскурсами к героическим образцам, примерам силы духа в истории, литературе и прочей дребедени.

Вот и сейчас, рассмеявшись собственной остроте, ротный добавлял:

– Согласитесь, что данное свойство женщинами нынче практически потеряно. И вот «Маргарита» явилась к нам, как спасительная дева-воительница, подобная Брюнхильде и другим тевтонским воительницам. Она вдохновит нас на новые подвиги и поможет остановить проклятых русских!..

II

Маргарита так Маргарита… Отто не имел ничего против этого имени. Но он никак не мог понять, какого черта их среди ночи, как стадо на убой, гонят под Будапешт, если эта чертова «Маргарита» – будь она трижды проклята – такая неприступная? Или русский Иван подобрал свой ключик к поясу девственности грозной девы?

Сомневаться в этом не приходилось. Об этом явственно свидетельствовала несмолкаемая канонада, которая доносилась с юга, от озаренного кровавыми всполохами и негаснущим заревом южной оконечности ночного горизонта. Туда и направлялись части, перебрасываемые на помощь оборонявшим город.

Тогда, на правом берегу Буга, после сдачи Сокаля, Отто получил ранение в руку и месяц провалялся в лазарете. Ему повезло, и он попал в одну палату с пулеметчиком Адлером. Тому рану залечили быстрее, и он раньше вернулся в роту. Адлер зацепил самую гущу боев под Дебреценом. Теперь он при каждом удобном случае, чертыхаясь, рассказывал, что ему и другим парням из стрелковой роты пришлось пережить в проклятых венгерских степях.

И сейчас, на марше, жалуясь на то, что рана начинает болеть, а сволочь оберфельдфебель Кох не разрешил ему передвигаться на обозной телеге, Рольф рассказывал, как глупо погиб взводный Лихт. «Ты же знаешь, Отто, он всегда страдал от мании величия… вот и возомнил себя непобедимым и заговоренным…, – Адлер, не сбавляя шага, снизил голос до шепота: – Это ему гауптман мозги промыл, – шептал пулеметчик. – У нашего ротного, признаться, совсем крыша съехала. Возомнил себя тевтонским рыцарем».

Танкистов и часть подразделений механизированной дивизии пустили через объездную дорогу, проходившую по восточной окраине города. Сбившую ноги стрелковую роту постоянно обгоняли бронетранспортеры, грузовики и тягачи механизированных колонн. Электричество нигде не горело – боялись бомбежек. Обходились светом десятков и сотен автомобильных фар, освещавших нескончаемый поток людей и машин, запрудивший широкое русло ночной улицы, окаймленное каменными берегами домов, погруженных в темноту. Ночной Будапешт не спал. Отто и его товарищам было непривычно и странно видеть нескончаемые белесые лица горожан, торчавшие практически из каждого оконного проема. Свет нигде не горел, и от этого окна казались бесчисленными зияниями черных пастей, в которых шевелились белесые языки.

III

Накануне в городе была объявлена всеобщая мобилизация. Около трехсот тысяч добровольцев встали под штыки, чтобы защитить город от нашествия русского Ивана. Об этом вчера с гордостью и брызганьем слюны поведал своей роте герр гауптман во время очередной воспитательной речи. Ротный вдоль и поперек расписывал доблесть союзников-мадьяр, превознося их героизм на фоне трусости предателей-румын, из-за которых, по глубокому и непоколебимому убеждению гауптмана Шефера, случились и до сих пор происходят все беды вермахта на Восточном фронте, начиная от позорной гибели шестой армии под Сталинградом.

– Но теперь, слава Тысячелетнему рейху, у нас за спиной не окажется подлых предателей! – как заведенный, декламировал Шульц. – Теперь, перед лицом новых ниспосланных нам испытаний, с нами остались лишь верные братья великого рейха, свято следующие присяге, данной нашему великому фюреру! И так, плечом к плечу, мы сокрушим врага!!!

По словам ротного, выходило, что практически все мужское население Будапешта поголовно было мобилизовано под ружье для отпора наступающему врагу. Значит, эти мирные жители, с любопытством выглядывавшие из окон домов, – это женщины, дети, старики… Но, кроме любопытства, еще одно, намного более сильное чувство заставляло всех этих людей не спать и пялиться из окон, с тротуаров и проемов дворов на армейские колонны, двигавшиеся по утонувшим во мраке улицам.

Страх, животный, непреодолимый страх… Волны страха исходили от этих безмолвных фигур и лиц. Отто чувствовал, как его обдает этим страхом, как он заполняет город до самых черепичных кровель. Лейтенант, прибывший командовать взводом вместо убитого Лихта, еще в Мишкольце рассказал им о расстрелянных русских парламентерах. Танки русских прорвали трехслойные редуты обороны Будапешта на южном направлении.

Русские, уверенные в своей победе, предложили гарнизону, оборонявшему Будапешт, сдаться. Ультиматум к немецким позициям доставили два русских офицера. Они держали высоко поднятые над фуражками белые платки и демонстрировали безупречную офицерскую выправку. Но ни первое, ни второе их не спасло. Командующий обороной приказал расстрелять парламентеров, даже не удосужившись ознакомиться с подробностями ультиматума.

Лейтенант Шульц говорил, что после этого русские якобы поклялись стереть Будапешт с лица земли вместе со всеми, кто в нем находится. По крайней мере, именно такие разговоры не утихали во время проведения в городе ускоренной мобилизации.

«Пощады не будет. Живые позавидуют мертвым…» Казалось, этот приговор русских высвечивался в каждом из огненных всполохов, которые без конца озаряли южный небосклон непроглядного октябрьского неба. Теперь каждый, от мала до велика, из живущих по обе стороны Дуная – и в Буде, и в Пеште, – глядя во мрак, с ужасом читал этот приговор, как свой собственный.

Кровью убитых парламентеров командование гарнизона будто бы намертво повязало всех, кто находился за тремя обводными линиями обороны города – и солдат, и мирных горожан. Отступать теперь было некуда, и никаких шансов для пощады не предвиделось. Выход оставался только один – во что бы то ни стало не пустить русских в город. Хотя нет, как всегда на войне, был еще один выход, самый надежный. Этот выход был – умереть…

IV

Горизонт горел от бесконечного боя, который длился с самого вечера на южной окраине Будапешта. Командование с ходу ввело в сражение несколько танковых колонн, заткнув бреши, образовавшиеся под ожесточенным натиском русских. В двух местах противнику удалось прорвать две оборонительных линии из трех. Русским помогали массированные удары артиллерии и авиации.

Однако к вечеру непрерывные вылеты краснозвездных бомбардировщиков и штурмовиков прекратились и появилась возможность для контрудара. А тут как раз подоспела подмога из Мишкольца. Правда, прибыл резерв с задержкой, едва не стоившей успеха всей обороне.

Согласно боевой задаче, которую прямо во время движения на марше, сидя в седле своей лошади, формулировал гауптман Шефер, стрелковой роте предстояло действовать в зоне наступления танковой роты, которая двигалась в той же колонне метрах в пятистах впереди.

Уже час назад и танки, и другая техника, и пехота должны были прибыть на поле боя. Но то и дело движение останавливалось. Ломалась техника. В отличие от людей двигатели машин, бронетранспортеров и танков не выдерживали многокилометрового перехода. Командиры начинали выяснять причины задержки. Начинались пререкания, переходящие в откровенную ругань. Танкисты не давали проехать автоколонне, артиллеристы перекрывали путь пехотинцам. В темноте, при свете фар фонарей и карманных фонариков, вся эта кутерьма превращалась в полный бедлам.

Лейтенант Шульц откровенно нервничал, то и дело срываясь на подчиненных. Взвод Шульца должен был прикрывать атаку первого взвода средних танков «Панцер-IV». В танковом батальоне, как выяснилось со слов взводного, находились две роты средних «панцеров», а также рота «пантер». Причем гауптман категорически предостерег командиров взводов от путаницы. В этой неразберихе, окутанной кромешной темнотой, отыскать чертов взвод «панцеров» становилось практически невыполнимой задачей.

– Хаген, вы у нас, кажется выполняете функции сигнальщика? – спросил Отто взводный. Голос офицера звучал на грани истерики.

– Так точно, герр лейтенант!.. – отрапортовал Хаген.

– Так какого черта вы бездействуете?! Немедленно разыскать первый танковый взвод, черт вас подери!..

– Слушаюсь, герр лейтенант!.. – отчеканил Хаген.

– Выполнять!..

Хаген бегом сорвался в голову колонны, по пути пытаясь отыскать хоть какую-то связь между танковым взводом и его функцией сигнальщика.

V

Отто метался между шагавшими в темноте колоннами и несколько раз чуть не угодил под гусеницы и колеса проезжавших машин. Помог, как всегда, случай. Огибая очередную, застывшую прямо посреди дороги черную громаду танка, Отто высветил фонариком лица танкистов. Во всю длину с левой стороны гусеничные траки прикрывал бортовой экран, над которым едва выступала квадратная башня. От этой «экранки» танк был похож на броненосец. Внешний вид ни с чем не спутаешь: четвертый «панцер» собственной персоной!

Вымазанные сажей лица танкистов были чрезвычайно серьезны. Казалось, это слуги преисподней для какой-то дьявольской надобности извлеклись из самого что ни на есть пекла. Они светили фонарем в нутро машины позади башни, видимо, пытаясь по-быстрому устранить возникшую по пути поломку.

Ловко запрыгнув на ходу на борт, Отто с ходу поздоровался с танкистами и спросил их о первом взводе «панцеров». Двое склонившихся над открытым люком совершенно не отреагировали ни на приветствие Хагена, ни на его вопрос. Только добавилось свирепости на их и без того инфернальных выражениях лиц.

Самым отзывчивым неожиданно оказался тот, которому первые двое подсвечивали фонарем. Следуя логике ситуации, он, скорее всего, являлся механиком-водителем.

– Ганс, посвети вот сюда… – высунувшись из люка, проговорил танкист. Тут же, обратившись к Отто, он хмыкнул и быстро ответил: – Мы и есть первый взвод. Ты что, не видишь? Это же и есть «Панцер-IV».

– Разглядеть – разглядел, да только мало ли «панцеров» в других взводах… – доброжелательно посетовал Отто. Он чуть не подпрыгнул от радости. Вот так удача!

– Мы тут с полчаса как застряли. Вот и считай, как взвод ушел… Они только что прошли мимо кладбища.

– Мимо кладбища? – переспросил Отто.

– Да, мимо кладбища. Уже должны были повернуть на Сегедскую дорогу.

– Сегедскую дорогу?

– Да, командир с нашими связывался. Только что – по рации. Рация у нас отлично работает, не то что этот чертов двигатель.

– Карл… – перебил своего товарища один из тех, что нависал над люком. – Какого черта ты выкладываешь все подряд этому стрелку? Может, он русский шпион?

Сноп света от фонаря ударил Отто прямо в лицо, совсем его ослепив.

– Мы сейчас его в полевую жандармерию сдадим… – продолжал недовольный голос. – Там выяснят, чего он такой любопытный…

– Угомонись и убери свет… – жестко проговорил Хаген. – Наша рота должна будет в бою прикрывать ваши бронированные задницы. Вот мне и поручено отыскать чертов первый взвод…

То ли голос Отто прозвучал очень доходчиво, или доводы его оказались убедительны, но танкист опять перевел свет фонаря внутрь корпуса.

– Черт… похоже аккумулятор накрылся, – донесся изнутри неунывающий голос Карла. – Наша – уже третья машина в роте, ставшая на марше. У первых двух дела похуже – катки полетели. Но лучше сейчас, на марше, устранять поломки, чем под огнем русских пушек. Не дай бог, придется тогда сливать топливо и взрывать машину к чертовой матери.

– Может, помочь вам чем? – доброжелательно спросил Отто.

– Сами справимся… – сквозь зубы процедил неприветливый товарищ Карла.

VI

Отыскать своих оказалось сложнее, чем разузнать о танкистах. На Адлера и других товарищей по стрелковой роте Хаген наткнулся как раз напротив кладбища. К этому времени горизонт посерел, и силуэты крестов и надгробий жутко проступили на молочно-сером фоне предутреннего неба. Хаген доложил лейтенанту сведения, которые удалось разузнать, и тот бегом помчался к ротному уточнять план дальнейших действий.

Отто занял свое место в порядочно растянувшемся пешем строю.

– Веселенький пейзаж, – проговорил Рольф, на ходу кивнув в сторону тянувшегося по левую руку кладбища.

– И, главное, многообещающий… – пробурчал командир третьего отделения Херрлейн. Вечно угрюмый, с землистым и одутловатым лицом и навсегда застывшим на нем выражением безрадостного недовольства, обергефрайтер Херрлейн одним своим видом нагонял тоску. А тут еще и кладбище… Хочешь не хочешь, а кошки в душе заскребут.

– Вас послушаешь – и на ближайшей осине удавишься… – вклинился в их разговор помощник минометчика Раапке.

Этот был полной противоположностью Херрлейна: рыжий, с оттопыренными ушами и неунывающей, уморительной физиономией, глядя на которую нельзя было сдержать смех в самой безнадежной передряге. Без шутки Раапке ни минуты не обходился, особо предпочитая черный юмор. Для Раапке он был все равно что глоток кислорода для альпиниста на высокогорном склоне.

– Зачем портить веревку, Фридрих? – подхватил тему Адлер. – Для тебя русский Иван пулю припас. Наберись терпения. Недолго осталось…

– Э, нет… – в тон ему отзывался Раапке. – Русские пули специальным составом пропитаны. Щелочным. Ну, щелочь к кислоте притягивается. Так вот они и попадают только в тех, у кого морда самая кислая…

Все, кроме Херрлейна, дружно засмеялись. Тот, сообразив что-то, огляделся вокруг.

– Это ты на кого намекаешь? – с вызовом обратился он к Раапке.

– На кого? А ты подумал, что на тебя? – хохотал тот. – Не знаю, не знаю, Херрлейн. Советую тебе проверить уровень кислоты своего лица. Пока бой не начался… Если физиономия прокисла, худо дело будет…

VII

Свирепое выражение, изобразившееся на лице Херрлейна, недвусмысленно показывало, что он сейчас вцепится в Раапке. Но до потасовки дело не дошло. Один за другим два взрыва оглушили колонну, накрыв упавших прямо на дорогу солдат комьями холодной земли. Не успели стрелки прийти от неожиданности в себя и подняться на ноги, как земляной столб взвился вверх прямо посреди колонны, метрах в сорока впереди.

Грузовик разорвало в клочья вместе с находившимися в кузове. Уже потом Отто узнал, что это был расчет артдивизиона, тащивший на прицепе пушку.

Крики, стоны, запах дыма и гари расползлись во все стороны.

– Русские! Русские прорываются по флангу! – раздался чей-то истошный голос впереди. Отто, вскочивший на ноги, увидел, как из-за пологого склона холма, которым оканчивалось кладбище, выкатил русский танк. Другой шел поодаль, позади первого. Они шли на полной скорости и вели стрельбу прямой наводкой по колонне. Вот ствол ведущей машины изрыгнул пламя, и бронетранспортер, находившийся во главе цепи из десятка машин, превратился в огненную сферу, наполненную дымом, радиально разлетающимися кусками людей и металла.

Сразу несколько «фаустников» из пешей колонны, которую обгоняли машины, выскочили вперед. Двоих тут же скосила пулеметная очередь, пущенная из танка. Один «фауст» выстрелил, но граната прошла выше башни, не задев ее. Танковые пулеметы русских строчили без передышки, терзая и технику, и людей, которые расползались во все стороны. Куда угодно – только подальше от дороги.

Слышались крики командиров, пытавшихся организовать оборону. Они срывали голоса, подгоняя своих людей навстречу русским.

Отто бросился влево, на кладбищенский холм. Перескочив через несколько могил, он прижался к холодному, сырому каменному надгробию. Надо было попытаться пробраться вперед, туда, где шел бой. Вряд ли эти танки пришли сюда в одиночку. Хотя, возможно, это передовой вражеский отряд, который проводил разведку боем.

VIII

Отто оглянулся. Несколько стрелков последовали его примеру, укрывшись за могильными плитами. Живые пришли искать помощи у мертвых.

Наискосок, поблизости Отто увидел Адлера. Он жестом показал в сторону русских. Он даже не пытался перекричать оглушительный грохот залпов русских танковых орудий. Они вели очень скоростную стрельбу, методично уничтожая попавшую в западню технику.

Адлер кивнул. Похоже, он понял замысел Хагена. Отто перехватил карабин в руке и, пригнувшись, огибая могилы, бросился вперед. Метров через десять его поджидало надгробие из черного мрамора. Полированный черный овал венчали скорбные фигуры двух ангелов. За могилой земля уходила под уклон. Лучшего места для позиции не найти.

Отто осторожно выглянул из-за мраморного укрытия. Танки русских были уже далеко. Они стремительно отходили задним ходом, ведя почти непрерывный огонь. Расстреляв колонну, оставив после себя горящие, обезображенные остовы машин, десятки убитых и раненых, враги отступали так же стремительно, как и появились. Хотя и отступлением их движение назвать было нельзя. Скорее всего, это действительно были машины дозора, оказавшиеся в глубине немецких позиций.

С правого фланга, со стороны ухоженного поля, вдогонку русским двигались несколько немецких танков. Открыть стрельбу им мешала расстрелянная колонна. Горящая техника, мечущиеся по дороге люди, стонущие, истошно зовущие санитаров, – этот заслон спасал стремительно отходивших врагов. Напоследок одна из башен, развернув ствол орудия в сторону кладбища, разразилась выстрелом.

Отто понадобилась какая-то доля секунды, чтобы сообразить: снаряд выпущен как раз в его сторону. Он успел юркнуть за мраморную стену надгробия и сжаться в комок. Мощный взрыв вздыбил землю. Отто показалось, что его вместе с могильной плитой подымает непреодолимая сила. Будто проснулся от вечного сна неведомый покойник, оказавшийся великаном. А потом что-то с силой и звоном ударило по голове.

IX

У Хагена потемнело в глазах. Мраморная чернота занавесила все вокруг, словно выключили на несколько секунд скудный свет только-только нарождавшегося дня. Неужели все, конец?… Вдруг, сквозь тупую боль в голове, сознание начало проясняться. Как в кинематографе, когда перед началом сеанса в зале медленно гасили свет, а потом вдруг начинал трещать кинопроектор и на экране начиналось волшебство. Они с Хельгой любили ходить в кино. Смотрели все подряд: и фильмы Рифеншталь, и мелодрамы, и американские вестерны. Они обычно устраивались на задних рядах и целовались. Только под Рифеншталь это не всегда получалось. Хельга начинала отстраняться, шептала ему, что сейчас не может. Позже она объясняла, что это из-за «Олимпии» Рифеншталь. Отто тогда не понимал ее, злился от нетерпения, говорил, что она капризничает и не любит его. А Хельга шептала в испуге, что фильм Рифеншталь действует на нее, как гипноз. Как будто всевидящее имперское око смотрит прямо ей в душу, просвечивает все ее чувства и мысли. Она не может целоваться, когда на нее так пялятся.

Потом, когда Отто провожал ее по безмолвным ночным улицам, они, конечно же, мирились и долго целовались в непроглядной тени раскидистого клена. Это дерево росло неподалеку от дома Хельги…

X

Тогда он ее не понимал, а теперь понимает… Черт возьми, как болит голова.

– Эй, Отто, ты ранен?…

Кто-то трясет его за плечо. От этого в голове только больнее. Мозги словно превратились в студень и трясутся теперь при каждом движении, причиняя невыносимую боль.

– Не тряси меня, не тряси!.. – бормочет Хаген, отталкивая чью-то руку. Наконец, взгляд его фокусируется, и он узнает Адлера. Тот, сдвинув каску на затылок, навис на ним, загородив ему светлеющее утреннее небо.

– Ах ты, чертяка!.. – радостно произносит Адлер. – Я уж было подумал, что тебе – того, каюк…

– Не тряси меня. Голова сейчас расколется… – просит Хаген. Рукой он пытается отвести руку Адлера. Сознание быстро возвращается в норму.

Хаген сел и оглянулся вокруг. В грохоте взрывов и реве моторов слышны команды и крики.

– Как ты, Отто… – Адлер наконец отодвинулся назад. – Прямо по башке тебя тюкнуло. Если бы не каска, голова твоя точно бы раскололась. Вот, смотри…

Рольф протянул ему черный осколок. Хаген не сразу понял, о чем идет речь.

– Что это? – морщась, спросил он.

– То самое… – засмеялся Рольф. – То, что тебя по башке шарахнуло.

Отто взял в руку увесистый кусок черного мрамора. Это были те самые ангелы, торчавшие на верхней части надгробия. Осколком снаряда их сбило с памятника, и они угодили в аккурат Хагену на макушку. Да, хорошенько его ударило. Считай, на него рухнули падшие ангелы.

– Ну что? – спросил Рольф Адлер.

– Я в порядке… в порядке… – ответил Отто, аккуратно положив осколок на плиту надгробия.

– Надо быстрее двигать вперед. А то наших потеряем… – поторопил его Адлер. – Давай помогу…

– Не надо, я в порядке… – отстранил его руку Хаген. Опираясь на приклад своего карабина, он кое-как встал на ноги. При каждом движении студень в мозгу давал о себе знать тупой, пульсирующей болью, правда, уже не с такой силой, как вначале.

– Давай, за мной… – перекинув ручной пулемет за спину, произнес Рольф.

Не дожидаясь реакции Хагена, он начал быстро спускаться с кладбищенского холма. Хаген поспешил следом. Приходилось петлять между могилами и воронками. То и дело Хаген перепрыгивал через развороченные гробы и истлевшие останки, выброшенные силой взрыва на поверхность.

От бега боль в голове стала сильнее и превратилась в сплошную пульсирующую муку. Но все-таки он с раскалывающейся головой, в лучшем положении по сравнению с теми, чьи почерневшие кости и черепа валялись под ногами.

– Давай, Отто, давай, прибавь еще немного!.. – то и дело кричал, оборачиваясь, Адлер. – Надо быстрее догнать наших…

И Отто прибавлял еще и уже почти не обращал внимания на свои сотрясающиеся мозги. Главное – все время вперед и не отставать от Рольфа…

XI

Асфальтовое полотно Сегедской дороги превратилось в зыбкое крошево. Всего-то несколько залпов русских реактивных установок. Они обрушили свой удар на это место минут двадцать назад. Как раз перед появлением здесь танков. Если бы не задержки на марше, они как раз угодили под ураганный огонь русских. Взводу «панцеров» повезло, впрочем, как и стрелковой роте. По большому счету, и тем, и другим без разницы – двигаться по подмерзшему за ночь грунту, или по асфальтовому крошеву.

Впереди, уже совсем близко, постоянно рвутся снаряды. Не утихает рев мин. Словно гигантские фигуры обезумевших, стенающих вдов мечутся в черных одеяниях там, на поле боя.

Русские осыпают минами передний край внешнего, первого кольца обороны. По словам Адлера, там расположились венгерские части. На этом участке силы обороняющиеся не смогли сдержать натиск русских.

Очередную свою атаку русские начали с авианалета и реактивных снарядов. Стрелковая рота, сопровождавшая танкистов, видела все это своими глазами. Казалось, земля поднялась к небу и так и застыла. А потом, когда она опала, вверх выросла стена огня. С жутким воем и грохотом пламя разлилось ярко-красным озером менее чем в километре, прямо по направлению движения колонны. Это адово пекло горело недолго, и солдаты сейчас как раз проходили по выжженной, переплавленной территории, еще недавно бывшей позициями венгерских пехотинцев.

Воздух здесь пропитан гарью. Черный дым застит серое небо, и вся земля вокруг – изрытая воронками и траншеями, перегороженная проволочными заграждениями – будто обуглена.

Теперь артиллерия русских работала глубже, поддерживая очередную атаку танков, острым клином прорвавших оборону почти насквозь, до третьего кольца. Метрах в пятистах впереди, по левую руку от позиций, на которые вышли стрелки, на русских наступали несколько «пантер». Их гусеницы проделали коридоры в рядах проволочных заграждений.

Трудно было сообразить с ходу, что это было – атака или контрнаступление. Танки поддерживали пехотинцы, те немногие, кому удалось выжить после массированного обстрела реактивными снарядами.

Гауптман Шефер, сидя на лошади, тут же отдавал какие-то приказания своим подчиненным офицерам. Танковый взвод «панцеров», не медля ни минуты, направился на правый фланг. Взвод Шульца, подгоняемый самим взводным, распределился в растянутую цепь и быстрым шагом двинул следом за танками.

XII

«Панцеры» вели почти непрерывную стрельбу. Практически сразу выстрелом удалось зажечь один из русских танков, по диагонали двигавшихся навстречу. Снаряд угодил в топливный бак вражеского танка в тот самый момент, когда машина спускалась в воронку.

Отто, все время глядя под ноги, чтобы не споткнуться, успел заметить, как полыхнуло облако пламени над броней. Потом он хорошо видел, как русские танкисты пытались покинуть горящую машину. Им помогало естественное прикрытие, которое образовывал край воронки. Один из «панцеров», тот самый, экипаж которого произвел удачный выстрел, подобрался к подбитой машине ближе всех. Теперь он не выпускал горящий танк врага из вида, поливая его броню из пулемета.

Первому танкисту удалось выбраться из люка невредимым. Он залег у края воронки, пытаясь отстреливаться. В гуле разрывов крупнокалиберных снарядов едва различались одиночные хлопки. Скорее всего, он вел огонь из пистолета. Второго русского, появившегося из люка командирской башенки, располагавшейся на башне, скосила пулеметная очередь. Курсовой «МГ» командирского «панцера» делал свое дело.

Остальные танки противника начали маневрировать, понемногу откатываясь назад. Видимо, потеря экипажа на них подействовала. Это придало сил и смелости и взводу «панцеров», и шагавшим следом стрелкам. Машины прибавили ходу, и стрелки, как по команде, перешли с быстрого шага на бег.

Взвод Шульца наступал прямо на подбитую машину русских. Отто бежал рядом с Адлером. Тот, прихрамывая и чертыхаясь, тащился с пулеметом на плече. Над их головами засвистели пули. Похоже, взялись за дело пулеметчики русских танковых экипажей. Вот и Рольф, не удержавшись, перехватил свой «МГ» в обе руки, в положение на изготовку.

Воронка приближалась. Отто видел, как то и дело мелькал над самым ее краем шлем русского танкиста. Всякий раз сердце его обмирало, и он готов был броситься на землю. Отто казалось, что чертов пистолет чертова русского целится прямо в него. Чего медлит Адлер? Почему кто-нибудь из танкистов не шарахнет по этой проклятой воронке и не превратит этого недобитого русского в огненную пыль? Неужели только он, Отто Хаген, видел, как русский сумел выбраться из горящего танка? Не может быть, не может быть… Отто чувствовал неодолимый страх, как будто он оказался единственным свидетелем жуткого преступления, а преступник знал об этом и намеревался во что бы то ни стало ликвидировать единственного свидетеля. Это значит его, Отто Хагена…

XIII

– Вперед, вперед! – как хлыст, стегал сзади их спины срывающийся голос Шульца. А впереди его ждал этот жуткий русский со своим жутким пистолетом. Отто попытался на бегу попасть в него из винтовки. Один раз, второй, третий… Все мимо. Мимо? Нет! Вот шлем танкиста пропал и больше не высовывается. Воронка уже совсем близко. Вот ее край. Горящий танк весь открывается перед Отто. Он словно угодил в гигантскую чашу. На самом дне этой чаши – русский.

Он лежит, раскинув руки и ноги, спиной прислонившись к тракам своей подбитой машины. Рядом, у ног, труп его товарища. Глаза русского смотрят из-под танкистского шлема прямо на Отто. Его взгляд невыносим оттого, что он… спокойно-серьезен. Русский смотрел так, будто наконец-то увидел того, кого ожидал долго и терпеливо. Рука его, сжимавшая пистолет, медленно поднималась, наставляясь непроглядно черным глазком пистолетного дула прямо на Отто. Хаген закричал и выстрелил.

Чуть не сбив его с ног, через край воронки перескочил Адлер. Он по инерции скатывается к трупам русских танкистов.

– Ух ты, трофей!.. – вскрикивает он, вырывая пистолет из еще теплой, мертвой руки убитого танкиста. – Тебе повезло, Отто… – обернувшись, вопит Адлер. – У русского кончились патроны. А то бы он тебя уложил… Тебе опять везет, Хаген! Эй, что с тобой? Ты не ранен? Черт, опять этот Шульц… Он у меня в печенках уже сидит… Бежим, бежим вперед…

XIV

Отто и еще несколько стрелков из взвода Шульца преодолели линии проволочных заграждений. Броня танков заслоняла их от русских пуль. Боковые экраны и корпус «панцера» создают достаточную «мертвую зону». Главное – не отставать. Если не успеваешь бежать вплотную за танком, то сразу на тебя обрушится град пулеметных очередей, винтовочных и автоматных пуль. Здесь уже вовсю шныряют пули русских, засевших в захваченных траншеях, на той стороне.

Держаться под прикрытием «панцеров» становится все труднее. Танковый взвод, увлекшись преследованием отступающих русских машин, прибавляет в скорости. Кто-то из стрелков, выбившись из сил, больше не в состоянии перепрыгивать через взрытые гусеничными траками комья земли. Солдаты начинают отставать, тут же попадая под шквальный огонь врага. Русские, судя по всему, с нескольких пулеметных точек «пасут» движение немецкой пехоты, тут же подчищая образующиеся за танками «хвосты» из отстающих.

Старший стрелок Шукман бежит рядом с Ральфом и Отто. Его лицо красное от пота, как и у остальных, на каждом выдохе пар вырывается из груди в студеный декабрьский воздух. Несмотря на то что Шукман старше и Отто, и Рольфа, по нему не скажешь, что он выдохся. Адлеру с его хромотой и тяжелым пулеметом приходится намного труднее в этом нескончаемом беге с препятствиями. У Шукмана даже хватает силенок, чтобы прокричать прямо на бегу.

– Видите бруствер впереди?… – Шукман тычет рукой куда-то вперед. Туда бегут они все вслед за танком. – Главное – туда добраться, – продолжает он. – Сейчас мы погоним русских…

– Береги силы… – хрипит в ответ Рольф. Ему намного тяжелее переводить дух.

– Что, выдохся? – насмешливо смеется Шукман. – Все вы, молодняк, – слабаки… Я служил до войны почтальоном. По пятьдесят километров за день накручивал. На велосипеде…

После этой фразы он неожиданно спотыкается. Старший стрелок Шукман падает во весь рост и катится по мерзлой земле. Ни у Рольфа, ни у Хагена, ни у других нет никакой возможности помочь ему подняться. Главное – не сбиться с ритма. Чуть замедлишься, и все – отстанешь навсегда. Отто слышит позади страшные ругательства. Это Шукман пытается подняться на ноги.

Хаген решает помочь ему. Он оборачивается и видит, как пулеметная очередь кромсает грудь старшего стрелка Шукмана. Тот машинально поднимает руку, словно хочет закрыться ею от пуль. Ладонь разрывает в клочья. Растопыренные пальцы вместе со сгустками крови падают в одну сторону, а тело Шукмана, в агонии дергающее культей руки, в другую.

Отто даже не успевает замедлить свой бег. Он закрывает глаза, и в следующую долю секунды его взгляд цепляется за пятнистую броню «панцера» как за единственное спасение. Бежать, бежать вперед…

XV

Со стороны захваченных русскими позиций работают несколько пулеметов. Когда атакующая линия «панцеров» приближается к врагу слишком близко, пулеметы русских начинают косить бегущих следом стрелков. Теперь спасительный щит брони уже не заслоняет от вражеских пуль.

Танки, не дожидаясь, вырываются вперед, а стрелки падают на землю, пытаясь укрыться от губительных очередей. Не все успевают это сделать. Особенно сильные потери во втором взводе. Подчиненные обер-лейтенанта Роске оказались ближе остальных к пулеметной точке. Кто-то упал замертво, кто-то бьется, хрипя и плюясь кровавой пеной. Особенно верещит один: в темной шинели он катается по земле, жуткими лентами разматывая и волоча свои выпавшие из живота скользкие внутренности.

Раненому пытаются помочь товарищи. Двое подползли к обезумевшему от боли. Он не соображает, что творится вокруг, вырывается из рук и даже брыкается, ударяя своих спасителей каблуками сапог. В этот момент его настигает пулеметная очередь. Несколько пуль дырявят его шинель насквозь. Одной из них, убившей страдальца, хватает силы, чтобы войти в голову одного из тех, кто пришел на помощь. Он перестает двигаться. Оставшийся в живых изо всех сил подталкивает своих убитых товарищей, будто кули с мукой. Он пытается создать что-то наподобие бруствера. Трупы друзей – это его единственная защита от вражеских пуль.

Вражеская оборона действует, как по учебнику. Они пропускают танки, обрушивая всю огневую мощь своего стрелкового оружия на пехоту, отсекая стрелков от «панцеров» и заставляя их залечь.

XVI

Второй взвод очутился слишком близко от русских. Теперь, лишившись танкового заслона, они беззащитны. Командир взвода, обер-лейтенант Роске, истошно кричит. Даже в грохоте взрывов и беспорядочной трескотне винтовочной и пулеметной стрельбы его жесткий, оловянный голос хорошо слышен:

– Вперед! Вперед! В атаку, мать вашу!

Он пытается поднять своих подчиненных. Но никто даже головы не может поднять. И это понятно: приподняться хотя бы на сантиметр – все равно, что покончить с собой. Вот еще одного из солдат настигают рыскающие низко-низко над землей пули. Он вскрикивает, и его тут же разворачивает на бок. Тут же, одна за другой, две пули всаживаются в уже мертвое тело солдата. Остальные от этого начинают орудовать лопатками еще быстрее. У кого-то их нет, и они, как безумные, ломая ногти, горстями выскребывают мерзлую землю.

– Вперед, мать вашу!.. – заходится в крике взводный Роске. – А ну, подымайте свои тощие задницы!

Неожиданно обер-лейтенант вскакивает на ноги и подбегает к ближайшему от него солдату. В руке у него «вальтер».

– Встать! Встать, я сказал! – кричит он, склонившись над лежащим. Тот, сжав голову руками, будто не слышит. Обер-лейтенант с размаху бьет его сапогом по ребрам, потом еще раз. Стрелок корчится и извивается на земле, пытаясь заслониться от ударов, но даже не предпринимает попытки подняться. Пулемет русских заходится от скорострельности. Пули роем свистят вокруг офицера, но каким-то чудом все летят мимо. Русских наверняка подводит спешка. Цель на блюдечке и кажется такой уязвимой!

– Трусливая тварь! – как одержимый, кричит Роске и стреляет в распластанного на земле солдата. Он подбегает к следующему. Тот белый, как смерть, становится на четвереньки. Следом поднимаются и другие. Слишком страшен вид их обезумевшего командира.

Роске, размахивая своим «вальтером», бежит прямо на пулемет, по пути пиная сапогом своих замешкавшихся подчиненных. Очередь пересекает его грудь наискось, будто наградная лента. Сразу несколько пуль входят в него почти одновременно. Сила их удара такова, что тело обер-лейтенанта отбрасывает назад, будто взрывной волной. Он падает на спину, навзничь, и никто из его солдат не бросается к своему командиру. Второй взвод, вернее, то, что от него остается, снова припадает к спасительной земле. Попытка атаки захлебнулась в крови.

XVII

Стрелки предпринимали судорожные попытки окопаться. Земля здесь, несмотря на декабрьскую стужу, оказалась податливой. Отто сразу почувствовал это, часто-часто выгребая лопаткой землю из-под своего живота. Такие вещи он улавливал сразу, стоило разок всадить лопатку в тело земли. В ухоженной, отдыхающей от сельхозработ пашне, даже смерзшейся от зимней стужи, окоп смастерить на порядок легче.

Шульц тщетно пытается повторить попытку погибшего Роске. Никто из солдат не спешит подниматься в атаку. Тем временем русские всерьез берутся за ушедшие вперед немецкие танки. Они уже пересекли линию вражеской обороны и сделали это без особого труда. Немецкие танкисты были увлечены погоней за отступающими машинами противника и не сбавляли скорости. Как только они пересекли траншеи, сзади на них посыпались гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

Две машины загорелись сразу. Еще с пылающей броней, продолжали наступать в глубь захваченных русскими позиций. Русские выскакивали из траншей неожиданно, как чертики из табакерки. Вот один появился с трофейным «фаустпатроном» наперевес. Он выпустил гранату почти в упор, всадив ее под самый затылок башни. Танк продолжал двигаться вперед, но из щелей густо задымило. Пройдя еще несколько метров, машина остановилась и замерла. Это был настоящий разгром танкового взвода.

– Вперед, все в атаку!

Отто сразу узнал истошный крик гауптмана. Ротный, стреляя в воздух, пытался поднять на ноги своих стрелков. Слева заработал пулемет Адлера. Он попытался перехватить внимание вражеского пулемета. На несколько секунд это ему удалось. Почти все, за исключением остатков второго взвода, бросились вперед.

Русские встретили наступающих беспорядочной стрельбой из винтовок и автоматов. За их спинами горели немецкие танки. Черный, непроглядный дым стелился низко над землей. Ветер гнал его прямо на наступавших. Из-за это ничего не было видно, что только усиливало неразбериху, которую криком тщетно пытались ликвидировать унтеры. В этом несмолкающем оре, сдобренном грохотом боя, приказы командиров отделений разобрать было невозможно.

XVIII

Отто, сквозь свист пуль бежавший вместе с остальными, полагался только на интуицию, инстинктивно следуя стадному чувству – не отставать и не вырываться вперед. Хотя все его существо стремилось только к одному: упасть на землю и зарыться как можно глубже в ее податливые, холодные складки.

Вдруг свинцовый шквал со стороны русских усилился. Как будто вдруг хлынул стальной ливень, резко сменив моросящий теплый дождик. Оттуда, из-за дымовой завесы, накатывала стена нараставшего гула. Что это? Тревожное ощущение заполнило все существо Хагена. Он растерянно оглянулся. Эта тревога переросла в животный страх, совладать с которым становилось почти невозможно.

Разгадка явилась молниеносно. Сноп огня и расплавленной земли вырос в нескольких метрах позади Отто, сбив с ног нескольких бегущих. Еще несколько взрывов сотрясли землю, расшвыряв наступавших. Тут же порыв ветра разметал дымную пелену. Танки русских развернулись и наступали теперь прямо на них. Они почти в упор расстреливали уцелевших от гранат немецких «панцырей». Тем деваться было некуда. Как будто окончательно захлопнулась ловушка, в которую их заманили.

Пока башенные орудия русских вели беспощадную охоту за танками противника, их танковые пулеметы взялись за стрелковую роту. Этот огонь по плотности намного превосходил очереди пулеметных точек. Но рота Шеффера, словно перейдя рубикон страха, движимая нарастающей злобой, неумолимо бежала вперед.

Воодушевленные контрнаступлением своих танкистов, русские полезли из окопов, прямо на набегавших стрелков. Кто знает, может быть, газ злобы, которым во всю грудь дышали сходившиеся в лобовой рукопашной схватке, подобно иприту, был способен заполнять все отведенное ему пространство. Он круто смешался с дымом и гарью пылавшей брони и пороховыми газами, ударял в глаза и ноздри тем, кто готовился сцепиться не на жизнь, а на смерть на этой ухоженной земле в окрестностях Будапешта.

XIX

Истошные крики вражеских командиров подстегивали набегавших из дымовой завесы.

– Элоре! Элоре![1] – разносилось вокруг. Офицер, кричавший это, двигался за спинами своих подчиненных. Перекошенные злобой лица приближались. До них оставалось не больше десятка метров.

– Мегвертек ёкет![2] – зычным басом гаркнул огромный черноволосый детина в надвинутой на затылок кепке.

«Черт…» – в замешательстве Отто даже замедлил шаг. Бежавшие на них с горящими от ненависти глазами не были русскими. И эти выкрики на тарабарском языке… И форма с фашистскими орлами на рукавах… Да это же союзники-венгры!

Это замешательство охватило не только Хагена. Многие из стрелков сообразили, что врукопашную на них идут венгры. Но это только добавило растерянности.

– Эй, это же мадьяры! Эй, союзники!.. – остановившись, закричал старший стрелок Циглер из их взвода. Но вместо объятий надвигавшийся на него здоровяк выхватил из-за пазухи саперную лопатку. На бегу он размахнулся ею, как топором, с ясным намерением всадить ее в череп Циглера.

Старший стрелок выказал недюженную реакцию. Вмиг избавившись от растерянно-столбнячного состояния, он сделал шаг в сторону. Одновременно стволом карабина он перехватил траекторию движения приготовленного для него страшного удара. Мадьяру было тяжело побороть инерцию своего большого и грузного тела. Это и спасло Циглера. Он оказался у здоровяка за спиной и, не раздумывая, вскинув карабин, выстрелил тому в мясистый затылок.

С зажатой в руке лопаткой и развороченным от вышедших наружу пороховых газов лбом мадьяр рухнул на землю. Это словно послужило сигналом для остальных, отмашкой для начала схватки.

Поначалу венгры использовали растерянность немецких стрелков в свою пользу. Сближаясь, они тут же стреляли в своих бывших союзников. И оружие у них было сплошь немецкое.

– Бей гадов! Это предатели! – как безумный, закричал Циглер и ринулся на ближайшего мадьяра. Тот, навалившись на молодого стрелка, душил его намертво прижав к земле. Карабин К-98 сработал в руках Циглера, как копье, наконечником которого была голова кувалды. Приклад со всей силы опустился на темечко мадьяра, и голова его лопнула, как арбуз. Венгр тут же испустил дух и повалился на своего полузадушенного противника.

XX

Крик Циглера подействовал на всех отрезвляюще. Волна ненависти захлестнула взвод с двойной силой и бросила его на врага. Не может быть! Неужели теперь эти бывшие союзнички бились на стороне русских? Они даже форму не успели сменить. Тогда их надо растереть по их собственной мадьярской земле, накормить этой самой землей досыта.

Хаген до последнего не выпускал свою винтовку из рук. По опыту рукопашных схваток он знал, что даже в самом ближнем бою выстрел остается наиболее действенным оружием. Венгры почему-то предпочитали холодное оружие – в руках у многих из них блестели ножи.

Прямо на него выскочил невысокий кряжистый солдат. Шинель была ему мала, и массивные кулаки далеко выступали из коротких рукавов. Он размахивал этими кулаками на бегу. В одном их них виднелось длинное лезвие. Лицо и руки солдата почернели от гари. Он неуклюже бежал на Отто и глядел прямо в него нестерпимо белыми белками глаз.

Хаген успел вскинуть винтовку, когда мадьяр, что– то выкрикивая на своем непонятном языке, упер ся животом в ствол. Выстрел прозвучал почти не слышно. Звук, пробив сукно шинели, как в глубокий омут, провалился в рану живота. От выстрела тело убитого вздрогнуло, и Отто, сжимавший винтовку, ощутил эту смертную дрожь. Она, будто электрическая волна, передалась его рукам через орудие убийства.

Глаза врага все так же глядели в него, но вдруг белизна их подернулась серой мглой, и солдат свалился прямо под ноги Отто.

Тот перескочил через труп, и тут же сопящая потная масса сбила его с ног и чьи-то руки стальными тисками навалились на его шею.

– Доголж мег, те сцемет[3]… Доголж мег… – хрипел тот, кто хотел во что бы то ни стало убить Отто.

Тот попытался скинуть с себя непомерную массу и вырваться из цепких тисков. Воздух не проходил в легкие, и Отто судорожно выбросив руки вверх, нащупал сопящее лицо и говорящий что-то рот. Его пальцы вцепились в шевелящиеся губы и растянули их в стороны. Крик боли вырвался из раздираемого рта. Тиски на горле Отто ослабли. Душивший его вынужден был отнять одну руку. Он попытался сбить ею пальцы Отто со своего лица.

Но пальцы Хагена цеплялись за жизнь изо всех сил. Они нащупали пульс этой жизни в глазницах врага и впились в упругоподатливые выпуклости. Одновременно Хаген извернулся подбородком, схватив зубами сжимавшую его шею грязную ладонь.

Враг отпрянул, хватаясь рукой за глаза. Хаген, еще барахтаясь на спине, пнул его каблуком по колену и, повернувшись и встав на колени, со всей силой, на которую был способен, двинул плечом в живот.

Они снова повалились на землю, но теперь уже Хаген владел ситуацией. Он с ходу нанес мадьяру удар кулаком в переносицу, потом еще и еще раз. Один из этих ударов наверняка оказался точным, отправив противника в нокдаун. Венгр пытался закрыться от ударов руками, но делал это как-то вяло, будто в забытьи.

Отто, позабыв обо всем, колотил его по лицу. А потом ладони венгра беспомощно упали вдоль его тела. Они были забрызганы его кровью, и костяшки сжатых кулаков Хагена тоже были запачканы кровью. Венгр не подавал признаков жизни, а лицо его представляло из себя окровавленную отбивную.

Хаген, как безумный, сполз с затихшего мадьяра. Ладонью он отирал со лба пот, но глаза по-прежнему заливало чем-то едким и соленым, не давая глядеть, не давая опомниться и найти внутри себя и вокруг себя остатки чего-нибудь человеческого.

XXI

– Эй, ты жив? – Голос вернул Хагена к окружающей действительности.

Адлер с МГ наперевес склонился над ним, тормоша Отто за плечо. Ствол пулемета Рольфа дымился от нескончаемой стрельбы.

– Ты ранен? Ты весь в крови… – Адлер свободной рукой пытался поднять Хагена на ноги. Тот отстранил руку товарища.

– Нормально… Все нормально… Я не ранен… – пробормотал Отто. Опираясь на приклад винтовки, он поднялся самостоятельно. Ноги и все тело била крупная дрожь.

– Ничего себе, ты его уделал… – присвистнул Адлер, пнув носком сапога убитого венгра. – А у меня, черт побери, ленту заклинило. Патрон перекосило и – ни туда ни сюда…

Адлер тоже был сам не свой. Как будто его только что хорошенько шарахнуло электрическим разрядом. Слова выскакивали из него, спотыкаясь, обгоняя друг друга, и в этом словоизвержении сложно было поспеть за смыслом того, что Рольф пытался сказать.

– И в самый, понимаешь, в самый момент… Он на меня выскакивает… ножом – ра-аз… другой… ножом… шинель, сволочь, распорол… Я жму на курок, а толку – ноль… выжимаю ее… черт возьми… думал оторву гашетку к чертовой матери… А патрон, понимаешь, уперся и – ни в какую… А гад этот прет на меня с ножиком своим… Ну я двинул ему… сапогом… прямо между ног. Он скрючился и орет на своей абракадабре. А я, как держал пулемет свой, так ему поперек, по шее, и звезданул… Без звука повалился… Я еще раз, уже лежачего. Станиной хрястнул по черепу… Не проверял его… вроде совсем вырубил.

– Давай… – прервал его Отто. Он уже немного пришел в себя. Стараясь не смотреть на кровавое месиво вместо лица, лежавшее у него под ногами, Отто отошел на несколько шагов в сторону. Рукопашная подходила к концу. Верх одерживали стрелки. Товарищи Отто выстрелами и штык-ножами добивали тех мадьяр, которые еще пытались оказывать сопротивление или подавали признаки жизни. Так солдаты старались выплеснуть созревшую в них злобу. Они словно боялись оставить внутри себя хотя бы одну каплю этого гремучего, ядовитого зелья. Оставлять нельзя, иначе она сожжет все внутренности насквозь, как соляная кислота. Надо вычерпать все, до самого донышка, и потому надо убивать, убивать, убивать…

XXII

Лейтенант Шульц истошно командовал на правом фланге, метрах в сорока. Разобрать, что он кричал, было невозможно. Но судя по тому, как все потянулись вперед, речь шла о направлении движения. Хаген и Адлер двинулись следом за остальными. Стрелки передвигались, еле волоча ноги. Невооруженным глазом было видно, что рукопашная схватка отняла у взвода последние силы, едва теплившиеся после изнурительного маршевого перехода.

Странно, но вражеские танки, поддерживавшие контратаку мадьяр, куда-то пропали. В пылу схватки Отто не заметил, как они отступили. А ведь могли запросто смести горстку стрелков. Зато практически весь танковый взвод, в зоне которого вел наступление взвод Шульца, был уничтожен. Три машины пылали, у двух были подбиты траки. Хаген заметил, как навстречу еле-еле бежавшим стрелкам из густого полога черного дыма понуро брели два танкиста. Прокоптелые, в изорванных комбинезонах, они, казалось, тоже дымятся.

– Эй, парни! Есть еще кто живой из ваших?! Помощь нужна?! – окликнул их Адлер, потом еще раз, громче.

Но они шли с потерянными, как не от мира сего, лицами, никак не реагируя на вопросы Адлера. И все, происходящее вокруг совсем потеряло для них интерес и смысл. Один из танкистов стянул с головы наушники с перебитым проводом радиостанции. Из его ушей тонкими струями сочились алые струйки крови.

– Э, брат, так до них не докричишься… – тяжело выдохнул Рольф. – Они контуженые… Наверное, шарахнуло по корпусу или по башне…

Траншеи, из которых наступавших стрелков контратаковали мадьяры, оказались совсем близко. На флангах, в зоне наступления второго и третьего взводов, вспыхнула стрельба, которая так же быстро затихла.

Изрядно поредевшая рота спешно занимала опустевшие лабиринты линии обороны. Здесь действительно все было оборудовано по последнему слову фортификационного искусства. Только брустверы, амбразуры и ДОТы были теперь нацелены по ходу движения стрелков, на юго-восток, туда, куда отступили русские танки.

* * *

– Наверное, она и есть… – произнес Адлер, осматривая брошенный прямо у стенки бруствера вещевой мешок.

– Кто она? – безразлично переспросил Хаген. Он обессиленно опустился на корточки, прислонившись к обитой досками стене окопа. И как это он еще мог держаться на ногах? Сейчас Отто чувствовал, что неспособен будет пошевелить пальцем, чтобы защититься, даже если враг наставит на него автомат.

– Одного не пойму… – отозвался Отто. – Какого черта на нас полезли эти венгры? Они же воюют за нас.

– Думаешь, я что-то понимаю? – сквозь зубы процедил Рольф, но тут же развеселился, вынимая из мешка консервы. – Хм, смотри, тут суповой концентрат и тушенка. А вот полбуханки хлеба.

– Я слышал, что они готовились сдать Будапешт русским. Так бы и произошло, если бы в город вовремя не вошел наш гарнизон. Многие венгерские части перешли на сторону Иванов. Я слышал, как оберфельдфебель Кох об этом распространялся… Конечно, мадьяры переметнулись не таким скопом, как румыны… Но какая, черт возьми, разница?… Всем этим союзникам цена – тридцать сребреников.

– Да, русские не сильно жалуют своих новоиспеченных союзников… – заметил Хаген. – Русские танки отступили, даже не попытавшись поддержать контратаку мадьяр огнем.

– А я по этому поводу не очень расстроился… – весело проговорил Адлер. Он уже с удобствами разместился, усевшись на мешок, и в два счет вскрыл ножом консервную банку с тушенкой.

– Признаюсь, я даже благодарен ненавистному Ивану за этот поступок… – рассуждал Рольф с набитым мясом ртом. – Должна же у меня, наконец, появиться минутка для того, черт возьми, чтобы немного пожрать. А, Отто? Как мыслишь? Давай, присоединяйся… У этих венгров, будь они неладны, неплохая тушенка…

Глава 3. Прорвать кольцо!

I

– Товарищ командир, товарищ командир…

Возле плеча Аникина возникло облепленное земляными крошками лицо Талатёнкова.

– Чего тебе, Телок? – спросил Андрей.

– Юнусова… – начал было Егор, но тут же уткнулся лицом в щебень железнодорожной насыпи.

Рев минометных мин снова разорвался чередой взрывов, слившихся в один несмолкающий грохот. Насыпь и пространство за спиной первого взвода трясло минуты две. Как только смолкло, Телок как ни в чем не бывало откашлялся и продолжил:

– Так это… на чем я остановился… Товарищ командир, Юнусова ранило. Осколком – в ногу…

– А ты не знаешь, что делать? – прокричал Аникин. – Отправляй его во второй эшелон!

От несмолкавших разрывов у него заложило уши. Андрею казалось, что он говорит еле слышно.

– Так это, он не может… самостоятельно… – произнес Талатёнков.

– Чего ты мямлишь себе под нос? – закричал Аникин. – Громче можешь говорить, чтоб тебя? Громче говори…

– Я говорю, не может он своим ходом… – почему-то с виноватым видом прокричал Талатёнков.

– Да слышал я… – раздраженно ответил Андрей. У него сильно болела голова и уши. – Что ты хочешь, Телок? Чтоб я его на себе в медсанбат оттащил?

– Так санитаров нету, товарищ командир… – растерянно, но громко ответил Талатёнков. – Минут десять назад потащили Пташинного и Усольцева… А вы же сами отдали приказ: никому, кроме раненых, насыпь не покидать…

– Он и сейчас действует, этот приказ… – морщась от боли, прокричал Андрей. – Понял, Талатёнков?! Так что ты не рассчитывай под видом сострадательного бойца убраться с позиций!

Он снова вжался в щебень, пережидая град мин, с ревом обрушившихся на позиции, где залег его взвод.

– Рана серьезная? – спросил он, когда отшумело.

– У кого, товарищ лейтенант? – не понял Талатёнков.

– У кого… – озлился Аникин. – У тебя, вижу, башка всерьез повреждена… У Юнусова… Что с ногой?

– А-а! У Юнусова?! – обрадовался, догадавшись, Талатёнков. – Да нет. Кость вроде цела, артерия не перебита. А ступить не может. Орет, чуть станет. Мышца, видать…

– Я ему покажу мышцу… Пусть ковыляет сам, как хочет. Хоть по-пластунски, на здоровом боку. Там его санитары подберут. Все, кто цел, остаются на позиции… Понял?

– Так точно, товарищ командир… Товарищ Аникин…

– Чего тебе еще?… – крикнул Андрей, уже не сдерживая раздражения.

– У вас это… У вас кровь из уха сочится…

– К черту…

– Вам самому надо в медсанбат… Товарищ командир…

II

Та сотня метров проселочной узкоколейки, на которой залег взвод Аникина, давно уже превратилась в покрытое рытвинами пространство. И дальше, во взводе Погибко, ситуация была не лучше.

Немецкие минометные батареи принялись работать с час назад. За это время на позиции штрафников упало столько мин, что, если бы не спасительная насыпь, их уже давно перемололо бы в одно целое с землей. А немцы, как осатанелые, продолжали закидывать за насыпь все новые порции смертоносных «рёвушек».

Их опорный пункт располагался неподалеку от маленького селения. Когда они заняли этот рубеж, еще рано поутру, Андрей хорошенько рассмотрел этот населенный пункт в артиллерийский бинокль, который он одолжил у Погибко. Типичное венгерское местечко. Небольшое, как будто из пластилина вылепленное. Красные черепичные крыши, ухоженные домишки, вокруг двориков голые, но аккуратно постриженные кусты «живой изгороди». Над селеньицем возвышалась башенка церкви. Не разберешь, то ли кирха, то ли костел. Крыша тоже черепичная, остроносая, пирамидальная. Под самой кровлей – «скворешник» колокольни.

Отличное место для корректировщика. Самая высокая точка на местности. Как говорит Шибановский, «доминирует». Даже выше соседнего с местечком холма, на котором расположился фашистский опорный пункт. У немцев тут настоящая неприступная крепость. Впрочем, об этом в роте знают только офицеры. Ротный запретил употреблять слово «неприступный» в разговоре с подчиненными. В распоряжении Шибановского и начальника штаба данные авиаразведки.

Это второе кольцо обороны Будапешта. Почти на два километра, до пригородной железнодорожной станции, тянутся пулеметные и пехотные траншеи. Оборудованы, как положено: наблюдательные пункты для командиров и снайперов, убежища и блиндажи, огневые ячейки и площадки, на которые хоть пулемет устанавливай, хоть выкатывай крупнокалиберную гаубицу. На выгодных для себя, стратегических высотах фашисты связали эти линии траншей в настоящие узлы. Как невесело заметил начальник штаба Хусейнов, устроили настоящий смотр фортификационного искусства.

Там все то же, что и в промежуточных траншеях, но только бетона и железа при строительстве оборонительных сооружений использовано на несколько тонн больше. И вооружение соответственно свезли туда, где надежней. Знай только выбирай, из чего будешь палить в следующие часик-полтора. Сейчас вот, гады, минометы разместили и лупят почем зря.

III

Ротный во время совещания водил огрызком карандаша по карте, перечисляя все те сюрпризы, которые могли ожидать штрафников при штурме опорного пункта. Сомнения и тягостные раздумья сквозили в приглушенном тембре голоса майора Шибановского. Одно не вызывало никаких сомнений – то, что штурм бойцам отдельной армейской штрафной роты обязательно предстоит.

– Нагромоздил фашист черт знает что… – выдохнул майор. – А теперь через это бетонное кольцо нашим бойцам предстоит прогрызаться. Вот и посмотрим, насколько оно неприступное. Вопросы, замечания?…

– Товарищ майор… – произнес зам по политчасти Зворыкин.

– Да, товарищ капитан… – устало отозвался ротный.

– Товарищ майор… Так ведь первое кольцо обороны тоже считалось неприступным… – Горделивая улыбка обнажила редкие желтые зубы замполита. – А ведь это кольцо сейчас у нас за спиной.

– Да, капитан, вы, безусловно, правы… – хмуро и сухо ответил Шибановский. – Не сомневаюсь, что наши бойцы взломают все три кольца вокруг Будапешта, какой бы неприступной враг свою оборону ни считал. Только советую помнить… – Голос ротного стал еще суше и жестче. – Что там, позади нашей роты, остался не только фашистский рубеж… Там остались двадцать восемь могил бойцов нашей роты… Об этом советую помнить.

Капитан ничего не ответил, и только улыбочка мигом сошла с его самодовольного лица.

IV

Хмурое настроение майора объяснялось просто. Вопреки его ожиданиям командование изменило боевую задачу. Танковая атака, которую должны были поддерживать штрафники, неожиданно была прервана. «Тридцатьчетверки» срочно понадобились на другом участке боев. Северо-западнее создалась угроза прорыва неровной линии фронта наступавших. Немецкая механизированная дивизия вклинилась в глубь растянувшихся при наступлении частей и расширяла с флангов свои тактические рубежи.

Теперь штрафной роте предстояло штурмовать опорный пункт в прямом смысле собственноручно: уповая на свои собственные силы и обещания командования в самом скором времени направить сюда авиацию, а также перебросить в этот район подкрепление в виде артиллерии или минометных батарей.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Сценарий с участием авиации, танков и артиллерии полностью сработал при прорыве первого, внешнего кольца. Наши части нанесли по фашистским укреплениям страшный удар. На его инерции рассчитывали проломить и остальные два неприступных рубежа, окольцовывавших Будапешт с юго-востока.

Но, как водится на войне, обстановка стала меняться с такой быстротой, что от первоначального замысла высоких штабных умов уже через несколько часов не осталось ничего похожего.

Предпринятое на широком фронте наступление не позволило обеспечить концентрацию на каждом отдельном участке. Сначала свои бомбовые удары в другие квадраты пришлось перенести авиации, потом срочно сняли с позиций артиллерии, и, наконец, пришла очередь танкистов.

После того как стало известно, что немцы перебросили в район танки, пехоту и механизированные части, в первый эшелон атаки командование дивизии выдвинуло венгерский полк. Бывшие союзники гитлеровцев теперь должны были принять на себя первый удар противника.

Отчасти штрафников эта новость ободрила. Роль тарана, проламывающего брешь в железобетонной стене фашистских укреплений, должны были выполнять именно бойцы отдельной штрафной роты майора Шибановского. Но теперь новоиспеченным союзникам-венграм представилась возможность доказать верность своей новой присяге. И командование эту возможность с легким сердцем предоставило. Как ни крути, даже самые отпетые штрафники – все же свои по сравнению с недавними гитлеровскими приспешниками.

Об этом пространно рассуждал капитан Зворыкин перед началом боя, не давая вставить слова ни ротному, ни начштаба. А потом был какой-то странный и непонятный бой, во время которого Аникин и его подчиненные, пожалуй, впервые должны были обеспечивать второй эшелон атаки и следить за тем, чтобы ни один мадьяр не побежал с передовой. По сути, это означало что-то вроде заградительного отряда.

Сразу после артобстрела, на заре, танки двинули вперед. Мадьярская пехота ушла за ними следом, а рота Шибановского залегла позади на почти километровом участке, вдоль насыпи, ожидая следующих указаний. Но никаких указаний не последовало. Впереди началась настоящая кровавая свистопляска. Фашистские танки сцепились с нашими. «Тридцатьчетверки», действуя умело и дерзко, превратили их бронированные машины в факелы.

Черный, коптящий дым накрыл высоту, а когда он рассеялся, все было кончено. Нашим танкистам было приказано отступать, что они и сделали. Осталось неизвестным, получили такой приказ мадьяры или нет. В любом случае, из них отступать было уже некому. И для штрафников никакой кровавой работы в это утро не случилось. Никто из новоиспеченных союзников не побежал и поле боя не покинул.

V

После того как танки ушли и ситуация изменилась, майор собрал в штабе командиров взводов и их замов. Необходимо было уточнить диспозицию, как выразился майор. И тут замполит и ввернул:

– Вы что имеете в виду, товарищ майор? Под словом диспозиция?

Майор любил всякие замысловатые словечки употреблять.

– А вы не знаете, капитан, что такое диспозиция? Вот передо мной лежит письменный боевой приказ командующего дивизией… Понятно вам, что такое диспозиция?

– Мне очень хорошо известно, что такое диспозиция… – надувшись, как индюк, процедил капитан Зворыкин. – Я это словечко наизусть запомнил, когда мы недобитых белых офицеров допрашивали… Ох, они и рассказывали про диспозицию. Бумаги не хватало записывать…

В штабе нависла тяжелая пауза. Аникин ожидал, что сейчас произойдет взрыв. Майор в порошок сотрет этого плюгавого замполита. Не зря каптенармус Малашенко признался, что слышал от Чувашова, будто замполит раньше служил в ГПУ и за какую-то серьезную провинность переведен в агитпроп и отправлен на передовую. По словам старшего сержанта Малашенко, у капитана будто бы очень серьезные связи чуть ли не в особом отделе армии. Как бы там ни было, а выходило, что не зря капитан Зворыкин в штрафную попал, пусть даже в постоянный состав.

Да, у него в маленьких кабаньих глазках написано все его душегубское прошлое. Зрачки палача – черные, выпуклые, как пуговицы, и никаких эмоций и сомнений. И лицо – землистое, покрытое оспинами, как будто в него зарыты все замученные им трупы. Словно всегда немытое, хотя от капитана всегда за версту несло хорошим одеколоном. Покойнички, в памяти упрятанные, разлагаться начинают, вонь такая идет, что никаким одеколоном не перебьешь.

Майор неожиданно повел себя так, как никто от него не ожидал. Он будто прочитал мысли Аникина насчет замполита.

– У вас очень насыщенное прошлое, товарищ капитан… – совершенно спокойным голосом произнес ротный. – И, дабы поберечь ваш слух и не воскрешать в памяти старорежимные призраки расстрелянных вами белогвардейских врагов революции, я впредь приказываю: слово диспозиция больше не употреблять! Вместо безвозвратно устаревшего слова «диспозиция» впредь употреблять словосочетание «боевой приказ».

Майор говорил с расстановкой, каждый раз со смаком и акцентом произнеся слово «диспозиция». Сквозь сдержанный тон в его словах прорывалась нескрываемая язвительная издевка.

– Или же не менее общеупотребительное слово директива. Надеюсь, в богатом словарном запасе старорежимных офицеров не имело такой популярности. Надеюсь, капитан Зворыкин, слово директива не вызывает никаких болезненных ассоциаций в вашем утомленном героическими подвигами сознании?

– Никак… никак нет, товарищ майор… – еле выговорив, глухо прохрипел замполит. Пунцовая краска пробилась на поверхность его изрытого лица сквозь землистые рытвины.

– Отлично! – как ни в чем не бывало отрезал майор. – А теперь перейдем к ситуации. Как вы знаете, в результате боя опорный пункт вновь занят вражескими подразделениями.

– Это все трусливые мадьяры… – не удержался капитан. – Не надо было посылать их вперед. Нет сомнений, они без боя уступили укрепления своим союзничкам.

– Как известно, размещение венгерских подразделений на острие атаки было произведено согласно директиве штаба дивизии. Не так ли, товарищ капитан?

Шибановский, повысив голос, резко развернулся к замполиту. Не дожидаясь ответа, он продолжил:

– Согласно оперативной сводке, предоставленной командиром танкового батальона, венгры оказали ожесточенное сопротивление наступающей немецкой пехоте и танкам. На итог боя повлияло значительное превосходство врага в живой силе и технике… И другие обстоятельства… сами знаете, какие…

VI

Эти обстоятельства и сейчас не выходили у Аникина из головы. Черт бы побрал эту голову. Тупая боль тоже крепко засела в мозгу, давила в уши все нестерпимее.

После того как уполз Талатёнков, фашистские минометы принялись садить еще чаще. Но, как выяснилось, это был всплеск перед затишьем. Спустя несколько минут – бесконечных, наполненных взрывами и грохотом – наступила тишина. Андрей сразу почувствовал облегчение. Неужели этот грохот прекратился? Похоже, время подошло к обеду.

У немцев по этой части обычно все соблюдалось с чрезвычайной пунктуальностью. А для аникинских бойцов обеденное время являлось просто вехой отсчета дневного времени. Обоз роты вместе со взводом минометчиков застрял где-то позади, в районе взятого первого кольца. По формулировке старшины, для пополнения запасов продовольствия и матчасти.

Воспользовавшись передышкой, Андрей решил наведаться в расположение штаба, чтобы разузнать насчет кормежки для солдат. Сколько можно экономить этот скудный сухой паек, щепотками вымеривая суп-концентрат и считая каждую чаинку?

По пути Аникин наткнулся на командира минометного взвода Старостенко. Лейтенант вместе с тремя бойцами тащил пятидесятимиллиметровый миномет.

– О, младший лейтенант! – радостно воскликнул командир ротных минометчиков. – На ловца и зверь бежит!

– Ага, мы тут от голодухи и от фашистских мин совсем озверели… – улыбаясь, ответил ему Аникин. Появление Старостенко было хорошим знаком. Во-первых, рота наконец-то получала такую необходимую в противостоянии с треклятым опорным пунктом, мощную огневую поддержку своих минометчиков. Во-вторых, если в расположение роты добрался Старостенко со своими парнями, значит, есть надежда, что где-то на подходе и обоз, ведомый старшиной. А значит, и полевая кухня с горячей кашей и прочими столь приятными для пустого брюха ингредиентами.

Надежды командира первого взвода не обманули. Выяснилось, что, согласно приказу командира роты, личный состав минометного взвода был распределен по всему километровому рубежу, который удерживала штрафная рота. Минометные расчеты переходили в оперативное подчинение командиров взводов.

– А я вот напросился к Аникину, в первый взвод… – пояснял Старостенко. – Повоюем, а, младший лейтенант?

– Еще как повоюем. Уже совсем допекли фрицы чертовы… – отозвался Андрей.

– Э, друг ситный, да тебе срочно надо к фельдшеру. Я, кстати, только что был у Анюты. У нее, надо сказать, дел невпроворот. Раненых много. Сразу понял, что вас тут хорошенько прижали. Но Анюта, знаешь ли, в любой обстановке хороша. Красоту ничем не испортишь. Удивляюсь, как она умудряется в этой антисанитарии халатик содержать в такой чистоте? Ты у нее как раз разузнай. Такой повод…

– Ладно, ладно… – отмахнулся, смутившись, Аникин. – Ты там располагайся по-хозяйски. И бинокль, вижу, у тебя в порядке. Не помешает вначале хорошенько осмотреться на местности. Левее, метрах в пятнадцати от насыпи, ложбинка есть. Рекомендую…

– Спасибо… сообразим… – махнул в ответ лейтенант и, закинув за спину карабин, скомандовал подчиненным «полный вперед».

VII

Шутливые слова Старостенко задели Андрея за живое неожиданно для него самого. Он вдруг очень зримо вспомнил юное, пухлогубое лицо военфельдшера Анны, ее безупречную фигуру, и что-то горячее, казалось, перемолотое в муку в нескончаемо крутившихся жерновах окопных дней и ночей, проснулось в груди.

Старшину Аникин отыскал недалеко от штабного блиндажа. Его голос раздавался из-за пригорка. Это была типичная манера общения командира хозчасти Нарежного. В силу специфики занимаемой в роте должности, старшина был твердо убежден, что всем поголовно в роте от него чего-нибудь надо, причем и постоянный, и переменный состав пытается выклянчить у старшины не положенное по уставу и согласно нормам ежедневного обеспечения, а покушается на неприкосновенный запас, притрагиваться к которому можно лишь в самом крайнем случае. Что здесь, на передовой, в штрафной роте, где каждая минута являлась пребыванием между жизнью и смертью, старшина подразумевал под самым крайним случаем, для всех оставалось тайной, покрытой мраком.

Впрочем, когда дело касалось кормежки, Нареж-ный особо не жульничал. «Что-что, а насчет жратвы наша Рожа не жлобствует», – судачили штрафники, с душевной теплотой сокращая фамилию старшины до емкого физиогномического определения.

Ходили слухи, что они с поваром все-таки умудрялись экономить на крупах, картошке и концентратах, втихаря выменивая у местного населения на бесценное продовольствие иные материальные ценности. Но, как говорится, не пойман – не вор, да и на рационе штрафников и качестве приготовляемой пищи это особо не отражалось.

Бывали даже такие праздничные дни, когда вместо концентрата бойцов потчевали наваристой кашей с мясом или не менее наваристым борщом, с тем же мясом в виде свежеразделанного поросенка, по случаю добытого доблестными бойцами хозвзвода. Это тоже были отголоски тесного теневого сотрудничества запасливого Нарежного с радостно встречавшими советских воинов жителями освобожденных территорий.

VIII

Выйдя на голос, Аникин вдруг увидел Анюту. Она с сердитым и усталым лицом неотступно, быстрым шагом следовала за старшиной. Он, в свою очередь, так же старательно пытался от нее оторваться, попутно выговаривая ей во весь свой писклявый баритон. Создавалось впечатление, что они играли в догонялки с условием, что передвигаться надо не бегом, а быстрым шагом. Теперь была очередь водить военфельдшера.

– Вы понимаете, товарищ Лозневая, что я не могу дать вам подводу? Или вы ничего не понимаете?! – кричал Нарежный, пытаясь скрыться от нее за телегой, из которой вытаскивали тяжелые мешки трое временных бойцов.

– Нет, товарищ старшина, я отказываюсь вас понимать. Мне надо срочно отправить раненых в медсанбат, и вы мне дадите телегу, – разгневанным тоном отчетливо отвечала Анна.

– И не подумаю, уважаемая товарищ военфельдшер… – со всем сарказмом, на который был способен, ответил Нарежный.

– Вы меня вынуждаете обратиться к командиру роты… – суровым тоном подытожила Анна, остановившись. Она насупила красивые черные брови и расправила плечи, отчего ее небольшая, упругая грудь еще больше натянула приталенную шинель. Всем своим прекрасным видом военфельдшер показывала крайнюю решимость.

– Обращайтесь, – с украинским упрямством не сдавался Нарежный. Скорчив свою широкую, как капустный лист физиономию, он с маслеными глазками добавил: – Ведь у вас, товарищ военфельдшер, имеется такой своеобразный подход к товарищу майору…

Прозвучало, как пощечина. Аникин уже набрал воздуха, чтобы встрять в разговор. Такое, в глаза высказанное женщине, да еще при других, кого угодно бы вогнало в стыд. Но только не Анюту. Сама родом из Донецкой области, из шахтерской семьи, выросшая в крутой по нраву атмосфере рабочего поселка, она не первый день пребывала в мужском коллективе. В полной мере познавшая нелегкую долю женщины на войне, чувство собственного достоинства никому марать не позволяла и постоять за себя умела.

– Можешь не сомневаться, Нарежный… Мой подход осечки не даст. Собственноручно не одну, а две подводы приведешь, под уздцы… – горделиво вскинув голову, презрительно ответила Анна. Ее аккуратная шапка-ушанка сбилась на затылок, и на белый и нежный лоб выбилась кудрявая прядь золотистых волос. Ее точеный профиль царицы, статная фигурка действительно подтверждали – все будет именно так, как она говорит. Связь Анюты с майором ни для кого не была секретом.

IX

Военфельдшер Анна выглядела сейчас, как кинодива из довоенной ленты. Все, находившиеся в этот момент возле повозок, на миг замерли, словно очарованные этим чудесным видением, возникшим посреди боя, на передовой. Даже старшина стоял, малодушно переминаясь с ноги на ногу. Видимо, понимал, что перегнул палку. Все-таки ссориться с ротным, да еще из-за бабы, ему было крайне нежелательно.

– А ты, Нарежный, я смотрю, завидуешь моему подходу, – хлестко продолжила вдруг Анна, сделав ударение на последние два слова. В голосе ее звучала откровенная насмешка. – Ничего, старшина, товарищ майор узнает, куда в Хатване пять мешков муки девались, он тебе устроит подход…

Смеха не могли сдержать ни Аникин, ни подчиненные Нарежного. Капустная физиономия старшины побагровела и сделалась похожей на кусок свежеразделанной говядины.

Теперь нужной подводы военфельдшеру точно не видать. Понимая это, она развернулась и быстрым шагом направилась прочь.

– Товарищ старшина! – окликнул Андрей, быстрым шагом подходя к Нарежному.

Тот выглядел, как грозовая багровая туча.

– Можно на два слова вас? – негромким голосом спросил Аникин.

– Чего вам, товарищ лейтенант?… – буркнул Нарежный, нехотя отступая за подводы.

– Товарищ старшина… – дипломатичнейше начал Андрей. – Бойцы есть хотят…

– Все есть хотят… – переключаясь на привычный тон, по-хозяйски ответил Нарежный. – Кухня только прибыла, мне еще командование треба покормить.

– Товарищ старшина, а не нужна вам упряжь? – вдруг, как бы между прочим, спросил Андрей.

– Какая упряжь? – насторожился Нарежный.

– Вы такой упряжи не видали. Новехонькая, из мягкой кожи… То ли пять, то ли шесть комплектов…

X

Мешок с уздечками и прочим наездническим скарбом Крапивницкий отыскал еще в Карцаге. По его рассказам, в конюшне нашел, «висит ничейное, я и взял». Как признался Крапивницкий, были там еще отличные седла, но тяжело было нести. «Ага, Крапива, знаю я твое – тяжело нести… – прозорливо отметил тогда Талатёнков. – Небось спер уздечки-то, и улепетывать пришлось. А с седлами бежать несподручно».

Так или иначе, но Крапива упрямо всюду таскал трофейную упряжь с собой. Именно ею и решил по-командирски распорядиться Аникин, памятуя об обещании Крапивы загладить вину за несогласованный «самоход» в Карциге.

Глазки старшины заблестели. Андрей сразу уловил, что Нарежный проглотил наживку. Теперь можно тянуть из него все необходимое.

– Ну, так как насчет упряжи? – с налетом безразличия переспросил Андрей. – А вы нам – ужин, вне очереди, да по первому классу…

– Договорились, товарищ лейтенант… – кивнул, облизнувшись, старшина. – Народ после заката потянется. А ты засылай своих оглоедов пораньше. Как солнышко начнет садиться. Будут вам щи и каша с мясцом. Настоящая – не какая-нибудь размазня[4]… И еще сала выдам на взвод… Хорошенький шмат я тут по случаю раздобыл…

– От це добре… – улыбнувшись, согласился Аникин. – И еще одна просьба… Михайло Петрович… телега нужна…

Рожа опять настороженно глянул на Андрея. Но теперь в его хитрющих глазках сквозили тревога и недоверие.

– На что вам телега? – спросил старшина. Ухмылочка расползлась по его губам. – А-а-а… – догадливо растянул Нарежный. – Перед этой стервой выкаблучиваешься? Зря стараешься, лейтенант. Там очередь треба с вечера занимать…

– Негоже про даму за глаза такие слова употреблять… – ледяным тоном отчеканил Аникин. Он был на голову выше старшины, но тот был коренаст и широк в плечах. Драться с командиром хозотделения в планы Андрея не входило, но спуску давать этой раскормленной Роже он тоже не собирался. Эту решимость чутко уловил и старшина.

– В любом случае, это не мои проблемы… – как бы идя на попятный, примирительно ответил Нарежный. Все-таки новая упряжь крепко засела у него в мозгу.

– Три моих раненых бойца отправки ждут… – так же примирительно пояснил Аникин.

– Понятно… – многозначительно откликнулся Нарежный. – Давай упряжь…

– Михайло Петрович… – успокаивающе ответил Аникин. – На закате бойцы за щами и кашей придут, и будет вам упряжь… А подводу сейчас надо.

Старшина, тяжело вздохнув, повернулся к бойцам, разгружавшим телегу:

– Вася, слышь…

– Да, товарищ старшина!.. – вытянулся во фронт один из бойцов – неказистый, щупленький, с темным калмыцким лицом.

– Бегом освобождайте подводу и поедете вот с лейтенантом Аникиным в санотделение. Раненых отвезешь. Понял?

– Понял, товарищ старшина!..

– Ну, так действуй, раз понял. Бегом действуй! А то, как сонные тетери, возитесь…

XI

Появление Аникина с ездовым на подводе произвело в санитарном отделении настоящий фурор.

– Вот, товарищ военфельдшер… – с долей смущения отрапортовал Андрей, ловко спрыгивая на землю. – Транспорт заказывали?…

Анюта ничего не ответила, почему-то покраснев. Но ее темно-зеленые глаза, в которых то и дело вспыхивали озорные искорки, светились такой благодарностью, что грудь Андрея наполнилась горячим теплом. Ни секунды не мешкая, он стал помогать санитарам в погрузке на телегу лежачих больных. Двое были в тяжелом состоянии, в том числе взводный пулеметчик Петро Пташинный. Осколок раздробил ему ключицу и, оставив рваную рану, вошел в грудь. Он бредил, то и дело теряя сознание. Грудь его тяжело поднималась и опадала, и было видно, как с каждым вдохом под аккуратно наложенным бинтом вздымалось что-то наподобие красного пузыря.

– Похоже, легкое пробито… – перехватив взгляд Аникина, отрешенным докторским голосом пояснила Анна. – Боюсь, не дотянет до медсанбата.

– Ничего, Петро – упертый мужик… – ободряюще произнес Юнусов. Он, морщась от боли и одновременно посмеиваясь, кое-как допрыгал до телеги на одной ноге. Несмотря на ранение, солдат был весел.

– Все, командир, отвоевались в штрафной. Теперь на искупление! – не сдержав радости, отрапортовал он. – Спасибо за все! И не поминайте лихом!

– Тебя попробуй помяни, да еще против ночи… – шутливо отмахнулся Андрей.

Нюня только рассмеялся в ответ. Он уже устроился поудобнее и всем своим существом выказывал нетерпение: скорей бы уже ехать туда, от передовой, к новой жизни.

Юнусов с Сандомира ходил в аникинском взводе в числе самых отпетых голов. Насчет этого у делопроизводителя о прошлых подвигах спрашивать ничего не надо было. Достаточно один раз в баню сходить. Весь в наколках – куполах и крестах. Богатая уголовная родословная Юнусова, или, как его звали товарищи по оружию и по прошлой жизни, Нюни, без лишних слов проявлялась и в его повадках, и принципах общения с рядовыми штрафниками, которые строились почти исключительно через трофейную колоду карт с порнографическими картинками и прочие азартные игры, и в патологическом, до костного мозга въевшемся непослушании перед начальством. Однако, когда дело касалось боя, этот временный боец проявлял редкостную неустрашимость и дерзость, на новый уровень переводя свою любимую игру в орлянку. Теперь выходило, что осколок, попав Юнусову в ногу, упал «орлом».

XII

Андрей по-командирски не особо расстраивался, видя, как готовится к отправке Нюня. С одной стороны, жаль, конечно, терять такую результативную боевую единицу. А с другой… как говорится, уже сейчас можно было предположить, что морально-этический климат во взводе с уходом Юнусова значительно улучшится. Достаточно только вспомнить, сколько Андрей намучился с неуставными замашками Юнусова, который вместе со своими подручными, практически весь взвод, благодаря своей голозадой колоде посадил в долговую яму, а потом некоторых чуть с голодухи не оставил помирать. И Крапивницкий теперь остепенится, а то с появлением Нюни очень уж подпал под его отрицательное влияние.

Намного жальче было терять Пташинного. Вот уж действительно мужик – надежа. Этот бесстрашен без всякого форсу и пафоса. Просто такова его суть. Если получен приказ – стоять насмерть, будет стоять, и не сдвинешь его ни танками, ни превосходящими силами противника.

Во время боя в степях под Дебреценом рота Шибановского выбила гитлеровцев с небольшой высотки. Несмотря на свой «маленький рост», высотка имела стратегическое значение для местности. Тот, кто ею владел, контролировал близлежащую дорогу. Именно по ней в момент боя передвигались артиллерийские и пехотные части, осуществляя далеко идущий и только авторам понятный замысел командования армии о тактической перегруппировке сил.

Получалось, что от того, сумеют ли штрафники удержать высоту, напрямую зависела быстрота завершения перегруппировки. Это скумекали и фашисты, с утроенными силами бросившись отбивать высоту обратно. На левом фланге рубеж оборонял взвод Аникина. Сюда перла основная масса фрицев, потому что правый бок холма был бугристый и создавал естественное укрытие для наступавших снизу немцев.

XIII

Когда была отбита уже третья атака, пулеметчик Пташинный неожиданно предложил выдвинуть огневую точку вперед, встретив врага еще до бугров.

Предложение выглядело рискованным. Оказавшись на выступе, пулеметчик становился уязвимым для противника.

– Не извольте беспокоиться… – рассудительно встретил Петро доводы Аникина. – Товарищу командир… Я их так уязвлю, что мало не покажется…

Немцы наседали, стянув к высотке все, что имелось в этом районе под рукой. Не споря, Андрей махнул рукой, одобрив план Пташинного. Попутно Петра и его помощника, подающего, снабдили запасными лентами для его пулемета «максим», которого Петро лелеял, как любимого сыночка. Выдали и запас гранат, для усиления оборонительных способностей.

Спустя десять минут после выдвижения пулеметного расчета их огневая точка заработала, да с такой силой, что очередная атака немцев захлебнулась, даже не успев начаться. Поначалу опешившие от такой наглости, немцы тут же озверели, переведя на новоиспеченную точку стрельбу своих пулеметов и минометов. Но, видно, Петро и его товарищ боец Караваев подъем в тот день осуществили с нужной ноги. А попросту, очень грамотно обустроили пулеметное гнездо для своего «максимки», максимально используя в свою пользу каждый бугорок.

Остервенелость фашистов достигла высшей точки кипения. Ударив с фланга, противоположного тому, который удерживал взвод Аникина, они начали теснить штрафников с высотки. Поступил приказ отступать с боем.

– Петро! Отступать! Приказываю отступать, Петро! – во всю силу своих голосовых связок кричал Аникин. «Максим» Пташинного работал метрах в пятидесяти впереди, на излете высотки.

Андрей и другие бойцы видели, как на секунду высунулась его каска, махнула рукой и снова исчезла в «гнезде». Мол, ступайте себе и не мешайте делом заниматься.

– Вот чертов упертый хохол… – с матерной бранью выругался Аникин. – Они ж там угробятся…

Сплюнув и стиснув зубы, командир приказал отступать. Надо было спасать взвод. Аникинские бойцы и люди из соседнего взвода отошли без потерь. Во многом благополучный отход обеспечила огневая точка Пташинного, который все внимание приковал на себя.

XIV

Отступающие ряды штрафников уже почти скатились со склона высотки, как вдруг в грохоте, с той стороны склона, показались земляные «кроны» выросших вдруг мощных взрывов. Не успели опасть комья и облака пыли, как еще одна череда артиллерийских раскатов сотрясла высотку.

Это заработала обещанная еще несколько часов назад огневая поддержка полковой артиллерии. Несколько расчетов били со стороны дороги, километров с полутора, аккуратно укладывая снаряды к противоположному, внешнему для обороны штрафников, уклону высотки.

Не дожидаясь, пока ошалевшие немцы придут в себя, штрафники бросились в контратаку, в два счета выдавив запаниковавшего врага обратно в степь.

Аникин бежал среди первых, стреляя в спины драпавших фрицев из своего «ТТ». На сердце у него бетонной плитой лежала мысль о Пташинном. Жаль, жаль бойца. Не надо было разрешать ему лезть на рожон с этой пулеметной точкой, будь она трижды неладна.

Волна наступающих штрафников перевалила через пик высоты, и… Андрей не поверил своим ушам. В шуме беспорядочной пальбы отчетливо выделялось методичное «та-та-та» пулемета Пташинного. Этот металлический цокот не спутаешь ни с каким другим. «Максим»!.. «Максим» Петра!.. Значит, живой!

Андрей с бойцами подскочил к пулеметному гнезду Пташинного. Они с Караваевым сидели, целехоньки, в неглубокой округлой ложбинке, окруженной по кольцу наростами глины, образующими что-то вроде естественного бруствера. С внешней стороны, почти по всей окружности, подступы к огневой точке были усеяны трупами немцев.

– Сколько ж вы их тут нащелкали? – с восхищением, удивленно спросил Юнусов.

Петро с усталым, но неунывающим выражением лица отер ладонью белый налет соли с бровей.

– Ой, водицы бы, командир… – прохрипел он. – А то мы всю свою в кожух использовали. Закипал «максимка»-то… От работы… У нас тут большой сенокос случился…

Сразу несколько фляг протянули Андрей и находившиеся с ним бойцы. Насквозь промокший от пота, как и Караваев, Пташинный сидел, не шевелясь. Они жадно припав к горлышку фляги, тянули из нее живительную влагу. Опустошив одну флягу, Петро тут же принимался за другую. Так они не остановились, пока не выдули всю воду, бывшую в запасе, под рукой.

– Нету больше водицы? – глубоко выдохнув, с надеждой спросил Петро.

– Ну, водохлёбы!.. – присвистнул Крапивницкий. – Вы всю воду выдули…

– Гляньте, и ни царапины!.. – не унимался Нюня, бесцеремонно оглядывая бойцов и слева, и справа. – Ну дела.

– Героические дела… – без тени юмора добавил Аникин. – Ах вы, черти полосатые! Столько фрицев уложили…

– Что мы, товарищу командир… это все вот он… – Петро ласково погладил пулемет, смотревший надульником ствола в степь поверх грязных шинелей убитых немецких солдат.

– Всем хорош наш «максимка», – любовно продолжил Пташинный. – Только перегревается быстро. Вот уж кто водохлёб… Признаюсь, мы с Караваем даже разок по малой сходили. В горловину кожуха помочились. А шо робыти?… Из него пар валит, а эти гады прут и прут… Раз даже «фаустом» шарахнули. Прямо в щиток. Вон, видите, вмятина… А нам – хоть бы хны. Мы тута – як в люльке. Нам фрицы из собственных трупов такой бруствер сварганили, шо сами потом пройти не могли…

XV

Все это пронеслось в памяти Андрея, когда он помогал грузить раненых в подводу. Надо ж так, по-глупому: из таких ситуаций выходил Петро невредимым, а тут разворотило мужику грудь, что называется, на ровном месте, во время позиционного обстрела. Да, от судьбы не уйдешь. Одна надежда на то, что, как сказал неунывающий Нюня, – Петро упертый, что кремень, поэтому так просто, дыркой в легких, его костлявая не возьмет.

Военфельдшер Анна Макаровна Лозневая порывалась сопровождать раненых, но санитары ее отговорили. Во-первых, она тут, возле позиций, нужнее, потому как немцы своих минометных закидонов прекращать и не думали. А, во-вторых, как резонно заметил ездовой Вася, одно место на дороге не валяется, и лучше еще одного раненого в сторону медсанбата пристроить.

Анюта быстро и сразу с доводами согласилась, как-то странно – затуманенно – глянув в сторону Андрея. Тут ее зоркое и красивое медицинское око и заметило кровь, запекшуюся довольно приличным пятном возле правого уха Аникина.

– Товарищ младший лейтенант… – окликнула она.

– Да, товарищ военфельдшер… – почему-то суше, чем хотел, отозвался Андрей.

– Вы что, ранены? – В ее голосе прозвучало нескрываемое беспокойство.

Почему-то от этого у Андрея в груди стало еще теплее. Сердце стало колотиться часто-часто. Неужели она о нем беспокоится? Аникин вдруг почувствовал такой прилив сил, что прикажи ему Шибановский сейчас в одиночку взять штурмом немецкий опорный пункт, он бы, не задумываясь, побежал его захватывать.

– Да так, пустяки… – небрежно, сплевывая на промерзшую землю, ответил Андрей. Он постарался принять как можно более раскрепощенную позу. А в это время внутри у него все клокотало.

– Знаю я ваши пустяки… – сурово отрезала Анна. – Вчера вон принесли агитатора. Сознание потерял. Оказалось, ранение мягких тканей, третьего дня пуля чирканула. А он никому не сказал, спиртом, говорит, смазал. Вот и смазал. Заражение крови. В бреду отправили в госпиталь. Температура – сорок…

– Погодите, агитатора… Это Кайнарского, что ли? – переспросил Аникин. Он про это ранение еще не слышал. Кайнарский был правой рукой комиссара Зворыкина, ревностным реализатором его идей и чутким репродуктором его мыслей. Теперь, выходит, замполит своего репродуктора лишился. Вроде и жаль человека, а все же спокойнее стало на душе. Меньше народу теперь будет в минуты отдыха на привале мозги засорять.

– Ну да, лейтенант Кайнарский… – пояснила военфельдшер.

– Ага, наш Левитан, – почему-то со смехом, уже усевшись на повозку и взяв вожжи, подхватил тему Вася. – Пуля ж ему по самой пятой точке прошлась.

Вот Левитан и постеснялся за медицинской помощью обращаться. Самолечением занялся.

Нюня захохотал так, что чуть не кувырнулся с телеги.

– Так вы че, Левитана, на животе перевозили, ранением кверху? – давясь от хохота, прохрипел он и тут же зашелся от нового приступа неудержимого смеха.

Так, под неумолкающие раскаты хохота и стоны раненых, подвода и отправилась по накатанной танками грунтовке в медсанбат.

XVI

Анна шла впереди, быстро-быстро перебирая своими стройными, легкими ногами, обутыми в изящные хромовые сапожки. Она вдруг ссутулилась и стала выглядеть как-то пронзительно жалко. Андрею вдруг нестерпимо захотелось остановить ее и прижать крепко-крепко к себе и держать так и не отпускать долго-долго.

Она как будто почувствовала что-то. Остановилась вдруг, развернулась резко и молча посмотрела на него своими черными, как уголь, блестящими глазами. Как будто внутрь него заглянула. Неужто действительно женщины сердцем видят? Вот и она словно ждала, испытывала его взглядом: «Ну, давай, обними меня. Ты же хотел. Что же ты?» Андрей словно одеревенел. Он не мог пошевелиться.

– Курить есть, лейтенант? – спросила она. В ее интонации Андрею послышалось разочарование. Но он никак не мог заставить себя сделать это.

– Что застыл как вкопанный… Курить хочется… – выдохнула она. Неподдельная усталость сквозила в ее голосе и движениях.

Андрей, будто очнувшись, ловко скрутил самокрутку из душистого венгерского табака и помог ей раскурить сигарету.

– Сейчас опять нанесут вашего брата. И каждый будет маму звать… – обреченно делилась она. – Кстати, спасибо, лейтенант. За телегу…

– Да на здоровье, Анна. Меня, кстати, Андрей зовут. Если запамятовали…

– Как же вас забудешь… А мы с тобой разве на «вы»?

Она, встряхнув своей красивой головкой, игриво развернулась и снова торопливым шагом направилась к блиндажу санчасти.

– И как тебе из этого кровососа удалось выбить транспорт? – спросила она, не оборачиваясь.

– Это из Рожи, что ли? Ко всем свой подход надо иметь, – улыбаясь, ответил Аникин.

Она обернулась и вдруг рассмеялась, обнажив два ряда ровных, сахарно-белых зубов. Ее смех звенел, как горсть серебряных колокольчиков. Новая волна желания окатила Андрея. Ему захотелось ловить своими губами каждый выплеск этого смеха из ее губ.

– Ох, рассмешил ты меня, лейтенант. Ой, простите… Андрей… – весело сказала она. – Давно я не смеялась…

– Так выходит, что вы – царевна-несмеяна? – подхватывая этот веселый тон, спросил Аникин.

– Ага, царствую… над санитарным отделением… – произнесла военфельдшер.

– Анна… постойте… Постойте…

– Что, Андрей? Что вы… что вы делаете…

Он поймал, поймал серебряный звон на самом кончике ее губ. Ее тело напряглось, а потом вдруг размякло в его руках и стало таким нежным и податливым. А дыхание – горячим и частым, а губы – такими сладкими, что от них невозможно было оторваться.

XVII

Вечером, еще задолго до отбоя, командиров взводов срочно вызвали к ротному. Шибановский был хмур. Несколько раз он глянул в сторону Андрея тяжелым, свинцовым взглядом. Никакого совещания и не было. Шибановский тяжелым, не терпящим препирательств, голосом озвучил боевой приказ:

– Утром рота будет штурмовать опорный пункт. Огневую поддержку обеспечит артиллерийский дивизион. Их должны перебросить в наш район в течение ночи. Ну, и наши минометчики. Усек, Старостенко?

– Усек, товарищ майор… – ответил лейтенант.

– Так, теперь второй взвод… – глухо произнес Шибановский и снова поднял свои свинцовые зрачки на Аникина.

– Младший лейтенант Аникин… – обратился он, опустив глаза к карте.

– Слушаю вас, товарищ майор! – отрапортовал Андрей. Похоже, что он уже знает насчет его и Анюты. Ну, и пусть знает. К лешему его.

– Мы должны будем скорректировать огонь для артиллеристов. Для уточнения огневых точек противника необходимо сделать вылазку. Ваш взвод в ночь проведет разведку боем.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Значит, такова месть ротного. Не шастай в чужой огород, не рви цветочки на чужих клумбах.

– Что молчите, младший лейтенант? – уже не так сухо спросил Шибановский.

– Задача ясна, товарищ майор! – ответил Андрей, встречая тяжелый взгляд ротного. «Смотри, гляделки не сломай, лысая тетеря», – зло думал Аникин, выдерживая этот взгляд. И не таковских переглядывали. Эх, если бы знал майор, какие речи шептала Анюта ему, Андрею, лежа с ним на шинели, в блиндаже санчасти, три часа тому назад. Ни в жизнь тебе, майор, таких слов не услышать. Как не услышать того сладкого постанывания и глухого рычания, в которое потом Аня пыталась обратить свое нестерпимое желание кричать от каждого его движения. Так-то, майор. Разведка боем, так разведка боем. Аникинскому взводу не привыкать.

XVIII

Поддержка пришла неожиданно, причем оттуда, откуда получить ее Аникин никак не ожидал.

– Товарищ майор… – вдруг выступил вперед Зворыкин. – Есть по данному вопросу предложение.

Лицо майора скривила гримаса раздражения.

– Говорите, комиссар… – почти не сдерживая своих эмоций, с тяжелым выдохом произнес майор.

– Почему бы не провести разведку более экономными силами. Силами взвода лезть на приступ этого опорного пункта – почти самоубийство. Да еще ночью.

Андрей глянул на замполита. А капитан, оказывается, не такая сволочь, какой представлялся поначалу. Конечно, у него своя цель – во что бы то ни стало насолить ротному. Но Андрею и его взводу в данном случае не до психологических этюдов. Их жизнь действительно висела на волоске. Что это, интересно знать, Зворыкин удумал?

Секретом задумка комиссара оставалась недолго.

– Наша главная цель – четко определить огневые точки, расположенные в районе опорного пункта противника. Так?

– Так… – раздраженно подтвердил Шибановский.

– Мы можем это сделать намного эффективнее, – сохраняющим интригу голосом проговорил Зворыкин. Он обернулся к Аникину: – То есть это сделает младший лейтенант со своими людьми…

– Так в чем ваш план, товарищ капитан? – повышая голос от нетерпения, спросил ротный.

– Вечеш! – произнес Зворыкин, словно шмякнул козырем по столу. – Мы совсем забыли про местечко, которое у нас под носом. Напомню, что оно расположено и под носом у немцев. По нашим данным, немцев в местечке нет. Ведь так?

– Так… – ответил замкомандира роты Овечкин.

– Если наши бойцы сумеют незаметно проникнуть в местечко и обеспечат появление корректировщика на местной колокольне, весь опорный пункт будет у нас как на ладони.

– Хорошая идея, – вырвалось у Овечкина, но, глянув на ротного, старший лейтенант тут же умолк.

– Немцы не так глупы, чтобы оставить нам на блюдечке такой наблюдательный пункт, – возразил Шибановский.

– А все-таки попробовать стоит, – стоял на своем Зворыкин.

– Так у взвода Аникина намного больше шансов выполнить ваш приказ, товарищ майор, – дипломатично заметил капитан Чувашов.

Другие взводные тоже поддержали идею комиссара.

Теперь получалось, что, если бы Шибановский настаивал на своем, слишком явными стали бы истинные мотивы его боевого задания. Не смерти же он желал своим подчиненным.

– Что думаете, младший лейтенант? – в упор глядя на Аникина, спросил майор.

Андрей как ни в чем не бывало пожал плечами.

– Признаться, товарищ майор, давно мы к этой колокольне присматриваемся. Уж больно она хороша для наблюдения. Тем более свято место пусто не бывает. Не мы, так фрицы завтра ее обязательно займут. И тогда нам худо придется…

– Ясно… – оборвал майор.

– И еще, товарищ майор…

– Что еще?

– Думаю, если мы взводом заявимся в городок, пользы мало будет, – произнес Аникин. – Тут надо помобильнее действовать. Группа человек десять…

– Ладно… – задымив папиросой, выдохнул Шибановский.

После томительной паузы он сказал:

– Так и решим. Аникин со своими людьми выдвигается в Вечеш, как стемнеет. Группу сформируешь из самых надежных людей. Цель – колокольня. И максимальная маскировка. Вопросы, замечания?… За дело, товарищи…

XIX

Темнело рано. Но и пара часов, остававшихся до вылазки, тянулась томительно долго. После обеда минометные обстрелы пошли на убыль. То ли надоело немцам развлекаться, а скорее всего, хорошенько остудили их пыл 50-миллиметровые минометы взвода Старостенко.

Запас мин у ротных минометчиков был небольшой, но несколько залпов они сделали по делу. Пущенные нашими мины легли на самой макушке опорного пункта. После этого в работе минометов противника сразу пошел сбой. То-то, узнали, что зазря брехать никто не даст, можно и встречного в зубы получить, нарваться, так сказать, на ответный удар.

Пока взвод, получив приказ, вовсю готовил оружие и себя самих к бою, Андрей, одолжив бинокль у командира минометного взвода, метр за метром прощупывал склоны опорного пункта и окраины местечка.

Вот неожиданно у крайних домов появилась коза. Самая обыкновенная, белоснежно-белая, с рогами и красной ленточкой на шее. Андрей поначалу даже растерялся. Настолько непривычной для войны был вид этой козы. Сбежала, наверное, со двора.

Коза целенаправленно двигалась в сторону поля, деловитым шагом переступая на своих копытцах. Она прошла несколько метров, как вдруг вечереющий воздух порвался напополам раскатистым «тра-та-та». Земля вскипела фонтанчиками возле самых козьих копыт. Она испуганно отпрянула в сторону, потом смешно скакнула влево и вправо и остановилась.

Еще одна очередь прошила землю у самых ног козы. Теперь уже было четко видно, что огонь вели с левого фланга опорного пункта. Он выступал вперед небольшим, заросшим леском склоном. Похоже, немецкий пулеметчик развлекался от нечего делать.

Коза замерла на месте как вкопанная, наклонив свою морду к земле. Будто искала что-нибудь съестное. Хотя что она могла найти в мерзлой декабрьской земле?

Вдруг неясный крик донесся со стороны местечка. Похоже, будто ребенок кричит. Из-за окраинных домов показался силуэт. Андрей внимательно вгляделся в окуляры бинокля. Так и есть, девочка, судя по росту, лет десяти-двенадцати, одета в пальто, на голове платок. Она что-то выкрикивала в сторону козы, что-то очень строгое. Наверное, звала ее вернуться.

Но коза оказалась крайне непослушной. Она трусцой побежала дальше в поле. В этот момент в ее покрытое гладкой белой шерстью туловище вошли пулеметные пули. Забрызганное собственной кровью животное повалилось набок и часто-часто засучило всеми четырьмя ногами. Из разорванного вымени выплеснулась кровь вперемешку с молоком и залила красно-белым пятном всю землю вокруг.

Девочка замерла, онемев от ужаса. В бинокль было видно, как раскрывался ее рот. Наверное, она хотела закричать, но не могла.

XX

Возле дома показалась женщина.

– Бианка! Бианка! – тревожно позвала она девочку. Женщина выглядела высокой, крупнотелой. Ступая тяжело, она направилась к девочке, все время окликая ее. Но та словно не слышала. Все так же, исполненными ужаса глазами, она смотрела на истекавшую молоком и кровью козу.

И вдруг она бросилась к умиравшему животному. Девочка бежала по полю, а вдогонку за ней летели истошные крики женщины. Та попробовала перейти на бег. Наверное, у нее были больные ноги, потому что она с большим трудом их переставляла.

Не то что девчушка. Эта бежала стремительно, как молодая козочка. Пулеметная очередь срезала ее резко, будто плетью огрела. На этот раз фашист был точен. С первого раза попал в свою мишень. Девочка словно споткнулась, будто у нее землю из-под ножек выбили. Упала как-то совсем по-детски, выставив ручки вперед. Она замерла метрах в трех от козы и больше не шевелилась.

– Что ж он делает, гад… – услышал Андрей голос возле себя. Это был Талатёнков. Чуть не весь взвод и минометный расчет, устроившись в ряд, наблюдали из-за насыпи за происходившим на поле. Жуткий женский крик нестерпимо резанул по ушам. Она кричала, не переставая, истошно и безумно, не склеивая звуки в слова, а завывала, как раненая медведица. И так же жутко бежала, неповоротливо, по-медвежьи переставляя свои толстые ноги.

Очередь взрыхлила землю в нескольких миллиметрах от кричащей женщины. Одна из пуль, видимо, попала в руку. Она схватилась за локоть. Но воющий крик и движение вперед, к лежавшим в поле, не прекратились.

– Вот сволочь… – не выдержав, откликнулся кто-то из взвода.

И тут случилось такое, от чего вздрогнули даже видавшие виды бойцы. Мощный сноп земли вдруг взметнулся с грохотом вверх, увлекая за собой женщину. Будто чьи-то страшные невидимые руки сорвали с нее в воздухе разом всю одежду и швырнули пугающе белый ком голого тела метров на десять в сторону.

XXI

Аникин сполз к основанию насыпи. Забытый бинокль болтался на груди. Многие из взвода тоже отвернулись, потрясенные увиденным. Пальцы сами машинально скрутили самокрутки, и легкие наполнились забористым дымом венгерского самосада. С каждой затяжкой спасительного никотина стало понемногу отпускать.

– Вот гады… – первым очнулся Талатёнков. – Нет, вы видели?

– Че ты раскудахтался? – хмуро буркнул Крапивницкий. – Чай, не слепые… Конечно, видели…

– Товарищ командир, – обратился к Аникину Караваев. – Разрешите по этому гаду вдарить. Я его…

Караваев теперь, после ранения Пташинного, из подающего переквалифицировался в полноправные пулеметчики.

– Отставить вдарить, – негромко, но твердо ответил Аникин. – Мы с ними позже посчитаемся.

– Так как же, товарищ лейтенант… – с досадой не унимался Караваев. – Он, гад, от развлечения девчушку угробил… Нельзя жить ему…

– От развлечения? – переспросил Аникин. – Это ты, Каравай, недооценил гада. Ты видел, что с женщиной стало?

– Ну?… – непонимающе, оглядываясь на товарищей, переспросил новоиспеченный пулеметчик.

– Вот тебе и ну, Каравай… – тяжело выдохнул Аникин.

– А ведь командир прав! – первым догадался Талатёнков. – Там же мина была! Это что получается, товарищ командир, поле заминировано?

– То-то и получается… – подтвердил Аникин. – Получается, что если бы сунулись сегодня по ночи к местечку, угодили бы в аккурат на минное поле.

– Выходит, девчушка эта, с козой, нас от мин уберегла… – выдохнул Караваев.

– Я так думаю, что Ганс этот, который на пулемете у немцев сидит, вовсе не развлекался, – глубоко затянувшись и выпустив густое облако дыма, предположил Аникин. – Думаю, что у него приказ был минное поле охранять. Чтоб ни одна живая душа туда не забрела. Чтоб мы раньше времени не узнали, что поле заминировано. Вот что я думаю…

– Да, не повезло Гансу с козой… – покачал головой Талатёнков и добавил, значительно бодрее: – Стреляет он неважно…

– Щас, Телок, как дам тебе в ухо, – процедил Крапива.

– За что? – обидчиво возразил Талатёнков.

– За что? Чтобы было…

– Ладно, хорош собачиться, – прервал этот конструктивный диалог Аникин. – Нам сейчас надо на ночь настраиваться. И думать, как это чертово поле обойти. Так что свою злость поберегите. Она вам сегодня ночью наверняка пригодится.

XXII

Когда начало смеркаться, взвод разжился обещанной старшиной кашей. Действительно, Нарежный не обманул. После того как Крапиве пришлось расстаться с запасами упряжи, командир хозотделения до отвала накормил аникинских бойцов пшенкой с мясом. Излишки ужина получились из-за того, что были выданы и порции раненых бойцов. А их за день убыло из взвода трое.

Аникин, заглянувший к старшине, чтобы убедиться, что все договоренности выполнены, встретил ездового Васю. Тот уже успел обернуться из медсанбата и теперь занимался лошадью, примеривая к ней одну из новоприобретенных сбруй.

– Всех передал в руки медсестричек… – с улыбкой доложил ездовой. – А что касается Пташинного… Его первого в оборот взяли. Сразу в операционную палатку понесли. Вроде получше ему стало под конец дороги. Бормотать перестал, даже заснул.

– Заснул? – недоверчиво переспросил Аникин. – Может, он того, заснул…

– Да не-е, товарищ лейтенант… – беззаботно растянул Вася. – Он же храпел.

– Храпел? – опять переспросил Андрей.

– Ну да… у него, правда, как будто из груди хрипело, ну, из раны. Но то, что он спал, это я вам правду говорю…

Впотьмах на пути от хозчасти путь Андрею вдруг перегородил темный силуэт. Аникин даже не успел испугаться, так быстро этот некто темный протянул к нему руку. Андрей почувствовал, как его ладони коснулись холодные тонкие пальцы. По этому прикосновению он сразу узнал, кто был перед ним.

– Ты совсем замерзла… – произнес Аникин, прижимая к себе Анюту. Она послушно замерла, тесно-тесно прильнув к нему. Будто пряталась от чего-то. Может быть, от войны?

Они стояли так, молча, около минуты. И никаких слов не нужно было.

– Идете в ночь на задание? – наконец произнесла Анна. Голос ее немного подрагивал. То ли от того, что озябла, или…

Андрей взял ее тонкие пальцы в пригоршню и задышал, стараясь их отогреть.

– Откуда тебе известно? – спросил он и шутливо добавил: – Это секретная информация…

XXIII

Анна вместо ответа вдруг прильнула губами к его рукам и начала часто-часто осыпать их поцелуями. Андрей наклонился и перехватил ее губы. Они пахли табаком, но этот запах удивительно преображался под воздействием более сильного аромата – свежей молодости, которую не могли заглушить ни беспросветная армейская жизнь, ни страдания и кровь войны.

Что-то соленое добавилось к пьянящему вкусу ее сладкого рта. Слезы! Анна плакала.

– Зачем, не надо… – прошептал Андрей, когда их долгий поцелуй наконец разомкнулся. – Меня рано оплакивать.

– Не знаю… прости, прости, милый, – всхлипывая, начала оправдываться Анна. Голос ее был совсем другой – никакого не строгого военврача, а нежный, воркующий, звучавший, как самая сладкая в мире музыка.

– Просто… просто мне так хорошо с тобой… – приглушая всхлипывания, добавила Анна. – Сегодня, в блиндаже… Это было так хорошо…

Еще не остывшие воспоминания водоворотом терпких чувств взвихрились в Андрее, и он вдруг остро ощутил, как сильно он ее хочет.

– Анна, Анна… – машинально шептали его губы, пока она осыпала его лицо поцелуями. Для этого ей нужно было подняться на носки, и Андрей ощущал, как упруго натянулось в струнку ее худенькое, юное тело.

Его руки, коснувшись нежных щек Анюты, скользнули к неподатливым пуговицам шинели. Пальцы расстегнули их одну за другой, а потом проникли к ее груди, спине, бедрам. Когда его ладони накрыли упругие полушария ее груди, Анна вся задрожала и неистово зашептала прямо ему в лицо:

– Да… возьми, возьми меня… прямо здесь…

От этих слов Андрея с ног до головы будто окатило кипящим спиртом. Пламень разошелся по телу и собрался в низу живота. Его руки, словно сами по себе, нашли край ее юбки. Под низ у Ани были одеты толстые шерстяные колготы. Ладони Андрея вдруг обжег холод гладкой кожи Анютиных бедер. Она сама вдруг повернулась к нему спиной.

– Видишь, милый, я приготовилась… – обернувшись, произнесла она дрожащим от нетерпения голосом. А потом она закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и губы ее зашептали, словно во сне:

– Да, вот так… Я знала… знала, что так будет…

XXIV

Группа бесшумно пробиралась вдоль поля к южной окраине Вечеша. Мягкая почва пашни проседала под ногами, мешая двигаться.

– Ух и холодина, товарищ командир… – прошептал Талатёнков Аникину в тот момент, когда Андрей, споткнувшись, на секунду замешкался. Телок шел замыкающим.

– Тише ты… – шепотом одернул его Андрей.

– Да я же и так тише некуда… – запричитал Талатёнков, однако значительно снизив голос. – Чую, товарищ командир, снег повалит. Нога моя простреленная ноет так, что выть хочется…

– Ты давай еще повой… – шутливо шепнул Аникин. – Одинокий волк…

– Вы вот смеетесь, а нога моя еще ни разу меня не подводила, – продолжил Талатёнков. – В смысле перемены погоды… Почище любого барометра предсказывает… Говорю вам, снег будет…

Действительно, к ночи резко похолодало, да еще потянул низкий ледяной ветерок, пробиравший до косточек. Руки, сжимавшие оружие, стыли от холода и этого пронизывающего студеного, набиравшего силу ветра.

Только Аникин не чувствовал ни ветра, ни холода. Горячее тепло так и держалось в нем после расставания с Анютой. Казалось, этот усиливающийся ветер доносит до него слова Анны, последние, которые она шептала ему на ухо, как заклинание:

– Вернись, только, пожалуйста, вернись…

Вот ведь как бывает, не ударило бы его во время взрыва щебнем по уху, не попал бы к военфельдшеру Лозневой. Она сначала испугалась, думала, от контузии перепонки лопнули. А потом, когда осмотрела внимательно, оказалось, что рана пустяковая. Ушиб и царапина.

Даже не верится, что все это сегодня случилось. Вернее, уже вчера. Да какая разница, теперь-то она всегда с ним, ее губы, глаза, ее тело… Все это в его сердце, как в вещмешке, аккуратно сложено. «Вернись, только, пожалуйста, вернись…» И чего она так вдруг прикипела к нему? Наверное, давно хотела эти слова сказать. Видать, уже здорово достал ее товарищ майор. Ему-то что, ему комфорт нужен в окопной жизни, а в тылу у него жена и дети. А ей… Ей выживать надо, к обстоятельствам приспосабливаться. А на войне обстоятельства, надо понимать, не самые располагающие. Да еще в штрафной роте…

* * *

– Товарищ командир… товарищ командир…

Андрей из своих теплых мыслей вновь вынырнул на поверхность студеной ночи. Крапивницкий, возникнув из непроглядной темноты, отогревал дыханием свои окоченевшие пальцы.

– Все, товарищ командир, к домам подобрались… Дальше?…

– Дальше действуем, как договаривались…

– А как мы договаривались? – непонимающе переспросил Крапивницкий.

– Если, Крапива, ты решил мои нервы проверить, то место выбрал неподходящее… – угрожающе прошептал Андрей.

Из стылого полумрака появился силуэт. Аникин не сразу узнал Болтяна, парнишку из свежего пополнения роты. Он накрыл голову каким-то шерстяным шарфом на манер капюшона.

– Товарищ командир, есть дом на примете… Керосинка горит. Посмотрели… Женщина, дети – двое: девочка лет семь и еще ребенок, помладше… Вроде никого больше… Расположение удобное. Двор огородом прямо на окраину выходит…

– Ладно, пошли… Особо выбирать не приходится… – скомандовал Андрей. Группа исчезла в ветреной полумгле. Вдогонку черным силуэтам закружило редкое белое крошево. Один за другим подули сильные порывы ледяного ветра, и вот уже рой белых крупных хлопьев повалил из непроглядного неба. Как и обещал Талатёнков, пошел снег.

Глава 4. Цена искупления

I

Взвод Шульца окопался неподалеку от проселочной дороги. Серо-желтая грунтовая лента спускалась с небольшого холма и километра два тянулась через поля до маленьких домишек. Они выстроились вдали аккуратным рядком. За ночь намело снега, и теперь поле белело под нерадостным серым небом, как безразмерный, застеленный чьей-то огромной рукой саван.

– Да, невеселенький пейзаж… – отняв глаз от оптического прицела, констатирует Вайс.

– И еще этот чертов холод… – стараясь спрятать руки поглубже в рукава шинели, откликается Хаген.

– Отто, что у тебя с табачком? – с надеждой спрашивает Вайс.

Табака осталось несколько щепоток. Отто, согрев ладони, экономно отсыпает снайперу Вайсу одну шепотку. Пока тот набивает свою трубку, Хаген рассматривает подступы к местечку через оптический прицел его винтовки. Даже на несколько секунд отдать в чужие руки свою любимицу Вайс согласился неохотно. Он очень дорожит своей винтовкой – трофейной русской «самозарядкой», постоянно нахваливает ее убойную силу, точность и хорошую оптику. Но свой табак у него закончился, и сейчас он с самозабвением занят раскуриванием трубки.

В студеном декабрьском воздухе с высоты холма, на склоне которого залег первый взвод, все просматривается до мельчайших деталей. Небольшое местечко, но домишки аккуратные. Да еще этим снегом будто повымело все вокруг. Метель ночью зарядила серьезная.

Над городишком возвышается пирамидальная башня с острой крышей. Колокольня, которую венчает перекрестье. Похоже, что это кирха. И само местечко выглядит как на рождественской картинке: ухоженные домишки, черепичные крыши, ровные ряды деревьев торчат голыми ветками. Кое-где из печных труб курится сизый дымок. Ага, значит, есть признаки жизни. А то никто из жителей не показывается. Как будто повымерло все. Еще бы, после того, что вчера устроил Вейсенбергер, пулеметчик из их взвода…

II

Щуплый молокосос, а в голове – будто ледышка вместо мозгов. Они все такие, сосунки из последних новобранцев. В глазах, кроме лютой злобы, ничего нет. Как будто не человек, а «МП-40». Пистолет-пулемет, машина для убийства. Прикажут: стреляй, словно на спусковой курок нажмут, и начнет пулять, без всяких раздумий. Вейсенбергеру было поручено охранять периметр минного поля. Чтоб никто не шастал. Честно сказать, приказ для висельника. Ясное дело, что на поле могли оказаться только местные, из Вечеша. Взбрендило же вчера этой козе потащиться на мины. Да, от судьбы не уйдешь… А все-таки хорошо, что снег прошел. Накрыло трупы этой девочки. И женщины. Вот тебе и саван…

Возвышенность, обсаженная тополями, создавала видимость защиты для стрелков. Пока Отто рассматривал пустынные окраины, Вайс несколькими жадными затяжками превращает в пепел содержимое чубука.

– Ладно, давай мне… – Снайпер нетерпеливо вырвал свою винтовку из рук Хагена.

– Полегче нельзя?… – беззлобно огрызнулся Хаген. Вайс не обращает внимания на его реплику и внимательно осматривает затвор и оптику винтовки. Как будто Хаген мог ее повредить за эти секунды…

– Хорошо, что снег прошел… – философски заметил снайпер, докурив.

Вайс будто читает мысли Хагена.

– Не по себе все время видеть, как они там лежат, неприбранные, посреди поля, – добавляет он. – И специально взгляд уводишь, а глаза сами опять находят.

– Ага… – согласно кивнул Отто. – Особенно женщина… Жутко… Голая, на земле, на морозе…

– Мне снилась сегодня ночью… – признался Вайс. – Будто гонится за мной, прямо как есть, без ноги. И кричит. Как вчера закричала, когда… И будто груди ее скачут, вверх-вниз, и вся она такая ослепительная, голая… Уф… Такого страшного сна я в жизни не видел…

Аромат табачного дыма еще висит в неподвижном стылом воздухе. Отто улавливает его ноздрями, и ему кажется, будто становится теплее. Это только иллюзия. От холода, которым тянет от промерзлой земли, невозможно укрыться. Отто решает свернуть себе самокрутку и тянется за листком в карман шинели. Там у него припасено несколько листков из молитвенника. Взвод разжился бумагой для самокруток еще в Мишкольце, перед маршем.

III

В Мишкольце в роту неожиданно прибыл полковой священник. Стрелки появлению капеллана обрадовались, несмотря на то что в роте почти все были католиками, а капеллан – протестантский. Адлер, великий специалист по внутриармейским вопросам, сразу это определил. Он заметил, что священник приехал с походной сумой. Такие полагались протестантам. Католические капелланы, по словам знатока Рольфа, наведывались в войска с ранцами за спиной.

– Черт возьми, в ранцы помещается больше барахла, – заметил тогда Вайс. – В прошлый раз при посещении роты капеллан угощал нас сигаретами и шоколадом. Настоящий Санта-Клаус! Черт возьми!

– Не богохульствуй… – шикнул на него Адлер, принимая совершенно благообразный вид. – А то попадешь в преисподнюю…

– Вот-вот, я о том же… – сплюнув, процедил Вайс. – После визита капеллана нас тут же отправили на передовую. Причем в самое пекло… Так что не к добру это посещение святого отца. К чему он нас будет готовить?…

Отто и вся остальная рота не особо задавались вопросом о своем ближайшем будущем. Служба, на которую их согнали, была прекрасной возможностью отдохнуть от бесконечных строительных работ, перемежающихся изнурительной строевой. Гауптманн Шефер был мастер по части доведения своих подчиненных до изможденного состояния. Как выяснилось позже, именно он был организатором приезда полкового священника-протестанта, потому что сам был лютеранином.

Здесь Адлер и проявил чудеса изобретательности. Во время молебна во славу германского оружия он неожиданно вызвался в добровольные псаломщики и с великим мастерством исполнил свою роль, за что получил одобрение пастора. А в довесок – десять молитвенников, которые хитрый Рольф с иезуитским благолепием испросил у святого отца. Как не раз, по многочисленным просьбам, цитировал он позже, «для своей грешной и алчущей света души, равно как и для страждущих духовной пищи собратьев по оружию».

Столь истовое усердие в вере до глубины души растрогало протестантского капеллана. Все десять молитвенников без лишних разговоров были выданы «смиренному брату» Рольфу. Не прошло и десяти минут после окончания службы, как все молитвенники были аккуратно распотрошены на странички и по справедливости поделены между стрелками взвода.

Тончайшая, почти папиросная бумага армейских молитвенников идеально подходила для самокруток. Этот не раз проверенный факт и подтолкнул благоверного католика Адлера всеми фибрами души предаться лютеранской мистерии молебствия.

– И можно ли осуждать меня!? Можно ли бросить в меня камень порицания? – восклицал он, раздавая листки своим товарищам. Рольф все никак не мог выйти из своей роли. – Ведь не столько ради себя старался, сколько ради друзей своих, «алчущих» скорее затянуться. Ступайте, дети мои, и наполните свои страждущие легкие благодатным табачным дымом. Аминь…

IV

Отто отделил листок от стопочки и невольно улыбнулся, вспоминая сцену разделки Рольфом молитвенников. Как будто он пытался накормить голодные толпы пятью хлебами.

Ровные строчки из столбцов, по-солдатски выстроенных на страничке, попались Отто на глаза. Он невольно прочел их, слово за словом: «Человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него: дорога цена искупления…» Отто прочел и задумался. Он вспомнил, как они с Хельгой любили гадать на Библии. Он называл номер страницы и какую по счету строку читать – сверху или снизу. Хельга с азартом принималась листать книгу в поисках нужного номера страницы семейной Библии. Книга была большая, в ветхом черном переплете. По сравнению с ней армейский молитвенник выглядел спичечным коробком. В набожной семье Хельги эту Библию передавали из поколения в поколение, считая бесценной семейной реликвией. Издание 1800 года, лютеровский перевод. Бесценной… Странно, почему ему попались на глаза именно эти слова… Дорога цена искупления. Отто вспомнил о беспросветных, бесконечных днях и ночах в штрафном лагере, в погребальной команде полевого испытательного подразделения. Да, ему удалось вырваться из этого ада, удалось выжить в пятисотом штрафном батальоне. Но он заплатил за свое искупление слишком дорогую цену. И теперь, даже если ему удастся выжить в этой мясорубке, все равно… Это будет с ним уже навсегда, оно не отпустит. Цена искупления оказалась слишком дорога.

Отто перевел взгляд на соседний столбец. «Как овец, заключат их в преисподнюю, – прочел он. – Смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила – жилище их». Могила – жилище их. Про кого пророчит ему эта страничка? Про врагов, про русских, которые вот-вот ударят? Или речь идет об Адлере, о Вайсе, о нем, черт возьми?…

Нет, черт побери, все будет не так! Сейчас Отто скрутит эту чертову страничку в трубочку, набитую душистым венгерским табаком, и за полминуты превратит ее в пепел! Но глаза Отто сами, снова и снова находили эту жуткую фразу. На миг Хагену показалось, что страничка, как живая, догадалась о своем скором и страшном конце и попросту мстит ему, истошно выкрикивая ему в лицо свое страшное проклятие. Могила – жилище их…

V

– Эй, дружище, ты в порядке? – Отто будто очнулся от бреда.

Вайс тряс его за плечо.

– Ты как будто смерть увидел… – прошептал снайпер.

– Ага… – пробормотал Хаген. – Так оно и есть. Только не разобрал, по чью душу она явилась.

– Сейчас русские жахнут по нас своими минометами, тогда сразу поймешь, – проговорил Вайс, с любовью осматривая свою винтовку.

– У тебя на прикладе много зарубок, Вайс… – произнес Отто.

Снайпер рассмеялся и гордо тряхнул своей винтовкой перед собой.

– Да, это правда, Хаген… Мы с моей деткой не просто так «Железный крест» получили. Мы его заработали по-честному… Герр гауптман представил меня к обергефрайтеру…

Последние слова Вайс произнес, чуть не лопаясь от самодовольства. Он вдруг наклонился к самому уху Отто и шепотом сказал ему:

– Только эти зарубки, Хаген… Они не все мои, понимаешь? Винтовка-то трофейная. Вот по сию пору…

Его грязный ноготь отмерил примерно половину длинного ряда засечек на полированном темно-коричневом дереве приклада.

– Видишь?… Вот эти – это того русского. Ну, которого винтовка была. Сам его застрелил. Под Сандомиром. Прямо в лоб пулю всадил. Мне за него «креста» и дали. Матерый был, дело знал хорошо. Неделю наших щелкал с левого берега. Пока я его не выследил. Пересидел его. Осторожный был до жути. Четыре часа ждал. Под себя пришлось ходить. И по большому, и по малому. Вонища – страшная, брр…

Вайс замотал головой, будто опять унюхал ту самую, страшную вонищу.

– Но ничего. Стерпел.

Вайс опять рассмеялся, но как-то натянуто.

– Он не стерпел, а я стерпел, – как бы убеждая себя, бодро произнес снайпер. – Потому сейчас – с «крестом» на груди и с его винтовкой. А он под крестом…

– Это получается, что ты на прикладе и русских, и наших убитых носишь… – сказал Отто.

– А они мне не мешают и руку не оттягивают, – откровенничал Вайс. – Это знаешь – как в тире. Они в прицел все игрушечные. Не то что в рукопашной… Я-то врукопашную ходил, есть с чем сравнить… Хотя ты, Отто, тоже повидал на войне…

Хаген насторожился.

– А откуда ты знаешь, что я повидал? – с вызовом спросил он.

– Слыхал от нашего оберфельдфебеля, – ответил Вайс. – Ты же знаешь, для Коха никаких тайн в нашей роте не существует. Так что про твои штрафные мытарства ему известно.

VI

Отто старался все время шевелить окоченевшими пальцами. Так недолго и без конечностей остаться. И все из-за этого Шульца, будь он неладен. После того, что учудил вчера Вейсенбергер, лейтенант решил усилить контроль за полем за счет снайпера. Вейсенбергер был снят с передовой огневой точки, а на его место отправили Вайса и Хагена.

Хотя зачем теперь сторожить это проклятое поле? И так всем понятно, что там мины. Из местных никто вчера даже не предпринял попытки забрать тела убитых девочки и женщины. Рисковать желающих не оказалось. Может быть, у них не было близких родственников. А может, и есть, да только жить хотят.

У Хагена был свой зуб на лейтенанта. Ладно, пусть даже ты совершил одну глупость: отправил снайпера из защищенного железом и бетоном напичканного опорного пункта на выселки, на мерзлую землю, в снег. Но какого черта здесь нужен он, Отто Хаген? Развлекать Вайса, чтобы тот не заснул? Удерживать мирное население от непреднамеренного посещения минного поля с помощью своего карабина? Для отстрела безоружных детей и женщин вполне хватало и одного Вайса.

Хагену вполне по сердцу сейчас находиться в теплом блиндаже, а не на этом заснеженном склоне, в необорудованном по уму пулеметном гнезде. Этот Вейсенбергер оказался еще глупее, чем Отто о нем думал. Мало того, что стрелять не умеет, так еще и толком оборудовать пулеметное гнездо был не в состоянии. По прибытии на место им с Вайсом пришлось еще с час окапываться, чтобы хоть как-то укрыться в этом белом безмолвии. И чему учат этих молокососов? Правда, поработав лопаткой, Отто хорошенько согрелся. Да еще и занятие хоть какое-то. Все лучше, чем сидеть сиднем в компании зануды и скряги Вайса. И табак у него закончился, и винтовку он в чужие руки не дает. И так всегда.

Ни разу Отто не мог вспомнить, чтобы он или кто-то из товарищей хоть раз разжился у Вайса табаком или краюхой хлеба. Зато сам великий мастер попастись возле чужих запасов жратвы и табака. И с этим крохобором он вынужден торчать в этой заснеженной ложбинке, у стволов высоченных деревьев, битый час! А теперь еще выслушивай кошмарные исповеди Вайса о том, как за ним во сне гналась голая одноногая женщина. А ведь, если голый человек приснится, это не к добру. К нездоровью. Отто вычитал это еще в детстве, в соннике, который как-то купили его родители на ярмарке.

Может, сказать Вайсу? Хоть немного можно будет повеселиться. Отто невольно улыбнулся, представив реакцию Вайса. Паника будет обеспечена. Вайс проявлял какое-то запредельное старание в вопросах собственного здоровья. Берег себя, холил и лелеял, не обращая внимания на нескончаемые шутки товарищей.

Отто готов был биться об заклад, что перед тем, как идти в дозор, Вайс напялил на себя минимум три пары шерстяных рейтуз, а, возможно, сверх того – и женские колготки. Этот способ утепляться, натягивая на себя капроновые чулки или колготки, Вайс, по его собственным рассказам, якобы узнал от бывалых вояк в школе снайперов. Сверху на снайпере был белый маскировочный халат, но изнутри его распирало от надетой под низ одежды. Из-за этого Вайс выглядел как огромный надувной зверь – неповоротливый белый медведь с винтовкой в руках.

VII

– Чего ты? – настороженно спросил Вайс, покосившись на Отто.

Хаген отвернулся, стараясь прогнать с лица улыбку.

– Ничего…

Вайс еще подозрительнее глянул в его сторону:

– Чего ты скалишься?

Смех все сильнее щекотал Хагена изнутри. Да, белый медведь в колготках – это еще то зрелище.

– Че ты ко мне пристал? – огрызнулся Отто. Он все никак не мог побороть хохота. – Хочу и смеюсь…

– С чего ты смеешься? – занудствовал Вайс. – Тут, кроме меня, никого нет…

– Заметь, это ты сказал… – добродушно ответил Хаген. Черт, не хватало еще с ним ссориться. Кто знает, сколько им еще тут сидеть.

– Да ты в самом деле ни при чем, Вайс… – примирительно успокоил Хаген. – Просто анекдот вспомнил.

– Ну, так расскажи, раз вспомнил… – все еще недоверчиво отозвался Вайс.

– Анекдот про школу снайперов, – для затравки начал Отто. – Фельдфебель ругает новобранца: «Прекрати рассматривать в оптический прицел женщин на пляже! Гауптман недоволен. Женщины разбегаются так быстро, что он не успевает навести свой бинокль».

Вайс рассмеялся. Приободрившись, он сказал:

– Ладно, теперь моя очередь. Короче, приходит в часть письмо о том, что у стрелка Фрица умер отец. Командир части вызывает ротного к себе, отдает письмо и просит его: «Сообщите стрелку Фрицу это скорбное известие. Но только поделикатнее…» Гауптман является в роту и выстраивает всех на плацу. Командует: «Все, у кого живы отцы, – шаг вперед! А ты, Фриц, дубина, куда прешься?!..»

Вайс зашел от смеха от самим же собой рассказанного анекдота.

– Ты чего не смеешься? – вдруг, оборвав смех, подозрительно спросил он Хагена.

Отто несколько секунд не отвечал.

– Потому что не смешно… Понял? – вдруг с вызовом сказал он.

Вайс, не ожидавший такого ответа, опешил.

– Да ну тебя… – очнувшись, процедил он. – Все вы, из штрафной, немного того – с приветом…

Отто не стал ругаться, а просто молча отвернулся в противоположную от Вайса сторону.

VIII

Вдруг нарастающий рев возник слева, со стороны насыпи. Он стремительно усиливался, выворачивая нутро наизнанку.

– Мины? – только успел проговорить Отто, как сильный взрыв раздался прямо за их спинами.

Взрывная волна ткнула Хагена в спину с такой силой, что, ударившись грудью о мерзлый откос бруствера, он потерял в легких весь воздух. Отто хрипел, пытаясь сделать вдох. Но в горло будто кто-то забил занозистый кол. Этот кол накрепко засел внутри, не давая воздуху войти в грудь.

Хаген катался по земле, ловя ртом грязный снег. Растаявшая влага смочила гортань и дала доступ для воздуха. Кашляя и отхаркиваясь, Отто сипло расправлял и опустошал грудь, заново приучая легкие к дыханию. Тут громыхнул еще один взрыв. Разворотило передний выступ пулеметного гнезда.

Оглушительный рев смешал Отто с землей. Ошарашенно шаря по сторонам руками, Отто выполз из возникшей над ним земляной насыпи.

– Вайс, уходим!.. Уходим отсюда!

Отто кричал, но не слышал собственного голоса. Его пальцы выковыривали из ушей землю. Оба уха были набиты мокрой от снега землей. Глаза ничего не видели, тоже из-за земли.

Мечась по кругу как полоумный, Отто нащупал руками снег. Жадно схватив его, он стал быстро-быстро тереть лицо. Талая влага постепенно вымывала из глаз мокрую глинистую почву.

И тогда Отто увидел Вайса. Вернее, он увидел то, что от Вайса осталось. Туловище, перековерканное, лишенное ног, лежало страшным клубком разорванных мышц и переломанных костей на дне окопа. Голова была засыпана бурой от крови землей. Маскировочный халат, бывший когда-то белым, весь превратился в сплошное красно-коричневое пятно. Кровь хлестала на него из того, что было низом туловища Вайса. Туда невозможно было смотреть. Ком тошноты сразу подкатывал к горлу.

Винтовка Вайса, целехонькая, стояла, прислоненная к брустверу. Странно было видеть ее в такой сохранности на фоне того, что осталось от ее хозяина. Ни царапины, только аккуратненькие зарубки на коричневом прикладе.

Еще несколько минут назад Отто втайне хотел эту винтовку и даже слегка завидовал ее обладателю. Теперь он смотрел на нее, как на кочергу, только что доставленную из ада.

Бежать! Надо скорее убираться отсюда! Новый рев, еще более нестерпимый и стремительный, возник в низком сером небе. Похоже, вчера, после стрельбы Вейсенбергера, русские засекли эту точку и вот сейчас решили обработать ее своими минометами. Бьют пятидесятимиллиметровыми. Эта мысль лихорадочно прыгала в мозгу Отто, пока он лихорадочно полз по снегу. Обстрел шел методично, наверняка из одного миномета. С промежутком в три-четыре секунды, не чаще и не медленнее, русские вколачивали одну мину за другой в проклятое пулеметное гнездо. Наверняка от Вайса и от его винтовки уже ничего не осталось. Хотя, кто знает, может, его снайперская «детка», как эстафетная палочка смерти, все так же стоит, целехонькая, прислоненной к брустверу, в ожидании своего нового хозяина.

IX

Не чувствуя обжигающего холода снежного покрова, Отто кое-как вскарабкался по склону к траншеям. В ближайшей ячейке сидел Адлер с другими стрелками. Они заметили ползущего Хагена еще издали. Как только он приблизился к краю траншеи, несколько рук с силой втащили его внутрь.

– Э, дружище! – обрадованно вскричал Адлер. – А мы уж подумали, что вас то… накрыло окончательно и бесповоротно. Ты что, ранен? – внимательно всмотревшись, спросил он с беспокойством.

– Нет вроде… – неуверенно ответил Хаген. – Вайса убило… Ноги оторвало напрочь… Все из-за этого чертового Вейсенбергера… Русские накрыли нас тремя минами. Засекли нашу точку.

– Трудно было это не сделать, – упавшим голосом произнес командир отделения Хартман. – После того что устроил вчера этот недоумок… Я придушу этого Вейсенбергера, к чертовой матери придушу…

В словах обергефрайтера не было никакой бравады. Все сразу поняли, что пулеметчику Вейсенбергеру сейчас лучше действительно не попадаться на глаза Хартмана.

Он дружил с Вайсом. Хаген, из рассказов Вайса, знал, что они вместе находились в одном учебном лагере, пока Вайса не отправили в школу снайперов.

В этот момент огонь русского миномета со склона, где погиб Вайс, неожиданно переметнулся на высоту. Несколько взрывов подняли комья земли и снега в глубине опорного пункта, там, где располагались блиндажи для солдат и командный пункт.

На специально оборудованных ближних площадках располагались расчеты легких гаубиц и три 37-миллиметровых пушки «Пак».

Как только русские начали массированно обстреливать опорный пункт из своих минометов, вся имевшаяся в наличии на опорном артиллерия заработала в ответ. Площадки для артиллерии располагались на самой макушке высоты, на которой разместился опорный пункт.

У русских, удерживавших рубеж вдоль железнодорожной насыпи, не было никакой возможности засечь места расположения пушек и гаубиц. Об этом свидетельствовала беспорядочная и хаотичная стрельба минометов противника. Мины русских ложились на ощупь, не причиняя серьезного урона ни людям, пережидавшим в блиндажах и укрепленных траншеях, ни боевой технике.

Немецким артиллеристам и минометчикам, наоборот, не составляло никакого труда доставить русским массу хлопот. Цели и сектора за насыпью были хорошо пристреляны. Слабая попытка русских организовать минометный обстрел тут же вызвала массированный обстрел их позиций.

X

По ходам сообщений Рольф помог добраться Отто до взводного блиндажа. Возле него находился лейтенант Шульц. Он о чем-то переговаривался с командиром третьего отделения.

– Похоже, что, кроме легких 50-миллиметровых минометов, у русских, окопавшихся за насыпью, нет никакой серьезной огневой поддержки… – произнес Шульц, когда Адлер с Хагеном подходили к нему.

– Герр лейте… нант! – Отто попытался обратиться как можно четче, но хрип и одышка сбивали дыхание. – Старший стрелок Хаген прибыл с точки наблюдения. Точка уничтожена… Снайпер Вайс погиб… Вот его солдатская книжка.

Шульц ничего не ответил, молча оглядев Хагена. Потом он повернулся к Рольфу.

– А вы, Адлер, что здесь делаете? – ледяным тоном спросил он. В этот момент неподалеку разорвалась очередная русская мина. Из всех четверых, стоящих в траншее возле блиндажа, инстинктивно пригнулся только лейтенант.

– Я сопровождал стрелка Хагена, герр лейтенант! – отрапортовал Адлер. У этого изо рта все вылетало без запинки. – Ввиду того, что стрелок Хаген контужен и нуждался в посторонней помощи, герр лейтенант…

По лицу Шульца стало ясно, что он не будет перечить железной аргументации Адлера.

– Хорошо, проводи стрелка в медслужбу… – обращаясь к Адлеру, произнес Шульц. – А потом возвращайся на свою позицию!

– Вас понял, герр лейтенант, – браво отчеканил Адлер.

– Бегом, солдат, нас ждут великие свершения!.. – рявкнул Шульц.

– Я в порядке, герр лейтенант… – начал было отказываться от помощи Отто, но почувствовал сильный тычок в бок. Это Адлер красноречиво сигнализировал, чтобы Хаген прикусил язык.

– Давайте, давайте… – рукой отмахнулся Шульц, снова взявшись за бинокль.

XI

Грохот артиллерийских выстрелов не смолкал. Почти весь личный состав укрылся в блиндажах. Расчеты гаубиц и «паков» работали без устали, заполняя макушку высоты таким громом, что находившиеся поблизости действительно могли лишиться слуха.

Когда Хаген и Адлер прошли несколько поворотов траншеи и шум стрельбы стал тише, Рольф вдогонку ткнул Отто в область правой почки.

– Ты что удумал? – взъярился Адлер.

– А что такое?… – не понимая, пожал плечами Хаген, не упустив случая нанести в ответ в Алеров живот ненавязчивого, но ощутимого тумака.

– Что такое… – шутливо передразнивал Рольф. – Я, можно сказать, оставил боевую позицию ради спасения друга, а ты что вытворяешь? Я в порядке…

Кривлялся Рольф очень смешно, так что Отто не удержал улыбки.

– Чего гогочешь? – понемногу остывал Адлер. – Мне чуть не влепили взыскание, а ему весело. Нашелся тоже мне – герой… Если тебе командир говорит, что ты контужен и тебе срочно нужно показаться нашему доктору, так ты не спорь, а молча выполняй приказ. А он, смотрите-ка, сразу в бой рвется. Поберег бы лучше силенки…

– Сдается мне, пулеметчик Адлер, – суровым командирским голосом начал Отто, – что вы воспользовались легкой оглушенностью стрелка Хагена, чтобы элементарно слинять со своей стратегически значимой огневой точки и лишний раз пошляться по позициям…

Рольф тоже рассмеялся.

– Нужно же было хоть как-то использовать твою пришибленность, Отто… – расхохотавшись, ответил он.

– Сейчас кого-то наверняка пришибет. Контузит по самому котелку… – шутливо пригрозил Хаген, показывая товарищу кулак.

– Вот она, твоя благодарность… – сокрушенно покачал головой Адлер. – И это все за то, что я, оставив позиции, самоотверженно бросился спасать друга.

– Ладно, спасатель, – хлопнул Рольф по плечу Хаген. – Так и быть, приказы начальства не обсуждают. Ты, кстати, заметил, что наш взводный становится с каждым днем все более похожим на гауптмана?

– Не иначе, наш лейтенант взял его себе за образец для подражания… – согласился Адлер. – Как быстро портит людей война…

– Вот вы, пулеметчик Адлер, уже так давно на фронте, что безвозвратно потеряны для цивилизации… – сокрушенно вздохнул Отто.

– То же касается и вашей беспросветной испорченности, стрелок Хаген, – в унисон ответил Адлер.

– Ладно… – махнул рукой Хаген. – Действительно, знаешь, надо наведаться к врачу. Может, наш старик выпишет оздоравливающий глоток спирта. А потом справимся на кухне, что там с положенными мне и Вайсу порциями. Мы вне очереди должны обед получать.

– Только ты этому увальню Гейдриху не говори, что Вайс погиб. Повару раньше времени нельзя расстраиваться. А то у него несварение может случиться. Пусть Вайс сослужит нам последнюю службу…

XII

Стрельба вражеских минометов переместилась на левый фланг опорного пункта и вскоре сошла на нет. Все-таки артиллеристы – молодцы: неутомимо утюжили позиции русских и в итоге отбили у них всякую охоту продолжать минометный обстрел.

Поход Хагена и Адлера оказался чрезвычайно удачным. Вначале, как и было намечено, Хаген предстал перед вечно слезящимися глазами начальника медслужбы роты Флика. Унтерфельдфебель, нестарый еще человек с красным носом и лицом тихого алкоголика, участливо выслушал весть о гибели Вайса. За добросердечное отношение к солдатам, в роте Флика по-свойски именовали «стариком». Говорили, что у него на фронте погибли двое сыновей-офицеров. Флик осмотрел глазное дно Хагена и молча махнул рукой, оставив свое медицинское заключение в тайне.

– Давай кружку… – с докторской строгостью произнес Флик и плеснул Хагену в железную тару бесцветную тягучую жидкость.

– Этот тебе поможет… – подытожил он. – А тебе не положено.

Последняя фраза была адресована Адлеру, лицо которого выражало крайнюю степень надежды на то, что и ему будут выданы несколько глотков живительной микстуры. Но Флик был непреклонен. Солдаты знали, что упрашивать унтерфельдфебеля Флика бесполезно. Его участливое добродушие могло резко перейти в крайнюю степень истерии. Тогда он попросту выгонит в шею из своего блиндажа.

– На вот… – протянул Отто свою кружку Адлеру, когда они вышли на морозный воздух. – Глоток там остался…

– Ты настоящий друг! – сдержанно поблагодарил Рольф и опрокинул содержимое внутрь себя, еще несколько секунд задержав кружку над ртом, чтобы из нее вытекло все до капельки.

Таким же везением ознаменовалось посещение кухни. Две полевые кухни, как звали их в роте – заведение Гейдриха, – располагались под самым тыльным склоном высоты, там же, где и обозное хозяйство роты. Верзила Гейдрих как раз вовсю кашеварил. Он не стал задавать лишних вопросов, как это бывало обыкновенно.

Когда Хаген подошел к полевой кухне, от нее разносился вкусный аромат мясного навара.

– Рацион будем выдавать вечером… – сурово пробасил повар.

Тон и манера разговаривать ротного повара Гейдриха имели такое свойство, что с ним никому не хотелось спорить. Уж больно убедительно выглядели его похожие на две гири кулаки.

Хагену ничего не оставалось, как собраться с духом и произнести:

– Две порции. Наблюдательный пункт…

Гейдрих только переспросил своим басом:

– Наблюдательный? Откуда этот недоносок укокошил вчера девчонку?… Давай котелок…

Своим порционным черпаком он отмерил туда две порции кипящего супа с макаронами, а потом выдал Отто положенные хлеб и два кружка копченой колбасы.

Адлеру, который предусмотрительно подошел следом и объяснил, что находится здесь по особому заданию лейтенанта, повар, сурово оглядев его с ног до головы, выдал и его суточный рацион.

XIII

Они не стали терпеть до блиндажа, боясь, что суп остынет. Пристроившись в закутке и вытащив ложки, солдаты взялись поглощать обжигающее варево. Они не замечали, что хлебали почти крутой кипяток. Суп, на пути из котелков ко ртам, находился в ложке такой короткий промежуток времени, что едва успевал слегка остыть. Правда, перед тем, как накинуться на еду, Хаген поделил находившуюся в его горячем котелке двойную порцию супа. Он скрупулезно и даже торжественно перелил Адлеру половину рациона, положенного Вайсу, и потом попытался разломить пополам его кусок колбасы.

– Не-е, и не пытайся… – тут же отговорил его Адлер, вытащив из сухарной сумки нож. – Эту колбасу разве что пилой пилить… А так не сломаешь.

Действительно, колбаса была настолько жесткой, что даже не гнулась. Рольф принялся резать ее ножом, хотя и в самом деле его движения больше напоминали движения ножовкой.

– Уф… – отдышавшись, произнес Рольф, протягивая Хагену половину колбасы. – Это твой кусок… И это… береги зубы… Ее можно долго жевать, как раз до завтра хватит.

Приготовившись к еде, оба, не сговариваясь, умолкли и замерли.

– Упокой, Господи, душу снайпера Вайса, – произнес Адлер и тут же набил рот хлебом и колбасой.

Отто почувствовал сильнейший голод.

– Не торопись, – осаживал его Рольф с застывшей блаженной физиономией гурмана на лице. – Надо тщательно пережевывать пищу, растягивая удовольствие. Чувство сытости приходит к человеку только через двадцать минут после того, как он начнет есть.

– Через двадцать минут наши задницы уже не отдерешь от земли… – предусмотрительно заметил Хаген, ловко вылавливая в супе кусочки мяса со дна котелка.

– Хорошо! – смаковал Адлер. – Надо, Хаген, чтоб тебя почаще контузило…

– Да пошел ты… – дружески послал Отто. – Теперь твоя очередь…

– Погоди… – с интригой произнес Рольф и подмигнул Хагену: – Сейчас ты по-другому заговоришь.

XIV

Адлер расстегнул ворот шинели и засунул руку во внутренний карман. Порывшись за пазухой, он извлек плоскую металлическую фляжку. Размером она была с ладонь.

– Вот… – глядя на фляжку, как на бесценное произведение искусства, произнес Адлер. – Красивая, правда? Это я в Мишкольце раздобыл, сменял у одного гренадера на кое-что… Но форма в ней – не главное. Главное – содержание. Улавливаешь, Отто?

Голос Адлера зазвучал так многозначительно, что Отто не мог не спросить:

– И что же там за содержание?

– А ты сам догадайся…

Адлер жреческими движениями отвинтил двумя пальцами крышку, похожую на большое колесико для завода пружины наручных часов. Открыв фляжку, Адлер поднес ее к своему носу:

– А-а-а… это чудо, Отто, чудо. Я еще никогда не пил ничего подобного…

Он с видимым усилием отнял горлышко фляги от ноздрей и великодушно переместил его ближе к Хагену. Тот наклонился к фляге.

В лицо ему пахнуло ароматом цветущего фруктового сада. Вдруг, в промерзшем окопе, посреди зимы, Отто словно услышал жужжание пчел, которые летали от цветка к цветку. Благоухающие цветы белой, теплой пеной покрывали деревья, которые, казалось, шевелились от пчелиного гула. Похоже, пахло сливой.

– Каково, а? – довольный произведенным эффектом, спросил Адлер. – Можешь не отвечать… По лицу вижу… Ты такого шнапса в жизни не пробовал… Это содержание у одного местного, в Мишкольце, нацедил… Он ее слиговицей[5] называл…

– Наваждение… – проговорил Отто.

– Ага… – торжествовал Адлер. – То-то же… Будешь знать, как посылать друзей…

– Да ладно тебе… – дружески сказал Хаген.

– Ладно… – повторил Адлер. – Ну, будем живы…

XV

Он приложился губами к горлышку и сделал небольшой глоток. Он крякнул и зажмурился. Покрасневшие глаза Рольфа распахнулись, и следом по лицу его разлилось блаженство.

– Сделай глоток… – Рольф протянул фляжку Хагену. – Только не торопись… Ощути… Прочувствуй…

Хаген взял фляжку и сначала опять поднес ее к носу. Он готов был просто вдыхать этот чудесный аромат. Но Адлер настаивал, и он опрокинул в себя содержимое маленькой металлической плошки. Масса огня ухнула в носоглотку Отто. Он едва удержал его в себе и, с трудом проглотив, пустил огненный шар дальше внутрь, по пищеводу, в желудок. В следующий миг спазм от жидкого пламени сменился нарастающим теплом. Оно стремительно разрасталось, двигаясь по рукам и ногам, согревая и кутая теплее и теплее. Во рту остался только аромат цветущего сливового сада.

– Ух… хорошо!.. – переводя дыхание, выговорил Отто.

– Еще бы… – как само собой разумеющееся, подтвердил Адлер. – Шестьдесят с хвостиком градусов. Ты понял? То-то же… Ну, давай еще по разочку, и хватит… Кто знает, когда я опять окажусь в Мишкольце.

– Тут такой самогон наверняка многие гонят… – предположил Хаген, отпивая еще раз.

– Я тоже, знаешь, об этом подумал… – кивнул Адлер. – Смотрю, знаешь ли, на этот городишко у нас под носом. Торчит – ну, точно, как эта фляжка. Да только приложиться к ней нельзя. Чего это наши обложили Вечеш минными полями? Ни себе, ни людям… А вылазку туда не мешало бы сделать. Небось девушки там имеются…

– Говорят, там аэродром, с другого конца города… Короче, граница нашей обороны заканчивается как раз где-то в огородах Вечеша… – сказал Хаген. После второго глотка ему стало совсем хорошо. Услышав, что Адлер собирается после второго спрятать флягу, Отто приложился порядочно. Теперь шестьдесят с хвостиком градусов он принял как родных, даже не поморщился. Сливовые сады шелестели цветочным морем у него перед глазами.

XVI

– Не знаю… Не знаю, где тут наши делят границу обороны и с кем… – опять взялся за свое Рольф. – Да только русские не будут разбирать, где что заканчивается и начинается. Возьмут и наведут шороху в городе. Тем более что теперь они про мины на поле знают. Я бы, эх, с удовольствием на разведку смотался… Я еще в Мишкольце понял, что венгерские девушки очень страстные…

– И когда это ты успел понять? – недоверчиво спросил Отто.

– Мне много времени на такие дела не надо… – хвастливо ответил Рольф. Смакуя то ли послевкусие сделанного глотка, то ли воспоминание, он смачно причмокнул.

– Это я, значится, когда еще у гренадера выменивал плошку, он мне про деда и сказал… Ну, у которого шнапс можно было достать. Так я ему никак не мог втолковать, что мне нужно. Он все твердил «слиговица, претек… слиговица, претек…», а я не разберу ни черта. Я ж не знал тогда, что это значит. Этот дед тогда кричит в глубь дома, зовет кого-то. Домик у него небольшой, уютный, и, главное, подвал есть. Он еще раз крикнул, и выходит из комнаты женщина. А там, понимаешь, на крыльце, где мы толчемся, темно. Вечер-то был уже… И вот женщина эта, которая вышла… Я сначала ее за жену принял дедову, ну, за старуху его. Она что-то строго так ему вдруг говорит. Будто отчитывает… А потом по-немецки вдруг: «Войдите… не будем на улице шуметь…». Это она ко мне обратилась, понимаешь? Конечно, немецким это назвать трудно… Ну, то, что она выдавала. Фразы коверкала, как будто у нее каждое слово в свою сторону бежит. Но понять можно было. Ну, я захожу, за дедом следом, и с ходу выкладываю, что, мол, мне шнапс нужен. Мол, слышал, что у хозяина есть хороший шнапс. А женщина деду переводит. И, слышу я, понимаешь, что голос-то у нее никакой не старухи и даже, возможно очень даже молодой женщины. А дед ни с того ни с сего вдруг как разулыбался и по плечу меня начал похлопывать. Это когда он услышал, что я шнапс его нахваливаю, что, мол, идет о его сливовице хорошая слава. Это она мне переводит, что, мол, ее отцу очень приятно это слышать и что господин солдат не пожалеет, что зашел к нему за слиговицей. И вот она переводит, а сама переносит из комнаты в прихожую керосинку. И я вижу, понимаешь ли, такую женщину. Черные брови и волосы черные аккуратно на белый лоб ложатся, и глаза прям горели на лице ее. А лицо ее белым-белым мне показалось. На плечах у нее платок, и поверх грудей концы лежат. Но от меня-то не спрячешь красоту!.. Там такие формы, под платком, что меня аж в жар бросило…

XVII

Рольф на долю секунды умолк, видимо, чтобы совладать с бурно ожившими в памяти воспоминаниями. Лицо его порозовело, и пар валил изо рта.

– Она как ни в чем не бывало продолжает переводить. Папаша, значит, что-то мне рассказывает, а сам берет с подоконника бутылочку и два стаканчика. И наливает оба. А я чувствую, что сливой посреди зимы запахло. А женщина говорит, что, мол, это настоящий претек. Это значит, что отец ее сливовицу дважды перегонял. А потом продолжает, что, мол, отец ее сливовицей не торгует, но, если господин солдат даст им взамен что-то из продуктов, они будут премного благодарны. Говорит она медленно, слова с трудом подбирает, а сама своими глазами черными смотрит прямо на меня. И так, понимаешь, странно смотрит, что прямо неудобно становится. Отец все-таки тут, рядом. Я тебе скажу, что и он, на свету, не таким старым мне показался, как на пороге. Я уж и подумал было, что, может, он ей вовсе и не отец?…

– Ну, а дальше что? – нетерпеливо перебил его Отто.

– Ну, дальше… – с готовностью продолжил Рольф. – Дальше мы выпили по стаканчику. Меня сразу так пробрало, что мне стало море по колено. Так понимаю, что это был смотр продукции, что-то вроде дегустации. Я, конечно, давай еще пуще нахваливать его шнапс. Тем более что продукт действительно отменный был… Ну, вот, хлопнули мы с ним еще по рюмке. А я говорю ей, что меня зовут Рольф, и спрашиваю, как ее зовут. А она говорит, что ее зовут Лесана проще – Леся… И тут она замолкает. И папаша, смотрю, тоже на меня зыркает. Оба будто ждут от меня чего-то. И тут меня осеняет, чего они ждут. Хотят убедиться в платежеспособности. Так сказать, докажи, что можешь нашим товаром интересоваться. Ну, я сухарную сумку с плеча снял и показываю им… Там и колбаса была копченая, и сыр, и консервы. И хлеб… У них стразу лица потеплели. Папаша, значит, встает и что-то говорит своей дочке. Она переводит: отец, мол, в погреб должен спуститься за слиговицей. Она в бочках дубовых зреет, чтобы была вкуснее… А еще она переводит, что отец, мол, зовет меня с собой. Там, мол, можно будет еще попробовать шнапсу, без всякой платы. А я говорю, что здесь, мол, подожду. А сам гляжу на нее так… выразительно. А она опять на меня смотрит, странно… И с отцом своим переглядываются. А он, вижу, мнется, не хочет уходить. То на нее, то на мою сумку глядит. Ну, в которую я обратно все свалил… Ну, и ушел.

XVIII

Видно, все-таки еда пересилила какие-то другие его мысли. А она стоит и слушает чего-то. И тут я понял, что она слушает, как ее папаша кряхтит и кашляет там, за дверью… Как только его кашель затих, она вдруг ко мне и прижимается, понимаешь? Всем телом своим наваливается на меня и дышит прямо в лицо, и шепчет: «Хочешь, хочешь со мной?… Давай, пока отец не вернулся… За это – все, что в сумке у тебя…». А я растерялся. Не ожидал, что она сама так быстро вдруг. Я-то думал сговориться, чтоб не в доме где-нибудь увидеться с ней… А она уже расстегивает мне шинель. Ловко так пальцами своими орудует. Ну, и я ее взял в охапку. А тело у нее аж трещит – такое налитое, упругое. А она сама, понимаешь, расстегивает и туда… ну, рукой… Меня тут, конечно, затрясло всего. Шинель скинул, а она – свои панталоны, или что там у нее под юбку было одето. Где стояли, на стол ее, на спину завалил. Ну, и давай мы с ней резвиться… Я, знаешь, не думал, что в женщине столько прыти может быть. Такое лицо у нее было, что, кажется, вот-вот заорет не своим голосом. Но она, чтоб не кричать, на какой-то вой голос переводила. Нутряной такой… Подвывает и только шепчет мне: «Еще, еще… сильнее давай…». А я… это, видать, шнапс этот сливовый на меня так подействовал. Силу чую неутомимую, но конца ей не видно. Чего она только на том столе не вытворяла. Крепко сколочен стол был, даже не скрипел… А Леся застонет так, что кажется на всю улицу, и вдруг обомлеет на секунду какую и тут же, спустя мгновение, опять начинает свое «еще, еще…». В общем, вогнала она меня в полное мыло… Те продукты я на двести процентов отработал…

Адлер умолк, закуривая.

– А что отец? – поинтересовался Хаген.

– А, папашка ее?… – выпустив струю дыма, переспросил Рольф. – Так он ей никакой не отец оказался. В смысле, свекор… Муж ее, Лесаны, в армии, без вести пропал. Сами они словаки, а воевал он у венгров, на Восточном фронте. А она вот со свекром и жила… И в прямом смысле. Сама призналась мне. Мы с ней потом еще раз виделись, уже не дома. Она к казармам приходила, и мы с ней прогулялись… А про то, что она с солдатами за продукты спала и прочее, свекор был в курсе. Бил ее иногда за это. Напьется своей слиговицы и попрекает ее, что память о его сыне не бережет. А потом сам же и отымеет. Представляешь, какая мразь? Сам же трескал жратву, которую она своим телом добывала, и сам же ее за это дубасил… Но тело у Лесаны, я тебе скажу, высший класс…

XIX

Адлер в мечтательном сладострастии причмокнул губами, и вдруг как будто экскаваторный ковш земли обрушился на них с оглушительным грохотом. Отто, разгребая комья руками, выбрался на поверхность земляного холмика, который образовался на месте траншейного закутка.

– Рольф, Рольф! – прокричал он. В ответ раздался грохот новых взрывов. Отто пошарил руками по земле. Что-то твердое. Фляжка, зажатая рукой Адлера. Хаген стал часто-часто разгребать мерзлую, вязкую землю. Показалась голова Рольфа. Он был без сознания. Дойдя до подмышек, Хаген схватил его под руки и с усилием вытащил из земляного погребения наружу.

– Эй, Рольф? Ты жив? – Осмотрев товарища, Отто тряхнул его голову. Видимых повреждений и ран у него не было. Хаген схватил флягу со шнапсом и, плеснув оттуда себе на ладонь, начал растирать щеки и лоб Адлера, а потом попросту влил ему в рот остатки содержимого блестящей металлической плошки. Лицо Адлера поморщилось, как будто кто-то досаждал ему во сне, пытаясь разбудить. Потом он закашлялся и, вдруг распахнув глаза, резко уселся, беспомощно озираясь.

– Хаген! – обрадованно крикнул он, как будто впервые за день его увидел. – Погоди, что со мной было? Я что, в отключке был?

– Полностью вырубился… – сказал Отто.

– Ужас… я как будто в могилу собственную попал… – ежась, произнес Адлер.

– Так и вышло… – кивнул Отто, облегченно отирая лоб. – Нас с тобой заживо похоронило. Пришлось тебя воскрешать. На вот, держи свою фляжку. Она вместо живой воды сгодилась…

– Вот черт… – выругался Адлер, пытаясь встать на ноги и отряхнуться. – Эти русские совсем ополоумели. Сколько можно свои минометы мучить? В голове шумит, будто там гулянка вовсю идет.

Вдруг Адлер согнулся пополам, и его вывернуло. Все полтора рациона, с супом и колбасой, оказались на дне траншеи.

– Черт, черт… – не переставая, ругался Адлер, отплевываясь и вытирая рот. – Сытный обед с добавкой – коту под хвост… Вот невезуха. Из-за этой кормежки раз в день у меня пищеварение стало совсем ни к черту. Или запор, или сблюю обратно все наружу… Черт, черт…

– Погоди, – остановил его Хаген, прислушиваясь. – Кажется, голос Шульца. Не иначе, собирает взвод…

– Да ну его… – все никак не мог успокоиться раздосадованный Адлер. Он с таким сожалением смотрел на лужу блевотины на земле, что, казалось, он готов был, как собака, съесть все это опять.

– Идем, Рольф, наших всех собирают… – поторопил его Отто.

– Беги, я щас… – не двигаясь с места, махнул рукой Адлер. – Я следом… Только боль в животе успокоится.

XX

Добравшись до блиндажа, солдаты тут же, вместе с другими стрелками из взвода Шульца, были отправлены на переднюю линию опорного пункта. Из штаба поступил приказ о наступлении. Командование расценило, что силы русских, удерживавших насыпь, были слишком слабы и не имели серьезной огневой поддержки.

По данным разведки, вражеские подразделения не располагали ни танками, ни артиллерией. Вот и решили воспользоваться моментом и выбить противника с насыпи. Рота была приведена в боевую готовность.

Стрелки должны были наступать по фронту и правому флангу, вдоль границы минного поля, подковой окаймлявшего Вечеш со стороны высоты. Слева, единым фронтом, должны были двинуть подразделения из механизированной дивизии, переброшенные к опорному пункту накануне.

Хаген, забыв и о сливовом шнапсе, и о сытном обеде, в суматохе, пригнувшись, бежал за чьей-то серой спиной. Сзади он слышал топот чьих-то сапог и сиплое дыхание. Может быть, Адлера, может, кого-то другого. Сейчас это было неважно.

Сейчас было важно то, что ожидало их на заснеженных склонах высоты и дальше, на поле, перед насыпью. Взбудораженные мысли Хагена был уже там, в атаке. Так всегда он себя чувствовал перед наступлением.

По тому лихорадочному блеску, которым сверкали глаза каждого, чье лицо попадалось Отто на глаза, он понимал, что так же точно, как и он, себя чувствовал каждый в этой грязно-серой, топающей вразнобой, цепочке. Отто вновь ощущал себя частью единого целого – своего взвода, своей роты. И это чувство, также сильно проступавшее в нем сейчас, среди суматохи и крайней степени волнения, – было единственным, что относительно помогало ему держать себя в руках, перебарывать страх и волнение. Здесь, в траншее переднего края, они все, как один, перед лицом неизвестности и опасности, и чувство локтя товарища было единственной смирительной рубашкой для бешено колотящегося сердца.

По сигналу командира они должны были двинуть вперед после того, как завершится артиллерийская подготовка. Как раз ее с высоты и вели сейчас расчеты, интенсивно обстреливая позиции русских. Но, судя по тому, что минометы врага продолжали огрызаться, эффективность этой артподготовки оставляла желать лучшего. Что ж, наверняка они узнают об этом уже совсем скоро. Испытают на собственных шкурах.

XXI

Просидев с покойным Вайсом несколько часов в наблюдательной точке, Отто чуть не наизусть выучил местность, которую им предстояло преодолеть в наступательном броске. Вначале бежать будет легко. Просто песня, а не бег. С горы, метров сто с лишним. Тем более что поднявшийся с утра ветер сдул со склона практически весь снег. Ноги вязнуть не должны.

С другой стороны, русским будет очень удобно ловить их на склоне в прицелы своих винтовок и пулеметов. А дальше, когда спуск закончится и перейдет в ровное поле, с небольшим наклоном вверх до самой насыпи, начнется не менее интересное. По полю еще метров двести пятьдесят – триста. Тут, на фоне снега, в своих серо-мышиных шинелях они будут, как мишени в тире. Стреляй не хочу…

К тому же бежать и ползти придется чуть в гору, по рыхлому, чуть не двадцатисантиметровому снегу, который еще не слежался в наст. А под ним – вязкая почва. Да, у русских будет много работы, пока они сумеют добраться до насыпи. Вся надежда на части мотопехоты. Может быть, они сумеют отправить в атаку несколько гусеничных бронетранспортеров? Ото слышал, что в составе противотанкового батальона, который дислоцировался на левом фланге опорного пункта, имелись в наличии даже бронированные автомобили «Пума». Оснащенные 50-миллиметровыми пушками и пулеметами, они нагнали бы страху на русских. Вот только вряд ли их пустят в наступление по такому снегу. Слишком велик риск, что машины могут увязнуть. Достаточно было бы и бронетранспортеров. Хоть что-нибудь, что отвлекло бы внимание русских от жалких фигурок в мышиных шинелях, которые будут барахтаться в снегу.

Тем временем частота стрельбы артиллеристов резко усилилась. Верный знак того, что скоро закончат. Чисто психологический ход: расчеты спешили побыстрее закончить работу, поскорее избавиться от своего смертоносного боезапаса.

Хаген еще раз передернул затвор своего карабина. Ему вдруг отчетливо вспомнилась винтовка Вайса. Наверное, она так и стоит, возле трупа своего хозяина. Охраняет его, как верная собачонка. Хотя, скорее всего, ее разворотило одним из следующих попаданий. Русские не пожалели своих мин на эту точку. Что-то будет сейчас…

XXII

Словно в ответ на напряженное ожидание, охватившее Хагена, в морозном воздухе покатились по цепочке выкрики. «Вперед! Вперед!..» Команды командиров дублировали их заместители, выщелкивая истошным ором солдат из траншеи, словно погонщики, стегая непослушных животных хлыстами. Неровной разорванной цепью стрелки побежали вниз по склону.

Отто, когда он выбрался наверх, порыв ветра чуть не сбил с ног. Он еле удержался, чтобы не скатиться обратно в траншею. Но будто невидимая пружина движения уже увлекла его вслед за остальными. Русские будто только и ждали, когда они покажутся из своих надежных укрытий. Заснеженный рубеж насыпи огласился нарастающим треском пальбы. Застрочили пулеметы. Поначалу Отто показалось, что их стреляет целая дюжина, но потом методичный отрывистый цокот разбился на три-четыре перемежающихся соло. И того хуже. Значит, артиллерия ни черта не подчистила в своем упреждающем ударе.

Преодолев в первом броске метров с пятьдесят, наступавшие залегли в снег. Вот ответил ручной пулемет Адлера. Его перекошенный зверской гримасой профиль Хаген заметил метрах в десяти правее от себя. Откуда-то сзади донесся командный голос Шульца. Лейтенант пытался возобновить атаку. Вдруг его крик осекся. Обернувшись, Хаген и другие солдаты увидели, как взводный валится на снег, хватаясь за правую руку. Какой точный выстрел.

Похоже, у русских работают снайперы. Еще один стрелок, неподалеку от Рольфа, утыкается в снег, пригвожденный пулей. Рольф смотрит на него, потом начинает вести себя странно: озирается по сторонам, что-то кричит, пригнувшись, и размахивает руками. От стрельбы шум такой, что слов Адлера не разобрать. Стрелки с трудом отрывают себя от снега, который создает хотя бы иллюзию укрытия, и бегут дальше. Теперь уже ясно, что по наступающим работает снайпер, причем бьет наверняка, с такой точки, с которой все стрелки как на ладони.

XXIII

Обернувшись, Хаген видит, что Адлер залег боком к насыпи. Его «МГ» повернут в сторону Вечеша. Что он делает? Задрав ствол, Рольф выпускает несколько очередей по колокольне. Неужто он сумел засечь русского охотника? Несколько солдат из бежавших останавливаются и с колена начинают тоже вести огонь по колокольне. Рольфу неудобно. Угол стрельбы слишком высок. Он пытается также стрелять с рук и, стоя в утоптанном снегу на коленях, поднимает пулемет. В этот момент в него попадает пуля. Отто видит, как дергается назад его левое плечо и густые брызги темно-красной крови разлетаются от плеча в стороны, кропя белый снег.

Хаген бросается к упавшему. Когда он подбегает, Рольф уже упал на спину. Он морщится от боли и держится за рану правой рукой, будто хочет зажать текущую кровь ладонью. Это у него не получается. Темно-красное, ритмично пульсируя, булькает из раны, просачивается между пальцев, закрашивая в бурый цвет рукав шинели.

– Сейчас… я перевяжу… – бормочет Отто, подползая к Рольфу.

Судя по цвету вытекающей крови, у него перебита вена. Хаген расстегивает шинель и выхватывает из кармана большой перевязочный пакет. Сложенный в несколько раз бинт накладывает прямо на рану и туго ее перетягивает. Рольф вскрикивает от боли и затихает.

– Он, гад… засел… на колокольне… – бормочет он. – Пить, пить…

Отто захватывает в пригоршню снега и подносит к бормочущему рту Рольфа. Тот жадно хватает белую массу и начинает жевать. Фонтанчик, потом еще один, образуются рядом с ними. Снайпер продолжает бить по цели. Укрыться некуда, остается только одно – стрелять.

Оставив Рольфа, Отто хватает его пулемет и осматривает ленту. В ней еще полно патронов. Хаген пытается лежа выцелить проем в колокольне. Стрельбу могли вести оттуда. Наконец, с трудом скинув с себя весь маршевый багаж, Отто сооружает перед собой что-то на манер поставки для пулемета. На эту горку амуниции он упирает сошки «МГ». Теперь колокольня в прицеле. Трассеры обозначают пунктир пулеметной очереди. Она моментально достигает проема высокой каменной башни. Хаген переводит дух и уже собирается снова отжать спусковой крючок. Но тут, словно от удара молотка, разваливается построенная им подставка для МГ. Это пуля, прилетевшая с колокольни.

XIV

Отто, выругавшись, опять собрал в кучу свою сухарную сумку, противогаз и свернутую плащ-палатку. Интересно, куда угодил этот гад, засевший в скворечнике? Не хватало еще, чтобы он пробил мясную консервную банку из неприкосновенного запаса.

Отто опять, одну за другой, выпускает по колокольне несколько очередей. Толку от его стрельбы мало. Снайпер за толстыми каменными стенами – как у Христа за пазухой. Вот если бы по нему жахнули с опорного пункта, из гаубицы или из «Пака». Это бы наверняка возымело действие. Чертовы артиллеристы… Они что, не видят, что их тут выбивают по одному, как в школьном тире.

Отто обернулся, чтобы проверить, как Рольф. Тот лежал, открыв глаза, в двух шагах. Его окровавленная ладонь все так же прижималась к перевязанной Хагеном ране.

Отто прокричал ему, как дела. Но он не услышал ни собственного голоса, ни того, что пытался ответить ему Адлер. Только сейчас Хаген понял, что в воздухе стоял неимоверный грохот. Совсем не то, что было в начале боя. Настоящая канонада. Тут била артиллерия крупного калибра, не ниже семидесяти шести миллиметров…

Только когда Хаген перевел взгляд назад, на вершину опорного пункта, он осознал, что дело худо. Практически вся макушка высоты была окутана непроглядным черным дымом. Огонь, металл и земля, свиваясь в один смертоносный вихрь, свирепствовали на их позициях. Мощный залпы непрекращающейся канонады накатывали из-за насыпи. Неужели русские держали скрытые резервы артиллерии?

Атака стрелков окончательно захлебнулась. Рота оказалась в захлопнувшейся ловушке. С насыпи залегших в грязном снегу поливал шквальный огонь пулеметов, автоматов и винтовок. Поднять головы было невозможно. Снайперы работали и с насыпи. Особенно же досаждал тот, засевший на городской колокольне. Отступить к городу и укрыться в домах не давало минное поле. А позади, на высоте, все ходило ходуном от массированного обстрела. Похоже, что возникшая вдруг ниоткуда вражеская артиллерия давила гаубичные и пушечные расчеты.

XXV

С левого фланга, из-за укрепленного ската высоты, показался бронемобиль. Машина, оснащенная 50-миллиметровой пушкой, двигалась медленно, пытаясь не скатиться с насыпи. Хаген узнал одну из «пум» из состава противотанкового батальона. Видя отчаянное положение наступавших, командиры, наверное, решили ввести в бой все имевшиеся силы.

Пушка бронемобиля была повернута на ту сторону насыпи. Вот она выстрелила, потом, спустя пару секунд, еще раз. Гул канонады чуть поутих. Колеса бронемашины цеплялись за припорошенный снегом гравий насыпи. В этом был расчет механиков-водителей.

В земле и снегу колеса тяжелой машины наверняка бы забуксовали, поэтому надо было строго держаться линии железнодорожного полотна, да еще так, чтобы башня и пушка слегка выглядывали над насыпью. С одной стороны, это создавало естественную защиту от снарядов русских пушек, расположенных по ту сторону, а с другой – давало возможность вести эффективный огонь.

Приободренные пусть минимальной, но все же поддержкой, стрелки попытались снова подняться в атаку. На левом фланге кто-то из командиров отделений с криком побежал вперед. Очередь, выпущенная с насыпи из пулемета, тут же остановила его. Еще несколько стрелков, пробежав пять-десять метров, уткнулись в снег – кто-то сам, кто-то, остановленный вражеской пулей.

Со стороны левого ската высоты, оттуда же, откуда выкатил бронемобиль «Пума», появился бронетранспортер. Эта машина, с задним мостом на гусеничном ходу, не стала искать себе легкой дороги и, взяв вправо, пошла прямо по заснеженной целине, заворачивая в тыл к прижатым к земле стрелкам.

XXVI

Тем временем «Пума» продолжала двигаться в сторону позиций русских, методично выстреливая свой боезапас. Как предположил Хаген, их целью были дальние позиции русских артиллерийских расчетов. Это и погубило экипаж бронемобиля.

Отто не сразу заметил вражеского солдата, который перекатился через рельсы на левую сторону метрах в десяти от «Пумы», прямо на пути ее следования. Когда он вскочил на ноги, чтобы удобнее бросить связку гранат, его стало хорошо видно.

Сразу несколько очередей прошили морозный воздух вокруг него. Наконец, очередь, выпущенная из набиравшего ход бронетранспортера, прошила его насквозь, раскроив чуть не пополам. Его обезображенный разрывными пулями труп повалился в снег растерзанным кровавым пятном. Но за мгновение до гибели его рука завершила начатое мышечное движение, отправив смертоносный букет прямо под днище «Пумы». Взрыв разметался под автомобилем, разорвав резину колес. Взрывная волна подняла левый борт, завалив «Пуму» ходовой частью кверху. Колеса горели, распространяя вокруг черный дым.

Русские тут же воспользовались этим дымом, словно завесой. Под его прикрытием с насыпи одна за другой прилетели несколько гранат. Они ударялись о броню и мосты «Пумы», взрываясь, добивая ее, как беспомощного раненого хищника. Вскоре всю машину охватило пламя.

В небо, один за другим, поднялись два огненных всполоха. Это огонь добрался до бензобаков, и они рванули. Помочь экипажу не было никакой возможности. Если их не убило при взрывах, они умерли страшной смертью – сгорели, лишенные всякой возможности выбраться из переклиненных люков.

Бронетранспортер, шедший в подмогу атакующим, на самом деле поддержку давал слабую. Из вооружения он располагал всего лишь двумя пулеметами. Один – стационарный – был установлен на станке. Стрелявший из него был укрыт бронированными щитами кабины. Второй находился в кузове машины, открытый всем ветрам и пулям противника. За этим обреченным сразу начали охоту вражеские пулеметчики и снайперы. И тот, ранивший Рольфа с колокольни, наверняка переключился на бронетранспортер.

Это дало возможность Хагену, взяв на буксир Рольфа и «МГ», попытаться оттащить их в более безопасное место. Хаген уже несколько минут назад заметил подобие ложбинки, создававшее иллюзию защиты от вражеских пуль.

В любом случае, надо было сменить место, к которому снайпер с колокольни так хорошо приноровился, что не давал Отто даже шевельнуться. Тащить раненого помогал снег. Сухое крошево создавало эффект скольжения, который облегчал перемещение тяжеленной туши Адлера.

XXVII

Мощный взрыв поднял горящую «Пуму» в воздух. Листы бронированной стали, оторванные взрывной силой, разлетелись во все стороны, в радиусе нескольких десятков метров. Скорее всего, взорвался неизрасходованный боекомплект.

Из огненного смерча чудовищной силы выплюнуло горящие человеческие останки. Охваченный огнем, жуткий силуэт с силой шлепнулся в снег всего лишь в нескольких шагах от застывших в ужасе стрелков. Температура горения была такой сильной, что даже в снегу обугленная масса, окончательно потерявшая черты человеческого, продолжала плавить воздух бесцветными языками пламени. Трупы других членов экипажа попросту испарились в этом горниле.

Вершина опорного пункта сотрясалась от разрывов артиллерийских снарядов.

– Отходим! Отходим! – раздался чей-то истошный крик.

Выполнить это в реальности оказалось не так просто. Те, кто сразу подчинился прозвучавшей команде, не могли даже встать на ноги. Солдаты стали постепенно отползать, пытаясь отстреливаться от еле уловимых за насыпью силуэтов русских.

Хаген продолжал вести огонь по насыпи из пулемета Рольфа. Он пытался обеспечить прикрытие для начавшей отступление роты. В любом случае, он не мог оставить Адлера здесь одного, истекающего кровью.

Санитаров поблизости не наблюдалось. Чертовы проходимцы, отсиживаются где-нибудь в воронке, наложив от страха в штаны. Только выругавшись, Отто заметил, как по склону пробираются два кранкентрегера.[6] Они под перекрестным огнем тащили наверх на носилках какого-то офицера. Хаген понял это по фуражке, которая лежала у раненого на животе. Может быть, это был лейтенант Шульц. Может быть, он был уже убит. А Рольф был ранен, и его срочно нужно было унести с поля боя.

Взрыв рванул на склоне, накрыв мерзлым грунтом карабкавшихся по скату санитаров. Кранкентрегеры, выронив из носилок раненого, покатились по снегу вниз. Неужели всех троих накрыло? Дым рассеялся, и Отто увидел, как уже один из носильщиков, взвалив офицера, как мешок картошки, на спину упрямо ползет вверх по скату.

* * *

Мимо Отто и раненого Адлера, в сторону высоты отползал солдат. Хаген с трудом признал его перепуганную, выпачканную грязью физиономию. Это был Вейсенбергер, паршивая овца стрелковой роты, заполучивший свое тавро после вчерашней стрельбы по жительницам Вечеша. В его глазах застыл испуг. Он полз, быстро-быстро работая локтями, ничего не замечая вокруг.

– Вейсенбергер! Вейсенбергер!.. – закричал ему Хаген. – Ползи сюда!..

Тот оглянулся не сразу. Наконец, в его обезумевшем взгляде сверкнула искра понимания.

– Ползи сюда, поможешь мне с Адлером. Ползи, говорю… – срываясь на открытую угрозу, крикнул Отто.

Вейсенбергер подполз.

– Бери пулемет… – быстро приказывал ему Отто. – Бери, говорю… И мой карабин… Я потащу Рольфа, а ты будешь помогать…

Вейсенбергер не проронил ни звука. На лице его застыла такая гримаса страха и муки, что, казалось, он от ужаса разучился говорить. Но Вайсенбергер старался. Он не только тянул на себе два пулемета и карабин Хагена, но еще и пытался ухватывать раненого Рольфа под мышку, чтобы Отто было легче тащить тяжеленного Адлера.

«Не так уж он безнадежен… – вдруг подумал Отто про Вейсенбергера. – Просто у парнишки еще не было времени основательно провариться в котле войны. Вот его и подвела мальчишеская самоуверенность. А теперь, наложив в штаны, все равно старается. Пытается искупить свой позор».

И тут, посреди разрывов и свиста пуль, в мозгу Отто вдруг всплыла фраза, та самая, которая истлела в дыму самокрутки. Дорога цена искупления…

Глава 5. «Вызываем огонь на себя!»

I

Крапива постучал. Хозяйка открыла дверь, даже не спросив, кто там. А Аникин вошел первым мимо застывшей в испуге дородной фигуры открывшей дверь женщины.

Для этой семьи появление русских солдат было как снег на голову. Дети испуганно прижались к матери, как цыплята к квочке. Андрей пытался объяснить, что они переждут ночь и уйдут, но женщина только мотала головой: мол, не понимаю, и все тут. Испуг немного прошел, когда Аникин достал из вещевого мешка и демонстративно положил на стол коричневый кирпич хлеба и две банки мясных консервов. Они убедительно блестели на столе, отражая мягкий свет заснеженной ночной улицы, проникавший в окна поверх занавесок.

– Не бойтесь. Вас никто не тронет… Это вам, вам… – повторял Андрей, обращаясь к хозяйке и указывая рукой на еду.

– Köszönet[7]… – кое как справившись с испугом, ответила хозяйка.

Она тут же, говоря что-то строгим шепотом, собрала детей к себе в кучу – девчушка лет семи, сестричка поменьше и совсем маленький брат-карапуз, которому было не больше трех лет. Этот детский сад женщина отвела в маленькую комнатку, взяв младшего на руки.

Андрей, чтобы быть окончательно уверенным, прошел следом и заглянул в комнатку. Оказалось, что на руках у женщины помимо малолетних детей еще и больной старик-отец. Он лежал в углу комнатки, на кровати. Женщина, не обращая внимания на Аникина, постелила прямо на пол толстые пуховые перины. Она доставала их из стоявшего здесь же комода, а потом, наклонившись к полу, разворачивала.

– Вот вы, командир, говорите: не трону. Я бы с удовольствием тронул… – облизнувшись, проговорил Талатёнков. Его любопытствующая физиономия появилась из-за плеча командира. – Такая знатная хозяюшка без дела пропадает…

– Я щас тебя трону… прямо в лоб… – с явной угрозой произнес Аникин. – Это приказ. Чтобы руки никто не распускал…

Хозяйка, не разгибая согнутой спины, замерла и посмотрела на них. Наверняка поняла, что о ней говорят. Ничего не сказав, она продолжила стелить постель для детей.

– Вы видели, товарищ лейтенант… – восхищенно прошептал Телок. – Это ж…

– А ну, чешем отседова… Чего пялиться? Не кино… – Схватив бойца за руку, Андрей вместе с ним вернулся в большую комнату. На самом деле формы хозяйки выглядели впечатляюще. Андрей вдруг отчетливо вспомнил свое стремительно свидание с Анной и вытер пот со лба. Вот уже и взопреть успел.

II

Аникин еще раз повторил: не зажигать свет и не лезть к хозяевам дома. Да, впрочем, ни у кого не было на это сил. Тепло и домашний уют подействовали на бойцов как сильнейшее снотворное. После стольких дней в окопах властно заявила свои права сильнейшая усталость. Назначив в часовые Талатёнкова и Лещенко, Андрей приказал разбудить его через час и тут же провалился в беспробудную бездну сна.

Храпели, лежа вповалку, в обнимку со своим оружием, на деревянном полу большой комнаты. Как и условились, через час Телок разбудил командира. Глядя Андрею в лицо осоловелыми глазами, он попытался заплетающимся языком доложить об отсутствии происшествий и о том, что все тихо, «как на кладбище».

– Нету мочи терпеть, товарищ командир… – пробормотал Егор в конце. – Спать хочется…

Улегшись на место Андрея, Телок тут же моментально вырубился. Лещенко, состоявший во взводе в должности снайпера, не ложился.

– А ты что ждешь? – спросил Андрей.

Ему никак не удавалось до конца стряхнуть сладкую истому сна. Как будто его, будто младенца, туго спеленали, и он все пытается от этих пеленок освободиться и у него никак не получается.

– Да че-то не спится мне, товарищ командир… – произнес боец. Он пристроился у окна, где было посветлее. Разложив на подоконнике свою винтовку, достав из вещмешка какие-то пузырьки и тряпочки, Лещенко наводил лоск на свое оружие.

– Ну, ты даешь, Лещ… – удивился Аникин. – Что ж ты, и не устал?…

– Так в том-то и дело, товарищ командир… – с готовностью пояснил Лещенко. – Бывает такая усталость… так перекипит, что мозги уже остыть не могут. И сон их не берет.

– В этом случае лучше всего сто грамм помогают… – подсказал Аникин. – Хочешь я тебе выделю глоток? Из неприкосновенного?…

– Спасибо, товарищ командир… – полушепотом отозвался Лещенко. – Да только зря потратите спиртик. Пусть вот лучше им…

Он кивнул на спящих.

– А мне оно без толку. Потому и не пью. Коли мозги перекипели, ничего их не возьмет. Так-то… – выдохнул он и склонился над своей винтовкой.

Во взводе бойца все звали Лещом. К снайперу Лещенко практиковалось также обращение Леха. Стрелок он, действительно, был знатный. Не раз демонстрировал свое мастерство, на спор всаживая со ста метров пулю в поставленную вертикально стреляную гильзу.

III

В штрафную роту Лещ загремел из строевой. Был на хорошем счету у командования, в одиночку перекрывая нормы выработки целой роты по уничтожению живой силы противника. Соответственно и награды имел. При этом не курил и не пил, что на фронте являлось случаем исключительным.

И вот этот образцово-показательный боец в одночасье «съехал с катушек», получив письмо от своей жены, в котором она сообщала, что вынуждена уйти от него по причине любви к другому. После этого весь женский пол в один момент превратился для Леща в объект лютой ненависти и неотвратимой мести.

К вопросам мести Леха подошел исключительно со снайперских позиций. К женщинам, которые попадались Лещу на пути, он стал относиться как охотник к жертвам, воспринимая их исключительно с физиологической точки зрения, ибо другой они и не заслуживали.

Так убежденно твердил про себя Лещенко, по-снайперски ведя счет одержанным победам. Причем, как выяснилось уже на освобожденных польских территориях, своих побед снайпер далеко не всегда добивался по согласию. После того, как в одной из деревень старуха-мать пожаловалась командиру части, что ее дочку изнасиловали, делу дали ход.

Особисты, после того как бои перекинулись за пределы границы СССР, держали подобные дела на особом контроле. Стали разбираться. Девушка опознала Леща. Поначалу его хотели расстрелять, но потом учли заслуги перед Родиной и, лишив наград, отправили в штрафную, искупать вину кровью.

Осторожно переступая через спящих бойцов, Андрей подошел к окошкам. Снег продолжал валить, заметая их следы. Аникин старался хоть немного размяться, борясь с одуряющим сном. Но сделать это было тяжело. Мерный «тик-так» ходиков на стене будто шептал ему: «Спи… спи… спи…»

IV

– Зря вы так осторожничаете… Можно громче говорить… – негромко произнес Лещенко. – Им все равно, хоть из пушки стреляй…

– Наши-то – понятное дело… – согласился Аникин и кивнул в сторону маленькой комнатки. – Их там не беспокоить. Пусть спят…

Лещенко молча глянул на дверь комнатки вслед за Аникиным. Он будто прислушался, пытаясь уловить какие-то звуки. Но на дом точно была накинута толстая перина тишины, которую не могли спугнуть даже на все лады храпевшие штрафники.

– Вы отдыхайте, товарищ командир… – произнес вдруг Лещенко, снова глянув на маленькую комнатку. – Я-то по-любому не засну. Так что зря только будете куковать.

– Нет, Лещенко, – бодрился Андрей, – это тебе кажется, что ты спать не хочешь… А вот только попробуй: ляг и глаза закрой. Сразу отключишься…

Аникин так увлекся описанием того, как сладко можно заснуть, что раззевался с неимоверной силой.

– Ладно… – выдохнул Андрей. – Будем сторожить. Тут всего можно ожидать…

– Вы спите, спите, товарищ командир… – по-свойски откликнулся Лещенко. – Вы не беспокойтесь. Я подежурю…

Аникин ничего не ответил. Уж очень заманчиво звучали эти слова. Он подобрался к подоконнику и уставился на снег, падавший с неба. Ветер утих, и теперь снежные хлопья, как пушистые ночные мотыльки, кружились в воздухе, медленно опускаясь на землю. Ходики за спиной отсчитывали свое убаюкивающее «тик-так». От этой тишины, и от снега, и от тихой возни Леща со своей винтовкой у соседнего подоконника становилось так уютно, что Андрей, не удержавшись, потягивался – сладко, совсем, как в детстве, когда ему перед сном желали своим тиканьем спокойной ночи почти такие же ходики.

Стойко настроившись бодрствовать положенные два часа, Андрей уже через минуту благополучно сопел. Его бдительность сморила необоримая сила усталости молодого и здорового организма.

V

Аникин проснулся от неясного шума и хрипа. Ему, резко выдернутому из сна, спросонья показалось, что в малюсенькой прихожей, даже не отгороженной от большой комнаты дверью, хрипит с пеной, бьется в конвульсиях лошадь.

Андрей, а потом и другие, ничего не соображая, подскочили на ноги. Никакая это была не лошадь! Клубком катавшаяся по деревянному полу куча вывалилась в тусклый столб света, лившегося из окна. Это были двое, сцепившиеся не на жизнь, а на смерть.

В том, что оказался прижат к полу, Андрей узнал перекошенное, со вздувшимися венами лицо Талатёнкова. Тот, что навалившись, сдавил его горло, был повернут к комнате затылком. Андрей среагировал мгновенно. Точнее, сработали его руки, не дожидаясь команды дремлющей головы.

Мощнейший удар справа был нацелен в силуэт хрипевшей головы. Грузная тень точно почувствовала в последний момент что-то. Было видно, как голова испуганно повернулась и на непроглядном лице блеснули белки глаз. Но было поздно. Отвернуть физиономию силуэт уже не мог. Кулак, направленный в область уха, угодил прямо в нос. С тяжелым стуком кованых каблуков по полу неопознанное тело слетело с Талатёнкова и, ударившись о стену, осталось лежать без движения.

Все это произошло в какие-то доли секунды, и бойцы, находящиеся в комнате, даже толком не сообразили, что к чему.

– Хорош ударчик… – только и нашелся прокомментировать Крапивницкий.

– Фонарик сюда быстро! Что с Талатёнковым?… Где Лещенко? Леща искать!.. – отрывисто командовал Аникин, одним своим голосом утихомиривая поднявшуюся в доме неразбериху.

VI

Сперва посветили на Телка. Талатёнков, хрипя и откашливаясь, уже попытался сесть. Пока он не мог говорить и только отмахивался рукой. Похоже, Егор был в порядке.

– Ничего себе, товарищ лейтенант, вы кабана завалили… – тихо присвистнул Крапива, в свете фонаря отворачивая от стены тяжелое тело. – Ого, да он весь пятнистый! Чистый леопард!

Теперь стало окончательно ясно, что это был немец. Да непростой. Еще под Бродами Аникин и его бойцы насмотрелись на эсэсовцев, разодетых в новую униформу небывалого защитного цвета. На этом была такая же теплая зимняя куртка. Аникин отвернул ворот. Так и есть: на левом лацкане кителя белели две, похожие на молнии буквы «SS».

– То-то, смотрю, гад накинулся на Телка, как на кролика… – весело произнес Караваев.

– Отставить шутки… – тревожно одернул его Андрей.

Не хватало еще им тепленькими угодить в лапы эсэсовцев. В этот момент скрипнула дверь маленькой комнатки, и на пороге появился Лещенко. Он на ходу оправлял гимнастерку. Следом попыталась выйти хозяйка. Она была в одной ночной рубашке и накинутом поверх пуховом платке. Лещенко бесцеремонно толкнул ее обратно в комнату. Она молча подчинилась.

– Ты где должен был быть? – с ходу вопросом встретил его Аникин. Лещенко виновато потупив лицо в пол, молчал.

– Ты приказ слышал, гнида? Не трогать… – опять спросил его Андрей.

– Так она сама, товарищ ко… – начал Лещ.

Но Андрей не дал ему договорить. Той же правой, которая еще зудела от втиснутого в черепную коробку хряща переносицы, Аникин хлестко ударил Леща снизу по скуле. На миг тело бойца, следуя инерции полученного удара, оторвалось от половых досок. По дугообразной траектории он грохнулся оземь и протер гимнастеркой пол до самой комнатки.

Тут же забыв о нем, Аникин вернулся к Талатёнкову:

– Ну, как ты, Егор? – спросил он.

– В порядке… – ответил Телок вполне спокойным голосом. Ему стали помогать подняться, но он отверг поддержку. – Да не надо, говорю… Я сам. Вот гад…

VII

– Как это случилось-то? – спросил его Аникин.

– Да так… – возбужденно проговорил Егор. Видно было, что он еще не остыл после схватки. – Слышу, значит, стучит. Тихонько так… Я еще во сне дятла увидел. Прям вижу, будто он на березе сидит и башкой своей в бересту долбает. А вокруг весна такая!..

– Телок!..

– Ну так вот… – спохватился Талатёнков. – Понял, что никакой это не сон. Действительно, кто-то стучит. Поднимаюсь, оглядываюсь, а все храпят, как сурки. Я даже подумал: это наверняка кто из наших, кто на часах стоит. Вышел, мол, на улицу разведать, что да как, а ему изнутри дверь закрыли.

– Да кто ж закроет-то? – возмущенно спросил Крапива.

– Да я ж говорю: не сообразил спросонья… – оправдываясь, крикнул Талатёнков.

– Ну, дальше, дальше что… – торопил его Андрей.

– Ну вот… – продолжил Телок. – Подхожу, значит, к двери, причем так, не особо шифруясь. А этот гад, видать, услышал шаги мои и говорит что-то на своем тарабарском. Только не по-немецки. Видать, по-венгерски…

– Он же не для тебя старался, Телок… – давясь от смеха, запричитал Караваев. – Он-то думал, что ему хозяйка откроет.

– Точно, гад, до хозяйки наведался… – будто только сейчас озарило Талатёнкова. – Я еще сразу подумал: чего она нам открыла так шустро и не спросила, кто пришел. Она, видать, хахаля своего ждала – вот этого борова эсэсовского… Ну, короче, я резко дверь открыл, хвать его за грудки и – в хату втаскиваю. Я еще сразу почувствовал, какой он кабан. Так и знал, что хлопот с ним не оберусь…

– Не дрейфь, Телок, все уже позади… – успокоил его Крапивницкий.

Немец стал приходить в себя. Он что-то забормотал, поворачиваясь на свет фонаря залитым кровью лицом.

– Шевелится… – облегченно вздохнул Крапивницкий. – А то я уж подумал, что вы ему переносицу в мозг вогнали, товарищ лейтенант.

– Это нежелательно… – выдохнул Аникин. – Нам еще надо из него какую-нибудь информацию вытряхнуть… Ух, и повезло же нам. Хорошо, что он один приперся. А если б не один? Уходим, все уходим отсюда… Эту тушу берем с собой. Что там, Лещенко, жив?

– Жив… – глухо пробормотал из самого темного угла комнаты снайпер.

– Винтовку не забудь… Казанова… – подначил его напоследок командир.

VIII

К церкви бойцы Аникина пробрались еще засветло. Безлюдные улочки были засыпаны нетронутым снегом. На дверях храма висел замок. Обойдя большое каменное здание, нашли небольшую заднюю дверь. Ее пришлось открывать с помощью приклада.

Штрафники, поднявшись по ступеням, попали в чистенький коридорчик, из которого в разные стороны вели три двери. Эсэсовца в коридор втащили первым. За ним по очереди нырнула внутрь вся остальная группа. Проверив боковые двери, группа просочилась в большую комнату, всю уставленную церковной утварью. Оттуда вела дверь в огромный зал. Он был украшен статуями святых и весь уставлен скамейками.

– Смотри-ка, у них тут сидя молятся… – с нескрываемым любопытством огляделся вокруг Лещенко.

– На кой черт мы тащим этот мешок с дерьмом… – зло ругался Крапива. – Он тяжеленный, как годовалый бык.

– Он сейчас задохнется… – сочувственно заметил Караваев. – Ты так туго забил в его глотку кляп, что у него глаза на лоб выпучились…

– Еще бы, товарищ лейтенант ему нос сломал, а ртом он дышать не может… – догадливо заметил Талатёнков.

– Лещенко, Крапивницкий, осмотреть помещение… – приказал Андрей. – А ты, Телок, вытащи у него кляп изо рта. Видать, на морозе фашист окончательно очухался…

Талатёнков с картинной брезгливостью, двумя пальцами, выдернул кусок окровавленной скатерти изо рта пленного. Несколько секунд эсэсовец жадно дышал, вернее, сипел. Потом он в испуге стал быстро-быстро озираться, по-собачьи заглядывая в лица сидевших над ним бойцов.

Подняв связанные руки к лицу, эсэсовец попытался вытереть нос, но вскрикнул от боли и вдруг заплакал навзрыд, заливая кровавыми соплями воротник своего кителя.

– Ну ты, хорош нюнить, мы тебя без мучений шлепнем… – добродушно проговорил ему Талатёнков, попутно пнув носком сапога в бок.

От этого фашист заревел, как малое дитя. Он давился от слез и страха, стараясь хоть как-то утихомирить свои рыдания.

IX

– Да чего ты его успокаиваешь, он все равно ни хрена не понимает… – сплюнув возле эсэсовца, сказал Талатёнкову Караваев.

– Не у-убива-айте меня-я… – вдруг прогундосил, всхлипывая эсэсовец.

Первую секунду вся группа остолбенело уставилась на пленного. Неужели померещилось?

– Не убивай-а-айте… – в слюнях и соплях опять жалостливо заныл валявшийся на полу фашист.

– Ах ты, гад… – взвился над ним Талатёнков. – Так он, братцы… он по-нашему балакает!

– Телок… остынь… – осадил бойца Аникин. Отодвинув его рукой, младший лейтенант присел на корточки прямо напротив разбитой физиономии фашиста.

– Откуда знаешь язык, эсэсовская морда? – доходчиво спросил Аникин пленного.

– Я не эсэсовец… – заверещал фашист.

– Вот гад… – не удержавшись, вставил Талатёнков. – Может, ты еще скажешь, что ты Пречистая Дева?

– Телок, не богохульствуй… ты же в церкви… – с почтением оглядываясь вокруг, одернул товарища Караваев.

– Тише вы… – утихомирил бойцов Андрей.

– Это что? – Схватив фашиста за воротник, он вывернул лацкан с эсэсовскими рунами. – Говори, гад, почему без акцента шпаришь? Или прямо перед Богом душу твою выпущу наружу, вместе с твоим же дерьмом…

– Не убивайте, товарищ командир… – залепетал побелевшими губами фашист, дрожа крупной дрожью.

– Я тебе не товарищ… – зло прошипел Аникин.

В его лице фашист прочел такую решимость, что тут же, взяв себя в руки, заговорил быстро-быстро:

– Я не эсэсовец, герр командир… Меня отправили сюда насильно. Я служил добровольным помощником вермахта. Механиком в гараже. Попал в плен в сорок втором, под Харьковым…

– Вот гад… – прокомментировал Талатёнков.

– Я не эсэсовец… – запинаясь, повторил фашист. – Вот у меня в кармане, посмотрите…

X

– Талатёнков, глянь, что у него в кармане… – приказал Аникин.

– Товарищ командир, не хочу я об эту свинью пачкаться… – заартачился Талатёнков.

– Егор! – сурово произнес Аникин.

Талатёнков тут же рванул на груди китель фашиста и достал из внутреннего кармана солдатскую книжку и погоны, перевязанные бечевкой.

– Это мои погоны, на память о вермахте… – причитал пленный, закрываясь связанными руками.

– Гад, а где твои погоны красноармейца? – произнес Крапивницкий, вернувшийся с осмотра.

– Крапива, он же говорит, что в плен попал в сорок втором. Тогда еще не было погон, – заступился за пленного Караваев.

– Тише вы оба… – проговорил Аникин.

Схватив фашиста за грудки, он приподнял его с пола. Андрей проговорил ему прямо в лицо:

– Послушай, сволочь… За твою доблестную и памятную службу у фашистов я тебя прямо щас могу шлепнуть… Без лишних разговоров. А я с тобой еще разговариваю… Быстро отвечай, что за части стоят в Вечеше.

– Да-да… я все расскажу… – в страхе забормотал пленный.

Его грязный лоб покрылся крупными каплями пота.

– К западу… вот туда, под Вечешем, расположен резервный аэродром… – Пленный затараторил еще быстрее, показывая связанными руками куда-то в сторону алтаря.

– Нет, погоди… ты на карте покажешь…

Аникин вытащил из планшета карту местности, выданную ему Шибановским. В нагрудном кармане гимнастерки у него был спрятан огрызок карандаша.

– Наш батальон охранения прибыл сюда неделю назад… – продолжал эсэсовец. – Но мы никого не убивали…

– А это что за эмблема? Что за череп?

Андрей показывал на изображение черепа без нижней челюсти, которое было оттиснуто на титульном листке солдатской книжки пленного.

– Это эмблема нашей части. «Мертвая голова»…

– Дивизия СС?

– Нет… – произнес пленный. – Другие части…

XI

Он умолк, словно испугавшись того, в чем должен признаться.

– Она тоже так называется, но к дивизии не имеет никакого отношения. Мы охраняли объекты.

– Какие объекты? – тряхнул Аникин фашиста еще сильнее. – Говори…

– Хорошо, хорошо… – закивал совершенно белым от страха лицом эсэсовец.

– Это был концентрационный лагерь Штуттхоф, под Данцигом… – проговорил, будто на исповеди. – Меня перевели туда насильно, в конвойную группу. Мы подчинялись офицеру СС. И форму нам выдали эсэсовскую. Я прибыл туда позже других. Честное слово, я никого не убивал. Это все они, другие… В конвойные собрали много народу, в основном таких, как и я, добровольных помощников рейха… много латышей, литовцев… казаки… эти постоянно пили, а потом начинали без команды стрелять по пленным евреям. Но я не стрелял… расстрелы евреев закончились после того, как я прибыл в лагерь.

– Заткнись, заткнись… – Аникин отпустил китель фашиста, толкнув его обратно на землю. Как будто он испугался, что может замараться об эту потную, трясущуюся мразь.

– О своей доблестной службе расскажешь позже… – брезгливо прервал эсэсовца Аникин. – А сейчас – про аэродром…

– Сюда нас перебросили неделю назад… – с готовностью продолжил фашист. – Мы должны были подготовить аэродром для прибытия основных сил.

– Каких сил? – вновь наклонился к нему Андрей.

– Площадка для самолетов. Они могут прибыть в любое время. Сегодня или завтра… Это зависит от обстановки на передовой. Так сказал наш командир, герр капитан.

– Кто охраняет аэродром? – спросил Аникин.

– Рота автоматчиков… Взвод технического обслуживания. И… зенитки…

– Зенитки? – переспросил Аникин. – Сколько их? Что за зенитки?

– Не знаю… Эта информация засекречена. По-моему, четыре или пять расчетов… Крупнокалиберные «фальки». Они маскируют орудия.

– Врешь… Ты не видел, где расположены зенитные орудия? – снова схватил за грудки фашиста Аникин.

– Нет… нет… – замотал головой эсэсовец. – Они проводили все работы ночью. Правда, я отлучался… несколько раз… ну… в самоволку…

– К этой ходил?… К бабе? – не выдержал стоявший тут же Лещенко. Но, как и другие бойцы, внимательно наблюдал за общением командира с пленным.

– Да… к ней… – кивнул эсэсовец. – Горели огни, и слышался шум грузовиков и моторов. Я смогу показать примерно…

– Показывай… – приказал ему Аникин, разворачивая перед носом карту.

– Вот здесь… аэродром… – Грязный палец фашиста очертил кружок в пригороде Вечеша. – А зенитки… примерно вот здесь…

– Примерно или точно? – еще жестче спросил Андрей.

– Не знаю… примерно… – жалостливо пробормотал пленный. – Если так, вживую, я наверняка покажу…

– Хитрит, гад… – подозрительно процедил Талатёнков. – Жизнь свою жалкую страхует…

Аникин тут же огрызком карандаша набросал на карте контуры указанных фашистом целей.

XII

– Шулепин, Болтян, сторожите эсэсовца… – приказал Андрей двум молодым бойцам, вошедшим в группу. – Остальные – рассредоточились по периметру… Поглядывайте пока из окна, как и что… А мы с Лещенко к небесам прогуляемся…

– Это как, товарищ командир… – настороженно спросил Лещ.

– Как? С энтузиазмом, Казанова… – хлопнул его по плечу Андрей. – Давай, двигай вперед. Нам еще надо лестницу отыскать, которая на колокольню ведет…

– А-а!.. – обрадованно и облегченно выдохнул Лещенко, нервно засмеявшись. – А я уж было подумал…

– Что подумал? – на ходу спросил его Аникин. – Что я тебя того – в расход пущу? За невыполнение приказа…

– Да, товарищ командир… – эмоционально начал оправдываться Лещенко. – Я ж говорю, что она сама на меня полезла. Я даже моргнуть не успел, а она хвать меня, в комнату свою потащила и давай наяривать…

– Смотри-ка, как она тебя на крючок цепанула. Чисто подсекла, как натурального леща… – зло выцедил Аникин, когда они подошли к винтовой деревянной лестнице. – Давай вперед… Вперед, говорю… Живее ногами перебирай…

– Товарищ командир… – испуганно, почему-то шепотом, проговорил боец, когда их сапоги затопали по деревянным, жутко скрипучим ступеням. – А вы не того?…

– Что не того? – переспросил Аникин.

– Не застрелите меня? Ну, за неисполнение приказа?… – совсем испуганно пробормотал Лещ.

– Стоило бы… – резонно и сухо ответил Аникин. – За то, что сделал гадость и продолжаешь свое вранье протухшее заливать, вместо того чтоб покаяться и сознаться… Покаявшись, Лещенко, оно, наверное, легче было бы на колокольню взбираться…

XIII

Похоже, боец воспринял это восхождение всерьез.

– Товарищ командир… не знаю… будто наваждение какое на меня накинулось… – проговорил он сдавленным голосом. – Еще как входили в дом тот, а она на пороге стояла… вся такая… Я еще грудь ее задел… будто током ударило. И все трясет всего и сон не идет. А в башке только одно: только бы все уснули, тогда и займусь хозяйкой…

– Вон ты че винтовку свою драил… – усмехнулся в ответ Аникин. – Шаловливые ручки утихомирить не мог…

– И ведь она действительно не против была сама… Истинный крест вам… – Лещенко остановился и с жаром перекрестился.

– Мне твой крест ни к чему… Ты вот для Него божись… – Андрей показал головой вверх, в сторону колокольни и купола церкви.

– Вы как заснули, недолго времени прошло… – зашептал почти горячечным голосом Лещенко. – Вдруг дверь скрипнула. Из комнатки. Гляжу – она стоит в проеме. В одной ночной рубашке. Такая грудь выпирает оттуда, что не продохнуть… А она увидела, что я не сплю, а сама демонстративно так проходит между спящими. И задом вертит. К столу прошла, под которым ведро с водой стоит. Кружку берет со стола и наклоняется к ведру. Это чтобы значится воды набрать. А сама задницу свою в аккурат в мою сторону выставляет. Ну, я вам скажу, такое зрелище… Меня в жар и кинуло… А эта подстилка эсэсовская проходит обратно, у двери останавливается и как глянет на меня… Ну, все, думаю, Лещ, пропала твоя солдатская душа. И к двери. Захожу, значит, крадучись в комнатку, а там!..

Лещенко остановился в нескольких ступеньках от четырехугольного проема, ведущего к колокольне. Оттуда порывами дул сильный морозный ветер, грозя сорвать шапку с головы Леща. Он схватил ее рукой и вытер заснеженным ворсом потное красное лицо.

– А там, товарищ командир, картина: детишки ее сопят на перине, с краю, на полу. Как сурки. В углу, за ширмочкой, папаша, значит, кряхтит. А она, значит, по центру лежит, на половицах, на одеяле. Раскинулась на спине, ноги свои расставила в стороны. Белые, что аж в темноте видать… Срамота ейная прямо в меня целится… Ждет, значит, меня… Ну, и все… дальше уж вы знаете…Так-то вот, товарищ командир… Как на духу, рассказал…

Лещенко, все еще без шапки, жадно вдыхал ледяной воздух высотного ветра, как будто ему становилось легче от каждого вздоха.

XIV

Они выбрались на аккуратный дощатый пол, чем-то напоминавший палубу. Прямо над ними нависал колокол. В четыре каменных проема открывался обзор на всю округу.

– Не высовывайся… – дернул Аникин бойца за рукав шинели. – Нас не должны обнаружить… По крайней мере, как можно позже…

Как раз начало светать, и снег перестал идти. Опорный пункт немцев отсюда был как на ладони. Гаубицы, орудийные расчеты, минометчики… Они как раз вели огонь по нашим позициям. Снаряды перелетали передний край, рвались на подступах к командному пункту.

С другой, западной стороны городка разглядеть что-либо не получалось из-за черепичных крыш. Похоже, что аэродром находился где-то в районе вереницы пирамидальных тополей, торчавших в серое небо голыми ветками на самой окраине. Они образовывали с трех сторон стороны правильного квадрата. Четвертая оставалась открытой. Посадочная полоса?… Черт их разберет…

Андрей снова перевел наблюдение в сторону минного поля и опорного пункта. В этот момент по склонам начали двигаться серо-мышиные фигурки. Их хорошо было видно на белом полотне заснеженных скатов высоты. Не иначе как фашисты пошли в наступление.

– Сколько патронов у тебя? – спросил Аникин Лещенко.

– Десять обойм… – ответил боец.

– По пять… это значит пятьдесят… – вслух рассчитал командир. – Значится так, Лещенко… – выдохнул он. – Будет у тебя шанс искупить свой подвиг Казановы. Следи за полем… выбирай цели позначимее. Офицеры, пулеметчики, снайперы… В общем, не мне тебя учить… Видишь, они поперли на наши позиции. Экономь патроны. Мы тебе еще доставим боезапас… Позицию не покидать, пока приказ не получишь. Уяснил?

Лещенко молча выглянул из проема на заснеженный склон.

– Ясно, товарищ лейтенант… – кивнул он. – Если ветром не сдует, продержусь…

– Давай, Лещенко. Как говорится, с Богом… А я вниз. Надо срочно человека отправить в роту. Уж больно много информации ценной скопилось…

Махнув рукой, Аникин заторопился по лестнице вниз.

XV

Спустившись, он по памяти добавил на карту примерное расположение коммуникаций опорного пункта, крестиками обозначив местоположение гаубичных и орудийных расчетов.

– Талатёнков! – окликнул он, пряча карандаш обратно в карман.

– Да, товарищ командир! – ответил боец, подбегая.

– Поручаю тебе задание. Сверхважное… – Аникин выдохнул. – Сведения, что этот фашист нам выложил, надо срочно к нашим доставить…

– По-моему, врет он все… – недоверчиво покачал головой Егор. – Я его шлепнул бы без всяких разговоров. По роже видать, что сволочь последняя…

– Я и сам ему не верю… – согласился Аникин. – А если он не врет? Такие сведения для нашей артиллерии… Подкрепление должно прибыть В общем, выбора у нас нет. Доставишь карту?

– Не извольте сомневаться… – с налетом лихачества ответил Талатёнков.

– Сам все слышал, на словах уточнишь, что и как… – проговаривал Аникин. – И вот что…

Он посмотрел на Талатёнкова, как будто стараясь еще раз убедиться, что тот справится.

– Передай ротному… – произнес Андрей. – Мы информацию проверим наверняка. Если подтвердится с зенитками и аэродромом, пустим зеленую ракету. Это будет сигнал. И ориентир. Пусть бьют туда.

– Погодите… так как же… – не понимая, переспросил Талатёнков.

– Вот так… выбора нет. Вызовем огонь на себя… – произнес Аникин, как нечто такое, что сказано безоговорочно и обсуждению не подлежит.

– Хорошо бы еще и этого в роту отправить… – Андрей кивнул в сторону пленного, беспомощно лежавшего на полу. – Да времени нет. Тебе как можно быстрее до наших добраться надо.

– Лучше не искушайте меня, товарищ командир… – замотал головой Егор. – Со мной он и трех кварталов не пройдет. Застрелю… при попытке к бегству… хе-хе…

Произнес это Телок с совершенно серьезным видом, убеждающим, что он бы обязательно все сделал так, как сказал.

– Ладно, действуй, Егор… И не забудь ничего… – напутствовал его Аникин. – Каравай, Крапива, ступайте с ним до конца улицы. Прикройте отход. А потом сразу назад. Займете позиции по периметру церкви. В бой без надобности не ввязываться.

– Ясно… – ответил за всех Крапивницкий.

Талатёнков отправился в обратный путь вместе с товарищами, которые должны были обеспечить его прикрытие.

XVI

Аникин, оставшись с двумя штрафниками, присел возле эсэсовца. На всякий случай бойцы засунули ему кляп обратно в рот.

– Так, парни, слушайте сюда… Мы должны дождаться прикрытия. Потом только отсюда уйдем… – сказал он. – Ты, Болтян, пройди к окну возле центральной двери. Оно как раз выходит на улицу, по которой наши пойдут. Гляди в оба, если что, дай знать.

– Понял, товарищ лейтенант… – отрапортовав, худющий, смуглый парнишка с винтовкой Мосина в руках, стремглав бросился через весь зал к указанному окну.

– А ты, Шулепин, следи за боковой дверью, в которую мы вошли. На улицу не высовывайся… – Аникин, приказывая, показал рукой в сторону коридора.

Андрей присел на корточки, прислонившись спиной к деревянной скамейке. Очень хотелось курить. Но все-таки церковь… Что-то останавливало Аникина. Он просто замер, будто оцепенел.

Фашист начала мычать, беспомощно мотая головой. Было понятно, что грязная тряпка во рту ему совсем не нравилась. Аникин не сразу отреагировал на страдания пленного. Пусть помучается, сволочь. Вон какую морду наел на службе у врага. И сам враг, только вдвойне, потому что предатель и трус. Тоже еще «Мертвая голова». Сам небось не одного пленного замучил. Пусть теперь попробует, каково это, когда жизнь твоя на волоске. Аникин еще действительно не решил, что делать с эсэсовцем. Таскать его за собой резона не было. Но и так вот, запросто прикончить связанного и беспомощного, рука не поднималась. Злости не хватало.

Подумав об этом, Аникин вынул кляп изо рта фашиста.

XVII

– Как тебя зовут? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно доверительнее.

– Павло… Павло… – с трудом проговорил разбитыми губами эсэсовец. – Можно мне… попить? – добавил он.

Андрей снял флягу с ремня, отвинтил крышку и понес к его губам горлышко. Фашист жадно ловил губами струю воды, которая выплескивалась из наклоненного горлышка.

– Хорош с тебя… – сказал Андрей, спрятав флягу. – Оттуда ты родом?

– Из Жлобино… Недалеко от Гомеля… – произнес Павло и вдруг заплакал.

– Не убивайте меня… пожалуйста… – зашептал он.

– Хочешь жить, Павло? – спокойным тоном спросил его Андрей.

– Да… не убивайте… Я никого не убивал…

– И в лагере?…

– В лагере… Я был там недолго… – всхлипывая, сказал Павло.

Вдруг он замотал головой:

– Там было страшно… То, что я видел там… Страшно… Это снится мне каждую ночь…

– То, как ты расстреливал узников? Перестань нюнить…

– Нет… я – нет…

Павло попытался выполнить приказ Андрея и унять свои бесконечные всхлипывания. Из разбитого носа у него потекли кровавые сопли с пузырями.

– Я попал в сопровождение к обершарфюреру Веберу. В Штуттхофе все стояло вверх дном. Никто толком не знал, что делать. Накануне русские танки прорвали немецкую оборону под Кенигсбергом. Тогда большие начальники решили передать все в руки СС. Было решено срочно перегнать пленников в Шиппенбайле. Что-то вроде филиала. Главным назначили Фритца Вебера.

Что я могу сказать про обершарфюрера… Он был неплохим человеком. Он любил свою семью, любил играть со своей собакой. Его даже можно было назвать мягким человеком. Не знаю, кому взбрело в голову назначить его главным колонны.

XVIII

Почти все из пленных были евреи. Несколько тысяч пленных. Их выгнали из бараков во двор. Мы помогали конвойной команде отделить мужчин от женщин. Мужчин поставили в хвосте колонны. У многих из них не было одежды. И обуви не было. Они проволокой прикручивали бумагу. Мороз был сильный. Наверное, минус двадцать. И ветер, пронизывающий балтийский ветер, от которого у нас кровь стыла в жилах.

Конвойные почти все были пьяны. Не знаю, где они набрали этот сброд. Когда мы прошли первые несколько километров, они начали палить по колонне. Без разбору, в кого попало. Кричали по-русски, чтобы «жиды поторапливались». Кроме славян, среди конвоиров еще были французы, бельгийцы. Также были местные, прибалтийцы… Они все вели себя так, как будто завтра не настанет. Пили шнапс. Они на самом деле очень боялись, что вот-вот нагрянут русские. Тогда им придется ответить за все, что они натворили…

А обершарфюрер… Он не мог остановить конвойных. Он боялся заговорить с ними. «Что мне делать с этой бандой?» – закусив губу, кричал он нам, глядя, как беснуются конвойные…

Колонну гнали в Пальмникен. Там и выяснился первоначальный план. Пленных решили загнать в штольню шахты «Анна» и затопить. Не знаю, что за умники в Кенигсберге выдумали это.

Да только ни черта со штольней не получилось… Оказалось, что она давно завалена. Вебер рвал и метал. Он не знал, что делать с тысячами евреев. Даже элементарно расстрелять их мы не могли, так как у нас было мало патронов. Эти идиоты конвойные спьяну растратили почти весь боезапас.

В городке царила паника. Все ждали прорыва русских танков. Чем мы должны были обороняться, если бы русские наскочили на нас? Нам помог местный фольксштурм. Их командир… Не помню его фамилию. Звали его Ханс. Он поначалу здорово поругался с Вебером. Возмутился тем, как обращаются с пленными.

XIX

У нас не было еды для пленных. Мы же не планировали их кормить. План был в том, чтобы утопить их в штольне. А Вебер продолжал глупить. Он объявил, что ждет приказа из Кенигсберга. Пленных загнали в слесарные мастерские. Там было янтарное производство, что-то вроде мануфактуры. Производили камешки для украшений и всяких женских побрякушек. Узников загнали в эти помещения, как скот. Женщин отдельно, мужчин – отдельно. Среди женщин были молодые и красивые. Они были еврейки, но конвойные не боялись нарушить расовые законы. Им было все равно, потому что это был сброд. Они заходили в мастерские и, построив узниц, забирали двух или трех. Тех, что симпатичнее и не так истощены. Уводили их на берег и там насиловали.

Подростки из фольксштурма рассказали об этом своему командиру. Ханс с винтовкой в руках прибежал к обершарфюреру и потребовал прекратить. Тогда лишь Вебер набрался смелости и попытался урезонить конвойных. Как ни странно, они послушались.

Наверное, где-то в глубине своих мерзопакостных душонок они чувствовали, что совершают изуверства. Может, они ждали, что их кто-то остановит.

Но никто их не останавливал. Более того, им было приказано…

В общем, Вебер дождался приказа. Из Кенигсберга приехали два высоких чина. Оба из СС, начальники Вебера. Они посчитали необходимым передать этот приказ Веберу лично. Наверное, они боялись, что если он узнает его через вторые руки, то попросту не поверит, что его могли отдать, и откажется его выполнять. Они прибыли около четырех вечера. Начинало рано смеркаться, но полная темнота не наступала. Всю ночь над побережьем висели сумерки… Вебер приказал собрать конвойных и службу охранения. Он объявил нам приказ, поступивший из Кенигсберга. Ввиду того, что русские не прекращают попыток прорыва на указанном направлении и чтобы избежать попадания пленных в руки врага, всех узников, находившихся в распоряжении обершарфюрера, необходимо уничтожить…

XX

Уже через час в срочном порядке всех пленных выгнали из мастерских и построили в маршевые колонны. Мужчин опять поставили в хвосте. Пленным объявили, что их перемещают в Пиллау, чтобы оттуда морем эвакуировать обратно в Штуттхоф. Тут же колонну погнали к берегу моря.

Морозный ветер пронизывал насквозь. Мы двигались вдоль кромки моря. Вебер, и мы, группа сопровождения, чуть поодаль. Конвойные начали действовать почти сразу, как мы добрались до берега. Они стали отделять, начиная с хвоста колонны, партии по пятьдесят заключенных. Их останавливали, давая колонне уйти вперед, а потом приказывали войти в море. Тех, кто не хотел заходить, пристреливали сразу. Остальных – спустя некоторое время. Многие почти сразу гибли от жуткого холода. Пытались выбраться обратно на берег, кричали страшно, как раненые животные…

Когда раздались крики и выстрелы, те, впереди, конечно, сообразили, что к чему. Кто-то из остававшихся в живых мужчин бросился на конвойных. Пытались отобрать оружие. Их пристреливали. Кого-то просто забивали насмерть сапогами. Экономили патроны. Кто-то пытался бежать. Девушки, кто был помоложе, у кого были силы, бросились в дюны. Вебер приказал ловить их и пристреливать. Я гнался за одной. Уже в дюнах она обессиленно упала на мерзлый песок. Она была почти раздета, плакала и что-то говорила по-польски. Она умоляла меня не убивать ее. По-польски…

Эсэсовец прервал свое повествование и замолчал. Глаза его бегали, как у сумасшедшего.

Аникин, потрясенный рассказом, с трудом нашел силы для слов.

– А ты?… – спросил он. – Что ты сделал?

– Я… я… – фашист опять беззвучно затрясся. – Я испугался, что герр Вебер видит меня. Что он видит нас… Я зажмурился и выстрелил в нее. Тогда я выстрелил. Потом, во время облавы, я отпустил другую девушку… Это было позже, когда колонна была уже уничтожена. Это была бойня. От кровавой работы все конвоиры точно обезумели. Они стреляли, душили, забивали лежавших коваными каблуками сапог. Патроны экономили. Нескольких узников ставили в ряд, приказывали, чтобы стоявший сзади прижался лбом к затылку впереди стоявшего. Крайнему сзади стреляли в затылок. Пуля проходила насквозь через две-три головы. Они спорили, сколько смогут убить одним выстрелом…

XXI

Они были пьяны от крови и наслаждались своими изуверствами. Весь берег был усеян трупами заключенных. Несколько тысяч трупов. Они развлекались тем, что кричали «Aufstehen!». У заключенного концлагеря эта команда – в крови. Я сам был в концлагере, я знаю, что это значит – не подчиниться команде «Встать!». Это означало смерть. И вот конвойные кричали «Встать!» над горой трупов. Их пьяные глотки перекрикивали ветер. И кто-то из пленных пытался подняться. Срабатывал рефлекс. Таких тут же добивали прикладами и каблуками.

Закончили уже под утро. Бросали гранаты в кучу убитых… Из поселка прибежал мальчишка. Его послал местный бургомистр. Он просил передать, что некоторые наиболее бдительные жители поселка видели бежавших пленных. Бургомистр требовал оказать помощь в уничтожении заключенных евреек, которые разбежались по округе.

В сердцах Вебер послал посыльного бургомистра к черту. Но потом, успокоившись, он отправил меня и еще нескольких людей в подмогу Фридриксу. Так звали эту сволочь. Он оказался законченным алкоголиком и еще более законченным антисемитом. Он кричал, что по его территории «никогда не будут шастать еврейские сучки».

Фридрикс, которого за беспробудное пьянство его юные подчиненные называли за глаза «Синяк», уже успел организовать облаву своими силами: собрал сопляков из местного «гитлерюгенда», который он возглавлял. Каждому Синяк вручил винтовку, налил по стакану шнапса и объявил, что они призваны выполнить «настоящую мужскую работу» – уничтожить ненавистных евреек.

Пьяные, ополоумевшие подростки разбежались по окрестным дюнам, как молодые легавые в поисках дичи. Мы для виду вышли их сопровождать. Никому не хотелось заниматься этим чертовым делом, да и после безумной ночи ни у кого не осталось сил.

Тогда я и наткнулся на одну. Она сидела на корточках в дюнах. Я услышал ее по стуку зубов. Они выбивали нескончаемую дробь, то ли от страха, то ли от холода. Мы не произнесли друг другу ни одного слова. Помню только ее глаза. Они показались мне огромными. Они занимали почти все лицо. Они были переполнены страхом и болью. И мольбой… Я секунду постоял перед ней. И пошел дальше. Никому не сказал, что видел ее. Не знаю, удалось ли ей выжить… Мы еле унесли ноги из проклятого Пальмникена. Русские заняли поселок спустя несколько часов… Нашу группу срочно расформировали, всех по отдельности разбросали в разные подразделения СС. Про Вебера и остальных я ничего больше не слышал. Меня перебросили сюда… Да, я пошел дальше… пошел дальше…

XXII

Эсэсовец отрешенно молчал, как будто собственная исповедь раздавила его нечеловеческой тяжестью ее содержимого. Аникин тоже не говорил ни слова. Из оцепенения его вывел Болтян. Боец прибежал, запыхавшись, на бегу выговаривая:

– Наши идут, товарищ лейтенант!.. Крапива с Караваем идут… Я их в окно видел…

– Тише ты, тише… – успокоил его Аникин. Внутренне он благодарил Болтяна за то, что тот появился именно сейчас, вернув Андрея к действительности из того жуткого морока, который нагнал этот пленный эсэсовский гад и который заволакивал мозг мертвящим туманом.

– Ладно, по коням… – поднявшись, бодро произнес Андрей. Он словно пытался встряхнуться. – Слушай, Болтян, твое дело молодое… Поднимешься к Лещу на колокольню, отнесешь ему патроны запасные. А прежде собери. «Цинки» брал запасные?

– Четыре, товарищ командир… – неохотно ответил Болтян, перебрасывая винтовку на другое плечо. Патроны каждый берег и брал для себя.

– Хорошо… Один для снайпера выделишь. Так, что у Шулепина?…

– У него ж «ППШ»…

– Черт, не подходит его боезапас.

Болтян рассмеялся.

– Как не подходит, товарищ командир?!.. – удивленно воскликнул он. – Он же под калибр 7,62.

– Деревня… – махнул на него рукой Андрей. – 7,62, да только длина 25 миллиметров. Ростом он не вышел для «СВТшки» Лещенко. А твои – в самый раз…

– Вот так всегда… – буркнул Болтян.

– Ну ты не жмоться. Для товарища оставляешь, – воспитательно повысил голос Андрей. – Мы дальше пойдем, а ему тут одному оставаться, куковать на высоте. Он нас прикрывать будет…

XXIII

В этот миг скрипнула дверь, и в зал вломились взмокшие бойцы. От Крапивницкого и Караваева в нетопленой холодине зала шел пар. Они были явно довольны тем, что выполнили поручение.

– Все сделали, как полагается, товарищ командир… – с места в карьер, едва переведя дух, отчитался Крапивницкий. – Нигде вроде не засветились… До самых огородов Телка довели. Ну, он и полез дальше. Егор у нас шустрый. Только его и видели в заснеженных просторах. А мы – обратно…

– Никого не встретили? Из нежелательных элементов?… – поинтересовался Аникин.

Крапива хотел было ответить, но его опередил Караваев.

– Да чуть не завалились, товарищ лейтенант… – возбужденно выпалил он. И тут же получил сильный тычок в бок от Крапивницкого.

– А что, Крапива, сам виноват… – оттолкнул его Караваев и снова запальчиво стал досказывать: – Этот, значит, говорит: давай, мол, заглянем к хозяйке нашей… Ну, у которой ночевали мы… А я говорю, что надо, мол, назад скорей чесать, что наши, мол, ждут. А этот прет к тому дому, и все, как будто его баграми туда кто тащил.

– Дурак ты, Каравай… – зло процедил Крапива и, сплюнув ему под ноги, отошел в сторону.

– Сам ты дурак, понял?! – вдруг с еще большей злостью взъярился в ответ Караваев. – Чуть под пули нас не подвел из-за мозгов своих поросячьих… И не плюй тут, не в свинарнике находишься, а в храме…

– Да я тебя… – кинулся на него Крапива. На руках его повисли Болтян и подбежавший Шулепин.

– Прекратить балаган… – спокойным, но не терпящим малейшего неповиновения тоном произнес Аникин. – Выкладывай, что дальше было.

– Ну так вот… – упрямо глядя ненавидящим взглядом прямо в лицо багрового Крапивницкого, зло говорил Караваев. – Этот, значит, прямиком вдоль стены и к двери ее, чтобы, значит, постучаться. А я гляжу – мать моя – женщина!.. – с другого бока стены, из-за угла колесо торчит мотоциклетное, с рулем и фарой! Хоть бы глянул, что перед порогом снег вытоптан. Они, видать, сзади откуда-то подъехали… Я ему и крикнуть не могу, что, мол, стоять! Нельзя туда! Ну, я молча – в два прыжка к Крапиве, хватаю его сзади за шею и валю на снег. Хорошо еще, что намело за ночь. А там, вишь, на углу целый сугроб высится. Только мы с этим… умным… значит, в сугроб грохнулись, а тут дверь открывается со скрипом, и только голоса слышны. По-немецки шпрехают. Два, значится, мужских голоса. Один басовитый такой. Он в основном тараторил. Второй ему поддакивает. А в ответ – эта приветливо так, ласково им отвечает что-то. Я-то сразу узнал ее голос-то. А мы лежим – не шелохнемся. Ни живы ни мертвы. А они не торопятся, значит, ля-ля да тополя… Я уже чувствую – дубеть начинаю. Сейчас не выдержу и по ним очередь врежу, к чертовой матери… И в этот момент, в аккурат, они и отчалили. Слышу, взревел моцик ихний… а движок мощный в нем… Ну да, и укатили. Она-то не сразу в дом зашла. Еще, стерва, минуту стояла на пороге. Или почуяла что… Бабы, они очень чуткие… А стервы – так те вообще… Ну, и все, мы вылезли – еле-еле душа в теле – и – сюды…

XXIV

Аникин только покачал головой.

– Я гляжу, роковая прям какая-то мадьярка нам попалась… – усмехнувшись, выговорил он. – Чуть полвзвода из-за одной бабы не потерял… Похоже, что нашего пленного хватились. Неслучайно к его зазнобе заезжали…

– Так самое обидное, товарищ командир… – не унимался Караваев. – Из-за подстилки этой фашистской угодили бы или под пулю этим гадам, или, еще хуже попали бы, вот как этот недобиток…

Караваев вполоборота кивнул туда, где лежал связанный пленный фашист. Но на полу было пусто.

– Сбежал, гад! – рявкнул Крапивницкий и бросился в коридор. Остальные затопотали следом. Аникин выскочил на улицу вторым по счету. Как эсэсовцу удалось развязать веревку на ногах? Об этом знал только он. Видимо, потихоньку, пока никто не видит, ослабил узел и, выждав момент, когда все разнимали Крапиву и Караваева, уполз наружу.

– Где он, гад… – заметался по улице Крапивницкий.

– Назад, Крапива! – негромко крикнул ему Аникин. В этот момент он увидел Павло. Отпрянув от стенки углового дома, тот выбежал на середину занесенной снегом улицы. Вскинув связанные руки, он начал истово ими размахивать, как будто увидел кого-то, и заорал во всю глотку:

– Schneller hierher!.. Ich hier!.. Retten Sie mich, sie werden mich töten!..[8]

Его крик сорвался на истошный, отчаянный вопль: «Schneller hierher!.. Ich hier!..» Андрей перехватил свою винтовку, и в этот момент прозвучал выстрел. Аникин отметил то удивительное совпадение, что сразу вслед за ним с поля донесся гул нарастающей артиллерийской канонады и беспорядочной стрельбы из стрелкового оружия.

Именно в этот момент началось наступление немецкой стрелковой роты на позиции, которые удерживали вдоль насыпи штрафники. Но первым своим выстрелом молочно-серое, непроглядное небо оглушила «мосинка» штрафника-сопляка Болтяна. Его выстрел оказался точен. Все в группе отчетливо увидели фонтанчик алых капель, брызнувший из головы эсэсовца, после чего он навзничь рухнул в снег.

XXV

– Скорее… – успел бросить Андрей, и все пятеро бросились к трупу. Откуда-то слева нарастал рев мотоциклетного двигателя. Он приближался.

Первым к дороге подбежал Шулепин. Он попытался остановиться, но ноги попали на скользкое место, и по инерции его вынесло на дорогу. Боец тут же упал в снег. Уже подбегая, Аникин услышал, как пули свистят над головой Шулепина. Сквозь завывающий рокот мотора стучал пулемет.

Стрелявших заслоняли дома. Наверное, им кричал Павло, пытаясь спасти свою шкуру. Пуля Болтяна разрешила все сомнения Андрея по поводу того, как поступить с пленным. Что ж, война в очередной раз расставила все на свои места. Теперь настал их черед испытывать свою судьбу и играть в «орлянку» монетой, на которой вместо орла и решетки было вычеканено «жизнь» и «смерть»…

– Назад, Шуля, назад! – крикнул Аникин, пытаясь пересилить грохот пулемета. Чем ближе к улочке, тем он становился громче.

Шулепин уже отстреливался из своего автомата. В этот момент Караваев подбежал к самому углу двухэтажного каменного здания, которое стояло на перекрестке двух улочек. С ходу, перехватив приклад и спусковой крючок своего «дегтярева» в левую руку, он открыл огонь по невидимой для остальных цели.

Остальные уже находились за спиной Каравая. Он плюхнулся на живот, из положения лежа продолжая прикрывать Шулепина. Тот выпустил одну за другой две коротких прицельных очереди и, рванув, покатился по снегу обратно.

Крапива и Болтян, подхватив Шулю за телогрейку, втащили его в безопасное пространство.

Крапивницкий, стреляя из «ППШ», высунулся из-за угла, создав вместе с Караваевым огневую атаку в два этажа.

– Живой? Не ранен? – наклонился над Шулепиным Андрей. Тот весь извалялся в снегу, но крови нигде не наблюдалось.

– Уф… в порядке… – отряхиваясь, поднялся штрафник. – Там… товарищ командир… эти… на мотоцикле… Один, который за рулем, соскочил и за дом спрятался. С автоматом. Второй в коляске сидит. Строчит из пулемета. Они, гады, за деревом остановились. Ствол – во-от такенный… – Шулепин развел руки в стороны.

– А ну-ка, дайте… – властно произнес Аникин и, отдернув Крапивницкого от угла здания, занял его место. Он выглянул на секунду. Тут же несколько пуль вонзились в стену и со свистом прошли в воздухе возле самого лица. Но Андрей успел снова спрятаться. Этой секунды ему оказалось достаточно, чтобы оценить обстановку.

XXVI

Узкая улочка метрах в пятидесяти делала плавный поворот влево. Одно– и двухэтажные домики сжимали до тесноты ее пространство. И без того узкая, она казалась еще теснее из-за высоченных старых тополей, которыми была обсажена с двух сторон, со строгой симметрией расстояний между деревьями метров в десять.

За ближайшим к перекрестку деревом и укрылась коляска мотоцикла, с которой фашист по диагонали вел по ним огонь.

Второй фашист успел преодолеть ширину улочки в несколько шагов. Он укрывался за противоположным углом того же длинного, из темно-серого котельца выложенного здания, с другой стороны которого прятались люди Аникина.

Времени на принятие решения не было. С одной стороны, штрафникам оказалось на руку, что на позициях возле насыпи разгорелся бой.

Канонада и шум стрельбы накатили лавиной с окрестного поля и погребли под собой тишину городка. Перестрелка, завязавшаяся здесь, на улице, тонула в этом неумолкающем грохоте.

Но все равно, вряд ли эхо этой стычки не докатилось до подразделений фашистов, которые развернулись в районе аэродрома. Если к этим двум эсэсовцам прибудет подкрепление, положение аникинской группы могло резко ухудшиться.

К тому же необходимо было как можно быстрее достичь района секретного аэродрома и уйти подальше от церкви, увести фашистов от Лещенко, засевшего на колокольне.

– Так… Слушаем меня… – выдохнул Аникин. – Караваев, Крапива, держитесь здесь. Не давайте эсэсовцам дыхнуть. Чтобы все их внимание было к вам приковано. Ясно?

Крапивницкий молча кивнул, подтверждая, что задача ясна.

– Остальные – за мной. Обойдем здание… – на ходу пояснял Андрей. – Попробуем ударить фашистам с фланга. В бочину… Шулепин, потом Болтян… За мной…

XXVII

Гуськом по глубокому снегу они вбежали во двор, перескочив через «живую изгородь» – густые голые ветки кустарника, подстриженного квадратом. Собак, слава богу, не было. Аникин все время прислушивался к «музыке» боя, звучавшей по ту сторону дома, на улице. «Виолончель» и «контрабас» – звуки выстрелов вражеских автомата и пулемета слышались все время. Значит, все идет по плану и оставшиеся на углу перекрестка Караваев с Крапивницким своими очередями удерживают врагов «за горло».

Они уже подобрались к противоположному краю дома, когда Андрей вдруг резко остановился, подняв вверх правую руку с указательным пальцем. Болтян с Шулепиным быстро сообразили, что этот жест означает, и замерли на своих местах. Автомат… Все дело было в нем.

Фашист со «шмайсером» строчил тут рядом, и его становилось слышно все лучше. А потом вдруг он замолк. Что, очередная очередь Караваева и Крапивы угодила в «яблочко»? Или?…

Вот, так и есть… Андрей вдруг услышал скрип снега. Осторожные, крадущиеся шаги. Совсем рядом, казалось, возле самого уха. Андрей вспотел от напряжения. Он прижался спиной к стене дома и повернулся к своим бойцам, приложив указательный палец к губам. Потом его палец плавно лег на спусковой курок. Ближе, ближе… Вот уже совсем близко… Вот уже сейчас…

Все произошло в один миг. Пятнистая зимняя куртка показалась из-за угла, и фаланга пальца отжала курок до отказа. Попавшая пуля своей ударной силой толкнула эсэсовца назад. Он словно оступился, наткнувшись на невидимую преграду. Выставил левую руку, чтобы смягчить удар при падении. Дырка в куртке эсэсовца стала обрастать еще одним пятном, блестящим и черным. Фашист испустил дух. Но Андрею уже было не до него.

XXVIII

– Шулепин, возьми автомат… Болтян, глянь, что у него в ранце… – почему-то шепотом отрывисто сказал Аникин, гася волнение. Все его внимание было устремлено к углу дома. Поворот, стена, обсыпанный снегом кустарник. Хорошо проглядывался кусок улицы. Оттуда доносился стучащий цокот стреляющего пулемета. Это второй фашист вел пулеметную дуэль с Караваевым.

Андрей быстро пробирался вдоль стены, сжимая винтовку в руках. Обзор улицы становился все шире. Вот и он. Используя мотоцикл с коляской и ствол дерева как прикрытие, немец методично выпускал одну очередь за другой.

Крапивницкий и Караваев били метко. Отчетливо было видно, как пули входят в тополиный ствол. Толстые желтые щепы откалывались от древесины, разлетаясь в стороны.

Несколько пуль со звоном и скрежетом раскромсали выкрашенные в белый цвет металлические части мотоцикла. Но немец будто не замечал всего этого. Вернее, не обращал внимания. На нем была такая же пятнистая, защитная крутка, как у Павло и убитого только что эсэсовца.

Каска была надвинута на глаза, дырчатый, дрожащий при каждом выстреле ствол «МГ» – как продолжение всей его фигуры, прильнувшей к прикладу и старательно целившейся.

Фашист весь был охвачен процессом. Но вдруг он точно опомнился. Лишь чуть-чуть приподнял голову, оторвавшись от пулемета, с которым, казалось, сросся. И повернул голову. Может быть, он что-то почуял? Его глаза блеснули в непроглядной тени надвинутой каски. Они посмотрели прямо на Андрея.

В этот момент винтовка Аникина выстрелила. Пуля вошла прямо туда, в блеск непроглядной тени. Эсэсовец неестественно дернул шеей и завалился набок, крутанувшись на месте.

XXIX

Не медля ни секунды, Андрей выбежал на середину улицы, подавая сигнал Караваеву и Крапивницкому. Каравай, тут же вскочив на ноги, с «дегтяревым» в руках побежал навстречу. Крапива – следом.

Они сняли трофейный пулемет с установки.

– Боеприпасы… – отрывисто сказал Аникин.

Крапивницкий, соображая на лету, осмотрел, одну за другой, две брезентовые сумки. Они были прикреплены к бокам. Из одной Крапива извлек снаряженные пулеметные ленты, а из другой – несколько объемных пакетов.

– Что это? – с любопытством спросил Каравай.

– Черт его знает, – ответил Крапивницкий.

Повертев пакеты перед носом, он запасливо сунул неведомую находку в вещмешок.

В коляске, в сумке, бойцы обнаружили консервы, хлеб и стеклянную бутыль. Судя по белесой прозрачности содержимого, в ней плескался самогон.

– Это лишнее… – кивнув на бутыль, произнес Аникин. Уж очень она была громоздкая.

– Ну, товарищ командир… – уговаривающе протянул Крапива, прихватывая бутыль из рук Караваева.

– Ладно, если тебе таскать ее не лень, таскай… – выговорил Аникин и тут же, оглядевшись вокруг, указал рукой вперед, вдоль улицы. Самое странное и пугающее, что городок по-прежнему казался вымершим. Ни одна занавеска не шелохнется, никто не выглянет в окно или в дверь. Вполне возможно, что люди после начала массированной стрельбы попрятались по подвалам. Эти одно-, двухэтажные дома наверняка оборудованы хорошими погребами.

XXX

– Все, двигаем… – приказным тоном сказал Аникин. – Каравай, Шулепин – на правую сторону. Мы – по этой… Держим дистанцию. Смотрим в оба… Вперед…

Аникин шаг за шагом продвигался вперед, внимательно вглядываясь в появлявшиеся из-за поворота дома. Не мелькнет ли где-нибудь силуэт в пятнистой форме? Этим гадам из СС явно надо было поменять свой гардероб, переодеть куртки с пятнистых на белые. Ребятки явно не предусмотрели, что за ночь так наметет.

Деревья, крыши – все было занесено снегом. Хотя своего «стального коня» они успели перекрасить в белый цвет. Андрей обратил внимание, что рама, крылья и бензобак тяжелого немецкого мотоцикла были закрашены мелом.

Приведет ли их эта дорога к аэродрому? На покрытой снегом дороге отпечатался след протекторов колес фашистского мотоцикла. Наверняка, эсэсовцы выехали именно с аэродрома. Тогда штрафники под командой Аникина идут верным путем.

Перебежками они продвинулись до самого поворота.

Каравай с пулеметом наперевес пробежал несколько шагов и вдруг, припав спиной к стене, прямо с ходу выпустил вперед очередь. Аникин, пригнувшись, преодолел поворот. Здесь улочка выходила на ровную прямую, просматриваясь метров на сто вперед.

Точку, по которой бил из своего «дегтяря» Караваев, Андрей засек сразу. Немецкий пулеметчик расположился возле угла одноэтажного дома, прямо на сугробе, который, возможно, скрывал более серьезную основу, вроде песка или щебня.

Чуть поодаль, метрах в тридцати, по улочке из остановившегося бронетранспортера под лающие командирские крики бегом выгружались фашисты. Все они были в длинных маскировочных куртках. Кроме пятнистых, таких как у убитых эсэсовцев, на некоторых уже были надеты белые, по сезону. Успели, гады, переодеться…

XXXI

Караваев, дав две короткие очереди с колен, упал на живот в снег и, не мешкая, продолжил вести огонь. Первая его очередь полоснула по укрытию пулеметчика, сметя слой снега и вскрыв желтую рассыпчатую массу. Так и есть – под снегом был песок.

Метко выпущенная Караваем очередь заставила немецкого пулеметчика на время умолкнуть. Каравай тут же принялся за бронетранспортер. Один, потом второй немец с криками покатились по снегу. Тут же, в ответ, с бронетранспортера заработал крупнокалиберный ствол. Пули сорвали штукатурку со стены дома прямо над головой Караваева.

Андрей хорошо видел каску немца, который вел огонь с кузова бронетранспортера. Она торчала поверх защитного бронированного борта. Вскинув карабин, Андрей несколько секунд старался умерить дыхание, стремясь максимально совместить ритм вздымающейся и опадающей груди с ритмом покачивания мушки на кончике ствола.

Наконец, он выстрелил. В прицельной мушке каску на долю секунды сменило мелькнувшее лицо фашиста. Потом каски уже не было видно, и пулемет замолчал.

Этим тут же воспользовался Караваев, вскочив на ноги и бросившись к ближайшему углу дома. Его движение уже прикрывали Аникин, Крапива и Шуля. Андрей и Шулепин вели огонь по залегшим где попало фашистам из карабина и ППШ. Крапивницкий стремглав развернул в сторону врага трофейный МГ и принялся поливать весь сектор улицы непрерывными очередями.

Несколько немцев пытались укрыться за массированными бортами бронетранспортера. Остальные расползались, как тараканы, по снегу, ища спасительную защиту по всевозможным щелям.

– Вот гады… приперли целым гуртом… – выкрикнул Крапивницкий, давая миг передышки своему новоприобретенному оружию.

– Бей по пулеметчику, Крапива! – крикнул ему в ответ Аникин.

XXXII

Немец занял хорошую позицию, держа под прицелом выход из поворота. Его меткие очереди заставили Андрея отползти на несколько шагов назад. Крапивницкий, наоборот, вдруг выполз почти на середину скрытой под снегом мостовой. Не обращая внимания на свистящие возле него пули, он принялся по прямой поливать очередями засевшего за кучей песка эсэсовца.

Настойчивость Крапивы сделала свое дело. Пули разгрызли затвердевший слой песка, намерзший снаружи, и вклинились в мягкое нутро кучи. В мгновение ока, подобно буру, рой пуль прорыл себе путь в песчаной преграде и настиг пулеметчика, пытавшегося прикрыться ненадежной защитой. Фашистский пулемет замолчал.

Крапивницкий успел вовремя откатиться к обочине, под прикрытие цоколя дома. Град пуль с разных точек улицы обрушился на то место, откуда он вел свой огонь.

Потеря пулеметчика и массированный обстрел бронетранспортера ошарашили противника. Их стрельба перешла в какую-то беспорядочную, малоэффективную пальбу. Истошный крик вдруг донесся со стороны немцев. Видимо, командир приводил их в чувства. Из-за гусеницы бронетраспортера выскочила фигура в белом маскхалате. На фоне белой материи четко выделялась черная поперечная штуковина с ромбообразным утолщением на конце. Труба ручного гранатомета!.. Она была значительно больше и длиннее, чем «фаустпатрон». Вскинув трубу, эсэсовец выстрелил. Граната, оторвавшись от качнувшейся на месте фигуры, выбрасывая след белого пушистого дыма, устремилась в сторону Каравая и Шулепина. В обратную сторону выплюнулась длинная струя пламени.

– Ложи-и-ись!!! – только успел крикнуть Аникин. Вычертив спиралеобразную траекторию, граната прошла над головой Караваева и разорвалась, воткнувшись в угол рядом стоящего дома. Облако пыли и отколовшихся камней накрыло спину Каравая.

XXXIII

Шулепин тут же бросился к товарищу. Схватив обездвиженного Караваева за спину, боец с усилием потащил его от дороги вдоль стены. Аникин потерял их из виду.

После выстрела гранатомета эсэсовцы воспрянули духом. Винтовочная и автоматная стрельба затрещала с новой силой. Пули щелкали о стены домов, ударялись в булыжники мостовой, укрытой снегом, свистели в морозном воздухе над головой Аникина и его бойцов.

– Надо на ту сторону… – крикнул Андрей, обернувшись. Позади он увидел Крапиву, который пытался выправить перекосившийся в пулеметной ленте патрон. Чуть поодаль, прижавшись к стене дома, замер с испуганным лицом Болтян.

– Болтян, ко мне! Ко мне! – закричал ему Андрей.

Не сразу тот сообразил, что командир обращается именно к нему. Когда он подполз, Аникин схватил его за воротник, как щенка – за загривок.

– Ты чего, сволочь, прячешься? – кричал он. – За спинами товарищей вздумал отсидеться?

– Не могу, товарищ командир… – лепетал в ответ Болтян, беспомощно болтая головой. – Страшно… Не могу…

– А ну, собрался!.. – Андрей тряхнул его еще раз и, отпустив ворот, не раздумывая, ударил ладонью по щеке.

Получив оплеуху, Болтян ткнулся лицом в снег. Выдернув физиономию обратно, он пожевал талую воду и тряхнул головой.

– Ну что? Пришел в себя?… – спросил его Аникин и толкнул в плечо. – Фашиста надо бить, а ты нюни распустил… Что там у тебя, Крапива?

Он обращался к Крапивницкому. Тот деловито, с помощью последнего патрона, присоединил к заправленной в пулемет ленте новую.

– У меня порядок, товарищ командир… – откликнулся штрафник.

Довольный проделанной работой, Крапивницкий как ни в чем не бывало шмыгнул носом и произнес:

– Готово… Щас вдарим по фашисту…

– Слушайте сюда… – сказал Аникин. – Надо перебраться на ту сторону.

Андрей показал рукой на проем между домами на той стороне улочки, куда Шулепин утащил Караваева.

– По улице все равно не пройдем. Тут эсэсовцы броневой заслон возвели. Попробуем через дворы прорваться… – отрывисто говорил Андрей. – Главное – выйти к зенитным батареям аэродрома, – выдохнул он. – Сейчас первым идешь ты, Болтян. Мы с Крапивой прикрываем… Потом я пойду. Ты справа будешь прикрывать, понял, Болтян?! Черт возьми, ты понял или нет?…

– Понял… товарищ командир… – трясущимися губами произнес боец.

– Понял? Готов, Крапива?

– Готов, товарищ командир…

– Ну, тогда первый пошел!.. – прильнув к карабину, выкрикнул Аникин.

XXXIV

Благодаря шквальному огню, который открыл Крапивницкий, Болтян сумел преодолеть смертельный отрезок заснеженной мостовой, отделявший их от противоположной стороны улицы.

Это пройденное расстояние, перебежкой пересеченная зона смерти будто что-то изменили в сознании молодого бойца, включили в нем новую передачу – злости и остервенелого упоения боем. Забыв обо всем, Болтян с колена стрелял из своей «мосинки», то и дело высовываясь из-за угла под пули противника.

– Тебя что из огня в полымя кидает? – отчитал его Аникин. – Куда теперь полез, на рожон?

Только что, под надежным прикрытием трофейного пулемета в руках Крапивы, он повторил траекторию Болтяна.

Тот только что-то рычал в ответ.

– Убью, убью их всех, товарищ командир… – зло бормотал он. – Не извольте… беспокоиться…

– Патроны береги… – подсказывал Андрей, беря на мушку зарывшегося в снег фашиста. – Старайся бить наверняка…

Винтовок для прикрытия Крапивницкого было явно недостаточно. Андрей условился с Крапивой, когда тот начнет свою перебежку. Сигналом для нее послужила граната Ф-1. Андрей, выскочив из-за угла, метнул ее как можно дальше. Он целил в бронетранспортер. Получился сильный недолет, но все равно этого было достаточно, чтобы пугнуть фашистов.

Еще во время броска Аникина Крапивницкий вскочил на ноги и с пулеметом наперевес бросился к своим товарищам. Он стрелял на ходу во всю ширину улицы. Такой ход больше был рассчитан на нервы эсэсовцев, чем на реальный урон живой силе противника. Но расчет оправдался.

Когда громыхнуло, фрицы замешкались. Через секунду они снова ударили из всех наличных стволов, но было уже поздно. Крапивницкий третьим по счету, замыкающим, благополучно пересек улицу.

XXXV

От угла дома вдоль стены тянулся кровавый след. По нему бойцы выбежали во двор здания. Тут же, за поворотом, они нашли Караваева и Шулепина. Пулеметчик был тяжело ранен. Один из осколков пробил затылок. Еще несколько засели в спине.

– Я попытался перевязать… – будто оправдываясь, тараторил Шулепин, помогая себе взмахами трясущихся рук. – А он кричит: «Больно!» Говорит, чтоб голову на снег положил. Говорит, что горит голова…

Каравай тяжело дышал, то и дело откидывая лицо назад. Он старался прижаться пробитым затылком к снегу. Каждый такой тычок оставлял на белом снегу кровавое пятно.

– Давай тебя перевяжем… – просительным тоном обратился к нему Андрей.

– Не… не надо… – хрипло ответил Караваев. – Не надо… товарищ командир… Я все… помираю… Не тяните меня, товарищ командир… Больно… Идите… Оставьте мне… мой… пулемет… и гранату…

На принятие решения Андрею понадобился доля секунды. Именно столько времени занял взгляд, которым он обменялся с Караваевым.

– Хорошо… ты прикроешь… – стиснув зубы, ответил Андрей.

– Да… я… прикрою… – с облегчением повторил Караваев.

Андрей молча стиснул руку бойца, прощаясь с ним. Он вложил в нее «лимонку».

– Уходим… быстро уходим…

Молча и сосредоточенно вереница бойцов бежала через дворы, мимо домов, утопавших в белой перине зимы. Группу вел командир Андрей Аникин. Ему приходилось то и дело петлять, обходя возникающие на пути преграды. Его глаза следили за дорогой, но весь он превратился в слух. Он слушал отрывистые, с перебивками всплески пулеметных очередей. Это работал пулемет Караваева. Значит, он еще жил.

Вдруг громыхнуло. Звук взрыва заставил всех в группе остановиться. Как будто стегнул по спинам невидимым бичом. Штрафники угрюмо переглянулись, прочтя в глазах друг друга то, к чему не надо было подбирать слова. Там, позади, наступила тишина, оглашаемая выкриками на немецком языке.

– Вперед, вперед!.. – вывел подчиненных из оцепенения голос командира. – Вперед…

XXXVI

Сзади, со стороны окраин, доносился неумолкающий шум боя. Как там Лещенко, держится на колокольне? Добрался ли Егор Талатёнков до позиций роты? Этим вопросы лихорадочно вертелись в мозгу бежавшего Андрея, преследовали его, как назойливые мухи. И еще Караваев… Но выхода не было. Он свой воинский долг выполнил по-мужски. Задержал врага на несколько минут. А здесь, в этом сонном городишке, все решают минуты.

Наверняка эсэсовцы идут за ними по пятам. Этот чертов снег выдает всю группу с головой. Но деваться некуда, надо во что бы то ни стало разыскать позиции зенитчиков и этот засекреченный аэродром.

Впереди раздался гул моторов. Похоже на бронетранспортеры или грузовики. Значит, они выбрали правильное направление. Вот в окне, за занавеской, мелькнуло испуганное лицо старика. Все-таки кто-то из местных осмелился выбираться на поверхность. Не все сидят по подвальным норам.

Преодолев тесное пространство двора, они выскочили на соседнюю улочку. Она полого спускалась к обсаженному деревьями полю. Андрею сразу бросилась в глаза странность этого поля. Оно было практически лишено снежного покрова. Везде по периметру проглядывали бурые и черные проплешины голой земли. Неужели это он, расчищенный аэродром?

Ответ пришел сам собой. Один за другим три грузовика пересекли проем улицы, исчезнув за крайним зданием. Вдали, из-за деревьев, появилась колонна мотоциклистов. Они направлялись прямо к улице, по обочине которой двигалась группа Аникина.

Массивное угловое здание огораживал каменный забор. Здесь можно было попробовать организовать круговую оборону. Продержаться какое-то время.

– Крапива, Болтян, глядите за тылом… – произнес Аникин. – Наверняка они сели нам на «хвост».

XXXVII

Андрей, засовывая носки сапог в глубокие выбоины между большими прямоугольными кирпичами, взобрался на ограду. Отсюда все было видно как на ладони. И сразу все стало на свои места. Теперь уже не было никаких сомнений. Грузовики и бронетранспортер, замаскированные белыми тентами, выстроились на окраине городка, возле ровного, очерченного тополиными шеренгами квадрата. Вот он, резервный аэродром.

Слева, вдоль окраинных домов, к ним приближалась колонна мотоциклистов. Бежали и пешие эсэсовцы с автоматами наперевес. Вдруг прямо за спиной раздался оглушительный треск выстрелов. Аникин вздрогнул от неожиданности. Это Крапива скосил огнем пулемета первых, выскочивших на дорогу преследователей.

Аникин жадно искал глазами другое. Зенитки, где они? Не может быть, чтобы немцы спрятали их в другом месте. И вдруг, за грузовиками, Андрей разглядел несколько высоких черных столбов. Они торчали в небо, как высокие печные трубы. Их основа – конусообразные белые кучи – сливалась с снежным покрытием. Поэтому их с ходу и не заметишь. А с воздуха и подавно не засечь.

Это были замаскированные зенитные орудия. Раз, два, три… Андрей насчитал четыре расчета. Возле них суетились фигурки. В этот момент над головой Аникина просвистело несколько пуль. Стреляли со стороны аэродрома. После первых прогремевших выстрелов пулемета Крапивницкого возле грузовиков и зениток началась суета. Забегали фигурки в маскировочных халатах. Мотоциклисты, приближавшиеся со стороны поля, тут же свернули к обочине, укрывшись за ближними домами.

– Шулепин, видишь мотоциклы? Бери их в оборот… – крикнул Аникин, выстрелив из карабина. Сидевший за рулем эсэсовец на ходу слетел в снег. Неуправляемая машина с напарником фашиста в коляске проехала еще несколько метров и, подпрыгнув, завалилась набок.

* * *

Получалось, что немцы напирали на группу с двух сторон, зажимая аникинских в подкову. Времени на подачу сигнала не оставалось. Уложив в снег еще одного автоматчика, Андрей бросил карабин в снег. Вытащив из вещевого мешка гильзу сигнальной ракеты, он направил раструб в небо. Зеленое пламя взвилось в молочно-серую пелену.

Андрей с какой-то отчаянной надеждой, не отрываясь, следил за тем, как тускло-зеленый огонь ракеты медленно чертил в сером небе высокую дугу. Там, на позициях, должны были увидеть ее призывное пламя. Оно означало: «Цель здесь! Вызываем огонь на себя!». Но вот пламя погасло, а в небе остался только тонюсенький сизый дымок, который развеяло через несколько секунд.

– Напирают, товарищ командир! – зло крикнул Андрею Крапивницкий. Ствол его пулемета дымился от перегрева.

– Держи их, держи, Крапива! – кричал в ответ Аникин, снова и снова беря на мушку наступавших врагов.

Выходит, ракета ушла впустую. В молоко. Не заметили. Или Талатёнков не сумел добраться до своих. Ну, что ж, погибать, так с музыкой. Уж они покажут напоследок этим фашистским гадам, как дерутся русские…

И вдруг нарастающий рев приближающихся снарядов перекрыл звуки перестрелки. Тряхнуло так, что забор покачнулся. Несколько мощных взрывов выросли неподалеку от грузовиков, накрыв взрывной волной бегавших в панике немцев. Тут же вспучило к небу соседний квадрат. Бронетранспортер швырнуло вверх, как спичечный коробок, и опрокинуло на кузов.

– Наши! Наши!.. – не удержавшись, завопил Аникин.

– Сработало, товарищ командир! – радостно вторил ему в ответ Шулепин.

Рев снарядов нарастал. Вскоре все вокруг превратилось в кромешный ад. Камни, огромные ветки деревьев летали в воздухе, как пушинки. Радостная эйфория сменилась тревогой.

– Сюда, скорее сюда! – скомандовал своим бойцам Андрей, показывая всем на массивную деревянную дверь невысокой постройки во дворе. Похоже, что она вела в погреб.

Они кинулись к укрытию. Крапива на ходу дернул за ручку. Замок был открыт. Андрей бежал замыкающим. До спасительного чернеющего проема оставалось несколько шагов, как вдруг Аникин почувствовал, что земля уходит у него из под ног и опрокидывается, а его, подхваченного невидимой страшной силой, неудержимо несет куда-то, вертя, будто снежный пух на ветру…

Глава 6. В будапештском мешке

I

Отто выстрелил по оконному проему. Зияющие квадраты чернели глазницами черепа с той стороны улицы. Угловой, по диагонали, через перекресток. Теперь почти все дома в городе превратились в разбитые, безглазые черепа. По крайней мере на их улице – точно.

На той стороне улицы, на мостовой, возле бордюра, в неестественной позе лежало скрюченное тело мужчины. Еще вчера возле него валялась шляпа. Наверное, ее ночью сдуло ветром или отбросило куда-то в сторону взрывной волной.

Другой труп распластался на тротуаре, неподалеку от развороченной взрывом афишной тумбы. Это была женщина. Ее молодость угадывалась по каштановым, лишенным седины волосам и стройной фигуре, читавшейся по покрою пальто и изящным икрам в теплых чулках. Нижние полы ее длинного коричневого пальто завернулись, открывая покрытую толстым слоем пыли юбку. Левый чулок был разорван, обнажая неестественно белую кожу. Эта кожа слепила глаза до рези, заставляя каждый раз отводить взгляд в сторону.

Неубранные трупы гражданских, валявшиеся на улицах, были неотъемлемой частью городского пейзажа. Большинство жителей не успели покинуть Будапешт, и теперь они оказались закупорены в мешке вместе с немецким гарнизоном и венгерскими частями, став заложниками и жертвами ожесточенных боев.

Еще полчаса назад там, в доме на той стороне перекрестка, были они, Отто Хаген и Вейсенбергер, а также пулеметный расчет Харрингера. Остатки взвода Шульца разбросало по всей округе. Они должны были удерживать этот квартал до последнего. А теперь его контролируют русские. Харрингер и его подающий Крумм сумели перебраться на эту сторону перекрестка. А о судьбе Олхаузера и Штрехмеля оставалось только догадываться. Сохранялась надежда, что они застряли где-то на верхних этажах здания, занятого русскими, и не дают о себе знать до поры.

Теперь русские сидят в этом чертовом угловом доме. Оттуда хорошо простреливаются обе улицы, во все четыре стороны. И главное – западная сторона. Оттуда отлично видно набережную без всякого оптического прицела.

II

Отто своими глазами наблюдал, как к мосту через Дунай спешно отступали немецкие части. Стрелки обратили внимание на эсэсовские знаки отличия на потрепанных шинелях и куртках бежавших солдат. Лейтенант Шульц, провожая их завистливым взглядом, процедил:

– Дивизия «Хорст Вессель»… Эсэсовцы…

Хваленые эсэсовские части, гордость рейха, оставляли Пешт, восточную часть города. Бежали, как корабельные крысы. Теперь на их изможденных, напуганных физиономиях не осталось и следа былой заносчивости. Да, они все растеряли в нескончаемых уличных боях. Но все равно они уходили в неприступную Буду, на правый берег Дуная. У них сохранялся шанс сохранить свои хваленые эсэсовские жизни.

А как же стрелки, как их рота, вернее, то, что от роты осталось? Значит, их оставляют на съедение разъяренным русским. Выходит, для тысячелетнего рейха, который рушился на глазах, жалкая жизнь Отто Хагена и его товарищей представляла не такую ценность и значимость, как жизни этих недоносков из дивизий «Флориан Гейер» и «Хорст Вессель».

Все получалось просто: если у тебя на лацкане были нашиты эсэсовские руны, ты получал пропуск на спасительный правый берег. А если нет, значит, тебе было суждено быть погребенным здесь, в Пеште, под очередной порцией щебенки, в которую превратится очередной архитектурный шедевр мадьярской столицы после прямого попадания русского снаряда…

Шульц объяснил ситуацию достаточно доходчиво. Командующим немецкой группировкой, лично отвечавшим перед фюрером за оборону Будапешта, был обергруппенфюрер СС и начальник всех войск СС Венгрии Карл Пфеффер. Спесивый и надменный генерал считал достойными своего внимания только тех, кто носил на мундире нашивки с эсэсовскими рунами. Для него имело значение лишь «черное братство СС», лишь принадлежавшие к нему могли гордиться причастностью к арийской элите человеков-людей, остальные были обречены влачить жалкое существование насекомых.

III

По приказу этого напыщенного гусака были расстреляны вражеские парламентеры, что окончательно взбесило русских. Теперь они практически никого не брали в плен. К тому же один из расстрелянных парламентеров оказался венгром. Это оттолкнуло от немецкого гарнизона немало мирных жителей венгерской столицы. Да и собратья по «Черному ордену СС» из мадьярских эсэсовских дивизий стали смотреть на немцев косо. Отто убедился в этом, столкнувшись с союзниками. Солдаты из эсэсовской дивизии «Гембеш» обороняли соседний квартал. Они были венгры, и дивизия была венгерская.

Гефрайтер Штреллер, командовавший в роте отделением подвоза продовольствия, попытался раздобыть у соседей-союзников еду. Шульц поручил Вейсенбергеру и Хагену сопровождать специалиста снабжения и кучера. Под обстрелом пробравшись в соседний квартал они были вынужден вернуться ни с чем.

Венгры устроили им холодный прием, угрюмо отказавшись помочь. В доме, который удерживало венгерское подразделение, царила полная неразбериха, напоминавшая железнодорожный вокзал. Все этажи и подвал были битком набиты ранеными и мирными жителями. В городе по-прежнему оставались тысячи женщин, стариков и детей. Почти все мужчины после расстрела парламентариев и угроз со стороны начальника немецкого гарнизона были вынуждены записаться в ополчение.

Мадьярский офицер в черной эсэсовской форме, с перебинтованной, окровавленной головой, выслушал обращение гефрайтера Штреллера. Подумав, он сквозь зубы процедил, что, если доблестные немецкие солдаты знают, зачем расстреливать парламентеров, они, наверняка, знают, где добыть себе еду. Он, переходя на крик, продолжил, что ему нечем кормить несчастных стариков и детей, которые ищут защиту от снарядов и пуль у своих земляков. Потом мадьяр-эсэсовец явно завелся и прокричал, что русские ведут себя гуманнее.

– Они берегут наших детей и матерей, – он махнул рукой в сторону десятков будапештских жителей, сидевших вдоль стен и испуганно прижимавшихся друг к другу. – Русские хотя бы не бомбят город с самолетов и не расстреливают его реактивными снарядами. А ведь вполне могли бы мстить нам. За ваши поступки…

Обращайтесь со своими проблемами лично к обергруппенфюреру Пфефферу… Он вам наверняка поможет… Или непосредственно к Господу Богу… – зло закончил мадьяр.

Гефрайтер Штреллер явно не ожидал такой встречи. Он растерялся под напором откровенной неприязни.

Уже четвертые сутки рота дожевывала сухари из неприкосновенного запаса. А накануне командиры разрешили стрелкам открыть консервы. После этого солдаты будут вынуждены перейти на подножный корм.

IV

Прошло не больше пары секунд с того момента, как Отто выстрелил, и он получил ответ от русских. Пули ударили в мешки со щебенкой. Часть очереди прошла в оконный проем, отколов штукатурку от задней стены. Прямо рядом с зияющей дырой след от русского снаряда. Похоже на танковый. Он разворотил полстены, приготовив целую кучу строительного материала для защитных узлов. Русские во время уличных боев не использовали тяжелую артиллерию. И авианалеты не совершали. Судя по всему, у них был приказ не разрушать город. Будапешт был сплошным музеем. Памятники архитектуры на каждом шагу. Отто не ожидал, что русские так ценят произведения искусства.

Зато танки и малокалиберные пушки стреляли во всю. Защиту из щебенки и штор надоумил соорудить Вейсенбергер. Они насыпали щебенку в толстые запыленные шторы и завязывали узлом. Получилось несколько добротных мешков, которыми они завалили оконные проемы. Надежная получилась за щита.

Шторы были из дорогой материи. Чуть ли не парча. Это Вейсенбергер утверждал, что парча, да еще вышитая золотыми нитками. И золотая бахрома по бокам. А Хагену было все равно. Золотая – значит, крепче будет держать удары русских пуль.

Все в обстановке этой квартиры выдавало богатых хозяев. Обои, мебель из красного дерева, ковры и картины на стенах. И тут же – зияющие полстены и кучи щебенки на полу.

На втором этаже расположился пулеметный расчет. Они дублировали очередями каждый выстрел Отто и Вейсенбергера, бывшего снайпера, снятого с должности и переведенного в обычные стрелки. Это произошло сразу после того, как стрелковая рота и другие подразделения оставили очередной рубеж обороны на высоте под Вечешем.

Потом русские выбили их с последней, третьей линии «Маргариты» и вынудили отступить в город. Удар, который наступавший враг нанес в этих боях, был особенно страшен. Русские перебросили свои бомбардировщики на аэродром, находившийся на окраине Вечеша. Оттуда они и нанесли бомбовый удар по оборонительным позициям.

V

Отто никогда не забудет тот час, когда все небо покрылось вражескими штурмовиками. Они снова и снова утюжили опорные пункты, превращая в пыль и песок железобетонные конструкции, в щепки разнося блиндажи, поднимая на воздух ДОТы и казавшиеся непробиваемыми укрытия.

Но самое страшное было еще впереди. После того как вражеская авиация ушла, оставив истерзанную оборонительную линию в дыму и пожарах, наступила томительная тишина. Оставшиеся в живых, выбиравшиеся из под обломков стрелки думали, что ужас отступил. И тут по окопам ударил огненный смерч. Все, что находилось вокруг – балки и бревна, камни и глыбы, людей, технику сметало в один огненный чудовищный вихрь, который кружил над землей.

Это свой смертоносный удар нанесло чудовищное оружие русских – реактивные установки залпового огня.

– Орган Сталина! Орган Сталина! – в ужасе кричали те немногие, кому еще удавалось оставаться в живых. И тут же их тела, вместе с кителями и шинелями испарялись в огне. Горело все, что могло гореть, плавился металл. А реактивные установки русских – органы смерти – продолжали играть свою погребальную литургию, обрушивая на оборонявшихся все новые и новые аккорды смертельного пламени.

По сравнению с тем кромешным адом, который царил на подступах к городу, уличные бои были цветочками. Русские действительно воздерживались от применения тяжелой артиллерии, реактивной «органной музыки» и авиационных бомб. Кто знает, может быть, венгр-эсэсовец был прав и враг на самом деле хотел сберечь жизни тысяч мирных жителей и архитектурные памятники одного из красивейших городов Европы.

Но враг хотел сберечь их для себя. Он уже видел себя победителем в этой смертельной схватке. Эта несгибаемая уверенность противника выводила Отто из себя, она заставляла его становиться злее и ожесточеннее с каждым выстрелом. Ведь для того, чтобы осуществилось то, что задумали русские, он, Отто Хаген и его товарищи, должны сдаться в плен или погибнуть.

VI

В последние часов пять оборона стрелковой ротой квартала превратилась в неподконтрольный командирам, самотеком идущий процесс. Русские прорывались наскоками, стремились любыми силами выбить оборонявшихся с первых этажей. Ударная сила первого, атакующего эшелона русских была особенно мощной. Здесь они использовали «сорокапятки», танковые орудия и пулеметы, трофейные «фаустпатроны». Шедшие следом, во втором эшелоне, брались зачищать каждый дом, пролет за пролетом, этаж за этажом, квартиру за квартирой, до самого чердака.

Такая тактика оправдывала себя вначале. Отрезанные от своих и от возможных путей отступления, немецкие и венгерские солдаты стремились скорее отступить, всеми возможными способами стремясь соединиться со своими подразделениями.

Однако командиры жестоко следовали приказу высших военачальников – удержать Пешт в руках немецкого гарнизона. Отступление расценивалось как бегство с поля боя. Произошло несколько показательных расстрелов тех, кто слишком поспешно покинул вверенные им позиции.

Позже, когда уличные бои превратились в нескончаемую, часами и сутками измеряемую кровавую битву, растущие злоба и ненависть заставляли оборонявшихся цепляться за каждый сантиметр будапештских камней.

Те, кто застревал на верхних этажах, не сдавались, оказывая ожесточенное сопротивление. Они отбивались на свой страх и риск, держа круговую оборону на пятачке этажа, а чаще – квартиры, превращенной вражескими снарядами и гранатами в развалины. Солдаты, потерявшие счет патронам и минутам, вели себя как моряки с утонувшего корабля, зацепившиеся за утлый плот и пытавшиеся выжить на нем среди многометровых штормовых валов.

VII

Несколько раз это упорство оборачивалось чудесным спасением небольших групп и даже отчаявшихся, обезумевших одиночек, которые с винтовкой или пулеметом умудрялись продержаться среди врагов по нескольку часов.

Гауптман, следуя единому приказу, озвученному обергруппенфюрером Пфеффером для всех оборонявшихся частей, – во что бы то ни стало удержать Пешт и весь левый берег, – принимал решение: во что бы то ни стало отбить оставленный дом.

Уже перешедшие под контроль врага, этажи – с первого по шестой или седьмой – вновь становились немецкими.

И тогда все начиналось сначала. Русские подтягивали свежие силы или собирали в кулак прежние, подкатывали свои пушки и танки и вновь шли на штурм здания.

Стрелки дрались неистово, с остервенелостью, возведенной в степень автоматизма. Но все равно ничего не помогало. Отто вдруг ясно ощутил это в тот момент, когда увидел в перспективе сбегавшей к западу улицы, как отступавшие части толпились у моста через Дунай.

Русские, вопреки всему, неумолимо выдавливали их к реке, квартал за кварталом очищая Пешт от немецких и венгерских солдат. Неужто их ненависть была сильнее, чем остервенелая злость стрелков и эсэсовцев? Может быть… В любом случае, любое чувство требует «топлива», нуждается в постоянной подпитке, и в первую очередь в совершенно банальных белках, жирах и углеводах.

В этом плане оборонявшие Будапешт на две головы отставали от своих врагов. Главной потерей последних дней для немецкой и венгерской обороны можно было смело считать полный развал системы снабжения.

Отрезанные от своих обозов и снабженцев, солдаты по нескольку дней не получали провизии, голодали и мерзли, хронически не досыпая во время боев, не прекращавшихся круглыми сутками. Даже там, где отделения обеспечения находились неподалеку, помочь своим солдатам они ничем не могли. Сказывались те месяцы, которые подразделения провели в каменном мешке Будапешта.

Дивизии, оборонявшие венгерскую столицу, были взяты русскими в плотное кольцо еще под Новый год, в конце декабря 44-го. И вот уже на дворе февраль, и запасы продовольствия давно уже съедены, в том числе и неприкосновенные армейские, и закрома будапештских жителей, и уже все обозные лошади канули в котлах с похлебкой, которая без следа канула в вечно голодных желудках тощих и грязных, завшивевших «защитников последнего оплота Третьего рейха». А немногие оставшиеся в живых ветераны, воевавшие с русскими с 42-го, шепотом и в сердцах уже называли Будапешт «дунайским Сталинградом».

VIII

Сверху донесся раскатистый металлический стук пулеметной очереди. Харрингер снова взялся за дело. Трассеры наискось прошили пространство перекрестка, войдя в оконные глазницы дома. Дом как будто проглотил эту порцию раскаленной стали и теперь пытался переварить ее.

Стрельба и разрывы гранат были слышны через улицу. Там, в оставленном доме, шел бой. Похоже, кто-то из стрелков все-таки выжил. Теперь русские обнаружили их и пытались уничтожить. Вдруг в проеме третьего этажа появилась фигура солдата. Он истошно закричал что-то.

Отто не мог ошибиться. Это был Штрехмель. Его отчаянный крик преодолел грохот стрельбы и пространство расстрелянной улицы.

– Поддержите огнем, поддержите…

Не докончив фразы, он исчез в глубине этажа. Стрельба в доме разгорелась с новой силой.

– Харрингер! – высунувшись из проема, крикнул вверх Отто. Тут же несколько пуль со свистом ударились в наполненные битым кирпичом шторы, заставив Хагена нырнуть обратно.

– Харрингер, ты видел?! – повторил Отто уже из укрытия. – Это был Штрехмель!..

– Я видел… – донесся озлобленный отклик Харрингера. И тут же его пулемет оглушил новой длинной очередью.

Хаген прекрасно понимал эту злость. Она до краев переполняла самого Отто. Они ничем не могли помочь своим товарищам. Возможно, что Олхаузер тоже еще был жив. Им оставалось без особого эффекта палить по оконным проемам, пытаясь переключить внимание русских на себя.

IX

Вдруг в доме напротив громыхнуло. Языки пламени и черного дыма метнулись из глазниц третьего этажа. Вместе с камнями и обломками мебели наружу вышвырнуло тело солдата. Пролетев по дуге, будто мешок с мукой, оно ударилось о землю с тупым, мерзким, непереносимым звуком, от которого Хагена всего передернуло.

Каску упавшего сорвало ударной волной. Выцветшие рыжие волосы, выделявшиеся ярким пятном на серо-буром фоне разрушенной улицы, не оставляли сомнений. Это был Штрехмель.

Вдруг упавший дернулся и застонал. Его шинель конвульсивно дернулась. Он пытался повернуться на левый бок. Наконец, ему это удалось, и Отто увидел, как вместо правой руки у него дергается по локоть оторванная культя. Он как-то неестественно дерганно шевелился, не двигаясь с места. Скорее всего, кроме оторванной руки, у него были другие ранения.

– О Господи… – услышал он шепот Вейсенбергера. Тот, остолбенев, застывшим взглядом, не отрываясь, смотрел на перекресток, где корчился Штрехмель.

– Хаген! Хаген!.. – донеслось со второго этажа. Это кричал Харрингер. Его голос звучал, как голос безумного. – Хаген, ты видишь?!.. Штрехмель жив, он жив!.. О, черт… Он жив…

Штрехмель барахтался посреди перекрестка, беспомощно дергая своей культей. Его стон становился все громче, переходя в непрерывное жуткое завывание.

– Гады… Гады… Лучше бы они убили его… – как сумасшедший, закричал сверху Харрингер. Он принялся палить по всем оконным проемам без разбору. Наверное, он попросту пытался заглушить невыносимый вой умиравшего Штрехмеля.

X

Враг не замедлил ответить. Сразу несколько – с нескольких огневых точек – перекресток по диагонали пересекли расчерченные трассирующими пулями очереди. Теперь стреляли и с третьего этажа. Преимущество высоты создавало для русских выигрышное положение.

Хаген и Вейсенбергер не могли высунуться из своего укрытия. И сверху, с позиции Харрингера, не раздавалось знакомое цокающее «цта-цта-цта».

Как только пулеметы русских делали паузу передышки, тут же округу оглашали страшные звуки. Их издавал Штрехмель. Его горло, наверное, не выдержало собственных криков. Теперь сквозь сорванные голосовые связки наружу пробивались какие-то булькающие и клокочущие хрипы. Но слышно их было очень хорошо. Наверное, их усиливали стены домов, окружавших перекресток с четырех сторон, на манер древнегреческого амфитеатра.

В сознании Отто неожиданно, ни с того ни с сего, отчетливо всплыло воспоминание, целая картина во всех подробностях из его школьной жизни. Касалась она как раз удивительной акустики древнегреческого театра. Они особенно доводили седовласого и медлительного учителя литературы Кристофа Клайна. Передразнивали и кривляли его при каждом удобном случае, презрение к «несерьезному» предмету перенося и на его преподавателя.

Так происходило и на уроке, посвященном «античным истокам трагедий великого фон Клейста». «Когда Эдип, закалывая себя, шептал предсмертные слова, – задумчиво вещал Клайн, в тишине, нарушаемой назойливыми смешками Отто и его товарищей, – зрители отчетливо слышали его в последних рядах амфитеатра. Вам хорошо слышно на вашей «галерке», Отто Хаген? Вы хорошо слышите? Так вот, вы будете наказаны».

Отто вдруг ощутил необъяснимый стыд. Глупее ничего нельзя было придумать. Эдип и античная трагедия в изложении Клайна остались где-то в прошлой, канувшей в Лету жизни. Он находился здесь, между жизнью и смертью, в разрушенном городе, посреди которого умирал, истекая болью и кровью, его товарищ Штрехмель.

Но Хагена жгло чувство нестерпимого стыда, как будто наказание, напророченное учителем литературы Клайном, наконец настигло его, и всему виной – его глупое, ребяческое поведение в том, безвозвратно далеком, мирном, школьном детстве.

XI

Отто кривлялся и хохотал над рассуждениями Кристофа Клайна о трагедии, не подозревая, что сам окажется участником страшной трагедии, которая совершается без конца, дни и ночи, и в этой жуткой пьесе ему и его товарищам отведена роль не героев, а жалких статистов, обреченных на безъязыкие муки и вой – животный, кровавый, переходящий в хрипящие, булькающие всхлипы.

– Хаген, я не могу… Хаген… – дергая за рукав Отто, забормотал Вейсенбергер.

– Что ты не можешь? – механически-бесчувственным голосом проговорил в ответ Отто.

– Не могу слышать его… Не могу… – Вейсенбергер начал дышать часто-часто, так, будто он задыхается. Руки его задергались, словно в нервном припадке.

– Ну, так сделай что-нибудь… – устало произнес Отто. Он сказал это помимо своей воли. Губы и язык сами вытолкнули изо рта слово за словом. Он как будто подсказывал Вейсенбергеру, что именно надо сделать. В интонации его голоса уже был сформулирован недвусмысленный намек, как избавиться от навязчивого кошмара, который происходил не с Эдипом на сцене, а с ними наяву.

И Вейсенбергер понял. Он был далеко не дурак. Руки его вдруг перестали припадочно шнырять по шинели и замерли. Но в его столбняке было больше сумасшествия, чем в нервических дерганьях.

– Нет… ты что… я не могу, не могу… – замотал головой Вейсенбергер, будто его под дулом заставляли сотворить нечто немыслимое.

– А когда девочку и женщину… там, на поле? – спросил тем же усталым голосом Отто. – Та м ты смог…

– Не-ет… – замотал головой Вейсенбергер, снова задергавшись. – Там был приказ, приказ… Там был приказ… Нет, я не могу…

– Тебя справедливо разжаловали, Вейсенбергер… – зло прошептал Хаген. – Я бы на месте гауптмана отправил тебя в штрафной лагерь. Там место таким слизнякам, как ты…

Произнеся последние слова, Отто резко повернулся к мешкам и уложил свой карабин на парчовое ложе, в специально сделанное углубление. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы поймать на мушку распластанную по мостовой фигуру Штрехмеля. Выцеливать по рыжей копне волос было очень удобно. На движение фаланги указательного пальца времени понадобилось больше. Отто не заметил, сколько. Ему показалось – целая вечность. Века – от античности до этого хмурого февральского дня.

Точный выстрел замазал рыжее пятно разляпистой красно-бурой кляксой.

«Когда Эдип, закалывая себя, шептал предсмертные слова, зрители отчетливо его слышали в последних рядах амфитеатра…»

XII

Вдруг взрыв потряс внешнюю стену дома. Осколки щебня и вывороченных камней в облаке пыли посыпалась вниз перед глазами Отто и Вейсенбергера. Они не заметили, как русские подкатили к углу сорокапятимиллиметровую пушку. Снаряд угодил куда-то вверх. Наверное, враг старался уничтожить пулеметную точку Харрингера.

Второй выстрел из вражеской «сорокапятки» стрелки, засевшие на первом этаже, уже хорошо видели. Потолок над их головами заходил ходуном от взрыва, и на головы просыпалась штукатурка.

Русские поддерживали действия своих артиллеристов плотным огнем из оконных проемов здания напротив. Пули щелкали по стенам, скалывая и вырывая куски обоев вместе с деревянными перекрытиями из стен, в щепки кромсая мебель.

Вейсенбергер отполз подальше от окна. Прижавшись к стене спиной, он испуганно озирался по сторонам, держа в руках свой «маузер». Приступ страха после гибели Штрехмеля у него стал еще сильнее.

Внутри здания, за дверным проемом, послышался неясный шум и топот. Вейсенбергер вскинул винтовку с застывшим на лице выражением немого ужаса. На пороге возник Крумм, подающий пулеметную ленту в расчете Харрингера. Он был весь, с головы до ног, покрыт слоем пыли.

Отто успел ударить по стволу винтовки Вейсенбергера. Выстрел ушел в потолок.

– Ты что делаешь?!.. Ты чуть не убил товарища!.. – закричал Хаген и в сердцах ударил Вейсенбергера по скуле. Тот безропотно принял удар. Было видно, что любая попытка достучаться до него в этот миг была обречена. Казалось, что он потерял связь с реальностью.

– Не кричи на меня! – вдруг завопил Вейсенбергер. – Ты сам только что убил Штрехмеля!..

Хаген не дал ему договорить.

– Ах ты, гад… – Отто нанес ему второй удар. Этот получился со всей силы. Вейсенбергер кубарем покатился по щебенке вдоль стены, пока не уперся в покрытый пылью, исцарапанный осколками шкаф.

– Трусливая крыса… – пытаясь умерить ярость, прорычал Отто. – Трусливая крыса…

XIII

– Чего вы затеяли?… – очумело прокричал Крумм. – Не время сейчас… Харрингер ранен. Скорее, уходить надо…

– Харрингер?… – переспросил Хаген. Позабыв о Вейсенбергере, он вслед за Круммом бросился по пролету наверх. Перила здесь еще сохранились. На втором этаже куски мебели и деревянные части перил горели, распространяя вокруг густой дым.

Харрингер лежал наискось, поперек комнаты, превращенной взрывами в разворошенный хаос. На ноге выделялась неестественно белая полоса бинта, по-видимому, наложенного Круммом. Неподалеку от Харрингера, на полу, валялся, торча сошками вверх, пулемет «МГ».

– Что с ним? – тревожно спросил Отто, подбегая к раненому.

– Плечо и нога… – деловито ответил Крумм. – Ногу я перевязал… У меня бинт закончился. В плече осколок. Здорово разворотило. Заткнул ему рану. У тебя есть бинт?

Харрингер, услышав голоса, открыл глаза и попытался приподняться. Лицо его исказилось от острой боли, и он беспомощно повалился обратно на пол.

Отто вытащил пачку бинта из сумки. Он увидел, как в глазах Харрингера мелькнул страх в тот момент, когда он подошел к нему.

– Я… в порядке… я выкарабкаюсь… – забормотал Харрингер. Неужели он испугался Хагена? Как будто тот пришел забрать его жизнь…

– Не бойся… я перевяжу рану… – попытался успокоить его Отто. Но Харрингер продолжал машинально отползать, пятясь.

В этот момент снаряд разворотил угол окна, наполнив комнату густым облаком пыли и раскаленных газов.

– Черт, надо убираться отсюда!.. – в отчаянии прокричал Крумм. – Скорее, Харрингер, нас тут к чертовой матери укокошат. Мы возьмем тебя с собой…

Харрингер будто не верил им. Он вдруг начал беззвучно плакать.

– Пожалуйста, не убивайте меня… Не оставляйте меня… – жалобно верещал он. Слышать его нытье было так же невыносимо, как предсмертный вой Штрехмеля.

– Заткнись, Харрингер… – зло проговорил Хаген. – Мы перевяжем тебя и возьмем с собой. Никто тебя не оставит. Только не надо ныть… Крепись…

Отто, разорвав пакет, начал перебинтовывать плечо Харрингера. Тот послушно умолк, стараясь проглатывать свои слезы.

Крумм, пригнувшись, подбежал к оконному проему и, осторожно выглянув, тут же отпрянул к боковой стене.

– Черт… черт…

– Что там? Что?… – спросил его Хаген, оставляя Харрингера.

– Там… там… Олхаузер… – запинаясь, с трудом выдохнул Крумм.

– Что?!.. – Хаген бросился к окну, на ходу подобрав с пола брошенный пулемет.

XIV

Олхаузера Хаген увидел сразу, как только выглянул через дымящуюся дыру в стене на перекресток. Тот бежал по перекрестью улиц, выписывая замысловатую «восьмерку». Он напоминал зайца, безнадежно затравленного несколькими гончими, которые распластались возле своей добычи на финише охоты, готовясь вот-вот вцепиться в шкурку жертвы зубами и растерзать ее в клочья.

В роли гончих выступали очереди сразу нескольких пулеметов, которые решетили трассирующими очередями брусчатку вокруг Олхаузера. Пробежав несколько шагов, он поскользнулся, подкатившись к афишной тумбе со снесенным верхом, которая стояла на ближнем к Отто углу.

Удивительно, как вражеские пули до сих пор не вонзились в Олхаузера. А может быть, они издевались, играя с ним в «кошки-мышки». Они наверняка знали, что эта жертва от них никуда не денется, и попросту оттягивали удовольствие убийства.

Хаген с криком, в котором смешались отчаяние и ярость, дернул рукоятку заряжания. Лента уже была заправлена в приемник, поэтому патрон выскочил из патронника. Отто нажал на спусковой крючок. Несколько коротких очередей ушли в сторону орудийного расчета.

До русской пушки было около ста пятидесяти метров, и Отто даже не выставлял прицел на пулемете, стреляя на глаз. Облачко бурой пыли окутало русскую «сорокапятку». С той стороны перекрестка донеслись неясные крики, а потом орудие сдвинулось с места и стало откатываться назад.

Огонь, открытый Хагеном из пулемета Харрингера, заставил вражеских артиллеристов попятиться. Зато сразу несколько оконных проемов дома напротив ощетинились автоматными и пулеметными очередями. По Хагену палили из всех видов стрелкового оружия.

Но Отто достиг главного. Теперь все внимание врагов было приковано к нему. Они напрочь забыли про Олхаузера, который по-прежнему сидел на мостовой, прижавшись спиной к разбитой афишной тумбе.

Он держался руками за левую ногу и что-то кричал в сторону Хагена. Но обращался он не к нему, а куда-то вниз, на первый этаж. Когда умолк грохот стрельбы, Хаген разобрал что-то из слов, выкрикиваемых Олхаузером:

– Не могу бежать… Нога… Помоги мне…

XV

В окне второго этажа появился солдат с гранатометом на плече. Защитный стальной щит закрывал его от пуль. Зрение не подводило Хагена. Он сумел разглядеть, что русский держал в руках самый настоящий «панцершрек». Враги активно использовали трофейное оружие, особенно гранатометы. В применении «фаустпатронов» и «панцершреков» они набили руку.

Такой обмен опытом и трофейными новинками в области взаимного уничтожения воюющих сторон всегда имел место, а на этом этапе войны получил особенное развитие. Немцы с удовольствием воевали с русскими самозарядными винтовками, использовали захваченные у противника гранаты и дисковые пулеметы Дегтярева и Шпагина, а русские, в свою очередь, вовсю применяли против фашистов их же одноразовые и реактивные, подствольные гранатометы, автоматы и пулеметы, а также особо ценимые трофейные «люггеры», «вальтеры» и «маузеры».

Очередь, пущенная Хагеном, в долю секунды преодолев сотню метров перекрестья улиц, прошла в оконный проем и ударила по стальному щиту, который должен был защитить русского гранатометчика. От сильнейшего удара стальную пластину покорежило, а самого бойца отбросило куда-то в темную глубь помещения. Но он успел произвести выстрел.

Граната, выбрасывая за собой белый пушистый след, устремилась прямо на Хагена.

– Уходите, уходите!.. – обернувшись, закричал он Крумму и Харрингеру.

Крумм, подхватив раненого товарища под мышки, тащил его к двери. Он успел завернуть в коридор, когда граната влетела, ударившись в стену.

Хаген упал плашмя на пол, закрыв руками голову. Он старался хоть как-то обезопасить себя от последствий взрыва. Осколки гранаты и вырванные взрывной волной куски камней разлетелись по комнате, ударяясь о стены и отскакивая в разные стороны.

Отто швырнуло назад. Если бы он остался стоять на ногах, его бы наверняка выбросило в оконный проем наружу. Прокатившись по полу, ободрав в кровь локти и колени, Отто замер. Он тут же попытался подняться на ноги. Вроде осколки его не задели. Руки и ноги были целы. Саднящая боль в местах, где была содрана кожа, и ушибы не в счет.

XVI

Хаген, подобравшись, уселся под оконным проемом. Он отер с лица пыль и взял в руки валявшийся рядом пулемет. Он попытался передернуть затвор, но рукоять заряжания стопорилась на полпути.

Отто открыл крышку короба и увидел причину, по которой заклинило ленту. Пыль, смешавшись со смазкой, превратилась в грязь и набилась в направляющие пазы короба. От этого патрон, не досылаясь в патронник, перекосился, застопорив движение ленты.

Хаген, ломая ногти, попытался почистить пазы и возвратную пружину. Все это время поверх его головы свистели пули, выщелкивая о стены и откосы окна.

Наконец, патрон был дослан в патронник и занял положенное ему место. Отто, вскинув пулемет стволом вверх, поднялся на ноги и осторожно выглянул сбоку в окно. Он сразу понял, почему русские усилили огонь по его импровизированной амбразуре.

Сразу несколько вражеских солдат, один за другим, выскочили из-под арки дома напротив. Они устремились через перекресток, пытаясь перебежками преодолеть пространство, отделявшее их от дома, который удерживали Отто и его товарищи.

Хаген, выставив ствол пулемета, направив надульник на бегущих и открыл огонь. Очередь прошла по мостовой, заставив всех бежавших распластаться на брусчатке. Они тут же открыли ответную стрельбу. Кто-то пытался найти хоть малейшее укрытие, отползая к цоколю стоявшего рядом дома.

Ближайший солдат залег метрах в пятидесяти от Олхаузера. Шагах в двух от стрелявшего русского лежал труп Штрехмеля. Обрубок его руки так и торчал вверх, словно подавал сигнал: «Я здесь, спасите меня… я здесь…»

Олхаузер, вытянув раненую ногу, выглянул из-за тумбы и дал короткую очередь из своего «МП». Тут же несколько пуль ударились от тумбу, заставив Олхаузера спешно спрятаться. Положение раненого становилось безвыходным. Русские вот-вот могли подобраться к нему или попросту убить его, зайдя с фланга.

Вдруг Отто увидел, как снизу, от дома, в сторону Олхаузера метнулась фигура в шинели цвета «фельдграу» и армейской кепке стрелка. Поначалу он принял бежавшего за Крумма. Преодолев метров десять, тот упал на живот и под пулями быстро-быстро пополз в сторону тумбы. Русские точно взбесились, снова начав палить из всего, что было у них в наличии.

XVII

Отто не раздумывал ни минуты. Его пулемет, прикрывая дерзкий бросок товарища, своими очередями заставил противника замолчать. Огневую поддержку оказал и автомат с первого этажа.

Уже когда стрелок добрался до Олхаузера, Хаген увидел, что это Вейсенбергер. Неужели этот сопляк сумел перебороть свой страх, решившись рискнуть своей шкурой и пойти на выручку товарища?

У Хагена не было времени на размышления о воспитательном воздействии войны на характеры людей. Он продолжал держать в секторе обстрела весь перекресток, стараясь дать шанс Вейсенбергеру добраться назад вместе с раненым.

Они уже пустились в обратный путь. Смертельные метры теперь давались не так быстро. Олхаузер, рослый, ширококостный, был слишком тяжел для щуплого, по-мальчишески дохловатого на вид Вейсенбергера. Но тот старался изо всех сил. Перекинув ручищу товарища через плечи, он помогал раненому, а тот прыгал на одной ноге, как пиратский капитан, волоча по брусчатке беспомощно повисшую в сапоге ногу.

Сдержать все огневые точки русских было очень трудно. Как только очередь покидала оконный проем, оттуда тут же начинал бить ответный огонь. Но Вейсенбергер уже втащил Олхаузера внутрь расстрелянного подъезда.

– Хаген! Хаген! Спускайся!.. Надо уходить! – долетел до слуха Отто крик снизу.

Это был голос Крумма. Отто в спешке, перехватывая пулемет, дотронулся до ствола и тут же одернул руку. Даже короб накалился от непрерывной стрельбы.

С карабином Отто не расставался. Он поправил карабин на спине, а ремень пулемета накинул на шею, попутно прихватив запасную ленту, торчавшую из открытой коробки, которая стояла на полу возле окна.

Выбежав к коридор, Хаген по пролету с обугленными перилами спустился вниз.

В дверном проеме он натолкнулся на Вейсенбергера. Тот все так же поддерживал раненого Олхаузера. Тому уже перевязали ногу.

– Спасибо вам, спасибо… Вейсенбергер… – морщась, радостно бормотал Олхаузер. – Если б не вы…

Отто хлопнул Вейсенбергера по плечу.

– Ты молодец… – произнес он. – Ты прости меня за скулу…

Вейсенбергер кивнул головой.

– Это ты меня прости, Хаген… – ответил он. – Это я был неправ…

– Ладно, потом выясните, кто был прав, а кто – нет! – прервал их Крумм. – Надо уносить ноги. Русские сейчас сюда явятся… Отто, помоги мне, я не справлюсь один с Харрингером…

XVIII

Они подхватили лежавшего на земле раненого. Харрингер после перевязки и обезболивающего немного пришел в себя. Подымая его, Крумм задел перевязанное плечо. Харрингер, не сдержавшись, вскрикнул от боли.

– А, черт… – выругался он. – Нет, ничего, я потерплю, парни. Вы простите меня… Я потерплю. Только очень больно, черт возьми.

– Хорошо, когда мы выберемся, я не буду хлопать тебя по плечу, Харрингер… – произнес Отто, осторожно выводя его вместе с Круммом из комнаты в бывшую прихожую.

Позади раздался рокот мотора и лязг гусениц. Похоже, русские пригнали к перекрестку танк, чтобы усилить огневую мощь наступления. Вначале громыхнул выстрел из «сорокапятки». И тут же следом раскатисто выстрелило танковое орудие.

Отто показалось, что стены заходили ходуном. Снаряд, судя по всему, саданул в соседнюю квартиру первого этажа. Из коридора навстречу выбежавшим солдатам нахлынула воздушная волна горячей пыли.

Все закашлялись, отплевываясь на ходу.

– Скорее, скорее… надо выбираться на ту сторону… – кричал Крумм. Его буквально выворачивало от кашля. Крумм всегда жаловался на то, что его призвали в армию, совершенно проигнорировав застарелую астму. Наглотавшись пыли, он никак не мог прийти в себя от раздиравшего грудь приступа.

Деваться было некуда. Приходилось тащить раненых на себе, и если Олхаузер еще держался на ногах и помогал Крумму, то тяжеловесный Харрингер целиком полагался на выносливость своих товарищей.

Выбив очередную дверь сапогом, Крумм втащил Харрингера в подсобное помещение. Отто остановился, чтобы пропустить вперед Вейсенбергера и Харрингера, и тут в коридоре оглушительно разорвался треск автоматной очереди.

Вражеский солдат неожиданно выскочил на том конце коридора и тут же открыл огонь. Отто, не церемонясь, успел втолкнуть Вейсенбергера и Харрингера в дверной проем, причем с такой силой, что оба, не удержавшись, повалились на пол. Дикие вопли раненого заглушил грохот ответной очереди, выпущенной Хагеном.

Стены и потолок уплотняли звуки выстрелов, делая их невыносимо густыми для барабанных перепонок. Как будто по ним часто-часто били резиновыми молотками.

Русский успел отпрянуть обратно за поворот коридора. Дожидаясь момента, когда Отто сделает паузу, он тут же высовывался, пуская в Хагена очередную порцию пуль из своего автомата с прикрепленным снизу диском.

Вейсенбергер уже успел вскочить на ноги и теперь пытался в одиночку восстановить вертикальное положение Харрингера. Тот чертыхался и стонал. Отто, шагнув в дверной проем, подтянул его одной рукой. Затем той же рукой он снял с пояса закрепленную там гранату. Выдернув чеку, Отто с силой послал ее по полу коридора в самый конец, к повороту, где прятался русский. Движение кисти во время броска напомнило бросок шара в кегельбане. Только пол коридора не был дорожкой кегельбана, а ребристая «лимонка» не была шаром, направленным на кегли.

Граната, прыгая по замысловатой траектории, покатилась вперед, отскакивая от пола, ударяясь о стены, выписывая причудливые «кренделя». Направление движения сохранялось благодаря силе, с которой Хаген запустил гранату.

– Скорее… – не дожидаясь результата, крикнул он Вейсенбергеру. Они уже подхватили раненого, когда позади раздался оглушительный взрыв. Но Отто и его товарищи уже нагоняли ушедших вперед Крумма и Олхаузера.

XIX

Из подсобки они попали в извилистый коридорчик, который то и дело менял направления. Вдоль него несколько раз попадались двери. Все они были заперты. Наконец, коридор перешел в большое помещение с высоким потолком. Здесь было светло, несмотря на ненастное зимнее небо. Повсюду стояли длинные ряды вешалок с женскими платьями разных фасонов и расцветок. Некоторые были перевернуты. Скомканные платья были разбросаны по паркетному полу. Тут же, у стены, находился прилавок с кассовым аппаратом.

Отто догадался, что они попали в магазин женской одежды. Черт возьми, лучше бы здесь оказался какой-нибудь продуктовый.

Хаген понял и источник света в помещении. Вся фасадная стена была застеклена под витрину. Неяркий дневной свет проникал сюда широким потоком.

Крумм дергал за входную дверь. Она была заперта.

– Стреляй… – крикнул ему Олхаузер, скакнув на здоровой ноге.

– Зачем тратить патроны… – деловито парировал Крумм и, схватив гипсового манекена в виде женского торса, с выпуклыми шарами грудей, обозначенными сосками и крутыми линиями выпуклых бедер, швырнул его в витрину. Стекло тяжело, с грохотом и звоном обрушилось вниз, впуская внутрь морозный воздух.

– Ты как поступаешь с женщиной… Деревенщина… – зло оскалился Олхаузер.

– Да… давненько я не держал в руках голую бабу… – поддакнул Крумм, снова подхватывая Олхаузера за спину.

Они, скрежеща подошвами сапог по разбитым стеклам, подбежали к краю проема и выкарабкались наружу.

Хаген и Вейсенбергер потащили свою поклажу следом к витрине. Мимо, по тротуару и мостовой, в панике бежали старики, женщины с детьми, кто с вещами, кто просто так, без ничего. Тут же, вперемешку с гражданскими, двигались солдаты в армейских шинелях и черных эсэсовских кителях.

– Хаген! Харрингер! Черт возьми, откуда вы взялись? – раздался оклик. Из толпы возник верзила Гейдрих, ротный повар.

– Гейдрих!..

XX

Отто и другие стрелки, увидев его, обрадовались так, будто набрели на ангела-хранителя. Тот без разговоров играючи взвалил стонущего Харрингера на плечо и почти бегом направился вдоль по улице, увлекая за собой остальных стрелков.

– Ну, дела, Гейдрих! – воскликнул Отто. Избавившись от тяжеленного Харрингера, он почувствовал небывало облегчение.

– Каким ветром тебя сюда занесло?… – удивленно спросил Крумм.

Ему теперь помогал Вейсенбергер, поэтому передвигались они значительно быстрее. Хагену было доверено тащить пулемет и автомат Олхаузера.

– Да я уже давно был бы на правом берегу… – добродушно пробасил повар. – Это все Кох, будь он неладен… Где-то на подступах к мосту потерялась его повозка, вот он и отправил меня и еще кучеров искать повозку. А сам, скотина, отправился со всем барахлом через мост.

Гейдрих, стремясь поудобнее устроить тело Харрингера, слегка подбросил его на плече, чем вызвал череду нешуточных ругательств со стороны раненого.

– Что вы тут делаете? Черт вас возьми… – на ходу спрашивал Гейдрих. – Рота уже давно должна была переправиться… Я сам слышал приказ гауптмана, который был объявлен всем взводным.

– Нам никто ничего не сказал… – пробормотал в ответ Крумм. – Мы обороняли квартал…

– Какой квартал, этот? – на полулицы кричал своим басом Гейдрих. – А русские далеко? Где русские?

– Они за домом уже… – уточнил Отто.

XXI

Как только он произнес эти слова, шедшие рядом женщины, истерично закричав, бегом бросились вперед. Волна паники стремительно разошлась, как от брошенного в воду камня. И вот уже все гражданские, находившиеся на тротуарах и мостовой, поддавшись общему страху, с криками побежали к улице, которая спускалась прямиком к мосту.

Вдруг черно-бурые клубы взрыва вспучились, вырастая из торца стоявшего впереди дома. Зигзагообразная трещина в мгновение ока пробежала во всю вертикаль пяти или шести этажей, и часть здания с каким-то великанским, жутким выдохом обрушилась вниз, засыпав кирпичом и камнями мостовую почти до середины улицы.

Тут же, в еще не осевшем облаке пыли, из-за угла выкатил вражеский танк. Взрыв и появление русского танка словно колыхнуло бежавшую по улице толпу. Крики ужаса слились в единый многоголосый вопль отчаяния. Этот вопль и какая-то невидимая, но неукротимая сила, исходившая от танка, захлестнули толпу и погнали в обратную сторону.

Из открытого люка машины выглянула голова в шлеме и тут же нырнула обратно. Моторы танка взревели, и он двинулся дальше по улице.

Некоторые из армейских вскинули оружие, прицеливаясь, но какой-то офицер в черном эсэсовском кителе, выглядывавшем из расстегнутого плаща, закричал:

– Не стрелять! Не провоцируйте их… Тут мирные жители…

Получалось, что они прикрывались женщинами и детьми. Так или иначе, но русские танкисты проигнорировали толпу. Видимо, их главной целью являлся мост через реку, и туда было направлено их внимание.

– Черт, куда деваться?… – остановился на месте Гейдрих, вертясь вместе с раненым на плече.

По его напуганному лицу было видно, что он был готов, смешавшись с толпой, бежать обратно. Только тут Отто обратил внимание на то, что за спиной у повара болтался карабин. Он впервые видел Гейдриха с оружием, а не с половником. Так и подмывало спросить, умеет ли он пользоваться стрелковым оружием.

– Дальше не пойдем… рискованно… – останавливаясь, крикнул Хаген. Остальные стрелки без лишних слов сгруппировались вокруг него. – Наверняка следом за танком идет вражеская пехота…

– Куда же тогда? – тоскливо заверещал Гейдрих. Его взор был обращен назад. Туда же бежали и остальные.

– И назад нельзя… попадем в лапы русских… – рассудил Крумм.

– Попробуем опять бег с препятствиями… – Олхаузер кивнул на ближайшим к ним дом. – Пройдем его насквозь, окажемся ближе к реке. А там недалеко до моста…

– Деваться некуда… – поддержал его Крумм. Вейсенбергер молча кивнул, соглашаясь с товарищами.

Они, не раздумывая, подбежали к двери подъезда. Слева, в конце улицы, показались русские солдаты с винтовками наперевес. Отто открыл по ним огонь, давая товарищам время, чтобы оценить обстановку.

– Сюда… – донесся из глубины подъезда крик Крумма. – Здесь есть задняя дверь во двор. Скорее, Хаген, скорее…

XXII

Несколько русских в шинелях и ватных коротких куртках высыпали из-за угла. Часть из них пересекла улицу, устремившись вниз, следом за танком. Трое, увидев Хагена с пулеметом, залегли прямо на мостовой и принялись стрелять по нему. Пули вошли в массивную деревянную дверь, за которую успел нырнуть Отто.

– Сюда, Хаген… – кричал ему из дверного проема Крумм.

Хаген бросился следом за товарищем, и вдруг встречные клубы дыма и пыли наотмашь ударили его в лицо. Крумма взрыв застиг в дверях. Его тело кусками паленого мяса швырнуло прямо на Хагена. Не удержавшись на ногах, он опрокинулся навзничь. Ничего не понимая, оглушенный и растерянный, он вбежал в плотную пелену черного дыма. В высоком колодце двора клубы дыма никак не рассеивались, и ничего не было видно.

Сапоги ступали на что-то скользкое, подошвы разъезжались в стороны. Хаген, кашляя, пытался отыскать кого-то из своих. Но вот из открытой двери потянуло свежим воздухом, и в рассеивающейся дымной завесе глазам Хагена открылась страшная картина. Он стоял посреди двора, асфальт которого был покрыт оторванными руками и ногами, дергавшимися в агонии изуродованными телами его товарищей.

Только Харрингер оставался цел. Вернее, его мертвое тело. Застывший взгляд его остекленевших синих глаз блестел двумя кусочками цветной смальты из самого угла, куда его отбросило взрывом.

Всю силу ударной волны и осколков принял на себя Гейдрих. Его разорвало пополам, и вывалившиеся из брюшины внутренности еще пульсировали и исходили паром на морозном февральском воздухе.

Тут же, возле повара, в неестественной позе, с оторванными по голень обеими ногами, лежал Олхаузер. Осколки разворотили ему грудь и перебили шею. Оттуда хлестал целый родник алой крови. Ее уже натекла целая лужа, почти в полдвора.

Вейсенбергер, без ноги, полз по земле, цепляясь ногтями за асфальт. Его голова задиралась неестественно кверху, а изо рта сгустками вытекала черная кровь. Отто сделал к нему шаг по хлюпающей, густой луже крови, но тело Вейсенбергера вдруг вытянулось в струну предсмертной судорогой, и он испустил дух, уткнувшись лицом в асфальт. Только тут Хаген заметил, что у него была напрочь снесена вся затылочная часть черепа.

Первые несколько секунд шока отняли у Хагена способность мыслить и действовать. Но оглушительный треск выстрелов над самой его головой вернул его к жизни. Инстинкт самосохранения вновь оказался включен. Не давая ему времени на размышления, он заставил тело действовать помимо рассудка. Отто метнулся обратно в спасительное укрытие подъезда.

XXIII

Выходило, что дом и вся его противоположная сторона уже были заняты русскими. Наверное, кто-то из них, увидев, как во двор вбежали немцы, бросил связку гранат. Не надо было соваться в этот проклятый дом. Наверное, Гейдрих был прав. Следовало, смешавшись с толпой попытаться обойти квартал слева. Но теперь уже ничего не вернешь. Они все погибли, все погибли.

Вряд ли тут обошлось одной гранатой. Слишком мощным был взрыв. Похоже, что гранаты взорвались под ногами несчастных. Отто только сейчас осознал, что в один миг потерял всех своих товарищей, и теперь ему одному придется прорываться к мосту. Он не имел возможности рассуждать на эту тему. Потом, потом… Сейчас главное – добраться до моста. Главное, выжить… Об этом твердило его тело, часто-часто отсчитывая стук его кованых каблуков.

Слева, в витрине магазина, из которого они выбрались несколько минут назад, мелькнули силуэты. Хаген, не останавливаясь, развернувшись, выпустил по мелькавшим внутри теням длинную очередь. Пули полоснули по стене, а потом вошли в большой стеклянный квадрат. Грохот и звон рухнувшей стеклянной массы на миг заглушили грохот стрельбы пулемета, дергавшегося в руках Хагена. Немудрено, что эти стекла не выбило от взрывов танковых снарядов. Они были очень толстые.

Впереди раздавалась беспорядочная стрельба. Огонь вели одиночными и очередями. Хаген бежал вдоль нескончаемой стены домов. Вот промелькнули двое гражданских: пожилые мужчина и женщина в аккуратных пальто прижались друг к другу и спинами к цоколю здания. Присев на корточки, они не могут сдвинуться с места. Их придавил страх, и на их лицах застыл ужас предвкушения неминуемой смерти. Но руки… Их старческие, покрытые морщинами руки бережно и крепко держат друг друга…

XXIV

Отто бежит дальше, на повороте натыкаясь на трех солдат. Они кричат по-венгерски и стреляют куда-то в сторону, туда, откуда они бежали. Хаген молча присоединяется к ним. Выскочив на поперечную мостовую, он с ходу открывает огонь из пулемета.

Прямо на них, сверху, по центру улицы, движется вражеский танк. Его пулемет обстреливает всю улицу. Пули задевают одного из венгров, потом второго. Они падают на бегу, будто споткнувшись, катятся по мостовой и замирают.

Башня танка двигается, и орудие вдруг выстреливает. Его цель где-то впереди, там, на набережной Дуная, к которой спускается улица. Но все равно улица на миг будто умирает. На уши Отто обрушивается звук такой силы, что ему кажется, будто его черепная коробка лопнула, как пузырь.

Они бегут вниз по улице, а танк неотступно их преследует. Отто замечает, как из подворотни дома на той стороне улицы выскакивает парнишка в венгерской армейской кепке. На плече у него «фаустпатрон». Он вскидывает свой гранатомет и в тот же миг получает пулю в лицо.

Один из двух оставшихся венгров, не раздумывая, бросается наискось, через улицу. Он подбегает к упавшему, а в это время второй кричит что-то Хагену и тычет туда, откуда наступают русские. Отто ничего не слышит, но прочитывает по губам. Венгр выкрикивает слова: «Солдаты… Прикрыть… Солдаты…».

Хаген понимает, чего добивается венгр. Он просит прикрыть своего товарища. Следом за танком наступают русские пехотинцы. Хаген разворачивается и опять начинает стрельбу из своего «МГ». Его очереди заставляют бегущих русских прижаться к мостовой. Но танковый пулемет обрушивается на Отто. Пули свистят повсюду. Еще секунда, и они изрешетят Хагена и прижавшегося к стене мадьяра. Но тут под правой гусеницей танка раздается взрыв, и его по ходу движения разворачивает на девяносто градусов. Это попадает в цель меткий выстрел «фаустпатрона».

Венгр радостно вскидывает руки с пустой трубой гранатомета и тут же валится замертво с несколькими дырками от пуль в груди.

– Ласло! – кричит оставшийся в живых венгр. Он пытается броситься к убитому, но Хаген цепко хватает его за рукав шинели и, дернув, увлекает вниз по тротуару. Только сейчас он замечает эсэсовские руны, вышитые на лацкане воротника венгра.

Подстегиваемые страхом, они буквально вылетают на набережную. Хаген словно не замечает водной громады Дуная. Его взор привлекает только одно – мост. Он, до отказа забитый людьми, ажурно, словно играючи, пересекает необъятно-широкую реку в квартале от того места, где находятся Хаген и мадьяр-эсэсовец.

XXV

Отто слышит нарастающую канонаду стрельбы. Она разгорается как раз возле моста.

– Скорее, бежать туда! – тычет в сторону моста венгр. Они успевают пробежать всего несколько метров, как вдруг происходит непоправимое. Мост будто сводит судорога. Сразу под несколькими пролетами моста вырастают мощные взрывы. И тут же ветер приносит раскаты нарастающего грохота.

– Они взрывают!.. Они взрывают мост!.. – истошно кричит Хаген. До его слуха доносится вопль сотен тех, кто вместе с частями рушащегося моста летит в свинцовые воды Дуная.

Оба замирают на месте, потрясенные картиной катастрофы, которая разыгрывается между уже потерянным для фашистов Пештом и недостижимой Будой.

Отто приходит в себя. Венгр трясет его за рукав, крича ему чуть не в ухо:

– Уходим, уходим… русские наступают…

Хаген обреченно пожимает плечами. Он вдруг осознает, что все усилия оказываются напрасными. Они отрезаны от спасительного правого берега, его товарищи погибли, и ему, скорее всего, суждено очень скоро встретить смерть.

Мадьяр уперто тянет его за рукав, показывая рукой на вереницу высоких зданий, выстроившихся вдоль набережной.

Они заскакивают за угол. Хаген отталкивает венгра. Его отчаяние вдруг перерастает в неукротимую злобу. Он уже готов пристрелить венгра на месте.

– Куда нам бежать? – кричит он. – Нам некуда бежать. Мост взорван. Все, мы погибли… Русские раздавят нас гусеницами своих танков…

– Послушай… послушай… – терпеливо повторяет мадьяр, до ужаса коверкая немецкие слова. – Я – инженерный батальон… Дивизия «Хунгария»… Послушай…

– Отстань от меня! – кричит Отто и передергивает затвор.

Венгр испуганно делает шаг назад. У него за спиной карабин, и никаких шансов успеть опередить Хагена. Он побелевшими губами, заикаясь, начинает опять говорить.

– Не стреляй… Я спасу… Я – инженерный батальон. Я знаю систему канализация. Глубоко система… разветвленный система.

Венгр говорит сбивчиво, трясясь от страха, отчего его немецкий становится совершенно непонятен. Он помогает себе жестами рук, словно пытается проиллюстрировать свои слова. Произнося «разветвленный система», он растопыривает пальцы во все стороны. Руки у него слабые и грязные.

Отто несколько раз глубоко вдыхает холодный февральский воздух, и до него начинает доходить смысл того лепета, который выдавливает из себя напуганный венгр.

– Канализация…

Венгр чертит обеими руками в воздухе большой круг.

– Труба… большой труба… под Дунай…

Он опять демонстрирует ладонью «ныряющее» движение.

– Подожди… под Дунаем идет труба? – переспрашивает Хаген.

Венгр начинает часто-часто кивать головой, с такой радостной физиономией, будто ему, приговоренному к смертной казни, только что объявили о помиловании.

– Труба!.. Труба… Большой труба…

– Отсюда… на тот берег? – опять спрашивает Отто, опуская ствол пулемета в землю.

Эсэсовец опять кивает головой. Он просто счастлив.

– Я знай, где можно войти в труба… Тут рядом… Можно войти… – Он тычет рукой куда-то в сторону домов.

– Так идем скорее… – торопит его Хаген.

– Люк войти… – на бегу тараторит венгр. – Только запах…

Венгр морщит нос, показывая, какой их ждет нестерпимый запах.

– Запах… вонять очень… И еще… долго шагать… долго… Дунай – широкий река…

Он нервно хихикнул и развел руки в стороны. Венгр спотыкнулся и чуть не растянулся на земле, но Отто вовремя подхватил его рукой за локоть.

– Осторожно… Под ноги смотри… Люк не пропусти…

– Да-да, не пропусти… – послушно повторил венгр.

За их спинами все громче была слышна стрельба.

Вместо послесловия

Преодолев водную преграду Дуная, советские войска штурмом взяли укрепленный район Буды. Правая часть венгерской столицы считалась фашистами неприступной. Каждый квартал правобережья был превращен отборными дивизиями вермахта и СС в цитадель. А кварталов в Буде насчитывалось семьсот двадцать два.

Чтобы очистить Буду от фашистов, советским войскам понадобилось двадцать пять суток – долгих суток, состоявших из бесконечных минут и часов непрерывных боев, ожесточенных и кровопролитных.

В состав передовых частей, высадившихся на правом берегу Будапешта, входила и отдельная армейская штрафная рота Шибановского, в составе которой воевал взвод младшего лейтенанта Андрея Аникина.

Улицу за улицей, квартал за кварталом, бок о бок с товарищами из строевых частей, штрафники геройски освобождали Буду. Среди семисот двадцати двух очищенных от врага кварталов были и те, из которых фашистов собственноручно «выметали» бойцы ОАШР.

Практически весь переменный состав штрафной роты майора Шибановского в боях за Будапешт искупил свою вину кровью. Большинство солдат – посмертно…

Примечания

1

Вперед (венг.).

2

Бей их (венг.).

3

Умри, гад… умри (венг.).

4

Каша-размазня – полужидкая по консистенции каша, которая обычно готовилась в полевых условиях.

5

Sligovica (венг.) – сливовица.

6

Krankenträeger (нем.) – носильщик раненых.

7

Спасибо (венг.).

8

Скорее сюда! Я здесь! Спасите меня, они убьют меня! (нем.)

Content

Роман Кожухаров
Штрафники вызывают огонь на себя. Разведка боем

Глава 1. Форсирование Тисы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Глава 2. Неприступная «Маргарита»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Глава 3. Прорвать кольцо!

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Глава 4. Цена искупления

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XIV

XXV

XXVI

XXVII

Глава 5. «Вызываем огонь на себя!»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

Глава 6. В будапештском мешке

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Вместо послесловия

Примечания